Эдвард Люттвак

Китай и логика стратегии

Edward N. Luttwak

THE RISE OF CHINA VS THE LOGIC OF STRATEGY

© The President and Fellows of Harvard College, 2012

© Издание на русском языке AST Publishers, 2023

Благодарности

Эта книга возникла из исследования, проведенного в 2010 году по заказу Эндрю У. Маршалла, главы управления общих сетевых оценок при министерстве обороны. Мы неоднократно сотрудничали с ним на протяжении ряда лет, и для меня знакомство стало особой привилегией, ведь репутация Маршалла как стратегического мыслителя ничуть не уступает длительности его пребывания в должности: родившийся в 1921 году, он создал управление, которым с тех пор и руководит, в 1973 году. Мне также немало помогли консультации с сотрудниками управления, прежде всего с Дэвидом Ф. Эпштейном, тогда как Адам. С. Лавингер оказывал неизменную поддержку на протяжении всего исследовательского проекта. Разумеется, никто из них ни в малейшей мере не несет ответственности за текст книги – это уж моя и целиком моя чаша.

Поскольку это не анализ сил противника и враждебного окружения, а скорее непредвзятая исследовательская попытка объяснить поведение великой державы, расширяющееся сотрудничество с которой выглядит предпочтительным и крайне желательным, но в отношениях с которой не исключено и усиливающееся соперничество, я многое почерпнул из бесед с китайскими друзьями, в том числе со старшими офицерами и уважаемыми правительственными советниками. Кроме того, один из моих самых близких друзей Франческо Сиши прожил в Пекине не одно десятилетие; не соглашаясь со многими моими выводами, он заметно разнообразил мои последние поездки в Китай, которые благодаря ему оказались куда приятнее.

Наконец, с особым удовольствием хочу поблагодарить Майкла Аронсона из издательства «Гарвард пресс»: на протяжении многих лет он выступал инициатором и редактором моих книг, не чурался критики, но всегда был конструктивен.

Предисловие

К описанию современного Китая я приступаю как специалист по стратегии, а не как синолог, ибо универсальная логика стратегии вполне применима к любой культуре и любой эпохе.

Мой текст опирается на документы и работы цитируемых мною ученых, а также других исследователей, но должен признаться, что многое в нем почерпнуто из моих собственных впечатлений от поездок по Китаю: начались эти поездки задолго до того, как страна открылась внешнему миру, и даже в ту пору приводили меня в самые отдаленные уголки. С тех пор, учитывая, что условия для посещения постепенно упрощались, я продолжал ездить в Китай и по Китаю. Благодаря этому обстоятельству я хорошо помню ту жестокую нищету, что царила в стране при жизни Мао Цзэдуна, и мог воочию наблюдать чудесные перемены, которые начались вскоре после его смерти и продолжаются по сей день. Безусловно, отдельные недостатки и изъяны все еще имеются, однако меня несказанно радует улучшение благосостояния и личной свободы китайского народа вопреки по-прежнему строгому регулированию политического пространства, когда ограничиваются как общенациональное, так и этническое самовыражения. Вот почему я смотрю на Китай и его народ не как сторонний наблюдатель, а скорее как человек, вовлеченный в осуществление местных надежд и разделяющий опасения тех, кто давно доказал делом свою приверженность нашей дружбе (эту истинную дружбу я высоко ценю).

Именно поэтому меня печалят и тревожат те грустные и даже губительные последствия, к которым способно привести столкновение быстро развивающегося Китая с парадоксальной логикой стратегии. Пожалуй, в моей книге можно отыскать дополнительную цель, помимо простого анализа сильных и слабых сторон китайской политики: это надежда, пусть наивная и маловероятная, на то, что китайские правители освободятся от присущей им иллюзии, будто поистине планетарный размах деятельности, стремительный экономический рост и не менее стремительное наращивание военного могущества в состоянии сосуществовать и сохраняться в одном и том же мире. Только несбалансированный рост – экономический, но не военный – допускается логикой стратегии для Китая в нынешних условиях, и эту логику нельзя обмануть миролюбивыми заявлениями или хитрыми уловками. Для предотвращения печальных последствий логике стратегии следует подчиняться, даже если она противоречит здравому смыслу и обычным человеческим побуждениям. Стремительный рост благосостояния вряд ли способствует скромности и сдержанности; тем не менее никакое другое поведение невозможно в мире независимых государств, обреченных противостоять столь значительному возвышению Китая, уникальному в своих масштабах.

Глава 1

Иллюзия беспрепятственного возвышения

Сегодня принято считать, что будущее всего мира будет определяться возвышением Китая, то есть продолжением феноменально быстрого экономического роста Китая (пускай в наши дни этот рост немного замедлился) и наглядными естественными последствиями этого грандиозного всплеска экономической мощи – от усиления влияния в региональных делах и на мировой арене до дальнейшего укрепления китайских вооруженных сил. Что ж, это мнение вполне подкрепляется экономическим состоянием Китая после смерти Мао в сентябре 1976 года. Экономика КНР начала быстро расти в 1980-е годы, рецессии если и случались, то были краткими и не слишком сильными, да и признаков структурного замедления темпов роста не видно по сей день, несмотря на три десятилетия экономического бума. Рост валового внутреннего продукта ежегодно превышает 9 % с лишним, что вдвое выше максимального устойчивого прироста экономики Соединенных Штатов Америки и почти втрое выше прироста многих зрелых европейских экономик (не говоря уж о жалких темпах роста на Западе после кризиса 2007 года).

Нет очевидных оснований полагать, будто экономическое развитие Китая должно существенно замедлиться в ближайшем будущем. В сельской местности и даже в непосредственной близости от крупных городов многочисленные работники до сих пор не находят себе полноценного применения, подвизаясь в традиционном сельском хозяйстве, в мелкой уличной торговле и в розничных услугах. По мере того как бедные сельские жители получают занятость в промышленности, пусть даже это ручной труд, в строительстве и в современной сфере услуг, производительность их труда резко возрастает, увеличивая ВВП Китая. Вдобавок нужно помнить об органическом росте современных секторов китайской экономики, среди которых многие сохраняют высокую конкурентоспособность и потому способны быстро развиваться, даже если мировые рынки остывают.

Что касается военных расходов Китая, то за последние годы они, согласно доступным данным, увеличивались не менее высокими темпами, чем экономика в целом, достигая 9 % в год в реальном исчислении: феноменальный рост в эпоху, когда мировые военные расходы, в том числе в США (за исключением расходов на текущие военные действия), преимущественно стагнируют или даже сокращаются[1].

Народно-освободительная армия Китая (НОАК) тем самым получила в свое распоряжение постоянный приток снаряжения, и давно миновали те дни, когда обилие ресурсов не обеспечивало укрепления военной мощи, поскольку все эти ресурсы расходовались на восполнение насущных потребностей, которыми долго пренебрегали.

Денежное довольствие и различные льготы в НОАК сегодня достаточно привлекательны для найма необходимого числа офицеров и солдат при росте занятости в гражданских секторах экономики[2], а ремонт старых и возведение новых казарм, военных баз, складов и прочих объектов вооруженных сил в основном завершились, и армия может рассчитывать на надлежащее сопровождение и поддержку.

Покончив с былым отсутствием внимания со стороны властей, НОАК, несмотря на изрядное число случаев мошенничества с поставками (даже бдительные гражданские покупатели, совершая покупки с куда более скромным размахом, нередко становятся жертвами фальшивых этикеток, подделок и мнимого сервисного обслуживания) и откровенное казнокрадство офицерского состава[3], сумела приобрести новое вооружение, боеприпасы и сопутствующее оснащение для умножающихся видов вооруженных сил и построить, расширить и модернизировать военные объекты всех типов, одновременно повышая уровень боевой и оперативной подготовки личного состава.

Все это привело к быстрому и комплексному росту военного потенциала – до уровня, который в последний раз был свойственен армии США в годы перевооружения в ходе Корейской войны, а в случае СССР – периоду с конца 1960-х до 1980-х годов.

В обоих случаях несомненный качественный прогресс сопровождался количественным ростом вооружений и личного состава для каждого рода войск; как любили выражаться марксисты, крупное увеличение количества способствует улучшению качества, подытоживая конечный результат. Вот почему, например, расходы на ВВС США в 1950–1960-х годах выросли более чем в три раза, а количество и характеристики самолетов заметно повысились, и боевые возможности ВВС стали не просто лучше, но изменились принципиально – возросли несопоставимо.

Логично предположить, что при сохранении стремительных темпов экономического и военного развития КНР и если мировое влияние Китая будет и далее возрастать, окажутся обоснованными широко распространенные сегодня ожидания того, что Китай вот-вот превратится в главную сверхдержаву, затмив собой Соединенные Штаты Америки[4].

Но такой исход все же выглядит наименее вероятным, потому что он опровергается самой логикой стратегии в мире множества государств, каждое из которых ревностно бережет свою автономность. К тому же ряд государств имеет культурную предрасположенность и политическую структуру, необходимые для попыток оказания влияния на другие страны; они не готовы принимать влияние извне.

Да, в 1980-х и 1990-х годах (за исключением событий 1989 года[5]) трехнаправленное развитие Китая – экономическое, военное и политическое – еще не нарушало мирового соотношения сил, но только потому, что Китай еще не разбогател, не сделался сильным и влиятельным по американским меркам – или по японским; для Европы и Латинской Америки он по-прежнему оставался экзотическим и закулисным персонажем. Но враждебная реакция фактически неизбежна, если экономический и военный рост Китая вырвется за пределы, единодушно приемлемые с точки зрения других держав – когда будет превзойден порог беспрепятственного восхождения КНР.

С учетом такой естественной реакции сопротивления любой дальнейший рост китайского могущества может быть одобрен другими державами лишь при наличии радикальных изменений внутри страны или вне ее границ – будь то демократизация самого Китая с последующей легитимацией правительства или появление новых, более серьезных угроз, способных превратить Китай из угрозы в желанного союзника (стоит обратить внимание на Пакистан: чем сильнее Китай, тем все охотнее Пакистан рассматривает его как важного покровителя).

Демократизация вряд ли обнулит значимость возвышения Китая и спровоцированной этим возвышением реакции – ведь даже сугубо демократические Соединенные Штаты Америки сталкиваются порой с сопротивлением со стороны собственных союзников просто по причине чрезмерной мощи.

Но если демократизация Китая все-таки состоится и политика страны перестанет формироваться в обстановке совершенной секретности немногочисленными партийными руководителями, если она сосредоточится на общественном благе, а не на обретении могущества, тогда мир станет меньше опасаться возвышения Китая, а китайские соседи и другие сверхдержавы снизят накал сопротивления. Демократизация не сможет отменить логику стратегии, которая требует нарастания сопротивления при усилении могущества, зато она отодвинет порог беспрепятственного возвышения Китая.

Вообще Китай в своем развитии уже преодолел этот порог в экономической, военной и политической областях, тем самым «разбудив» парадоксальную логику стратегии[6] через реакцию больших и малых стран, которые начали отслеживать китайскую мощь, противодействовать ей, умалять ее и перенаправлять.

На любом уровне, от уличной поножовщины до многосторонних взаимоотношений большой стратегии в мирное время, логика неизменно гласит, что действие (здесь – укрепление могущества) влечет ответную реакцию, которая не обязательно остановит это действие, но непременно затормозит его простое, линейное развитие.

Тут – из-за увеличения противодействия других стран – дальнейший стремительный рост экономического потенциала и военной мощи КНР, а также усиление регионального и глобального влияния неминуемо прекратятся. Если китайские лидеры проигнорируют предупреждающие сигналы и двинутся вперед, парадоксальная логика стратегии приведет к тому, что вместо наращивания могущества мы увидим его ослабление по мере роста сопротивления.

Нельзя утверждать, что налицо ход событий, предопределенный уже наметившимися тенденциями, ибо на пути к превращению в мировую сверхдержаву через непрерывное нарастание экономического, военного и политического влияния Китай может столкнуться с непредвиденными препятствиями[7]. Сама логика стратегии подсказывает, что можно ожидать замедления и даже частичного прекращения подъема Китая; первое более вероятно, если китайская политика будет более примирительной или даже сговорчивой, а второе вероятнее при более решительном характере этой политики.

Ничто из сказанного выше не предопределяет провокационного или угрожающего поведения китайцев. Все обуславливается естественным откликом на стремительное усиление могущества державы, столь немалой по территории. Учитывая размеры Китая, быстрое развитие страны является дестабилизирующим фактором само по себе, вне зависимости от поведения Китая на мировой арене. Поэтому прозвучавшие недавно призывы – мол, Китаю необходим свой Отто фон Бисмарк для менее контрпродуктивной внешней политики – бьют мимо цели: дело не в поведении Китая, а в разрастании его и без того изрядных возможностей.

Пассажиры перегруженного лифта, куда только что зашел большой и толстый «мистер Китай», должны ради самозащиты как-то реагировать, если он вдруг начнет раздуваться дальше, вжимая остальных в стенки кабины – даже избегая угроз, более того, вежливо и дружески. Конечно, в кабине переполненного лифта уже расположился еще более толстый и крикливый «мистер Америка», склонный к проявлению насилия, однако к нему в целом привыкли за десятилетия совместной езды и почти смирились с фактом его присутствия – против разве что Куба, Иран, Северная Корея и Венесуэла, этакие наглядные доказательства респектабельности «мистера Америки». Важнее всего то, что «мистер Америка» раздувается не слишком быстро и не нарушает достигнутые в прошлом договоренности и компромиссы размещения; кроме того, от него не приходится ожидать внезапных угроз, так как американский процесс принятия решений в основном открыт и демократичен.

Глава 2

Преждевременная напористость

Вышло так, что в последнее время Китай далеко не по-дружески ведет себя со многими странами, а с некоторыми даже переходит на язык угроз.

Благодаря неприметному, казалось бы, процессу, значение которого стало понятным в ретроспективе, финансовый кризис 2008 года, мнимый упадок «Вашингтонского консенсуса»[8] и не менее мнимое утверждение «Пекинского консенсуса» придали смелости китайской правящей элите – в частности, обернулись существенным поведенческим сдвигом, проявившимся в 2009–2010 годы. Тон и содержание китайских официальных заявлений внезапно изменились, сделались резкими и напористыми по множеству вопросов, от финансовой политики до значимости демократии западного образца. В особенности поразительным оказалось неожиданное возобновление «спящих» территориальных споров – с Индией, Японией, Филиппинами и Вьетнамом, – причем приблизительно одновременно, что усугубило общее впечатление. За этой сменой политики последовали, как и можно было ожидать, фактические пограничные инциденты с кораблями или островными заставами, будь то японскими, филиппинскими или вьетнамскими, и череда таких эпизодов удлиняется до сего дня.

Поскольку ни словесные перепалки, ни фактические инциденты не имели и не могли иметь конкретных политических целей, они не способствовали удовлетворению китайских территориальных претензий. Некоторые наблюдатели даже сделали вывод, что правители Китая «сорвались» вследствие нежданного роста благосостояния страны, а потому откровенное высокомерие потеснило прежнюю осторожную и сдержанную политическую тактику. В доказательство такого вывода можно привести официальные заявления, лишенные практической пользы, зато характеризующиеся заметной гордыней. Так, 16 февраля 2009 года Си Цзиньпин, уже утвержденный преемник Ху Цзиньтао, заявил в Мехико: «Некоторым иностранцам с толстым брюхом негоже тыкать пальцами в нашу страну»[9]. Даже представитель китайского МИД невысокого ранга Цзян Юй проявила высокомерие и 3 марта 2011 года, когда иностранные журналисты пожаловались на притеснения и захотели уточнить, какие законы на них распространяются, ответила: «Не используйте закон в качестве щита»[10]. Кажется, именно в МИД надменность в особой чести; пожалуй, лишь заместитель министра Фу Ин, ассимилированная монголка, склонная к изысканности, возможно, потомок самого Чингисхана, несколько выделяется в этом отношении среди своих коллег.

Альтернативное объяснение состоит в том, что сторонники напористой позиции – в различных ведомствах в целом и поборники территориальных споров в частности – преследуют собственные цели, значимые именно для их ведомств и/или для них самих лично, пусть от этого страдают интересы Китая. Например, министр иностранных дел Ян Цзечи подтвердил обвинения в высокомерии на 17-м региональном форуме Ассоциации стран Юго-Восточной Азии (АСЕАН) в Ханое, заявив 17 июля 2010 года, что морские территориальные споры между Китаем и странами – членами АСЕАН (в том числе Вьетнамом, страной-хозяйкой форума) не могут быть разрешены путем многосторонних переговоров; это было сказано на международном форуме (!): «Превращение двусторонней дискуссии в международную или многостороннюю только усугубит противоречия и усложнит процесс разрешения спора». Ян Цзечи отрицал, что в регионе не все обстоит благополучно: «Никто не верит, будто миру и стабильности в регионе что-либо угрожает»[11]. Предсказуемым итогом подобных заявлений было сближение Вьетнама и Филиппин с Соединенными Штатами Америки, зато левые (читай: националистические) круги КНР похвалили МИД и, без сомнения, самого Яна Цзечи.

В китайской системе политику определяют партийные лидеры в узком составе, так что МИД является всего-навсего исполнительным органом малого значения. Но у МИД явно достаточно свободы действий для того, чтобы преследовать собственные цели при довольно гибкой форме коллективного руководства страной, преобладавшей во времена Ху Цзиньтао.

Третье объяснение заключается в том, что китайские лидеры верят, будто напористая, даже угрожающая риторика и провокационные действия могут способствовать достижению результата, побудить другие страны к переговорам по поводу неразрешенных споров, причем в примирительной манере; эта вера, помимо прочего, глубоко укоренена в китайской культуре. Об этом подробнее мы поговорим ниже, а сейчас укажем, что сдвиг в поведении КНР после 2008 года, подмеченный многими наблюдателями, действительно имел место в реальности – хотя миролюбивая и вполне приемлемая для других стран доктрина «Мирного развития» (Zhōngguó hépíng fāzhăn, более известна под своим оригинальным названием «Мирное возвышение» – Zhōngguó hépíng juéqĭ), представленная миру старшим советником Ху Цзиньтао Чжэном Бицзянем, не была ни отменена, ни дополнена.

Напротив, стратегическая, а не тактическая приверженность миролюбивой и неагрессивной политике получила официальное подтверждение в пространной (7 тысяч слов) статье высокопоставленного китайского чиновника – государственного советника Дая Бинго. При очевидной примирительности инициативы сама пространность монолога в защиту официальной политики «Мирного развития» ставит вопрос о влиянии левой (националистической) и военной оппозиции, которая публично требует более напористой внешней политики. Наконец 31 марта 2011 года Чжэн Бицзянь, чье положение укрепилось благодаря важной роли при организации визита Ху Цзиньтао в Вашингтон в январе 2011 года, направил дуайену[12] иностранных корреспондентов в Пекине Франческо Сиши официальное заявление, начинавшееся с признания того факта, что возвышение Китая вызывает обеспокоенность и требует подтверждения политики «Мирного развития»[13].

К концу 2010 года сдвиг в поведении Китая будто бы уступил место обратному устремлению: состоялся ряд официальных визитов, призванных укрепить двусторонние отношения, последовали различные миролюбивые инициативы, обнадеживающие декларации и обещания увеличить инвестиции и импорт в те страны, которые особенно встревожил рост китайского экспорта[14].

Двумя самыми заметными эпизодами этой стадии отношений были визит премьера Госсовета КНР Вэня Цзябао в Индию (в сопровождении около 400 бизнесменов и менеджеров) и визит председателя КНР Ху Цзиньтао в США, стартовавший в Вашингтоне 19 января 2011 года.

Оба визита прошли довольно гладко, однако вряд ли достигли заявленных целей, хотя от визита Ху Цзиньтао ожидали многого, о чем автор этих строк узнал заблаговременно от главного организатора поездки – Чжэна Бицзяня, который сопровождал Ху Цзиньтао в Вашингтон и оказался вторым в табели о рангах на официальном обеде в честь китайской делегации. Рассказывая мне еще в Пекине о предложенной КНР повестке из десяти пунктов, Чжэн Бицзянь убежденно настаивал – быть может, в большей степени вследствие собственного желания, чем будучи на самом деле в уверенности, – что китайская сторона готова приложить необходимые усилия для решения срочной задачи по прекращению эрозии китайско-американского сотрудничества и восстановления добросердечия (см. Приложение)[15].

Китайские ожидания относительно результатов этих двух визитов (слишком оптимистические ввиду опасений, этими визитами вызванных) характеризовались откровенным пренебрежением к беспокойству других стран – иначе говоря, «великодержавным аутизмом»; китайский вариант этой болезни особенно опасен, ибо он поразил страну с самым многочисленным в мире населением[16].

Глава 3

Определение великодержавного аутизма

Во всех великих державах внутриполитическая жизнь столь насыщенна, что лидеры и лица, ответственные за общественное мнение, не могут уделять достаточное внимание внешним делам; исключение составляют лишь периоды кризисов. Этим державам не свойственно постоянно беспокоиться о событиях на международной арене, в отличие от малых стран сходного уровня развития. В конце концов, индивидуальное восприятие и интеллектуальные способности людей одинаковы как в устоявшихся странах, где население составляет несколько миллионов человек, так и в мегастранах, таких как Российская Федерация, США, Индия и Китай, где лидеры каждый день имеют дело с насущными внутренними проблемами или даже с чрезвычайными ситуациями в дополнение к обычным рабочим заседаниям и официальным обязанностям.

В результате складывается не просто невнимание к внешнему миру. Напротив, для лидеров великих держав и даже для целых правящих политических элит вполне обыденно уделять внимание внешним делам только ради приятного отвлечения от суровых вызовов внутренней политики, где почти каждое решение, приемлемое для одних, оказывается неприемлемым для других (причем не для иностранцев, без политической поддержки которых можно и обойтись).

Великодержавный аутизм хуже невнимания именно потому, что в отсутствие серьезного и тщательного изучения вопроса люди, ответственные за принятие решений, не могут вникать в суть дел с надлежащей тщательностью, даже если им предлагается соответствующая информация (последнее маловероятно: сотрудники разведки придерживаются правила не говорить высшим руководителям то, чего те не хотят слышать, иначе карьера пострадает). Обыкновенно решения по внешнеполитическим вопросам принимаются на основании крайне упрощенных, схематичных представлений о сложных и неподатливых реальностях, которые тем самым искажаются ради втискивания в придуманные аналитиками понятия, ожидания и перспективы. Только так политик из Массачусетса или Мичигана, считающий себя недостаточно квалифицированным для рассуждений о местных проблемах, скажем, штата Миссисипи («слишком чужой, чтобы разбираться в местных делах»), может без тени сомнения высказываться по поводу наилучшего выбора для Афганистана, Ирака или Ливии.

Вот почему, полагаю, умнейшие люди Пекина способны убедить самих себя в том, что визит в Индию премьера Вэня Цзябао способен унять многочисленные опасения и тревоги, вызванные новыми китайскими инициативами[17], – ведь Индии предлагается привлекательная перспектива выгодных коммерческих сделок с Китаем.

В этом случае, как часто бывает, схематичное представление принимает знакомый облик кривого зеркала, вводящий в заблуждение: для многих китайцев китайский бизнес действительно бизнес, а индийский бизнес – это сама Индия, поскольку ее внутренние экономические интересы не сильно отражаются на внешней политике, где доминируют интересы профессиональных дипломатов и позиции наиболее идеологизированных среди избранных политиков (будь иначе, отношения между США и Индией вряд ли развивались бы так, как происходило с 1947 года и до последнего времени).

Всевозможные выгоды, сулимые китайскими бизнесменами и коммерсантами их индийским коллегам, в основном малозначимы для чиновников и политиков, которые порой действуют из соображений личной выгоды, а никак не в экономических интересах страны и которые знают, что нельзя допускать каких-либо территориальных уступок, если не хочешь лишиться должности (или даже головы).

Наверное, это затруднительно понять китайским лидерам, которые в последние годы почти добровольно уступали территории или как минимум отказывались от давних территориальных притязаний ради урегулирования территориальных споров с соседними странами: с Афганистаном (китайская сторона уступила 100 % спорной территории), с Бирмой (Мьянмой) (82 % территории), Казахстаном (66 %), Кыргызстаном (68 %), Лаосом (76 %), Монголией (65 %), Непалом (94 %), Северной Кореей (60 %), Таджикистаном (96 %) и Вьетнамом (50 %). С Советским Союзом, а затем с Российской Федерацией переговоры успешно завершились 50 %-ной уступкой каждой стороны[18]. (Как мы увидим, все это резко противоречит твердости Китая в морских препирательствах.)

Судя по всему, с китайской точки зрения оспариваемые территории прагматически воспринимались как предмет торга, а в силу своей относительной малости и невеликой ценности – притом что их население было немногочисленным и в основном не принадлежало к ханьцам – годились на уступки. Одна из целей Китая заключалась в устранении преград для трансграничной торговли, экономически не слишком-то важной на национальном уровне, но политически значимой для отдельных регионов, поскольку такая торговля способствовала обогащению и стабилизации строптивого некитайского населения пограничных территорий; другая цель состояла в том, чтобы убрать препятствия к сотрудничеству в области безопасности в отношении тех же самых народностей, живущих по большей части в сопредельных государствах. Дабы обеспечить сотрудничество пограничных властей по обе стороны в подавлении диссидентов-инородцев, требовалось определить и провести границы в духе взаимного согласия, и китайцы были готовы платить эту цену.

Компромиссы по образцу деловых сделок разрешили территориальные споры с двенадцатью соседями Китая через раздел спорных территорий на суше, так как для китайцев это был фактически обмен собственностью, а сами территории не отличались экономической привлекательностью.

С другой стороны, для Индии (для реальной Индии, а не для схематического представления о ней) границы имеют совершенно иное значение, не оставляющее места для прагматических компромиссных сделок по разделу спорных территорий.

Это наследие бывшей колониальной метрополии – Великобритании, у этих границ нет индийского исторического происхождения или какой бы то ни было органической легитимации.

Поэтому любая уступка территории времен 1947 года ставит под сомнение легитимацию Индии в целом[19].

Британцы произвольно исключили Бирму, Цейлон и Сикким из Индийского Союза, прежде чем предоставить Индии независимость, зато включили в состав союза Ассам, не более хиндиговорящий или «индийский», чем Цейлон или Бирма, от которой Ассам отторгли.

Цель китайских территориальных притязаний – штат Аруначал-Прадеш – тоже «выкроили» из наследия Ассама, как и штаты Нагаленд, Мегхалая и Мизорам; если отдать один из них как не принадлежащий Индии или «не индийский», это будет означать и отказ от других.

Сменявшие друг друга индийские правительства различного политического толка, столкнувшись с проблемами легитимации, не находили вариантов решения территориального спора в бесконечном конфликте Джамму и Кашмира; ведь территория, по сути, неотделима от легитимации индийского суверенитета над всей территорией страны. По тем же соображениям никакое разумное индийское правительство не сможет уступить даже часть штата Аруначал-Прадеш Китаю. Похоже, те, кто принимает решения в Пекине, видят Индию не такой, какова она есть на самом деле, а опираются на схематичное представление о ней – как если бы она была вторым Китаем и прагматически относилась к собственной территории.

Китайские аналитики, несомненно, подчеркнут, что американцы тоже подвержены великодержавному аутизму как таковому и привычке рассматривать соседей в кривом зеркале. Вдобавок «кривозеркальный» образ других стран присущ узкой элитной прослойке городских секуляристов, которая не может выражать интересы всего американского общества. Например, эта элита часто толкует религиозную агитацию как оппортунистическое выражение политического или экономического недовольства, а не как всплеск религиозного недовольства вторжением модерности[20] – пускай это чувство разделяют многие простые американцы, посещающие церковь.

Русские тоже, как правило, усматривают в мотивах других почти исключительно русские устремления. Классический пример – расширение НАТО после окончания холодной войны через принятие в ряды организации бывших коммунистических сателлитов и трех бывших советских прибалтийских республик.

Для американцев этот шаг виделся самым быстрым и дешевым способом стабилизировать хрупкие демократические режимы в указанных странах (процедура вступления в Европейский союз куда медлительнее); предполагалось, что сами русские примут участие в этом процессе, получив приглашение к сотрудничеству с НАТО, которое перестало быть антисоветским и вовсе не стремилось становиться антирусским.

Тем не менее для русских (почти для всех представителей политической элиты России, которых автор знает либо лично, либо по их трудам[21]) расширение НАТО было просчитанным и враждебным ходом американцев, наступлением, размещением военного потенциала ближе к Москве, как того страстно желал Пентагон, – шагом к тому же вероломным, ведь перед выводом советских войск из Восточной Европы США дали устное обещание, что НАТО не будет расширяться на восток (так и было, в общем-то[22]).

Имеется бесчисленное множество более мелких примеров «кривозеркального» воображения русскими чужих мотивов, и ясно, что здесь главным «кирпичиком», объединяющим схематичные представления более сложных реалий, выступает приписывание другим злонамеренных мотивов поведения. Обычно русские исходят из того, что иностранцам нужна ослабленная, бедная, небезопасная и менее счастливая Россия, а все благожелательные слова и даже дела не более чем камуфляж. Таков подтекст повседневной подачи в русских СМИ иностранных новостей, причем не только в тех, которые прямо контролируются властями. Авторитарным лидерам, безусловно, выгодна подобная ложная интерпретация, но нужно учитывать, что они сами искренне в нее верят.

Китайские лидеры еще более синоцентричны и потому больше подвержены аутизму, чем русские – русскоцентричны, а американцы – американоцентричны; в первую очередь дело в том, что внутренние реалии китайцев не просто более масштабны, а динамичны и нестабильны: каждый день в каком-нибудь уголке Китая случается достаточно серьезная чрезвычайная ситуация, приковывая к себе внимание высшего руководства страны, будь то землетрясение, крупное наводнение, этнические столкновения, неожиданные экономические вызовы вроде резкого роста цен на продукты питания или реальная или воображаемая внутриполитическая угроза.

Многочисленные свидетельства подтверждают тот факт, что лидеры Коммунистической партии Китая (КПК, Zhōngguó Gòngchǎndǎng) в своих оценках значительности тех или иных политических угроз проявляют чрезмерную предусмотрительность (если это подходящее наименование для свойственного им неистового преувеличения малейших угроз стабильности режима). Или же аппарат органов госбезопасности нарочно раздувает значение внутренних угроз. В любом случае внимание лидеров КПК целиком поглощается этими угрозами заодно с цепной реакцией, порождаемой их собственными чрезмерными репрессивными мерами. Скажем, весной 2011 года очень робкие попытки импортировать в Китай североафриканскую («жасминовую») модель народных волнений через призывы в социальных сетях к собраниям и демонстрациям обернулись суровыми мерами. В то время как реальные попытки не вышли за пределы нескольких сообщений в социальных сетях, немалое число воинственно настроенных сотрудников полиции общественной безопасности оказалось на центральных улицах – на пекинской Ванфуцзин и прочих, – готовое подавлять мнимые протесты. Ни в чем не повинным прохожим и целым семьям китайских туристов строго приказывали немедленно удалиться. Не помешало отсутствие ожидавшихся демонстраций и проведению по всему Китаю арестов «обычных подозреваемых» – известных правозащитников, борцов за главенство закона, независимых профсоюзных организаторов и сторонников политической либерализации. Это, в свою очередь, привлекло юристов, которые – как правило, безуспешно – пытались защищать этих «штатных подозреваемых», на что власти отреагировали арестами самих юристов. Помимо всего прочего, прозвучал призыв к населению не вмешиваться. Для усиления впечатления от превентивного запугивания в пекинском аэропорту с показным драматизмом арестовали ведущего представителя независимо мыслящей, но принадлежащей к местному истеблишменту китайской творческой среды художника Ай Вэйвэя, когда тот пытался вылететь в Гонконг. Выступления в защиту Ай Вэйвэя прокатились по всему миру и даже сказались на дорогостоящих китайских инвестициях в павильон венецианской Биеннале, что существенно увеличило реальные политические издержки воображаемой «жасминовой» угрозы.

Таким образом, в отсутствие землетрясений, наводнений, крупных беспорядков или внезапных экономических проблем[23], способных отвлечь внимание китайских лидеров от сложностей внешнего мира, эти лидеры выдумывают себе затруднения сами, преувеличивая малейшие политические угрозы и буквально внушая себе их реальность.

Эта модель поведения очень важна, она отражает постоянный фактор китайской политики – структурную нестабильность положения лидеров КПК, чья власть не опирается ни на демократию, ни на идеологию, в отличие от власти предшественников (при всех объективных достоинствах этой идеологии). Попытки оживить легитимацию посредством коммеморативных кинохитов или официально организованного хорового пения не привели к подлинно позитивным результатам, обернулись одновременно насмешками и презрением образованного класса.

Китайские руководители, очевидно, осознают свое затруднительное положение: явным тому свидетельством служат внушительные меры безопасности в самом Пекине и вокруг города. В Москве и Вашингтоне в последние годы меры безопасности тоже стали строже, но в Пекине они открыто предназначены для подавления народных выступлений, тогда как в Москве и Вашингтоне это способы предотвращения единичных террористических актов.

Еще больше удивляет недоверие высшего китайского руководства к собственной службе безопасности. Так, прямо у главных ворот парка у озера Чжуннаньхай, на западе от «Запретного города», располагается одноименный огромный огороженный стеной квартал, в котором находятся различные залы заседаний, партийные учреждения и резиденции местных лидеров. Таков китайский Кремль или Белый дом, гораздо более крупный по размерам (говорят, что нынешний верховный руководитель КНР Ху Цзиньтао там не живет, но это, естественно, государственная тайна).

Недоверие к службе безопасности дает о себе знать на традиционном извилистом пути, маскирующем главный въезд на бульвар Чанъань, центральную улицу Пекина: этот въезд охраняют сотрудники сразу трех различных полицейских формирований – национальная полиция в черном, полувоенная народная вооруженная милиция в зеленом и полиция безопасности в белом[24]; никто не держит оружие открыто, каждый пост подчиняется своему командиру, а тот – своим начальникам.

По всей видимости, ни одному из этих полицейских формирований полностью не доверяют – и правильно делают: стражи порядка день ото дня видят, в какой роскоши живут лидеры КНР, а сами вынуждены существовать в довольно дорогом Пекине на маленькую зарплату. Потенциал недовольства налицо, и известен минимум один случай, когда он дал о себе знать. Хотя охрану озера Чжуннаньхай изрядно усилили после многолюдных демонстраций на площади Тяньаньмэнь в 1989 году недалеко от бульвара, утром 25 апреля 1999 года граждане с изумлением узрели около 10 000 последователей организации «Фалунь Дафа» (или «Фалуньгун»), которые держались за руки в знак безмолвного протеста. Они, разумеется, не проникли бы в квартал без содействия полиции – по крайней мере, без пассивности с ее стороны.

Так или иначе, иностранные наблюдатели не обращают внимания на нынешнюю политическую нестабильность лидеров КПК, тем самым упуская из виду важный источник мотивации их поведения и главную причину их аутизма по отношению к внешнему миру.

Глава 4

Исторические корни китайского поведения

Здесь нет необходимости глубоко и подробно описывать другую, гораздо более сложную причину китайского великодержавного аутизма – идиосинкразическую[25] историю Китая как единственной великой державы мироздания, окруженной малонаселенными высокогорными плато, холодными степями и тропическими джунглями, из которых порой приходили существенные, даже смертоносные угрозы; при этом у самой державы все же не было достойного соперника из числа тех, с кем можно постоянно поддерживать нормальные отношения, извлекая и оттачивая навыки межгосударственного общения, как происходило в Европе, если вести отсчет от родственных друг другу и нередко имевших общие границы итальянских государств.

Эти итальянские государства сформировали институциональные практики и дипломатические правила, а также выработали технику взаимоотношений, позже усвоенную странами Западной Европы и ныне общепринятую в мировом масштабе. Все начиналось с посланников, наделяемых полным иммунитетом и имеющих официальное разрешение наблюдать и сообщать домой о значимых событиях в стране пребывания, с процедур заключения договоров, в том числе с языковых формулировок и разделения документов на статьи по образцу Кодекса Юстиниана[26], а также с непременного правового обеспечения, подчинявшего внутренние законы международным договорам.

Исходная посылка гласила, что все государства формально равны между собой, вне зависимости от степени могущества (подтверждением чему служил иммунитет всех без исключения послов и пр.), но как раз это равенство исключалось в китайской системе взаимоотношений с сопредельными территориями, существующей более двух тысячелетий. На сегодняшний день имеется ряд гипотез по поводу реального механизма работы этой системы за пределами имперской снисходительности и явных выражений императорского благоволения в виде даров, когда скрываемое презрение к малым народам проявлялось в требовании и получении дани; впрочем, формальное неравенство между Китаем и его соседями непременно учитывается в каждой гипотезе.

Вообще главным благодеянием империи по отношению к платящим дань сопредельным территориям было включение в свою этическую и политическую область – точнее, в концентрические круги Тянься (Tianxia – Поднебесной), расходившиеся от священной особы императора вовне, благодаря чему соседние варварские народы возвышались и забывали о своей недавней дикости. Данники же мирились с этическим и политическим верховенством императора, изъявляя послушание[27].

Логика стратегии и такие ее проявления, как «баланс сил», в целом универсальны, но вот представление о Тянься и сама система выплаты дани, возникшая при Западной Хань (считается, что эта династия была у власти с 206 года до н. э. по 9 год н. э.) после длительной и победной все-таки схватки с воинственными кочевниками хунну[28], явно и сугубо китайские.

Грозные конники, отменные стрелки из лука, хунну достаточно долго досаждали почти лишенной конницы Хань – до тех пор, пока, после 147 лет войны, вождь хунну (каган, или шанъюй[29]) Хуханье (имя при рождении Цзихоушань[30]) не покорился на словах императору Хань Сюань-ди в 51 году до н. э., – он согласился возместить былой урон, оставил сына в качестве заложника и обязался платить дань, как и полагалось «внешнему вассалу» (какое умаление достоинства прежних каганов, поры господства хунну, когда их сыновья и наследники женились на дочерях китайских императоров и сами каганы получали дань от Хань – не наоборот!).

Важным следствием этого исторического поворота стало возникновение особого отношения к варварам – «обхождения с варварами», которое сохраняется в официальном Китае по сей день и принадлежит к основным политическим приемам.

Исправно пополняемый вследствие развития отношений Хань с соседними государствами и племенами на протяжении более двух тысяч лет набор приемов и практик («инструментов») по «обхождению с варварами» был впервые описан и обоснован в 199 году до н. э. видным ученым и советником императора Лю Цзином. Он трудился во времена, когда хунну были еще сильны, а Западная Хань уступала кочевникам тактически (колесницы не годились против конных лучников) и страдала от внутриполитического раскола (договор 198 года до н. э. обязал Китай платить хунну ежегодную дань – в основном шелком и зерном), так что равенство закреплялось посредством брачных союзов. Позднее появились императорские послания, явно подтверждавшие равенство в статусе между императором и каганом[31].

Первым инструментом обхождения с варварами, рекомендованным Лю Цзином[32], была, как принято переводить это слово, «коррупция» (точнее будет говорить о «привязанности», или о «вынужденной экономической зависимости»). Исходно самодостаточных экономически хунну предлагалось сделать зависимыми от произведенных в Китае товаров, от изысканных одеяний из шелка и шерстяных тканей вместо их собственных грубых мехов и войлока, а также от всех прочих товаров, производство которых превосходило скромные ремесленные навыки кочевников. Такие товары, поставлявшиеся в качестве дани, следовало, пусть Хань окрепла, поставлять и впредь, но уже в обмен на услуги.

Вторым инструментом обхождения с варварами обычно признают «индоктринацию»: хунну надлежало убедить в том, что они должны перенять авторитарную конфуцианскую систему ценностей и коллективистские нормы поведения Хань вместо степной системы ценностей, допускавшей добровольную присягу героическим и успешным в боях и походах предводителям кочевников. Непосредственное преимущество этого метода состояло в том, что после свадьбы с дочерью императора сын и наследник кагана морально обязывался подчиняться своему тестю, причем подчиненное положение сохранялось, даже когда этот наследник сам становился каганом.

Более важное и долговременное воздействие второго инструмента состояло в том, что постепенно подрывалась целиком политическая культура хунну, а сами кочевники оказывались психологически и экономически зависимыми от влияния империи, которое благожелательно и «по-братски» охотно на них изливалось, пока Хань была слабой, а затем, когда хунну обратились в вассалов, изливаться перестало.

Отношения между Хань и хунну в промежуток между равноправным договором 198 года до н. э. и вассальным договором 51 года до н. э. – наибольший по сей день успех китайской политики взаимодействия с могущественным и воинственным государством; с точки зрения КПК, сегодня такую роль играют, несомненно, США.

Данная практика породила нормы поведения, которые выстраиваются в логическую последовательность:

– сначала уступаем превосходящему противнику все, что можно уступить, чтобы избежать более крупного ущерба и получить хоть какие-то выгоды – или хотя бы терпимость и снисходительность со стороны врага;

– затем завлекаем правителя и правящий класс превосходящего противника в ловушку материальной зависимости[33], лишая их самостоятельной жизненности и силы, одновременно ратуя за равенство в привилегированных двусторонних отношениях, исключающих третью сторону (группа «G-2» в настоящее время);

– наконец, когда былой превосходящий противник ослабеет, отказываемся от всех уловок равенства и обрекаем его на повиновение.

Учитывая длительный период применения этой тактики, было бы странным, если бы система дани, или иерархия Тянься, заодно с постепенным ее насаждением, не воспроизводилась хотя бы подсознательно в поведении современного Китая, несмотря на радикальные перемены в международной обстановке[34]. Но дело не только и не столько в этом: налицо и сознательная предрасположенность к тому, чтобы манипулировать иностранными державами именно в такой манере.

Одним из наиболее заметных отголосков данной системы является немалое значение, придаваемое в официальном Китае визитам глав правительств, государств, министров и прочих чиновников из любого уголка мира, в том числе из крошечных и почти бездействующих стран. Эти чиновники прибывают в Пекин нескончаемой вереницей, и не важно, имеется ли насущный предмет для обсуждения, помимо обычных светских любезностей.

Отсутствие конкретных поводов сполна компенсируется обилием церемоний и изысканных официальных угощений; это лишь часть более щедрого гостеприимства, которое предусматривает тщательно подобранные подарки, чего не встретишь в других странах (уж, конечно, не в США, где Госдепартамент обычно и для многочасовых переговоров выделяет лишь водянистый кофе без каких-либо закусок; в посольстве США в Пекине – это скандальный факт – все длительные встречи, даже если те начинаются в полдень, обходятся без еды – перед нами прямое поощрение гастрономического антиамериканизма, каковой усугубляется, когда изголодавшихся гостей ведут в третьесортную кафешку).

Высшие китайские руководители очень много времени – это касается и премьер-министра Вэня Цзябао, и даже председателя КНР Ху Цзиньтао – уделяют своим коллегам из таких стран, как Кирибати, Вануату, Уругвай, Латвия, Бурунди, и тому подобных. В американском Белом доме эти персонажи удостоились бы только краткой фотосессии после многолетнего ожидания. Вот еще одно доказательство умения высших китайских руководителей сосредотачиваться на самых, казалось бы, незначительных областях окружающего мира.

Не удивительно поэтому, что всякое собственно китайское понимание чужих приоритетов, мотивов и процессов принятия решений проверяется на практике – и нередко оказывается неглубоким, схематичным или попросту ошибочным. Обмен вежливыми комплиментами с сотнями каких-то не слишком внятных чужестранцев из разных уголков мира никак не способствует уменьшению великодержавного аутизма.

Лишь широкое освещение в СМИ этих тривиальных визитов сообщает нам о том, что происходит в реальности: как в старину было с данниками, бесконечная процессия иностранных правителей (чем они колоритнее и разнообразнее, тем лучше) изображается как убедительное свидетельство авторитета китайских вождей – дескать, все прибывают затем, чтобы насладиться их мудростью, дальновидностью и доброжелательной щедростью.

Именно поэтому многочисленность и экзотическое разнообразие иностранных гостей важны сами по себе и оправдывают малозначительность реальных результатов от этих встреч: населению Китая нужно наглядно показать, сколько будто бы весомых иностранных чиновников проделывает далекий путь в Пекин ради привилегии встретиться с китайскими руководителями.

Вторым (и очень приятным) отголоском системы дани выступает стремление преподносить иноземным гостям памятные дары, чтобы побудить их приехать снова.

Конечно, в былые времена, при Тянься, эти гости должны были являться с данью, но можно предположить, что постоянное китайское положительное сальдо в торговле с другими странами, лишающее те собственной промышленности, пока сам Китай индустриализируется, вполне схоже с данью.

Порой о былых практиках напоминает не только ценность подарков, но и способы их вручения. Вот современный пример: когда 12 апреля 2011 года, сразу по избрании, президент Бразилии Дилма Русеф прибыла в Пекин с официальным государственным визитом, две китайские авиакомпании объявили о заказе тридцати бразильских региональных самолетов марки Embraer Е-190 и опционе на пять дополнительных самолетов[35]. Подобные подарки немыслимы для американского, японского или индийского правительств: ни японские, ни американские, ни индийские авиакомпании не встанут послушно в очередь, чтобы купить нужные с дипломатической точки зрения самолеты и объявить об этом точно к дате того или иного визита. Еще предстоит увидеть, откликнется ли бразильское правительство благосклонно, станет ли оно выражать пассивное недовольство недооценкой китайской валюты, которая, содействуя китайскому экспорту, почти полностью уничтожила легкую промышленность Бразилии (вместо того чтобы самим производить одежду, барные стулья и прочие товары, Бразилия сегодня импортирует их из Китая, все больше превращаясь в экспортера сырья – при производстве-то Embraer). По иронии судьбы лишь после визита Русеф Бразилия начала реагировать на недооценку юаня; кроме того, в качестве ответной меры на массовую скупку китайцами сельскохозяйственных земель Бразилия (как и Аргентина) приняла новые законы, запрещающие продажу земли иностранцам. Такой реакции не было, когда земли скупали европейцы или американцы.

Китайская система подарков, безусловно, доказала свою пользу при проникновении Китая в Африку. Нет ничего дурного в поисках нефти, добыче полезных ископаемых или сельскохозяйственном производстве китайских государственных предприятий в Африке: они действуют приблизительно так же, как их коллеги из Европы или Америки, применяют практику «Ты – мне, я – тебе», но китайские инвестиции создают меньше рабочих мест, поскольку зачастую рабочие-китайцы (даже неквалифицированные) сами приезжают трудиться в африканские страны.

При этом китайским инвестициям сопутствует программа приглашения в Китай африканских политиков, ответственных за решения по выдаче лицензий на разведку и добычу сырья. За последние годы в Пекине торжественно и по всем правилам этикета приняли сотни африканских политиков, одарив всех ценными подарками, в том числе в твердой валюте.

В прежние времена неотъемлемой частью системы дани было услаждение взоров и чувств изысками китайского императорского двора даже для самых неотесанных варваров из степей и тундры, если они могли послужить императору, сражаясь против его врагов. Сегодня китайские официальные лица столь же неразборчивы в отношении эксцентричности африканских гостей, из которых мало кого приглашали в Великобританию, Францию или США: в этих странах тоже есть свои церемониальные программы – значительно скромнее китайских, менее пышные и не предусматривающие иных подарков, кроме тривиальных сувениров. Потому китайская методика гостеприимного обращения с варварами особенно успешна в отношении менее достопочтенных официальных гостей, каковых более чем достаточно.

Что касается самой дани, то в наши дни она приобретает ценную форму получения правительственных концессий на добычу сырья. Даже если эти концессии предоставляются китайским компаниям-новичкам на тех же условиях, что и уже присутствующим в Африке западным компаниям, это все равно большой успех для китайцев, которые зачастую не могут гарантировать ни заботы об окружающей среде, ни соблюдения достойных условий труда и которым необязательно привлекать местную рабочую силу для восполнения высоких издержек на привлечение иностранных специалистов.

Еще одним эхом былой системы в отношениях Китая с Африкой является культурная дипломатия. Некогда император добивался покорности подданных и почтения данников к своей исключительной добродетели, непрестанно выражаемой в благодеяниях. Современные правители Китая, желая выглядеть неоконфуцианцами, охотно осыпают мир проявлениями заботы: едва где-либо происходит стихийное бедствие, заслуживающее внимания высших должностных лиц, премьер-министр немедленно прибывает на место происшествия, специально облачается в повседневную одежду, утешает жертв стихии, хвалит спасателей и торопит местных чиновников с оказанием скорейшей помощи пострадавшим.

Здесь важно не внешнее, а скрытое: такого рода благожелательные правители сулят стране неизбывное счастье и благоденствие, а СМИ надлежит подавать новости в соответствующей позитивной манере. Казалось бы, лучезарная маоистская пропаганда осталась в прошлом, однако ей на смену пришли бесконечные истории успеха, которым не препятствуют некоторые общепризнанные трудности.

Это измерение китайской публичной культуры – позитивный тон СМИ, разбавляемый для достоверности отдельными сообщениями о недостатках на местах, – чрезвычайно привлекательно для большинства африканских политиков. Недавно господин Самуэль Окудзето-Аблаква, заместитель министра информации Ганы, объяснил, почему так происходит: он похвалил «“Синьхуа”, китайское информационное агентство… [за его] высокий профессионализм в подаче информации о Гане… в отличие от других иностранных СМИ, которые обычно выставляют Гану и другие африканские страны в дурном свете (sic!)». Свои похвалы Окудзето-Аблаква расточал, когда открывал фотовыставку агентства «Синьхуа» на факультете лингвистики в Университете Ганы[36].

Третий отголосок системы дани проистекает из ее неотъемлемой характеристики – двусторонности отношений. Допускаются лишь два участника сделки: укрощенный варвар, приносящий дань, и милостивый император, готовый вознаградить варвара ценными дарами. Если на границе наметились какие-то беспорядки, вместо милости дозволяется проявить строгость и сделать выговор (или, наоборот, в зависимости от расклада сил, император может снизойти до особо ценного подарка).

Возбранялось лишь одно – допускать объединение вождей сопредельных варварских племен. Даже если они объединялись в действительности, император не принимал их вместе: отношения всегда выстраивались исключительно на двусторонней основе.

Тут сразу приходит на ум история с островами Спратли. Страны АСЕАН, предъявляющие права на отдельные острова в Южно-Китайском море, ощущают угрозу со стороны Китая, который притязает на весь архипелаг, пускай тот расположен далеко от китайского побережья. На собрании представителей стран – членов АСЕАН в июле 2010 года было принято вполне резонное решение провести многосторонние переговоры с КНР, однако это решение вызвало гневную отповедь китайского министра иностранных дел Яна Цзечи – по крайней мере, так восприняли случившееся сторонние наблюдатели[37]. По всей видимости, унаследованная неравноправная двусторонность вассальной системы вполне отвечает китайским интересам, но в то же время это единственная модель внешнеполитического поведения, укорененная в официальной китайской культуре.

Итак, китайский великодержавный аутизм усиливается не только вследствие внутреннего спроса ввиду размеров страны, но и благодаря негласной презумпции исключительного положения и иерархического превосходства, традиционной для международной политики эпохи Хань.

Полагаю, как раз это ощущение своего иерархического превосходства побуждает китайцев столь остро воспринимать «неравноправные договоры» девятнадцатого столетия, начиная с Нанкинского договора 1842 года, навязанного династии Цин победившими британцами (этот договор связывал обязательствами только китайскую сторону). Китайцев возмущало не само неравенство, а изменение привычного положения сторон: ведь раньше император подчинял себе иностранцев, а не наоборот.

Выдвигаемое нами утверждение, будто древняя политика Тянься сказывается на современной китайской внешней политике, может быть отвергнуто как недостоверное, предвзятое или враждебное «ориенталистское», если вспомнить терминологию Э. Саида, этого пророка и покровителя интеллектуального антизападничества. Тут стоит отметить, что местное отделение находящегося в Пекине Института Конфуция, финансируемого государственным органом Ханьбань (Канцелярия национального управления по изучению китайского языка как иностранного, орудие культурной пропаганды КНР), выступило спонсором мероприятия, организованного в мае 2011 года в Стэнфордском университете под названием «Рабочий семинар по Тянься: культура, международные отношения и всемирная история. Осмысление китайского восприятия миропорядка». Название звучит научно-исторически, но суть мероприятия была иной, что явствует из пояснительного текста:

«Практическая ценность традиционного китайского видения мирового порядка, или Тянься… [состоит в том, что]… оно возводит авторитет универсальной власти к моральным, ритуальным и эстетическим основаниям высокой светской культуры, вырабатывая социальные и моральные критерии для оценки справедливого и гуманистического управления и надлежащих социальных связей. Разнообразные мнения, обусловленные Тянься, сегодня заново проявляют себя в современном Китае, ищущем способы морального и культурного взаимодействия и взаимосвязи с мировым сообществом. Мы уверены, что это китайское видение может оказаться продуктивным… в нашем противоречивом и пока еще не взаимосвязанном мире».

О продуктивности такого видения можно прочитать во вводной брошюре к мероприятию:

«Китай превращается в экономическую и политическую великую державу, а мыслители и исследователи обсуждают теоретические последствия традиционного китайского видения миропорядка. Попытка [Китая]… стать членом мирового сообщества и войти в мировую историю противоречит западному темпераменту, погруженному в конфликты национальных государств, в геополитическое соперничество и в экономическую теорию, основанную на индивидуализме собственников и империалистической экспансии. Эти особенности современного капитализма способствуют мистификации культурных различий и усугублению географического неравенства».

Затраты Ханьбаня на мероприятие явно окупились сторицей, так как представилась возможность атаковать основные западные ценности и продвинуть синоцентричную модель международных отношений в одном из лучших западных университетов, причем большую часть расходов взял на себя Стэнфордский университет[38].

Глава 5

Грядущее геоэкономическое сопротивление возвышению Китая

Случаи провокационного поведения после 2008 года естественным образом ускорили ответную реакцию на возвышение Китая. Но вообще эта реакция была вызвана не провокациями, и потому ее нельзя устранить примирительными жестами, визитами чиновников, призванными восстановить отношения, или успокаивающей риторикой, ведь эта реакция отражает скорее восприятие китайского могущества как такового, а не оценку текущего поведения Китая на мировой арене.

Удельный вес такого восприятия и указанных оценок в каждом случае разный.

Во-первых, могущество – реальность, которая отнюдь не исчезнет при изменении поведения. Во-вторых, поведение обычно оценивают после событий, тогда как восприятие могущества обращено в будущее. Кроме того, в отличие от будущей стоимости денег, на данный момент заниженной, будущее могущество, напротив, обыкновенно преувеличивается. В пристальном внимании к нынешним восходящим трендам видится устоявшаяся склонность проецировать их в будущее и, так сказать, их предвосхищать, пренебрегая противодействующими факторами и возможными помехами – за исключением наиболее очевидных и значимых. «Волна будущего» поражает куда больше, чем стоячая вода настоящего.

Если вернуться к основной идее данного текста – к несоответствию между нынешним стремительным ростом китайских экономической мощи, военной силы и дипломатического влияния, – то остается определить в конкретных понятиях то, как именно каждое из этих направлений развития Китая может помешать другим странам в ближайшем будущем или мешает им уже сейчас, ведь мы видим противодействие со стороны соседей Китая, других великих держав и прочих стран, которые не относятся ни к тем, ни к другим.

Всего одно несоответствие имеет явную и узнаваемую форму: это противоречие между угрожающей военной позицией и дипломатическим влиянием на любое государство, которое пока сохраняет автономию, то есть не прошло точку невозврата, за которой подчинение более сильной державе принимается как неизбежность. Лишь в последнем случае растущая военная угроза может обеспечивать большее влияние, причем вполне эффективно.

В этом отношении логика стратегии также не может быть линейной: растущая военная угроза обычно усиливает сопротивление и ведет к потере влияния; если угроза сохраняется и усиливается, то подверженная этой угрозе страна пытается перевооружиться или заручиться союзниками (либо сделать то и другое вместе). Но когда угроза продолжает нарастать, опровергая усилия по перевооружению и поиску союзников, достигается кульминационная точка сопротивления. Если другие факторы или силы не вмешаются в процесс и не прервут его, дальнейшее усиление угрозы в большинстве случаев не приведет к дальнейшему усилению сопротивления; наоборот, ситуация будет способствовать установлению более приемлемых взаимоотношений, даже предполагающих полное подчинение.

Поскольку общий баланс сил – экономический потенциал, военная мощь и дипломатическое влияние – продолжает склоняться в пользу Китая, каждому из соседей КНР и каждой другой мировой державе предстоит сделать выбор между принятием усиления китайского влияния (по крайней мере, на дела своих союзников и сателлитов, которые тем самым постепенно превращаются в союзников и сателлитов Китая) и издержками наращивания сопротивления, как через внутреннюю мобилизацию, так и в союзе с другими государствами, которым тоже в той или иной степени угрожает, как они считают, возвышение Китая.

Разумеется, любая реакция на избыток могущества имеет свою цену.

Внутренняя мобилизация может не только потребовать перераспределения скудных ресурсов на военные нужды, если до того дойдет, но и вынудит пожертвовать иными важными интересами и даже ценностями – или по меньшей мере идеологическими постулатами вроде любимого американского тезиса о «свободе торговли». Так происходит потому, что в наш ядерный век, когда крупный конфликт между ядерными державами исключен, логика стратегии должна иметь альтернативное невоенное выражение в форме «геоэкономики»[39]. Безусловно, все сказанное нуждается в обосновании.

Первое условие обосновать легче, нежели второе. Китай располагает ядерным оружием и различными средствами его доставки, далеко не самыми современными, но в совокупности эти факторы оказались достаточно убедительными для того, чтобы осадить Советский Союз в ходе резкого обострения отношений с Китаем (причем в ту пору китайские стратегические ядерные силы находились еще в зачаточном состоянии). С другой стороны, даже дерзкое и бесцеремонное поведение на международной арене после 2008 года, создав Китаю новых врагов, а США – новых друзей, пока и близко не подходит к порогу полного безрассудства, за которым – прямое нападение Китая на Соединенные Штаты Америки или крупные группировки американских вооруженных сил.

Следовательно, для обеих сторон все же остается возможность проведения малых, строго ограниченных локальных операций военного толка – а также для провокаций на море и тому подобного.

Впрочем, мелкие столкновения без нанесения существенного урона не способны помочь США в сдерживании экономического развития Китая – источника всех проблем, позволяющего китайцам наращивать свой военный потенциал. Что касается самого Китая, страна неоднократно пыталась прибегать к мерам устрашения для создания помех США в сборе разведывательной информации на море и в воздухе: на счету КНР один инцидент в воздухе со смертельным исходом, а на море силы сторон несколько раз едва разминулись. Но эти попытки явно недостаточны для сокращения американской разведывательной деятельности, а еще Китаю дали понять, что не стоит использовать более радикальные средства, дабы не спровоцировать полномасштабную войну, исход которой приведет либо к падению китайского режима, либо к вынужденному применению ядерного оружия.

Значит, можно сказать, что, пусть не все формы боевых действий между ядерными державами на текущий момент исключаются ввиду осознания разрушительной силы атомных боеголовок (кульминационная точка полезного использования могущества пройдена), некоторые формы военного противостояния, теоретически способные обеспечить существенное превосходство, пускаются в ход. Это было доказано еще во время холодной войны, ведь советские лидеры ничуть не благоразумнее в применении вооруженной силы своих нынешних китайских коллег.

Что касается второго утверждения – логика стратегии должна найти альтернативное невоенное выражение в «геоэкономике», – нужно для начала уяснить, что логика стратегии остается прежней и в геоэкономическом контексте, разве что выражается посредством коммерции, а не войны.

Отсюда следует, что в геоэкономике возможна сходная эскалация вплоть до полного или практически полного разрыва торговых отношений, что подтверждается отсутствием экономических отношений между США и Кубой.

Такая эскалация, немыслимая во времена нормальных экономических отношений между США и Китаем, может быстро реализоваться «по умолчанию» в случае явной агрессии Китая против третьих стран, включая Тайвань, даже при отсутствии формальных договорных обязательств.

Но наличие возможности еще ни в коем случае не подтверждает истинность нашего утверждения, будто продолжающееся возвышение Китая угрожает независимости соседей и даже партнеров КНР, будто они непременно прибегнут к геоэкономическому сопротивлению, то есть осознают стратегические мотивы конфликта, а не просто ограничатся возведением новых протекционистских барьеров, запретами на инвестиции и на распространение технологий (и даже запретами на экспорт сырья), если поведение Китая послужит поводом к действиям на грани открытой войны.

Таков прогноз на ближайшее будущее, составленный с учетом самых разных современных реалий, прежде всего с учетом того факта, что многие правительства прилагают усилия к расширению экономических связей с Китаем, будь то увеличение экспорта товаров на растущий китайский рынок, налаживание производства непосредственно на китайской территории или привлечение китайских инвестиций. Каждая из этих инициатив препятствует (если не исключает полностью) применению геоэкономических мер, которые могли бы с пользой замедлить экономическое развитие Китая.

Строго говоря, наше предсказание выглядит обоснованным лишь при соблюдении двух взаимосвязанных условий: ядерное оружие станет сдерживать стороны от избытка военного рвения, но соседи Китая и его конкуренты все равно будут защищать свою независимость – геоэкономическими мерами за исключением доступных иных.

Уже сегодня появляются отдельные, разрозненные свидетельства перехода к геоэкономическим действиям; пока это лишь капли в море, но они явно указывают на приближение бури.

В США наблюдается постоянно растущее сопротивление властей всех уровней (федеральных и на уровне штатов) приобретению через госзакупки инфраструктурных и прочих китайских товаров, причем это сопротивление находит все больше сторонников в последние годы. Так, закупленный в Китае новый пролет моста через залив Сан-Франциско[40] сейчас (июнь 2011 года) вызывает больше вопросов, чем в момент заключения контракта на его приобретение (бывшим губернатором). Что касается министерства обороны США, директива FR-45074 от 2 августа 2010 года прямо запрещает закупки боеприпасов для вооруженных сил США у контролируемых Китаем источников; в Конгрессе обсуждается законопроект о полном запрете любых закупок в КНР для нужд американского министерства обороны.

Также в США фактически запрещен импорт китайского телекоммуникационного оборудования и иного инфраструктурного оборудования под угрозой разрыва контрактов министерства обороны с любым поставщиком телекоммуникационных услуг, нарушающим этот запрет.

В Индии аналогичный запрет введен правительством в 2010 году, но с той принципиальной разницей, что если США для Китая лишь потенциальный рынок телекоммуникационного оборудования, то Индия уже давно является крупнейшим рынком соответствующего китайского экспорта.

В Аргентине и Бразилии недавно (2011 год) запретили продажу сельскохозяйственных земель (пахотные земли и ранчо) «иностранцам» – такая мера никогда ранее не применялась, даже если земли скупались европейцами и американцами, зато ее немедленно одобрили законодательно, когда появились покупатели из Китая. Другие латиноамериканские страны также принимают подобные меры.

В Бразилии, где с запозданием поняли, что торговля с Китаем обогащает разве что экспортеров сырья, лишая страну-«донора» собственной промышленности, звучат призывы установить торговые барьеры против китайского импорта, если только Банк Китая не повысит наконец курс юаня. Сходное требование с осторожностью выдвигает и министерство финансов США, последний оплот идеи сотрудничества с Китаем любой ценой (включая деиндустриализацию Америки), идеологически приверженный «свободе торговли» – все равно чем. Но Бразилия стремительно скатывается к положению простого экспортера сырья, и ее правительство все-таки решилось действовать. Другие страны, где еще сохранилась легкая промышленность, наверняка последуют этому примеру.

В Австралии, где для европейских, японских и американских компаний нет запретов на приобретение любых австралийских сырьевых компаний, включая даже крупнейших производителей, все подобные попытки со стороны китайцев де-факто удалось предотвратить административными запретами.

В Монголии, обладающей крупнейшими в мире нетронутыми запасами угля с низким содержанием серы на месторождениях в Таван-Толгое (район Цогтцэций аймака Умнеговь), правительство решило в 2011 году построить железную дорогу на север, в направлении Российской Федерации (до порта Восточный в бухте Врангеля), а не на юг – явно чтобы сдержать рост экономической зависимости от Китая[41].

Конечно, ни одна из перечисленных мер не является достаточно радикальной, ни одна не может считаться скоординированной с другими в едином усилии по замедлению экономического развития Китая. Но каждый из названных примеров говорит об остром ощущении угрозы, каждый пример представляет собой попытку ответить экономическими мерами в узких рамках нынешнего мирового торгового режима, который сложился, еще когда Китай был экономически не слишком значимым, и который сегодня используется китайцами для извлечения односторонних выгод (доступ к передовым иностранным технологиям без действенной защиты чужой интеллектуальной собственности; свободный экспорт фильмов при ограничениях на импорт в размере не более двадцати картин в год; экспорт инфраструктуры при запрете иностранным компаниям участвовать в тендерах на строительство и так далее).

Да, не все на свете страны придерживаются такого же курса, но ни одна другая страна в мире не комбинирует свои огромные размеры со стремительным экономическим развитием.

Пока возвышение Китая воспринимается довольно пассивно вследствие сильной идеологической приверженности доктрине «свободной торговли», но в будущем все наверняка изменится, ведь даже такие ярые сторонники фритрейдерства, как кандидат в президенты от Республиканской партии Митт Ромни, говорят (июнь 2011 года), что Соединенные Штаты Америки вправе разорвать все торговые связи с Китаем, который, среди прочего, завел привычку воровать американскую интеллектуальную собственность[42]. В более широком смысле контент-анализ, без сомнения, покажет резкое увеличение количества антикитайских экономических мер, предложенных в ходе электоральных циклов после 2008 года; скорее всего, за обилием слов подтянутся и конкретные дела.

Остается лишь гадать, достаточно ли будет всех геоэкономических действий в мировом масштабе для замедления китайского экономического развития настолько, чтобы, например, темпы роста сократились от нынешних 9 % в год до 4–5 % или хотя бы до 6 % (что более вероятно в среднесрочной перспективе). Надо признать, что годовой рост в размере 4 % может нарушить стабильность режима КПК, но позволит сохранить американское лидерство в мире. Так или иначе, логика стратегии предполагает геоэкономическую борьбу, но не может предсказать ее исход. Автор этих строк уверен, что при всех раскладах Китаю в конечном счете не позволят нарушить равновесие сил в мировой политике.

Глава 6

Возвышение Китая и глобальная реакция

Несомненно, китайские власти понимают последствия ядерного сдерживания, но, похоже, по сей день – и справедливо – полагают, что им удастся извлечь выгоду из наращивания военного потенциала КНР – не только ради поддержания военного престижа, но и для того, чтобы запугивать или даже атаковать строптивые безъядерные страны, лишенные «железобетонной» защиты союзных договоров (скажем, Вьетнам).

Другой осмысленной целью наращивания китайского военного потенциала является достижение как минимум локального доминирования над прочими ядерными державами – над Индией, Соединенными Штатами Америки и, возможно, Российской Федерацией – посредством локальных инцидентов без существенного применения смертоносной силы (уже налицо явные проявления недружелюбия и даже откровенно враждебное поведение).

При этом возрастающий военный потенциал Китая может, по крайней мере, замедлить увеличение доминирования других стран, в том числе США; разумеется, поначалу это будет происходить только в каких-то особенно благоприятных для Китая обстоятельствах, но постепенно, с прибавлением могущества, условия для этого значительно расширятся.

Отсюда следует, что соседи Китая, не владеющие ядерным оружием, имеют веские основания накапливать собственную военную мощь в разумных пределах, чтобы сопротивляться запугиванию или даже отражать возможные нападения (война в такой ситуации не кажется нереальной). См. далее об участниках неминуемого сопротивления возвышению Китая и способах противодействия, к которым они прибегают.

Учитывая издержки на сопротивление возвышению Китая, можно ожидать хотя бы молчаливого и тщательно завуалированного (уж всяко не декларируемого открыто) подчинения КНР ряда соседних стран и даже Японии[43]. Но, за возможным исключением Корейской Республики[44], политика принятия китайского господства, ведущая к подчинению гегемонии Китая, вряд ли одержит верх над политикой сопротивления – не только по обычным культурно-политическим или национально значимым соображениям, но и вследствие материальных последствий, которых изрядно опасаются.

Когда после 1945 года Соединенные Штаты Америки распространяли свое влияние по Восточной Азии, почти все взирали на американцев как на благодетелей, а не как на хищников; действительно, США предоставляли материальную помощь и открывали свой рынок для экспорта, тем самым обеспечивая развитие. Даже марксисты, которые в соответствии со своей доктриной видят в США страну, заинтересованную в иностранных рынках и доступе к сырью, не смогли достаточно убедительно изобразить Америку хищником.

Однако сегодня именно так видят Китай и китайцев в соседних странах и за их пределами, пускай Китай превратился в солидного инвестора и импортера (до определенной степени) промышленной продукции; в любом случае КНР уже не просто обычный конкурент в экспорте и соперник для местной промышленности.

Предвзятое отношение к китайцам в Юго-Восточной Азии, где их участие в создании капитала повсеместно признается эксплуататорским (мол, они выводят то самое богатство, которое создают своей предприимчивостью и сбережениями), сказывается, безусловно, на негативном восприятии Китая в целом. Правда, этнический фактор остается постоянной величиной (более того, его значение даже сокращается по мере роста благосостояния, как случилось в Индонезии), а вот стремительное наращивание китайского экономического потенциала и военного могущества внушает все большие опасения.

Соседи боятся, что Китай воспользуется своим возвышением для захвата ценных морских ресурсов, и эта угроза отнюдь не умозрительна в случае, например, архипелага Спратли.

Другое опасение состоит в том, что китайцы станут диктовать новые правила двусторонней торговли, подогнанные, что называется, под себя, начнут требовать доступа китайских инвесторов к местным телекоммуникациям и прочим объектам инфраструктуры, не делая при этом встречных шагов в том же направлении.

На данный момент еще нет никаких признаков того, что возросшая экономическая сила Китая мешает другим странам (скорее, она им помогает) – не считая, конечно, развитых в промышленном отношении стран-конкурентов. Но имеется немало доказательств того, что перемена в отношении к Китаю наблюдается и вне круга этих конкурентов.

Опубликованные недавно результаты международного опроса общественного мнения позволяют показательно сравнить данные 2005 и 2011 годов[45]. Из опросов следует, что всего за шесть лет негативное отношение к экономической роли Китая в мире выросло не только в отдельных странах, но и во всем мире: с 31 до 53 % во Франции, с 37 до 55 % в Канаде, с 44 до 55 % в Германии, с 47 до 57 % в Италии, с 45 до 54 % в Соединенных Штатах Америки. В тех двух странах, где отношение к Китаю в 2005 году было наименее враждебным, оно тоже ухудшилось: с 31 до 41 % в Великобритании и еще более резко в Мексике – с 18 до 43 %. В Восточной Азии наиболее значимы мнения по поводу китайской внешнеторговой политики: ее считают «несправедливой» 58 % южных корейцев и 70 % японцев, хотя пакистанцы и индонезийцы трактуют ее более благожелательно.

Столь быстрое изменение в восприятии Китая отражает не менее быстрое изменение удельного веса страны в мировой экономике. Протекай эти изменения в ином направлении – например, рост стоимости труда сделал бы Китай неконкурентным дома и, соответственно, побуждал бы к более крупным инвестициям за рубеж, – отношение бы к КНР опять-таки изменилось.

Правильно или нет, но нынешний путь потакания и подчинения Китаю видится неверным из-за опасений, что китайская гегемония выльется в эксплуатацию и тем самым станет затратной для объектов этой гегемонии – в отличие от тех исторических прецедентов, когда империя нередко больше тратилась на «дары», чем получала взамен в виде дани от номинальных вассалов. Нынешние китайские теоретики явно воображают нечто другое, когда прославляют систему дани как основу для «китайской школы международных отношений»[46].

Возвышение Китая как военной державы естественным образом вызывает еще более сильную реакцию, что явствует из приведенного выше опроса.

В малых соседних странах респонденты повсеместно негативно настроены по отношению к Китаю: таковых 76 % в Южной Корее, в новейшей истории которой имперским угнетателем была Япония, а китайское господство длилось куда дольше (21 % позитивно относящихся к Китаю, видимо, слишком хорошо помнят Японию). На Филиппинах 63 % опрошенных относятся к Китаю плохо; население этой страны сделалось гораздо более проамериканским с возникновения морского спора с Китаем (29 % благожелательно настроенных к Китаю филиппинцев – это, по-видимому, и живущие в этой стране китайцы); в Австралии недовольных 76 % (не будучи малой страной и не соседствуя с Китаем, Австралия показывает, пожалуй, субъективное отношение).

В самом Китае, что вовсе не удивительно, опрошенные крайне позитивно оценивают наращивание китайского военного могущества: 94 % довольны, лишь 5 % против (вполне возможно, это мнение угнетаемых национальных меньшинств); вдобавок респонденты очень благожелательно настроены в Пакистане (61 % за и 11 % против), что отражает фактически сложившийся союз обеих стран против общего противника – Индии.

В последней только 24 % негативно оценивают Китай, а 44 % относятся позитивно, и это может быть свидетельством общей слабой информированности индийского населения (кроме того, среди опрошенных наверняка были маоисты и синофилы), но многие, по-видимому, просто ничего не знают о Китае, учитывая низкий уровень грамотности в стране (еще хуже ситуация в Пакистане, но там очень высок уровень посещения мечетей, где многие проповедники рассказывают о внешней политике в рамках вечной борьбы ислама с неверными).

С другой стороны, 88 % японцев негативно воспринимают наращивание военного потенциала Китая, что ничуть не удивляет, особенно если учесть, что опрос проводился после 7 сентября 2010 года, когда случился военный инцидент между Японией и Китаем вблизи островов Сенкаку (Дяоюйдао для китайцев) и еще до землетрясения и цунами 11 марта 2011 года, когда внимание японцев сосредоточилось на пострадавших.

Крайне примечательно, что те же 88 % негативно настроенных опросы выявили в Германии, где всего 2 % опрошенных признались в благожелательном отношении к Китаю, хотя, в отличие от Японии, у Германии, как известно, нет никаких территориальных споров с Китаем, и немцам как будто не пристало видеть угрозу со стороны китайского военного потенциала – до тех пор, пока стоят, что называется, на страже США и Российская Федерация. Но в мировом масштабе больше немцев высказались отрицательно по поводу роста военного могущества Китая, чем жителей США (79 %), Канады (82 %), Великобритании или России (в обоих случаях – 69 %, хотя в России лишь 10 % настроены по отношению к Китаю благоприятно – это куда меньше, чем в Великобритании с ее 25 % одобрения). Наконец, итальянцы, возмущенные торговыми спорами и настроенные более антимилитаристски в целом, обеспечили 81 % негативных голосов.

Если исключить ошибочность приведенных данных, то возникает интересная картина: отношение немцев к наращиванию военной мощи Китая отражает не враждебность и не опасение, а скорее этакую благоприятную обеспокоенность. Немцы склонны хорошо помнить свою недавнюю историю, развивавшуюся по молниеносной траектории подъема, – от успехов в науке, культуре, промышленности и финансах в конце девятнадцатого столетия и до катастрофического разгрома в Первой мировой войне и трех еще более катастрофических следующих десятилетий. Возможно, немцы видят параллели своей истории в развитии современного Китая, чей военный потенциал растет пропорционально бурным успехам экономики, так что воспринимается одновременно как соразмерный внутри страны и как активно угрожающий – на международном уровне. Этого более чем достаточно для ответной мобилизации и подготовки к конфронтации и конфликту (сравнение двух стран будет продолжено ниже).

Само китайское правительство (с которым солидарно, по-видимому, общественное мнение Китая) считает быстрое увеличение военных расходов «разумным и достаточным шагом» (если процитировать «Национальный доклад по обороне» за 2010 год[47]); это прекрасный пример великодержавного аутизма, необходимого условия обширной стратегической неудачи, что в специфически китайском виде особенно насущно.

Да, вырванные из контекста цитаты могут создать неправильное впечатление, поэтому рассмотрим целый абзац из начала главы «Расходы на оборону» упомянутого китайского доклада (гл. 8):

«Китай придерживается принципа сбалансированного развития национальной обороны и экономики. В соответствии с потребностями национальной обороны и экономического развития Китай надлежащим образом устанавливает величину своих расходов на оборону, распределяет и использует средства на оборону, как предписывается законом. С учетом развития национальной экономики и общества рост военных расходов Китая сохраняется на разумном и подобающем уровне… Расходы Китая на оборону составили 417 876 миллиардов юаней в 2008 году и 495,11 миллиарда юаней – в 2009 году, превысив уровень каждого предыдущего года на 17,5 % и 18,5 % соответственно. За последние годы доля китайских расходов на оборону по отношению к совокупному ВВП осталась в целом постоянной…»

В прошлом неоднократно случалось так, что военные расходы США оказывались в ретроспективе чрезмерными, хотя в другое время по тем же стандартам они виделись недостаточными.

В общем-то, любой американский документ, сравнимый по охвату с «Национальной обороной Китая в 2010 году», начинается с оценки угроз (возможно, преувеличенных), но также в нем описываются «другой» или «другие»[48] и отслеживаются изменения в военном потенциале этих «других», требующие некоего отклика, дабы блокировать, нейтрализовать, отклонить возникающие угрозы или иначе им противодействовать.

Ничего подобного мы не найдем в «Национальной обороне Китая в 2010 году»: вот пес из «Собаки Баскервилей»[49], который не лаял, молчаливый знак великодержавного аутизма.

Глава 7

Неизбежные аналогии

Хорошо известно, что исторические аналогии способны вводить в заблуждение: единственное, чему мы учимся из истории, – это крепнущая уверенность в том, что люди никогда не извлекают из истории полезных уроков. Впрочем, порой аналогии все-таки приносят пользу. К 1890 году Германия обогнала Великобританию по индустриальным инновациям, тем самым покорив мировые рынки, накопив капитал и финансируя все больше и больше новых изобретений для того, чтобы обгонять Великобританию в остальных секторах экономики. В те времена сталелитейная промышленность имела важнейшее значение, и здесь немецкое технологическое превосходство возрастало, а в лидирующей химической отрасли было и вовсе неоспоримым. Так закладывалось господство Германии в большинстве прочих форм промышленного производства, в том числе в электротехнической индустрии (первая общественная электросеть появилась в Великобритании в 1881 году, но генератор переменного тока изготовил немецкий завод «Сименс»). Британские предприниматели и управляющие были слишком плохо образованны, чтобы полноценно воспользоваться плодами науки и технологий, да и в целом именно немецкие, а не британские университеты развивали науку и технику, вводили новые формы обучения. Более того, на британских шахтах и заводах, которые нередко становились аренами ожесточенных классовых схваток, профсоюзы упорно сопротивлялись всем техническим новшествам, облегчающим условия труда (фактически едва ли не всем новинкам). Немецкие рабочие ощущали себя куда увереннее и куда охотнее принимали инновации: в Германии впервые в мире ввели пенсии по старости и по нетрудоспособности, а также страхование по болезни и несчастным случаям.

Если коротко, превосходство Германии было систематическим: централизованный «берлинский консенсус» оказался намного эффективнее знаменитого «выкарабкивающегося»[50] прагматизма, восхваляемого британцами. Обе страны являлись парламентскими демократиями при монархах, формально отправлявших власть, однако немецкие чиновники по конституции располагали изрядными полномочиями – и прибегали к тем не только для обуздания парламентской оппозиции, но и для обильного развития и внедрения инноваций. В результате появилась, в частности, государственная пенсионная система, которую позднее стали воспроизводить во всем мире; недавно объединенная Германия построила общую сеть железных дорог – сравним с хаосом, царившим на островах, где имелось целых 120 британских железнодорожных компаний, что наполнили Лондон не связанными друг с другом линиями, которые в ряде случаев параллельно вели к разным станциям в одном и том же районе. Немецкая централизация воздействовала и на промышленность, где власти покровительствовали возникновению крепких объединенных компаний, способных финансировать исследования и разработки, тогда как более мелкие британские конкуренты не могли себе этого позволить.

В итоге у британцев попросту не было реального шанса избежать относительного (по сравнению с Германией) упадка. Немецкое превосходство буквально во всем виделось лишь вопросом времени, а в науке (по сути, в каждой отрасли) состязание уже завершилось: к 1900 году в британских университетах было невозможно изучать самые разные предметы, от химии до греческой поэзии, без хорошего знания немецкого языка, тогда как знание английского требовалось разве что для изучения английской словесности. В области финансов ускоренное производство капитала в более динамичной немецкой экономике превосходило и опыт, и глобальные связи лондонских торговых банкиров заодно с их системным преимуществом в виде владения фунтом стерлингов, тогдашней мировой резервной валютой. Семейство Варбургов из Гамбурга постепенно подчиняло себе Ротшильдов из Лондона, а крупнейшие британские банки очутились в тени «Дойче банка», который стал к 1914 году самым крупным в мире и справедливо считался наиболее компетентным в финансовом бизнесе (как считается и по сей день).

По реалистическому тридцатилетнему прогнозу, Германия, обладая передовой промышленностью, лучшими университетами, богатейшими банками и самым гармоничным обществом, благодаря складыванию государства всеобщего благосостояния, должна была к 1920 году обойти заметно одряхлевшую Великобританию. Но вместо этого к 1920 году Германия проиграла в войне и лежала в руинах, а на протяжении следующей четверти века ей предстояло пережить вереницу катастроф, которые никак не сочетались с блестящими и, казалось, реалистичными перспективами 1890 года. Британцы дорого заплатили за свою победу, зато смогли изменить грозившее им мрачное будущее и сохранить статус Великобритании как великой державы на многие десятилетия вперед.

Немецкая стратегическая некомпетентность, частый спутник тактического гения, была необходимой предпосылкой катастрофического национального поражения, к которому привела, разумеется, гордыня: подобно многим китайцам сегодня, многие немцы тех времен неумеренно восторгались стремительным взлетом страны.

Но именно британская реакция на возвышение Германии обеспечила окончательный исход.

В 1890 году Британия вела ожесточенную борьбу за колонии с Францией в Африке и Индокитае и сражалась с наступавшей Россией в Средней Азии; указанные страны считались, соответственно, врагами номер один и номер два. Такое положение дел мешало противодействию Германии, чья коммерческая деятельность при этом протекала под надежной защитой британского Королевского флота.

Однако немецкое правительство пришло к мысли, что возвысившаяся Германия не может впредь оставаться еще одной великой державой – она должна стать державой мировой. Следовательно, ей нужен соответствующий, пропорциональный могуществу, то есть океанский военно-морской флот вместо скромного состава для защиты собственных берегов и Балтики, чем Германия, собственно, и располагала. С 1898 года была принята череда «морских законов» для финансирования строительства линкоров, тяжелых и легких крейсеров. Поскольку немецкая экономика росла быстро, немецкий флот от нее не отставал: второй «морской закон» от июня 1890 года обеспечил удвоение финансирования императорского флота – с девятнадцати до тридцати восьми линкоров; за ним последовали другие законы того же рода, в 1906, 1908 и 1912 годах.

Для пространства стратегии характерна невозможность достижения прямолинейных результатов при прямолинейных действиях, ибо всегда есть другие игроки, которые обычно мешают достижению результата в схватке двух сторон[51]. В данном случае действия Германии по строительству океанских боевых кораблей привели не к достижению превосходства на море в мире, неизменном в прочих отношениях, а к глобальной стратегической трансформации, которая фактически обнулила немецкую военно-морскую мощь и впоследствии обернулась поражением Германии. Срочное строительство постоянно возраставшего количества все более грозных кораблей сочли слишком угрожающим – и оно вызвало соответствующую «подражательную» британскую реакцию.

Среди определенно асимметричных ответов следует выделить создание дредноутов – революционного по боевым качествам класса кораблей; первый дредноут спустили на воду в 1906 году, и немедленно стало ясно, что прежние многокалиберные линкоры устарели.

Правда, главный британский ответ на новые глобальные и морские амбиции Германии был еще более асимметричным: он произвел подлинную революцию в дипломатии, заново перекроившую стратегический контекст мировой политики. Франция являлась главным врагом Великобритании на протяжении столетий, а в последнее время противостояние обострилось из-за насыщенного соперничества при разделе колоний. Ввиду непосредственной угрозы со стороны Германии Франция при этом могла бы стать союзником Великобритании, будь устранены все колониальные противоречия. Опираясь на жесткую дисциплину, которой непременно требует большая стратегия, британцы покончили с былыми и свежими распрями и быстро заключили сразу несколько договоренностей с Францией: о доступе в Марокко, о правах на рыболовство возле Ньюфаундленда, о территориальных спорах в Западной и Центральной Африке и границах Сиама, о торговле с Мадагаскаром и о принадлежности Новых Гебридских островов (ныне Вануату).

Все это было проделано к 8 апреля 1904 года, а далее доступ Германии к Мировому океану уже определялся совместными действиями британского и французского флотов при условии сохранения Германией мира с обеими странами; в противном случае доступ возбранялся. Даже превосходящий по силе немецкий флот в Северном море мог лишь предпринять ответную блокаду Британских островов, а Франция ничуть не страдала, имея выход к Средиземному морю и Суэцкому каналу.

Достичь взаимопонимания с Российской империей было куда затруднительнее, не столько из-за колониального соперничества в Персии и Средней Азии, сколько из-за сильной внутренней оппозиции в самой Великобритании, где порицались сколько-нибудь тесные связи с неприкрыто реакционной и антисемитской царской автократией.

Но стратегия сильнее повседневной политики (как показало и достижение взаимопонимания между Мао и Никсоном в 1972 году; это лишь один из бесчисленного множества примеров), так что более осознававшая немецкую угрозу Франция преодолела былые сомнения довольно скоро и заключила с Россией союз в 1892 году. В августе 1907 года была подписана англо-русская конвенция, открывшая путь к переговорам на уровне Генеральных штабов и более тесному военному сотрудничеству.

Организованная британцами дипломатическая революция к 1907 году фактически окружила Германию, а Британская, Французская и Российская империи сделались союзниками. На Дальнем Востоке русских могли отвлечь японцы, но британцы успели предотвратить возможный германо-японский союз собственным договором с Японией от 1902 года (это был первый по-настоящему равноправный альянс между европейской и азиатской странами, предусматривавший тесное сотрудничество флотов). Наконец, британцы строго контролировали свои разногласия с США: их дипломатическая доктрина предполагала поддержание хороших отношений с американцами любой ценой.

У Германии в союзниках остались скорее слабаки: габсбургская Австро-Венгерская империя имела, безусловно, сильные стороны, в том числе крепкий флот на Адриатике, но была безнадежно ослаблена соперничающими национализмами внутри своих владений; Королевство Италия, союзник по договору, постоянно увиливало от обязанностей и не располагало сильной армией; хилую Болгарию окружали враги, а в Османской империи светские модернизаторы не справились с подавлением могучей традиционной силой ислама. Более того, любой союз с османами грозил отпадением Италии: эти страны воевали друг с другом в 1911 году. На суше Италия не была полезным союзником, зато ей не составляло труда запереть австро-венгерский флот в верхней части Адриатики и избавить британцев от сильных соперников на Средиземном море. Тем самым Италия превратилась в еще одну точку приложения сил для терпеливой британской дипломатии.

Едва все союзники заняли свои позиции на каждой из сторон, исход будущей Первой мировой войны оказался полностью предопределен.

На море британский, японский и французский флоты с их сетью угольных баз по всему миру надежно прикрыли Мировой океан, заперев немецкие корабли в домашних водах Северного моря. На суше немецкая армия одержала множество побед, но не сумела избавить Германию от морской блокады, которая означала недостаток сырья и привела в итоге к поражению вследствие постепенного экономического истощения, обернувшегося распадом немецкого общества. Прибытие на фронт свежих американских войск прервало смертельную экономическую спираль медленной гибели и привело к более быстрому военному поражению: вместо того чтобы капитулировать в 1919 или в 1920 году из-за голода, германское верховное командование нехотя согласилось на перемирие 11 ноября 1918 года, поскольку немцы больше не могли сдерживать наступление союзников.

Стоило сложиться британскому всемирному альянсу, правительство Германии, будь оно стратегически компетентным, должно было осознать тщетность строительства прекрасных боевых кораблей и безнадежную бесполезность многочисленной сухопутной армии[52].

Однако аутизм возобладал над стратегическим мышлением, отчасти потому, что немцы считали стратегическое мышление собственным достижением, ведь основоположник современной западной стратегии Карл фон Клаузевиц был немцем (а Сунь-цзы – китайцем); вот наглядное подтверждение того, сколь опасно верить этим соблазнительным текстам.

Безусловно, тактика важна, но более высокий уровень ведения войны – оперативный – доминирует над тактикой; в свою очередь, уровень стратегии театра военных действий, подчиненный географическим факторам, господствует над оперативным уровнем. 34 километров открытого моря между Великобританией и Францией и огромной глубины территории России оказалось достаточно для нейтрализации самого настойчивого агрессора в прошлом (этот фактор не утратил значения и в настоящее время).

При этом окончательный исход войны определяется только на высшем уровне большой стратегии, где все военные факторы, в свою очередь, подчинены соображениям силы и слабости союзников, промышленного и общеэкономического потенциала, подлежащего мобилизации в конкретных странах, а также политической сплоченности и качеству лидерства – в отдельных странах и в военных союзах.

Ни одна из многочисленных тактических и оперативных побед немецкой армии в 1914–1918 годах не смогла обеспечить прорыв на более высокие стратегические уровни и достичь верхнего уровня большой стратегии. Следовательно, все боевые действия были безрезультатными, как если бы сражалась худшая, а не лучшая в мире армия.

Стратегически компетентное и не склонное к аутизму правительство осознало бы, что лишь невоенные преимущества Германии действительно значимы: речь о банках, заводах и университетах, которые могли бы развиваться беспрепятственно, содействуя процветанию населения и распространяя немецкое влияние по всему миру, как было до 1914 года.

Напротив, сухопутную армию следовало использовать только для обороны, а немецкий флот и вовсе был лишним, поскольку не добился ничего стратегически, несмотря на всю свою мощь оперативного свойства, тогда как его наличие мобилизовало британцев на глобальное противодействие Германии.

Теоретически Германия могла бы легко преодолеть свое фатальное стратегическое окружение, прорвать заслон Британской, Французской и Российской империй, которые сообща представляли собой грозную силу, но союз которых держался только на страхе перед германской угрозой. Потому наилучшим немецким ответом на англо-русскую конвенцию 1907 года, которая завершила окружение Германии, был бы отказ от стремления к океанскому могуществу: Россия вполне могла бы выступить покупателем лучших немецких кораблей. Такой ход немедленно лишил бы британцев основного мотива, из-за которого они и затеяли глобальный союз против Германии. Даже антигермански настроенному Кабинету министров пришлось бы под давлением парламентской оппозиции отменить дорогостоящую политику противодействия Германии.

Что касается франко-русского альянса, его скрепляли разве что совместные опасения по поводу немецкой сухопутной армии. При сокращении численности последней до сугубо «оборонного превосходства» прогерманская партия при царском дворе взяла бы верх, пусть даже Французская Республика продолжала бы упорствовать в сохранении политически щекотливого альянса с царской автократией.

Эти меры не разоружили бы Германию, ибо и сократившаяся армия, неспособная проводить масштабные наступательные операции, способна отразить любое вторжение и отстоять территорию страны, включая восточные земли с их беспокойным и мятежным польским меньшинством (своего рода немецкий Синцьзян).

В ретроспективе очевидно, что лишь не угрожающая в военном отношении, дипломатически мирная большая стратегия наилучшим образом отвечала бы германским интересам, ускоряя мирное возвышение Германии к новым высотам культурного процветания.

Но к 1907 году (и даже намного ранее) лучшая стратегия стала попросту немыслимой для немецкой политической элиты, в том числе для профсоюзных деятелей и социал-демократов в парламенте. Слишком резкий отход от гордыни и военного величия был невообразим эмоционально после многих лет триумфального подъема. Да и политически изменить что-либо было невозможно ввиду общенационального согласия в пользу сильной армии и растущего флота.

В бюрократическом отношении Генеральный штаб сухопутных сил и высшее командование флота при поддержке солидной части общественного мнения могли бы пойти на любые меры вплоть до государственного переворота, дабы остановить потенциальную демилитаризацию. Германия была конституционной монархией, страной управляло правительство, избираемое парламентом, но пронизывавший общество культурный милитаризм (даже всемирно известные ученые гордились службой в качестве младших офицеров запаса) придавал огромный авторитет военной элите, чье оперативное искусство действительно вызывало восхищение во всем мире. (Уже намного позднее была признана ее вопиющая некомпетентность на уровне большой стратегии. Логика неизменна на любом уровне, но грамматика боя диктует решительные меры, а грамматика политики требует компромиссов.)

Впрочем, до переворота с целью остановить демилитаризацию все равно не дошло, так как главное препятствие на пути принятия правильной большой стратегии было, как обычно и случается, исключительно интеллектуального свойства.

Парадоксальная логика стратегии прямо противоречит здравому смыслу: только в стратегии меньше может быть лучше, чем больше. Проще говоря, более слабые армия и флот лучше, чем сильные, если последние преодолевают кульминационный порог системно приемлемой силы, тем самым провоцируя более чем пропорциональную реакцию противников, симметричную и асимметричную.

Если могущество восходящей великой державы продолжает возрастать, ранее дружественные соседи начинают проявлять настороженность, союзники смещаются к нейтралитету, бывшие нейтральные страны становятся противниками, а подлинные противники – старые и новые – вынужденно забывают о разногласиях и объединяются против той великой державы, которая растет слишком быстро. В мире независимых государств даже самая могучая растущая держава может быть побеждена союзом противников, которых свел вместе именно рост могущества этой державы.

Глава 8

Может ли Китай избрать более успешную большую стратегию?

Каждый исторический период и каждое государство уникальны, что обыкновенно сводит на нет все аналогии. Но парадоксальная логика стратегии всегда одна и та же[53]. Возвышение Китая должно вести к нарастанию сопротивления, и потому Китай может даже ослабнуть на уровне большой стратегии из-за собственной военной мощи – таков возможный парадоксальный исход. Мягкая и уступчивая дипломатия, свободная от надменности и готовая к примирению на каждом шагу, способна помочь на какое-то время. Но при продолжении роста военной мощи такая мягкая внешняя политика будет истолкована как откровенное введение в заблуждение, как маскировка наращивания военного потенциала.

Отсюда напрашивается вывод, что лишь правильная большая стратегия для современного Китая может отринуть военный рост, опровергнуть здравый смысл и противодействовать всем нормальным человеческим инстинктам. Кроме того, поскольку власть КПК сохраняется при поддержке НОАК (с этим утверждением можно поспорить), такая большая стратегия принудительной демилитаризации потребует радикальных изменений в политической структуре Китая, либо замены господства КПК демократическим правительством (приверженным антимилитаристскому консенсусу – тоже шаг вперед), либо еще большего возвышения КПК до уровня непререкаемого авторитета для вооруженных сил. Конечно, кажется нелепой мысль, будто для создания большой стратегии, не угрожающей другим, КПК придется превратиться в сталинистскую партию с опорой на террор тайной полиции, а не на поддержку военных (если вспомнить известное изречение Мао, власть по-прежнему будет рождена винтовкой, но только меньшего калибра)[54].

Провал Китая на уровне большой стратегии, а также отсутствие государственного руководства со сверхчеловеческой проницательностью и отвагой имеет много причин, а именно:

– более скромная внешняя политика будет аномалией, ибо Китай стремительно растет во всех отношениях;

– сокращение военных расходов также будет аномалией, поскольку быстрый рост экономики Китая делает возможным увеличение этих расходов;

– для НОАК будет неправильным соглашаться на уменьшение своего влияния в общей бюрократизированной системе принятия решений;

– для китайского общественного мнения (если его вообще следует учитывать) будет неправильным поддерживать односторонний отказ от военного могущества, особенно с учетом воспоминаний о сравнительно недавней военной беспомощности страны. Более того, имеются зримые доказательства поддержки обществом военных расходов, причем в сторону увеличения – например, на строительство авианосцев, как следует из свежего опроса[55].

По всей видимости, налицо серьезные препятствия на пути формирования правильной и мирной большой стратегии. Но все это затмевается присущим Китаю в предельной степени великодержавным аутизмом, который усугубляется поныне живой традицией системы дани, возникшей благодаря исходному положению о формальном неравенстве государств, изначально безнадежно уступавших Китаю. Менее аутичный Китай, более внимательный к чувствам и взглядам других стран, уже снизил бы темпы военного роста, обратил бы внимание на ту реакцию, которую этот рост вызывает даже на эмбриональной своей стадии (а китайская политическая элита эту реакцию вплоть до сегодняшнего дня демонстративно игнорирует). По иронии судьбы в данном случае преградой на пути к стратегической мудрости является одна из исконных особенностей ханьской стратегической культуры.

Глава 9

Стратегическое неразумие древних

Итак, перед нами специфически китайское и довольно своеобразное препятствие на пути к формированию успешной большой стратегии: убежденность в собственной стратегической мудрости, обусловленная древними текстами, и проистекающая отсюда вера в то, что Китай всегда сможет перехитрить своих противников, сколь бы упорное комбинированное сопротивление те ни оказывали.

Ничуть не умаляемая событиями китайской истории, которая содержит множество примеров покорения Китая небольшими группами примитивных кочевников, эта непоколебимая вера в китайские стратегические способности отражает колоссальный авторитет древних китайских наставлений в государственном управлении и военном искусстве; в первую очередь речь идет о семи текстах, собранных в канон шестым императором династии Сун – Шэнь-цзуном – в 1080 году[56].

Эти тексты, многократно воспроизводимые и часто цитируемые, хотя и в разных редакциях, датируются периодом от нескольких столетий до н. э. до правления династии Тан. Помимо прочего, они использовались на экзаменах для чиновников, что также способствовало их сохранению.

Каждый из семи текстов имеет своих поклонников[57] и свои особые достоинства; одни посвящены искусству государственного управления, другие разбирают тактику и стратагемы, но самым известным среди них является, конечно, «Sunzi Bing Fa» – обычно это название переводят как «Искусство войны» и приписывают автору, известному под именем Сунь-цзы, Сун By или Сунь-цзу (у него вообще много имен[58]). Сегодня этот трактат сделался звездой экрана и сцены, его слава длится минимум два тысячелетия: вполне связная версия этого текста была найдена на бамбуковом свитке в гробнице династии Хань в 1972 году. К 1772 году он стал известен даже в отдаленной Европе[59], а гораздо раньше приобрел популярность в Японии, где им вдохновлялись самые знаменитые японские полководцы – тот же Такэда Сингэн – и где этот текст ныне публикуют в виде комикса (манги).

Несомненным достоинством «Искусства войны» является описание универсальной и неизменной парадоксальной логики стратегии в менее загадочной форме, чем в современных ему эпиграммах Гераклита (единство противоположностей и так далее); еще он намного короче и емче, нежели книга «О войне» Карла фон Клаузевица. Нужно, правда, подчеркнуть, что последняя стоит выше в интеллектуальном отношении, так как Клаузевиц разъясняет ход своих мыслей шаг за шагом, от первого принципа до финального, и делает это в философской и в то же время увлекательной манере, тогда как «Искусство войны» провозглашает свои постулаты в духе древних оракулов. Тем самым Клаузевиц дает нам систематическую методологию, которая отсутствует в «Искусстве войны», но этот китайский трактат, безусловно, излагает те же самые (парадоксальные) истины – более, повторюсь, емко.

Этот блестящий текст вводит в заблуждение и даже становится потенциально опасным – наряду с некоторыми другими древнекитайскими стратегическими текстами – именно ввиду контекста своих изречений: его предписания относятся к тем двумстам пятидесяти годам, которые обнимает эпоха Воюющих царств[60] (Zhànguó Shíidà), завершившаяся объединением страны в 221 году до н. э. Основным боевым оружием в «Искусстве войны» остаются гомеровские колесницы[61], пусть к тому времени китайских земель уже достигли конные отряды пикинеров и лучников, но этим обстоятельством можно пренебречь – ведь стратегические концепции переживут любые военные технологии!

Зато вполне показательно, что героями трактата выступают ханьские государства, действующие в рамках одних и тех же культурных норм, приоритетов и ценностей. Поскольку межгосударственные отношения в трактате разворачиваются в рамках одной и той же культуры, налицо великое множество возможностей для дипломатии, шпионажа, тайных операций и политической подрывной деятельности, причем все облегчается и одновременно ограничивается общим языком, общим менталитетом и едиными культурными установками.

Во многом сходно обстояло дело в Италии эпохи Возрождения, когда государства постоянно принимали участие во «внутрикультурных» войнах, дипломатической борьбе и тайных операциях. Результатом в обоих случаях было быстрое чередование войны и мира, государства заключали и расторгали союзы с одинаковой легкостью, сражаясь друг против друга сегодня, чтобы стать союзниками завтра: ведь ни между итальянцами, ни между китайцами не было ни расовой, ни этнической, ни религиозной вражды.

Более того, когда случались сражения, исходное подобие войск и тактики лишь усиливало ритуальный элемент боевых действий[62].

Пожалуй, сжатого пересказа одного эпизода (301–284 годы до н. э.) в истории Воюющих царств довольно для того, чтобы проиллюстрировать природу «внутрикультурной» войны и мира той эпохи и ее конкретные проявления.

В 300 году до н. э. главный министр царства Ци Минь-ван заключил союз с царствами Вэй и Хань. Ослабленное внутренней враждой царство Цинь подчинилось коалиции царств Ци, Вэй и Хань, а Минь-ван стал и его главным министром. Два года спустя царство Чжао убедило Цинь выйти из коалиции и изгнать Минь-вана. Тогда царства Ци, Вэй и Хань напали на Цинь и после многочисленных боев захватили его территорию для царств Хань и Вэй. После этого коалиция Минь-вана с опорой на царство Ци разгромила царства Янь и Чжу.

В 294 году до н. э. Минь-вана свергли в результате дворцовой интриги, и он бежал в царство Вэй. Ци и Цинь заключили перемирие, которое позволило Ци напасть на царство Сун, а царству Цинь – атаковать сократившуюся коалицию Хань и Вэй.

Спустя шесть лет Ци и Цинь замыслили совместное нападение на царство Чжао, но правителя Ци убедили (быть может, агент царства Янь), что плоды победы пожнет только Цинь; вместо нападения на Чжао он в итоге начал собирать коалицию против Цинь. Опасаясь изоляции, царство Цинь ответило тем, что возвратило Вэй и Чжао ранее захваченные территории.

В 286 году до н. э. Ци полностью захватило царство Сун, что встревожило Цинь, Чжао, Вэй и Янь, которые быстро составили коалицию под началом бывшего главного министра Ци Минь-вана, который поспешил вернуться из царства Вэй. Далее Янь неожиданно напало на Ци, а следом вмешались царства Цинь, Чжао и Вэй, что привело к потере Ци большей части территории. После этого Чжао и Цинь затеяли продолжительную войну друг против друга, что позволило Ци восстановить силы… Словом, войны шли бесконечно, как и в Италии эпохи Возрождения.

Можно предположить, что склонность китайских официальных лиц постоянно цитировать постулаты стратегии времен Воюющих царств в качестве уроков государственной мудрости, дипломатической хитрости и искусства войны не более чем позерство, лишенное реального значения для сегодняшнего Китая. К слову, то же самое, не исключено, можно сказать о восхищении наиболее успешными деятелями эпохи Воюющих царств как мастерами государственного управления, интриг и войны, а также о почтительном преклонении перед «Искусством войны» Сунь-цзы.

На тех же основаниях теоретически допустимо утверждать, что события и практики эпохи Возрождения не играют никакой роли в политической системе современной Италии, для которой характерны все те же стремительные смены союзов и коалиций, превращение правящих партий в оппозиционные и обратно (отличное местное словечко transformismo не имеет, увы, аналога в английском языке). В обоих случаях, впрочем, теоретическая возможность опровергается большим количеством эмпирических доказательств.

Первым заметным пережитком менталитета времен Воюющих царств и «Искусства войны» (или, скорее, привычки применять нормы внутреннего конфликта к конфликту международному) выступает безудержный прагматизм в межгосударственных отношениях. Ци, Цинь, Чжао, Вэй и Янь могли быть союзниками сегодня и врагами завтра, а затем, возможно, опять союзниками, просто потому, что так выгоднее. Нынешняя китайская внешняя политика, очевидно, исходит из того, что иностранные государства могут быть не менее прагматичными и оппортунистическими в своих отношениях с Китаем.

Однако международные отношения вовсе не то же самое, что отношения «внутрикультурные». Вместо общей идентичности здесь налицо столкновение национальных чувств, и любая конфронтация между государствами по любому сколько-нибудь значимому вопросу способна вызвать всплеск эмоций, породить страх, вражду или недоверие и повлиять на отношения с данным государством как таковые. Уже упоминавшийся визит премьера КНР Вэня Цзябао в Индию (15–17 декабря 2010 года) опирался, по всей видимости, на мнение, что Индия готова забыть об острых препирательствах из-за Кашмира и прочих территорий (эти споры сами же китайцы и оживили в одностороннем порядке), дабы прагматично использовать деловые возможности сотрудничества. Для этой цели, как отмечалось, Вэнь Цзябао привез в Индию около 400 бизнесменов. Но индийцы, как выяснилось, не настолько прагматичны, чтобы следовать примеру царств Ци, Цинь или Чжао, так что визит прошел в холодной атмосфере, не принес практических результатов и уж точно не способствовал налаживанию отношений доброй воли между двумя странами, хотя его рассматривали именно как визит доброй воли.

То же злоупотребление нормами других стран регулярно проявляется в конфликтах. Например, показательный инцидент случился 7 сентября 2010 года вблизи островов Сенкаку (Дяоюйдао для китайцев), за чем последовали пламенные заявления МИД КНР, спровоцировавшие антияпонские протесты населения, аресты некоторых японских бизнесменов и фактическое эмбарго на поставку редкоземельных металлов в Японию[63]. Сразу после этого китайский МИД публично подчеркнул важность японо-китайских экономических отношений, население призвали к прекращению антияпонских демонстраций, а японцев – к продолжению инвестирования в Китай. Японцы, разумеется, восприняли случившееся по-своему: инцидент побудил принципиально переосмыслить отношения между Японией и Китаем и резко отказаться от заметного в последние годы сближения с Пекином и отдаления от Вашингтона. Только катастрофа 11 марта 2011 года отвлекла внимание японцев от «китайской проблемы» – лишь для того, чтобы дальше укрепить отношения с Соединенными Штатами Америки.

Второй, родственный пример неверно применяемых «внутрикультурных» постулатов «Искусства войны», искажающих китайское поведение, потенциально еще более опасен. Речь о склонности китайских официальных лиц верить в то, что длительные неразрешенные споры с другими государствами можно уладить, искусственно провоцируя кризисы, которые подталкивают к переговорам и урегулированию притязаний.

Типичным образчиком такого поведения является территориальный спор вокруг штата Аруначал-Прадеш и Южного Тибета / Саньяна. В мае 2007 года, спустя год после того, как обе стороны достигли соглашения о повестке двусторонних переговоров, Китай неожиданно отказал в визе Ганешу Койю, гражданину Индии и высшему чиновнику Индийской административной службы (IAS), родившемуся в штате Аруначал-Прадеш: дескать, раз тот родился в Южном Тибете, то является гражданином Китая и ему не нужна виза для посещения своей собственной страны[64].

Заявитель, которому отказали в визе, был одним из 107 молодых чиновников IAS, собиравшихся в Китай для повышения квалификации. Эта поездка отражала усилия Индии по выполнению индийско-китайского рамочного соглашения о разрешении всех спорных вопросов между странами путем переговоров. Случай с визой не был недоразумением, а сотрудник китайского консульства действовал не по собственному усмотрению, но по указанию из Пекина. Очевидно, что этот инцидент был попыткой спровоцировать кризис, который далее предполагалось уладить на переговорах. Но индийское правительство отказалось вступать в переговоры, отозвало все 107 визовых заявок и отменило поездку, а также на несколько дюймов приблизилось к США.

Не добившись ничего, китайцы сменили тактику, и шесть месяцев спустя в декабре 2007 года чиновники консульской службы выдали визу профессору Марпе Соре, тоже родившемуся в штате Аруначал-Прадеш[65]. Однако к тому времени возмущенное и оскорбленное индийское общественное мнение уже выступало против дружественных отношений с Китаем.

Очень жаль, что китайским властям здесь не дал дельного совета их верный и преданный друг – Генри Киссинджер. Его книга «О Китае»[66] начинается с изложения решения Мао Цзэдуна найти выход из дипломатического тупика по пограничному спору с Индией в октябре 1962 года:

«Мао решил найти выход из тупиковой ситуации. Он обратился к старой китайской классической традиции, с которой он вообще-то собирался покончить. Мао Цзэдун поведал на совещании своим соратникам, что за всю историю отношений Китай и Индия провели в общей сложности “полторы” войны. Каждая из них преподнесла свои уроки. Первая война произошла более 1300 лет назад во время правления династии Тан (618–907 годы), когда Китай направил войска, чтобы поддержать одно из индийских княжеств против незаконного и агрессивного врага. После вмешательства Китая обе страны к обоюдному удовлетворению несколько веков поддерживали процветающие отношения религиозного и экономического сотрудничества. Урок древнего похода, как описал его Мао, явно свидетельствовал: у Китая и Индии нет причин для вечной вражды. Наоборот, между ними вновь может воцарить долгий и крепкий мир, Китаю следует лишь применить силу и “подтолкнуть” Индию снова сесть за стол переговоров»[67].

Киссинджер не скрывает восхищения:

«Ни в одной другой стране никогда современный лидер не предпринял бы какое-то крупное действие в масштабах страны, опираясь на стратегические принципы и события тысячелетней давности, и ведь он вряд ли мог рассчитывать на понимание со стороны своих коллег смысла проделанных им аналогий».

Вообще-то Киссинджеру следовало бы заметить, что неожиданная атака Мао не помогла добиться поставленной политической цели: китайская блестящая военная победа не только не «подтолкнула» Индию к столу переговоров, но принесла прямо противоположный результат, из-за чего политическое урегулирование пограничного конфликта невозможно вплоть до сегодняшнего дня. Конечно, Киссинджер прав в том, что поведение Мао следовало древнекитайским образцам, но он не увидел, что этот эпизод обернулся великолепным примером стратегической ошибки, вызванной сомнительными принципами древнего неразумия[68].

Сегодня можно наблюдать столь же опасное применение того же самого порочного метода, которое выражается в попытках использовать инциденты на море для подкрепления китайских притязаний на масштабную океанскую экспансию и мизерные клочки суши, официально именуемые в КНР областью Парасельских островов, Спратли и Чжонша в провинции Хайнань. Данный орган управления на местном уровне (сугубо локально) призван, как ни парадоксально, утвердить китайский суверенитет над тремя архипелагами Южно-Китайского моря, причем два из них фактически частично оккупированы (или, что больше соответствует действительности, там находятся аванпосты); помимо Китая, этими архипелагами интересуются Малайзия, Филиппины, Вьетнам и Тайвань.

Более того, китайцы часто прибегают к запугиванию на море рыболовных судов, патрульных кораблей и буровых вышек иных стран: не открывая огня, они перебрасывали к месту событий гораздо более крупный корабль, чем имеется в наличии у конкурента, чтобы устрашить или добиться отступления через угрозу прямого столкновения судов. Опять-таки целью этих провокаций является не приближение войны, а создание кризисных условий, дабы другая сторона задумалась над каким-либо вопросом и в конце концов приняла меры по улаживанию конфликта. Это, безусловно, так, однако китайские чиновники, провоцируя кризисы, не могут избежать нежелательных последствий – элита и общественное мнение страны, выбранной в качестве мишени, мгновенно мобилизуются, что фактически исключает какие-либо уступки.

Досадно, хоть и предсказуемо, что китайские официальные лица как будто не в состоянии понять, к каким последствиям приводит применение провоцирования кризиса; ведь привлечение внимания к предмету спора обычно как раз повышает ценность объекта разногласий, тем самым снижая вероятность уступок. Иными словами, намеренное провоцирование кризиса – отнюдь не лучший путь для улаживания межгосударственных споров.

Третий пережиток менталитета «Искусства войны», мешающий отношениям Китая с другими странами и препятствующий усвоению правильной большой стратегии, – это преувеличенная вера в обман как таковой, в хитрости и внезапные ходы, допускаемые при обмане.

Стратагемы и непредвиденные удары играли немалую роль в эпоху Воюющих царств и в эпоху Возрождения по одним и тем же причинам: географическая близость, сходство и кровное родство, культурное единство – все это способствовало применению методов, которые требуют глубокого знания противника и быстрого проникновения.

Очевидное достоинство таких методов – в их доступности и способности приносить отличные результаты (в предельных случаях они сводятся к маневренной войне в противовес войне на истощение). Кроме того, они суть выражение асимметричного способа ведения войны (с использованием маневров), самым крайним примером которого является «обезглавливание системы командования и управления» вражеского государства, то есть убийство его правителя. В 222 году до н. э. царство Цинь завоевало Чжао и угрожало царству Янь, которое вместо войска выставило против врага известного ученого и террориста Цзина Кэ; тому поручили убить правителя Цинь с помощью отравленного кинжала, спрятанного в свитке (Цзин Кэ впоследствии стал в Китае киногероем, причем бездарный фильм снимался при финансовой поддержке государства и в западном прокате назывался «Герой»[69]). Он, быть может, и добился бы успеха, но ему помешал придворный врач, располагавший нужным противоядием; возмущенный же правитель Цинь двинул войско, завоевавшее царство Янь.

Этот пример показывает неоспоримый недостаток подобных методов: все формы маневренной войны, асимметричные или нет, не только сулят большую прибыль, но и сопряжены с большим риском, причем эти факторы пропорциональны друг другу. Чем меньше затрачивается ресурсов, чем меньше привлекается избыточных сил и чем меньше элемент грубой силы, тем выше эффективность действия, но приходится полагаться на благоприятные условия и четкое исполнение задуманного. Лишь тогда стилет или отравленный кинжал может выполнить работу многих мечей, если все пойдет точно по плану.

Так как крайне благоприятные условия по определению встречаются довольно редко, а точное исполнение замысла почти всегда опровергается практикой, то покушения, наряду с прочими формами подрывных действий, никогда не занимали значимого места ни в западной стратегической мысли, ни в реальности. Но в китайской стратегической литературе все было иначе: многие рецепты «Искусства войны» предполагают хитрость, даже само понятие пути (Дао) ведения войны сопоставляется с обманом[70]. Покушениям уделено довольно много места: в первом китайском систематизированном историографическом труде – монументальном «Ши цзи», или «Исторических записках», великого историографа Сыма Цяня – отдельный том (восемьдесят шестой[71]) посвящен биографиям террористов, включая и Цзина Кэ[72].

Наиболее опасным последствием неправильного применения какой-либо культурой собственных норм поведения по отношению к другой, а также результатом ошибочной веры в методы «Искусства войны» будет попытка Китая заставить Соединенные Штаты Америки сесть за стол переговоров посредством какой-нибудь внезапной наступательной акции. Остается лишь надеяться, что обсуждаемые в интернете предположения, будто нападения на американский военный корабль, даже на авианосец, могут привести к укреплению позиции Китая по поводу западной части Тихого океана, лишь досужие домыслы. Однако тот факт, что некоторым таким фантазиям подвержены действующие офицеры ВМС КНР (старшего ранга), внушает опасения. Не вселяет уверенности в будущем и то обстоятельство, что вплоть до последнего времени китайские военные корабли в открытом океане не отвечали на приветствие американских, зато включали свои радары распознавания вражеского огня. Недавно зазвучали полуофициальные призывы применить силу для поддержания притязаний Китая на море – не напрямую против США, но против Филиппин, союзника США по договору, равно как и против Вьетнама, нового неформального союзника США[73].

Сейчас, когда Соединенные Штаты Америки очутились в эпицентре серьезного экономического кризиса, который наверняка приведет к сокращению внушительных военных расходов, можно проглядеть присущую американцам воинственность. Подобно британцам, американцы прагматичны и до неприличия привержены коммерции, но, если на них нападут, они ведут себя отнюдь не как прагматики или бизнесмены, предпочитают применять максимум сил, даже при наличии более сдержанных и дешевых вариантов ответа. Так что вера Китая в хитроумное искусство государственного управления эпохи Воюющих царств, якобы способное принести немалую пользу при малых (почти символических) издержках, может обернуться катастрофой в виде гораздо более мощного силового ответа Америки. Пример Перл-Харбора должен служить предупреждением о такой опасности; впрочем, умей люди и вправду извлекать уроки из своей истории, та не выглядела бы бесконечной чередой глупостей и войн.

Когда речь заходит о стратегической хитрости, в особенности направленной против американцев и Соединенных Штатов Америки, вера китайских правителей в полезность и осуществимость этого действия сильно подпитывается контрастом между их собственным имиджем и представлениями об американцах и США как государстве.

Еще один реликт системы дани состоит в том, что ханьцы обычно приписывают себе превосходную хитрость, а все прочие национальности считают в этом отношении (и не только в этом) ущербными. Американцы для них – люди наивные, пусть сильные и даже воинственные. Такими нетрудно манипулировать. «Нелегко понять Китай, ибо Китай – древняя цивилизация… [в то время] как американский народ очень прост, [или наивен, или невинен – 非常的单纯.]», – так высказался вице-премьер Ван Цишань 11 мая 2011 года в телевизионной дискуссии, будучи в Вашингтоне в качестве главы экономической делегации на ежегодном заседании американо-китайской комиссии по стратегическому и экономическому диалогу[74].

Для китайского официального лица это еще не самое надменное заявление. Даже мелкие китайские клерки постоянно уверяют, что Китай и китайцы слишком мудры, чтобы их могли понять некитайцы.

С учетом снисходительного отношения к американской проницательности в Пекине могут решить, что простейшей формы обмана – сокрытия своих замыслов (Tāoguăng yānghui: «Скрывай свои возможности и выжидай») – может быть вполне достаточно.

К сожалению, может показаться, что эта оценка в целом справедлива. На протяжении многих лет она триумфально подтверждалась, а китайцы со все возраставшим удивлением наблюдали, как американцы даже не пытаются воспрепятствовать возвышению Китая, даже всячески вкладываются в его быстрый экономический рост, будь то одностороннее открытие американского рынка для китайского экспорта или энергичная поддержка китайской заявки на членство во Всемирной торговой организации (ВТО); все это американцы делали, ничего не требуя взамен.

В действительности недружественно настроенные по отношению к США китайцы никогда не переставали изобретать теории, толкующие благосклонность Соединенных Штатов Америки как притворство; это проекция собственной склонности к стратегическому обману. По одной версии, США активно поддерживают глобализацию китайской экономики для того, чтобы сделать Китай крайне зависимым от импорта углеводородов и сырья, а тем самым с течением времени подчинить китайцев и их правительство посредством простой угрозы оборвать морской импорт. По другой версии, правящий американский класс долго рассчитывал на дешевый китайский импорт, чтобы подчинить собственный рабочий класс, прежде чем заняться самим Китаем, – это объясняет, почему обманчиво благосклонная фаза настолько затянулась.

Даже те китайцы, которые не настроены враждебно по отношению к США, могут поверить в одно из этих объяснений просто потому, что они не в состоянии придумать другой причины действий Америки. Лишь недавно освободившись из плена догматической идеологии, многие китайцы до сих пор не поняли, насколько жестко идеологизирована американская экономическая политика, особенно когда дело касается «свободы торговли»: это идеология, в рамках которой протекционизм рассматривается как смертный грех, а не как один из многих возможных политических курсов и при которой любое осмысление долговременных структурных последствий (таких, как деиндустриализация) кажется несущественным, если учесть принципиальный отказ от вмешательства в экономику.

Глава 10

Стратегическая компетентность: краткая история

Многие иностранцы[75] наряду с самими китайцами склонны приписывать ханьцам изрядную стратегическую компетентность, но история этого не подтверждает.

Это не должно никого удивлять. Великодержавный аутизм, необоснованное применение традиционной тактики (обмана и прочих методов) из «внутрикультурных» конфликтов, ритуальное ведение войны и основанное на «Тянься» убеждение в собственном превосходстве – все это препятствия для понимания китайскими правителями текущей ситуации, для их способности формулировать реалистичную большую стратегию и эффективно ее осуществлять дипломатическими или военными методами.

Поэтому, пусть ханьцы всегда считали себя великими стратегами, их регулярно побеждали менее многочисленные или развитые враги, причем некоторые не удовлетворялись подчинением китайского пограничья, а вместо этого продолжали завоевание центральных китайских областей. В действительности ханьские правители держат власть над Китаем немного больше трети последнего тысячелетия.

Последняя китайская императорская династия Цин, правление которой обычно датируют 1644–1912 годами, была основана говорящими на языке тунгусской группы воинами-кочевниками чжурчжэнями, пришедшими из северных лесов и тундры вслед за кланом Айсин Геро, избравшим самоназвание «маньчжуры» (от Manchu – «сильный, великий») в 1635 году, прежде чем назвать династию в 1644 году «Цин», то есть «светлой»[76]. До самого конца своего правления маньчжурские императоры сохраняли этническую идентичность заодно с языком и письменностью, ведущей происхождение от арамейского алфавита, усвоенного через согдийцев, уйгуров и монголов. До сих пор этот язык можно увидеть на прикрепленных к историческим зданиям вокруг Пекина табличках эпохи Цин (националистическое утверждение, будто маньчжуры быстро ассимилировались, а потому все их победы и вся мощь – ханьские, сегодня учеными опровергнуто).

Именно маньчжуры установили границы современного Китая, постепенно завоевывая различные территории, в том числе нынешний Синцзян-Уйгурский автономный район, и покоряя монгольские племена, чьи потомки ныне составляют меньшинство китайского района Внутренняя Монголия; кроме того, был обеспечен, пусть на словах, номинальный сюзеренитет над Тибетом.

Поэтому Китай при маньчжурах был всего-навсего еще одной покоренной территорией, но в сегодняшнем китайском сознании границы Китая суть границы Маньчжурской империи на пике ее могущества, то есть после покорения Джунгарии в 1761 году при императоре Цяньлуне.

Не правда ли, любопытный случай смещения восприятия? Видя маньчжурские гарнизоны в каждой китайской провинции (фактически в качестве оккупационных войск), ханьцы того времени хорошо понимали, что они сами – не создатели империи, а лишь покоренные подданные. Сегодня же ханьцы регулярно предъявляют права на некитайские территории, завоеванные маньчжурами, – с тем же успехом индийцы могли бы притязать на Шри-Ланку, поскольку обеими землями некогда правили британцы.

Династия Мин предшествовала маньчжурам (правление датируется обычно 1368–1644 годами) и признается бесспорно китайской, однако сама она наследовала от чужеземной – монгольской – администрации. При Кубла-хане (Хубилае), внуке Чингисхана, монголы переняли символику и стиль китайских императоров и стали называться династией Юань (правление обычно датируется 1271–1368 годами). Утонченные ханьцы вновь не сумели сдержать грубых монголов, вновь им пришлось жить под чужой властью, поначалу хищнически-разрушительной и эксплуататорской даже в лучшее для Китая время (дань использовалась не в последнюю очередь для содержания крепостей, почтовых станций и конюшен с перекладными лошадьми).

Более того, в областях севернее реки Янцзы власти монголов предшествовала не ханьская, а чжурчжэньская династия – Цзинь, основанная кланом Ваньянь из лесов Маньчжурии (правление – 1115–1234 годы). Ханьская династия Сун продолжала править в Южном Китае, но вот ханьцы из исконных центральных областей страны в бассейне Желтой реки проживали под чужеземным господством, которое не смогли предотвратить.

Севернее Желтой реки, в том числе в «области шестнадцати округов» (Яньюнь шилю чжоу – Yānyún Shíliù Zhōu), предшественниками Цзинь были тоже не ханьцы, а кидани, потомки монгольских кочевников и конных лучников из северных степей. Под предводительством одного клана они основали династию Великая Ляо, чье правление обычно датируют периодом 907–1125 годов; именно от них происходит устаревшее английское наименование Китая – Cathay (это англизированное слово Catai из записок Марко Поло). Сходные названия встречаются к западу от китайских границ вплоть до Болгарии – Kitai, Qitay, Khitad или Hitai. Сегодня киданей мало кто помнит, но в ту пору они наверняка внушали изрядных страх.

Даже предшествовавшая династии Сун (618–907 годы) династия Тан, которую часто рассматривают как «чисто китайскую», опиралась на выраженный тюрко-монгольский элемент, о чем свидетельствует обилие лошадей, всадников и даже гарцующих женщин на изображениях той поры. Видные полевые военачальники, набранные из элиты воинов Средней Азии, вскормленных волками ашинов[77] (по сей день это герои турецких ультранационалистов), в немалой степени обеспечивали изысканность императорского двора Тан[78]. Полевые военачальники-ханьцы, возможно, были начитаны в «Искусстве войны» и других подобных текстах, а некоторые и вправду добивались успеха – скажем, воспетый позднее Ли Цзин[79] (571–649), – но императоры династии Тан нередко предпочитали полагаться на практические навыки полевых командиров из клана ашинов.

Из этого краткого и очень фрагментарного наброска китайской политической истории, большая часть которой вовсе и не китайская, а скорее история чжурчжэней, монголов и тюрок, следует, что неоспоримое превосходство ханьцев во всех формах гражданских достижений никак не подтверждается их стратегическими способностями. Ханьцы могли производить больше пищи (и лучшего качества), чем любой другой народ на планете; они создали самую сложную и утонченную культурную и технологическую надстройку на своем материальном базисе, но гораздо чаще (минимум вдвое чаще) им не удавалось, во-первых, верно оценить свое внешнее окружение, выявить в нем угрозы и усмотреть возможности и, во-вторых, разработать эффективную большую стратегию по применению относительно обильных ресурсов для обеспечения безопасности собственной территории и населения.

Стратегическая компетентность явно отсутствовала в длинном списке достижений ханьцев, и, пока ханьские полководцы во главе огромных воинств цитировали друг другу Сунь-цзы, сравнительно малочисленные конники, закаленные в грубой и победоносной стратегии степной маневренной войны, брали над ними верх. Более того, все ханьские интриги и увертки уступали долгосрочной и масштабной дипломатии, столь естественной и привычной для степных правителей, которые регулярно объединялись против даже самых отдаленных империй.

В прошлом все эти печальные последствия отмеченных недостатков усугублялись благодаря иллюзиям по поводу достоинств ханьской стратегической культуры. К сожалению, судя по частоте цитат из эпохи Воюющих царств в речах китайских официальных лиц, эти иллюзии, как кажется, сохраняются до сих пор.

Все прочие последствия исторических реалий Китая представляют собой неизменный цикл возвышения династий, их ослабления и неизменного падения. Сильная династия = внутренний мир, законность и порядок. Мир, в свою очередь, означал экономический рост, увеличение расслоения доходов и распределения богатств, усиление местных богачей. Расслоение в богатстве подразумевало переход земель от мелких собственников к крупным землевладельцам. Оказавшись в положении батраков и безземельных поденщиков, бывшие крестьяне превращались в бандитов, когда случался неурожай. Бандиты же становились местными мятежниками, а местные мятежи перерастали в многолюдные восстания, если находился харизматичный лидер (так, Чжу Юаньчжан начинал как сельский безземельный рабочий, присоединился к мятежу против монгольской династии Юань, подчинил себе бунтовщиков и наконец основал династию Мин в 1368 году под именем императора Хунъу).

При этом разворачивался внутренний цикл упадка, начинавшийся с дифференциации богатства, что вела к появлению местных олигархов, которые во все большей степени контролировали местные власти, и это позволяло им сосредотачивать в своих руках еще больше богатств. Внутри этого цикла помещается внутренний круг официальных лиц, считая от ученых-чиновников, всерьез принимающих конфуцианство с его моральными нормами и тем самым устанавливающих закон и порядок, что ведет к имущественному расслоению, позволяющему богачам содержать своих детей вплоть до того, как те сдадут экзамены и сами станут чиновниками (и тоже будут использовать власть, чтобы и дальше обогащать свои семьи). По-видимому, нынешние социальные реалии Китая вряд ли случайны.

Глава 11

Неизбежность роста сопротивления

Первый вывод, подтверждаемый далее содержанием двух недавних полномасштабных программных документов, официально представляющих китайскую внешнюю и оборонную политику[80], состоит в том, что китайское руководство всерьез нацелено на продолжение прежней политики и преследует взаимоисключающие цели: оно ратует за очень быстрый экономический и военный рост при соразмерном увеличении мирового влияния КНР.

Сама логика стратегии определяет невозможность одновременного успешного развития во всех трех направлениях, и не случайно укрепление китайского военного могущества уже провоцирует реакцию противодействия – прежде всего в силу своей стремительности. Эта ответная реакция мешает и будет впредь еще сильнее мешать дальнейшему развитию КНР одновременно в экономической, военной и дипломатической областях (пусть, конечно, в различной степени).

Все это вполне очевидно – пока среди соседей Китая и его конкурентов преобладают независимые государства.

На сегодняшний день Китай еще находится в начале пути, однако быстрое наращивание военного могущества уже вызывает враждебность и сопротивление – вопреки ожиданиям по поводу возрастания влияния.

Нам предстоит выявить формы, степень, содержание, время и силу растущего сопротивления отдельных стран и выяснить, насколько поддаются координации и могут ли сочетаться усилия отдельных пар стран или спонтанно возникающих группировок (а то и многостороннего альянса во главе с США – правда, подобная перспектива маловероятна и крайне нежелательна, ведь такое развитие событий способно привести Российскую Федерацию в китайский лагерь, что может оказаться решающим фактором в противостоянии).

Логика стратегии не реализуется самостоятельно, она побуждает к действиям национальных лидеров, а потому частичная реакция на возвышение Китая уже наличествует, даже в отсутствие официально провозглашенных намерений отдельных государств и робких попытках (точнее, их зачатках) международной координации. Более того, ряд инициатив в этой области был отвергнут именно вследствие неудачной координации.

За последние двенадцать месяцев к числу органических ответных мер на все более зримое и потенциально опасное усиление Китая можно отнести следующие:

– начало стратегического диалога между Индией и Японией, принятие комплекса практических мер, в частности налаживание обмена опытом между военными учебными заведениями и более тесное сотрудничество разведок применительно к Китаю;

– японская помощь Вьетнаму, направленная на укрепление оборонительных возможностей последнего и противостояние китайским провокациям на море;

– визит в Японию в 2011 году премьер-министра Австралии, который обсуждал стратегическую повестку в китайском контексте;

– рост активности Филиппин на море для подкрепления своих прав на острова Спратли;

– дальнейшее (хоть и очень медленное) перенаправление всех военных усилий США с бесполезных чаепитий в Афганистане на сдерживание Китая, а также прочие спонтанные, лишенные координации, почти инстинктивные реакции Америки на военное возвышение Китая.

Положение отдельных государств в китайском/антикитайском мире, равно как и различные организационные связи между ними, будут рассмотрены в последующих главах.

Главным же вопросом остается природа противодействия. Ответные меры исключительно в военной области, будь то превентивное наращивание численности вооруженных сил, ответная передислокация войск и тому подобное, не принесут пользы сами по себе. Если экономика Китая продолжит расти гораздо быстрее, чем экономика его соседей и конкурентов, если процент ВВП, направляемый Китаем на военные расходы, не изменится, то любые ответные меры в виде наращивания и передислокации войск ни к чему не приведут. Вдобавок соперники Китая рискуют даже отстать в развитии, так как им придется направлять больше ресурсов на тщетные военные приготовления, то есть тратить ресурсы, которые можно было бы направить на рост экономики.

Вообще в ядерную эпоху невозможно нечто вроде войны Китая против «Анти-Китая»: Китай, быть может, совершает ту же колоссальную ошибку, какую допустила кайзеровская Германия после 1890 года, но такое развитие событий не приведет в случае Китая к новому 1914 году. Наличие ядерного оружия не предотвращает полностью боевые действия между обладателями атомных арсеналов, но серьезно ограничивает формы этих боевых действий, ведь любой их участник должен сделать все, чтобы не позволить конфликту накалиться до уровня применения ядерного оружия. Такой сценарий по-прежнему дает Китаю возможность вести ограниченные боевые действия против Индии в виде пограничных стычек и даже открывает дорогу к более масштабной агрессии против какого-нибудь неядерного государства – при условии, что этому государству не придут на помощь США или Российская Федерация, если жертвой окажется Монголия или одна из республик Средней Азии.

Безусловно, необходимы приготовления, нацеленные на то, чтобы не допустить или, если потребуется, отразить возможные военные акции нынешней эпохи ядерного сдерживания, – разумеется, Китай вряд ли соберется напасть на Японию или затеет нечто более серьезное, чем локальная пограничная война с Индией, но, повторюсь, нужно готовиться к тому, чтобы противостоять возвышению Китая и любой эскалации с его стороны.

Правда, эти необходимые приготовления заведомо недостаточны, поскольку они не способны объединить мировое сопротивление, которое Китай вызовет своим быстрым экономическим ростом и военным усилением, если и то и другое продолжится в ближайшие годы.

Утверждение, будто независимые государства непременно воспротивятся (всеми средствами) лишению независимости, неминуемо получит практическое выражение в том единственном виде, который воспрепятствует полномасштабной войне, а именно в «геоэкономических» шагах, то есть в логике стратегии, которая воплощается в грамматике коммерции (как упоминалось выше и как будет разъяснено далее). Если Китай продолжит опираться на свой экономический рост для приобретения пропорционального могущества, развиваясь гармонично внутренне и нарушая устоявшийся баланс сил и гармонию в мире, то ответ нужно давать в экономической области (исходя из стремления добиться хоть чего-то).

Напротив, военные расходы могут оказаться не только бесполезными, но и контрпродуктивными, если ускорят развитие и возвышение Китая.

Неизбежная необходимость замедлить китайский экономический рост будет гораздо легче воспринята странами, более склонными к меркантилистскому подходу, но в Соединенных Штатах Америки преградой к осознанию реальности станет фактически неприкасаемая идеологическая догма, отягощенная политически важными экономическими интересами. Впрочем, стратегия сильнее политики.

Глава 12

Почему нынешний политический курс сохранится

Упорство, с которым Китай движется к большим неприятностям, если не к краху, преодолевая кульминационный порог несопротивления развитию, «предопределено» множеством факторов.

Начнем с великодержавного аутизма, сужающего поле ситуационного восприятия: этой болезни подвержены также США и Российская Федерация заодно с Индией, но в китайском случае этот аутизм пропорционально выше и усугубляется относительным отсутствием опыта на международной арене.

Непосредственным следствием выступает снижение способности режима как такового ясно воспринимать мировые реалии, в том числе растущую враждебность по отношению к Китаю, о которой говорят опросы общественного мнения.

Историческое наследие Китая в области внешней политики опирается на древнюю систему дани и презумпцию центрального положения страны в концентрических кругах «Тянься». Отсюда – склонность к надменному поведению и недооценка важности любых признаков нарастающего сопротивления во внешнем мире. Все эти сигналы отсекаются «аутистским» фильтром.

Пренебрежение и враждебность к другим странам, свойственные и китайскому народу, и элите КПК, нередко скрываются, но все равно ощущаются, а порой и резко проявляются. Эти чувства на поверхности обусловлены почти столетней слабостью Китая, когда страна регулярно страдала от чужеземных вторжений, а глубже – укоренены в многовековом подчинении ханьцев менее развитым в культурном отношении чужакам-завоевателям. В результате налицо мощное эмоциональное отторжение самой идеи ограничения китайского военного могущества, несмотря на то что в отдельных кругах присутствует интеллектуальное понимание возможных необратимых последствий.

Здесь нет нужды вдаваться подробно в изучение влияния НОАК и военно-промышленного комплекса на китайскую политику и поведение; мы и без того вправе предположить, что НОАК и связанные с нею группы не станут поддерживать ослабление военного могущества Китая (пропорционального экономическому) во имя условной военной стагнации, пусть та лучше послужила бы китайским интересам. С учетом нынешнего военного состояния Китая можно сказать, что официально провозглашенная НОАК политика дальнейшего укрепления сил вполне понятна, и кажется, что ее поддерживает общественное мнение. Но логика стратегии часто требует непопулярной политики – подчас даже неестественной.

Среди многообразия иных проявлений китайской мощи выделим, в частности, организации, способные проводить экспансионистскую политику (быть может, исключительно по внутренним мотивам); это в первую очередь государственные предприятия, а также различные отделы госаппарата. Не будем перечислять все эти организации, обратим внимание на последствия самостоятельных действий далеко не самой влиятельной государственной структуры – силового подразделения Администрации рыболовства и рыболовных портов (Zhōng huá rén mín gòng hé quó yú zhèng yú găng jiān dū quán li, официально – департамент министерства сельского хозяйства). Даже когда КНР после целого года жесткой дипломатии с конца 2010 года перешла к стратегии «очарования» и доброй воли, 26 декабря 2010 года Чжао Циньву, директор указанной администрации (АРРП), публично провозгласил собственную политику, идущую вразрез с общенациональной[81]:

«Китай намерен укрепить управление рыболовной отраслью на своей территории. В 2011 году будет организовано регулярное патрулирование для охраны рыболовецких районов у Дяоюйдао в Восточно-Китайском море [в настоящее время вокруг этих островов, Сенкаку по-японски, патрулируют японские корабли и появились японские гарнизоны. – Авт.].

Защита рыболовства с привлечением военных патрулей будет усилена и вокруг островов Наньша… для пресечения деятельности браконьеров».

Упомянутые острова Наньша более известны как острова Спратли, и на большинстве из них расположены военные посты и гарнизоны Вьетнама, Малайзии, Филиппин и Тайваня – но не Китая.

Сегодня АРРП располагает ударным флотом в составе 2287 судов и катеров, включая 528 кораблей, построенных за последние пять лет, и современный океанский корвет «Юйчжэнь 310» водоизмещением 2500 тонн.

Но, похоже, этого АРРП мало, что явствует из следующих слов Чжао Циньву:

«Современные китайские патрульные корабли не слишком велики и не могут сопровождать рыболовные суда на дальние расстояния… А патрулирование в открытом море – дело особое… если что-то произойдет [= случится инцидент], подкреплению потребуется много времени, чтобы дойти до места происшествия, а в случае, когда сами корабли плохо подготовлены, им недостанет [оборонительных] ресурсов, что затруднит предоставление своевременной защиты».

Корвет «Юйчжэнь 310» вовсе не крохотный кораблик (с водоизмещением 2500 тонн!); кроме того, имеется еще 4000-тонный «Юйчжэнь 311». Что касается иных «ресурсов», АРРП владеет 1500-тонной плавучей базой «Юйчжэнь 88», и все перечисленное – довольно крепкие боевые корабли, выкрашенные в белый цвет. Китайские лидеры могут сколько угодно рассуждать о сотрудничестве на международных саммитах, но ясно, что господин Чжао Циньву действует по собственному плану: получить еще больше кораблей (и самолетов), чтобы активнее отстаивать притязания Китая на спорные морские зоны и добиться со временем господства через эскалацию.

Это далеко не все. Наиболее деятельным и агрессивным китайским морским ведомством является не АРРП, а Служба наблюдения за морем (Zhongguo haijian, СНМ), департамент Государственной океанской администрации. Ее главная задача – патрулирование исключительной экономической зоны Китая, то есть 200-мильной зоны вокруг любого клочка суши, который еще сам по себе является спорной территорией. На этом основании Китай ныне предъявляет притязания на все Южно-Китайское море, в том числе на зоны в сотнях миль от китайского побережья (в совокупности это почти миллион квадратных миль). СНМ располагает собственными самолетами и 3000-тонными патрульными кораблями «Хайцзянь 83», помимо прочих, хотя в столкновениях с японцами чаще всего используются 1500-тонные и более быстроходные «Хайцзянь 51». Ведомство лелеет вполне амбициозные планы. Заместитель директора СНМ Сун Шуцзянь как-то заявил: «Наши морские силы будут доведены до уровня резервного соединения ВМС, благодаря чему улучшится морское патрулирование… Нынешняя оборонительная мощь СНМ не соответствует поставленной задаче». Соответственно, СНМ приступила к приобретению новых патрульных кораблей, в том числе внушительных 4000-тонных сторожевиков, достаточно боеспособных и потому «больше подходящих для вооруженного патрулирования».

Помимо неугомонной АРРП и заметно более агрессивной СНМ, имеется также Администрация морской безопасности (АМБ) при министерстве транспорта. Там трудится более 20 тысяч человек, намного больше, чем в АРРП и СНМ, взятых вместе, а значительный флот этого ведомства составляют 3000-тонные корабли «Хайсюнь 11» и «Хайсюнь 31» (их не следует путать с «Хайсюнь 1001», самым современным кораблем военно-морской полиции в составе Народной вооруженной полиции).

Итак, постоянный комитет политбюро КПК может приказать министерству иностранных дел впредь отказаться от надменных угроз в пользу радушных заверений, как это, несомненно, было сделано в конце 2010 года; но для обеспечения аналогичного поведения всех перечисленных выше ведомств и предотвращения инцидентов, чреватых эскалацией, инспекторам политбюро придется взойти на борт всех кораблей АРРП, СНМ и АМБ, а также на все корабли ВМС КНР (последние, как уже упоминалось, отмалчиваются в ответ на приветствие на море, но исправно включают радары наведения).

Китайский «синдром приобретенной стратегической неполноценности», когда обыкновенный здравый смысл и смутное восприятие парадоксальной логики стратегии подменяются чрезмерной склонностью к обману и приверженностью к политическим играм, выглядит довольно странно. Полагаю, все обуславливается древним стратегическим неразумием, о котором говорилось ранее: оно порождает необоснованную уверенность в способности китайского руководства предвосхитить любое сопротивление путем стратегического обмана и хитроумно обойти все препоны, если сопротивление все-таки возникнет.

Прямым следствием этого синдрома сегодня, когда возвышение Китая выглядит уязвимым в некоторых отношениях и пока не завершилось полностью, предстает нежелание прибегать к единственной действенной контрмере для предотвращения растущего глобального сопротивления – то есть к ликвидации его источника через замедление собственного развития. Вместо этого китайцы предпочитают совершать контрпродуктивные в конечном счете маневры, норовя, как встарь, уповать на обман и прочие хитрости.

Значимость каждого из вышеперечисленных факторов для сохранения прежнего курса КНР кажется, конечно, спорной; не исключено, что все они не столь уж важны, вопреки утверждениям данной книги. Тем не менее их очень много, а этому обильному разнообразию противостоят лишь смутное осознание растущего сопротивления развитию Китая со стороны китайской элиты и недооценка последствий этого сопротивления (в итоге мы наблюдаем скорее надменность, а не мудрую сдержанность).

Глава 13

Кто сопротивляется? Австралия. Создание коалиции

Все на свете государства притязают на абсолютный суверенитет, но не все обладают политической культурой, в равной мере препятствующей любому подчинению иноземной власти (иногда случается подчинение частичное).

Так или иначе, юридические преграды – скажем, запрет каботажа – могут быть полезными в той или иной области, однако обилие формальных преград к иностранному вмешательству дает понять, что политическая культура конкретной страны не столь уж невосприимчива к чужому влиянию. То же самое справедливо и в отношении чрезмерно обостренного чувства национальной гордости – это чувство обычно свойственно странам, которым фактически суждено подпасть под влияние более могучей державы[82].

Австралия – из другого, что называется, теста: несмотря на свое этническое многообразие, она полностью сохранила англосаксонскую воинственность. Лишь этим обстоятельством можно объяснить тот факт, что страна, удаленная практически от всех конфликтных зон мира, кроме одной, умудрилась после 1945 года отправлять войска для участия во множестве военных операций: это и война в Корее, и восстание в Малайе, и конфликты вокруг Индонезии, и война во Вьетнаме, и действия в Сомали, интервенция в Восточном Тиморе и на Соломоновых островах, длительные войны в Афганистане и Ираке.

Потому не вызывает удивления, что Австралия первой выразила недовольство ростом могущества Китая и начала создавать коалицию, как предписывается логикой стратегии.

Уже в 2008 году, когда Китай добровольно соблюдал ограничения в духе политики «Мирного роста» (то есть до возобладания надменности в китайском поведении), австралийское правительство внесло правки в программу «Защита Австралии в Азиатско-Тихоокеанском столетии: вооруженные силы до 2030 года» («Белая книга»[83] по вопросам обороны от 2009 года, отнюдь не ежегодное издание, в 2010 году не публиковалась).

Китайские официальные лица постоянно критикуют этот документ как алармисткий и подстрекательский (см., например, выступления в апреле 2011 года). Любопытно, не правда ли? Авторы программы между тем попытались представить сбалансированную оценку в крайне умеренных выражениях, о чем говорит и название раздела, посвященного Китаю, – «Стратегические последствия возвышения Китая»[84]. В программе, в частности, отмечается:

«4.23. Без существенного замедления Китай к 2030 году станет основной движущей силой экономики, причем не только в регионе, но и во всем мире, и будет оказывать стратегическое влияние далеко за пределами Восточной Азии. При соблюдении определенных условий Китай сможет обогнать Соединенные Штаты Америки и стать самой крупной экономикой мира около 2020 года. Но экономическое могущество также является производной от торговли, экономической помощи и финансовых потоков, а по указанным критериям США, возможно, сохранят лидерство.

4.24. Наиболее значимыми отношениями, как в регионе, так и в мировом масштабе, будут отношения между Китаем и США. Характер отношений между Вашингтоном и Пекином будет иметь важнейшее значение для стратегической стабильности в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Тайвань останется источником возможных стратегических противоречий между двумя государствами, и всем сторонам придется плотно поработать над сохранением мира на Тайване на годы вперед. Правительство Австралии привержено при этом многолетней политике «одного Китая».

4.25. Для Китая вполне реально в ближайшие десятилетия стать ключевым игроком в обеспечении развития и стабильности глобальной экономической и политической системы. В предстоящие годы вклад Китая в глобальную экономическую систему станет еще более существенным, а другие крупные страны станут активно содействовать экономическим успехам Китая. Китайское политическое руководство, по всей видимости, сохранит понимание необходимости укрепления региональной безопасности и глобального миропорядка».

Здесь авторы документа фактически побуждают Китай к умеренному поведению и предполагают, что так он и поступит.

«4.26. Китай также станет самой сильной в военном отношении азиатской державой, превосходящей всех соперников. Военная модернизация страны во все большей степени будет характеризоваться приобретением средств для распространения своего влияния. Столь крупная держава должна развивать военные инструменты глобального воздействия, соразмерные ее масштабам. Но скорость, размах и структура китайской военной модернизации обладают потенциалом, способным вызвать у соседей озабоченность, если только со стороны Китая не последует подробных разъяснений относительно своих военных планов».

В данном случае авторы утверждают, что смягчающая дипломатия может восполнить «создание Китаем значительного в перспективе всего мира военного потенциала». Они не рассматривают неминуемые последствия – ведь когда соседние страны успокоятся, вняв заверениям китайского правительства о добрых намерениях, каково будет восприятие дальнейшего наращивания Китаем своего военного потенциала, который намного превзойдет все остальные?

«4.27. Китай уже приступил к разъяснениям, однако ему следует прилагать еще больше усилий в этом направлении. Иначе соседи по региону начнут задаваться вопросами о долгосрочной стратегической цели развития вооруженных сил КНР – в частности, потому, что военная модернизация как будто выходит за рамки необходимого в случае конфликта вокруг Тайваня».

Здесь авторы документа устанавливают гораздо более низкий порог приемлемости для размеров китайского военного потенциала по сравнению с вышеозвученным «потенциалом глобального значения»; они рассуждают о вооруженных силах регионального, а не мирового масштаба, достаточных для войны за Тайвань, но не против, скажем, Японии; эти вооруженные силы должны быть функционально ограничены рамками операции по завоеванию Тайваня, не предполагать проведения более крупных военных операций.

(При этом авторы документа вплотную подходят к признанию, если не к скрытому одобрению, паназиатского согласия в том, что Китай вправе присоединить Тайвань силой оружия, пусть это «неправильно»; такая позиция Австралии и прочих азиатских стран – но не Японии с США – опирается, по всей видимости, на одобрение политики «одного Китая», разделяемой всеми этими странами.)

После публикации «Белой книги» Австралия начала накапливать возможности для сопротивления, вкладывая немалые средства в системы раннего оповещения[85] и (что, может быть, логичнее) усердно сколачивая союзную коалицию.

Китайское руководство недвусмысленно предпочитает (или, можно сказать, настаивает) решать все спорные вопросы на двусторонней основе со всеми желающими, в том числе и по поводу морских споров; это условие, конечно, обеспечивает Китаю благоприятный баланс сил на таких переговорах. Австралия же склонна к диаметрально противоположной точке зрения: она стремится создать эффективную систему коллективной безопасности в Восточной Азии и в западной части Тихого океана, пусть контуры этой системы еще не определены четко; приоритетная же цель страны состоит в том, чтобы ни одной из стран – участниц системы не пришлось остаться один на один с Китаем в переговорах по безопасности или территориальным вопросам, а также в случае прямой конфронтации.

Нетрудно догадаться, что подобные шаги требуют создания и внедрения действующего механизма консультаций, например, в рамках АСЕАН («Встреча министров обороны стран АСЕАН и стран-партнеров» – за исключением, по крайней мере, одной из этих стран); применительно к морским спорам возможны текущие соглашения по защите рыболовства, береговой обороне и даже по военным кораблям. Но все то, что скрывается за обозначением «совместные консультации» или «совместные действия», – удел будущего и предмет двусторонних консультаций, а не реального планирования.

При этом принимаемых сегодня мер вполне достаточно для того, чтобы показать решимость австралийцев изменить содержание многолетнего двустороннего диалога с заинтересованными странами и предъявить в качестве новой стратегической цели создание коалиции по противодействию китайскому экспансионизму.

Об этом, к примеру, однозначно свидетельствует официальная характеристика австралийско-вьетнамских отношений в совместном документе, принятом 7 сентября 2009 года; название «Полномасштабное партнерство Австралии и Вьетнама» показательно характеризует побуждения, которыми руководствуются обе страны[86]. После таких разделов, как «Развитие политических связей и обмен визитами», «Содействие экономическому росту и развитию торговли», «Продолжение оказания помощи в вопросах развития и технического содействия», в этом документе приводится особенно интересный пункт – «Развитие связей в области обороны и безопасности»:

«Австралия и Вьетнам признают, что безопасность и процветание обеих стран тесно связаны с безопасным будущим Азиатско-Тихоокеанского региона. Подтверждая свое уважение национальной независимости и суверенитета, Австралия и Вьетнам будут взаимодействовать на региональных форумах во имя развития надежной архитектуры безопасности [= механизмов коллективной безопасности] и снижения рисков конфликта путем укрепления доверия».

Это описание, скажем так, «совместных консультаций», а далее идет описание «совместных действий»:

«Австралия и Вьетнам намерены поощрять большую открытость и сотрудничество в сфере обороны через продолжение обмена специалистами и опытом в военной подготовке, взаимные визиты кораблей, а также через укрепление механизма обмена мнениями по вопросам региональной и мировой безопасности, представляющим взаимный интерес, посредством ежегодного диалога между официальными сотрудниками министерств иностранных дел и обороны»[87].

Поскольку обе страны сотрудничают по целому ряду других направлений, включая борьбу с торговлей людьми (во Вьетнаме на постоянной основе аккредитованы полицейские атташе Австралии), любопытно отметить, что в ряде случаев налицо более плотные контакты ради приоритетного взаимодействия по вопросам безопасности, прежде всего в отношении Китая. Тут можно вспомнить вьетнамское официальное заявление «Вьетнам отмечает день вооруженных сил в Австралии», выпущенное 12 сентября 2009 года. После перечисления австралийских официальных лиц, принявших участие в праздновании, в тексте говорилось: «Было достигнуто согласие в том, что после установления дипломатических отношений между двумя странами в 1973 году мы продвинулись во многих областях, особенно в области безопасности и национальной обороны»[88].

Действие – возвышение Китая – требует ответного действия, и в данном случае таковым будет создание коалиции. Естественно, что Вьетнам – по сути, фронтовое государство на границе с Китаем – идет впереди, но и другие страны стараются не отставать.

Сложный случай Индонезии подробно рассматривается в соответствующей главе, а вот австралийско-малайзийские отношения в сфере безопасности вполне однозначны, ибо двустороннее сотрудничество в области обороны четко закреплено в виде формального соглашения «Малайзийско-австралийской совместной программы обороны», заменившей предыдущий вариант 1992 года. Данная программа предусматривает подготовку малайзийских военных с привлечением австралийских инструкторов, офицерские командировки и ежегодные совместные военные учения[89].

Все перечисленное заблаговременно готовит почву для «совместных действий» по выстраиванию системы коллективной безопасности, если «совместные консультации» не помогут предотвратить конфронтацию. Кроме того, нужно помнить, что «Соглашение пяти стран по вопросам обороны» 1971 года (FPDA), пусть оно появилось на свет как последняя попытка Великобритании удержать свои позиции «к востоку от Суэца», все еще остается в силе, причем не только на словах.

Формально это соглашение обязывает Австралию, Новую Зеландию и Великобританию «консультироваться по отражению любого вооруженного нападения или угрозы против Малайзии или Сингапура»; тем самым четко прописывается роль Великобритании как защитницы неоколониализма. После 1971 года Великобритания отказалась от последних претензий на владычество на Дальнем Востоке, а Новая Зеландия отвергла активную военную политику за пределами своих границ (в Афганистан она отправила только «команду по восстановлению» из солдат, но не боевое подразделение). Однако Австралия не унимается и принимает FPDA как рамочный механизм по проведению совместных военных учений, поскольку это соглашение также распространяется на Сингапур. Нет нужды уточнять, что безопасность на море расценивается как высший приоритет этих учений.

Сингапур не участвует в спорах вокруг островов Спратли, но его правительство, чуткое к происходящему вокруг, выражает готовность участвовать в будущей системе коллективной безопасности, направленной на сдерживание Китая. Более того, Сингапур проводит крайне амбициозную военную политику, располагает непропорционально крупными для города-государства вооруженными силами: при населении в 3,1 миллиона жителей сингапурская армия насчитывает 77 000 военнослужащих и 350 000 обученных резервистов. Еще более необычно то, что эти вооруженные силы поддерживают повышенную боеготовность, усердно тренируются и обладают первоклассным вооружением[90].

Потому неудивительно, что в сингапурско-австралийских отношениях, помимо военного, содержится и более широкий фактор «безопасности», ставший предметом отдельного соглашения от 12 августа 2008 года («Меморандум о взаимопонимании по военному сотрудничеству»), подписанного премьер-министром Сингапура Ли Сянь Луном и премьер-министром Австралии Кевином Раддом. В практическом применении этот документ позволяет сингапурским вооруженным силам использовать для тренировок куда более обширную австралийскую территорию, базу Шоалуотер-бэй и аэродром Оуки в Квинсленде, а также базу ВВС Австралии Пирс на западе страны.

При этом под предлогом «совместных консультаций» две страны осуществляют широкое взаимодействие, а каждые два года проводится заседание «Совместного сингапурско-австралийского комитета министров», и в 2009 году по его результатам приняли коммюнике о стратегических взаимодействиях. Во-первых, в разделе о двустороннем сотрудничестве в сфере безопасности говорится:

«4. Министры отметили, что двусторонние отношения в сфере обороны стали глубже и шире благодаря тесному сотрудничеству и совпадению стратегических взглядов на будущее…

5. Министры подчеркнули важность сотрудничества между вооруженными силами для противодействия общим угрозам безопасности обеих стран…»[91]

Далее, под утешительным заголовком «Другие области двустороннего сотрудничества», читаем:

«17. Министры обменялись мнениями по широкому кругу мировых и региональных вопросов. Они отметили, что США, Китай, Япония и Индия играют большую роль в поддержании безопасности и стабильности в регионе. Министры обязались продолжать совместную работу по развитию регионального сотрудничества, укреплению стабильности и взаимного процветания».

Кажется, в этих словах нет ничего сверхъестественного, но документ демонстрирует логику стратегии в действии: возвышение Китая ведет к образованию коалиции стран, чувствующих угрозу.

Любая из упомянутых австралийских инициатив опирается на принятое ранее принципиальное решение создавать структуру коллективной безопасности шаг за шагом, а не отдавать все на откуп американцам. Эта позиция в целом проистекает из ревизии австралийской истории в промежутке между двумя мировыми войнами, в которых австралийцы, как утверждают ревизионисты, заплатили слишком высокую цену за малую выгоду, поскольку подчинялись чужим командирам (вообще-то австралийские дивизии находились под командованием своих генералов, но входили в состав британских корпусов и армий). Чрезмерно высокая цена подразумевает непропорционально большие потери, а малая выгода отражает недостаточно прочное положение Австралии на переговорах о мире (австралийцы, например, хотели предать японского императора Хирохито суду и т. д.).

Эта история из прошлого получила новую жизнь, когда вместо британцев руководящую роль взяли на себя американцы – после участия австралийцев во Вьетнамской войне, когда их потери оказались мизерными по «меркам Галлиполи[92]»: 500 убитых и 3129 раненых. В ретроспективе война во Вьетнаме была оценена как несправедливая и бездарно осуществленная, а потому из нее извлекли следующий урок: если Австралия будет пассивно следовать за американцами, те могут увести ее в неправильном направлении, некомпетентно руководя на тактическом уровне. То же самое подтвердилось и в ходе войны в Ираке. Потерь там было гораздо меньше, но исход кампании расценили как провальный, учитывая послевоенное состояние Ирака, нового источника нелегальной миграции в Австралию.

Опять-таки все процитированные выше документы очень ясно показывают, что австралийцы осознают свое положение перед лицом стратегической угрозы – на сей раз со стороны Китая, который слишком быстро растет по всем направлениям и выказывает готовность расширяться территориально. Но теперь австралийцы не желают ждать, когда их призовут под свои знамена американцы, чья компетентность в военных вопросах вызывает недоверие; они боятся, что в случае кризиса или такого усиления китайского влияния, которое потребует вмешательства, США станут действовать поспешно (или с запозданием), чересчур напористо (или, наоборот, вяло). При всем том австралийцы не сомневаются ни в благих намерениях Соединенных Штатов Америки, ни в готовности США встать на защиту Австралии, если понадобится. Со своей стороны австралийцы делают все необходимое – в условиях мира и во время войны – для сохранения статуса второго по надежности союзника США, притязают на превосходство в этом отношении над прочими соперниками (и не только благодаря своей роли в глобальной американской системе сбора разведывательных данных).

Два потенциально противоположных подхода к США сводятся воедино уверенностью в том, что любые независимые австралийские двусторонние инициативы по созданию элементов системы коллективной безопасности дополняют, но ни в коем случае не ослабляют американо-австралийский альянс по сдерживанию Китая. Например, у австралийцев прекрасные контакты с малайзийскими вооруженными силами, а у США – нет; кроме того, Австралия способна сыграть роль моста в отношениях между США и Индонезией. Что касается Вьетнама, о котором подробнее будет сказано далее, австралийцы еще могут укрепить взаимоотношения этой страны с США в сфере безопасности, хотя бы потому, что меньше рассуждают о правах человека, чем свойственно американцам.

Синергия двусторонних отношений Австралии с соседями и поведения в рамках союза с США достигает своей кульминации применительно к Японии[93]. Австралию встревожила недавняя японская политическая чехарда, когда в 2009 году к власти в Японии пришел Одзава Итиро, человек с сомнительным прошлым, заявлявший о примирении с Китаем. В ответ Австралия вновь сосредоточила свое внимание на Японии и принялась направлять японскую внешнюю политику, несмотря на громадные различия в богатстве и размерах обеих стран.

Ярчайшим проявлением этой бестактности и дерзости стал визит премьер-министра Австралии Джулии Гиллард в Японию в апреле 2011 года, сразу же после мартовского цунами и вызванной им цепи катастроф (естественно, Гиллард нарочно посетила северо-восточные районы, отмахнувшись от предупреждений о радиации). В дополнение к тому, чего и так следовало ожидать в ходе подобного визита, 22 апреля она в своем тщательно подготовленном выступлении в Национальном пресс-клубе Японии подчеркнула приоритет коллективной безопасности – намеренно заговорила об этом сразу после соболезнований и перечисления оказанной Австралией помощи:

«Япония – ближайший партнер Австралии в Азии… Например, австралийские самолеты сотрудничают с Силами самообороны Японии, транспортируют японские грузы и используют американские базы в Японии при поддержке США. Мы много говорим о трехстороннем сотрудничестве Австралии, Японии и США. Но это слова, подтвержденные делами… Как премьер-министр я полностью привержена этим очень важным отношениям в сфере безопасности. Япония и Австралия – близкие стратегические партнеры.

Мы стоим перед лицом важных для обеих наших стран вызовов в сфере безопасности… Взаимоотношения Австралии и Японии в области обороны и безопасности успешно развиваются и стали очень тесными и важными для обеих стран… Наши министры иностранных дел и обороны встречаются регулярно в формате “2 + 2”[94].

В таком формате Япония проводит подобные встречи только с Австралией и США, а Австралия в формате “2 + 2” из всех стран Азии встречается только с Японией… Мы усилили наше участие в совместных военных учениях… Австралия готова к новым формам сотрудничества».

Далее премьер-министр Гиллард уточнила конкретные результаты:

«Претворение в жизнь японско-австралийского соглашения о совместном обслуживании военной техники, ратифицированного японским и австралийским парламентами, позволит вооруженным силам обеих стран оказывать друг другу логистическую поддержку. Это соглашение знаменует новую фазу более частого, практического и амбициозного двустороннего сотрудничества в области безопасности. Оно откроет перед вооруженными силами Австралии и Силами самообороны Японии путь к более плотному взаимодействию, например через предоставление транспорта, обслуживания и логистики…

Австралия – только вторая после США страна, которая сумела заключить соглашение подобного рода с Японией, и этот факт отражает значимость оборонного сотрудничества между нашими странами. Также мы рассчитываем в скором времени заключить соглашение по информационной безопасности, которое поможет оберегать секретные сведения и делиться ими, тем самым укрепляя наше взаимодействие.

На вчерашних переговорах мы с премьер-министром Каном согласились, что к предстоящей встрече в формате “2 + 2” наши министерства обороны разработают новое видение сотрудничества… Оно призвано обеспечить дальнейшее развитие Австралии и Японии как партнеров по обороне и безопасности… Это видение улучшит механизмы двустороннего сотрудничества на случай кризиса или чрезвычайной ситуации в Японии или в Австралии – либо в регионе в целом».

Подробное перечисление различных практических шагов по усилению политической координации и совместных военных мер показывает, несомненно, что отношениям в сфере безопасности придается максимальная практическая значимость (по сути, речь идет о сугубо военных мерах, так как дипломатическое сотрудничество считается само собой разумеющимся). На японцев все это произвело немалое впечатление, ведь им хорошо известно, сколь велик вклад Китая как импортера в беспрецедентное процветание Австралии.

Поставив военное сотрудничество во главу списка приоритетов, премьер-министр Гиллард обратилась к внешнеполитической координации в конце своего выступления, но выражений не выбирала:

«Региональное благополучие нельзя обеспечить лишь экономическими мерами. Требуется еще здоровая атмосфера в области безопасности.

Будучи твердыми союзниками США, Япония и Австралия едины в поддержке продолжающегося передового базирования Америки в западной части Тихого океана в качестве вклада в региональную стабильность.

Стабильность и безопасность жизненно зависят от интегрирующей роли Соединенных Штатов Америки и от создания надлежащей региональной архитектуры для поощрения сотрудничества по вызовам в сфере безопасности и по мирному решению споров.

Азиатско-Тихоокеанский регион – стратегический узел, где любая смена статуса вынуждает вспоминать былые обиды и конфликты. Поэтому крайне важно выстроить правильную систему безопасности и сотрудничества.

Австралия считает, что нужно развивать практическое сотрудничество в области безопасности и посвятить этой теме отдельное заседание Восточно-Азиатского саммита, в том числе затронуть вопросы морской безопасности…»

Возможная угроза осталась неназванной, однако, помимо природных катастроф, единственным фактором, который оправдывает такие двусторонние отношения и стремление австралийцев применять свои вооруженные силы в тысячах миль от родных берегов, является Китай. Угрозу не назвали вслух потому, что кандидат на эту роль всего один, если только австралийцы не собираются завоевывать Корею.

Явная антикитайская политика Австралии позволяет лидерам столь разных государств, как Малайзия, Филиппины, Сингапур и Вьетнам, реагировать на поведение Китая после 2008 года, вставая, так сказать, бок о бок с австралийцами (не то чтобы эти страны были запуганы, просто их политическая культура не предусматривает прямого вызова в области безопасности). То же самое можно было наблюдать и в Японии в апреле 2011 года.

Что ж, все случившееся не более чем логика стратегии в действии. С китайской точки зрения последствия вполне реальны: вместо двусторонних отношений, в которых Поднебесная неизменно подчеркивает свое превосходство, приходится наблюдать австралийские инициативы по «многосторонности» локальных взаимосвязей. Общая реакция на возвышение Китая едва ли окажется монолитной – скорее она примет форму органической коалиции. Австралия же просто пытается ускорить этот процесс.

Глава 14

Япония. Отчуждение от отчуждения

Для страны, одновременно восхваляемой и порицаемой за неповоротливый консерватизм, Япония в последнее время ведет себя удивительно – ведь ее политика по отношению к Китаю и, соответственно, по отношению к США неоднократно и резко менялась.

Отчасти это объяснялось недовольством от присутствия базы ВВС Корпуса морской пехоты США Футенма и от ряда более мелких поводов, но гораздо больше на таком поведении Японии сказалась переоценка мировой ситуации после 2008 года: японцы пришли к выводу, что США клонятся к закату, тогда как Китай предлагает массу деловых возможностей, но не требует каких-либо малоприятных обязательств в долгосрочной перспективе. Поэтому предпочтения японской политической элиты начали смещаться в сторону сближения с Пекином, даже ценой более прохладных отношений с Вашингтоном.

Этот дрейф едва начался и до сих пор сталкивается с ощутимым сопротивлением большинства чиновников МИД Японии, не говоря уже о прочих японцах, однако он пользуется несомненной, пусть и неявной, политической поддержкой.

Во-первых, к нему причастно старшее поколение японских политиков, мнение которых выражает, например, бывший премьер-министр Ясухиро Накасонэ[95] (занимал должность в 1982–1987 годы), служивший в годы Второй мировой в японских ВМС в Токио и наряду с острым чувством вины за преступления, совершенные японцами в Китае, испытывающий оптимизм в отношении новых возможностей для японского бизнеса в Китае; еще он полагает возможным благожелательное истолкование японского прошлого и потенциального будущего согласно китайскому принципу «Тянься». При таком взгляде на историю Япония оказывается страной, которая успешно развивалась в первые века своего существования как формально независимая, но входившая в сферу гегемонии китайских правителей. Отсюда следует, что Японии суждено процветать, даже если она очутится не вовне, а внутри китайского периметра безопасности вследствие экспансии китайского стратегического влияния. Соединенным Штатам Америки же в этой картине мира предназначено потихоньку испариться. Данная точка зрения естественным образом дополняется пессимистическим взглядом на будущее самой Японии: никто и ничто не сможет помешать упадку страны и превращению в малозаметную державу с малочисленным и стареющим населением.

Помимо данной философской позиции, у которой есть свои достоинства, в 2009 году стало известно куда более резкое мнение Одзавы Итиро: Америка катится вниз, Китай идет вверх, поэтому мы присоединяемся к Китаю, так что нам больше не нужны морские пехотинцы США на Окинаве. Если принять во внимание кое-какие нюансы, речь идет о том, что Китай может контролировать Северную Корею, а США способны нанести удар возмездия лишь в случае ядерного нападения китайцев на Японию (это одна из многочисленных версий). В целом надо признать, что Одзава просто не любит американцев, а к тому же он возглавляет Демократическую партию Японии, которая уже давно находится в оппозиции и в этом качестве нуждается в альтернативной внешнеполитической линии, противоречащей политике постоянного победителя выборов в последние циклы – Либерально-демократической партии (ЛДП).

Десятого декабря 2009 года Одзаве представился шанс воплотить свои внешнеполитические взгляды в жизнь, когда он во главе делегации из 143 депутатов парламента от Демократической партии (ДП) и более чем 470 политических сторонников прибыл в Пекин в рамках программы партийных контактов «Великая стена» между ДП и КПК.

Форма, безусловно, преобладала над содержанием: это был профессиональный, ритуальный визит данника без дани, но состоялась и тридцатиминутная встреча Одзавы с Ху Цзиньтао[96]; стороны, разумеется, договорились «укреплять японо-китайские отношения и ускорить темпы реализации программы партийных контактов». Такие темы, как Восточно-Китайское море, поддельные гедза[97] (часть китайского экспорта) и непрозрачность китайского военного бюджета, на встрече тоже упоминались, но вряд ли обсуждались всерьез.

Тем не менее после встречи (точнее, аудиенции, благо все происходило в Доме народных собраний[98]) Одзава заявил, что встреча внесла свой вклад в развитие дружественных отношений и это важный шаг вперед. Он также поведал, что представился Ху как «командующий полевыми операциями Армии освобождения Японии». Освобождения от чего? От долгого правления ЛДП? От бюрократии? От США? – От всех трех факторов, вне всякого сомнения.

На второй день визита, 11 декабря, Одзава встретился с министром обороны и генералом НОАК Ляном Гуанле, дабы «выразить озабоченность дальнейшим наращиванием китайского военного потенциала». По словам Одзавы, он сказал Ляну следующее: «Кое-кто в Японии усматривает в модернизации Китая угрозу. Если Япония тоже начнет вооружаться, это не сулит ничего хорошего ни Японии, ни Китаю»[99]. Лян, конечно, ответил, что НОАК «защищает большую территорию с протяженными границами и вовсе не стремится к гегемонии».

Иначе говоря, в Пекине не было реальных переговоров и не удалось достичь никаких договоренностей, однако декабрь 2009 года стал низшей точкой в политических отношениях между Японией и США. При этом господствующие настроения среди бюрократии японского МИД ничуть не изменились, да и точка зрения министерства обороны Японии осталась единодушной[100]: что Китай является «главной угрозой» для безопасности Японии, он стремительно набирает силу, и поэтому Японии необходимо:

а) усилить собственную военную мощь;

б) закрепить союз с США, устранив все проблемы, в том числе уладив споры вокруг американской базы Футенма на Окинаве;

в) расширить представление о собственной безопасности посредством участия в создании системы коллективной безопасности в Восточной Азии.

Конечно, не обошлось без заметных трений между двумя названными министерствами и Демократической партией Одзавы. Оба министерства подверглись нападкам в ходе широкой кампании против бюрократии в верхних эшелонах власти, недемократичной и неэффективной; вдобавок МИД обвинили в излишней жесткости по отношению к Китаю и в излишней мягкости по отношению к США.

Поскольку на бюрократов в целом вполне можно было возложить ответственность за длительную стагнацию Японии, антибюрократическая кампания оказалась успешной, пусть даже влияние ДП ослабело, а у самого Одзавы начались проблемы с законом по обычным для Японии причинам (махинации с финансированием предвыборной кампании). Все это побудило ДП усерднее атаковать МИД и внушило уверенность партии в том, что политику нужно передать в руки партийцев, а не бюрократов. Даже сдвиг внешней политики Японии и перенос фокуса с США на Китай выглядели осуществимыми.

Наивысшей точкой японо-китайского сближения 2009 года стало совместное коммюнике для прессы, выпущенное в Пекине 20 марта 2009 года министром обороны Японии Хамадой Ясукадзу (вступив в должность, он заявил: «Моя миссия состоит в том, чтобы сделать Японию более комфортабельной страной для жизни») и министром обороны Китая генералом Ляном Гуанле. Значимость этого документа заключалась в том, что в нем были обозначены совместные инициативы, выходившие далеко за рамки обычных мер доверия между потенциальными противниками; фактически это наброски соглашения по коллективной безопасности – и даже намек на альянс.

«…В ходе переговоров обе стороны согласились:

1. Продолжить обмен визитами на высоком уровне. Министр обороны КНР Лян Гуанле прибудет в Японию с ответным визитом в 2009 году.

2. Провести консультации по вопросам обороны и безопасности в Токио в 2009 году.

3. Создать механизм японо-китайских консультаций по вопросам обороны и безопасности для укрепления связей между политическими департаментами военных ведомств, вести обмен мнениями по вопросам, представляющим взаимный интерес, в частности международные миротворческие операции, борьба со стихийными бедствиями и пиратством, усиление сотрудничества в информационном обмене, особенно по вопросу борьбы с пиратством в Аденском заливе и в водах Сомали.

4. Заместитель начальника Генерального штаба сухопутных сил Японии и начальники Генеральных штабов ВВС и ВМС посетят КНР в ответ на визиты китайского командующего ВВС и заместителя начальника Генерального штаба, состоявшиеся в 2008 году…

5. Продолжать консультации по скорейшему созданию контактного механизма по военно-морской линии между министерствами обороны Китая и Японии…

6. Продолжать обмен визитами военных кораблей на основе первого обмена визитами, состоявшегося в 2007–2008 годах. Китайские военные корабли посетят Японию в 2009 году.

7. Развивать рабочие консультации для реализации ежегодного плана военного сотрудничества. Обе стороны обсудят возможность диалога на уровне офицеров штабов всех родов войск, включая Объединенный штаб Японии.

8. Изучить возможность обмена визитами между военными округами Народно-освободительной армии Китая (НОАК) и армиями сухопутных Сил самообороны Японии.

9. Продолжить офицерские стажировки на уровне рот и взводов в различных проектах.

10. Развивать практику стажировок между Университетом обороны Китая, Китайской академией военных наук и Национальным институтом оборонных исследований Японии, а также между китайскими университетами, такими как Научный и технологический университет НОАК и Военно-морская академия НОАК в Даляне, и Национальной оборонной академией Японии…

[В заключение] министр Хамада выразил благодарность министру Ляну Гуанле»[101].

Раз уж Хамада Ясукадзу не подтвердил под присягой, что все перечисленное обсуждалось исключительно ради введения наивных китайцев в заблуждение, этот список совместных мер не мог не встревожить.

Однако все резко изменилось после инцидента с рыболовным судном в районе островов Сенкаку 7 сентября 2010 года. В основном винить следует непродуманную реакцию Китая, которая обернулась массовыми погромами японских магазинов, арестами японских бизнесменов, находившихся в Китае, прекращением поставок редкоземельных металлов в Японию и в высшей степени провокационным (хотя юридически необходимым) требованием компенсации и извинений со стороны МИД КНР.

В целом эти события привели к кристаллизации подспудных опасений относительно истинных намерений Китая: эти опасения явно усугублялись стремительным ростом китайского могущества. В итоге воздействие этого инцидента на японское общественное мнение привело к структурным переменам. После инцидента стало ясно всем (не считая, похоже, китайское руководство), что новое восприятие японцами Китая будет носить длительный характер, что его вряд ли исправят всевозможные визиты доброй воли и политика «очарования» соседей.

Перво-наперво пришлось замолчать Одзаве и его единомышленникам, которые утратили шанс на сопротивление министерствам иностранных дел и обороны, приступившим к работе сразу по трем направлениям – по укреплению национальных вооруженных сил, по сближению с США и по расширению рамок коллективной безопасности, ориентируясь на австралийский сценарий. Распри вокруг базы Футенма не завершились, сама шумная база ВВС в самом центре города Гинован на Окинаве продолжала вызывать споры, но накал страстей существенно снизился.

Еще до инцидента у островов Сенкаку в поведении Китая прослеживалось учащение провокационных действий. Перехват военных самолетов у границ воздушного пространства Японии предлагает тому необходимое количественное подтверждение: в 2009–2010 годах число вылетов на перехват в авиации Сил самообороны Японии выросло с 274 до 386 раз. Из перехваченных самолетов 264 были российскими; это тридцатипроцентное увеличение отражает возрождение российской военной активности на Дальнем Востоке. Всего 96 чужих самолетов оказались китайскими, но общее их число возросло на 250 % с 2009 года. Самый близкий к японскому воздушному пространству перехват имел место, когда два китайских самолета-разведчика дальнего радиуса действия подошли на 50 км к границам Японии. Любопытно, что некоторые японские комментаторы связывали увеличение случаев нарушения воздушного пространства китайцами не с общим ростом активности НОАК, а с приходом к власти в Японии Демократической партии и последующим обострением японо-американских военных отношений. Это мнение подтвердил анонимный источник в министерстве обороны Японии, сообщивший, что «…[зарубежные государства], возможно, проверяют на прочность японский оборонный потенциал, так как считают японо-американские отношения ослабленными»[102].

Землетрясение 11 марта 2011 года на востоке Японии и сокрушительное цунами не могли не сказаться на всех сторонах японской жизни; не в последнюю очередь эти события затронули местные Силы самообороны, но воздействие было противоречивым. С одной стороны, состоялось перераспределение бюджетных средств, отменившее перспективу значительного увеличения фондов министерства обороны и Сил самообороны, то есть страна фактически не восприняла растущие угрозы всерьез. С другой стороны, финансирование японской армии уж точно не сократится, в отличие от других министерств, причем не только потому, что инцидент с Китаем не забыли и не простили, но и потому, что вооруженные силы оказались чуть ли не единственным эффективным инструментом государства в схватке с природными бедствиями, начало которым положило землетрясение.

Вообще японские вооруженные силы действовали почти образцово при ликвидации последствий землетрясения: они устраивали погребения с почестями, проявляли героизм, поливая из шлангов реакторы с опасным уровнем радиации, умело распределяли продовольствие, безропотно подчинялись приказам в различных, зачастую опасных условиях и не трусили – всего привлекли из сухопутных сил, ВМС и ВВС 100 000 человек личного состава (40 % от общей численности Сил самообороны)[103].

По сути, для Сил самообороны Японии с момента их создания это была первая возможность предъявить обществу свои лучшие качества и физические навыки (премьер-министр Мураяма Томиити, первый и пока единственный социалист на этом посту, в январе 1995 года, когда случилось крупное землетрясения Хансин-Авадзи[104], отказался привлекать Силы самообороны, которые долго ранее критиковал). Среди первых фотографий, ставших достоянием общественности после землетрясения, были снимки крепкого солдата, несущего на спине спасенную пожилую женщину; вертолета, вывозящего 81 докера, унесенного в море на обломке корабля; школьников, очутившихся на крыше школы, – за этими драматическими эпизодами последовали многие другие.

Полагаю, Силы самообороны не преминут извлечь выгоду из такого сдвига в восприятии японского общественного мнения и тем самым наконец избавятся от клейма позора, которое наложило на японских военных поражение 1945 года.

Даже в разгар бюджетной экономии военный бюджет все равно может рано или поздно вырасти, просто потому, что нынешние военные расходы незначительны в процентном отношении к ВВП (менее 1 %) и к общим расходам правительства (3 % в 2009 финансовом году).

То есть Япония – та страна, что может себе позволить резкий рост и даже удвоение военных расходов без нарушения общего фискального баланса.

Не исключено – если общество удостоверится в полезности авианосцев при ликвидации стихийных бедствий и при операциях по контролю над морскими пространствами, – что дойдет и до нарушения церемониального табу на приобретение авианосцев для японского флота; во всяком случае, Китай в лице министра обороны генерала Ляна Гуанле официально высказал такое намерение. 20 марта 2009 года в Пекине в ответ на вопрос министра обороны Японии Хамады Ясукадзу Лян Гуанле будто бы сказал: «Китай должен создать собственный авианосец, потому что мы – единственная мировая держава, у которой пока нет авианосцев»[105]; тем самым он как бы причислил не имеющую авианосцев Японию к малозначимым державам.

Природные катастрофы марта 2011 года и последовавшие за ними спасательные операции радикально изменили отношение и к американским войскам в Японии, и вокруг Японских островов. Все началось с того, что американские боевые корабли «Рональд Рейган», «Чанселорсвилль» и «Пребл»[106] очень быстро явились к месту событий, встали напротив пострадавшей части берега в префектуре Фукусима и стали принимать и снабжать спасательные вертолеты. Дальше – больше: все гражданские аэропорты поблизости от места катастрофы либо не действовали, либо работали не на полную мощность, и в этом смысле американский авианосец пришелся как нельзя кстати; во-вторых, сам авианосец принимал вертолеты ВМС Японии (S-70), наглядно демонстрируя высокую степень слаженности и взаимного доверия (иностранным вертолетам и даже вертолетам сухопутных сил и ВВС самих США никогда ранее не разрешали посадку на авианосцы); в-третьих, моряки на борту «Рейгана» и кораблей сопровождения всего за час получили месячную дозу радиации; а еще все эти особенности спасательной миссии стали широко известны в японском обществе благодаря отменной работе пиар-службы ВМС США. Крайне чувствительные к угрозе радиации, японцы растроганно внимали репортажам об американских моряках, которых обеззараживали прямо на палубах кораблей (показательно, что популярный японский мультимедийный блог по спасательной операции начал свою работу с нескольких видео о действиях «Рональда Рейгана»[107]).

Спор вокруг базы ВВС Корпуса морской пехоты США Футенма (сама база – камень преткновения для японского города Гинован, где мэром, что не удивительно, выбрали коммуниста) может служить отличным индикатором колебаний в состоянии американо-японских отношений в сфере безопасности в последние годы.

В 2009 году казалось, что правительство Японии, не желая разрешать потенциальные трудности перевода базы в другую часть Окинавы или на другой остров, попросту потребует полного вывода американских войск с Окинавы. Действительно, имелся даже срок (2014 год) окончательного вывода войск. Но позднее, после переоценки статуса Китая и военного присутствия США на Окинаве, сразу два японских правительства последовательно отказались от любых планов по перемещению базы[108].

Именно в условиях радикально изменившегося стратегического контекста в апреле 2011 года состоялся визит главы правительства Австралии Джулии Гиллард, и правительство Демократической партии, подвергавшееся суровой критике, усмотрело в нем отменную возможность распрощаться с былой внешнеполитической стратегией и подтвердить приверженность альянсу между Японией и США, даже при условии одобрения дополнительного союза между Восточной Азией (за исключением Китая) и Австралией.

Поскольку из числа контрмер, предлагаемых министерствами иностранных дел и обороны Японии для сдерживания растущего могущества Китая, две уже реализуются, то сегодня лишь жесткая экономия бюджетных средств мешает наращиванию и диверсификации японского военного потенциала (тогда как ранее внутренняя политическая оппозиция выступала здесь непреодолимым барьером).

Можно усомниться в том, что целью китайской политики было укрепление альянса Японии с Соединенными Штатами Америки или укрепление военного потенциала Японии, но именно так все и случилось вследствие возрастания китайского могущества и влияния.

Мечты Накасонэ о процветании Японии в рамках китайской системы «Тянься» и даже внутри стратегического периметра Китая никогда не были реальностью для японской внешней политики, ведь для их осуществления потребовалось бы не только тактичное, неизменно вежливое китайское правительство, но и миролюбивый, пусть могучий, Китай, что является несомненным противоречием.

По поводу заявлений, будто японский бизнес в интересах успешной торговли с Китаем предпочтет податливую политику (и будет стремиться к ней), поскольку Китай, вне сомнения, представляет собой большой и растущий рынок, стоит признать, что слухи на сей счет и вправду циркулировали в ходе сентябрьского кризиса из-за островов Сенкаку. Однако такой сценарий мог бы воплотиться в жизнь, возглавляй японские корпорации китайцы, а не менеджеры-японцы.

В качестве социальной группы менеджеры крупных, политически значимых японских корпораций гораздо более сосредоточены на международной политике, нежели остальные японцы, намного больше знают об окружающем мире и, следовательно, лучше осознают преимущества всего того, на что не обращают внимание в Китае, будь то демократия или правовое государство (в Японии их, конечно, не боготворят, как в англосаксонском мире, но до сих пор ценят в качестве наилучшей гайдзинской[109] альтернативы типично японским формам самоорганизации). При этом среди всех японцев именно те, кто наиболее активно занимается бизнесом в Китае, менее всего склонны поддерживать политику подчинения власти КПК.

Разумеется, существует и противоположное мнение, однако по сей день его озвучивают преимущественно журналисты, а не бизнесмены – мол, до цунами японским компаниям было достаточно иметь в Китае сборочное производство для местного рынка, а после цунами, когда в Японии начались проблемы в энергетике, приходится изготавливать в Китае и компоненты для некитайских рынков. Показательно, что эти веские доводы обычно сопровождаются жалобами на несостоятельность японского правительства и деморализацию страны[110].

Лишь добровольное подчинение господству Китая способно прервать цепочку противодействия возвышению новой сверхдержавы, и логика стратегии неумолимо требует от Японии ответных мер, ибо стратегия всегда сильнее политики со всеми ее сдерживающими факторами.

Так тому и быть, ведь стратегия наверняка потребует от политиков Японии куда больших жертв, чем отказ от промысла китов в Антарктике, дабы уважить чувствительного австралийского союзника: придется отказаться (или хотя бы отодвинуть на долгий срок) столь любезные японцам притязания на Хоппо Риодо, так называемые Северные территории, которые русские считают южными островами Курильской гряды и владеют ими с 1945 года[111].

Ни в коем случае нельзя считать эти острова мелкими клочками суши: острова Итуруп, Кунашир и Шикотан совокупно занимают 4854 квадратных километра – или 1874 квадратных мили, – если не считать четвертый элемент гряды, скалу Хабомаи.

Притязания японцев вдобавок подкреплены юридически[112], как и позиции прочих стран, павших жертвами советских аннексий после Второй мировой войны, – Польши, Чехословакии и Румынии (лишь последняя из них напала на СССР вместе с Германией, тогда как Япония и Польша сами подверглись советской агрессии[113]).

Но в нынешней новой международной расстановке сил сильная юридическая позиция Японии не имеет никакого значения. Если Китай продолжит стремительно расти, экономически и в военном отношении, не только в ближайшие годы, но и в ближайшие десятилетия сохранение независимости Японии будет во многом зависеть от силы антикитайской коалиции как таковой. Конечно, решимость самой Японии и поддержка со стороны США важны, однако союз с Российской Федерацией может в самом деле стать решающим фактором – и сам по себе, и вследствие положения сопредельных государств, то есть Монголии, Казахстана, Узбекистана, Кыргызстана, Таджикистана и Туркменистана, на которые Россия продолжает оказывать существенное влияние. Выступая единственным их защитником от могучего Китая и от фанатиков из исламских стран к югу, Российская Федерация вряд ли утратит свою гегемонию в странах Центральной Азии. Тем самым стратегическая значимость России, особенно с точки зрения геоэкономики, будет лишь возрастать.

Если в ответ на агрессию Китая или на кровавое подавление беспорядков внутри КНР Соединенные Штаты Америки и их единомышленники прервут торговые отношения с Китаем – более чем возможная альтернатива военной эскалации, которую сдерживает наличие ядерного оружия, – Китай все равно сможет закупать нужные ему топливо и сырье у Российской Федерации и ее союзников, если те сами не станут частью антикитайской коалиции.

Да, пока прерывание торговых отношений с Китаем выглядит немыслимым, однако оно сразу же войдет в повестку дня в случае нападения Китая на Тайвань или при масштабных расправах с тибетцами, уйгурами или монголами (даже с бунтующими студентами), вне зависимости от любых «геоэкономических» реакций. Торговля оружием между США, Западной Европой и Китаем прервалась из-за кровопролития на площади Тяньаньмэнь в 1989 году и с тех пор не возобновлялась.

Если потребности Китая в сырье будут удовлетворять Россия и ее вассалы, Китай не ощутит угрозу вследствие прекращения морской торговли; тем самым обнулится лучший способ воздействия на агрессивный Китай без сползания ко всеобщей войне, которая грозит перерасти в ядерную.

Напротив, если Российская Федерация и ее союзники согласятся участвовать в торговых санкциях против Китая, присоединятся к США, Японии, Австралии и прочим государствам коалиции, то Китай окажется в фактическом окружении, причем он никого не сможет запугать; этой коалиции потребуются не солдаты, а таможенные чиновники для оказания немедленного и мощного давления на китайское правительство.

Сама вероятность такого развития событий должна побудить Китай отказаться от любых неверных шагов на международной арене – не меньше, чем прямая и явная угроза. Но если он не прислушается к предупреждениям, если не откажется от своего высокомерного поведения, торговые санкции все же заставят его образумиться – при условии, что в них будет участвовать Российская Федерация со своими союзниками, хорошо обеспеченными ресурсами.

Отсюда следует, что в мире, разделенном на Китай и его противников, Москва окажется в роли стратегического игрока, и ее власти получат в свои руки рычаги воздействия, которыми наверняка воспользуются. Безусловно, такой расклад доставит массу неприятностей США и союзникам, особенно если российское правительство останется таким же авторитарным, каким выступает сегодня. Такое положение дел изрядно осложнит возможное сотрудничество, ибо российское руководство будет поддерживать распространенное в народе недоверие к миру извне, в том числе к стратегическим союзникам России (сталинский режим поступал так на протяжении всей Второй мировой войны – без особых сложностей или последствий для своей власти[114]).

С другой стороны, сотрудничество с Россией и Монголией не сулит Японии избыток проблем, будучи исключительно экономическим по своему содержанию; оно сведется лишь к коммерчески выгодным проектам – а для хороших отношений между правительствами ничего больше и не нужно. Этого будет достаточно, чтобы открыть путь японским инвестициям и менеджерам в Монголию и Российскую Федерацию, прежде всего в Дальневосточный федеральный округ, который простирается по необъятной Восточной Сибири до берегов Северного Ледовитого и Тихого океанов, но его население составляет всего около 6 миллионов человек – меньше, чем проживает в одном соседнем китайском городе Харбин. Все население Монголии – менее 3 миллионов человек – уступает численности населения города Баотоу в автономном китайском районе Внутренняя Монголия. Понятно, что правительства России и Монголии обеспокоены не только грядущими последствиями демографического дисбаланса с Китаем, но и растущим уровнем китайской экономической активности на своих территориях.

Следовательно, для обоих правительств предпочтительнее, если вместо китайских инвесторов, менеджеров и техников прибудут какие-то другие иностранцы из менее опасных стран, расположенных подальше (что угодно, лишь бы избавиться от китайского присутствия и замедлить его рост).

В Монголии японцев уважают, но не очень-то любят в России, однако они в любом случае представляются желанными иностранными инвесторами и предпринимателями, у которых имеется все необходимое: организация, технология, рынки сбыта и капитал. Финансы действительно занимают последнее по значению место, ведь Монголии и российскому Дальнему Востоку сильнее всего необходима растущая экономическая активность, а не просто деньги. Если человек получит работу в японской компании, то он вряд ли переедет в более комфортабельные для жизни западные районы России (помимо низкой рождаемости, причиной депопуляции региона является высокая внутренняя миграция, особенно в сторону Москвы).

Япония способна сделать многое для того, чтобы вовлечь Россию в антикитайскую коалицию – на самом деле даже больше, чем любая другая страна. Разумеется, русские и японцы недолюбливают друг друга, а также справедливо отметить, что японские компании, которые ведут дела с Россией, а до того вели их с Советским Союзом, периодически сталкивались с произволом, включая одностороннее и откровенно мошенническое расторжение договоров. Но если японское правительство усвоит стратегический императив, то забудет о пресловутых Северных территориях, воздержится от бессмысленных жалоб[115] и прекратит отговаривать свой бизнес от экономической деятельности на российском Дальнем Востоке. Такое поведение само по себе станет препятствием для китайского проникновения в регион и послужит одновременно стимулом к вовлечению России в антикитайскую коалицию.

Глава 15

Непокорный Вьетнам. Новейший американский союзник?

Покорное согласие подчиниться господству Китая отнюдь не в духе вьетнамского национального характера, несмотря на географическую близость Вьетнама к Китаю и явное неравенство сил. Более того, мнимое сходство в идеологии и внутрипартийной жизни между коммунистической партией Вьетнама (Đảng Cộng sản Việt Nam, КПВ) и компартией Китая (КПК), наряду с совместным наследием – совокупностью ленинских заветов, сталинских технологий власти и чекистских штучек, лишь укрепляют решимость лидеров КПВ сопротивляться намерениям КПК в отношении Вьетнама.

Безоговорочная победа коммунистического Вьетнама над Соединенными Штатами Америки и местными их союзниками, помощниками и экспедиционными частями других стран в 1975 году тоже поддерживает правительство Вьетнама в стремлении твердо противостоять китайскому могуществу – и фактически игнорировать неравенство сил.

Впрочем, отрицание баланса сил по соображениям неведения, гордыни или трансцедентальной веры, как и нежелание идти на уступки, которых требует текущая ситуация, – это верный рецепт возрастания потерь и грядущих унижений, вплоть до полного уничтожения[116].

Но вряд ли руководство КПВ допускает ошибку: ведь еще одним уроком длительной борьбы, увенчавшейся победой в 1975 году, является дипломатическая, военная и целостно стратегическая культура, которую характеризуют трезвый реализм и неприятие военного авантюризма и всякого рода беспочвенных фантазий по поводу региональной и мировой политики.

Потому-то правительство Вьетнама на самом деле вовсе не пренебрегает балансом сил в отношениях с Китаем; нет, оно в состоянии отрицать превосходство последнего, поскольку справедливо гордится собственным военным потенциалом – и подбирает союзников, готовых вместе противостоять Китаю.

Именно так Вьетнам уцелел в ходе китайского вторжения в феврале 1979 года – точнее, это было ответное вторжение, ибо в январе того же года около 150 000 вьетнамских солдат разгромили союзную Китаю Камбоджу (Кампучию) и оккупировали ее территорию, где правили бал «красные кхмеры», истреблявшие собственный народ.

Дабы – в том числе – заставить Вьетнам вывести войска из Кампучии, 17 февраля 1979 года НОАК нанесла одновременный удар по двадцати шести участникам 480-мильной вьетнамско-китайской границы, задействовав около 200 000 военнослужащих (или даже все 250 000[117]). На оперативном уровне целью нападения явно было изнурить вьетнамские силы, принудить к защите центров своих приграничных провинций – Лаокай, Каобанг, Донгданг и Хазянг. Но вьетнамцы не ушли из Камбоджи и не бросили свои полевые войска против ударных сил НОАК. Вместо этого они сдержали китайцев на границе (погранохрана насчитывала около 100 000 человек), применяя тактику эластичной беспокоящей обороны, и предприняли множество вылазок на территорию Китая для ударов по линиям снабжения НОАК, складам с боеприпасами и топливом.

В общем, пока китайцы на отдельных участках границы продвинулись на глубину от 30 до 40 километров и захватили несколько провинциальных центров, наступление в целом велось медленно: потребовалось 17 дней боев, а потери росли – как считается, погибло, было ранено и взято в плен 20 000 китайцев[118]. Начав войну 17 февраля, НОАК отошла на исходные позиции 16 марта, так и не сумев «преподать Вьетнаму урок» или заставить вывести войска из Камбоджи.

Умелое применение военной силы, сохранение крупного оперативного резерва (даже общей численности вьетнамских полевых войск, которые при необходимости предполагалось укрепить частями из Камбоджи), способного остановить новые волны китайского наступления, – таковы обязательные, но все же недостаточные условия спасения Вьетнама от пятой эпохи китайского владычества[119].

В отсутствие союзника в лице великой державы, чье влияние удерживает Китай от полномасштабной войны, Вьетнаму наверняка пришлось бы столкнуться с новым, более многочисленным китайским нашествием – и в итоге признать свое поражение.

Но такой союзник у Вьетнама как раз был: действовал договор о дружбе и сотрудничестве с СССР от ноября 1978 года – по иронии судьбы навязанный Вьетнаму как предварительное условие предоставления советской военной помощи (этот документ очевидно усилил враждебность Китая[120]); согласно договору, СССР получал в свое распоряжение военные базы в Камрани и Дананге для флотских операций и размещения стратегических бомбардировщиков.

Советская военная помощь (по оценкам, стоимостью 800 миллионов долларов в денежном выражении в 1978 году) помогла Вьетнаму вторгнуться в Камбоджу, а после нападения Китая возросла до ожидаемой суммы в 1,4 миллиарда долларов, в том числе в виде замены потерянного в боях против НОАК снаряжения.

Что важнее, договор и поставки военной помощи в конечном счете заставили бы СССР непосредственно защитить Вьетнам, если бы это понадобилось, и атаковать Китай с севера, так как логистически перебросить советские сухопутные части прямиком во Вьетнам было бы затруднительно. Так или иначе, обе стороны мобилизовали крупные силы на советско-китайской границе.

Еще можно предположить, что НОАК не пыталась бомбардировать Вьетнам с воздуха или применять тактическую авиацию для поддержки своих наземных сил не только потому, что у Вьетнама имелась сильная и закаленная в боях ПВО, но и потому, что тогда в дело вступили бы советские реактивные истребители, превосходившие по качеству китайские самолеты, – причем не обязательно с территории Вьетнама.

Как будто кто-то преднамеренно старался не допустить сближения Китая и Вьетнама после конфликта 1979 года: тут и этническая антипатия (она проявлялась в преследовании вьетнамцев в КНР или выдворении из Вьетнама этнических ханьцев); и историческая вражда из-за долгих столетий китайского владычества над Вьетнамом; и новая вражда из-за недавней пограничной войны; и спор за региональное влияние в Индокитае, начавшийся в Камбодже; и территориальные разногласия на многих участках общей границы; и взаимные претензии на зоны морской акватории.

Но все же кое-что объединяло Вьетнам и Китай, особенно после 1989 года: положению КПВ и КПК угрожали коллапс социализма в Европе, делегитимизация ленинского коммунистического учения как такового и быстрое исчезновение былых институтов общества и образа жизни. В случае с Китаем последствия были столь серьезными, что пришлось применять оружие в самом центре Пекина.

В пору, когда Китай еще не вступил на нынешний путь ускоренного военного развития и когда соперничество вокруг Камбоджи потеряло былую остроту, общая идеологическая угроза КПВ и КПК стала, по-видимому, движущим фактором «нормализации» отношений, о которой сначала переговаривались тайно, а затем объявили во всеуслышание (это сделали генеральный секретарь КПК и председатель центральной военной комиссии КПК Цзян Цзэминь и генеральный секретарь КПВ До Мыой[121]).

Далее прошли переговоры о границе, были установлены принципы и прецеденты (в частности, взяли за основу франко-китайские соглашения 1887 и 1895 годов[122]), а с 1993 года приступили к практической реализации мер.

Но лишь шесть лет спустя стороны подписали договор о границе 1999 года, поскольку обнаружилось множество препятствий к урегулированию (некоторые сохраняются по сей день). Например, китайская сторона настаивала на делимитации границы на суше и в Тонкинском заливе, чтобы как можно скорее заняться трансграничной торговлей и рыболовством (тогда приграничная торговля была основным инструментом ликвидации бедности на отдаленной периферии по всему Китаю). Напротив, вьетнамская сторона хотела достичь соглашения и по двум другим спорам – о Парасельских островах (частично захваченных Китаем после сражения с южновьетнамскими силами в 1974 году) и об островах Спратли.

В конце концов китайцы взяли верх, но морские противоречия между Китаем и Вьетнамом остаются неразрешенными до сих пор.

Другим препятствием было нежелание чиновников обеих сторон вести переговоры в ключе, обозначенном политическим руководством: никто не проявлял доброй воли, а НОАК, более того, будто бы напрочь отказалась от участия в делимитации границы[123].

Как бы то ни было, в июле 1997 года Цзян Цзэминь и До Мыой снова встретились (через шесть лет) и договорились дать переговорщикам указание завершить работу до 31 декабря 1999 года. Соглашения удалось достичь не ранее 30 декабря, и строилось оно на компромиссе «50 на 50». Впрочем, на этом история не закончилась – наоборот, началась эпическая схватка за размещение 1533 пограничных столбов (чтобы поставить всего шесть из них, потребовалось три года).

Но 23 февраля 1999 года, спустя десять лет после подписания соглашения о делимитации границы, был установлен последний пограничный столб номер 1117 – отнюдь не случайно для этого выбрали Пинсян, город в китайском автономном регионе Гуанси-Чжуань, напротив ветнамского Лангшона, где в 1979 году велись особенно жаркие и кровопролитные бои[124]. Сообщение МИД о церемонии с участием государственного советника Дай Бинго и заместителя премьер-министра Вьетнама Фам Зиа Кхиема было кратким: «Стороны уладили спорные вопросы в открытой и дружественной атмосфере». О морских противоречиях не было сказано ни слова.

Как отмечалось выше, проблема Китая с точки зрения его соседей состоит не только в высокомерных речах и агрессивных действиях, даже не в размахе нерешенных территориальных споров, – скорее она воплощается в стремительном военном развитии Китая как таковом, поскольку огромный потенциал НОАК дестабилизирует баланс сил повсюду. Подобно деньгам, которых ожидают в будущем, грядущее могущество не предусматривает скидок – оно предвосхищается и преувеличивается. Потому-то соседи Китая и ощущают угрозу своей независимости.

Сказанное справедливо и для Вьетнама, тем более что и в народе, и на институциональном уровне период, когда Вьетнам находился под властью Китая, трактуется негативно, в отличие от ностальгических воспоминаний ряда японцев и гораздо большего числа корейцев. Напротив, национальная идентичность вьетнамцев сложилась именно через сопротивление вторжениям из Китая, и недаром, когда в 1975 году будто бы интернационалистская по духу КПВ подчинила себе Южный Вьетнам, из страны немедленно выдворили столько хуа (этнических китайцев), сколько удалось: кого-то просто депортировали через границу или отправили морем в утлых лодках. В целом преобладающее среди вьетнамцев отношение к китайцам несовместимо с участием Вьетнама в системе «Тянься» («Мира в Поднебесной»). Даже если забыть о культурных разногласиях, Парасельские острова и острова Спратли остаются причиной незатихающих столкновений, как и группа Токто/Такэсима – сотни островков, скал и рифов, относящиеся к исключительной экономической зоне площадью около 648 000 квадратных миль.

Одним из инструментов сопротивления по-прежнему остается военная мощь вьетнамских вооруженных сил: пускай они пользуются устаревшим вооружением, но нисколько не страдают от отсутствия боевого духа и недостатка опыта. Правда, сегодня, как и в 1979 году, Вьетнам нуждается в союзнике из числа великих держав, способном остановить Китай, если тот проявит агрессию; похоже, что выбор пал на Соединенные Штаты Америки, а в перспективе – на Индию и Японию.

Ничуть не таясь в проявлении инициативы – ведь коалиция представляется естественной реакцией на усиление Китая, но требует практических шагов, – вьетнамцы в 2010 году использовали свое председательство в АСЕАН для «интернационализации» морских споров через учреждение форума для многосторонних переговоров. Их целью, по всей видимости, было заставить Китай вести переговоры в многостороннем формате.

Исходно американская позиция состояла в пассивном нейтралитете применительно к островам Спратли, в равномерном внимании ко всем заинтересованным сторонам, будь то Бруней, Китай, Индонезия, Малайзия, Филиппины, Тайвань или Вьетнам. Такая позиция сохранялась вплоть до 2010 года, и вьетнамцы вынуждены были довольствоваться подтверждением со стороны США американских же принципов прозрачности (запрет на внезапное размещение на рифах и скалах каких-либо сооружений), главенства права и свободы морской навигации.

Однако вьетнамская дипломатия при поддержке американских друзей, в первую очередь сенатора Джона Маккейна – третьего, когда-то угодившего в плен во Вьетнаме, а также Австралии, смогла изменить политику США (если только не признать, что перед нами очередное следствие военного усиления Китая). В июле 2010 года на встрече министров иностранных дел стран АСЕАН в Ханое госсекретарь США Хиллари Клинтон подтвердила, что свобода мореплавания «соответствует национальным интересам США», что Америка выступает против применения силы или угрозы силой со стороны любого участника территориального спора (в этом не было ничего нового), но что «легитимные притязания на морское пространство в Южно-Китайском море должны подкрепляться легитимными правами на побережье», и вот это было новинкой и шло вразрез с претензиями Китая на всю морскую акваторию.

Разумеется, незамедлительно последовал возмущенный (как утверждалось) ответ министра иностранных дел КНР Яна Цзечи, который обрушился на всех, кто посмел поднять этот вопрос на встрече АСЕАН: мол, данный район является суверенной территорией Китая и относится к провинции Хайнань. Ответ министра – «Это все наше, и обсуждать тут нечего» – был, по сути, националистическим («левацким»), пускай многие китайские националисты наверняка считали Яна Цзечи интернационалистом, поскольку он провел много лет в Лондоне и Вашингтоне.

Но не прошло и пяти месяцев, как в декабре 2010 года на встрече стран АСЕАН в Индонезии китайская делегация согласилась вести переговоры в многостороннем формате, предложенном Вьетнамом и США (хотя бы ради выработки многостороннего кодекса поведения стран в территориальных спорах).

Имеется множество причин, объясняющих китайскую уступчивость. Так, повод к отступлению можно усмотреть в общем отходе от надменности 2008 года и последующих двух лет по приказу высших эшелонов власти КПК, как разъясняется и обосновывается в длинной статье Дай Бинго «Приверженность пути мирного развития» (Jianchi zou heping fazhan zhi lu), опубликованной 6 декабря 2010 года, как раз накануне встречи АСЕАН.

Иная возможная причина заключается в том, что притязания Китая не получают общемировую поддержку в силу географического фактора: острова Спратли находятся слишком далеко от территории Китая, гораздо ближе к берегам всех других участников спора – за исключением, что показательно, Тайваня. Сама географическая карта опровергает китайские устремления, а ссылки на посещения этих островов безымянными китайскими рыбаками в далеком прошлом вызывают лишь улыбку.

Третье допустимое объяснение гласит, что первоначальная бескомпромиссная китайская позиция превратила спор в крайне эффективное средство формирования антикитайской коалиции: она оттолкнула даже суетливые Филиппины и не склонное обычно к решительным действиям правительство Малайзии.

Еще нужно иметь в виду, что госсекретарь Клинтон умеет убеждать, да и министр обороны США Роберт Гейтс не лишен этого дара. На встрече министров обороны стран АСЕАН в октябре 2010 года в Ханое Гейтс высказывался именно в таком духе, а сам формат встречи («ADMM +8»)[125] приняли по инициативе Вьетнама и Сингапура в ходе заседания 10–11 мая в Ханое в рамках предыдущего формата «ADMM +6» – члены АСЕАН и партнеры (Китай, Индия, Япония, Австралия, Новая Зеландия и Южная Корея, а также двое приглашенных – Соединенные Штаты Америки и Российская Федерация). Объявленная цель приглашения двух великих держав состояла в «повышении легитимности АСЕАН как блока регионального сотрудничества и подключении США и России к вопросам взаимодействия в Восточной Азии». Но на самом деле, конечно же, это была попытка ослабить положение Китая, ведь до сих пор тот выступал единственной великой державой на этом форуме (вот, кстати, очередная реакция других стран на военное развитие КНР). Не исключено, что вьетнамцы приветствовали этот форум еще и потому, что увидели в нем шанс вычеркнуть одного участника (Китай) из регионального механизма обеспечения безопасности.

Впрочем, наиболее вероятное объяснение заключается в том, что Вьетнам – один из главных претендентов на острова Спратли, а бескомпромиссная позиция Китая в данном вопросе подтолкнула вьетнамско-американское сближение, которое началось с дипломатического партнерства и стало постепенно перерастать в военный альянс, вполне способный оказаться крайне эффективным.

Не стоит уверять, будто этот альянс стал естественным продолжением установления в 1995 году дипломатических отношений между США и Вьетнамом. Нет, как раз китайские демарши – совершенные, быть может, и без ведома Пекина – сместили Вьетнам в сторону более тесных отношений с США. Достаточно освежить в памяти неполный перечень недавних инцидентов на море[126]:

– 2 февраля 2010 года китайский патрульный катер остановил вьетнамское рыболовное судно, конфисковал улов, навигационные приборы, запчасти и инструменты;

– 22 марта 2010 года китайский патруль задержал вьетнамское рыболовное судно и его экипаж из 12 человек – на стоянке недалеко от острова Вуди в Парасельском архипелаге; китайские власти потребовали заплатить штраф в размере 10 000 долларов США, а Вьетнам 30 марта того же года подал официальный протест;

– 13 апреля 2010 года китайский морской патруль захватил еще одно вьетнамское рыболовное судно с экипажем в девять человек недалеко от острова Далой (вблизи Парасельского архипелага) и потребовал уплатить штраф в размере 10 000 долларов;

– 4 мая 2010 года сотрудники китайского рыболовного ведомства захватили вьетнамское рыболовное судно в Парасельском архипелаге и потребовали уплатить штраф в размере 8000 долларов;

– в июне Китай захватил три вьетнамских рыболовных судна и арестовал их экипажи в водах восточнее Тонкинского залива, недалеко от Парасельских островов;

– 11 сентября 2010 года был захвачен вьетнамский рыболовный траулер с экипажем в девять человек в водах поблизости от Парасельского архипелага; через четыре дня поступило официальное уведомление об аресте судна и экипажа за вторжение в китайские территориальные воды.

Вьетнамские рыбаки не похожи на своих коллег с Аляски, не сходящих с телеэкранов[127]: для них 10 000 долларов – огромная сумма.

Ситуация не улучшилась и в 2011 году. 13 мая МИД Вьетнама заявил протест против одностороннего китайского запрета на рыбалку в Парасельском архипелаге с полудня 16 мая до полудня 1 августа. Причем уведомление появилось на сайте правительства провинции Хайнань (КНР) 11 мая, буквально перед самым вступлением запрета в силу. От лица МИД Вьетнама Нгуен Фыонг Нга выступила с резким заявлением[128]:

«Вьетнам обладает полным суверенитетом над архипелагами Хоангша (Парасельскими) и Труонгша (Спратли), а также полной юрисдикцией над их исключительной экономической зоной и континентальным шельфом…Односторонний китайский запрет рыболовства в Восточном море является грубым нарушением вьетнамского суверенитета над архипелагом Хоангша».

В политическом отношении Вьетнам и США, по идее, принципиально несовместимы ввиду сохранения диктатуры КПВ, которая замечена в хроническом нарушении прав человека и наотрез отказывается предоставлять населению страны основные демократические права. При этом у правительства КПВ во Вьетнаме есть веские основания стремиться к налаживанию отношений с правительством КПК в Китае: вообще, если вынести за скобки условно-коммунистические семейные диктатуры Латинской Америки или семейный же шаманистский культ в Северной Корее, идеологическая солидарность правящих коммунистических партий ныне редкость, однако она налицо между КПК и КПВ. Кроме того, Вьетнам располагает множеством экономических причин для сотрудничества с Китаем.

Тщательное изучение китайско-вьетнамских отношений позволяет выявить следующие факторы[129]:

«Во вьетнамско-китайских отношениях имеется явный парадокс. С одной стороны, между этими странами в последние годы отмечены сильнейшие трения по территориальным спорам в Южно-Китайском море. Большей части вьетнамской политической элиты присущи выраженные антикитайские националистические настроения. Военный истеблишмент Вьетнама наращивает усилия по оснащению армии новейшей техникой, в том числе через приобретение дополнительных многоцелевых истребителей Су-30 и дизельных подводных лодок класса Kilo[130]. С другой стороны, высокопоставленные члены партийного, военного и государственного руководства Вьетнама и Китая продолжают обмениваться визитами и убедительно рассуждают о двусторонних отношениях».

Далее автор приведенных строк описывает систему внутрипартийных и межгосударственных отношений.

Но всегда и везде стратегия оказывается сильнее политики (и торговли), а потому результатом, диктуемым логикой стратегии, в данном случае стал более чем противоестественный в политическом отношении союз.

Что на практике скрывается за вьетнамско-американским альянсом, наглядно продемонстрировала «Инициатива по Нижнему Меконгу» (ИНМ) с участием США, Вьетнама, Камбоджи, Лаоса и Таиланда (слово «нижний» удачно исключает из проекта Китай и его вассала Мьянму[131]). Это вроде бы экологическая инициатива, но любопытно, что «застрельщиками» проекта выступили министры иностранных дел указанных стран (поэтому встреча прошла как раз в ходе визита Х. Клинтон в Ханой в октябре 2010 года). В содержание инициативы включили едва ли не все на свете, от изменения климата, инфекционных болезней рыб и политики в сфере образования до обмена информацией по вопросам, касающимся управления водными ресурсами (речные комиссии по Меконгу и Миссисипи договорились учредить «речное партнерство» для обмена полезными практиками и экспертными данными). Кроме того, в повестку дня добавили один пункт, который придает новое измерение проекту в целом: инициатива призвана отслеживать и координировать реакцию на строительство плотин – в особенности тех, что сооружаются в Китае. Осторожное окружение (как будто имеются в виду не только китайские плотины) все равно остается окружением.

Возможные последствия вьетнамско-американского альянса более наглядно показал визит в августе 2010 года американской ударной группы авианосца «Джордж Вашингтон» (CVN 73) в составе эсминцев УРО «Кертис Уилбур» (DDG 54), «Чунхун» (DDG 93) и «Маккэмпбелл» (DDG 85), а также корабля с говорящим для Вьетнама названием «Джон С. Маккейн» (DDG 56). Это событие ярко описано в двух разных текстах; один принадлежит управлению по связям с общественностью ВМС США, а другой вышел из-под пера искусных пропагандистов КПК[132].

Вот отрывки из первой версии (источник – U. S. 7th Fleet Public Affairs, August 9, 2010; Story Number: NNS100809–01):

«Седьмой флот разгоняет морские усилия Вьетнама… Растянувшаяся на неделю серия совместных действий с Народным флотом Вьетнама… предусматривала в основном проверку небоевой подготовки, учения по устранению ущерба, поиску и спасению на водах, передачу опыта в таких областях, как приготовление пищи и обслуживание кораблей… Состоялись мероприятия по укреплению дружбы – медицинское и стоматологическое обслуживание… и американско-вьетнамские спортивные соревнования…»

Разумеется, никто не ощутит угрозу от вьетнамско-американских кулинарных, медицинских или спортивных проектов.

Не обошли вниманием и вьетнамских руководителей:

«Группа военных и гражданских руководителей прилетела из города Дананг (Ad Nang в тексте. – Ред.) на авианосец «Джордж Вашингтон» (CVN 73) для встречи с руководством ВМС и для наблюдения за операциями ударной группы в Южно-Китайском море».

Указанные операции вряд ли были стоматологическими или кулинарными, иначе не было бы ни малейшей необходимости посещать эсминец «Маккейн», стоявший на якоре в Дананге с 10 августа. Без какой-либо надобности в пресс-релизе ВМС США разъяснялось, что «корабль назван в честь отца сенатора Джона Маккейна, ветерана Вьетнамской войны, пленника в Ханое». После очередного упоминания о «медицинских, стоматологических и инженерных гражданских проектах… [и даже] о содействии местным властям» в пресс-релизе цитировались слова контр-адмирала Рона Хортона, командира оперативной группы 73, относительно целей перечисленных мероприятий: «Такие визиты жизненно необходимы для флотов наших стран, если мы хотим наладить взаимопонимание и выстроить важные отношения на будущее» [полагаю, адмирал имел в виду не только лечение зубов и кулинарные рецепты].

Далее пресс-релиз напоминал о предыдущих визитах американских кораблей во Вьетнам: двух случаях 2008 года, первой «проходке» в 2009 году авианосца «Джон Стэннис» (CVN 74), также о визите в 2009 году флагмана 7-го флота ВМС США «Блю Ридж» (LACK 19) и эсминца «Лассен» (DDG 82) под командой американца вьетнамского происхождения коммодора X. Б. Ли (его персона, естественно, привлекла большое внимание СМИ, на что и делался расчет) и прибытии в первой половине 2010 года госпитального судна «Мерси» (Т-АН-19).

Что важнее, в пресс-релизе признавались немалые логистические трудности для кораблей ВМС США, действующих вдали от родных берегов:

«Спасательный корабль “Сейфгард” (T-ARS-50) и транспорт для перевозки боеприпасов “Ричард Бирд” (Т-АКЕ-4) были отремонтированы на верфях порта Камрань, портовых зон Хонгкой и Ван Фонг».

Отрывки из второго документа: источник – статья «Соединенным Штатам и Вьетнаму не следует вести себя бесцеремонно в Южно-Китайском море», опубликована 13 августа 2010 года за авторством Као Вэймина в гонконгской газете Ta Kung Pao (Dàgōng Bào). Основанная в 1902 году для пропаганды демократии в императорском Китае, эта газета после 1949 года попала под власть КПК.

«После июльского заявления Хиллари (sic!) во Вьетнаме о том, что “у Соединенных Штатов есть национальные интересы в Южно-Китайском море”, авианосец США “Джордж Вашингтон” и эсминец “Джон С. Маккейн”… проведут “беспрецедентные” совместные военно-морские маневры в Южно-Китайском море… Вопрос о том, “как общаться со все более уверенным в себе Китаем”, является исходным аргументом для американских СМИ и академических кругов. Некоторые говорят, что… Соединенным Штатам срочно нужна “новая китайская стратегия”, [начиная]… с политики в Южно-Китайском море».

В эпоху, предшествовавшую возвышению, Китай мог бы рассчитывать на автоматическую поддержку стран, которые все еще называют «неприсоединившимися» (хотя это анахронизм). На них ссылаются и в статье, без упоминания конкретики:

«Впрочем, Малайзия и другие страны предупредили США о нежелательности вмешательства в ситуацию в Южно-Китайском море – мол, от вас одни неприятности…

Десятого августа американский эсминец “Джон Маккейн” пришвартовался в порту Дананг в центральном Вьетнаме… Новости от пресс-службы 7-го флота США подбавили пороха в этот визит: “Эсминец «Маккейн» и авианосец «Джордж Вашингтон» будут проводить совместные «беспрецедентные» военно-морские маневры с ВМС Вьетнама…”

Нетрудно понять, что Вьетнам преднамеренно использует эти учения для вторжения (sic!) в нынешнюю сложную ситуацию в Южно-Китайском море, не то ему пришлось бы сигнализировать Китаю о дружбе для умаления эффекта от учений».

Далее следует вполне реалистическое объяснение новой вьетнамско-американской коалиции со ссылкой на «общественное мнение»:

«Общественное мнение указывает на причину, по которой США и Вьетнам, враги во времена холодной войны, сегодня переживают медовый месяц; все дело во враждебности Вьетнама по отношению к Китаю из-за спорных островов, тогда как Соединенные Штаты Америки пытаются воспрепятствовать покорению Китаем Южно-Китайского моря; опасения обеих стран опять совпали… Китайские территориальные амбиции уже вызывают немалое беспокойство во Вьетнаме».

Затем идет подзаголовок «Обычное невнятное рычание США на Китай».

«Поведение Америки на море становится все более и более жестким; это якобы случайно совпало с общественным негодованием американцев… В СМИ появляется все больше статей с критикой Китая».

Однако Као Вэймин считает, что в изоляции окажутся именно США, а не Китай, потому что у американцев – только боевые корабли, а у китайцев – деньги.

«Ранее отдельные страны АСЕАН желали заручиться поддержкой США применительно к Южно-Китайскому морю, но они ясно понимают, что Америка способна им помочь только в военных вопросах и в обеспечении безопасности, притом что большинство стран АСЕАН зависит от Китая экономически».

Перед нами трогательная вера в недиалектический материализм; следом вновь идет ссылка на малайцев:

«В тот же день малайзийские СМИ опубликовали обращение ко всем сторонам с призывом соблюдать спокойствие; дескать, в Южно-Китайском море Вашингтону не следует вмешиваться в региональные дела и плодить неприятности».

Ниже идет признание, на фоне которого предыдущие упоминания Филиппин и Малайзии выглядят избыточными:

«Накануне противостояния сверхдержав и активного вмешательства США в ситуацию в Южно-Китайском море страны АСЕАН должны четко донести до США необходимость вести себя подобающе…»

Еще одно признание:

«Пусть США и Вьетнам утверждают, что взаимодействие флотов никак не направлено против Китая, большинство международных СМИ полагают иначе. Каковы же на самом деле намерения Вьетнама? Поведение Китая в Южно-Китайском море в последние годы было сдержанным – служило защите китайских прав и интересов и укрепляло общую стабильность региона без какой-либо конфронтации с прибрежными странами».

Далее автор выделяет Вьетнам, который не принадлежит к числу указанных стран:

«Действия Вьетнама сугубо эгоистичны, он думает только о себе, не заботясь о странах вокруг. Вьетнам нередко проявлял агрессию в Южно-Китайском море, а также давал понять, что готов воевать за спорные острова».

Для Као Вэймина Вьетнам, по-видимому, некая аномалия, готовая сражаться за собственную территорию. Более того, он настолько дерзок, что его чиновники открыто называют Китай противником и вовлекают в свой круг прочих – в частности, «мировое общественное мнение», к авторитету которого взывают:

«Отдельные чиновники публично критикуют Китай. В международном общественном мнении ныне крепнет суждение, что Вьетнам прилагает усилия по интернационализации и многосторонности китайско-вьетнамских споров о Южно-Китайском море и хочет заручиться поддержкой США, в настоящее время ведущей мировой державы, против Китая в этой ситуации.

Вьетнам обостряет конфронтацию между Китаем и США, и напряжение растет… Китайское общество видит и слышит высказывания в Конгрессе США и в американских СМИ по поводу отношений с Вьетнамом, и китайское недовольство Вьетнамом быстро усиливается, что неминуемо окажет комплексное воздействие на будущую политику Китая по отношению к Вьетнаму».

Налицо завуалированное предупреждение: китайское общественное мнение («общество») теряет терпение. А далее Као Вэймин срывает, что называется, вуаль и озвучивает прямую военную угрозу. Видимо, такова и была главная цель всей статьи – попробовать запугать Вьетнам доводами, что военно-морская мощь США не сможет защитить страну от нападения Китая.

«Вьетнаму не следует думать, будто он вправе действовать по своему усмотрению в Южно-Китайском море под защитой американского флота. Если между Китаем и Вьетнамом дело и вправду дойдет до конфронтации, ни один авианосец в мире не обеспечит Вьетнаму безопасность… Хватит играть в опасные игры, мечась между Китаем и США: тем самым Вьетнам играет с огнем».

Эта статья крайне показательна в том смысле, что Као Вэйминь сначала ссылается на «общественное мнение», а затем откровенно признается: во всем виноват китайский территориальный экспансионизм («США пытаются сдержать рост китайской могущества»; «территориальные амбиции Китая вызывают беспокойство во Вьетнаме» и т. д.); далее же утверждается, что раз Китай – это Китай, то Вьетнаму лучше бы смириться («чиновники публично критикуют Китай») и уступить все, что от него требуют, потому что «ни один авианосец в мире» не спасет от китайской агрессии.

Об этом предостережении можно сказать лишь то, что оно, наверное, воспринималось бы правдоподобным, будучи обращенным к другой стране.

Для вьетнамцев такие угрозы ничуть не значимы; скорее они убеждают продолжать сопротивляться Китаю. В основе национальной идентичности Вьетнама лежит комплекс «убийцы великанов», зримо проявившийся в войне с США. Этот комплекс восходит к опыту сопротивления гораздо более сильной державе, чем Китайская империя разных эпох: речь о противостоянии покорителям мира – монголам, которые напали на Вьетнам в 1257–1258 годах, затем в 1284–1285 годах (уже при династии Юань), а еще в 1287–1288 годах. Каждый раз монголы терпели поражение. Только после того, как враги отступили, вьетнамцы согласились заплатить дань. Нет сомнений, что они поступят так снова – когда опять разгромят НОАК.

Неведение китайских правителей, умелым рупором в руках которых является Као Вэймин, в истории своих соседей кажется необъяснимым, но мы же помним о великодержавном аутизме. Это естественная черта великой нации, вполне безобидная, не проводи сегодня Китай наращивание своего могущества. А в итоге налицо взрывоопасная комбинация таких факторов, как безмерный китайский аутизм, вьетнамская непокорность и пальмерстоновская[133] активность США – классический триггер эскалации. Все может вспыхнуть, если Китай снова попытается захватить риф, скалу или мель.

Глава 16

Южная Корея. Образцовый подданный Тянься?

Выше уже отмечалось, что все независимые государства неизменно отстаивают свою самостоятельность, но далеко не во всех государствах имеется политическая культура, противостоящая подчинению внешним силам: некоторые государства более податливы, чем другие. Обычно за подчинением стоит страх, но в случае с Южной Кореей и Китаем страх занимает лишь второе место и находит косвенное выражение (Китай, дескать, может натравить на Южную Корею ее северного соседа). Зато намного действеннее оказывается сочетание глубокого уважения к китайской культуре и китайцам, которое особенно отчетливо проявляется на фоне негативного отношения корейской элиты (но не народа[134]) к Соединенным Штатам Америки и американцам, а прежде всего – в остром осознании все возрастающего значения китайского рынка для Южной Кореи.

Опять-таки, несмотря на общее стремление к экономической выгоде, не все прикладывают для этого равноценные усилия: по сравнению с корейцами даже японцы выглядят разгильдяями, а китайцы и вовсе предстают изнеженным и самовлюбленным народом.

Уважение к Китаю и китайцам способствует сохранению позитивного восприятия корейцами китайского бизнеса, который для них в любом случае не столь неприятен, как бизнес японцев, европейцев или американцев. Это отношение можно проследить, по крайней мере, со времен династии Мин; оно зародилось задолго до того, как КПК пришла к власти в Пекине, и отчетливо проступает при изучении фольклора[135]. Все эти свидетельства отражают уважение корейского народа к Китаю и китайцам, а вот корейская элита – точнее, бюрократическая меритократия, или класс янбанов, – являлась воплощением уникального культа имитации: после проникновения в страну в тринадцатом столетии неоконфуцианства корейцы стали почтительно именовать себя «малыми китайцами», хотя правящая династия Чосон (Ли) стала данником китайской династии Цин лишь в 1636 году. Поистине разительное отличие от восприятия китайцев во Вьетнаме!

Позднее Корее выпало впитывать скорее японское, чем китайское влияние, и до сих пор к этому влиянию относятся неодобрительно, тогда как приток китайского культурного влияния возобновился, что кажется парадоксальным, в Северной Корее, несмотря на разрешение корейского алфавита хангыль при запрете китайской письменности ханча[136].

По поводу антиамериканизма образованных молодых южных корейцев можно отметить, что местная молодежь прямо-таки готова взорваться при малейшем инциденте и охотно обвиняет своих политических лидеров в раболепстве перед США (вряд ли тут требуется особое разъяснение, ведь это проявление свойственных любому человеку чувств – безответная щедрость легко превращается в унижение). Когда Нубару-паше[137] сказали, что один младший чиновник распространяет о нем дурные слухи, он ответил: «Что-то не припомню, чтобы я оказывал ему благодеяние» («Et pourtant je пе те rappelle pas lui avoir confere aucun bienfait»)[138]. В корейской Академии наук мнение о том, что война в Корее стала результатом американского (или даже китайско-американского) заговора пользуется удивительной популярностью, а в стране в целом на протяжении десятилетий зреет глухое недовольство расистского толка против связей корейских женщин с американскими солдатами. Таков подтекст всех этих возмущений и преувеличений[139].

Вне сомнения, еще важнее будет осознание того, что южные корейцы больше, чем европейцы или японцы, склонны верить в превращение Китая в главного торгового партнера их страны: мол, он обойдет США, чье влияние, как предполагается, будет снижаться. Согласно упомянутому выше опросу общественного мнения 2011 года, ожидание роста значимости Китая в ближайшие десять лет в Южной Корее выросло в среднем с 7,62 до 8,02 пункта (в сравнении с данными 2005 года); те же показатели для Австралии (экспортера сырья в Китай) – рост с 7,51 до 7,93 пункта, для Филиппин – рост с 7,15 до 7,45 пункта. Соответственно, экономическая значимость США, по данным того же опроса, сократится в среднем с 8,00 до 7,82 пункта. (Стоит подчеркнуть, что для южных корейцев признание экономической значимости Китая не сводится к признанию корпоративной или национальной значимости; это личное ощущение: многие южные корейцы, в отличие от прочих народов, находят работу в крупнейших китайских городах в качестве экспертов во всех областях деятельности.)

Вдобавок южные корейцы в целом гораздо более позитивно относятся к воздействию китайской экономики. В промежуток с 2005 по 2010 год число тех, кто положительно оценивал экономический рост Китая, оставалось стабильным – 49 % (и это примечательно, если учесть, что Китай – прямой конкурент Южной Кореи на мировых рынках). В Австралии, напротив, благоприятное отношение к Китаю за тот же период сократилось с 54 до 52 %, хотя Китай не конкурирует с Австралией и стал для нее крупным рынком сбыта. В Японии количество тех, кто позитивно оценивает китайскую экономику, сократилось с 35 до 23 %.

Таков психологический и политический фон нынешних стратегических отношений между Республикой Корея и Китаем. Эти отношения, конечно, являются производными от более актуальных стратегических отношений между Республикой Корея и Северной Кореей, совсем иных, разумеется, но важно помнить следующее, когда мы говорим о китайско-южнокорейском контексте: имеет место удивительная сдержанность (на грани нежелания) южных корейцев отвечать на вооруженные провокации Северной Кореи так, как принято среди стран, находящихся в конфликте друг с другом, то есть наносить быстрый, пропорциональный и разящий ответный удар.

Все согласны с тем, что на широкомасштабную агрессию стратегического размаха со стороны Северной Кореи должны отвечать США с их глобальными военными возможностями; но сами южные корейцы, располагая достаточно многочисленными и хорошо оснащенными вооруженными силами, должны реагировать на локальные единовременные атаки (вооруженные провокации), лишенные оперативной длительности. К пониманию этого факта пришли и закрепили его в южнокорейско-американском соглашении 2007 года о передаче (к апрелю 2012 года) оперативного командования войсками Южной Кореи от нынешнего корпуса ООН (то есть США) местным офицерам, даже в случае войны.

На практике, впрочем, Южная Корея не отвечает на северокорейские провокации и в случае нападений, наносящих реальный урон, как было 26 марта 2010 года, когда затонул 1200-тонный южнокорейский корвет «Чхонан» (погибли 46 из 104 членов экипажа). За два месяца удалось доказать, что корабль раскололся надвое от попадания торпеды, но южные корейцы все равно отказались от возмездия, хотя ВМС Северной Кореи неоднократно подставлялись под удар.

Затем, 23 ноября 2010 года, случился неожиданный северокорейский артналет на остров Енпхендо, расположенный приблизительно в 75 милях от Сеула. Погибли четыре человека, многие были ранены, а значительная часть сооружений оказалась в руинах. Но и тогда не последовало быстрой, убедительной и пропорциональной акции возмездия; разве что с запозданием выпустили несколько снарядов, специально поразив пустые площадки.

Точные причины нежелания южных корейцев предпринимать типичные для других стран ответные меры не имеют значения (в качестве версии назывались даже колебания на рынке акций). Но это явно не страх перед еще более разрушительным северокорейским нападением (эту отговорку тоже порой приводят), поскольку иначе подразумевалось бы, что вооруженные силы Южной Кореи не способны сдержать вообще никого, раз уж за предотвращение полномасштабной атаки или полноценной агрессии отвечают США.

Нельзя объяснять такую пассивность и составом южнокорейского правительства в 2010 году, тем более что президент страны избирался именно как сторонник жесткого курса по отношению к Северной Корее[140]. Значимым фактором здесь выступает влияние происходящего на китайско-южнокорейские отношения.

Лицемерный китайский ответ на любой инцидент на Корейском полуострове (все они спровоцированы Северной Кореей) заключался и заключается в призывах к «сдержанности» обеих сторон и к возобновлению переговоров в рамках «шестерки»[141] во главе с Китаем. Между тем Китай поддерживает сердечные отношения с Северной Кореей на уровне правительств, братские межпартийные связи и тесные военные контакты, основанные на избранных общих и славных воспоминаниях о Корейской войне. Также Китай продолжает оказывать КНДР экономическую помощь, полагаю, существенно важную для выживания северокорейского режима, который способен обойтись без выделения основных продуктов голодающему населению, но сам нуждается в достойной еде и обычных потребительских товарах для сохранения поддержки элиты (местные клиенты преобладают в плавучем ресторане Пхеньяна на площади Ким Ир Сена, и продуктов там всегда в достатке). У Китая большое активное сальдо в торговле с Северной Кореей (1,25 миллиарда долларов в 2008 году), и эта цифра лишь минимум китайского финансирования.

Кажется, что деньги тратятся очень удачно, поскольку они обеспечивают надежный поводок для Северной Кореи – поводок, который, конечно, полезен лишь в том случае, когда Северная Корея периодически проявляет агрессивность, ибо зачем поводок собаке, которая не кусается?

Во что бы правительство Южной Кореи ни верило и что бы оно ни заявляло, отказ от быстрого, убедительного и пропорционального ответа на провокации КНДР делает страну вассалом как США, отвечающих за отражение полномасштабной агрессии против Южной Кореи, так и Китая, который может, если захочет, удержать КНДР от мелких провокаций.

С американской точки зрения, с другой стороны, это означает, что США вынуждены в одиночку нести расходы и ответственность по защите Южной Кореи от КНДР, тогда как Китай по-прежнему оказывает немалое влияние, дергает, так сказать, за поводок и в текущих обстоятельствах вполне может наслаждаться собой (если правительству Южной Кореи вздумается проявить неуважение к Пекину, поводок тут же отпустят).

Впрочем, сегодня ничего подобного неуважению не наблюдается; напротив, общественное мнение Южной Кореи охотно восхваляет китайское руководство за усмирение Северной Кореи. Подтверждением может служить репортаж из Пекина от 9 мая 2011 года из англоязычной южнокорейской газеты «Чосон ильбо»[142]:

«Северокорейский лидер Ким Чен Ир попросил у китайцев… самое современное оружие… в прошлом мае, согласно одному из источников в Пекине… Китай ответил отказом: “Ким Чен Ир вернулся из Китая в прошлом мае в дурном настроении, – отметил источник. – …Среди систем вооружения, им запрошенных, были 30 истребителей-бомбардировщиков[143] «Цзянь хун ци хао»[144], оснащенных противокорабельными ракетами С-801 и С-802…”. Источник утверждает, что Ким Чен Ир после потопления корвета “Чхонан” в марте готовит Северную Корею к возможному контрудару США и Южной Кореи. Он явно пытался убедить Китай в том, что любая атака США и Южной Кореи может затронуть и Китай… Ким неоднократно заявлял китайскому руководству, что Северная Корея не топила этот корабль, а в Пекине трижды сурово его расспрашивали об этом инциденте».

После отказа КНР, как пишет «Чосон ильбо», Ким Чен Ир внезапно уехал из Пекина, хотя программой визита предусматривалось посещение театра.

Пекинский источник, приписывающий похвальную осторожность китайским лидерам, которые не стали продавать Северной Корее самолеты, выглядел бы убедительнее, не опубликуй та же газета одиннадцатью месяцами ранее другой репортаж на ту же тему (см. статью от 17 июня 2010 года «Ким Чен Ир требует у Китая истребители»)[145]:

«Северная Корея попросила Пекин предоставить ей новейшие реактивные истребители J-10 и другое вооружение, но получила отказ, как стало известно в среду…Ким Чен Ир обратился с этой просьбой к китайскому президенту Ху Цзиньтао во время своего визита в Китай в начале мая. Однако Ху якобы сказал Киму, что Китай поддержит его лишь в случае прямого нападения. Очевидцы считают, что отказ был причиной отбытия Кима домой на несколько дней ранее запланированного срока».

В обеих версиях Китай осаживает Северную Корею, не желает продавать ей боевые самолеты; в обеих версиях Ким Чен Ир в гневе уезжает домой на день раньше намеченного; но в статье 2010 года ему отказывают в приобретении одноместного легкого истребителя J-10, а в версии 2011 года речь идет о двухместном самолете JH-7. Что ж, умиротворяющее влияние Китая явно растет.

Налицо и другие признаки почтительности к Китаю – в частности, постоянный отказ Южной Кореи выдать визу Далай-ламе, которого высоко чтут корейские буддисты. Даже когда в Южной Корее на совершенно неполитическую конференцию собрались лауреаты Нобелевской премии за 2006 год, Далай-ламе отказали в визе – с довольно постыдным разъяснением, что Китай – главный торговый партнер Южной Кореи, а еще помощь Китая необходима, чтобы убедить Северную Корею отказаться от ее ядерных амбиций[146].

Затем в Южной Корее, как отмечалось, пришел к власти сторонник жесткой линии по отношению к КНДР – президент Ли Мен Бак; 27 июня 2010 года Далай-лама смог встретиться с 500 с лишним корейскими монахами – но только в отеле «Интернэйшнл гранд» в японской Иокогаме[147], так как ему опять отказали в южнокорейской визе. На чем бы ни основывался альянс США и Южной Кореи, моральные ценности ему явно чужды.

Пока Республика Корея не перестанет отвечать на провокации Кореи Северной одними лишь словами (что, конечно, похвально с точки зрения тех, кто ценит мир превыше всего), ей суждено лишь ослаблять, а не укреплять коалицию против военного развития Китая. Если же Южная Корея с ее нынешней недальновидной политикой все-таки очутится в такой коалиции, она только ослабит коллективную решимость сопротивляться Китаю, особенно если дело дойдет до конкретных действий, например до совместного патрулирования боевыми кораблями спорных морских районов. Вряд ли Южная Корея, к слову, будет привлекать собственные вооруженные силы, даже если подобные решения будут приняты: причина в опасении, что Китай может отомстить, спустив Северную Корею с поводка или даже прямо ту натравив.

Зато в русле своей нынешней внешней политики Республика Корея может комбинировать фактический статус подчиненного Китаю члена системы «Тянься» с сохранением южнокорейско-американского альянса. В конце концов, США привыкли к своим односторонним обязательствам и не требуют за это никакой платы, а сама Южная Корея, очевидно, более расположена к вассальному статусу и не готова брать на себя риски и расходы по обеспечению собственной безопасности.

Имеется, кстати, неявное доказательство этого отказа от ответственности, которое выражается в желании Южной Кореи спорить с Японией по вопросам, не имеющим стратегического значения. Даже в 2010 году, в период между повлекшими человеческие жертвы провокациями со стороны Северной Кореи, которые так и остались безответными, 37 членов конгресса Южной Кореи учредили форум для отстаивания притязаний Южной Кореи на японский остров Цусима, на корейском – Темато. Еще от Японии требуют скалу Лианкур, по-японски – Такэсима, известную корейцам как Токто. Газета «Кореан таймс» устроила постоянный конкурс очерков на тему принадлежности этих островков, причем призы не присуждались тем, кто обосновывал права Японии. Каким образом такие действия могут уменьшить болезненную уязвимость Южной Кореи – осталось неясным.

В декабре 2011 года один сотрудник береговой охраны Южной Кореи был убит, а другой ранен китайскими рыбаками, которых арестовали вместе с их судном, когда они занимались нелегальной ловлей рыбы в южнокорейских водах[148]. Сообщалось, что с 2006 года приблизительно 2600 китайских судов задерживали при похожих обстоятельствах: катастрофическое загрязнение китайских прибрежных вод вкупе с хищническим промыслом рыбы заставляет китайских рыбаков выходить все дальше и дальше в открытое море. Но ни массовое браконьерство китайцев в южнокорейских водах, ни даже упомянутое убийство сотрудников береговой охраны не отвлекло Южную Корею от любимого занятия (сугубо мирного): 14 декабря 2011 года прямо перед японским посольством в Сеуле торжественно открыли статую скромной корейской женщины – в память о тех, кого японцы в годы войны насильно заставляли заниматься проституцией. Также прошла тысячная по счету демонстрация, требовавшая от Японии выплатить этим женщинам компенсацию и принести извинения, что, естественно, вызвало сильное раздражение у страны, ничем не угрожающей Южной Корее[149].

Глава 17

Монголия. Северный форпост коалиции?

Монголия – близнец Вьетнама и прямая противоположность Южной Кореи в том, что касается отношений с Китаем, так как в китайской орбите она не сможет уцелеть в качестве независимого государства, хотя Китай юридически, формально и окончательно отказался от прав на всю территорию Монголии по соглашению о границе 1962 года и по протоколу о делимитации границы 1964 года (который добавил еще 10 тысяч квадратных километров к уже имеющимся у Монголии полутора миллионам).

До этого, ссылаясь, как и в случае Тибета, на прежние права владения, китайское руководство отказывалось признавать декларацию о независимости Монголии 1911 года и утверждало, что Монголия является частью Китая, ведь маньчжурская династия Цин управляла как китайскими, так и монгольскими землями, а также повелевала многими другими народами. По такому критерию, как уже упоминалось, Шри-Ланка вполне может требовать власти над Индией.

Сегодня из Пекина уже не звучат угрозы аннексировать Монголию, но, лишенная выхода к морю и зажатая между двумя соседями, Монголия вынуждена полагаться в отстаивании независимости на другую соседнюю страну – а это непростой выбор, ибо русские прекрасно помнят, в какой степени Монгольская Народная Республика зависела от СССР до 1990 года.

Монголия уязвима и в демографическом отношении, хотя в будущем это, возможно, окажется преимуществом. На огромных просторах современной Монголии затерялось около 2,5 миллиона монголов, тогда как в одном только автономном районе КНР Внутренняя Монголия проживают 4 миллиона монголов (пусть 80 % тамошнего населения – ханьцы), еще 1,5 миллиона монголов живут в китайском Синьцзяне, а около 400 000 бурят-монголов обитают в Республике Бурятия Российской Федерации.

В теории, владея родовыми землями и будучи независимым государством, Монголия могла бы стать культурным центром притяжения в том числе для более многочисленных монголов из Китая и оказывать соответствующее влияние на Внутреннюю Монголию. Но этому мешает одно обстоятельство: в монгольском языке не так много культурного капитала, учитывая, что в системе высшего образования Монголии повсеместно вместо монгольского языка используется русский (сейчас еще и английский). Другая причина состоит в том, что в 1946 году под давлением сталинского диктата в Монголии была введена кириллица, а монголы в Китае сохранили древнюю монгольскую письменность, происходящую от арамейского и иврита и усвоенную через согдийский, сирийский и древнеуйгурский алфавиты[150].

Управляя лишенной выхода к морю страной всего с двумя соседями, каждый из которых размерами с империю и лелеет хотя бы латентные имперские мечты, монгольские правительства прилагали немалые – и отчасти успешные – усилия к тому, чтобы заинтересовать собой другие страны. Они даже заручились благоприятным отношением далеких Соединенных Штатов Америки, которые поддерживают монгольскую независимость, раз уж этот факт вызывает почти симметричное недовольство России – гораздо более важной для Монголии страны. Япония тоже выступает третьей стороной, способной играть роль противовеса удушающим объятиям Китая и Российской Федерации. Установление в 1972 году дипломатических отношений между Монголией и Японией не привело к серьезным практическим результатам, но после либерализации 1990 года обе страны ведут активную работу по налаживанию сотрудничества, демонстрируют значительный взаимный интерес и отсутствие исторических антипатий, сулящих помехи на этом пути.

Уже состоялся ряд официальных визитов, даже учредили постоянный комитет по экономическому сотрудничеству, но, несмотря на все эти благие намерения, слабая база монгольской экономики и склонность Японии ориентироваться на слишком высокие результаты в конечном счете расстроили оптимистические ожидания. По состоянию на 2009 год (последние имеющиеся в распоряжении автора данные) на Японию приходилось менее 1 % монгольского экспорта, в то время как на Китай – 74,1 %, на Канаду – 9,4 % и на США – 3,4 %. Из Японии доставлялось 6 % монгольского импорта, из России же – 34,6 %, из Китая – 31,7 %. На Японию приходилось 3,4 % иностранных инвестиций в Монголию, на Китай – 51,1 %, на Канаду – 10,6 % и на Южную Корею – 6,7 %. Япония занимает первое место в мире по объему иностранной помощи Монголии – 40 миллионов долларов в год, однако по этому показателю ее вскоре превзойдет Америка в рамках программы «Вызовы тысячелетия», рассчитанной на выделение 300 миллионов долларов за пять лет.

(С типично японской самокритикой МИД Японии обвиняет в таком раскладе всего одну сторону: «Очень важно, чтобы Япония существенным образом участвовала в освоении монгольских ресурсов, осуществляла масштабные инвестиции и налаживала тем самым взаимовыгодные отношения»[151].)

Этот вывод последовал за покаянной оценкой, согласно которой японский бизнес не вкладывает средства в Монголию, хотя «там очень заметно присутствие соседей – Китая и России. К тому же сильно возросло влияние Республики Корея, которая инвестирует в малые и средние проекты, рестораны, клиники красоты, [иные] услуги… [а 30 тысячам монгольских рабочих выдано разрешение на работу в Корее]».

Активное проникновение Южной Кореи в Монголию, несомненно, выгодно для обеих сторон, но оно не избавляет Монголию от дилеммы стратегического выбора, так как правительство Южной Кореи вряд ли отважится бросить вызов Китаю или России. Вдобавок, как ни странно, присутствие в Монголии южных корейцев вызывает теплые чувства не к ним, а к китайцам и японцам – ввиду странной этнической несовместимости монголов и корейцев, а также по более прозаическим причинам: например, монголы недовольны тем, что корейские торговцы лишают их работы (да и выглядят как чужаки[152]).

Быть может, японское правительство начнет действовать так, как призывает его собственный МИД; быть может, ему удастся добиться экспансии японского бизнеса в Монголии, создать в этой стране солидное экономическое присутствие с политическим значением, чтобы Япония стала стратегическим противовесом Китаю.

Пока же в ожидании чуда Монголия в попытках сопротивляться огромному китайскому потенциалу целиком зависит от альтернативного влияния Российской Федерации.

При формировании китайского/антикитайского миропорядка Россия может выступить на стороне Китая, и тогда Монголия в лучшем случае получит статус устраивающего обе соседние страны буфера между ними, а в худшем – станет кондоминиумом с номинально независимым марионеточным правительством.

С другой стороны, если Российская Федерация отвергнет авторитарную конвергенцию с Китаем и присоединится к антикитайской коалиции ради сохранения власти над Восточной Сибирью в длительной перспективе и своего текущего влияния в Центральной Азии, то Монголия снова станет для нее тем незаменимым и хорошо укрепленным аванпостом, которым служила на протяжении десятилетий китайско-советской конфронтации. Но на сей раз Монголия сможет воспользоваться плодами хороших отношений с США, Японией и другими странами антикитайской коалиции.

Глава 18

Индонезия. От остракизма к коалиции

Сменяющие друг друга индонезийские правительства не всегда стабильны, представительны или эффективны в своей деятельности, зато всегда притязали на первенство в регионе – в силу многочисленного населения страны и ее большой географической протяженности, непропорциональной площади сухопутной территории, тоже, надо сказать, немалой. По своему населению, численность которого превысила 237 миллионов человек в 2011 году, Индонезия изрядно превосходит вторую по этому показателю страну АСЕАН – Филиппины (94 миллиона человек), а третьим в списке идет Вьетнам (87 миллионов человек). По своей сухопутной территории площадью 1,9 миллиона квадратных километров Индонезия сильно опережает Вьетнам (331 000 квадратных километров), и только Федерация Малайзия имеет сравнимые с нею размеры. Если учесть архипелаг, где около 6000 обитаемых островов, протянувшийся на 500 километров с запада на восток и на 1700 километров – с севера на юг, то вместе с территориальными водами признанная площадь территории Индонезии составит около 5 миллионов квадратных километров. А ее исключительная экономическая зона добавляет еще 3 миллиона квадратных километров.

При всей обширности территории индонезийские правительства до 1993 года исходили из убежденности в том, что сама география оградит страну от морских притязаний Китая, с которыми к тому времени уже столкнулись Бруней, Филиппины, Малайзия и Вьетнам наряду с Японией и, конечно, Тайванем – тоже соперником и претендентом. Но еще в 1991 году министр иностранных дел Индонезии Али Алатас предупреждал об опасности конфликта между странами из-за островов Спратли, как бы подталкивая Индонезию к посредничеству[153].

Это был логичный шаг, ведь с 1949 года, сразу после прихода к власти коммунистов, Китай стал считаться главной угрозой с точки зрения руководства индонезийских вооруженных сил, хотя между Китаем и Индонезией не возникало тогда территориальных споров. Причем это была отнюдь не номинальная угроза, измышленная для целей военного планирования. Несмотря на ограниченные стратегические возможности тогдашнего Китая (они и сегодня ограничены), в Индонезии всегда осознавали китайскую угрозу, причем иногда сугубо личного характера, нависавшую над страной. Китай вроде бы не близко, но недалеко от границ Индонезии шли организованные коммунистами партизанские войны, которые активно поддерживались Китаем – в Малайзии, а позднее в самой Индонезии. Имелась и внутренняя угроза в лице Коммунистической партии Индонезии (Partai Komunis Indonesia, КПИ), третьей по численности компартии в мире (до провала организованного КПИ переворота в 1965 году, военного путча и кровавой расправы над коммунистами).

Тогда китайское правительство обвинили в пособничестве КПИ, просто потому, что обе партии поддерживали тесные связи – КПК содействовала КПИ, что следует из публикаций партийной прессы, – и потому, что китайскому населению Индонезии приписывалась активная роль в рядах КПИ. Эта роль сильно преувеличивалась, а на самом деле лишь малая часть китайцев в Индонезии симпатизировала коммунистическому Китаю; еще меньше китайцев имело какие-либо связи с китайскими властями; этнические китайцы вовсе не доминировали в КПИ за пределами больших городов, а в оплоте КПИ на Бали китайцев почти не было.

Но официальное законодательство и государственная политика после 1965 года опирались на эти два предрассудка: публичные китайские религиозные ритуалы были запрещены, школы на китайском языке закрылись, употребление китайских иероглифов в общественных местах не допускалось, самих китайцев заставляли принимать звучащие по-индонезийски имена (в основном мусульманские[154]). Большинство законодательных актов (но не все) позднее отменили, однако возвышение политического ислама в Индонезии и растущая религиозность общественной жизни усилили социальное давление на китайцев, чуравшихся ислама (многие из них не имели почти никаких признаков китайского, кроме религии). Исламисты поощряли и поощряют латентную враждебность, которая порой прорывается наружу в виде насильственных столкновений, в том числе с человеческими жертвами[155].

В теории все это либо осталось в прошлом, либо никак не связано с межгосударственными индонезийско-китайскими отношениями. Но на практике именно указанные факты накладываются на взаимное восприятие китайцами и индонезийцами друг друга: китайские официальные лица считают индонезийцев самодовольными типами, склонными к насилию в отношении своих китайских соотечественников, причем эта категория трактуется очень широко (пусть лишь некоторые из них могут получить китайское гражданство). Что до индонезийских чиновников, те по-прежнему подозревают Китай в дурных намерениях, не только долгосрочных.

Китайская политика не рассеивает эти подозрения: можно вспомнить, например, острова Натуна, расположенные в 150 милях от Борнео и в 1000 миль от ближайшего китайского побережья (остров Хайнань); около половины этого расстояния придется преодолеть до ближайшего китайского опорного пункта на островах Спратли, рифа Квартерон[156], причем сам опорный пункт появился лишь в 1998 году, после столкновения 14 марта с вьетнамцами у Южного рифа Джонсона[157].

Подозрения возникли не потому, что Китай официально претендует на острова Натуна или вообще помышляет об этом; причина скорее обратная: китайцы неоднократно и официально заявляли, что между двумя странами нет конфликта из-за данных островов. Так, в июне 1995 года представитель МИД КНР Чэнь Цзянь категорично заявил: «Между Индонезией и Китаем не существует спора относительно территориальной принадлежности островов Натуна». Звучало как будто утешительно, однако Чэнь Цзянь добавил: «Мы готовы провести с индонезийской стороной переговоры о демаркации этого района»; никаких разъяснений он не предоставил[158].

Да тех и не требовалось: двумя годами ранее, на организованной в 1993 году Индонезией рабочей конференции в Сурабае по спору вокруг островов Спратли, китайская сторона сильно удивила индонезийцев (которые полагали, что помогают улаживать разногласия другим, сами не будучи в них вовлеченными), предъявив права на воды восточнее и северо-восточнее островов Натуна на основании своей знаменитой «пунктирной карты»[159] – по ней китайская морская территория изрядно выдается на юг, а ее граница пролегает вблизи Индонезии, Малайзии, Филиппин и Вьетнама, охватывая практически все Южно-Китайское море.

В наши дни, если возникает спор относительно каких-нибудь мелких островков, не обладающих явной ценностью, обычно отмечают, что воды вокруг этих островов богаты нефтью или по крайней мере газом. Конечно, довольно удобно верить в рациональность в делах войны и мира, несмотря на тысячелетия доказательств обратного (вот почему Фолклендским/Мальвинским островам приписали огромные, никем не открытые запасы нефти, когда в схватке за владение ими погибли люди). Воды вокруг островов Натуна, напротив, точно содержат большие запасы газа и нефти, добыча уже началась и будет расширяться, так что территориальный спор не лишен смысла, способен замедлить инвестиции и даже привести к остановке эксплуатации месторождений (как вышло, несмотря на рациональный характер спора, в конфликте между Индонезией и компанией «Экссон»).

Конечно, Индонезия ни за что не откажется от своих прав на острова Натуна, но индонезийское правительство не стало яростно оспаривать неубедительные заверения Чэня Цзяня; индонезийский способ заниматься политикой не таков, Индонезия не Вьетнам, здесь предпочитают избегать, а не противостоять. Министр иностранных дел Али Алатас ответил Чэню Цзяню так: «Мы высоко ценим дух добрососедства, в котором было сделано это заявление. Но Индонезия не считает, что у нее имеется пограничный спор с Китаем или что существует необходимость в делимитации границы на море. Китай находится слишком далеко к северу от нас…Что касается островов Натуна, то Китай на них не претендует, и они никогда не являлись предметом раздора между Индонезией и Китаем. Поэтому тут нет темы для обсуждения»[160].

Китайцы продолжали бездействовать и никак не оформляли свои притязания на острова Натуна, а позиция Индонезии, официально владеющей островами, заключалась, естественно, в том, чтобы тоже ничего не делать. Между тем у китайцев появились основания быть довольными политикой индонезийского руководства относительно американского военного присутствия в регионе: Индонезия выступала против такого присутствия, цепляясь за призрак политики неприсоединения 1950-х годов, отрицавшей интересы США. Сама же Америка получила веский повод подвергнуть Индонезию санкциям за нарушение прав человека и репрессии против населения Восточного Тимора.

Все продолжалось до тех пор, пока череда инцидентов и случайностей не изменила стратегию Индонезии. Особенно важными оказались захват китайцами в 1998–1999 годах нескольких островов Спратли, применение оружия против Вьетнама (что повлекло за собой человеческие жертвы) и нанесение реального урона Филиппинам (позволю себе шутку: риф Вань Кхан, он же риф Оплошности, расположен внутри исключительной экономической зоны Филиппин, если считать от ближайшей береговой линии).

В американско-индонезийских отношениях и вовсе случились радикальные перемены.

Участие американских кораблей в спасательных операциях после цунами в январе 2005 года продемонстрировало индонезийским мусульманам – то есть самой антизападной и антиамериканской части населения Индонезии – несомненную пользу от присутствия ВМС США. К концу того же года существенный прогресс Индонезии в области демократизации и защиты прав человека позволил возобновить отношения между США и Индонезией в военной сфере, в первую очередь через американскую программу обучения зарубежного военного персонала. По статье «Изъятия с точки зрения национальной безопасности» были смягчены наложенные Конгрессом США ограничения на поставки в Индонезию оружия, действовавшие ранее по программе оказания военной помощи зарубежным странам. Понадобилось больше времени, чтобы возобновить военное сотрудничество в полном объеме (запрет на оказание военной помощи индонезийскому спецназу – Kopassus, – замешанному в политических репрессиях, был снят лишь в июле 2010 года)[161].

Флот США, прибывший в Индонезию с гуманитарной миссией, вскоре вернулся уже в боевом качестве, поскольку индонезийцам отчаянно требовалась помощь в урегулировании военной активности на море (еще одно «достижение» неуклюжей в своем напоре китайской внешней политики).

Далее в ситуацию вмешалась Австралия, предложившая то, чего не могли дать США, – стабильный союз в сфере безопасности в виде заключенного в 2006 году «Соглашения между Индонезийской республикой и Австралией относительно рамок сотрудничества». Одно из положений преамбулы этого документа проводило четкое различие между сторонами соглашения и Китаем: «Признавая, что обе стороны являются демократическими, динамичными и настроенными на международное сотрудничество странами региона и членами мирового сообщества…» Декларируемые цели подразумевали «создание условий для углубления и расширения двустороннего сотрудничества… в вопросах, касающихся общей безопасности, а также национальной безопасности каждой из сторон»[162].

В разделе «Оборонное сотрудничество» документ содержал ряд крайне важных положений – налицо типичное выражение англосаксонской точности, которой индонезийские официальные лица наверняка пренебрегли бы в отсутствие тревожного для них поведения Китая. Среди прочего предлагалось:

«…Наладить теснейшее профессиональное сотрудничество между вооруженными силами сторон… проводить регулярные консультации по вопросам обороны и безопасности, представляющим взаимный интерес, и по конкретным политическим вопросам в области национальной обороны… Содействовать развитию потенциала оборонных структур и вооруженных сил обеих сторон, в том числе путем… обучения, совместных учений… и применения научных методов для развития оборонного потенциала; обеспечить взаимовыгодное сотрудничество в области оборонных технологий и мощностей, включая совместные разработки, развитие, производство, маркетинг и трансфер технологий, а также участие в согласованных совместных проектах».

В разделе «Сотрудничество в области разведки» призывали к «обмену информацией и разведывательными данными по вопросам безопасности между компетентными ведомствами и учреждениями». Раздел «Безопасность на море» тоже перечислял конкретные положения, затрагивавшие, несомненно, и Китай, в том числе «развитие существующих проектов в области обороны и иных областях в сфере создания системы воздушной и морской безопасности».

Китайское правительство могло бы смягчить, если не предотвратить, этот неблагоприятный для него сдвиг индонезийской стратегии путем тактичного отхода от своих притязаний на море. Но, едва китайцам предоставилась очередная возможность успокоить соседа, они вновь подтвердили свои максималистские притязания, причем очень жестко: в июне 2009 года ВМС Индонезии задержали 75 граждан КНР и восемь рыболовецких судов недалеко от островов Натуна. Представитель МИД КНР в Пекине Цинь Ган описал весь этот морской район словом «Наньша»: так в Китае принято называть острова Спратли; а затем добавил в типично провокационной манере: «Китай крайне недоволен тем, что Индонезия задержала китайские рыболовецкие суда, и требует, чтобы индонезийское правительство немедленно отпустило рыбаков и их суда»[163]. Затем Цинь Ган вдруг сменил тон, как бы преодолев межкультурную границу в духе китайской житейской практики, допускающей, что можно обругать партнера и сразу же сменить гнев на милость: «Китай и Индонезия – стратегические партнеры… Обе страны должны решить проблему как можно быстрее в духе дружественных консультаций и сохранения достигнутого уровня двусторонних отношений». Затем речь зашла о территориальных притязаниях со ссылкой на «воды вокруг китайских островов Наньша», и Цинь Ган добавил, что Китай «сильно озабочен этим инцидентом».

В том, что касается стратегии как таковой, у индонезийцев могут быть другие недостатки, но вот утонченности им вполне хватает. Если ранее они долго пытались игнорировать китайские притязания на острова Натуна, чтобы дать китайцам возможность забыть об этой теме, то теперь не хотят отказываться от партнерства с Пекином, стратегического или иного. При этом они старательно показывают, что сами в состоянии выдержать китайское давление – быть может, с помощью друзей, если потребуется. Например, 26 мая 2010 года контр-адмирал Амон Маргоно, командующий Восточным флотом ВМС Индонезии, в сопровождении военного оркестра встречал прибывшие в порт Сурабая для проведения совместных маневров американские корабли «Тортуга» (LSD 46), «Вандергрифт» (FFG 48), «Сэлвор» (T-ARS 52) и сторожевик Береговой охраны США «Меллон» (WHEC 717). Учения были частью «…программы сотрудничества по поддержанию боевой готовности флотов», в которой первоначально принимали участие шесть стран: Бруней, Малайзия, Филиппины, Сингапур и Таиланд, а также Индонезия[164]. Такая американская флотилия, конечно, не смогла бы выиграть заново сражение у атолла Мидуэй, но одно ее присутствие способно отвадить Китай от тактики запугивания соседей на море, как неоднократно происходило вблизи архипелага Спратли.

С учетом довольно крепких связей в сфере безопасности с Австралией, которая сама заключила тесный военный союз с США, Индонезии не требуется формальное приглашение на участие в антикитайской коалиции. Хотя собственная военная мощь Индонезии вряд ли достигнет каких-то высот, страна может при необходимости оказать давление на Китай, ограничив поставки сырья, раз уж потребности в нем растут в Индии (сам Китай создал прецедент, ограничив экспорт в Японию редкоземельных металлов). Если кризис продолжит развиваться, то Индонезийский архипелаг, расположенный на самом коротком пути из Китая в западные моря, может предоставить и другие возможности для давления на противника.

На сегодня в Китае еще не слышно дебатов на тему «Кто виноват в потере Индонезии», но их стоило бы провести. Индонезия не второй Вьетнам, чья самоидентификация опирается на продолжение конфронтации с Китаем. Да, верно и то, что Индонезия не вторая Южная Корея, она явно не годится на роль покорного слуги в комфортабельной экономической обстановке золотой клетки Тянься. Но еще в 1993 году (и даже позже) Индонезия пыталась наладить отношения с Китаем, сохраняя дистанцию от США и американского союзника Австралии, – а сейчас стала важным членом антикитайской коалиции.

Что касается китайской выгоды от политики, отторгнувшей Индонезию от Пекина, то сторонники такой линии на дискуссиях в политбюро КПК, несомненно, будут утверждать, что притязания Китая на огромный морской район – большую часть Южно-Китайского моря – имеют под собой очень хрупкие исторические основания, сомнительную картографию и опорные пункты всего на нескольких островах, а потому эти притязания надо подкреплять максимальным напором. Для чего, в свою очередь, требуется предъявлять права на самые отдаленные от КНР районы – в частности, на острова Натуна, владения самой крупной страны из числа возможных конкурентов.

Звучало бы осмысленно в искусственно созданной картине мира, где у Китая нет иных международных отношений, кроме как с противниками в борьбе за обладание морскими территориями, и нет никаких других внешнеполитических приоритетов, кроме максимизации морских владений или хотя бы прав на них. Вот еще один признак приобретенного Китаем синдрома стратегической неполноценности.

Глава 19

Филиппины. Как создать врага

Как с китайской, так и со стратегической точек зрения Республика Филиппины еще не так давно была фактически «приложением» к США – до 16 сентября 1991 года, когда после бурных дебатов сенат Филиппин 12 голосами против 11 отказался ратифицировать договор с США о продлении аренды военной базы Субик-бэй еще на десять лет[165]. Американские военные моряки покинули базу 24 ноября 1992 года, а ранее эвакуировали базу ВВС Кларк, сильно пострадавшую от извержения вулкана в 1991 году.

По соглашению о военных базах США на Филиппинах от 1947 года, заключенному в ту пору, когда филиппинское правительство покорно выполняло все требования США, Америка располагала на островах целым рядом малых военных объектов, а вот базы Кларк и Субик-бэй были не просто базой ВВС и очередным портом среди множества других, доступных США для использования в Европе и Восточной Азии. Помимо обширной жилой застройки, аэродромов, ангаров, складов и доков, в состав этих двух громадных комплексов входили разнообразные ремонтные мастерские (по сути, полноценные заводы), верфь и 600-футовый сухой док.

Для США базы Кларк и Субик-бэй являлись опорными пунктами всей американской военной инфраструктуры в западной части Тихого океана. Что касается Филиппин, эти базы давали работу тысячам филиппинцев, включая сюда высококвалифицированных и хорошо оплачиваемых работников и администраторов. А еще американский персонал охотно приобретал интимные услуги местных женщин, унижая тем самым всех филиппинцев – вне сомнения, и тех 12 сенаторов, что проголосовали в итоге за окончание аренды. При этом все понимали, что поведением за пределами баз американцы показывают суть своих отношений с Филиппинами – отношений структурного неравенства и позорного подчинения.

Сенатское голосование 1991 года не отменило американо-филиппинский договор 1952 года о совместной обороне, но позволило прогнать с островов американские вооруженные силы и тем самым фундаментально изменило стратегическое положение страны, потенциально открыв ее для активного китайского влияния. Разумеется, не все шло гладко – в частности, сказывалось историческое присутствие этнических китайцев на Филиппинах, оставившее и негативные, и позитивные следы, а также тесные связи Манилы с Тайванем (хотя Филиппины опередили США на четыре года в дипломатическом признании КНР, сделав это 9 июня 1975 года). Но в целом у китайцев были все шансы заменить США в роли благожелательного покровителя Филиппин и стать важнейшей для островов великой державой.

Однако позднее китайско-филиппинские отношения развивались по-разному, что в общем-то вполне привычно в рамках синдрома стратегической неполноценности Китая:

– экономические отношения становились более диверсифицированными, причем торговый баланс складывался в пользу Филиппин благодаря обширному экспорту сырья;

– был подписан целый ряд двусторонних соглашений экономического характера (без серьезного ущерба для отношений Филиппин с Тайванем);

– напористое и даже угрожающее поведение Китая подтолкнуло Филиппины обратно под защиту США.

Сегодня, как мы видели, имеется множество накладывающихся друг на друга притязаний на одни и те же районы Южно-Китайского моря, а для оценки современной китайско-филиппинской конкуренции достаточно привести два документа[166]. Первый – вербальная нота, направленная филиппинским представителем Генеральному секретарю ООН 5 апреля 2011 года в качестве запоздалого ответа на две вербальные ноты КНР от 7 мая 2009 года. Со стороны казалось, что обе китайские ноты никак не затрагивают Филиппины (одна была адресована Вьетнаму, а другая – Малайзии), но в обеих говорилось о «расширении континентального шельфа» в Южно-Китайском море и прочих «интересующих водах, равно как и морском дне и ресурсах под ним» в соответствии с одной из обычных для подобных случаев китайских «пунктирных карт»[167]. Представитель Филиппин счел нужным «уважительно выразить свою точку зрения»:

«Во-первых, группа островов Калаян [острова Спратли, частично оккупированные Филиппинами и предмет вожделения Филиппин. – Авт. ] являются неотъемлемой частью Филиппин…

Во-вторых, Филиппины, согласно принципу римского права dominium mavis и принципу международного права la terre domine la mer[168]… естественным образом осуществляют суверенитет и юрисдикцию над прилегающими к островам водами и пространствами по соседству с геологическими структурами островов Калаян…

В-третьих, так как прилегающие воды соответствующих геологических структур ясно определены и могут быть измерены техническими и правовыми средствами, притязания Китая, отраженные в так называемой пунктирной карте… не имеют под собой международной правовой основы…

Суверенитет принадлежит… Филиппинам»[169].

Китайцы отреагировали 14 апреля 2011 года – всего через девять дней после получения филиппинской ноты, то есть удивительно быстро для ооновской бюрократии; ответ излагался предельно жестко:

«Китай обладает неоспоримым суверенитетом над островами Южно-Китайского моря и прилегающих вод… [Его] права и юрисдикция подкрепляются многочисленными историческими и правовыми доказательствами…Содержание [филиппинской] вербальной ноты… полностью неприемлемо для китайского правительства.

…Так называемая группа островов Калаян, на которую претендует Филиппинская республика, на самом деле является частью китайского архипелага Наньша.

…С 1970-х годов Филиппинская республика продолжает оккупировать некоторые острова и рифы из числа китайских островов Наньша… [Эти] действия представляют собой нарушение территориального суверенитета Китая. Согласно правовому принципу ех injuria jus non oritur[170], Филиппинская республика не имеет никакого права предъявлять незаконную оккупацию в качестве подтверждения своих территориальных притязаний»[171].

Ноты обеих сторон завершались классическими протокольными формальностями и отмечали «возможность высказать Генеральному секретарю Организации Объединенных Наций заверения в уважении». Все протекало нарочито вежливо, каждая сторона правильно цитировала латинские выражения, но очевиден этакий привкус эпохи до 1914 года, когда вербальные ноты, выражавшие несовместимые территориальные притязания и осуждавшие недружественные акты, не говоря уже о прямых вторжениях («…оккупировать некоторые острова и рифы из числа китайских островов Наньша»), обыкновенно выступали прелюдией к войне.

Конечно, до китайско-филиппинской войны далеко, однако мы наблюдаем милитаризированное поведение в виде неожиданных захватов, спешного строительства объектов на спорных островах и актов устрашения на море. Все перечисленное незамедлительно оборачивается предсказуемыми последствиями. Так, 10 мая 2011 года президент Филиппин Бенигно Акино III на саммите АСЕАН в Джакарте призвал все страны, претендующие на острова Спратли (Бруней, Вьетнам и Малайзию), «занять единую позицию против недавних агрессивных действий Китая»[172]. Тут, кстати, слова не разошлись с делом: ранее президент Акино приказал кораблям береговой охраны Филиппин защищать суда, ведущие нефтеразведку, после инцидента 2 марта 2011 года на банке Рид недалеко от Палавана, когда две окрашенные в белый цвет китайские канонерки (№ 71 и № 75) попытались угрожающими маневрами отогнать корабль филиппинского министерства энергетики M/V «Венчур»[173].

Этим не ограничились: 15 мая 2011 года президент Акино вместе с министрами высадился на борту американского авианосца «Карл Винсон» (CVN 70, заслужил в местной прессе прозвище «корабль для кормления акул бен Ладена»), прибывшего в Манилу с визитом вежливости в сопровождении ракетных фрегатов «Шайло», «Банкер-хилл» и «Гридли». Представитель вооруженных сил Филиппин коммодор Хосе Мигель Родригес охарактеризовал прибытие авианосца с ядерной силовой установкой как пример «прочных связей между двумя странами в сфере обороны» (имея в виду соглашение между США и Филиппинами об обмене военными визитами, одобренное филиппинским сенатом в мае 1999 года).

За два дня до этого парада «дипломатии авианосцев» произошло более важное событие: 13 мая 2011 года ВМС Филиппин по кредиту в рамках программы военных поставок США зарубежным странам приняли «всепогодный катер» класса «Гамильтон» от Береговой охраны США. Несомненно, этому катеру предстоит в основном находиться у спорных островов Спратли (или, как говорят местные, Калаян). Слово «катер» не должно вводить в заблуждение: это солидный военный корабль водоизмещением в 3250 тонн, который станет самым крупным патрульным кораблем филиппинских ВМС (его переименовали в «Грегорио дель Пилар», BRP PF-15), с экипажем 167 человек, уникальным радиусом автономного хода (14 000 миль без дозаправки, в этом случае важна возможность длительного нахождения в патрулировании), современным вооружением (включая 20-мм зенитный артиллерийский комплекс «Фаланкс»), ангаром для вертолетов и посадочной площадкой. Безусловно, этот корабль отлично подойдет для «морских игрищ», столь излюбленных китайцами: гораздо больше 1500-тонных китайских сторожевиков, которые до сих пор действовали в архипелаге Спратли. Передача корабля флоту Филиппин описывалась как «выражение американского обязательства помогать Филиппинам защищать свои морские владения»[174].

Что ж, можно смело утверждать, что китайско-филиппинские отношения развиваются динамично: нет ничего полезнее агрессивного настаивания на территориальных притязаниях для уничтожения дружбы. Всего за семь месяцев до жесткого заявления президента Акино о необходимости противостоять Китаю и показательной высадки на борт американского авианосца «Карл Винсон» китайское правительство радовалось точке зрения Филиппин на конфликты в Южно-Китайском море в противовес злокозненным американским махинациям[175]. Свидетельством этому служат многие полуофициальные публикации:

«Неспокойные морские воды вокруг Китая показывают, как изменение политического ландшафта в противостоянии Китая и США закладывает основу для будущей борьбы за влияние в Азии…»

«В стратегическом смысле Китай располагает крайне ограниченным влиянием на соседние страны и ведет очень осторожную дипломатию, – заявил Ши Иньхун, американист и старший научный сотрудник пекинского университета Жэньминь. – Тогда как США обладают заметным военным превосходством и привержены отстаиванию своих гегемонистских идеалов…»

В прошлом месяце во Вьетнаме на региональном форуме по проблемам безопасности госсекретарь США Хиллари Клинтон заявила о неких «национальных интересах» США в этом регионе…

«Отчаянная демонстрация США своей военной силы [имеется в виду визит авианосной группы «Джорджа Вашингтона» во Вьетнам. – Авт. ] выдает глубокую внутреннюю боязнь Америки, которую пугает собственная слабость», – заявил контр-адмирал Ян И в комментарии для прессы. Он добавил, что США в настоящее время провоцируют страны АСЕАН, желая разрушить их отношения с Китаем…

Клинтон, требуя многостороннего решения конфликтов, заявила во Вьетнаме в прошлом месяце, что США озабочены помехами морской торговле от притязаний на спорные зоны у островов Спратли и Парасельских островов и затруднением доступа в международные воды».

А далее следовала похвала филиппинскому вмешательству:

«Но ситуация усугубилась на прошлой неделе, когда Филиппины, близкий союзник США, заявили, что страны Юго-Восточной Азии не нуждаются в помощи США для разрешения территориальных споров с Китаем в Южно-Китайском море.

“Это дело АСЕАН и Китая. Все понятно? Это дело АСЕАН и Китая. Ясно?” – уточнил министр иностранных дел Филиппин Альберто Ромуло, председатель АСЕАН в 2007 году. Он прибавил, что Филиппинам не нужно американское вмешательство, что последнее лишь осложнит ситуацию в Южно-Китайском море».

Китайцев настолько воодушевили решительные заявления Ромуло, что слова филиппинского министра сочли уместным процитировать в программной статье Као Вэймина от 13 августа 2010 года в Та Kung Рао (см. главу 15[176]). Что касается выступления Х. Клинтон в Ханое, в статье отмечалось:

«В тот же день филиппинские СМИ сообщили о высказанной днем ранее позиции министра иностранных дел Филиппин Ромуло, по мнению которого «переговоры по Южно-Китайскому морю не нуждаются в американском вмешательстве»… Эти страны [члены АСЕАН] понимают, что США не смогут им помочь ни в чем, кроме военных вопросов и сферы безопасности, в то время как… экономически [они] все больше и больше зависят от Китая… Выраженная министром иностранных дел Филиппин позиция опирается на это понимание и направлена на то, чтобы недвусмысленно сообщить мировому сообществу: Филиппины – не марионетка США».

Сегодня Республика Филиппины тоже не является марионеткой США, однако ее правительство больше не воодушевляет Китай. Да и на подстрекательство США уже не получается жаловаться, ведь официально провозглашенная американская политика направлена на примирение всех заинтересованных сторон. Так, всего за два месяца до визита американских боевых кораблей в мае 2011 года пресса цитировала слова американского посла на Филиппинах Гарри Томаса – младшего, который, в свою очередь, ссылался на госсекретаря Клинтон, выражавшую удовлетворение умеренной позицией своего филиппинского коллеги:

«В это воскресенье, когда госсекретарь Клинтон беседовала с министром иностранных дел дель Росарио, разговор коснулся необходимости для всех участников спора разрешать вопросы мирным путем за столом переговоров. Мы не занимаем чью-либо сторону в этих спорах. Мы считаем, что все государства-участники должны вместе сесть за стол переговоров, урегулировать свои разногласия, а затем, посредством АСЕАН, в сотрудничестве с Китаем выработать общий кодекс поведения в Южно-Китайском море у островов Спратли…

Важнейшим для всех стран является осознание того факта, что более 5 триллионов долларов международной торговли идет через Южно-Китайское море. Именно поэтому мы поддерживаем свободу навигации. Но все вопросы надо решать мирно, за столом переговоров, это принципиальный момент. Посол Томас также добавил, что обсуждал эти вопросы с китайским послом на Филиппинах Лю Цзяньчао»[177].

США действительно советовали правительству Филиппин урегулировать споры внутри АСЕАН, подчеркивая необходимость единого фронта стран – участниц блока; лишь после этого следовало приступать к сотрудничеству с Китаем для выработки кодекса морского поведения. Как уже упоминалось, к концу 2010 года МИД КНР согласился – после долгого сопротивления – провести переговоры с делегацией АСЕАН по согласованию предложенного американцами кодекса поведения.

Но в марте 2011 года еще один китайский игрок изъявил желание поднести, так сказать, спичку к запалу тлеющего спора с Филиппинами (инцидент с филиппинским судном нефтеразведки), а спустя несколько недель вмешался и третий игрок: 20 мая 2011 года появилось сообщение, что два самолета ВВС Филиппин OV-10 «Бронко» (максимальная скорость – 288 миль в час) в патрулировании у подводной банки Рид близ островов Калаян (Спратли) подверглись провокации со стороны двух китайских истребителей МиГ-29 (максимальная скорость – 1490 миль в час[178]). Начальник Генерального штаба вооруженных сил Филиппин генерал Эдуардо Обан – младший заявил, что этот «инцидент не заставит вооруженные силы Филиппин отказаться от своего мандата… по защите национальной территориальной целостности и морских ресурсов».

Случилось так, что прибытие в бухту Манилы американского авианосца «Карл Винсон» и кораблей сопровождения совпало по времени с этим инцидентом. Полковник Арнульфо Марсело Бургос – младший из службы по связям с общественностью Вооруженных сил Филиппин объяснил: «Взаимная поддержка и помощь, которую обе страны оказывают друг другу, серьезно содействует усилению нашего объединенного военного потенциала».

Все в той же непоследовательной и саморазрушительной манере (уже привычной для Китая) за три дня до инцидента с китайскими МиГ-29 на Филиппины прибыла китайская правительственная делегация высокого уровня во главе с министром обороны генералом Ляном Гуанле и государственным советником Дай Бинго; это был продолжительный (21–25 мая) и полномасштабный «визит доброй воли». В пресс-релизе посольства КНР сообщалось, что «[Визит] призван послужить дальнейшему развитию дружественных китайско-филиппинских отношений, особенно в военной сфере и прагматическом сотрудничестве, обогатить и расширить стратегическую кооперацию между двумя странами».

Отношение США к спорам по поводу Южно-Китайского моря кажется со стороны не слишком четким, но, с другой стороны, речь не идет о соперничестве в четкости формулировок.

Двадцать третьего июня 2011 года Альберт дель Росарио, министр иностранных дел Филиппин, попросил госсекретаря Хиллари Клинтон разъяснить политику США по китайско-филиппинской конфронтации в Южно-Китайском море с точки зрения договора 1951 года о совместной обороне. Также он попросил выделить Филиппинам дополнительные боевые корабли, чтобы укрепить способности ВМС Филиппин по «защите морских границ». Госсекретарь Клинтон заверила министра в поддержке США по обоим вопросам[179]. Итак, поведение Китая вновь толкнуло возможного партнера в объятия США.

Глава 20

Норвегия. Норвегия? Ни за что![180]

Считается, что Норвегия обладает огромными морскими владениями, но эта страна, как ни удивительно, пока не сталкивалась с территориальными притязаниями Китая. С другой стороны, норвежский Нобелевский комитет присудил Нобелевскую премию мира за 2010 год Лю Сяобо, китайскому гражданину, осужденному за защиту прав человека, то есть формальному преступнику; китайцы могли бы ответить на это симметрично, присудив недавно учрежденную премию Конфуция какому-нибудь осужденному норвежскому преступнику, но вместо того привлекли инспекторов потребительского надзора, которые принялись задерживать импортные партии норвежской семги (рыба, естественно, портилась). Усиление «контроля качества» за свежей норвежской семгой ввели через несколько дней после церемонии присуждения Нобелевской премии – 10 декабря 2010 года. Китайские инспекторы сообщили, что в тринадцати партиях норвежской семги обнаружены «следы недозволенных препаратов» и/или бактерии[181]. «Получается, нам вообще запретили поставлять рыбу на китайский рынок», – заявил Хеннинг Белтестад, генеральный директор норвежской группы «Лерой си фуд» (он преувеличивал: экспорт семги в Китай в 2011 году составил 30 % от уровня 2010 года); другой «викинг», Ларс Берге Андерсен, «юрист, обслуживающий норвежские компании в Китае», добавил: «Я очень обеспокоен тем, какими долгосрочными последствиями для норвежского бизнеса в Китае обернется этот инцидент». Пока же в выигрыше от происходящего оказалась Шотландия, которой впервые разрешили поставлять в Китай свежую семгу. Джейми Смит, представитель Ассоциации шотландских производителей семги, заявил, что китайские инспекторы не предъявляли к шотландской рыбе никаких претензий.

Задолго до церемонии вручения Нобелевской премии МИД КНР фактически отмахнулся от утверждения норвежцев, будто Нобелевский комитет – независимая организация, и предупредил, что, если премию получит осужденный преступник, ответные меры не заставят себя ждать. Тем не менее норвежцы спустя шесть месяцев сильно удивились суровости этих мер, которые включали в том числе приостановку всех политических контактов, замораживание «многообещающих» торговых переговоров и губительные для норвежской семги задержки на складах по воле китайских таможенных инспекторов – причем на фоне роста активности китайских компаний в Норвегии, не встречавшего никаких препятствий. В декабре 2010 года, когда разгорался скандал вокруг Лю Сяобо, Китайская служба нефтедобычи объявила о подписании контракта с норвежской компанией «Статойл» по бурению скважин в Северном море. В январе 2011 года китайская компания «Чайна нэшнл блю стар» купила норвежскую горнодобывающую компанию «Элкем» за 2 миллиарда долларов, а норвежская компания «Оркла» присоединилась к группе «Алюминиум корп.» для обслуживания китайских проектов высокоскоростных железных дорог (правда, контракт подписали через шведский филиал «Оркла», фирму «Сапа», в присутствии шведского посла; «Не надо их провоцировать», – объяснил представитель «Оркла» Йохан Кристиан Ховланд[182]).

В Осло представитель китайского посольства разъяснил, что китайско-норвежские отношения «переживают трудности», так как Нобелевскую премию присудили «китайскому преступнику». Он уточнил, что именно Норвегия должна приложить усилия для восстановления отношений с Китаем, но не рассказал, как это можно сделать; один из официальных представителей Норвегии Хенрик Мадсен предложил рецепт на будущее: расширить состав Нобелевского комитета за счет представителей иностранных государств, чтобы ослабить связь комитета с Норвегией (тогда уж сразу надо вводить в состав бонз КПК).

Этот тривиальный в общем-то эпизод служит серьезным уроком: по сугубо политическим причинам, которые никак не назовешь тривиальными, китайское правительство не может в настоящее время успешно улаживать свои международные проблемы, даже столь мелкие, как присуждение негосударственной премии китайскому диссиденту. В данном случае, помимо приобретения противников в лице немногочисленных норвежцев и большого количества граждан других стран[183], а также придания большого резонанса имени Лю Сяобо по всему миру и внутри самого Китая, китайское руководство в попытках убедить послов других стран в Осло воздержаться от участия в церемонии присуждения Нобелевской премии понесло иные репутационные потери. Оно добилось успеха лишь у ряда авторитарных режимов – со стороны России, Казахстана, Туниса, Саудовской Аравии, Пакистана, Ирака, Ирана, Вьетнама, Афганистана, Венесуэлы, Египта, Судана, Кубы и Марокко (возможно, правительству США, в свою очередь, стоило бы надавить на ряд этих стран, получающих американскую помощь). Но все приложенные китайцами усилия не принесли успеха в остальных сорока шести странах[184].

Если оставить в стороне комичность и случайность этого эпизода, можно смело говорить о том, что он типичен для текущего поведения Китая на международной арене, когда активность сочетается с контрпродуктивностью.

Глава 21

Три варианта политики США по отношению к Китаю

Принято критиковать нынешнюю американскую администрацию за «отсутствие стратегии» и четкой политики по тому или иному вопросу. Но это обвинение вряд ли имеет под собой основания, если речь идет о Китае, поскольку здесь налицо не одна, а целых три политики, причем две из них ведут в противоположных направлениях.

Впрочем, как мы увидим, простое объединение трех политик в одну не является выходом из сложившегося положения: скорее Америка нуждается в четвертой, геоэкономической политике, которая только и позволит сохранить долгосрочный баланс сил в отношениях с Китаем.

Политика № 1. Активное содействие китайскому экономическому росту

Наиболее привычна для американо-китайских отношений позиция министерства финансов США, которое, с одной стороны, является хранителем американских государственных финансов, а с другой – оказывает поддержку со стороны правительства частным финансам или, по крайней мере, крупным фирмам с Уолл-стрит, которые работают за пределами США.

Эта политика, которая исполнялась добросовестно и последовательно, получила решительное продолжение в деятельности нынешнего министра финансов Тимоти Ф. Гайтнера: она целиком сосредоточена на тех выгодах, которые американские государственные финансовые структуры получают в виде дешевого капитала благодаря доступу к огромным китайским золотовалютным резервам, а также на выгодах для американских потребителей и производителей от поставок самого дешевого из возможных импорта промышленных товаров и, соответственно, сырья, что позволяет США повышать уровень жизни населения без увеличения доходов и инфляции, заодно сокращая производственные затраты для американского бизнеса.

С этой точки зрения хронический и поистине грандиозный отрицательный торговый баланс США во взаимодействии с Китаем (в основном по промышленным товарам) – вовсе не проблема, а лишь показатель получаемой США выгоды.

Министерство финансов США, разумеется, отчетливо видит все те выгоды, которые государство и частные финансовые институты Америки приобретают вследствие доступа к дешевому китайскому капиталу, источником которого является хроническое положительное сальдо Китая во внешней торговле, производная от крайне высокого (около 50 %) среднего значения нормы накопления. Китайские власти в итоге скупают американские государственные казначейские облигации и другие финансовые инструменты, номинированные в долларах, тем самым увеличивая в том числе стоимость доллара по отношению к юаню, а это, в свою очередь, способствует сохранению позитивного торгового сальдо Китая во внешней торговле. Именно так промышленная политика Китая становится механизмом предоставления частным и государственным институтам США дешевого капитала. По этой причине Китай является этаким благополучателем министерства финансов США и не подвергается критике, как следует из недавно опубликованных документов.

Другой фактор можно назвать социологическим: высшее руководство министерства финансов почти полностью состоит из бывших или будущих сотрудников ведущих частных финансовых фирм и налицо вполне естественное и обоснованное внимание с их стороны к представителям китайской власти и государственных компаний Китая – ведь это потенциальные клиенты.

При этом министерство финансов США не обладает никакими экспертными знаниями, не несет ответственности и вообще не интересуется состоянием американской промышленности. Министерство финансов не оказывает поддержку национальной промышленности ни в целом, ни по отдельным отраслям, игнорирует эту промышленность в своей повседневной бюрократической политике, проявляет безразличие к резкому упадку и даже исчезновению отдельных отраслей из-за неконтролируемого притока дешевого импорта, в особенности китайского.

Только комиссия США по международной торговле, учреждение, слабое как в политическом, так и в организационном отношении, обладает подобием юрисдикции в таких вопросах, да и то ее юрисдикция строго ограничена случаями «демпинга», когда комиссия более или мене сурово устанавливает объем ущерба, нанесенного американской промышленности, но не имеет права этот ущерб предотвратить. Также она не вправе защищать американскую промышленность от хронической недооцененности китайского юаня. Пускай юань исправно теряет в цене из-за постоянной скупки Китаем долларовых инструментов, это не считается демпингом, хотя влияние ослабления валюты затрагивает все категории товаров.

А министерство финансов США, отвечающее за валютное регулирование и нарушение его правил, реагирует на ситуацию лишь на словах после вмешательства Конгресса, который бомбардируют запросами производители и профсоюзы[185].

Министр финансов Гайтнер по примеру своих предшественников периодически уточняет у китайских коллег, когда те дадут своей валюте возможность подрасти (особенно когда поток жалоб в США увеличивается), но делает это с явным нежеланием и не предлагает возможных санкций на случай, если ослабление юаня продолжится. Соответственно, китайцы полагают, что им позволительно игнорировать эти редкие просьбы, хотя в прошлом они иногда давали юаню немного и ненадолго подрасти в ответ на особенно жесткие требования Конгресса США (или чтобы подправить свою собственную инфляцию).

В таких случаях министерство финансов США обычно поднимает шумиху, восхваляя китайцев за финансовую гибкость, и подает сиюминутную ревальвацию как очередное доказательство скорого завершения систематической девальвации китайской валюты. Показательно, что 10 мая 2011 года министр финансов Гайтнер после ежегодного заседания американско-китайской группы по стратегическому и экономическому диалогу сказал репортерам: «Мы видим очень многообещающие сдвиги в экономической политике Китая»[186]. Далее он отметил: мол, США по-прежнему надеются на то, что Китай позволит своей валюте расти быстрее по отношению к доллару, равно как и по отношению к валютам других стран – основных торговых партнеров Китая. В том же самом сообщении говорилось и о посулах китайцев «прекратить дискриминацию зарубежных компаний, которые стремятся обеспечить доходные государственные контракты, и открыть паевые инвестиционные фонды и рынок автомобильного страхования для американских фирм»[187]. Схожие обещания давались в 2010, 2009 и 2008 годах.

Комиссия США по международной торговле опубликовала исследование под названием «Китай: результаты воздействия китайской политики в сфере интеллектуальной собственности и инноваций на экономику США»[188]. Из этого исследования ясно, что экономика США понесла убытки в размере 48 миллиардов долларов только в 2009 году, не считая суммы в 4,8 миллиарда долларов, связанной с юридическими и иными расходами по защите прав интеллектуальной собственности в Китае. Согласно оценкам, текущая политика Китая также стоила США приблизительно 923 000 рабочих мест. Министр финансов Гайтнер никак не отреагировал на результаты исследования – ни в ходе американо-китайского диалога, ни впоследствии, – да и никакое другое американское ведомство не предложило каких-либо ответных мер против Китая и не потребовало какой-либо компенсации. Китайцев разве что обязали пообещать исправиться в будущем, и они, разумеется, согласились.

Учитывая столь узкий фокус внимания министерства финансов, ограниченную юрисдикцию Комиссии США по международной торговле и отсутствие полномочий, необходимых для регулирования этой области, а также отсутствие в американском правительстве какого-либо ведомства, отвечающего за промышленную политику (это отражение идеологии свободной торговли), можно сказать, что не существует сколько-нибудь реальной возможности государственного вмешательства в масштабный процесс деиндустриализации страны, вызванный хроническим дисбалансом в торговле промышленными товарами с Китаем.

Еще нет ни одного государственного ведомства, которое отвечало бы за предотвращение утечки американских технологий в Китай или в другие страны, если, конечно, речь не идет о военных технологиях или технологиях «двойного назначения». Это странно, поскольку общепризнано, что общая конкурентоспособность американской экономики обусловлена прежде всего технологическими преимуществами, а большая часть технологий, ныне используемых в частном секторе, первоначально разрабатывалась по заказу правительства США или на государственные деньги.

Примечательно, что неспособность предотвратить утечку технологий распространяется даже на американский аэрокосмический сектор при всей его очевидной экономической и военной значимости. Тут можно выделить следующие конкретные обстоятельства:

– во многих секторах американской промышленности границы между военными и гражданскими технологиями и барьеры на пути их распространения слабы или полностью отсутствуют;

– на долю аэрокосмической промышленности приходится значительная часть еще сохранившегося американского экспорта товаров;

– аэрокосмический сектор относится к отрасли, в которой введение запретов на передачу технологий Китаю можно легко обойти через договоренности с другими секторами, ведь привлекают, как правило, единственного европейского и/или японского поставщика, которые менее охотно делятся технологиями с Китаем, чем их американские коллеги.

Тем не менее американская политика, нацеленная на прекращение утечки невоенных аэрокосмических технологий или хотя бы на мониторинг этого процесса, попросту отсутствует (словно речь идет о технологиях производства прохладительных напитков).

По причине бездействия со стороны правительства США критически важные американские аэрокосмические технологии в настоящее время передаются Китаю через совместные предприятия с государственной Китайской аэрокосмической компанией СОМАС (Commercial Aircraft Corporation of China Ltd.), ее филиалами или аффилированными компаниями китайской военно-гражданской государственной Корпорации авиационной промышленности AVIC (Aviation Industry Corporation of China), которая производит реактивные истребители, бомбардировщики, ракеты и прочее военное оборудование наряду с гражданскими самолетами.

Такие совместные предприятия – китайская сторона явно отдает им предпочтение, не всегда по понятным причинам[189], – служат и более широким целям, например общему развитию китайской промышленности, но прежде всего эти предприятия крайне необходимы Китаю для разработки двух авиационных программ: 70–100-местного регионального пассажирского самолета ARJ21 (вывод которого на и без того переполненный рынок очень нежелателен для конкурентов КНР) и более приоритетного проекта 150–200-местного самолета С919, который должен потеснить ныне преобладающие «Боинг-737» и «Эйрбас-320».

Неполный список существующих совместных предприятий включает в себя[190]:

– системы управления полетом (фирмы «Паркер-Ханнифин» + AVIC, Сиань, провинция Шаньси);

– реактивные двигатели и турбины («Пратт энд Уитни» + AVIC, Сиань, провинция Шаньси);

– хвостовые двигатели и стабилизаторы для вертолетов S-92 («Сикорски» + Changhe Aircraft Industries Corporation, производитель вертолетов для Народно-освободительной армии Китая, Цзиндэчжэнь, провинция Цзянси);

– средства связи и навигации («Роквелл-Коллинс» + China Electronics Technology Avionics, Чэнду, провинция Сычуань);

– компоненты реактивных двигателей («Пратт энд Уитни» + Chengdu Engine Group, Чэнду, провинция Сычуань);

– гидравлические и топливные системы для самолета С919 («Паркер-Ханнифин» + AVIC, Нанкин, провинция Цзянсу);

– системы контроля состояния окружающей среды («Ханивелл» + China Research Institute of Aero Accessories, Нанкин, провинция Цзянсу);

– компоненты турбовинтовых двигателей («Пратт энд Уитни» (Канада) + China National South Aero-Engine, Чжучжоу, провинция Хунань);

– авионика для самолета С919 («Дженерал электрик авионикс» + AVIC, Шанхай);

– топливные и гидравлические системы для самолета С919 («Итон» + Shanghai Manufacturing, Шанхай);

– всепогодный радар для самолета С919 («Роквелл-Коллинс» + AVIC, Уси, провинция Цзянсу);

– вспомогательные системы силовых установок («Ханивелл» + AVIC, Нанкин, провинция Цзянсу);

– электрооборудование для самолета С919 («Хэмилтон Санстрэнд» + AVIC, Нанкин, провинция Цзянсу);

– проводные системы управления полетами («Ханивелл» + AVIC, Сиань, провинция Шаньси);

– оборудование для посадки и гондолы («Гудрич» + Xian Aircraft, Сиань, провинция Шаньси);

– гондолы двигателей («Нексель» + AVIC, идут переговоры);

– детали из алюминия («Алкоа» + СОМАС, идут переговоры);

– композитные материалы («Боинг» + AVIC, Тяньцзинь).

Пожалуй, найдется немного американских аэрокосмических технологий (гражданских или военных), которые не очутились бы уже в распоряжении компаний, вступивших или вступающих в совместные предприятия с AVIC или с аффилированными фирмами, что декларируют конкуренцию с «Боингом» и «Эйрбасом» за долю рынка, а также разрабатывают, строят или копируют тактические боевые самолеты и бомбардировщики для ВВС и ВМС НОАК.

Более того, китайцы могут получить доступ к иным технологиям – причем в объемах, превосходящих предусмотренные соглашениями о создании совместных предприятий. Отчасти в этом повинно то обстоятельство, что совместные предприятия открывают множество возможностей для кибератак или обыкновенной кражи технологий[191]. Еще же совместные предприятия облегчают вербовку агентов на местах, причем особое внимание уделяется гражданам США китайского происхождения[192].

Конечно, утечка технологий из совместных предприятий аэрокосмической отрасли лишь часть более широкого перетока технологий из США в Китай, и большинство технологий отнюдь не крадется, а передается в рамках договорных обязательств ведущими американскими корпорациями. В обязанности менеджеров этих компаний не входит просчитывать долгосрочные последствия передачи технологий для общего состояния американской экономики, а желания добровольно этим заняться не возникает. В лучшем случае они просчитывают влияние на положение фирмы в следующем квартале, а остальное для них не имеет никакого значения – при отсутствии внимания правительства США и внятной промышленной политики.

Переток американских технологий в Китай – это, в свою очередь, всего лишь часть несбалансированных в целом экономических отношений между США и КНР, выгодных американцам как потребителям, должникам и прежде всего финансистам, которые не заботятся о собственных, американских, рабочих и производителях. Зато дисбаланс крайне выгоден Китаю, и этот факт определяет всю «американскую политику» КПК, включая главную цель – сохранение несбалансированных экономических отношений[193] на максимально длительный срок (или до тех пор, пока Китай не превратится в богатую и более развитую страну).

Ради этой высокой цели утомительное высиживание на заседаниях «стратегического и экономического диалога» не столь уж высокая цена: можно вытерпеть и «почти вежливые» нравоучения по поводу прав человека и демократии. Ради достижения этой цели можно отложить все остальное до более подходящего момента, будь то силовая аннексия Тайваня или захват огромных океанских просторов, на которые Китай в настоящее время притязает по всем географическим направлениям. Принципа Тао guang yang hui («Скрывай возможности и тяни время») придерживаться куда проще, чем лозунгов «Мирного подъема» и «Мирного развития», а работает он ничуть не хуже.

Причиной такого положения дел является прокитайская политика министерства финансов США, направленная на сохранение несбалансированных экономических отношений вопреки деиндустриализации, вызванной хроническим торговым дефицитом в обмене промышленными товарами с Китаем. Объективно, если не субъективно, министерство финансов США при своих нынешних руководителях, как и при их предшественниках, активно содействует китайскому экономическому росту и технологическому прогрессу, не неся организационной ответственности за неизбежную связь между общим экономическим и технологическим потенциалом Китая и вытекающим из этого ростом его военного могущества (это просто не входит в обязанности министерства финансов, а президенты США пока не соизволили наделить этот орган нужными полномочиями).

Политика № 2. Государственный департамент бросает вызов Китаю

Эту политику активно продвигала госсекретарь Хиллари Р. Клинтон при частичной, большей или меньшей, поддержке своих ближайших сотрудников. Сторонники данной политики, естественно, высоко ценят сотрудничество с Китаем, если оно наличествует, но признают, что Китай чаще выступает как противник США, – и в многостороннем формате Совета Безопасности ООН и прочих международных форумов, и на двустороннем уровне, когда речь идет об отношениях непосредственно с США, их союзниками и третьими странами, в которых заинтересованы США, в том числе и «странами-изгоями», применительно к национальным интересам Америки и к фундаментальным американским моральным ценностям.

В последнее время ситуация после 2008 года несколько ухудшилась – из-за нарастания политических репрессий в самом Китае и вследствие усиления активности КНР по продвижению антидемократических практик за границей. В частности, можно вспомнить о финансировании Китаем совместно с правительством Пакистана «медийного университета». Пакистанский министр информации и теле– и радиовещания доктор Фирдус Ашик Аван определила задачи этого университета следующим образом:

«Подготовка национально ориентированных кадров СМИ с целью изменения отношения людей к Пакистану и направления в другие страны пресс-атташе для противодействия западной пропаганде в СМИ. Государственные интересы должны быть защищены любой ценой, но порой СМИ переходят все границы и наносят государственным интересам непоправимый ущерб»[194].

Другой пример, иллюстрирующий готовность китайского правительства сотрудничать со «странами-изгоями», еще более нагляден, поскольку эти действия призваны укрепить репрессивный потенциал авторитарного режима: речь о финансировании Китаем «Школы разведки имени Роберта Мугабе» в Зимбабве. Вряд ли именно такая инвестиция в образование требуется некогда цветущей стране, разоренной тем самым Робертом Мугабе и его прихлебателями. Миссия новой школы официально описывается как «ответ на современные глобальные вызовы»; неудивительно, что в школу зачисляют только «приглашенных кандидатов». Программа обучения охватывает следующие дисциплины: шифрование, лингвистика, анализ разведданных, разведывательная работа с людьми, военная разведка, создание и поддержание системы сбора разведданных, контрразведка, анализ видеоданных, аналитика в разведывательных резидентурах, аналитика разведывательной информации, сбор данных и так далее, – а все дисциплины преподаются китайскими инструкторами[195].

В отличие от министерства финансов США, политика которого основывается на восхвалении Китая (того ни в коем случае нельзя наказывать, потому что он постоянно проявляет готовность увеличить стоимость юаня и наконец-то внедрить в жизнь защиту интеллектуальной собственности), Государственный департамент предпочитает трезво оценивать реальность, отличая Китай от прочих нейтральных государств вроде Индии и сопоставляя его скорее с Российской Федерацией или Венесуэлой. Китай сотрудничает с США только в том случае, когда такое сотрудничество ему выгодно, и всегда противодействует США, если такое противодействие укладывается в его собственные интересы. Противодействие – режим по умолчанию, а сотрудничество чаще всего просто декларируется. Напротив, Индия, например, часто оппонирует США, но всякий раз по своим понятным причинам, плохим или хорошим, а не потому, что имеет возможность противоречить. Данное положение дел, по мнению Госдепартамента, оправдывает энергичное противодействие Китаю, едва тот вспоминает об экспансионистской политике, пусть необходимость сопротивляться китайской экспансии еще не признана даже в качестве политической концепции, не говоря уже о политических целях. Потому-то Госдепартамент энергично реагирует на экспансионистское давление Китая на Вьетнам из-за Парасельских островов и островов Спратли, на случаи, когда Китай давил на Лаос, Таиланд и Камбоджу, возводя дамбы в верхнем течении реки Меконг, или на Бруней, Малайзию и Филиппины по поводу островов Спратли, а еще – когда китайцы конфликтовали с Японией (китайские притязания на острова Сенкаку и прилегающую акваторию).

Министр финансов Гайтнер (учился в Китае и занимался китайской тематикой в прибыльной фирме «Киссинджер ассошиэйтс») неизменно проявляет дружелюбие на частых встречах с китайскими официальными лицами[196], а вот госсекретарь Клинтон открыто и неоднократно критиковала министра иностранных дел Китая Яна Цзечи на встречах стран АСЕАН (правда, его вряд ли можно назвать коллегой госсекретаря США, поскольку МИД КНР только претворяет в жизнь политику, но непричастен к формированию оной).

За последние два года, считая с зимы 2010 года, госсекретарь Клинтон предприняла следующие действия:

– публично настаивала на том, что спор вокруг островов Спратли должен разрешаться на многосторонней основе между Китаем и прочими странами АСЕАН, а не на двусторонней основе – между Китаем и каждой конкретной «малой страной», как предлагал Ян Цзечи. Сначала это требование США было отвергнуто на двух саммитах АСЕАН, но после провала попыток запугать Вьетнам и переубедить другие страны китайцы, как уже упоминалось, согласились на многосторонние переговоры по выработке кодекса морского поведения в декабре 2010 года;

– заявила, что на острова Сенкаку должно распространяться действие договора между США и Японией от 1960 года (о взаимном сотрудничестве и безопасности), тем самым отвергая китайские притязания на эти острова, хотя обычно внешняя политика США избегает подтверждения или осуждения тех или иных взаимных территориальных притязаний других стран;

– положила начало созданию в 2009 году на средства США «Инициативы по Нижнему Меконгу» с участием Вьетнама, Камбоджи, Лаоса и Таиланда; слово «нижний» в названии изящно исключало из состава участников Китай и его условного союзника Мьянму – на ту пору «страну-изгоя»[197]. Эта инициатива рассматривает только водные и рыбные ресурсы, но любопытно, что заседания проводятся на уровне министров иностранных дел, а не министров сельского хозяйства и рыболовства. Повестка дня включает в себя всевозможные вопросы: изменение климата, инфекционные заболевания, образование, управление речными ресурсами и многое другое, – а также в ней заявлена незначительная, казалось бы, тема, которая на практике оказывается важнейшей – координация мер в ответ на строительство дамб (особенно, но не исключительно – тонкая грань – тех, которые строит Китай);

– активно использовала любую возможность для укрепления сотрудничества с Индией, стремясь придать хотя бы отдельные признаки стратегического значения, прилагала усилия по преодолению бюрократических, ведомственных и культурных препятствий каждой из сторон, а также пыталась извлечь максимум пользы из «123-го соглашения»[198] между США и Индией о сотрудничестве в мирном использовании атомной энергии.

Данное соглашение – всего-навсего необходимая предпосылка для сотрудничества Индии и США в области ядерной энергии, однако оно само по себе оказалось важным политическим, организационным и дипломатическим событием, за которым последовали другие:

– преодолев упорное внутреннее сопротивление с обеих сторон (американские борцы против распространения ядерного оружия, сторонники автаркии в Индии) и после напряженных переговоров, 18 июля 2005 года премьер-министр Индии Манмохан Сингх и президент США Джордж Буш согласовали рамки будущего сотрудничества, согласно которым Индия обязалась разделить свои гражданские и военные ядерные объекты и передать первые под контроль МАГАТЭ;

– администрация Буша, со своей стороны, обязалась побудить Конгресс США изменить закон 1954 года об атомной энергии[199]:

– Индия должна заключить соглашение с МАГАТЭ об инспекциях – довольно деликатный вопрос, если принять во внимание наличие в стране военных ядерных объектов, не подлежащих инспектированию;

– США должны предоставить Индии уникальное исключение из режима поставок ядерных материалов в многосторонней Группе поставщиков ядерных материалов (Nuclear Suppliers Group, NSG), что отнюдь не просто, учитывая, что группа возникла когда-то по инициативе США в качестве ответной меры на ядерные испытания в Индии в 1974 году.

Всего через три года после первоначального соглашения Сингха и Буша, 1 октября 2008 года, Конгресс США одобрил соглашение с Индией о сотрудничестве по использованию ядерной энергии в мирных целях, а 2 февраля 2009 года было заключено соглашение между Индией и МАГАТЭ, что позволило новой американской администрации Обамы начать реализовывать собственные меры по расширению стратегического потенциала американо-индийских отношений за пределами сотрудничества в области ядерной энергии.

Устранение ограничений на поставки американского оружия в Индию, законодательно введенных в ответ на испытание Индией ядерного заряда в 1974 году, тоже имело значение, но сохранилось крупнейшее препятствие на пути возобновления американских военных поставок, а именно – культурные и корпоративные различия, резкое несоответствие в применении методов и процедур ведения бизнеса, а также привычек и профессиональных амбиций. С одной стороны выступают представители государственной индийской аэрокосмической промышленности, которую контролируют давно находящиеся на своих должностях авторитарные менеджеры и наделенные брахманской надменностью ученые, а с другой – стоят могучие американские авиационно-космические и военные корпорации с их прямолинейными и бескомпромиссными менеджерами, ригидными технологами, а также быстрыми и напористыми специалистами по сбыту. Трудно вообразить два других столь различных сообщества, не менее глубоко разделенных отсутствием общего языка, тем паче что бюрократические структуры военной промышленности США и Индии конкурируют между собой.

Именно поэтому индийские вооруженные силы, пережившие десятилетия мучений из-за затягивания поставок собственной оборонной государственной промышленностью[200] и десятилетия бессильной ярости по поводу нежелания советской и российской оборонной промышленности вовремя поставлять запасные части (хотя бы через год после согласованного срока), а еще почти столько же десятилетий недовольства очень высокими издержками в использовании прекрасных французских истребителей, даже сегодня не в состоянии оснастить себя американскими самолетами и прочим вооружением, которое они хотели бы приобрести (не считая нескольких случаев успеха после мучительных затяжных переговоров). Ведомственные барьеры крайне трудно преодолеть. Да, уже состоялось несколько поставок оружия из США, ни одна из важных систем вооружения в Индии пока не является американской по происхождению – сравним с массой советского/российского оружия, ряда европейских самолетов, израильских средств ПВО и ракет.

В Пекине отношения между Индией и США в сфере поставок оружия воспринимают (по крайней мере, описывают) по-другому. Ниже приводится версия стабильно «левацкой» (националистически-милитаристской) газеты «Глобал таймс»:

«Визит президента США Барака Обамы в Нью-Дели в ноябре 2010 года может привести к поставкам американского оружия Индии на сумму в 5 миллиардов долларов… [Тем самым]… США сместят Россию в качестве крупнейшего поставщика вооружений в Индию… [и] помогут Индии сдержать рост могущества Китая. В списке индийских пожеланий системы ЗРК “Пэтриот”, самолеты-заправщики компании “Боинг” и некоторые типы гаубиц, а общая сумма поставок может превысить 10 миллиардов долларов [рост более чем на 100 %]… Ведутся переговоры между официальными лицами Индии и США по закупке… 10 военно-транспортных самолетов “Боинг С-17”.

Ван Миньчжи, военный аналитик из академии ВВС НОАК [заявил, что]… такие поставки вооружений улучшат отношения между Вашингтоном и Нью-Дели и, вольно или невольно, скажутся на степени влияния Китая в регионе… Например, если Индия получит военно-транспортные самолеты С-17, то мобильность ее войск, расположенных на границе с Китаем, значительно возрастет»[201].

С учетом того, что дипломатические усилия Госдепартамента США – каковы бы ни были субъективные цели – объективно собирают «жемчужное ожерелье» от Японии до Индии через Филиппины, Индонезию, Вьетнам и Сингапур, и эта цепочка может прервать другую – известное «ожерелье» поставок из южных портов Китая до Порт-Судана[202], вполне понятны заявления Китая о том, что политика Государственного департамента в целом не является дружественной и что налицо стремление «окружить» Китай (в перспективе поставить под угрозу).

Впрочем, это, естественно, невозможно, так как у США нет сильного влияния на сухопутных соседей Китая – Российскую Федерацию, Монголию, Казахстан, Кыргызстан, Таджикистан и Узбекистан. Во всех этих странах имеется избыток материальных и энергетических ресурсов, выявленных и доступных для разработки, а маршрут через Туркменистан обеспечивает доступ к фактическому союзнику Китая – Ирану, то бишь ко всему Персидскому заливу с его уникальными запасами углеводородов. Госдепартамент США и вправду старается усилить возможности и решимость тех стран, которые в недавнем прошлом подвергались угрозам со стороны Китая, на словах и посредством военных маневров и навязчивого патрулирования (с чем сталкивались Япония, Филиппины, Лаос и Вьетнам). Индия не просит США о военной или дипломатической поддержке, но она тоже оказалась под давлением Китая из-за развития транспортной инфраструктуры в Тибете, количественного увеличения китайских гарнизонов и довольно агрессивного патрулирования индийской части границы в штате Аруначал-Прадеш, который китайцы считают своим Южным Тибетом (Саньян).

Кроме того, пока министерство финансов США критикует Китай очень сдержанно, скорее даже ласково журит, – в случаях, когда вызывающее поведение Китая становится очевидным (протекционизм в государственном заказе), Госдепартамент, особенно при Хиллари Клинтон, нисколько не чурается критиковать Китай за политику, противоречащую американским ценностям. Например, когда министр финансов Гайтнер откровенно норовил увильнуть от критики КНР, Клинтон перед встречей со своими китайскими коллегами в рамках уже упомянутого американско-китайского стратегического и экономического диалога 2011 года заявила в одном из интервью[203]:

«Мы ведем дела со многими странами, чьи экономические или политические системы далеки от наших пожеланий… Но мы не отказываемся от взаимодействия с Китаем, пускай там все плохо с соблюдением прав человека.

Джеффри Голдберг (интервьюер): Прямо сейчас кажется, что китайцы сильно напуганы.

Клинтон: Да, они напуганы, обеспокоены, они пытаются остановить ход истории, что совершенно бессмысленно. Им этого не удастся. Но они попытаются оттянуть неизбежное, насколько возможно».

Итак, политика Государственного департамента в отношении Китая комбинирует три различных линии поведения, отражая широкое разнообразие американских интересов:

– сотрудничество между американскими и китайскими государственными организациями для достижения целого ряда целей, от согласования зубодробительных технических стандартов до многосторонних инициатив против распространения ядерного оружия, причем установка на развитие этого сотрудничества настолько сильна, что некоторые должностные лица в Госдепартаменте склонны выделять этот пункт из всей совокупности взаимоотношений с Китаем;

– сдерживание, которое достигается быстрой и убедительной поддержкой соседей Китая, вне зависимости от того, связаны ли они союзными договорами с США, если эти страны подвергаются давлению (дабы они могли противостоять Китаю);

– преимущественно вежливая, но непрерывная идеологическая война против режима КПК через постоянное напоминание о правах человека, о политических правах, а также о культурно-религиозных и национальных правах тибетцев и уйгуров вкупе с постоянными призывами освободить известных узников-диссидентов[204].

Подтверждением сохраняющегося преимущества США в балансе сил с Китаем (в широком смысле) является тот факт, что Госдепартамент и правительство США в целом могут одновременно придерживаться сразу трех политических линий. Будь в более сильной позиции Китай (что наблюдается в ряде двусторонних отношений, не только со странами-«попрошайками», но и, например, с Южной Кореей), США пришлось бы выбирать между сотрудничеством и сдерживанием – то есть между сотрудничеством и приверженностью ценностям.

Показателем успехов Китая в навязывании другим собственных взглядов на моральные ценности может служить количество тех стран, которые отказывают в визе «Далаю» (так китайцы называют этого человека, отрицая духовный статус – «лама»); список получается довольно длинный, в том числе с участием подчеркнуто буддистского (хотя и не тантрического[205]) Таиланда и Южной Кореи[206]. Еще навязывание Китаем миру собственного представления о гармонии проявилось и в той схватке, которая развернулась вокруг присуждения в декабре 2010 года Нобелевской премии мира китайскому диссиденту Лю Сяобо. МИД КНР не стеснялся в средствах, китайским дипломатам приходилось трудиться круглосуточно во многих столицах мира. Как уже упоминалось, из 65 глав дипломатических представительств в Осло или их заместителей (послов без постоянной аккредитации в норвежской столице на церемонию вручения Нобелевской премии не приглашали) Китай смог занести себе в актив Россию, Казахстан, Тунис (при прежнем режиме), Саудовскую Аравию, Пакистан (живет на деньги США, но никогда не помогает Америке), Ирак (ненаказанный), Иран, Вьетнам (солидарность КПВ и КПК), Афганистан (тоже не наказан), Венесуэлу, Египет (тоже не наказан), Судан, Кубу и Марокко (вот наглядное выражение диктаторской сути этой страны). С другой стороны, Лю Сяобо и защита прав человека набрали 46 «очков» в виде гораздо более важных стран: Аргентины, Боснии и Герцеговины, Бразилии, Чили, Колумбии, Коста-Рики, Гватемалы, Индии, Индонезии, Израиля, Японии, Южной Кореи, Филиппин, Сербии, Южной Африки, Шри-Ланки, Таиланда, Турции и Украины, помимо членов Евросоюза. Эти страны перечисляются, так сказать, поименно, ибо некоторые из них сегодня стали жертвами китайского дипломатического возмездия заодно с Норвегией.

Гораздо более значимой китайской целью, конечно, является не запугивание стран вроде Шри-Ланки и не подкуп Гватемалы по поводу церемонии в Осло, а стремление заставить США согласиться на истинный паритет с Китаем в формате «G-2», который подразумевает «взаимоуважение», когда ни одна из сторон не критикует политическую систему другой и не помогает местным диссидентам. Разумеется, паритет между США и Китаем является с китайской точки зрения временным успехом на пути к превосходству во всем, когда уже можно будет требовать беспрекословного уважения, помимо иных – материальных, – льгот. Формат «G-2» с полным паритетом в моральных ценностях признается лидерами КПК отдаленной целью, но в один очень соблазнительный момент показалось, что та почти достигнута. В самую тяжелую фазу «свободного падения» мировой экономики вследствие финансового кризиса 2009 года, когда только что утвердившаяся администрация Обамы просила поддержки Китая в повышении совокупного спроса путем более активного и немедленного расходования средств на государственные проекты, США явно прекратили затрагивать тему прав человека. На брифинге по итогам «стратегического и экономического диалога» 2009 года, когда госсекретарю Клинтон задали вопрос на эту тему, она ответила уклончиво: «Безусловно, мы ведем конструктивный обмен мнениями по поводу нашего и китайского видения данной темы, которую изучаем внимательно и с большим интересом».

Шаткий миг миновал, но оставил свой след: именно финансовый кризис 2008/2009 года позволил Китаю выпятить свою исключительность и настаивать на своем текущем – или вот-вот сложившемся – превосходстве. Вдобавок Китай стал активнее требовать удовлетворения своих территориальных претензий – словами и делами.

Выяснилось, правда, что подобные действия преждевременны и контрпродуктивны, они обнажили угрозу, прежде скрытую за маской «Мирного подъема», и обернулись самыми различными реакциями, будь то отказ Японии от «флирта» с Пекином при Одзаве, формирование Австралией антикитайской коалиции, индийские двусторонние инициативы с рядом соседей, в первую очередь с Российской Федерацией (за счет в том числе совместных военных учений) или все остальное.

Все же данный процесс не приведет к значимым результатам, если не будет прерван уникальный китайский экономический рост. При возможности расти на 9 % в год в ближайшие десятилетия и направлять часть ресурсов на укрепление своего могущества во всех формах Китаю не потребуется проявлять агрессию и даже напор, чтобы навязать другим свою волю.

Политика № 3. Министерство обороны

Как отмечалось при описании визитов боевых кораблей, министерство обороны в целом и отдельные части вооруженных сил США добились многого в «сдерживании» Китая, подкрепляя политику Государственного департамента.

Тому имеется множество примеров: это и скромные контакты по программе обучения военных кадров (IMET) в рамках Азиатско-Тихоокеанско-Американской программы оборонительного сотрудничества, и чуть более броские совместные учения ВВС (ежегодный «Командный бросок» с ВВС Республики Сингапур на военно-воздушной базе Пайя Лебар – которая, так уж совпало, круглогодично используется ВВС США для вынужденных посадок при необходимости), и эффектные парады крейсеров и авианосцев с кораблями сопровождения, дополняющие отдельные заявления и встречи американской дипломатии. Налицо, к слову, налаживание более тесных связей: международная программа военного обучения IMET позволяет проводить ежегодные учения на постоянной основе, предусматривает визиты кораблей и даже перманентное базирование.

Да, все эти усилия бесполезны, когда заходит речь о странах в плену враждебной идеологии (как в случае с воинственным исламом в Пакистане), но в иных случаях вооруженные силы США привносят гарантии безопасности в союзнические отношения. А при отсутствии формальных союзнических соглашений полезны практические связи и сотрудничество с местными вооруженными силами – если, конечно, царит согласие на политическом уровне.

Даже оставляя в стороне повседневные реалии сдерживания в Азии, сами по себе локальные и преходящие, можно сказать, что для министерства обороны США (а в особенности для ВВС и ВМС) Китай, бесспорно, является будущим «главным врагом» – по крайней мере, с точки зрения военного планирования и закупки вооружений. «Мировая война против террора» неумолимо теряет свое значение, ибо обилие потенциальных врагов (любой, кто вдохновлен на джихад) компенсируется их бессилием, за редким исключением, но военное развитие Китая видится куда более существенным и значимым по своим последствиям явлением.

Соответственно, приобретение новых систем оружия в США все чаще оправдывается противодействием Китаю, а чаще просто выдается за ответ на предполагаемое, но не фактическое развитие Китаем собственных систем вооружения. Вот почему ВВС США устроили такую шумиху вокруг нового китайского истребителя «Чэнду J-20» («Терминатор двадцать»), хотя пока непонятно, идет ли речь о настоящем прототипе, который в ближайшем будущем запустят в серию, или о модели тяжелого дальнего истребителя-бомбардировщика класса F-22, снабженного антирадарным покрытием. Нет убедительных доказательств того, что Научно-исследовательский институт авиационных двигателей в Шэньяне может разработать достаточно эффективный и надежный двигатель, достаточный для 70 000–80 000 фунтового самолета (впрочем, все упирается в решения, которые могут предложить КНР американские фирмы «Дженерал электрик» и «Пратт энд Уитни» через совместные с Китаем предприятия).

Американские ВВС, безусловно, правы, когда воспринимают проект J-20 всерьез, а флот прав в том, что присматривается к китайским планам строительства подводных лодок и авианосцев, поскольку при наличии экономики, быстро предоставляющей все потребные ресурсы, научная и технологическая инфраструктура Китая растет количественно и качественно, а это, в свою очередь, закладывает основу для военных инноваций во всех направлениях, больших и малых. Важнейшим признаком китайской квазианархической системы с высоким уровнем внутренней конкуренции является тот факт, что каждый вид вооруженных сил и все полувоенные формирования активно требуют ресурсов – и, как правило, их получают. Так появляется огромное количество все более и более передовых технологически систем вооружений и их носителей.

Помимо участия в сдерживании не слишком пока масштабных китайских угроз против морских владений американских союзников, квазисоюзников, новых или старых новых друзей, у вооруженных сил США остается задача противодействия полноценным военным угрозам со стороны Китая. Среди последних наиболее вероятной видится периодически возобновляемая угроза вторжения на Тайвань (или подчинение острова силой – «воссоединение» на языке КНР).

Руководство КПК давно осознало, что открытое применение силы против Тайваня не только спровоцирует военный ответ США с опасностью дальнейшей эскалации вплоть до использования ядерного оружия, но и чревато более грозными, поскольку они более правдоподобны, последствиями – прекращением торговли с США, Японией и их единомышленниками. Такое эмбарго может быть объявлено почти немедленно, а вот снимут его лишь по истечении немалого промежутка времени (объявленное в июле 1989 года эмбарго на торговлю оружием действует до сих пор). А при активном сухопутном сопротивлении и множестве человеческих жертв двусторонние торговые санкции могут быть дополнены запретом на поставки в Китай сырья, включая нефть из Персидского залива (поставки сырья из Австралии точно прекратятся немедленно).

Именно поэтому лидеры КПК ограничиваются угрожающими размещениями ракет, настойчивым воздушным патрулированием вблизи Тайваня и обилием словесных угроз – даже когда правительство Тайваня возглавлял мнимый сепаратист президент Чэнь Шуйбянь, ныне заключенный номер 1020 в тюрьме Тайбэя (район Гуйшань)[207].

Нынешняя роль Тайваня в политике КПК в целом и в военной политике КНР в частности точно описана в документе «Национальная оборона Китая за 2010 год», опубликованном в марте 2011 года Информационным бюро Госсовета КНР. В разделе 1 («Ситуация в сфере безопасности») говорится:

«Обоим берегам Тайваньского пролива судьбой предназначено окончательно воссоединиться в ходе великого обновления китайской нации. На китайском народе по обе стороны пролива лежит ответственность трудиться рука об руку, чтобы покончить с враждебностью и не допустить повторения вооруженного конфликта между соотечественниками. Обе стороны должны занять позитивную позицию по отношению к будущему и пытаться создать благоприятные условия для постепенного урегулирования путем переговоров на основе равноправия всех имеющихся проблем – как унаследованных от прошлого, так и новых, возникающих в ходе развития отношений по берегам пролива. Обе стороны могут обсуждать в прагматическом ключе политические отношения в особой ситуации, когда Китай еще не объединен. Обе стороны могут поддерживать контакты по военным вопросам и в подходящее для этого время вести переговоры о механизме военной безопасности и взаимного доверия, чтобы действовать вместе для принятия мер по дальнейшей стабилизации отношений между разделенными проливом берегами и для снятия опасений в сфере военной безопасности. Обе стороны должны провести консультации на основе сохранения принципа одного Китая для формального прекращения состояния войны и достижения мирного соглашения»[208].

Отсылки в тексте к прошлой гражданской войне между КПК и Гоминьданом призывают обе стороны закончить путем переговоров братоубийственный конфликт. Более того, раз по обоим берегам пролива живут ханьцы, это основополагающее сходство перевешивает неравенство в балансе сил. Если принять во внимание необходимость «проводить консультации» в целях создания предпосылок для «переговоров о механизме военной безопасности и взаимного доверия», для достижения «постепенного урегулирования…», то становится ясно, что никакой срочности в решении тайваньской проблемы у Китая нет. А поскольку между сторонами сейчас установлены отношения «равноправия», как между КПК и Гоминьданом (коренное население Тайваня – южные «варвары», говорящие на языке миньнань[209]), то естественно, что у обеих сторон имеются вооруженные силы, которые в документе прямо не упомянуты.

Сегодня кажется, что готовность США сдержать и отразить атаку на Тайвань вряд ли подвергнется реальной проверке на прочность. Хотя современный Китай похож на Германию образца после 1890 года в своем успешном продвижении во всех мирных направлениях, но упорно стремится к бесполезному наращиванию военного потенциала, обладает могучей промышленностью, но притязает на крохотные островки в океане[210], пока не видно признаков приближения нового 1914 года. Как указывалось выше, ядерное оружие не способно предотвратить любой вооруженный конфликт между ядерными державами, инциденты всегда будут иметь место и выливаться в локализованные боевые действия; вот почему локальное господство необходимо, даже в ограниченном масштабе.

Да и новый 1914-й для успешного Китая невозможен, в отличие от не менее успешной Германии, потому что потребуется грандиозная, насыщенная война, а это, повторюсь, невообразимо при наличии ядерного оружия, той последней инстанции, что разрешит любой неядерный конфликт.

Кроме того, нелепо рассчитывать на исход в духе «Звездных войн»: Китай не получится вывести из игры, перенапрягая его технологический потенциал. Чего бы ни добилось министерство обороны США, приобретая оружие против Китая в нынешней гонке вооружений (точнее, для достижения решительного превосходства над китайским арсеналом), ему не суждено повторить тот грандиозный успех, к которому Америка пришла в технологическом соревновании с Советским Союзом в конце 1970-х и в 1980-х годах. Тогда, пытаясь не отстать от американских военных инноваций, Советский Союз тратил на перевооружение все больше своих скудных высокотехнологических ресурсов, обедняя стагнирующую экономику. Когда отставание от США стало слишком заметным, советские лидеры захотели реконструировать экономику под лозунгом перестройки, но вместо этого произошла дезинтеграция плановой экономики, которая, в свою очередь, развалила всю советскую систему.

По контрасту сегодня стагнирует отнюдь не китайская экономика, а скорее экономика США, показатель устойчивого роста которой не превышает 4 % или около того, тогда как экономика Китая способна расти в два раза быстрее на многие годы вперед, если игнорировать временные колебания темпов роста.

Следовательно, министерство обороны США лишено всех способов воздействия – нет смысла ни в насущной, но бесполезной поддержке в сдерживании Китая, ни в опустошительной войне, ни в технологическом наступлении в духе «Звездных войн». Все перечисленное вряд ли способно остановить процессы, на глазах подрывающие материальную основу американской гегемонии и укрепляющие материальную основу китайского могущества. Говоря прямо, эта задача министерству обороны не по зубам.

Глава 22

Выводы

Допущения

Из всего, о чем говорилось выше, следует, что китайская экономика продолжит стремительно развиваться, несмотря на спонтанные кризисы, и будет прибавлять по 8 % в год или более, вдвое превосходя высочайший показатель устойчивого развития экономики США.

Указанное допущение может оказаться ошибочным по целому ряду причин, в том числе, например, в силу неупорядоченного накопления долга местных органов власти (40 % ВВП КНР, если не 50 %); сокращение этого долга неминуемо затронет секторы строительства и инфраструктуры, существенно замедлив общий рост китайской экономики даже при неизменности остальных показателей. Растущая инфляция тоже может стать препятствием, вынуждая Народный банк Китая ограничивать кредитование коммерческих фирм, тем самым уменьшая внутренний спрос. Имеются также и более комплексные факторы, способные приостановить стремительное развитие Китая; они обусловлены энвайронментными дисфункциями[211], коренящимися в самом развитии. Да и рост заработной платы тоже начинает выступать как ограничитель. Упрощая, скажем так: пока экономическое развитие Китая опирается на экспорт, для страны будет все труднее расти на 9 % ежегодно, если крупные рынки развиваются куда медленнее. Прочие помехи тоже не преминут себя проявить.

Еще в данной книге предполагается, что КПК сохранит прочную власть над Китаем вне зависимости от роста социальной напряженности ввиду все более наглядного разделения общества по достатку при господствующей эгалитаристской идеологии; вне зависимости от частоты мятежей против местных органов управления из-за экспроприации земель и неподобающего поведения чиновников (или, наоборот, из-за вмешательства «сверху» ради искоренения такого поведения); вне зависимости от частоты этнических конфликтов национального и политического характера, наподобие тех, что разворачиваются сегодня в автономном районе Внутренняя Монголия, в Синьцзян-Уйгурском автономном районе и в населенных тибетцами частях других провинций; вне зависимости от банкротства идеологии режима, очевидном в попытках спрятаться за флером и пропагандой маоизма (хоровое пение и нудные идеологизированные фильмы вряд ли побудят партийцев верно служить интересам КПК без надлежащего денежного вознаграждения, а то развращает партию и погружает ее в коррупцию); вне зависимости, наконец, от нарастающего недовольства образованных слоев населения, которые добиваются для себя той же свободы, какой обладают жители других стран.

Но допущение о политической стабильности вполне может быть опровергнуто.

Китайское руководство со своим аппаратом безопасности вовсе не уверено в стабильности режима, если судить по сверхистеричной реакции на слабые признаки «жасминовой революции» в социальных сетях весной 2011 года. Быть может, это излишняя предусмотрительность, но нельзя исключать и того, что эти люди лучше осведомлены о скором крахе режима, чем сторонние наблюдатели.

Также в данной книге допускается, что лидеры КПК в предстоящие годы будут наращивать китайские военные и связанные с ними расходы[212] пропорционально экономическому развитию страны (как отмечалось, стремительному). В настоящее время вся доступная информация подтверждает это предположение, но не будем забывать, что информация такого рода обычно черпается из прошлого как бы в обратной перспективе или является декларативной, пропагандистской. Да, возможно, что пропорция ВВП на военные и сопряженные с ними расходы сильно сократится – например, для реализации объявленных планов по созданию государственной системы медицинского обслуживания и социального обеспечения (минимальная пенсия по старости).

Выводы

Ввиду огромных размеров страны Китай, если даже не брать в расчет его поведение на региональной и международной арене, должен своим стремительным экономическим ростом и предполагаемым укреплением военного потенциала спровоцировать реакцию противодействия в соответствии с логикой стратегии.

При прочих равных условиях государство величиной с Китай, продолжая наращивать военный потенциал, непременно – если только смещение баланса сил не преодолеет кульминационную точку сопротивления и не принудит покориться в той или иной форме – заставило былых союзников задуматься о вооруженном нейтралитете, былых нейтралов – податься в противники, а старых и новых врагов – сбиваться в коалиции, формальные и неформальные, против чрезмерно возвысившейся державы.

Правящие круги тех государств, что сильно опасаются за свою независимость в длительной перспективе (скажем, малых соседей Китая), и правительства тех стран, что не готовы признавать гегемонию авторитарного Китая (те же Австралия и Япония), а также правительства Соединенных Штатов Америки и, быть может, Российской Федерации, желающие свести к минимуму утрату собственного могущества, – все они должны реагировать на возвышение Китая соответствующими шагами, в частности укреплять свой военный потенциал, вести политическую консолидацию и взаимодействовать ради достижения социального единства, а в первую очередь – искать надежных союзников и вступать в коалиции с другими угрожаемыми странами, формальные и неформальные.

Подобная реакция вполне укладывается в логику стратегии и сама по себе служит залогом того, что Китай не сможет одновременно наращивать свое военное могущество и расширять дипломатическое (или политическое) влияние. До тех пор, пока Китай, в сопоставлении с более слабыми соседями, не перевалит в своем развитии через некий переломный рубеж, за которым уже только подчинение, дальнейшее накопление военного потенциала Китая будет увеличивать сопротивление его политическому влиянию: это неизбежное последствие формирования коалиций и поиска надежных союзников.

Стоит отметить, что такая реакция проявилась еще нагляднее после 2008 года, когда различные государственные органы Китая, действуя на международном уровне, вдруг начали изрекать надменные замечания и выдавать провокационные заявления и даже прямые угрозы. К числу таких органов относятся китайский Госсовет во главе с Дай Бинго – ему подконтрольны Международный отдел КПК и министерство иностранных дел (последнее, впрочем, пользуется как будто некоторой свободой), а в конце длинного списка располагается государственная служба морского надзора (Zhongguo Haijian) при Государственной океанской администрации – пожалуй, она замешана в наибольшем количестве провокаций среди всех китайских полувоенных морских служб.

По отдельности все эти элементы китайского государства могут быть рациональными в проведении политики, направленной на достижение собственных институциональных целей, но вот общий результат их деятельности нередко выглядит противоречивым и губит международную репутацию Китая, вызывая враждебную реакцию[213], как в кратко рассмотренных выше историях Австралии, Японии, Вьетнама, Монголии, Индонезии и Филиппин.

Среди перечисленных лишь трем странам напрямую угрожают военные вылазки Китая в Южно-Китайском море, но во всех шести странах китайское влияние сокращается, несмотря на усиление значимости китайской экономики, так что все шесть стран ищут покровительства США или формируют иные коалиции против КНР. Только в седьмой из стран, которые мы обсуждали (Южная Корея), влияние Китая усилилось, а не ослабело, не в последнюю очередь из-за культурной предрасположенности к сервильности по отношению к Китаю и всему китайскому. В этом Южная Корея предстает явным антиподом Вьетнама, чья политическая культура подразумевает сопротивление китайскому влиянию вопреки наличию – пусть эфемерному – партийной солидарности между ВКП и КПК.

Дипломатические провалы Китая в регионе, который входит в область непосредственного и естественного китайского влияния, еще более очевидны в связи с возрастающим значением торговли с Китаем для каждой из описанных стран. Это результат глубоко укоренившейся стратегической неполноценности, отражающей как исторический опыт ханьцев (они блестяще проявили себя в упорном и искусном труде по созданию богатства и культуры, но исправно выказывали поразительный аутизм в отношениях с внешним миром), так и в исторической неопытности нынешнего и былых ханьских государств в текучем межгосударственном взаимодействии равных с равными, в противовес китаецентричной системы Поднебесной и ее данников.

Эти промахи усугубляются притязаниями на обладание высшей стратегической мудростью и изысканным дипломатическим мастерством, почерпнутыми из древних текстов; такие заблуждения подчас подкрепляются мнениями наивных или подкупленных чужестранцев[214] и стойко сохраняются в исторической традиции, пускай история учит, что на протяжении двух третей последнего тысячелетия ханьцы с их текстами повиновались немногочисленным менее развитым чужеземцам, что их внутрикультурные стратагемы успешно опровергались синергетической комбинацией силы и дипломатии (чего заметно недостает современному поведению Китая).

Прогнозы

Даже при смене нынешнего довольно слабого руководства опора власти КПК сохранится, и китайское государство будет наращивать военный потенциал со скоростью, обусловленной темпами экономического развития (так или иначе, очень быстро), одновременно выдвигая притязания на море в угрожающей манере и периодически предпринимая внутренние репрессии, чтобы лишний раз напомнить миру: Китаем правит самоназначенная и авторитарная партийная клика, презирающая любые законы.

Как следствие, уже нынешняя реакция противодействия со стороны других государств, диктуемая логикой стратегии и побуждающая к укреплению собственных сил и формированию коалиций, лишает китайское правительство немалой части дипломатического влияния, естественным образом проистекающего из грандиозных экономических успехов Китая, в особенности из возможности контролировать доступ на быстро растущие китайские рынки и к китайскому инвестиционному капиталу. Даже страны, наиболее зависимые от китайской экономики, зачастую действуют как бы в ущерб самим себе, а среди крайне редких исключений выделяется услужливая Южная Корея.

В итоге США, к примеру, приобрели, почти не прилагая к тому усилий, новых союзников в Восточной Азии, возобновили и укрепили будто бы увядавшие или прерванные альянсы с такими странами, как Индонезия, Япония, Филиппины и Вьетнам. Если прибавить сюда Австралию и Сингапур, прочный военный союз которых с США никогда не ставился под сомнение, то перечисленных стран достаточно для формирования существенного противовеса китайской нынешней и будущей военной мощи.

Укрепление военного могущества Китая и его угрожающего поведения – вот зримая причина медленного, трудного, неуверенного, но неустанно развивающегося стратегического партнерства между США и Индией. Примечательно, насколько неэффективно китайцы действуют в спорных территориальных вопросах, мешающих примирению с Индией. В январе 2012 года прошел пятнадцатый раунд консультаций на высшем субполитическом уровне «специальных представителей», где Китай представлял Дай Бинго, глава Госсовета КНР. Была предложена очередная инициатива по снижению напряженности на границе, «Рабочий механизм по консультациям и координации в индийско-китайских пограничных вопросах», чтобы обеспечить связь в режиме реального времени между МИД обеих стран на случай инцидентов на «линии текущего разграничения контроля» (которая сама, к слову, оспаривается). Но достигнутый с изрядным трудом прогресс фактически свелся на нет увеличением числа нарушений границы китайской стороной – от около 200 случаев в 2010 году до приблизительно 300 эпизодов в 2011 году при явной склонности к дальнейшему росту[215]. Конкретные результаты таковы, что официальная внешняя политика Индии продолжает декларировать улучшение отношений с Китаем, тогда как оборонная политика страны характеризуется увеличением расходов на закупку вооружений, внутри и за рубежом, ради противостояния не Пакистану, а Китаю. Объективно рассуждая, это наблюдается во всех странах, которые сталкиваются с Китаем.

В настоящее время (и если взять среднесрочную перспективу) потенциальная угроза со стороны Китая из-за наращивания военного потенциала КНР вполне купируется военными усилиями США, каковые в дальнейшем будут подкреплены союзами и неформальными коалициями, когда затронутые страны начнут действовать в параллель друг другу, реагируя на возвышение Китая. Пока экономика и обусловленный ею военный потенциал Китая возрастают, как было в последние три десятилетия, становится ясным, что всего три страны из числа «отчужденных» Китаем после 2008 года – Индия, Япония и Вьетнам – способны конкурировать с Китаем (или даже его превзойти) по численности населения, ВВП и общему технологическому развитию.

Эти три страны еще не являются союзниками, так что их силы не складываются в единое целое, но каждая из них стратегически сотрудничает с США, которые также располагают довольно многочисленным населением, весомым ВВП и собственными технологиями.

Кстати, восприятие США как клонящейся к упадку державы скорее усиливает, а не ослабляет образ Америки в глазах наиболее амбициозных участников коалиции; это положение сохранится и впредь, пока не будет пройден кульминационный порог «общей ничтожности» в отношениях с Китаем.

Но в долгосрочной перспективе, если экономика Китая и дальше будет расти быстрее экономик его основных противников в совокупности, последние уже не смогут поддерживать гонку военных расходов на собственные нужды, а политические лимиты коалиций могут исчерпаться. Например, по внутриполитическим соображениям Российская Федерация со своими среднеазиатскими сателлитами может долго пребывать на равном удалении от Китая и возникающей антикитайской коалиции.

Тут-то США, чье относительное могущество слабеет, а независимость оказывается под угрозой китайской гегемонии, а также их союзникам, партнерам по коалиции и отдельным другим странам придется забыть о былом минимальном военном сотрудничестве для предотвращения потенциальной китайской военной угрозы и о дипломатической координации для ограничения китайского влияния. В их распоряжении останутся лишь «геоэкономические» средства сопротивления для применения логики стратегии к грамматике коммерции[216]: предстоит запретить китайский экспорт на свои рынки, прекратить поставки в Китай сырья, насколько это возможно[217], и не допускать передачи Китаю любых технологий, которые ему нужны или могут понадобиться. Когда военные и дипломатические последствия стремительного экономического роста Китая станет уже невозможно замедлять, единственной альтернативой подчинению окажется нарушение этого экономического роста – до степени, позволяющей сохранить баланс сил.

Пока же непрерывное военное развитие Китая и недавние образчики угрожающего поведения с его стороны начинают негативно сказываться на прежде благоприятной торговой атмосфере, каковая способствовала очень быстрому экспортно ориентированному росту китайской экономики. Китайский экспорт на ряде рынков сталкивается с сопротивлением – особенно в Японии, США и Вьетнаме вследствие постоянных скандалов из-за качества товаров, а также из-за падения симпатий к Китаю в целом; спрос на отдельные категории китайских товаров существенно сокращается и на многих других рынках. Все, конечно, зависит от спроса, который не отличается устойчивостью и которым, полагаю, вообще можно пренебречь, но здесь заметен и политический фактор, когда речь заходит об инфраструктурном импорте при участии центральных и местных властей. В США, как и еще в некоторых странах, власти менее склонны сегодня закупать «явно китайские» товары[218].

Впрочем, потребуется гораздо больше усилий для затормаживания экономического развития Китая; при этом недавно предпринятые шаги уже предваряют комплекс будущих серьезных ограничительных мер: запрет на ввоз в США (и в Индию) телекоммуникационного оборудования и прочего импорта по соображениям национальной безопасности; запрет на закупки целого ряда китайских товаров по государственным контрактам в США и Японии; запрет на продажу земли покупателями из Китая в Бразилии и Аргентине (ни одна из стран не вводила запрет для американцев или европейцев); неформальный, но действенный запрет на приобретение китайскими компаниями рудников и газовых месторождений в Австралии.

В долгосрочной перспективе военная мощь США все же понадобится, чтобы сдержать Китай, но одной ее будет недостаточно для сдерживания Китая Америкой. При таких обстоятельствах лишь геоэкономический ответ видится «силовым» решением проблемы обуздания глобальных устремлений авторитарного Китая, благодаря чему будет обеспечена безопасность США, а слабые соседи КНР сохранят свою независимость.

Не исключено, конечно, что по сугубо идеологическим причинам США и их союзники могут затянуть с вмешательством и позволить Китаю добиться гегемонии, прежде чем переходить к решительным ответным мерам. Тогда экономическая политика Китая фактически лишит США союзников и даже заставит, быть может, американскую экономику капитулировать.

Однако если начать геоэкономические действия против Китая своевременно, то ограниченная цель по замедлению экономического роста КНР (скажем, до 4 % вместо 8 % в год), а не полной остановки или даже падения китайской экономики, сильно сократит возможности Китая по принятию ответных мер. Против полномасштабной атаки нужно бросать в дело все, невзирая на цену, но такое поведение ошибочно, если ведется ограниченное нападение: тут издержки ответных мер требуется просчитать в точности, насколько это возможно.

Кроме того, если КНР по-прежнему будет владеть значительным объемом американских долговых обязательств, то возможно (хоть и маловероятно), что ответные китайские меры окажутся еще более скромными: ведь должники выигрывают от расправ с кредиторами, но ни один кредитор не выигрывает от расправ с должником. Вряд ли Китай ответит силой на геоэкономические акции, поскольку этот ход обернется естественной интенсификацией конфликта, а не просто сокращением размаха и глубины экономических связей.

Итоги

Логика стратегии отнюдь не реализуется сама собою, но с течением времени ее императивы обычно начинают сокрушать все преграды, в том числе культурные ограничения и идеологические догмы, а также ликвидируют политические антипатии, если союз становится стратегической необходимостью. В настоящее время растущая угроза от авторитарного и все более напористого Китая требует по логике стратегии соответствующей реакции, в том числе военной, в нашу ядерную эпоху, но такая реакция уже не обеспечит достижения поставленных целей полноценными военными действиями. А потому при условии, что когда-нибудь экономический разрыв между Китаем и антикитайской коалицией достигнет таких пропорций, когда поддержание военного баланса станет невозможным, то реакция на это должна быть экономической по форме, но стратегической по содержанию.

Только полностью демократический Китай может беспрепятственно двигаться к мировой гегемонии, но демократические правительства такого Китая, несомненно, будут стремиться к совершенно иным целям.

Приложение

Хроника появления и крушения «Мирного возвышения»

Лозунг «Мирного возвышения» (Zhōngguó hépíng juéqĭ) ввел в международное употребление Чжэн Бицзянь, старший советник Ху Цзиньтао, бывший проректор Центральной партийной школы КПК, а в настоящее время – советник министра общественной безопасности, директор собственного, красиво расположенного института. Площадкой послужило заседание в 2004 году китайско-австралийского форума, который ежегодно собирается на Хайнане. Затем Чжэн опубликовал статью в журнале «Форин эффейрс» (номер за сентябрь – октябрь 2005 года), где представил эту концепцию гораздо полнее – как «Мирное возвышение Китая до статуса великой державы».

Этот лозунг приняли очень хорошо, но к моменту публикации статьи в «Форин эффейрс» его уже заменили в китайском официальном языке девизом «Мирное развитие» (Zhōngguó hépíng fāzhăn), чтобы избавиться от двусмысленности слова «возвышение» и тем самым смягчить возможную негативную реакцию.

Фактически этот лозунг содержал обещание (здесь большую роль сыграла должность Чжэна Бицзяня в правительстве КНР), что Китай будет использовать непрестанно возрастающие – благодаря быстрому экономическому росту – ресурсы для внутреннего развития, а не для наращивания военного потенциала и войдет в сообщество мировых держав (США, Европейский Союз и Япония), а не станет его разрушать, памятуя при этом о потребностях «глобального Юга»[219].

Успех этой большой стратегии проявился ровно в том, чего не случилось, ибо не было и намека на антикитайскую военную коалицию среди соседей КНР, как не было и стремления возводить экономические барьеры, призванные замедлить экономическое развитие Китая. (Конечно, всегда и везде мы сталкиваемся с «протекционизмом» в том или ином виде, то есть с торговыми барьерами против конкретных товаров, но эти ограничения вводятся для защиты собственного производства, обычно по внутриполитическим соображениям, а не для замедления экономического роста по соображениям стратегии; часто можно услышать обратное, но такие заявления не подкрепляются доказательствами.)

Так или иначе, эта провозглашенная большая стратегия характеризовалась не своим содержанием (последнее проверяется только временем), а теми опасностями, которые она предполагала устранить. За минувшие годы сменявшие друг друга представители китайского руководства ясно и неоднократно давали это понять. По сути, Китай обещал не делать того, что становилось возможным по мере роста экономического и военного потенциала КНР, а именно:

Гарантия 1. Находящийся в процессе «Мирного возвышения» Китай не будет стремиться к созданию собственного миропорядка, но присоединится к существующей мировой системе; если цитировать китайские термины, будет «принимающим правила», а не «создающим правила».

Гарантия 2. Находящийся в процессе «Мирного возвышения» Китай не будет стремиться к региональной, а тем более глобальной гегемонии, так что его вооруженные силы не будут угрожать другим странам или те запугивать.

Гарантия 3. Находящийся в процессе «Мирного возвышения» Китай не будет пытаться применять силу при разрешении территориальных и морских споров, станет улаживать их исключительно дипломатическими средствами, в том числе через двусторонние или многосторонние переговоры, а также через международный арбитраж (последнее четко не оговаривалось).

Гарантия 4. Находящийся в процессе «Мирного возвышения» Китай не будет использовать ресурсы своей быстро растущей экономики для наращивания военной мощи, как поступал Советский Союз на протяжении последних тридцати лет своего существования (с исходом, который не располагает к повторению этого примера).

Гарантия 5. Находящийся в процессе «Мирного возвышения» Китай не будет подрывать экономику других стран ради расширения собственной, не станет, например, потворствовать впредь воровству интеллектуальной собственности, но будет стремиться к его искоренению, уважая и соблюдая правила международной торговли, подлежащие обсуждению в рамках ВТО.

Гарантия 6. Находящийся в процессе «Мирного возвышения» Китай мирным путем присоединит Гонконг и Макао[220]; кроме того, пока статус Тайваня как провинции Китая не оспаривается, против этого острова не будет применена сила.

Поскольку все эти успокаивающие гарантии озвучивались китайскими лидерами довольно убедительно и (что более важно) поскольку в 2005–2008 годах поведение Китая соответствовало этим обещаниям, не случилось никакой «естественной» реакции на стремительное развитие КНР: по границам Китая не появилось и робких намеков на антикитайский альянс, никто не пытался целенаправленно и преднамеренно тормозить экономическое развитие Китая.

До 2009 года действенность большой стратегии «Мирного возвышения» подтверждалась фактическим поведением Китая. Однако сегодня этого уже, конечно, не скажешь. Пускай гарантии 4, 5, 6 до сих пор соблюдаются, в отношении первых трех все изменилось.

Глоссарий

Народно-освободительная армия Китая (НОАК)

Rénmín Jiěfàngjūn

Сухопутные силы НОАК

Zhōngguó Rénmín Jiěfàngjūn Lùjūn

ВМС НОАК

Zhōngguó Rénmín Jiěfàngjūn Hǎijūn

ВВС НОАК

Zhōngguó Rénmín Jiěfàngjūn Kōngjūn

Второй артиллерийский корпус

Dì èr pàobīng bùduì nese

Коммунистическая партия Китая (КПК)

Zhōngguó Gòngchǎndǎng

Ху Цзиньтао

Hú Jǐntāo

Генеральный секретарь КПК

Zhōngguó Gòngchǎndǎng Zhōngyāng Wěiyuánhuì Zǒngshūjì

Председатель КНР

Zhōnghuá Rénmín Gònghéguó Zhǎxí

Председатель Военного совета ЦК КПК

Zhōngyāng Jūnshì Wěiyuánhuì

Центральный военный совет КНР

(Два этих органа состоят из одних тех же людей, но двое последних бывших председателей партийного совета еще год возглавляли каждый государственный совет.)

Си Цзиньпин

Xi Jinping

Заместитель министра иностранных дел Фу Ин

Fu Ying

Министр иностранных дел Ян Цзечи

Yáng Jiéchí

МИД КНР

Zhōnghuá Rénmín Gònghéguó Wàijiāobù

(исполнительный орган, не проводит самостоятельную политику)

Государственный советник Дай Бинго

Dài Bǐngguó

Председатель правительства (премьер-министр) КНР Вэнь Цзябао

Wēn Jiābǎo

Чжуннаньхай (правительственный квартал в Пекине)

Zhongnanhai

Народная вооруженная полиция КНР

Zhōngguó Rénmín Wǎzhuāng Jǐngchá Bùduì

Министерство государственной безопасности КНР

Guójiā Ānquánbù

Фалунь дафа, Фалуньгун (псевдорелигиозная организация)

Fǎlún dàfǎ, Fǎlún Gōng

Тянься

Ханьбань (канцелярия Международного совета китайского языка)

Hanban

Острова Сенкаку

Diaoyutai

«Искусство войны» Сунь-цзы

Sūnzǐ Bīng Fǎ

Автор, чаще всего именуемый Сунь-цзы

Sūnzǐ

Эпоха Воюющих царств

Zhànguó Shídài

Южный Тибет (чаще всего употребляется в индийском штате Аруначал-Прадеш)

Zàngnán

Острова в провинции Хайнань (Парасельские, Спратли и Чжонша)

Ши цзи («Исторические записки»)

Shiji

Сыма Цянь

Ssuma Ch’ien

«Скрывай возможности и тяни время»

taoguang yanghui

Синьцзян-Уйгурский автономный район

Xīnjiāng Wéiwú’ěr Zìzhìqū

Примечания

1

Министерство обороны США запросило на 2011 финансовый год 708,3 миллиарда долларов – на 1,3 % больше по сравнению с 2010 финансовым годом, в том числе 159,3 миллиарда долларов на операции в Афганистане и Ираке.

2

Мои друзья из военных кругов, например генерал-майор Хуан Син, глава отдела научных исследований Академии военных наук, сетовали на то, что гражданские чиновники пополняют свой доход за счет «коррупции», а потому на должности порой берут не очень-то подходящих людей. Впрочем, НОАК все же имеет возможность привлекать в свои ряды талантливую молодежь, слишком бедную для того, чтобы поступать в гражданские университеты. Кроме того, НОАК заманивает и людей с образованием – скажем, доктору наук без военного опыта сразу полагается чин «шаоцзяо» (Shao Xiao), то есть майора (OF-3 по классификации НАТО).

3

См. Minnie Chan. «PLA Delegates Go into Battle against Improper Spending» // South China Morning Post, 10 марта 2011 г. Отрывок: «Программа аудита, в ходе которой проверили около 10 000 военнослужащих в 126 700 подразделениях – 2006–2010 годы, – выявила нецелевые расходы в размере почти 2,8 миллиарда юаней на строительные проекты и 1,5 миллиарда юаней на закупки оборудования (http://www.ftchinese.com/story/001039153/en)». Правда, это небольшие суммы, признаки скорее ошибок, а не хищений. Зато в отчете Банка Китая от 17 июня 2011 года указывается, что 17 000 партийных работников, полицейских и сотрудников судебной системы, а также менеджеров государственных предприятий сбежали из страны (до 2008 года), прихватив с собой до 8 миллиардов юаней (123,6 миллиарда долларов США). О НОАК ничего не сказано, однако мелкие хищения в армии – обычное дело: случай 2006 года с вице-адмиралом Ваном Шуэ, одним из пяти заместителей командующего ВМС, присвоившим 15 миллионов долларов, в общем-то нетипичен.

4

Причем не только вследствие своей злонамеренности; см. по этому поводу работу Мартина Жака «Когда Китай правит миром: конец западного мира и рождение нового глобального порядка» (Martin Jacques, When China Rules the World: The End of the Western World and the Birth of a New Global Order. London: Penguin, 2010). Давний член британской компартии, Жак таким вот образом утешает тех, кого глубоко разочаровал крах Советского Союза, и предрекает падение западного мира.

5

Имеются в виду протестные акции, кульминацией которых стала так называемая бойня на площади Тяньаньмэнь в Пекине. – Примеч. перев.

6

См. Edward N. Luttwak. Strategy: The Logic of War and Peace, rev. ed. (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2002). Рус.: Люттвак Э. Стратегия. Логика войны и мира. М.: АСТ, 2021.

7

Так, в марте 2011 года сильнейшее в истории Японии землетрясение случилось как раз тогда, когда общество было деморализовано затянувшейся экономической стагнацией, которая усугублялась дефицитом достойных политических лидеров во власти.

8

Макроэкономическая политика, навязываемая МВФ и Всемирным банком государствам в состоянии финансового и экономического кризиса. Эта политика призвана усиливать рыночные рычаги и снижать долю государственного сектора в экономике. – Примеч. перев.

9

См. Malcolm Moore. «China’s ‘Next Leader’ in Hardline Rant: Xi Jinping, the Man Earmarked to Become China’s Next President, Has Roundly Attacked His Country’s Critics while Giving a Speech in Mexico» // The Telegraph, 31 марта 2012 г.; http://www.telegraph.co.uk/news/worldnews/asia/china/4637039/Chinas-next-leader-in-hardline-rant.html.

10

См. The Banyan blog, «The Law in China: A Spear Not a Shield» // The Economist, 4 апреля 2011 г.; http://www.economist.com/blogs/banyan/2011/o4/law_china.

11

См. Wall Street Journal, Asia, 26 июля 2010 г.

12

В дипломатии – старейший (по возрасту и/или сроку работы в конкретной стране) представитель дипкорпуса. Здесь слово употреблено в том же значении вне дипломатического контекста. – Примеч. перев.

13

См. Приложение «Хроника появления и крушения “Мирного возвышения”».

14

См. Dai Bingguo. Adhere to the Path of Peaceful Development (официальный перевод статьи Janchi zou heping fazhan zhi lu) // Waijiaobu ivangzhan, 6 декабря 2010 г., Xinhua News Agency.

15

См. Zheng Bijian, интервью Франческо Сиши: «Ordine, riforme e ap-ertura airOccidente: II teorico di Hu Jintao ci spiega la nuova ideologia della Cina» // II Sole, 24 Ore, 31 марта 2011 г.

16

До тех пор пока население Китая численно превосходит население Индии (впрочем, по численности ханьцев не превзойдет никто).

17

Возобновление притязаний на территорию нынешнего индийского штата Аруначал-Прадеш (см. далее), непризнание власти индийского правительства над Джамму и Кашмиром, отказ выдавать визы уроженцам Кашмира с индийскими паспортами, поставки ядерных материалов Пакистану – все это логично трактуется как «безрассудные действия» Китая (из частных бесед с индийскими должностными лицами).

18

См. М. Taylor Fravel. Strong Borders, Secure Nation: Cooperation and Conflict in China’s Territorial Disputes (Princeton: Princeton University Press, 2008), таблица 1.3, сс. 46–47.

19

В отличие от присоединения Гоа, Дамана, Диу, Дадры и Нагары, захваченных у португальцев к 1961 году, или Сиккима, фактически аннексированного в 1975 году.

20

Под «модерностью» принято понимать совокупность социальных практик индустриализации, урбанизации и секуляризации, обеспечивших появление современного индустриального общества. – Примеч. перев.

21

Как одного из тех, кто подписал декларацию Сьюзан Эйзенхауэр и Роальда Сагдеева против расширения НАТО, меня довольно часто упоминают в русских работах по данной теме. Интервью 2011 года в Москве, на президентской конференции в Санкт-Петербурге и на сентябрьском форуме в Ярославле не выявили каких-либо изменений в восприятии расширения НАТО.

22

Сегодня установлено, что, помимо «обещаний на словах», были и письменные подтверждения: знаменитая «телеграмма Бейкера» и др., – но соответствующих договоров не заключали. – Примеч. перев.

23

Например, 30 июня 2011 года было объявлено, что средняя стоимость свинины достигла 25 юаней/кг (выросла на 70 % за 12 месяцев), а средняя цена живого веса для бойни составила 19,26 юаней/кг (больше на 85 %). Когда продовольствие дорожает, неравенство в доходах приобретает дополнительное политическое значение (источник: South China Morning Post). В настоящее время этнические беспорядки продолжаются в районе Внутренняя Монголия: убийство местного пастуха обнажило подоплеку борьбы за принадлежавшие монголам пастбища (см. Southern Mongolian Information Center, «Herders take to the streets, four arrested», http://smhric.org/news_378.htm).

24

Черную форму носят сотрудники министерства общественной безопасности, обычно вооруженные лишь пистолетами калибра 9 мм. В зеленой форме действует полувоенизированная полиция НОАК (Zhōongguó Rénmín Wǔzhuāng Jĭngchá Bùduì) с автоматическими винтовками. А белую форму выдают сотрудникам государственной безопасности, которые вооружены пистолетами, причем оружие полагается прятать из виду.

25

В данном случае под идиосинкразией понимается, очевидно, неприятие других народов и государств как равных себе. – Примеч. перев.

26

Законодательный свод Византийской империи, составленный при императоре Юстиниане I (482–565) и излагавший нормы права в строгом порядке: 12 книг делились на титулы (разделы), те – на отдельные постановления, а последние – на параграфы. – Примеч. перев.

27

См. критический обзор: Zhang Feng. «Rethinking the Tribute System’: Broadening the Conceptual Horizon of Historical East Asian Politics» // Chinese Journal of International Politics 2 (2009): 545–574.

28

Возможно, это предшественники гуннов, о которых повествуется в «Истории династии Поздняя Хань» (Hou han shu), приписываемой Фань Е. См. http://depts.washington.edu/silkroad/texts/hhshu/hou_han_shu.html. Рус.: Материалы по истории древних кочевых народов группы дунху. М.: Наука, 1984.

29

Предшественник кагана, вождь (хан) вождей. См. Nicola di Cosmo. Ancient China and Its Enemies: The Rise of Nomadic Power in East Asian History (Cambridge: Cambridge University Press, 2002), 206 ff. Если верно, что это прародители гуннов, то хунну определенно внесли немалый вклад в появление обеих мировых империй.

30

По китайским источникам. – Примеч. ред.

31

Там же, с. 193–194.

32

См. Shiji, The Records of the Grand Historian (or Grand Scribe), Sima Qian, vol. 99; cols. 2144 and 2179. Рус.: Сыма Цянь. Исторические записки. В 9 тт. M.: Восточная литература, 1972–2010.

33

Нынешний министр финансов США ранее курировал китайское направление в фирме Kissinger Associates, которая получала большую часть дохода (прямо или косвенно) благодаря контактам с верхушкой КПК и удовлетворения пожеланий этих чиновников. Сам Г. Киссинджер пропагандирует взгляды китайского руководства – например, в своей недавней книге «О Китае» (New York: Penguin, 2011).

34

См. Allen Carlson. «Moving beyond Sovereignty? A Brief Consideration of Recent Changes in China’s Approach to International Order and the Emergence of the Tianxia Concept» // Journal of Contemporary China 20, no. 68 (2011).

35

См. Katie Cantle. «Chinese Carriers Order up to 35 Embraer 190s» // Air Transport World, 13 апреля 2011 г.

36

Ghana news: «Xinhua Opens Photo Gallery in Accra», Accra, 8 апреля 2011 г.; http://www.modemghana.eom/news/323877/l/xinhua-opens-photo-gallery-in-accra.html.

37

На той же встрече Ян Цзечи якобы заявил своему сингапурскому коллеге Джорджу Йео, что «Китай – большая страна, а другие страны невелики, и это факт». Йео наверняка поразился тому обстоятельству, что Китай больше Сингапура; см. http://online.wsj.com/article/SB10001424052748704483004575523710432896610.html.

38

Брошюра заканчивается такими словами: «Спонсоры конференции – Институт Конфуция, Департамент восточных языков и культур, Центр восточноазиатских исследований и Школа гуманитарных наук. Значительное финансирование предоставлено Стэндфордским президентским фондом в поддержку инноваций в гуманитарных науках». Очень странно (но неудивительно) наблюдать подобную безответственность.

39

Об этой концепции см. Edward N. Luttwak. «From Geopolitics to Geo-Economics» // The National Interest (Summer 1990): 17–23.

40

Имеется в виду так называемый Бэй Бридж, построенный в 1936 г. и с тех пор многократно реставрировавшийся. – Примеч. перев.

41

См. «Mongolia’s Rail Choice Seen as Breaking China’s Grip»: http://www. bcmongolia.org/news/1126-mongolias-rail-choice-seen-as-breaking-chinas-grip (Bloomberg.com, 27 апреля 2011 г.); Mongol News, 8 августа 2011 г.: http://ubpost.mongolnews.mn/index.php?option=com_content& task=view&id=5094&Itemid=36.

42

См. http://www.huffingtonpost.com/2oii/o6/28/romney-us-cut-off-trade-with-china n 886008.html.

43

Имеется в виду Ясухиро Накасонэ, премьер-министр Японии с 1982 по 1987 год.

44

См. дискуссию в главе 16 о Республике Корея как «потребителе» безопасности.

45

Данные социологического опроса Globescan (ВВС, 27 марта 2011 г.: http://www.globescan.com/news_archives/bbc2011 china/bbc_2011_China_global_rls.pdf.

46

См. Qin Yaqing. «А Chinese School of International Relations Theory: Possibility and Inevitability» // Shijiejingjiyu zhengzhi (World Economics and Politics), no. 3 (2006): 7–13.

47

Информационное бюро Госсовета КНР: China’s National Defense in 2010, март 2011 г. (Xinhua, English news, http://news.xin-huanet.com/english2010/china/2011–03/31/c_13806851.html.)

48

В социальной антропологии, социологии, психологии и иных общественных науках другой – «тот, кто отличается от меня (нас)», «кто противостоит мне (нам)», не такой, как я, но тоже человек (или живое существо). – Примеч. перев.

49

Так у автора; на самом деле имеется в виду эпизод из рассказа «Серебряный» А. Конан Дойла: Шерлок Холмс обращает внимание на странное поведение собаки, которая «никак себя не вела». Выражение «Dog didn’t bark» («Собака не лаяла») благодаря популярности фигуры Ш. Холмса сделалось в современном английском языке идиомой. – Примеч. перев.

50

Отсылка к ТВ-сериалу «Выкарабкивающийся» (Muddling through), который выходил на американском телеканале CBS в 1994 г. – Примеч. перев.

51

Значит, внезапность – главное преимущество, она ставит противника в бездеятельное положение, в простой объект воздействия, когда прямое нападение приносит прямой же результат. Но на войне внезапность достигается редко, поскольку принимаются меры по ее недопущению; в мирное же время ведется конкуренция за мощные системы вооружения, и внезапность тоже случается нечасто, так как сам процесс строительства кораблей и производства самолетов невозможно скрыть.

52

Это крайне полезно и для современного Китая – скажем, понятно, что не нужны полноценные авианосцы, зато необходимы асимметричные силы для предотвращения и отражения атак противника оперативными оборонительными методами, которые минимизируют стратегические наступательные возможности и максимизируют оборонительные в надежном, но не создающем угрозы положении.

53

Потому-то логика Карла фон Клаузевица и Сунь-цзы, по большому счету, тождественна – и в равной степени парадоксальна.

54

Zhu Shanshan, «We Want a Carrier», Global Times, от 5 мая, 2011, http://military.gl0baltimes.cn/china/2011–05/651642.html.

55

Опрос общественного мнения «Глобал таймс» по поводу авианосцев:

– «более 70 % респондентов» одобрили приобретение авианосца; 68 % одобрили строительство более чем одного авианосца в будущем, и только «четверть» была против;

– о целях использования: 77,8 % выбрали «защиту территориальной целостности и отражение агрессии», но 81,3 % предпочли «усиление Китая»; при этом «более половины» согласились с высказыванием, что «постройка авианосца может вызвать гонку вооружений в Азии»;

– о расходах: лишь 41 % согласны с утверждением, что «строительство авианосца жизненно необходимо экономике Китая», в то время как 35,5 % сказали, что это «того стоит… несмотря на огромные затраты»; 75,2 % ответили, что постройка авианосца «ускорит развитие китайских военных технологий и создание армии (sic!)».

В связи с этим цитируются слова Пэна Гуанцзяня из Военной академии НОАК – в привычном для Китая изложении: «Китайский авианосец, если таковой появится, будет одним их элементов развития военного потенциала страны по принципу оборонительной политики. Он не будет служить никакой стратегии глобальной экспансии или борьбы за лидерство в мире». С другой стороны, Сун Сяочжун («пекинский военный эксперт») предлагает экономическое обоснование: «Потребности Китая в сырье и энергоносителях растут, и часть из них приходится импортировать из-за границы. Если их транспортировка и торговля будут находиться под угрозой, индустриализация и урбанизация Китая окажутся под вопросом». – Примеч. автора.

Источник: Zhu Shanshan, «We want a carrier», Global Times, May 5, 2011: http://military.globaltimes.cn/china/2011–05/651642.html. – Примеч. автора.

56

См. Ralph D. Sawyer and Meichun Lee Sawyer, trans. The Seven Military Classics of Ancient China (Boulder: Westview Press, 1993).

57

Сойер приводит следующие названия: «Шесть тайных учений» (Liù Tāo, за авторством Цзяна Цзыя); «Традиции рода Сыма» (Sīămăă Fă); «Искусство войны» (Sūnzĭă Bīng Fă, за авторством Сунь-цзы); «Правила войны почтенного У», сокр. «У-цзы» (Wúzĭ, за авторством У Ци); «Вэй Ляо-цзы» (Wèi Liáozi); «Три стратегии Хуан Ши-гуна» (Huáng Shígōng Sān Lüè); «Вопросы танского Тай-цзуна и ответы Ли Вэй-гуна» (Táng Tài zōng Lǐ Wèi gōng wèn duì).

58

Помимо камео в различных исторических фильмах, этот персонаж стал главным героем художественной ленты 1981 года «Искусство войны Сунь-цзы» (Sun Bin xia shan dou pangjuan) режиссера Квана Уи. Разумеется, если говорить о Голливуде, не обошлось и без «Звездных войн»; см.: http://www.artof-warsuntzu.com/suntzuandhollywood.htm.

59

Тогда был опубликован французский перевод иезуита Жана Жозефа Мари Амио. Проживавший в Пекине Амио использовал для своего перевода маньчжурскую версию и комментарии. Первое издание оказалось достаточно успешным для переиздания несколько лет спустя.

60

Также употребляются обозначения «эпоха Сражающихся царств» и «период Сражающихся царств». – Примеч. перев.

61

Этот образ, никак не связанный с Китаем, призван, очевидно, показать древность вооружения – известно, что китайцы переняли свои колесницы у кочевых степняков еще ок. X века до н. э. – Примеч. перев.

62

Практики обыкновенно не обращают внимания на ритуальную составляющую, но она очевидна для бюрократических аналитиков.

63

Удивительная политическая ошибка, если учесть зависимость самого Китая от непрерывного импорта сырья; вот наглядное доказательство стратегической некомпетентности.

64

См. «China Denies Visa to IAS Officer» // Cable News Network-Indian Broadcasting Network (CNN-IBN), 25 мая 2007 г.

65

См. «А Thaw? China Lets Arunachalee Visit» // Times News Network, 9 декабря 2007 г.; http://articles.timesofmdia.indiatimes.com/2007–12–09/india/27989328_i_marpe-sora-chinese-visa-arunachalee.

66

См. Henry Kissinger. On China (New York: Penguin, 2011), с. 4. Рус.: Киссинджер Г. О Китае. М.: АСТ, 2020.

67

Здесь и далее перевод В. Верченко. – Примеч. ред.

68

Среди обилия примеров некритического преклонения Генри Киссинджера перед руководством КПК широко известен его восхищенный рассказ о знаменитом ответе Чжоу Эньлая: «Рано говорить» – на вопрос о влиянии французской революции. Чжоу имел в виду волновавшее всех студенческое восстание в Париже 1968 года, а не события 1789 года, если верить единственному знатоку китайского среди американцев, которые присутствовали на заседании, – послу Чейзу Фримену. См.: FT.Com. Richard McGregor, 10 июня 2011 г.

69

См. «Него»: http://www.youtube.com/watch?v=WTIrIGI-lvc&feature= youtube_gdata_player.

70

См. Ralph D. Sawyer, Meichun Lee Sawyer. The Tao of Deception: Unorthodox Warfare in Historic and Modern China (Cambridge, Mass.: Basic Books, 2007).

71

См. Burton Watson. Records of the Historian (New York: Columbia University Press, 1969), 175 ff. Более подробно: Ralph D. Sawyer, Meichun Lee Sawyer. The Tao of Spycraft: Intelligence Theory and Practice in Traditional China (Boulder: Westview Press, 2004), 249–285.

72

Знаменитый убийца, образ которого был популяризирован конфуцианцами; вошел в историю как человек, покушавшийся на будущего императора Цинь Шихуанди. – Примеч. перев.

73

См. «Don’t Take Peaceful Approach for Granted» // Global Times, 25 октября 2011 г.; http://www.globaltimes.cn/NEWS/tabid/99/ID/68°694/Dont-take-peaceful-approach-for-granted.aspx.

74

См. The Charlie Rose Show, PBS, 11 мая 2011 г.

75

Книга Генри Киссинджера «О Китае» начинается с раболепного дифирамба в адрес стратегической прозорливости китайцев, воплощенной Мао Цзэдуном и представляемой все через того же Сунь-цзы.

76

На самом деле Aisin Gioro (Золотой род) тоже появился недавно; см. Giovanni Stary. «The Meaning of the Word ‘Manchu’: A New Solution to an Old Problem» // Central Asiatic Journal 34, nos. 1–2 (1990): 109–119.

77

Род у хунну, его представители прославились своей отвагой и жестокостью; позднее как имя нарицательное слово «ашины» стало обозначать особо смелых и умелых воинов. – Примеч. перев.

78

См. Jonathan Karam Skaff. «Tang Military Culture and Its Inner Asian Influences» // Military Culture in Imperial China, ed. Nicola di Cosmo (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2009), сс. 165–191; подробнее см. работу того же автора «Straddling Steppe and Town: Tang China’s Relations with the Nomads of Inner Asia (640–756)», Ph. D. diss., University of Michigan, 1998.

79

Китайский полководец, «князь Вэй», прославился тем, что внезапной атакой малочисленного конного отряда разгромил вторгшихся тюрков. – Примеч. перев.

80

Информационное бюро Госсовета КНР: China’s National Defense in 2010, март 2011 г.; также см. Dai Bingguo. «Adhere to the Path of Peaceful Development» (Jianchi zou heping fazhan zhi lu), 6 декабря 2010 г.

81

China Daily, 24 декабря, 2010 г.: http://www.china.org.cn/environment/2010–12/24/content_21609300.htm; «China Fisheries Get More Protection», сообщение министерства сельского хозяйства от 26 декабря 2010 г.

82

Это довольно часто можно наблюдать в Латинской Америке, где в ходу многочисленные юридические ограничениями для иностранцев (в том числе других латиноамериканцев), но в действительности отношение, что называется, прагматичное и гибкое.

83

Здесь изложение официальной позиции по конкретному вопросу. – Примеч. перев.

84

Australian Government, Department of Defence: «The Defence White Paper 2009», 2 мая 2009 г.; http://www.defence.gov.au/whitepaper/.

85

Отметим приобретение авиационного комплекса радиообнаружения и наведения на базе самолета «Боинг-737 NG Wedgetail». Мониторинг океана полезен для самой Австралии и для ее будущих союзников, лишь один из которых, Япония, располагает схожими возможностями.

86

Australian Government, Department of Foreign Affairs and Trade: «Australia-Viet Nam Comprehensive Partnership», http://www.dfat. gov.au/geo/vietnam/comprehensive_partnership_vietnam.html.

87

Посольство Вьетнама в Австралии: «Vietnam Marks Army Day in Australia», 12 сентября 2009 г.; см: http://members.webone/com/au/~vembassy|News|News%20on%20the%20relationship/htm#40/.

88

Посольство Вьетнама в Австралии: «The First Strategic Dialogue between Vietnam and Australia», 3 августа 2012 г.; см. http://members.webone.com.au/~vembassy/News/News%20on%20the%2orelationship.htm#63.

89

Australian Treaty Series 1971, No. 21, Department of Foreign Affairs, Canberra: «Five Power Defence Arrangements»; http://www.austlii.edu.au/au/other/dfat/treaties/1971/21.html.

90

The Hon. Stephen Smith, MP, Australian Minister of Foreign Affairs and Trade: «Singapore Australia Joint Ministerial Committee», 26 июля 2009 г.; http://www.foreignminister.gov.au/releases/2009A-5090726.html.

91

См. Caren Bohan and James Grubel. «Obama Boosts U. S. Military in Australia, Reassures China», Canberra, 16 ноября 2011 г.; Reuters US Edition: http://www.reuters.com/article/2011/li/i6/us-usa-australia-idUSTRE7AFoF22oil 1116.

92

В ходе Дарданелльской операции 1915 г. при попытке высадки морского десанта на полуостров Галлиполи погибло не менее 18 000 британских солдат, в том числе до 5000 австралийцев. – Примеч. перев.

93

Другие японские политики тоже могут вызывать сомнения, но не по поводу возможного подкупа и последующего шантажа со стороны Китая.

94

Prime Minister of Australia, the Hon. Julia Gillard, MP: «Keynote Address to the Japan National Press Club», 22 апреля 2011 г.; http://www.pm.gov.au/press-office/keynote-address-japan-national-press-club-tokyo.

95

Дальнейшее изложение опирается на длительную беседу с Ясухиро Накасонэ в его офисе в Токио 3 марта 2011 года.

96

Пресс-релиз китайского агентства «Синьхуа» от 11 декабря 2009 года (с фото) говорит сам за себя: «Ху принял генерального секретаря японской Демократической партии: правящие партии Китая и Японии в четверг обязались углублять взаимное доверие и работать совместно на благо стратегических взаимовыгодных отношений между двумя странами». См. http://www.china.org.cn/world/2009-i2/li/content_i904640o.htm.

97

Японские жареные пельмени. – Примеч. перев.

98

Здание парламента на площади Тяньаньмэнь в Пекине. – Примеч. перев.

99

См. «Ozawa Expresses Concern over China’s Military Buildup» // Japan Today, 16 декабря 2009 г.

100

Интервью в марте 2011 года с японскими официальными лицами, среди которых были (a) сотрудники японского МИД (Gaimusho): Рюи Мацукава; Кодзи Цуруока, директор отдела политического проектирования; Кимихиро Исикане, заместитель директора отдела Азии и Океании; Акира Муто, глава отдела политического проектирования; (б) члены парламента: Синдзо Абэ (ЛДП), Акихиса Нагасима (ДП), Такакане Киути (ЛДП), Мотохиса Фурукава (ЛДП), Норико Миугава (ЛДП), Дзин Мацубара (КДП), Коки Кобаяси (КДП), Седзе Адзума (КДП), Кацутоси Оно (КДП); (в) эксперты: Мотохиро Кондо; Сеите Такаги; Масахиро Миядзаки; Маса Окуда; Томохиро Танигути; Исаму Исикава; Кеити Каванака; Томоко Судзуки; Синити Китаока; Ясухиро Накасонэ; Кунихико Мияке; Хисахико Окадзаки; Сетаро Яти; Дзун Осава и Хитоси Танака.

101

Министерство иностранных дел Китайской народной республики: «Joint Press Communique between the Defense Ministries of China and Japan», Beijing, 20 марта 2009 г.; http://www.fmprc.gov.cn/eng/zxxx/t558oo2.htm.

102

Defense of Japan 2011, сс. 81–84.

103

См. Yomiuri Shinbun, английское интернет-издание, 30 апреля 2011 г.

104

Иначе «великое землетрясение в Кобе» силой почти 7 баллов; число жертв превысило 6000 человек. – Примеч. перев.

105

Подтверждено Global Times от 14 апреля 2011 г.; статья опубликована под вводящим в заблуждение заголовком «Beijing Refutes Carrier Claims» («Пекин опровергает стремление обзавестись авианосцем»): это не авианосец, а всего лишь учебный корабль.

106

Вертолеты из 33-й спасательной эскадрильи 18-го авиакрыла с авиабазы Кадена и даже противолодочные вертолеты SH-60 с военно-морской авиабазы Ацуги также участвовали в спасательных операциях.

107

См. http://ajapaneseossan.blogspot.com/2on/o4/jsdf-jmsdf-pics-of-fukushi-ma-daiichi.html.

108

См. Reuters, 7 мая 2011 г.

109

В японской культуре гайдзин – иностранец, «человек извне»; сегодня этот термин вошел во многие другие языки в том же значении. – Примеч. перев.

110

См. Yoichi Funabashi. «Tokyo Has No Option but to Cleave to China» // Financial Times, 17 мая 2011 г.: «Тройная японская катастрофа высветила всю уязвимость моей страны… В эти непростые времена… имеется множество причин для японского отчаяния».

111

Курильская гряда целиком находилась под управлением России с середины XVIII по середину XIX века, но по договору 1855 г. между Россией и Японией последней отошли острова Итуруп, Кунашир, Шикотан и скала Хабомаи; в 1951 г. Япония подписала официальный отказ от притязаний на Сахалин и Курильские острова (дальнейшая история пестрит юридическими уловками, на которые и ссылается автор). – Примеч. перев.

112

Это утверждение автора, мягко говоря, не подкреплено доказательствами. – Примеч. перев.

113

Имеются в виду Польский поход РККА 1939 г. (присоединение Западной Белоруссии и Западной Украины) и объявление войны императорской Японии как союзнице гитлеровской Германии 8 августа 1945 г.; пропагандистская трактовка этих событий – на совести автора. – Примеч. перев.

114

Например, моряки, принимавшие участие в опасных конвоях до Мурманска, рассматривались как возможные шпионы: их держали под постоянным наблюдением и не разрешали контактировать с местным населением.

115

Один из последних примеров – сообщение агентства «Киодо» от 16 мая 2010 года: «Министр иностранных дел Такэаки Мацумото вызвал… российского посла… Михаила Белого… и выразил ему сожаление по поводу визита на острова Итуруп и Кунашир [вице-премьера Сергея Иванова и четверых других членов Кабинета министров]… так как… это оскорбляет чувства японского народа». Но ни о каких санкциях даже не упоминалось.

116

Нежелание признавать баланс сил превратило сменявших друг друга палестинских лидеров скорее в объекты региональной политики.

117

См. Andrew Scobell. China’s Use of Military Force: Beyond the Great Wall and the Long March (New York: Columbia University Press, 2003), 119–123 (благодарю за цитату анонимного обозревателя «Гарвард юниверсити пресс»).

118

См. детальное изложение полковника Г. Д. Бакши: VSM, «The Sino-Vietnam War – 1979: Case Studies in Limited Wars», Bharat Rakshak Monitor, ноябрь – декабрь 2000 г.

119

Общепринятое деление на эпохи не рассматривает периоды, когда Вьетнам не был оккупирован, но признавал имперский сюзеренитет Китая: первая эпоха китайского владычества: III век до н. э. – 39 год до н. э.; вторая: 43–544 годы; третья: 602–905 годы; четвертая: 1407–1427 годы.

120

См. Bruce Elleman. «Sino-Soviet Relations and the February 1979 Sino-Vietnamese Conflict» // 1996 Vietnam Symposium, Texas Tech. University, 20 апреля 1996 г.; http://www.vietnam.ttu.edu/events/i996_Symposium/96papers/elleviet.htm.

121

См. M. Taylor Fravel. Strong Borders, Secure Nation: Cooperation and Conflict in China’s Territorial Disputes (Princeton: Princeton University Press, 2008), 146.

122

Там же. О старых виноградниках в округе Юньнань.

123

Там же, с. 148. Беседуя с офицерами НОАК, я сам наблюдал открытую враждебность лишь по отношению к индийцам («настоящие змеюки») и вьетнамцам («чванливые выскочки»); такая недоброжелательность сохраняется благодаря воспоминаниям об унизительном поражении Китая в 1979 году.

124

См. Не Sheng. «Building a Border of Friendship: The China-Viet Nam land border demarcation is a breakthrough for bilateralrelations», Beijing Review, http://www.bjreview.com.cn/world/txt/2009–03/3i/content_i88764.htm. Любопытно, что эта имитация дружбы показалась вполне убедительной неискушенному европейскому наблюдателю: см. «Last Stone Laid to Mark Border between Chinaand Vietnam» («Заложен последний пограничный камень между Вьетнамом и Китаем»), Asia News It, http://www.asianews.it/news-en/Last-stone-laid-to-mark-border-between-China-and-Vietnam-i4568.html.

125

Встреча министров обороны стран АСЕАН (ASEAN Defence Ministers Meeting) и восьми партнеров. – Примеч. перев.

126

См. Carlyle A. Thayer. «The Tyranny of Geography: Vietnamese Strategies to Constrain China in the South China Sea» // International Studies Association Convention, Montreal, 16–19 марта 2011 г.

127

Имеются в виду прежде всего американские и канадские телепередачи о трудностях рыболовного промысла на Аляске из-за суровых природных условий. – Примеч. перев.

128

«Vietnam Opposes China’s Fishing Ban in East Sea» («Вьетнам выступает против запрета Китая на рыболовство в Восточном море»), Vov News, 14 мая, 2011 г.; http://english.vovnews.vn/Home/Vietnam-opposes-Chinas-fishing-ban-in-East-Sea/2011–5/126608.vov.

129

См. Thayer, «The Tyranny of Geography».

130

В классификации НАТО собирательное обозначение двух проектов российских подводных лодок – 877 «Палтус» и 636 «Варшавянка». – Примеч. перев.

131

Официальное изложение Госдепартамента США: «Lower Mekong Initiative». См. пресс-релизы: http://www.state.gOv/p/eap/mekong/c3426o.htm; обзор: http://www.state.gOv/p/eap/mekong/index.htm.

132

Сообщение Управления государственных дел о совместных действиях 7-го флота США и военно-морского флота Вьетнама: «Seventh Fleet Kicks Off Vietnam Naval Engagement Activities», U. S. 7th Fleet Public Affairs, от 9 августа, 2010, story no. NNS100809–01; Kao Wei-min: «The United States and Vietnam Must Not Behave Unscrupulously in the South China Sea» // TaKung Pao (Da gong Báο), 13 августа 2010 г., перевод ВВС monitoring service.

133

В духе британского министра иностранных дел, а затем премьер-министра (во второй половине XIX столетия) Г. Дж. Пальмерстона, который прославился, как говорилось в современной событиям русской частушке, «воинственным азартом». – Примеч. перев.

134

Опросы общественного мнения регулярно показывают одобрение США на уровне 75+ процентов, это один из самых высоких уровней в мире. С другой стороны, среди образованной элиты антиамериканизм – явление обычное, возможны и крайности, что показывает протестная песня Ен Мин Сук с непечатными выражениями (см. http://www.robpongi.com/pages/comboFUCKINGUSAHI.html).

135

См. F. L. Olmstead. «Korean Folklore and Attitudes towards China» // Journal of American Folklore, 68, no. 267 (январь – март 1955 г.).

136

Иероглифы для записи слов китайского происхождения в корейской письменности. – Примеч. перев.

137

Первый премьер-министр Египта. – Примеч. перев.

138

См. Sir Ronald Storrs. The Memoirs of Ronald Storrs (New York, 1937).

139

См. Robert Hathaway. «The Making of Anti-American’ Sentiment in Korea and Japan», Woodrow Wilson International Center for Scholars, May 6, 2003, http://www.wilsoncenter.org/event/the-making-anti-american-sentiment-korea-and-japan.

140

Ли Мен Бак руководил страной с 25 февраля 2008 года. На встрече G-20 в Лондоне 2 апреля 2009 года президенты Обама и Ли договорились дать «жесткий» ответ на планировавшийся запуск северокорейского спутника. 5 апреля северные корейцы запустили ракету Taepodong-2, но никакого южнокорейского ответа не последовало.

141

Шестисторонняя переговорная группа с участием дипломатов России, США, Китая, КНДР, Южной Кореи и Японии. – Примеч. перев.

142

См. Chang Se-jeong. «China’s No to Kim’s Request: North Leader Asked for 30 Bomber Jets» // Choson Ilbo, May 9, 2011.

143

Xian JH-7; по классификации НАТО: Flounder или FBC-i, «Flying Leopard» – двухместный двухмоторный истребитель-бомбардировщик; с 1998 года в военно-воздушных силах КНР; с 2002 года в военно-морской авиации НОАК.

144

Букв. «истребитель-бомбардировщик-7» (Jiān Hōng qī hào). – Примеч. ред.

145

См. «Kim Jong-il Demands Fighter Jets from China» // Choson Ilbo, 17 июня 2010 г.

146

См. Naresh Kumar Sharma. «South Korea Denies Visa to Dalai Lama» // The Times of India, 27 мая 2006 г.

147

Офис Его Святейшества Далай-ламы. Новости от 27 июня 2010 г., «Dalai Lama Meets Korean Buddhists in Tokyo», http://www.dalailama.com/news/post/560-dalai-lama-meets-korean-buddhists-in-tokyo.

148

См. Choe Sang-Hun. «Chinese Fisherman Kills South Korean Coast Guardsman» // New York Times, 12 декабря 2011 г.

149

См. «Statue of ‘Comfort Woman’ Erected outside Japanese Embassy in Seoul» // Japan Times online from Kyodo, 15 декабря 2011 г.; http://www.japantimes.c0.jp/text/nn20111215a5.html.

150

См. http://ndnews.imu.edu.cn/mongolia.

151

См. http:// www.mofa.go.jp/region/asia-paci/mongolia/index.html.

152

См. «South Korean Ambassador in Ulaanbaatar Fathered a Child with a… Teen… Refused to Pay Child Support», 11 марта 2011 г.; http://www.mongolianviews.com/2on/o3/south-korean-ambassador-in-ulaanbaatar.html. («Большинство [южных корейцев], как и посла… не интересует ничего, кроме денег и секса… Может, японской армии стоит снова войти в Корею и научить их уму-разуму»).

153

См. Douglas Johnson. «Drawn into the Fray: Indonesia’s Natuna Islands Meet China’s Long Gaze South», Asian Affairs: An American Review, от 22 сентября 1997 года.

154

См., помимо прочего, статью из «Википедии»: «Legislation on Chinese Indonesians»; http://en.wikipedia.org/wiki/Legislation_on_Chinese_Indonesians.

155

В ходе последних массовых беспорядков в мае 1998 года было убито несколько сот человек, а сотни женщин изнасилованы. См. http://en.wikipedia.org/wiki/Jakarta_Riots_of_May_l998.

156

По-китайски Huayang Jiao или Wang Huayang, по-вьетнамски Nguyen Chau Vien, Felipe Calderon de la Cruz для филиппинцев. Китайцы построили большое укрепленное сооружение близ этого рифа.

157

Имеется в виду сражение у островов Спратли (1988), по итогам которого подразделения НОАК заняли риф Джонсона. – Примеч. перев.

158

См. Najmi Maulana, World Press, 1 июля 2008 г.: «China Denies Island Dispute, Seeks Talks»; http://najmimaulana.wordpress.com/2008/07/01/ china-denies-island-dispute-seeks-talks/.

159

См. Li Jinming, Li Dexia. «The Dotted Line on the Chinese Map of the South China Sea: A Note» // Ocean Development and International Law 34 (2003): 287–295.

160

См. Simon Sinaga. «No Problem with China over Natuna Isles, Says Matas» // Straits Times, 27 июня 1995 г. Эту статью цитирует Джонсон («Drawn into the Fray», с. 97).

161

См. David S. Cloud. «U. S. to Resume Aid to Kopassus, Indonesia’s Controversial Military Forces» // Los Angeles Times, 23 июля 2010 г.

162

Правительство Австралии, министерство иностранных дел и торговли: «Agreement between the Republic of Indonesia and Australia on the Framework for Security Cooperation», http://www.dfat.gov.au/geo/indonesia/ind-aus-seco6.html.

163

См. «China Asks Indonesia to Free Fishermen» // Jakarta Globe, 26 июня 2009 г.

164

Военно-морской флот США, командующий надводными силами Тихоокеанского региона Эрик Дж. Катрайт: «Indonesia Welcomes Task Group for Naval Engagement Activity», 26 мая 2010 г.; http://www.public.navy.mi1/surfor/cds3i/Pages/IndonesiaWelcomesTaskGroup.aspx#.T3w09ZH2ZWN.

165

См. Charles P. Wallace. «Manila Senate Rejects U. S. Pact: Philippines: The 12–11 Vote Would Bar American Use of Subic Bay Naval Base» // Los Angeles Times, 16 сентября 1991 г.; http://articles.latimes.com/i99i-09-i6/news/mn-i690_i_subic-bay-naval-base.

166

По обеим вербальным нотам см. http://www.un.org/Depts/los/clcs_new/submissions_files/submission_vnm_3_7_2009.htm.

167

См. Li Jinming, Li Dexia. «The Dotted Line on the Chinese Map of the South China Sea: A Note» // Ocean Development and International Law 34 (2003): 287–295.

168

Предпочтительного владения (лат.)… «Суша владеет морем» (фр.). – Примеч. ред.

169

Миссия Филиппин в ООН, письмо от 5 апреля 2011 г.; http://www.un.org/Depts/los/clcs_new/submissions_files/vnni37_09/phl_re_chn_2011.pdf.

170

«Незаконные действия не создают права (владения)» (лат.). – Примеч. ред.

171

См. UN Commission on the Limits of the Continental Shelf (CLCS), Outer Limits of the Continental Shelf beyond 200 Nautical Miles from the Baselines: Submissions to the Commission: China, 14 апреля 2011 г.; http://www.un.org/Depts/los/clcs_new/submissions_files/vnni37_09/chn_2011_re_phl_e.pdf.

172

См. Joyce Pangco Panares. «Aquino Pushes for United Stand on South China Sea» // Manila Standard Today, 10 мая 2011 г.

173

См. «Coast Guard to Secure Oil Exploration in Kalayaan Island Group» // GMA News, 19 апреля 2011 г.: «Признавая болезненность вопроса спорных островов архипелага Калаян, президент Акино… во вторник дал указания береговой охране Филиппин обеспечить безопасность разведочных работ в этом районе… Корабли [задействованы] для того, чтобы не дать повода для провокаций… [при] поддержке… ВМС Филиппин».

174

См. Pia Lee-Brago, Jaime Laude, Jose Katigbak, http://www.philstar.com/Article.aspx?articleId=686i94&publicationSubCategoryld=63.

175

См. Cheng Guangjin. «Washington’s Intervention Bringing East Asia to a Boil» // China Daily Global Research, 18 августа 2010 г.

176

См. BBC Worldwide Monitoring – Asia Pacific – Political, 13 августа 2010 г.

177

См. «US Advises PHL: Settle Spratlys Row with China Peacefully» // GMA News, 15 марта 2011 г.

178

См. Jaime Laude. «Chinese Jets Buzz PAF Patrol Planes» // Philippine Star, 20 мая 2011 г.; http://www.philstar.com/Article.aspx5articleld= 687844&publicationSubCategoryId=63.

179

См. http:// www.state.gov/secretary/rm/2011/06/166868.htm.

180

В английском языке слово «Норвегия» (Norway) произносится одинаково с выражением «Ни за что» (No way). – Примеч. перев.

181

См. Bjoern Н. Amland. «Norway Feels Sting of China’s Nobel Anger» // Association Press, 6 мая 2011 г.; http://www.forbes.com/feeds/ap/2011/05/06/ general-industrials-eu-norway-china-nobel-backlash_8453124.html.

182

См. Joachim Dagenborg, Victoria Klesty. «Orkla Sells Elkem to China’s BlueStar» // Reuters, 11 января 2011 г.; http://www.reuters.com/ article/2011/01/11/us-orkla-idUSTRE7oAi3Q2oil0111; «Orkla Metal Unit in $7om China JV with Chinalco» // China Daily, 12 апреля 2011 г.; http://usa.chinadaily.com.cn/business/2011–04/12/content_12312596.htm; «Norway Feels Sting of China’s Nobel Anger» // Associated Press, Oslo, 6 мая 2011 г.; http://abcnews.go.com/Business/wireStory?id=13543959&page=2#T3zVSjH2ZWM.

183

См. Bjoern H. Amland. «Norway Feels Sting of China’s Anger after Liu Xiaobo Nobel Prize Win» // Huffington Post, 6 мая 2011 г.; http://www.huffingtonpost.com/2on/o5/o6/norway-china-liu-xiaobo-peace-prize_n_858506.html.

184

См. Nina Berglund. «Pressure Grows on Nobel Committee» // Views and News from Norway, 28 февраля 2011 г.; http://www.newsinenglish.no/2on/ o2/28/pressure-grows-on-nobel-committee.

185

Последние не могут напрямую вмешиваться в дела министерства финансов, так как не являются его клиентами с бюрократической точки зрения. Вдобавок они чужаки также в социологическом смысле, не могут предложить подходящую работу бывшим сотрудникам министерства финансов, а тех, в свою очередь, нанимают не из промышленности и уж тем более не из профсоюзов.

186

См. Rachelle Younglai, Doug Palmer. «The United States is becoming more competitive with China as more companies see fewer benefits of moving their investments offshore, U. S. Treasury Secretary Timothy Geithner said on Wednesday» // Reuters, Washington, 28 марта 2012 г.; http://www.reuters.com/article/2012/03/28/us-usa-china-geithner-idUSBRE-82R16U20120328.

187

См. Paul Eckert. «Analysis: China Trade Deal Follow-Up Critical» // Reuters, Washington, D.C., 11 мая 2011 г.

188

No. 332–519 US. ITC Publication 4226, май 2011 г.

189

См. ниже относительно взаимопроникновения и подбора кадров.

190

См. Michael Mecham, Joseph C. Anselmo. «Aviation ‘Leamahol-ics’: China Has the Size, Money and Interest to Engage and Challenge Western Companies» // Aviation Week and Space Technology, 25 апреля 2011 г., 43–67.

191

Конечно, требования к безопасности в авиационно-космических корпорациях стандартны; полагаю, что совместные с Китаем предприятия предусматривают ряд дополнительных пунктов по соблюдению коммерческой тайны. Но нацеленные на максимизацию прибыли коммерческие предприятия вряд ли способны эффективно противостоять процессу естественного ослабления бдительности в ходе повседневного делового общения.

192

Аэрокосмические компании США часто полагаются на американских граждан китайского происхождения в своей работе в Китае. Такие служащие крайне подвержены шантажу или давлению через семейные связи, особенно если у них есть родственники в Китае.

193

Естественным последствием такой политики является то, что год за годом и десятилетие за десятилетием преимущественное обогащение Китая по сравнению с США воспринимается с радостным недоумением. Истинных ленинцев это ничуть бы не удивило.

194

См. Pakistan, China Agree to Set Up Media University // Pakistan World News, 18 мая 2011 г., http://www.pakistanworldnews.com/pakistan-china-agree-to-set-up-media-university.html.

195

См. «Chinese to Pay for Spy Centre» // The Zimbabwean, 15 мая 2011 г.

196

Он присоединился к Вану Цишаню, вице-премьеру КНР, ответственному за экономику, энергетику и финансы, в продолжительной теледискуссии по поводу «Экономического и стратегического диалога» 2011 года. Ван Цишань вел себя бестактно, однако Гайтнер раболепствовал перед ним. Пожалуй, никто не удивится, если после ухода с государственной службы министр Гайтнер станет обслуживать китайских клиентов. Его отец Питер Гайтнер является (по состоянию на 2011 год) членом правления Национального комитета по отношениям между США и Китаем.

197

Итоги встречи госсекретаря Клинтон с министрами иностранных дел стран – членов Инициативы по Нижнему Меконгу 23 июля 2009 г.: см. http://www.state.gov/p/eap/mekong/index.htm.

198

Раздел 123 Закона США об атомной энергии 1954 года ставит соглашение о сотрудничестве условием любых поставок ядерных материалов между США и любой другой страной.

199

Этот закон представляет собой поправку к более раннему закону об атомной энергии (1946) и предусматривает, среди прочего, патентование способов производства ядерной энергии и использования материалов ядерного деления. – Примеч. перев.

200

Минуло 28 лет с начала реализации программы по созданию востребованного легкого истребителя Tejas; сегодня самолет летает лишь благодаря импортным подсистемам в его конструкции.

201

См. «Huge U. S.-India Arms Deal to Contain China, India; US to Ink Huge Military Deal: Report» // Global Times in Global Research, 13 июля 2010 г.; http://globahesearch.ca/index.php?context=va&aid=20116.

202

Из Гонконга через Малаккский пролив, пролив Ломбок, Ормузский пролив и пролив Баб-эль-Мандеб в Порт-Судан, вдоль берегов Пакистана, острова Шри-Ланка, Бангладеш, Мальдивов и Сомали. См. Christopher J. Pehrson, «String of Pearls: Meeting the Challenge of China’s Rising Power across the Asian Eittoral» // Армия Соединенных Штатов Америки, Институт стратегических исследований, июль 2006 г.; http://www.strategicstudiesinstitute.army.mil/pdffiles/PUB721.pdf.

203

См. Jeffrey Goldberg. «Hillary Clinton: Chinese System Is Doomed, Leaders on a ‘Fool’s Errand» // The Atlantic, 10 мая 2011 г.; http://www. theatlantic.com/jeffrey-goldberg/.

204

См. Hillary Clinton. «America’s Pacific Century» // Foreign Policy, 11 ноября 2011 г.; http://www.foreignpolicy.com/articles/2011/10/n/americas_pacific_century?page=ful.

205

Имеется в виду исповедание так называемого Тибетского канона, адресованного «практикующим мирянам». – Примеч. перев.

206

Совместная пресс-конференция госсекретаря Клинтон с министром финансов Тимоти Гайтнером, см. http://www.trackpads.com/forum/us-state-department/913569-sos-clinton-joint-press-availability-secretary-treasury-timothy-geithner.html.

207

В январе 2016 г. был досрочно освобожден «по состоянию здоровья и в связи необходимостью пройти курс лечения». – Примеч. перев.

208

См. «China’s National Defense in 2010» // Xinhua, English, официальный перевод Информационного бюро Государственного совета, 31 марта 2011 г.; http://news.xinhuanet.com/english2010/china/2011–03/31/c_13806851.htm.

209

Наречие южноминьского языка, на котором говорят на материке и на Тайване («тайваньский язык» или цюаньчжанский диалект). – Примеч. перев.

210

Даже самые оптимистичные оценки углеводородного и рыбного потенциала Южно-Китайского моря не идут ни в какое сравнение с масштабами китайской экономики.

211

То есть дисфункциями окружающей среды, понимаемой как природное, технологическое и социальное единство. – Примеч. перев.

212

Для НОАК, полувоенных формирований, действующих на международной арене, в области военной, космической и внешней разведки, сопутствующих им НИОКР и промышленной базы.

213

Я не встречал ни одной теории, которая бы объясняла его поведение как благоприятное для Китая.

214

Особенно Генри Киссинджера, если судить по первым страницам его книги «О Китае» (New York: Penguin, 2011).

215

См. Jabin T. Jacob. «China-India Special Representatives Talks: Moving beyond the Boundary Dispute» // RSIS Commentaries No.029/2012, 20 февраля 2012 г., S. Rajaratnam School of International Studies, Nanyang Technological University.

216

См. «From Geopolitics to Geo-Economics» // The National Interest, лето 1990 г., 17–23.

217

Для чего в 2010 году создали прецедент сами китайские власти, приостановив поставки редкоземельных материалов в Японию (и проявили тем самым стратегическую некомпетентность).

218

Реакция общественности на прибытие из Китая секции моста через залив Сан-Франциско в июне 2011 года показывает, что власти США вряд ли смогут в будущем импортировать столь же значимые для публики товары – если, конечно, восприятие Китая как таковое радикально не изменится.

219

Геополитический термин, обозначение развивающихся и бедных стран, в противовес богатому «глобальному Северу». – Примеч. перев.

220

Официально Гонконг передан КНР в 1997 г., а Макао – два года спустя; вероятно, имеется в виду полное «окитаивание» этих территорий. – Примеч. перев.

Content

Эдвард Люттвак
Китай и логика стратегии

Благодарности

Предисловие

Глава 1 Иллюзия беспрепятственного возвышения

Глава 2 Преждевременная напористость

Глава 3 Определение великодержавного аутизма

Глава 4 Исторические корни китайского поведения

Глава 5 Грядущее геоэкономическое сопротивление возвышению Китая

Глава 6 Возвышение Китая и глобальная реакция

Глава 7 Неизбежные аналогии

Глава 8 Может ли Китай избрать более успешную большую стратегию?

Глава 9 Стратегическое неразумие древних

Глава 10 Стратегическая компетентность: краткая история

Глава 11 Неизбежность роста сопротивления

Глава 12 Почему нынешний политический курс сохранится

Глава 13 Кто сопротивляется? Австралия. Создание коалиции

Глава 14 Япония. Отчуждение от отчуждения

Глава 15 Непокорный Вьетнам. Новейший американский союзник?

Глава 16 Южная Корея. Образцовый подданный Тянься?

Глава 17 Монголия. Северный форпост коалиции?

Глава 18 Индонезия. От остракизма к коалиции

Глава 19 Филиппины. Как создать врага

Глава 20 Норвегия. Норвегия? Ни за что!

Глава 21 Три варианта политики США по отношению к Китаю

Политика № 1. Активное содействие китайскому экономическому росту

Политика № 2. Государственный департамент бросает вызов Китаю

Политика № 3. Министерство обороны

Глава 22 Выводы

Допущения

Выводы

Прогнозы

Итоги

Приложение Хроника появления и крушения «Мирного возвышения»

Глоссарий

Примечания