Анна и Сергей Литвиновы

Удаленная любовь

© Литвинова А.В., Литвинов С.В., 2025

© Оформление. ООО “Издательство “Эксмо”, 2025

Операция «Болгарский перец»

Самый новый рассказ из серии «Записки Паши Синичкина, частного детектива»

Это случилось в те золотые времена – до ковида и прочих бед, – когда из Москвы в Европу можно было долететь проще, чем до Омска или Челябинска.

В ту далекую пору – был год двенадцатый, кажется, – один из моих клиентов, с которого я снял совершенно не заслуженные обвинения в убийстве, предложил мне в знак благодарности пожить в его квартире в Болгарии – на самом берегу Черного моря.

Квартира близ пляжа – это только в Белокаменной звучало сладко. Да, жилье, как рекламировал мне клиент, находилось и впрямь рядом с морем, с балкона открывался вид на воду. Но.

Море на то и звалось Черным: оказалось оно вельми неспокойным. Не зря его древние греки называли Понтом Аксинским, то есть «негостеприимным».

Затем, ради пиара и привлечения мигрантов на берега Колхиды и Тавриды, эллины переименовали его в Эвксинское – наоборот, «гостеприимное». Но первое слово, как известно, дороже второго. И начальное впечатление – самое верное.

Суровая судьба частного детектива меня по свету помотала. Всяких морей я видел изрядно: и Эгейское, и Карибское, и даже Индийский океан. Но Черное в том августе оказалось реально черным.

Ветер постоянно дул с севера, серые волны накатывались на берег одна за одной. На пляжах вечно висел красный флаг; чтобы искупаться, приходилось искать уединенные скалистые бухточки без надзора спасателей, то и дело рискуя быть расплющенным о камни.

Возможно, именно непогода явилась первопричиной нижеописанных событий: встреч, преступлений и последующего расследования. Или, точнее, ненастье послужило толчком к тому, что в эту историю затянуло меня.

Чем обычно заняты курортники, когда нельзя купаться-загорать? Те, кто предпочитает здоровый образ жизни, – слоняются по берегу туда-сюда. А остальные, и их большинство, – находят менее полезные для ЗОЖа развлечения.

Я оказался из числа последних.

На высокой скале с видом на огромный морской простор я облюбовал бар под названием «На Фара». «Фара», я погуглил – да и сам мог догадаться, – означало «маяк». «На Фара», соответственно, переводилось как «на маяке».

Он, маяк, виден был из-за столика во всей красе: гордый, белый, на скалистом островке в самой середине бухты – о него разбивались высоченные волны, осыпались клочьями воды и пены.

Пена скапливалась в каменистых заводях, образуя белый слой, до чрезвычайности похожий на побочный продукт плотской любви. Выглядела пена отчасти эротично, и легко можно было предположить, почему именно из нее родилась, по мнению греков, Афродита.

Из бара расстилался на три стороны прелестный вид на бушующий Понт Аксинский/Эвксинский. Даже странно, что посетителей здесь вечно было раз-два и обчелся. Может, народ отпугивал резкий ветер (мест под крышей и со стенами заведение не предусматривало). А может, люди не шли, потому что здесь не готовили, в лучшем случае подавали сухарики и чипсы и только наливали. Или виной тому были твердые, грубо сколоченные деревянные скамейки безо всяких подушечек – не знаю.

Факт оставался фактом: народу тут что днем, что вечером оказывалось негусто. Поэтому меня заведение вполне устраивало.

В ту пору мы как раз впервые расстались с моей Римкой. Расстались, прожив как пара в течение полутора лет. Расстались – по моей вине. Она ушла, как мне казалось, навсегда, и думалось, что никогда я ее больше не увижу [1].

Поэтому во времена непогоды (да и в ясные деньки, чего греха таить) я занимал свое одинокое положение за столиком, первым от морского обрыва, заказывал бурбон и не спеша над ним медитировал, рассматривая широкую водную гладь.

Когда-то, сто лет назад, когда я вместе с Таней Садовниковой спасал журналиста Диму Полуянова, он меня хорошим стихам научил [2]. Я потом их не одной девчонке их вкручивал: «Приедается все, лишь тебе не дано примелькаться» [3]. Поэт, и я вслед за ним, имел в виду в этих строках море, однако деффачки со свойственным им эгоцентризмом подразумевали себя, любимых.

И вот я сидел на грубо сколоченной скамье, за топорным столом, глазел на море и думал всякие поверхностные мысли: как корабли и сто, и тысячу, и десять тысяч лет назад везли туда-сюда по этим волнам свежевыловленную рыбу, овец, амфоры с вином и маслом, пополняя античный (или средневековый) экспорт-импорт.

Кстати, импорт по-болгарски назывался смешно – «внос», так и в меню значилось: «бърбън внос», «уиски внос», «коняк внос». И цены тоже прелестные: одна порция – один лев, то есть пятьдесят евроцентов, или, по тогдашнему курсу, пятнадцать рублей.

В общем, я сидел и накачивался этим «внос» – в один свой одинокий нос, простите за каламбур.

Но не буду лукавить: не только море привлекало мое скромное внимание. Уход Римки и одиночество меня измучили, честно говоря. В том числе и в физическом плане. А курортниц в городке оказалось множество, в том числе русских, и для определенного их сорта я представлял лакомую добычу: одинокий, молодой, не сильно стесненный в средствах.

Мимо бара «На маяке» спортивным шагом иногда проходила по берегу, по самой кромке воды русская девушка в оранжевом купальнике, плотная, мускулистая, крепко сбитая. Поглядывала на меня снизу вверх, такого загадочного, угасающего над вискарем. Прошла в своих кроссовочках раз – исчезла в тумане. Прошла два. А на третий поднялась по длинной и крутой лестнице в бар.

Заказала себе какую-то муть, типа коктейля «Маргарита». Села неподалеку, чтобы попадать в поле моего зрения.

Я посидел, посидел – да и потребовал бутылку ледяного игристого, послал с барменом к ее столику с двумя бокалами: более чем прозрачный намек.

Ох, и накеросинились мы с ней в тот вечер! Потом долго шли заплетающимися ногами к себе в квартал.

Древний болгарский поселок, в котором мы жили, состоял как бы из двух частей. В первой располагались под древними серебристыми липами крытые красной черепичной кровлей добротные каменные двухэтажные дома. Там гнездились основные заведения и магазины, оттуда начинался длинный песчаный пляж. А чуть в стороне, по другой оконечности бухты, недавно появился новый квартал из трех– и четырехэтажек. Его в ту пору только что построили и стали распродавать всем подряд – в особенности тем, кто истосковался в своем ледяном климате по южному солнцу: англичанам, скандинавам, эстонцам. Но больше всего оказалось покупателей из республик бывшего Советского Союза, в ту пору благодаря валютному курсу богатых русских, украинцев, казахов. Рассказывали, что в начале десятых годов около трехсот тысяч квартир в Болгарии русскоязычные закупили!

В новый квартал из старого города вела небольшая набережная.

С моей новой спутницей мы порой останавливались по дороге и целовались. Мне не слишком понравилось, как она целуется – чрезмерно требовательно и жестко, словно пылесос, – мне бы тогда понять этот намек мироздания, да и разойтись с ней навеки, но, как известно, когда у мужчин берет слово естество, мозг умолкает.

Утро застало меня в ее постели. Девочка упорно выдоила меня до нитки.

Квартира у нее оказалась явно лучше той, где я обретался: целых два этажа в пентхаузе с окнами на четыре стороны света.

Анфиса (так ее звали) вечером и ночью немного рассказала о себе: москвичка, студентка «вышки», папа – бизнюк (кто бы сомневался). Собиралась приехать сюда на пару недель с подругой, но компаньонка в последний момент отвалилась, вот она и коротает тут время одна.

«Одни мамаши с мелюзгой, – брюзжала она, – батяня мой дурошлеп, не мог хотя б на Солнечном берегу апартаменты взять, засунул меня в этот колхоз!» Анфиса вечно была всем недовольна: то я слишком быстрый, то чрезмерно медленный, и пальцами надо двигать не так, и языком по-другому – в общем, хоть я свою порцию восторгов получил, но устал от девчонки неимоверно.

Как рассвело, с облегчением перебрался к себе в нору.

Квартиры в новых кварталах предназначались для временного летнего проживания, поэтому отопления там не предусматривалось вовсе, а зимы все-таки на Черном море бывают холодные. Из-за этого, несмотря на новизну, стены здесь были в потеках от весенней испарины, а в темных углах гнездилась плесень.

Весь день я проспал, в любимый бар не пошел – во многом потому, что не хотелось больше встречаться с Анфисой. И объяснений с ней тоже никаких не хотелось.

Погода на море меняется быстро, и следующие пару дней ярко наяривало солнце, ветер лишь слегка колыхал липовые листочки, а море, как котенок, тихо ласкалось у ног.

Я на целый день уходил на пляж, занимал шезлонг под зонтиком, попивал ледяной пивасик или сухое. Раз мимо прошла спортивным шагом в своем огненном купальнике Анфиса – но не заметила меня (или, скорее, сделала вид, что не заметила). И я подумал: может, клюнул на нее оттого, что ее оранжевый купальник чем-то напомнил мне мою огнегривую Римку (безвозвратно, как казалось тогда, утерянную).

На третий солнечный денек шезлонг рядом с моим заняла русская дама с ребеночком-подростком. Женщина была примерно моего (тогдашнего) возраста, то есть слегка за сорок. Верней, она выглядела на тридцать, потому что, очевидно, тщательно следила за собой в косметических кабинетах и спортзалах, но сын лет четырнадцати явно ее выдавал. Не в шестнадцать же она его родила.

Разумеется, я понимал, что она оказалась рядом со мной не просто так, и, чтобы не тянуть быка за хвост, сразу спросил у нее имя греческого бога из четырех букв (помимо попивания вина, я разгадывал кроссворд). Она улыбнулась: «Зевс». Зевса я и сам знал, но мне понравились ее улыбка и тембр голоса. Сынок, вперившийся в планшет, никакого участия в беседе не принимал.

Я всегда по жизни предпочитал женщин с опытом, с определенным прошлым. Не только потому, что они могли поведать что-то для меня новое, интересное – они мудрее юных вертихвосток, с ними легче наладить общий язык.

Моя Римка вроде бы (на первый взгляд) своей юностью выбивалась из этого порядка – но потом, много позже, я узнал, что и у нее судьба выдалась совсем непростой.

Елизавета Федоровна (так звали мою новую знакомую) оказалась москвичкой – точнее, жительницей Подмосковья. Держала небольшую сеть салонов красоты в подмосковных Кормищах – так она для простоты называла три сросшихся друг с другом пригорода: Королев, Мытищи, Щелково. На мой вопрос о муже ответила, как частенько водится у такого сорта фемин: «Муж объелся груш».

Если бы они, вышеозначенные мужья, в действительности съедали столько этих сладких плодов, сколько рассказывают о них жены, наверное, ни одной груши на земле больше не осталось бы. Да и сами они лопнули, от сладости и чрезмерного облегчения желудка.

Лишь впоследствии в минуту откровенности она поведала мне душещипательную историю, что супруг, с виду успешный бизнесмен, пристрастился к алкоголю, оказался запойным, в измененном сознании начинал лезть ко всем подряд женщинам под юбки (и, что самое интересное, добиваться взаимности) и ушел от Лизы к соседке по даче на пять лет его старше.

Впрочем, об этом я узнал сильно позже, когда мы с Лизаветой действительно сблизились.

Она оказалась мила, весела, остроумна. Я пригласил ее в морской ресторанчик, мы пили «бяло сухо вино», ели мидии в белом (опять же) вине, «чушку берек», то есть болгарский перец, фаршированный брынзой, а также жареных «барбуна», «сафрида» и «попчету» – барабульку, ставриду и бычка.

Сын-подросток отбыл с нами номер за столом в таверне, с нетерпением спросил: «Я пойду домой?» – и Лиза его отпустила.

Мы продолжали сидеть, выпивать. Вино сменилось ракией.

Позже мы прокрались в ее квартиру. Оказалось, что она живет в моем же доме.

Сын-подросток предавался компьютерным играм в соседних апартаментах – в лучшие времена супруг-бизнюк приобрел от щедрот сразу две квартиры.

Интересно, что жилье у Лизаветы оказалась точной копией Анфисиного, только находилось в соседнем с нею доме: двухуровневый пентхауз с обзором на все четыре стороны света.

Той же ночью снова разыгралась непогода. Задул ветер, заштормило. Дождь пока не шел, но весь небосвод каждоминутно озарялся белесыми зарницами – словно сам Господь сидел где-то на облачке и непрерывно варил электросваркой.

Я сказал об этом Лизе. Она улыбнулась.

– Может, Он пытается починить наш изломанный мир? – предположила она.

Мне легко было с ней, и мы понимали друг друга.

Она откупорила бутылку вина – в противовес тому, что мы пили в ресторане, красного. В Болгарии оказалось много хороших вин, надо было только уметь их выбирать и не скупиться.

За окном стало греметь почти непрерывно, и молнии, одна за одной, как бы включали мертвенную подсветку бухты.

Наутро снова бушевало. Серые взбаламученные валы наперебой накатывали на берег.

О купаниях-загорании не могло быть и речи.

– Как показывает мой опыт, штормить теперь будет минимум три дня, – сказала Лизавета.

– А ты давно живешь здесь, в Болгарии?

– Пять годков каждое лето трублю. Тяжкое бремя собственника жилья. Коль скоро оно у тебя имеется, надо приехать и сполна насладиться. Все побережье изучила, от турецкой границы до Русе. Может, поедем теперь попутешествуем в глубь страны? – предложила она.

– На чем поедем? На палочке верхом?

– У меня есть машина.

Оказалось, когда они еще жили с мужем, приобрели здесь лимузин. Авто нерезидентам в Болгарии не продавали, поэтому машина числилась за какой-то левой теткой. Но всецело владела им и управляла соломенная вдовушка.

Неновый, но крепенький и бодрый свинцового цвета «Ситроен С4» с болгарскими номерами стоял у нее под окнами. Внешне он чем-то напоминал болгарский перец. Впрочем, тут этот овощ «болгарским», как у нас, не называли, именовали «паприкой» или «чушкой» – он ведь и впрямь чем-то на свинюшку похож.

Кто б знал тогда, что вскорости сей «Ситроен» послужит первопричиной целой цепи преступных деяний!

Я спросил у Лизиного сыночка Макса, есть ли у их лимузина собственное имя.

Он буркнул:

– «Стальной цитрон».

– Красиво, – оценил я.

– А ты кто вообще? – переспросил меня Макс. Это был первый случай нашей коммуникации лицом к лицу.

– Хочешь узнать, чем я по жизни занимаюсь?

– Ну, типа того.

– Я частный сыщик.

– Хех, круто. Типа Шерлок Холмс?

– В общих чертах, да. Но методы сейчас совсем другие, чем в конце девятнадцатого века.

– Типа какие?

Я рассказал ему (то, что можно было) – резюме по следам одного из своих дел: про убийство чиновника Двубратова и исчезновение столичной маникюрщицы [4].

Макс восхитился:

– Да, крутяк.

Мы с Лизой заказали двухкомнатный люкс в отеле «Панорама» с заездом завтра – в древней болгарской столице, городе Велико Тырново.

Договорились встать пораньше и в восемь выехать – навигатор (тогда действовали не вмонтированные в телефон, а GPS-овские) рисовал дорогу длиной триста километров или пять часов.

Макс с нами ужинать не пошел, лишь попросил принести ему колы и «пилешки хапки» – куриные наггетсы.

Мы с Лизой поели в милейшем кабачке «Боруна» – тоже вид на море, деревянные скамьи, грубая керамика и неприхотливый дизайн. Зато гигантские и вкуснющие порции.

За столом мы прекрасно провели время в разговорах, и я даже стал думать, что, возможно, нашел замену и возмещение моей потерянной (как тогда казалось навсегда) Римме Анатольевне.

Но когда мы с Лизой после двух бутылочек белого сухого в самом благостном настроении пешком возвращались домой, произошла пара не самых приятных событий.

Когда мы подходили к нашему новому, современному кварталу, со стороны окраины и заброшенной погранзаставы вдруг появилась моя недавнишняя здешняя зазноба Анфиса. Встречи с нею никак было не избежать. Мы втроем сошлись на площади перед многоэтажкой – где, кстати, припаркован был Лизин «Ситроен».

Я хотел поздороваться, как положено джентльмену, – однако на лице Анфисы оказалась написана настолько неприкрытая злоба, что слова буквально застряли у меня в горле. Даже показалось, она прошипела что-то, аки змея. Пальцы ее с острым маникюром скрючились, и представилось мне, она готова была броситься на Лизавету мою Федоровну. Лицо перекосило выражение истинной ведьмы.

Девчонки не дрались из-за меня начиная с восьмого класса средней школы, и я, признаться, слегка оторопел.

– Это что еще за дикая кошка тут такая? – громким, спокойным голосом осведомилась моя спутница Елизавета. – Твоя, что ли, Синичкин? А ну-ка брысь с дороги, тигрица недоделанная!

– Тварь пожилая! – выкрикнула ей в ответ Анфиса. – Ты сдохнешь скоро, и отпрыск твой сгинет, и муж твой, которому ты рога тут наставляешь! Гадина!

– А ну прочь с дороги!

Странным образом Анфиса не стала больше бросаться, послушалась и убралась в сторону, в темноту.

– Надо взять из машины бутылки под питьевую воду и термос, – деловито, будто ничего не случилось, молвила Лиза, открыла свою машинку и выгребла оттуда пару спортивных пластиковых бутылей для питья, а также стальной термос.

У нашего общего подъезда нас ждала новая неприятность – точнее, неприятностью подобное назвать трудно, скорее, какая-то пакость, легкая бесовщина.

Жили мы с Лизхен, как оказалось, в одном подъезде: она в пентхаузе (и Максик в соседнем рядом), а я на третьем этаже.

И подъезд этот оказался закрыт.

О подобном меня даже мой столичный приятель извещал. Живет там, сказывал, на втором этаже один чубрик, и он каждый новый сезон считает старый замок в подъезде «скомпрометированным», вызывает слесаря и врезает новый. При этом новые ключи никому не раздает, сам ими владеет, а на ночь парадное замыкает.

Пару раз я с этим чуханом по поводу ключа сталкивался. Я тогда возвращался из ресторанчиков поздно, дверь оказывалась закрыта – приходилось орать под окном (словно серенады распевать для возлюбленной, неудобно для взрослого человека).

Жилец спускался открыть мне с выражением крайнего недовольства на челе. Но когда я просил у него запасной ключ, чтобы изготовить себе дубликат и преспокойно им пользоваться, он ситуацию замыливал, ничего мне не давал, и я снова оказывался на бобах.

Вот и сейчас пришлось орать.

– Пламен! Пламен! – закричал я под балконом. (Так его звали, этого парня: Пламен). – Open the door, please! Please open the front door! [5]

Через пять минут взываний Пламен наконец возник на лоджии: встрепанный, в трусах. Заорал по-болгарски, типа сколько можно шляться по ночам и его беспокоить?!

– Че-го? – с презрительной оттяжкой вопросил я. Он перевел свой болгарский на универсальный язык:

– How long can you hang around here at night and bother everyone?! [6]

То ли его задело мое пренебрежительное отношение к его болгарскому языку, то ли не мог он наблюдать спокойно за нашим романом с дамой из пентхауза, но я его настолько растропаленным раньше не видел. Воистину – Пламен!

Он схватил ключ от подъезда и швырнул его вниз, к нашим с Лизаветой ногам. Ключ звякнул в пыли.

Мы с ней вошли, поднялись на второй этаж. Я оставил ключ на половичке у двери Пламена и позвонил к нему в квартиру. Разговаривать с ним не хотелось.

– Ты ко мне сегодня не приходи, – сказала Лизавета, – а то нам завтра ехать, надо выспаться. Ты машину-то водишь?

– Если что, научишь.

– Стартуем в восемь.

– Окей. Контрольный созвон в семь тридцать.

К утру дождь прекратился, но весь наш квартал был в глубоких лужах – асфальт тут особо не ровняли.

Ветер задувал с моря, и огромные серые валы вперебой накатывали на берег.

Междугородняя трасса оказалась неплохого качества, да и Лизхен водила резко.

Макс на заднем сиденье рубился с чудищами в компе.

Сначала дорога шла вдоль моря, после Бургаса она повернула налево, на запад. Здесь недавно с помощью Евросоюза построили автостраду до самой Софии.

Я сменил Лизавету за рулем. Она без страха и упрека отдала мне ключи. Я постарался не пугать ее излишне лихим вождением, но и не влачился как мямля. Старался ехать как мужик: уверенно и спокойно.

Часов в одиннадцать мы свернули с трассы севернее, на заправке выпили кофе и поели бутербродов.

Начинались горы, тещины языки и шипкинские перевалы – места, где в конце девятнадцатого века русские бились за свободу болгар.

Мы снова поменялись за рулем, и часам к двум Лизхен триумфально зарулила на парковку отеля «Панорама».

Мы провели два дня в Великом Тырнове и, наверное, для посторонних производили впечатление идеальной туристской семейки. Лиза таскала нас с Максом по древней крепости Царевиц и близлежащим монастырям, по кварталам ремесленников, где скупала керамические тарелки под собственные причитания: «Придется мне платить за перевес».

Я же, в свою очередь, выбирал (и оплачивал) рестораны, которые здесь удивляли совсем иным меню, чем на побережье: жаренными на сковородке и в гриле бараньими и говяжьими кусками мяса, колбасками, печенью. Запивать такое требовалось красным вином, а передвигаться по городу и вокруг на такси.

Виды – что из гостиницы, что из ресторанов, что из крепости Царевиц – были исключительными. Я прихватил с собой свой фотик с телевичком (обычно используемый для оперативных нужд) и много снимал. Рассказывал Максику о композиции и о том, как строить кадр.

Наконец мы выехали обратно.

На горах и в лесах клубились туманы. Дождь с моря пробрался наконец в глубь континента. Он то и дело начинал прыскать на капот и лобовое стекло.

Когда мы, отмахав километров около двухсот, подъезжали к Бургасу, у «Ситроена» вдруг отказали дворники-стеклоочистители и омыватели стекла. Мы остановились на заправке, и я под холодным дождем полез под капот.

В бардачке оказалось подробное описание автомобиля, но, кроме того, что я выяснил, что «дворники» по-болгарски будут «чистачки», а стеклоомыватели – «прыскалки», ничего сделать не смог.

– Придется заехать куда-нибудь на сервис, – развел я руками.

Сервис нашелся километрах в двадцати не доезжая Бургаса.

В сторону от основной дороги вела асфальтовая трасса. На отшибе стоял железный сарай с воротами и рекламами автомобильных шин.

Ни души вокруг не наблюдалось. Я запарковался на пустой площадке перед сервисом и пошел искать мастеров.

Ворота в жестяной сарай оказались закрыты, но не заперты. Я отворил высокую створку. В большом боксе было почти пусто, только висела на подъемниках наполовину раскуроченная старая машина – кажется, «Кадиллак». Вдоль стены стояли верстаки, заваленные ветошью, коробками с отработанным маслом, старыми инструментами.

На стене, как элемент самодельного дизайна, размещалась мощная композиция: вырезанные из журналов и книг фото лидеров мирового рабочего и коммунистического движения – Тодор Живков, Сталин, Ким Чен Ир, Фидель и Рауль Кастро, Че Гевара, Ленин, Димитров, Мао Цзэдун, Анжела Дэвис, Долорес Ибарурри, Чаушеску, Хонеккер, Сальвадор Альенде. Все они были разного размера, но, любовно скомпонованные друг с другом, производили сильное впечатление: назад, в прошлое!

– Эй-эй, – прокричал я, – есть тут кто-нибудь? Is anyone here?

Скрипнула боковая дверь, и из нее, вытирая рот салфеткой, вышел мужик лет примерно пятидесяти, в замасленном комбезе – руки у него, однако, были чистые, безо всяких потеков масла.

– Можете ли помочь мне? – спросил я по-русски. Практика пребывания в странах бывшего соцлагеря показывала мне: если говорить медленно и раздельно, тебя могли понять без использования чуждого «инглиша». А если твой собеседник – человек старшего возраста, то он наверняка учил русский в школе, поэтому шансы возрастают вдвойне. – У меня в «Ситроене» сломалась прыскалка и чистачка.

– Хайде да видим [7], – помотал головой из стороны в сторону мастер.

Мы отправились к «Ситроену». Я открыл капот.

Лизавета и Максик подобострастно поздоровались с искусником.

Умелец посмотрел под капотом в районе, где примерно дислоцировались дворники, и махнул рукой:

– Закорайте колата в гаража! [8]

Я закрыл капот, сел за руль и заехал.

– Надо спросить, сколько будет стоить? – обеспокоилась Лиза.

– Чепуха, – гордо ответствовал я, – заплачу. Все равно у нас нет другого выхода.

– Это меня и пугает, – пробормотала женщина.

Мастер провозился с «Ситроеном» минут сорок. Откуда-то принес и приладил под капотом другой двигатель, управляющий щетками.

На улице шел дождик, и мы с Лизой слонялись внутри, по гаражу. Максик сидел на засаленной банкетке и рубился в планшет.

Устоявшееся равновесие нарушилось лишь единожды и довольно странным образом.

Из той двери, которая, по всей видимости, вела в другое помещение автосервиса (и откуда выходил наш механик), вдруг в какой-то момент выглянула женщина. Странность заключалась не в самом ее явлении, а в том, как она выглядела (подчеркну, дело происходило задолго до ковида): сплошной стерильный костюм, бахилы, шапочка, скрывающая волосы, и медицинская маска на пол-лица.

Увидев нас, она сразу смешалась и исчезла, закрыв дверь. Само ее явление не продолжалось долее двух секунд. Никто, ни Лиза, ни Максик, ни авто-гуру не увидели ее, один только я. Да и то она растаяла настолько быстро, что я не готов был с уверенностью описать ее внешность, за исключением защитных доспехов.

Наконец мастер сказал, обращаясь ко мне:

– Готово. Провери.

Он захлопнул крышку мотора, я сел за руль, завел: и «прыскалки», и, главное, «чистачки» прекрасно работали.

– Сколько с меня?

– Двеста и петдесет лева.

С учетом срочности я счел это ценой нормальной – сто двадцать пять евро – и отдал чуваку купюры.

Мы с Лизой и Максом отправились дальше к дому.

Шоссе шло по морскому берегу, минуя по объездной дороге курортные поселки: Созополь, Китен, Царево.

Когда мы наконец вернулись в наш городок, солнце клонилось к западу. Облака рассеялись; лужи на асфальте просохли, море хоть и налетало на берег и было мутноватым, но далеко не таким остервенелым.

Мы припарковались на площадке близ наших домов. И тут случился еще один неприятный инцидент – которым, словно колючей рамой, обрамилось наше в целом достойное путешествие. Лиза с Максиком уже взяли свой чемоданчик и направились к подъезду, я закрывал «Ситроен». И тут с топотом и цоканьем на площадку выехала, грохоча, телега на резиновом ходу. Да, самая настоящая, запряженная лошадью повозка.

Надо заметить, что в городке, где мы обретались, имелся небольшой цыганский поселок. Его жители порой выводили свои табуны попастись на берег. Когда эти кони, беспризорные, разгуливали по лесу или рылись в поселковых помойках.

Лошадью управлял очень черноглазый цыган. Подскакав на своей телеге ко мне, он резко осадил и сделал жест, который во всем мире понимается без перевода: мол, дай закурить.

– Увы, – вздохнул я, – не курю, – и сделал отметающий жест.

Цыган гневно осклабился, пробормотал что-то явно неприятное, стегнул лошадку и ускакал с площади.

Я решил, что мне, пожалуй, хватит на сегодня приключений. Помог Лизхен с чемоданом, поцеловал ее на пороге пентхауза и отправился в свою квартирку спать.

Я проснулся рано. Солнце только встало над морем и заливало всю округу нежным кремовым светом.

Море притворялось ми-ми-мишным созданием, ласковой цыпочкой: ни волны, ни плеска, одни снопы солнечных искр.

Дома у меня не оказалось кофе, и я решил выпить его на улице. По всему городу были расставлены автоматы, которые за ничтожные монетки – пятьдесят стотинок (копеек) – наливали в пластиковые стаканчики крепкий напиток.

Я натянул шорты и побежал по лестнице вниз. Но когда вышел на площадку, где был припаркован Лизаветин «Ситроен», то обомлел: все четыре его колеса оказались изрезаны ножом – и передние, и задние, и левые, и правые.

– Ничего себе, – пробормотал я и отправился в пентхауз будить Лизавету Федоровну.

Пока она приводила себя в порядок, я взял ключи и снова отправился к «стальному цитрону» (по терминологии Максика). Там, надев перчатки, открыл багажник и посмотрел, в каком состоянии он и запасное колесо.

Наконец моя женщина начистила перышки и спустилась. Прогулялась вокруг машины и выдала длинную затейливую тираду, которой позавидовал бы любой портовый грузчик.

– А что ты волнуешься? – пожал я плечами. – Все равно машина, как я увидел в документах, две тысячи второго года выпуска. Значит, ей десять лет. – Дело происходило, напомню, в две тысячи двенадцатом. – Резина выглядела сильно изношенной. Все равно пора ее менять. Ну вот, настало время. Давай, ты купишь пару задних, я – пару передних. Ведь я тоже машиной пользовался. А Максик пусть покупает резину на запаску.

– А запасное колесо тоже?

– Увы.

«Запаска» у «Ситроена», как у многих французских, помещалась под полом багажника и опускалась, в случае нужды, на специальном как бы лифте, который управлялся с помощью винта. Короче, добраться до него было нелегко – но в этом случае добрались.

Потом мы с Лизой пошли в полицию, заявили о преступлении. Спустя час на площадку пришел чувак в черной майке с надписью кириллицей: ПОЛИЦИЯ. Поцокал языком, помотал головой. В Болгарии все официальное всегда делалось медленно. Стал писать протокол.

Короче, только часам к одиннадцати с формальностями оказалось покончено и мы смогли пойти позавтракать – даже Максик разнылся: «Кушать хочу».

Отправились в кафе «Калипсо», которое располагалось в том же новом квартале, на первом этаже одной из многоэтажек. Сели на террасе, где ветерок ласково шевелил углы бумажных скатертей. Ровное и спокойное море искрилось до самого горизонта.

Однако Лизхен выглядела очень злой – да и кто порадуется, если над твоей любимой машинкой так надругались!

Когда мы заказали «овчарский» салат и «кюфте» (котлеты), она обратилась ко мне:

– Ну, ты же у нас частный детектив. Давай, расследуй преступление. Сколько у тебя на это уйдет раскуренных трубок? Две, три?

По делу у меня появились, конечно, свои соображения, но делиться ими я пока не стал – преждевременно.

Переводя все в шутку, сказал:

– Давайте послушаем Максика. Пусть он, как помощник частного детектива, выскажется насчет возможных версий.

Оттого что я произвел его в «помощника детектива», подросток зарделся.

– Я думаю, порезал шины цыган.

– Это что, Максим? – с казуистической улыбкой проговорила Лиза. – В тебе зашевелились древние архетипические страхи? Как что случилось в деревне – во всем цыгане виноваты?

– Какими вы, Лизавета Федоровна, терминами оперируете, с ума сойти, – подколол я ее в ответ на «расследуй» и «выкуренные трубки». – Подумать только: архе – как ты сказала? – типические!

– Я, между прочим, окончила философский МГУ, чтоб ты знал. Вот только моя философия в новой России никому не пригодилась!

– Э! Э! – в голос закричал Максик. – Вы мне-то расскажите, о чем разговор!

– В древности частенько считалось, – терпеливо стала ему пояснять моя любовница, – что преступления совершают чужаки, пришлые. А так как цыгане – чужаки вечные, нигде не задерживаются на одном месте и постоянно кочуют, то их все время обвиняли, в молве и в коллективном бессознательном, в разных проступках. Это в данном случае и есть архетипическое.

– Но все равно! – возразил Макс. – Цыган этот последний машину видел и как мы из нее выгружаемся. И у него был мотив! Месть за то, что ты, Павел, ему сигаретки не дал и отослал в довольно грубой форме.

– Версия хорошая, – кивнул я, – однако она не учитывает все обстоятельства дела.

Тут нам принесли «овчарский» («пастуший») салат, и мы временно отставили расследование на второй план.

Когда пришло первое насыщение, Максик к нему вернулся:

– Или это ваш Пламен с ключом со второго этажа.

Лизавета пояснила:

– Я Максику рассказала, как мы в ночь перед отъездом с Пламеном поругались… У него ведь тоже был мотив отомстить.

Официантка притащила «кюфтеты» – в отличие от болгарской официальщины, все, что было связано с едой, здесь крутилось быстро и вкусно.

– А самая подозрительная тут сволочь, – промолвила Лизхен, вгрызаясь в мясо, – это твоя, Павел, бывшая девчонка. Как она меня не убила той ночью! Сколопендра какая-то! Вампирша! Не знаю, она ли машине навредила, пусть полиция разбирается, но ты уж, пожалуйста, мой дорогой, меня от ее идиотских наездов огороди.

– А что, Паша, – фамильярно поинтересовался Макс, – у тебя тут еще одна подружка имеется?

– Больше никого нет нигде по жизни, кроме твоей мамы, – успокоил я его.

Потом я взял на себя хлопоты, связанные с переобувкой пораненной машины. Арендовал на главной площади городка такси и съездил в ближайший райцентр – Царево. Там купил резину, вернулся в поселок, вызвал эвакуатор. Дотащил «Ситроен» в шиномонтаж, и там работники, покачивая, как водится, головами и поцокивая языками, поменяли все пять изрезанных шин на новые.

Попутно я переписывался с Москвой – моим старым другом, однокорытником и однокашником Саней Перепелкиным. К вечеру мы с ним договорились связаться по Скайпу – в ту пору, в двенадцатом, для междугородних переговоров применялся именно этот мессенджер. А на следующее утро он прислал мне координаты старшего инспектора из областного (Бургасского) директората полиции, который занимался организованной преступностью. Его звали Ангел Йорданов, и был он старшим инспектором – а званий в болгарской полиции не существовало.

Наутро я предъявил Лизхен обновленную машину и вручил ключи. Она с удовольствием поездила по окрестностям, пробормотала: «И впрямь резину пора было менять».

Потом я отвез их с Максиком на пляж и договорился, что заеду за ними вечером. Сам же прихватил свой фотик с телевичком и отправился ставшим привычным маршрутом в сторону Бургаса.

Там нашел областную дирекцию полиции – в старом державном желтом здании в центре на улице Ботева. Поговорил со старшим инспектором Йордановым из главного директората по борьбе с организованной преступностью, которого сосватал мне Перепелкин. Он оказался очень мил и любезен, прекрасно говорил по-русски. Я поделился с ним своими подозрениями. Он внимательно выслушал и записал в свой блокнот.

Что меня заставило не вернуться на пляж нашего городка за Лизой и Максиком, а действовать так, как я стал, – не могу объяснить. Совсем нехарактерная для меня авантюрность. И безрассудство. Разве что захотелось произвести эффект на Лизу. И Максика. Доказать, что я настоящий таки детектив, хоть и не нужны мне две-три выкуренные трубки.

Как бы там ни было, я пересек на машине весь залитый солнцем, жаркий Бургас и снова оказался в окрестностях автосервиса, где мы позавчера чинили «прыскалки» и «чистачки».

В этот раз я съехал с шоссе на противоположную от железного ангара сторону и припарковался под деревом таким образом, что никто из «автогары» мою машину не мог видеть. Потом взял сумку с фотиком и телевичком, термос, бутылку с водой и перебежал трассу.

Покружив по окрестностям, выбрал НП – наблюдательный пункт – под одиноко стоявшей акацией, увитой лианами-паразитами. Отсюда был прекрасно виден гараж, в котором позавчера аккордно и аккуратно починили Лизин «Ситроен». Я лег на землю и нацелил в сторону жестяного сарая телевик.

Никакого движения там не было, ни внутри, ни снаружи. Ни одной машины не стояло на площадке перед въездом.

Однако вскоре я заметил, что не один я интересуюсь происходящим в гараже. На расстоянии метров ста от меня, тоже под сенью акаций, двое мужиков валялись на постланном на землю одеяле и время от времени посматривали на автосервис в бинокль. От них я был скрыт рельефом местности, и разглядеть они меня никак не могли.

Итак, если посмотреть на плане, мы образовывали своего рода треугольник, почти равносторонний: в одном углу – жестяной сарай, в другом – двое наблюдающих мужиков, и я, созерцатель, – в третьем.

Долгое время ничего не происходило. Потом вдруг железная дверь растворилась, и на улице показалась тетенька в стерильном защитном халате – та ли, которую я видел позавчера, или нет, я не мог определить. Она устало села на деревянную скамейку у входа, сняла медицинскую маску, достала сигарету, прикурила и несколько раз жадно затянулась.

Я успел привести свой фотик в положение «к бою» и сделал серию снимков. Дамочка показалась мне южных кровей: из Турции? Сирии? С Кавказа? Впрочем, чернявые болгарки часто так же выглядят. Но тут из двери выскочил мужчина – не тот, что чинил дворники, совсем другой – и начал орать на дамочку, размахивая руками и указывая, где ее место: внутри.

Женщина не стала перечить, покорно выкинула сигарету себе под ноги и отправилась вовнутрь железного сарая.

Выход мужлана на поверхность мне тоже удалось заснять.

И только часа через два к сервису подъехала машина. Неприметная и неновая «Тойота RAV‑4» с запасным колесом сзади багажника. Я и снял ее, и номер запомнил: А 6242 МН – софийский, потому что первая буква номера совпадала с первой буквой алфавита.

Кто-то изнутри растворил ворота, и тачка заехала в ангар. Внутри машины сидели двое мужчин, но ни один даже не вышел, ни о чем с гаражниками не договаривался.

Я посмотрел направо, на других наблюдающих. Они стали проявлять активность, горячо заспорили между собой. Потом я увидел, как один из них едва ли не ползком пробирается сквозь колючие кусты к проселочной дороге. Присмотрелся – ба, да ведь там у них собственное авто!

И тут я подумал: что-то будет. Мне тоже надо оказаться вместе с моим железным конем поближе к месту событий.

Я собрался – фотик, объектив, термос, бутылка, – беззвучно убежал из-под акации, перескочил трассу и нашел свой (точнее, Лизин)«Ситроен».

Будем надеяться, к началу движухи успею.

Я доехал до разворота, который располагался на ответвлении в бургасский аэропорт, и через четверть часа вернулся.

Припарковался прямо на обочине метрах в пятидесяти от проселка, выходящего от автосервиса. Если мой расчет правилен, скоро отсюда должна выехать та самая «Тойота».

Ах, как жаль, что я не сумел срисовать машину, на которой путешествуют двое других – следящих. А может, это люди из ведомства старшего инспектора Ангела Йорданова? Но нет, спецслужбы если наблюдают, то, конечно, не так топорно и не столь малыми силами.

Я стоял на обочине и ждал, опустившись в кресле. С дороги, из проезжавших машин, меня вряд ли можно было разглядеть.

Мало ли зачем остановился «Ситроенчик» сбоку от трассы – хоть это тут и не принято: всюду полно площадок, карманов и проселочных дорог. А вот мне выезд с дороги, ведущий от автосервиса, виделся прекрасно.

Наконец, спустя примерно час на трассу вырулила искомая «Тойота RAV‑4» с софийскими номерами. За рулем и на переднем пассажирском сиденье виднелись двое мужчин.

Оставалось понять: это случайные люди – как мы с Лизой и Максом позавчера? Или это объект? Кто мог сказать заранее! Как говорится, упремся – разберемся.

Как и в том, едут ли за нами те двое, что торчали в кустах и тоже следили за железным ангаром. Оставалось вертеть головой на триста шестьдесят градусов и внимательно наблюдать за дорогой.

«Тойота» не спеша поехала в сторону Бургаса. Да, опять Бургас. Машина, за которой я следил, пересекла город. Объездной трассы тут не было, и на светофорах я легко настигал ее, но аккуратно соблюдал дистанцию в пять-семь автомобилей.

Наконец Бургас кончился, и трасса пошла вдоль побережья на юг, в сторону Турции (и маленького городка, где мы жили).

Несмотря на то что временами случались участки безо всяких камер и засад дорожной полиции, японская машинка с софийскими номерами, за которой я следовал, ехала очень спокойно – если превышала установленную скорость, то не больше чем на десять километров в час. Нас то и дело обгоняли резвые и горячие ездоки – в том числе с российскими номерами, которых в ту пору в Болгарии разъезжало множество.

И снова, как третьего дня, слева от меня тянулось-искрилось море и манили повороты на курортные городки: Созополь, Приморско, Китен…

Вскоре я заметил еще одно авто, которое двигалось в столь же спокойном режиме, как мы со «стальным цитроном» и «Тойота». То была неновая блекло-серая «Хонда». Номер у нее начинался с буковки «В» – то есть «Варна», а в салоне сидели двое больших брутальных чуваков. Мне, конечно, не хватало моего телеобъектива, но я готов был поклясться, что это те самые мужики, наблюдавшие параллельно со мною за гаражом.

Проехали близлежащий к нашему поселку райцентр – Царево, затем миновали и его. Дело шло к пяти вечера – как там, интересно, на пляже Лиза с Максиком? Ну ничего, если что, дойдут пешком или доедут на такси. Я не мог бросить слежку в столь увлекательный момент.

Все ближе была болгарско-турецкая граница. От поселка, где мы с Лизой обитали, до нее восемнадцать километров.

Никакого погранперехода там нет. Официально пересечь ее нельзя. Просто протекает река. С одной стороны – мини-поселок с болгарской таверной и православной церковью. С другой – огромный турецкий флаг на высоченном флагштоке.

На нашем берегу – пограничная вышка. По морю и по реке снуют рыбацкие лодки – в основном турецкие.

Проехали поворот на поселок Синеморец.

А вот и пограничная зона. Первой шла «Тойота». На мосту ее тормознула «гранична полиция» на черном «Лэндровере». Следом шла «Хонда» – в какой-то момент она обогнала меня.

Водитель «Тойоты» позубоскалил с пограничниками, поулыбался и поехал дальше. Так же, без напряга, пропустили «Хонду».

К КПП на мосту подъехал и я.

– Турист! – сказал я погранцам. – Тревеллер!

Они даже не стали смотреть ни паспорт мой, ни документы на машину. Только рукой махнули: проезжай, мол.

«Тойоту» я потом обнаружил на площадке перед таверной. Двое мужиков, явные ее седоки, пили кофе и пиво на террасе – а больше и посетителей тут никого не было.

Кто знает, какие у них были дальнейшие планы? Дождаться ночи и лодки контрабандистов, которая пристанет в темноте в неприметной бухточке?

Вдруг, откуда ни возьмись, на террасу кафе вошли двое амбалов. Судя по всему – пассажиры «Хонды». Те, кто сегодня рядом со мной в кустах выслеживали автосервис.

Оба вытащили из карманов пистолеты. Направили на пьющих пиво-кофе. Что-то прокричали.

Первый «тойотовец» полез в карман и отдал нападавшим ключ с брелоком. Второй медленно сполз на землю, под стол и закрыл затылок руками. Через минуту к нему присоединился первый.

Двое преследователей схватили ключи от «Тойоты» и кинулись к машине. Первый сел за руль, второй – рядом. Завели мотор.

И вдруг со всех сторон налетел болгарский спецназ: шлемы, забрала, короткие автоматы.

Мужиков повытаскивали из «Тойоты», уложили лицами в землю. Подлинным хозяевам тачки тоже досталось – их попросту оставили лежать под столиком в таверне.

А ко мне через минуту подошел старший инспектор Йорданов, в гражданке. Протянул руку и сказал, по-болгарски огрубляя согласные:

– Частные сыщики вечно вертятся под ногами у настоящей полиции.

– И дают полиции наводки на преступления.

Я забрал Максика и Лизу с пляжа только в полвосьмого, когда солнце уже закатывалось за гору. Лизхен дулась, и мне пришлось придумывать историю, что я пошел в Бургасе на пляж и уснул там самым подлым образом.

Потом они в своих пентхаусах смыли с себя дневную соль, я тоже принял душ, и мы решили сходить поужинать в близлежащее «Калипсо».

Там заказали «шопский» салат и традиционное приморское блюдо – разнообразную жареную рыбу. На террасе стало холодно, и мы перебрались внутрь.

Над стойкой без звука работал телевизор – показывали местные новости.

Мы с Лизой сидели к нему спиной, но Максик, как обычно, впитывал, попутно с едой, разнообразную информацию. Вдруг он вскричал:

– Смотрите! Смотрите!

Мы обернулись.

На экране появилось здание автосервиса, в котором нам позавчера меняли «прыскалки» и «чистачки» и за которым я полдня следил сегодня.

Двери в него были распахнуты. Из железного ангара выводили людей, одетых в санитарные халаты, бахилы, шапочки и маски, и паковали в полицейский микроавтобус.

– Звук! Звук! – закричала Лиза бармену.

– Зачем тебе, мама, звук? – снисходительно промолвил Максим. – Ты ведь все равно по-болгарски не понимаешь.

Но передача, как и многие за границей, снабжалась переводом в виде субтитров. А письменный болгарский разбирать гораздо проще. Я его даже Лизхен переводил:

«…В ходе масштабной спецоперации болгарской полиции и подразделений Интерпола сегодня в районе города Бургаса было задержано более двадцати человек. Источник в директорате по борьбе с организованной преступностью сообщил, что преступники получали незаконный товар большими партиями из-за границы в Бургасском порту, фасовали его, а в дальнейшем переправляли по Болгарии, странам ЕС и Турции…»

Сюжет закончился, начались спортивные новости.

– Паша?! – воскликнул Максик. – Это ты все раскрыл?! Сегодня?

– Да о чем ты говоришь, Максим! – воскликнул я лживым тоном. – Я ж говорю, на пляже спал.

– Так, Павел, – строго произнесла Елизавета. – Не кокетничай. Расскажи ребенку толком.

Я вздохнул:

– Понимаешь, Макс, почему не сработали твои версии, что резину порезал цыган, или сосед Пламен, или подружка моя бывшая? Они, эти гипотезы, все имевшиеся факторы не учитывали. А кроме порезанных четырех колес имелось еще одно – пятое: запасное. Добраться до него было гораздо сложнее, чем до тех, которые стоят на асфальте. Но его почему-то изрезали тоже. И, может, как раз в первую очередь его – а остальные оказались покоцаны просто для отвода глаз? Если б искромсали резину из хулиганских побуждений, не стали б взламывать багажник, подлезать к запаске. Зато возить запрещенные товары как раз в запасном у «Ситроена», которое черт-те где, под полом багажника, очень удобно. А дальше ход моих мыслей был такой: совершенно невероятно, что кто-то нам с тобой и твоей мамой по ошибке подложил в «Ситроен» запрещенное. Товара там могло быть на миллионы левов, какие ошибки! Но кто-то со стороны мог подумать, что мы и наше авто участвуем в бандитской схеме по доставке. А что, подросток и женщина – хорошее прикрытие. Поэтому главная моя догадка заключалась в следующем: другие бандиты этот фасовочный цех под маркой автосервиса раскрыли. И стали за ним следить, наркотик перехватывать. И вот они увидели, как мы позавчера в гараж заруливаем. Провели мы там внутри как раз около часа – времени достаточно, чтобы запрещенные вещества в машине попрятать. Вот они и предположили, что мы в «стальном цитроне» наркотики везем. Поэтому и проследили за нами до поселка.

– Как же ты, Паша, – вопросил умненький Максик, – позавчера хвост за нами досюда не заметил? Мы чуть не сто километров проехали!

– Виноват, товарищ майор! – вытянулся я в струнку. – Расслабился. Слишком сильно отдыхаю. Не ожидал подвоха.

– А дальше что было?

– А дальше они, эти бандиты-крысятники, «Ситроен» наш порезали, ничего не нашли. И снова взялись за гаражом следить. Тут-то, на следующей машине, их и повязали. И автосервис тоже.

– Круто! – восхитился Максик. – Павел, возьми меня в помощники! Я тоже хочу быть частным детективом!

– Добро пожаловать! – сказал я.

– Это мы еще посмотрим, Макс, на твое поведение, – сказала Лиза, – а пока давайте-ка отметим (я без иронии говорю) раскрытие дела и Пашин талант. – И заказала бутылку самого дорогого болгарского бренди, многозвездную «Плиску».

И ночью той она меня любила с особенною страстностью.

В сущности, на том история заканчивается, но я знаю, что читательницы женского пола более всего ценят, когда рассказы мои не только «детектив», но и «про любовь». И я предвижу от них неизбежные вопросы: «А что у вас дальше было с Лизаветой? Как складывались отношения? Долго ли вы были вместе? Как и почему расстались?»

Отвечаю просто и коротко: мы вернулись в Москву. Однажды я позвонил Лизе, пригласил в ресторан – она сказала, что не может, проблемы, дескать, на работе.

Я позвонил через неделю, она без особого энтузиазма согласилась. А когда мы изрядно наклюкались в странном кабачке у меня в Перове, она выдала следующую тираду:

– Паша, мы прекрасно провели время на юге, но ничего у нас, по большому счету, не вспыхнуло, так ведь? Ты по мне с ума не сходишь. Да и ты, конечно, приятный, милый, но я не уверена, чтобы прям мечтаю провести с тобой остаток своей жизни. А годы идут, часики тикают, мне пора искать постоянное пристанище, да и тебе определяться. Что мы будем кота за хвост тянуть, друг дружке голову морочить? Давай проведем сегодня последний, прощальный вечер – и разбежимся.

Мне немного была обидна эта тирада, я-то привык, что дамочки вечно охотятся за мной и добиваются. Однако сейчас, по прошествии времени, отчетливо понимаю: как же она была права! Какую же смелость иногда приходится проявлять, чтобы навсегда расстаться! И дамочки тут зачастую бывают решительнее любых мужчин.

Вот только жаль, что Максик мне больше так ни разу и не позвонил.

Помощник детектива из него получился бы толковый.

Девушка-приманка

Основано на реальных преступлениях

Сердце не камень, нет, совсем не камень.

К чему это я?

К тому, что эта история – несомненно, детективная! – начиналась и разворачивалась как социальная драма или мелодрама.

А может, какой-нибудь мексиканский или турецкий сериал, на которые так падка наша с Леночкой дочка Валентина.

Первым актом в этой истории стало письмо, присланное мне. Электронное письмо, конечно. Кто сейчас обычные пишет!

Оно пришло с какого-то совершенно левого адреса – по всей видимости, одноразового. По непонятной причине не попало в спам. Возможно, потому, что неизвестный отправитель адресовался ко мне лично. Но то было совсем не «нигерийское мошенничество», когда на плохом русском объявляют, что ты стал наследником многомиллионнодолларового состояния.

«Здравствуйте, уважаемый Савва, – говорилось в мейле. – Обратите внимание на нижеследующие фотографии, они вам понравятся».

Как я быстро понял, в словах «они вам понравятся» содержалась немалая издевка. На фотках присутствовала моя родная жена Леночка. И – другой мужчина.

В сущности, ничего особо криминально-интимного они не совершали. Слава богу, не в постели лежали. Однако кто-то – очевидно, длиннофокусным объективом – запечатлел Ленку в компании с посторонним мужиком.

То есть для нее он был не совсем посторонним. Да и я его знавал – не близко, но виделись пару раз. Когда-то Ленкин роддом устраивал нечто вроде пикника по случаю своего юбилея. Мы в компании с медсестрами, акушерками и этим дядей выпивали и ели шашлыки. А в другой раз вместе с ее трудовым коллективом ездили на экскурсию в Вологду и Кирилло-Белозерский монастырь. И ничего я там между Ленкой и этим хмырем не заметил. Как и с другими немногочисленными мужиками, трудящимися в роддоме. А тут…

Звали типа Марк Иваныч, возраста он был почтенного, за пятьдесят, с лысинкой и сединой. И на вид довольно плюгавенький. Не думал я, что Ленка на него польстится. Но, с другой стороны, какая обыденность! Какая пошлость! Медсестра и врач. Она его полюбила за редкий ум и неземные таланты, как-то так. Вероятно, он восхищал ее своим профессиональным мастерством. Ну да, наверное. Она несколько раз про Марка Иваныча замечала мимоходом, что он светило, все роженицы мечтают к нему попасть и его вызывают на самые сложные случаи.

Видимо, сие профессиональное восхищение и дало о себе знать. Я внимательно рассмотрел файлы. С одной стороны, вроде бы не к чему придраться. Первое фото демонстрировало их вдвоем в кафе. На втором – ее рука, лежащая на столике, покоилась в его руке. На третьем – он открывал перед ней дверь своего лимузина и Ленку туда подсаживал. И наконец, на четвертом изображении… Да, там они целовались. Съемку производили через лобовое стекло машины, и то был настоящий поцелуй – не куда-нибудь по-братски в щечку, а непосредственно в губы.

О том, что случилось дальше, меня, очевидно, оставляли в неведении. Домысливай, мол, сам, что там могло быть. А может, и не было ничего?

То есть при желании Ленка, конечно, могла оправдаться. Типа, подвез он меня до дома, чмокнула я его на прощание. А можно было, при наличии минимальной фантазии, дорисовать себе все остальное: и куда они на самом деле приехали – к нему домой? в гостиницу? к нам, в мое и дочкино отсутствие? Равно как и что там с ними дальше произошло.

Однако дело заключалось в том, что оправданий-объяснений спрашивать мне покуда оказалось не с кого. Ранний июнь, начало лета, и я оплатил Ленке с Валюхой прекрасный номер в пятизвездной гостинице в Анталье на целый месяц. С тех пор как я переквалифицировался из нищего историка в похоронного агента, в кармане у меня зашевелилась деньга, и я на моих девочек средств не жалел. Когда закончился у Валентины десятый класс, немедленно отправил их отдыхать-купаться-загорать [9].

Теперь впору задуматься: а вдруг и там моя благоверная сочувственно принимает ухаживания волоокого усатого янычара?

Фу, какая гадость! Не ожидал я от нее этого!

Потом, внимательно рассмотрев снимки, я понял, что у Ленки может возникнуть отмазка: типа, дело это давнее. Кофточка на ней надета, которую она уже пару лет, кажется, не носит – похудела с тех пор на размерчик, потому что приобрела (на мои гонорары) абонемент в дорогущий фитнес.

То есть снимали, когда я был нищим историком. А она в ту пору все время меня пилила, подкалывала и требовала денег. Это сейчас, когда я стал ну очень хорошо зарабатывать, жена смирилась и успокоилась.

Но чем, я вас спрашиваю, это отличается от проституции: пока у мужа временные трудности, можно косить глазом и ходить налево? И только если приносишь в дом каждодневный куш, она верна и тебя одного ублажает?

У меня и другие претензии к Ленке всколыхнулись. Я ведь ради нее и Валентины бросил свое любимое дело, оставил кафедру, отдел, учеников, конференции, доклады, статьи в научных журналах и уважение коллег. Перешел на работу нелюбимую, нервную, ненормированную – но очень денежную. Все исключительно для семьи и дома. Из-за того, что Ленка меня пилила-долбила без перерыва несколько лет. А она со мной так!

Однако устраивать международные телефонные разборки я не стал. Бог с ней! Вернется – поговорим.

Но сам удивительным образом, кроме горечи и уязвленного самолюбия, стал чувствовать исключительную легкость. Как писал мой любимый прозаик Кундера в романе про неверного мужа – «невыносимую легкость бытия». Типа, верные супружеские отношения мне раньше не позволяли ни на кого посматривать и ни с кем закручивать. Но теперь почему бы нет? Сколько милашек вокруг. А я мужчина в самом соку, сорок с небольшим, и хорош собою, и при деньгах.

* * *

Вероятно, флюиды свободы стали распространяться вокруг меня немедленно.

Во всяком случае, когда я приехал на очередные похороны, которые по долгу службы курировал, сразу почувствовал, как многие женщины вокруг чудесным образом стали обращать на меня повышенное внимание. Нет, не вдова – это было бы слишком пошло, да и даме, горько оплакивающей покойника, перевалило за семьдесят. Но вот другие подходящие по возрасту, даже одетые в черное и временами пускавшие слезинку, на меня посматривали.

Подобное продолжалось на поминках. Я и сам верил, что хорош: в черном строгом костюме, с черным галстуком, царивший на тризне и подсказывающий близким родственникам, что и как делать.

А когда все смешалось и поминовение в конце концов превратилось, по обыкновению, в банальную пьянку, я вышел на вольный воздух – в зале было душновато.

Июньский день, несмотря на время, клонившееся к десяти, был еще довольно светел. В стороне от входа курила стайка молодежи. А следом за мной из банкетного зала вышла стройная, высокая женщина в строгом черном платье и со свежей укладкой. В ушах и на пальцах ее сверкали бриллианты – а впрочем, может, фианиты или бижутерия, я в этом не разбираюсь. Но, как бы там ни было, выглядела она прелестно. Примерно одного со мной (и Ленкой) возраста, она в то же время производила впечатление дамы из высшего общества. Поэтому, вероятно, надеты на ней все-таки были подлинные бриллианты. Да и сами похороны (и гости на них) смотрелись богато.

– У вас сигаретки не найдется? – спросила она.

– Я не курю, но для вас, пожалуйста. – Я достал из борсетки пачку, которую всегда носил с собой на погребения специально для расчувствовавшихся гостей вроде нее.

Она взяла одну. Я подал ей огня, она вдохнула дым и закашлялась.

– Я тоже обычно не курю, – пояснила дама.

– Конечно, похороны, все на нервах, – поддакнул я.

– Да, все на нервах, но я, если честно, покойному седьмая вода на десятом киселе. Просили прийти помочь, вдову поддержать. А вы похоронный агент?

– Типа того.

И, вы знаете, в тот момент – а может, даже раньше – невидимый подсказчик внутри меня шепнул: у нас с ней что-то будет. Что-то склеится. По ее глазам стало понятно. По голосу. По всем невербальным сигналам.

А я и сам теперь не против небольшого приключения.

– Какая интересная у вас профессия! – продолжила она. – Хотела бы я вас расспросить. Чтобы вы мне про нее рассказали подробнее!

– А вы что, журналист?

– Нет, просто самой интересно.

– Так спросите что-нибудь, я отвечу.

– Ну, например, как такую профессию выбирают? А впрочем, это тема не для мимолетной беседы… Может, мы с вами отсюда убежим?

– Не могу, я, считайте, на работе. Как говорится, ресторан открыт до последнего клиента. В моем случае: до тех пор, пока вдова наконец не скомандует расходиться.

– Очень жалко. Может, встретимся как-нибудь в городе? Если что, я сейчас совершенно свободна. Кстати, меня зовут Антонина. Дурацкое имя, немодное – назвали в честь бабушки.

Я повертел на безымянном пальце обручальное кольцо и ответствовал:

– Я вообще-то женат, но тоже временно свободен, – что бы это ни значило. – И меня тоже не слишком модно зовут – Савва.

– Савва? Звучно. Вы, по-моему, как раз опередили моду! Мне нравится ваше имя. Давайте встретимся завтра? Пообедаем или поужинаем?

– Днем я занят. А поужинать – пожалуйста.

– Дайте мне свой телефон, я закажу столик и пришлю вам месседж, куда мы идем и во сколько.

– Вы очень конкретны, Тоня.

– Мы ведь не дети, чтобы зря время терять. – Она со значением взглянула мне в глаза.

* * *

На следующий день все пело во мне. Со времен ухаживания за Ленкой – а было это чуть не двадцать лет назад – ни на какие свидания я больше ни с кем не ходил.

Но и волновался я немного – по причине давнего неприменения своих мужских свойств в непривычной обстановке. Конечно, чувствовал, куда события клонятся (скажу теперь, по прошествии времени), однако не делал ничего, чтобы предотвратить свое, так сказать, падение. Напротив, сам торопился по направлению к обрыву.

Антонина прислала мне название ресторана где-то в Замоскворечье, назначила время восемь вечера и подписала «Очень жду встречи» с кучей сердечек.

Я отправился на свидание на метро – чтобы можно было спокойно выпить.

Вышел на «Третьяковской». Среди старого фонда кругом возводились многомиллионные жилые комплексы. Закатное солнце искрило золотом на куполах. Народ, праздный или озабоченный, полураздетый по случаю лета и накрывшей столицу жары, шагал плотным потоком.

Как назло, перед самым входом в заведение мне позвонила Ленка. Слава богу, не в ресторане – было бы гораздо неприятней. И хорошо, что не по видеосвязи, а то вопросов не оберешься: где я да что там делаю.

Голос супруги звучал отдохнувшим и радостным, она рассказывала, что ездили на экскурсию в Миру, на родину святого Николая Чудотворца. А еще катались на катере, видели дельфинов. «Много купаемся, загораем, – сказала она, – я научилась плавать с маской и трубкой!»

Хотелось переспросить: «А как там Марк Иваныч? Вы с ним не встречались?» Но я удержал себя и спокойно доложил, что дома все нормально, а у меня много работы.

– Значит, помирать народ не перестал? – весело переспросила она.

– Нет, увы, не перестал.

В итоге к Тоне я опоздал на четверть часа, она уже сидела за столиком. Но ни слова упрека от нее не услышал.

Сразу предупредил:

– Я угощаю, поэтому не стесняйте себя ни в чем. Я богатый человек.

– Приятно слышать от мужчины подобное заявление!

Ресторан оказался не из дорогих, но модный, со вкусной едой. Яблоку негде было упасть. За соседними столиками сидели одетые по-летнему парочки и компании. Где-то праздновали девичник.

– Это приятней, чем похороны? – лукаво спросила моя спутница.

– Похороны заставляют думать о вечном.

– Давайте сосредоточимся не на вечном, а на сегодняшнем вечере. И на радостях жизни – пока мы живем.

Антонина выбрала по случаю тепла салат с креветками, а на горячее – палтуса. Я заказал черную пасту с каракатицами. Затребовал бутылку «Пино гриджио» из области Венето – получались почти курортные посиделки.

Мы болтали о том о сем, я рассказывал о себе, она о своем. Антонина выглядела откровенной: не скрывала ни возраст свой, ни статус. Приехала, мол, в столицу после школы – из Сибири, из Кузбасса, – поступила зачем-то в Инженерно-строительный, выучилась, а потом ушла в свободный полет. Работала риелтором, дважды была замужем.

– И дети у меня, можешь себе представить, оба студенты, и сын, и дочь, учатся за границей. – К тому моменту мы незаметно перешли на «ты». Вино, вкусная еда и непринужденная беседа сказались.

– А моей Валентине только на будущий год поступать.

Когда мы расправились с десертом, Антонина спросила:

– Ты проводишь меня? Это недалеко. Как говорят чиновники, в шаговой доступности.

Я расплатился и сказал:

– Идем.

Мы оба были под хмельком, и она взяла меня под руку.

Вот когда Москва наша прекрасна, так это в начале лета! Листва деревьев свежа и ярко-зелена, вечера тянутся и тянутся, никак не хотят заканчиваться. Несмотря на первую звезду, многочисленные фонари светят сквозь напрасно лукавую серую дымку.

Мы шли с Тоней под ручку, она указывала мне путь.

Наконец мы оказались подле очень советского дома, панельного, семидесятых годов постройки – подобные уродцы до сих пор там и сям встречаются даже в тихом (и дорогом во всех отношениях) центре. Она сказала как о само собой разумеющемся:

– Вот мы и пришли. Зайдешь на кофе?

* * *

Антонина оказалась гораздо более вдохновенной, чем Ленка. Мне представилось, что мы вместе много лет и прекрасно понимаем друг друга. И не надо было ее ни о чем упрашивать, как мою супругу. То, чем мы занимались, очевидно, доставляло ей удовольствие. Тело ее оказалось упругим и мускулистым; пупок украшал пирсинг, бедро – татуировка, и это придавало ей шарма.

Тоня убежала в душ, а потом я снова атаковал ее. Странно, откуда только силы взялись.

Наконец она, раскрасневшаяся, сказала:

– Хватит, уходи. Все было прекрасно.

– Может, я останусь до утра?

– Нет-нет, я этого не люблю. Вызвать тебе такси?

– Я и сам могу позволить себе таксомотор.

– Давай, дорогой, доброго пути. Встретимся через пару дней?

– Я – за.

– Замечательно. В этих интерьерах – тебя устроит?

– Конечно. Прекрасное у тебя гнездышко. Откуда такое, в самом центре?

– Я ведь говорила: была риелтором. Напишу тебе.

* * *

Я ехал к себе в Медведково на такси. Несмотря на то что на часах значилась глубокая ночь, столица не спала. Проносились, обгоняя нас, лимузины, стреляли моторами мотоциклеты. Громады зданий по обе стороны проспекта Мира были подсвечены, а справа, за Измайловом, светлел-разгорался новый день.

Чувствовал я себя легко и покойно, не испытывал ни малейшего угрызения совести.

А назавтра, хлопоча по работе, уловил, как на невидимой мужской бирже мои акции явно подросли не на один десяток пунктов. Непонятно почему, все встречные дамы стали смотреть на меня гораздо пристальней и более заинтересованно. А мне пришлось гасить шальной блеск в глазах – даже по отношению к свежеиспеченной вдове – и придавать самому себе благолепный и скорбный вид.

Вечером пришел месседж от Тони: «Встретимся завтра? У меня? Я могу в 16».

Назавтра никаких погребений у меня назначено не было, а поиск новых клиентов мог подождать. И я ответил: «Да, буду».

* * *

Все повторилось, только при свете дня.

Когда мы лежали рядом, отдыхая, у Тони прозвенело извещение об эсэмэске. Она взглянула на экран:

– Извини, мне надо ответить.

Написала пару слов, отшвырнула телефон, встала и голенькая побежала в ванную.

Я взял ее аппарат. Мобильник не успел заблокироваться, и я разглядел последние месседжи.

Она переписывалась с каким-то Ником. Вместо аватарки у того почему-то была фотография серого «Мерседеса Гелендвагена». Я глянул и запомнил номер телефона этого Ника (Николая? Никиты?).

Переписка между ними началась два часа назад:

– Когда он придет?

– В четыре.

Значит, под «он» явно подразумевался я.

– Грязная шлюха! Ты наконец скажешь ему?

– Посмотрю по обстановке.

– Ты должна все сделать сейчас! Хватит тянуть! Спроси его напрямую. Или ты просто получаешь с ним удовольствие?!

– Говорю тебе, посмотрим, как получится.

– Ты подлая стерва! Гадина!

И последние месседжи, прямо сейчас.

– Выгони его. Я приеду в шесть.

И ее короткий ответ, который она дала только что, лежа со мной в постели:

– Хорошо.

Шум воды в ванной прекратился, и я аккуратно положил телефон Тони на прежнее место.

Она вышла, закутанная в махровое полотенце, зевнула:

– Я, наверное, вздремну.

Я глянул на часы. Было половина шестого.

– Могу тоже забыться в объятиях Морфея. Рядом с тобой. Я не спешу. А когда проснешься, можем продолжить.

– Нет-нет, иди. Ты же знаешь, спать я люблю в одиночестве.

Спускаясь в лифте, я записал в «заметки» номер телефона «мужика-гелендвагена», который подглядел в Тонином аппарате. Выйдя из подъезда, не отправился в сторону метро, а уселся на лавочку у детской площадки. Парадное Антонины было передо мной как на ладони.

Въезд на придомовую территорию охранялся шлагбаумами. Без пяти шесть возле одного из них остановился тот самый «мерс», который я видел на аватарке Ника. У него, очевидно, имелся пропуск – шлагбаум послушно отворился перед бампером «Гелендвагена». Он подкатил к подъезду, из которого я только что вышел.

С водительского сиденья выскочил парень, явно моложе нас с Тоней, и направился в ее парадное.

Я срисовал и записал номер «Мерседеса». А потом потопал к метро.

* * *

Она позвонила назавтра около десяти утра.

– Ты выспалась? – спросил я со скрытой иронией.

– Да, – промурлыкала Тоня, – после тебя спала прекрасно. Как ты?

– Тоже неплохо.

– Увидимся завтра? – предложила она. – Мне понравилось.

– Нет, завтра никак не могу.

– Очень жаль. А когда?

– Пока не знаю.

– Савва, ты обиделся, что я тебя выгнала? Да брось! Просто я очень уважаю свое личное пространство и пока не готова его ни с кем делить. Особенно во сне. Приезжай хотя бы послезавтра! Будет воскресенье, вряд ли кого-то хоронят.

Сердце не камень, и я сказал ей:

– Хорошо.

* * *

В выходной я приехал к ней с утра, и снова все повторилось.

А потом, когда мы лежали в постели, Тоня вдруг спросила:

– Милый, у меня к тебе будет одна просьба. Касательно твоей работы. Так, пустяки. Но для меня это важно.

– Слушаю тебя внимательно.

– Можешь предоставлять мне личную информацию о своих покойниках?

– Личную информацию? Какого рода?

– Меня интересуют номера их мобильников. Не родственников, а именно самих усопших. Причем чем скорее ты будешь сообщать их, тем лучше. Желательно в тот же день, как они покинули наш бренный мир. А самое прекрасное, если б ты симки от их телефонов мне передавал.

– Хм, зачем тебе?

– Ну, знаешь, левые телефоны всем нужны. Будут другие люди ими пользоваться – до тех пор, пока сотовая компания не заблокирует.

Ее объяснения звучали довольно неубедительно, поэтому я спросил:

– А я что буду с этого иметь?

– А чего ты хочешь?

– Да, пожалуй, ничего и не хочу. Суди сама: у меня в руках – хорошая, высокооплачиваемая работа. Ради чего я буду рисковать ее потерять? Пяти-семи тысяч – или сколько ты там захочешь мне предложить?

– А если пятнадцать за каждый номер? И тридцать за симку? Если быстро, в тот же день.

– Нет, нет, извини. На это я пойти не могу.

– Ну и ладно.

Она перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку – типа, обиделась.

Я встал и начал одеваться.

Тоня молчала и не двигалась, лежа ко мне спиной. И прекрасной обнаженной попой. Но я не стал соблазняться, натянул рубашку с брюками и вышел из комнаты.

Из коридора крикнул:

– Я ухожу!

Она еле слышно ответила:

– Захлопни за собой дверь.

* * *

Я почему-то не сомневался, что она позвонит мне первая.

Так и вышло – на следующий же день.

Как будто между нами ничего не произошло, ласковым переливчатым голосом пропела:

– Саввочка, я так хочу тебя видеть. Приезжай.

– Извини, я занят, – ответствовал я сухо. – У меня дела.

– Ну хотя бы завтра? Ближе к ночи ведь ты не занят? Часиков в девять?

Да, как я справедливо замечал, сердце не камень! Бросил отрывисто:

– Хорошо.

А когда назавтра вечером шел от метро к Тониному дому, рядом со мной остановился знакомый «Мерседес Гелендваген». Тот самый, серый, с номером, который успел записать. Я, если честно, напрягся.

Оконце со стороны водителя растворилось, оттуда выглянул парень лет тридцати, который несколькими днями ранее устремлялся к Тониному подъезду. Он довольно миролюбиво обратился ко мне:

– Э, мужик, можно тебя на пару слов?

Я оценил перспективы: что мне предстоит? Поединок? Драка? Может, имеет смысл быстро сделать ноги?

Кругом, несмотря на вечер, полно людей, светят фонари, да и не стемнело еще толком.

– Да не боись, всё норм, – хмыкнул он, – просто поговорим. Седай в тачилу.

Парень не выглядел накачанным, тренированным гигантом, и если он не вооружен, шансы наши в любом случае пятьдесят на пятьдесят. А убежать всегда успею.

Я сел к нему на пассажирское сиденье.

– Тоня тебе просила привет передать, – хмыкнул он. – Я знаю, что ты с ней барахтался, но зла на тебя не держу. Если только на нее чуть-чуть. Но так надо было.

Я молчал.

– Помнишь, она тебя просила отдавать нам симки умерших людей? Или хотя бы номера их телефонов?

– Да, но я ведь сказал: не могу.

– А если я тебя попрошу, сможешь? Притом добавлю: предпочтительней симки не голытьбы, а покойников богатых. Ты ведь в состоянии на глаз, по виду квартиры и вдовы, отличить состоятельного жмурика от бедняка? Я знаю, что можешь. Все могут.

– За пятнадцать тысяч? Или сколько она там предлагала – тридцать?

– Ладно, имеются у меня и другие аргументы. Вот, погляди. – Он достал из бардачка конверт. Протянул мне.

Там было несколько черно-белых фотографий. Все однотипные, на одну тему. Снимали, очевидно, со скрытой камеры, которая располагалась где-то под потолком в уютном гнездышке Антонины. На них были изображены мы с нею. Голые, в постели. Ее лицо было заблюрено, мое, напротив, хорошо узнаваемо. У любого зрителя при взгляде на изображения не могло остаться ни малейших сомнений, чем мы с ней занимаемся.

– Понравилось? – усмехнулся парень. – Да, это шантаж. Если не станешь нам с Антониной помогать – фотки эти широко разойдутся среди твоих друзей и знакомых, включая, разумеется, жену и дочку. Все соцсети и мессенджеры будут ими полны. Итак?

Я немедленно, даже чересчур поспешно проговорил:

– Да, согласен.

* * *

Спать с Антониной мне больше решительно не хотелось.

Но работать на них я стал.

На следующий день приехал оформлять очередной заказ в респектабельную шестикомнатную квартиру в дореволюционном жилом фонде в Спиридоньевском переулке – с гобеленами, дубовыми дверями и камином. Покойник, восьмидесяти девяти лет, мирно отошел к праотцам в своей постели. К моему приезду его увезли в морг, а вдова, дама лет шестидесяти, стала деловито обсуждать со мной детали похорон. Ей хотелось сделать все «дорого-бохато».

Я заметил, что оба телефона, и вдовы, и покойного, лежали вместе с пультами от техники – видимо, по старой привычке, чтобы не искать в приступе склероза, – в вазе муранского стекла. Когда женщина взяла оттуда свой аппарат, чтобы ответить на очередной звонок, и вышла с ним в другую комнату, я схватил второй и с помощью скрепки вытянул оттуда сим-карту. Потом бросил аппарат обратно в общую кучу техники.

Как договаривались с мужиком на «Гелендвагене», я позвонил Тоне и сухо сказал ей:

– У меня есть для тебя кое-что.

Мы встретились неподалеку, на Тверском бульваре у памятника Тимирязеву. Я передал ей симку, она мне – конверт, в котором оказались оговоренные тридцать сребреников.

В какой-то момент Антонина на миг прильнула ко мне и прошептала: «Имей в виду, я этого не хотела, он меня заставил. Он страшный человек».

– Бог тебе судья, – проговорил я. – Только скажи: это вы мою супругу снимали в объятиях другого мужчины? А потом мне фотки присылали?

Она сделала непонимающее лицо:

– Какие фотки? Какой супруги? С каким мужчиной?

Я только махнул рукой, нисколько ей не поверив.

– И, знаешь, – сказал я, – если честно, не хочу тебя больше видеть. Лучше буду передавать симки или сообщать номера твоему подельнику. Этому самому Нику.

Она сделала вид, что обиделась:

– Хорошо, как скажешь. Звони теперь ему.

* * *

Через два дня я набрал номер Ника. Мы встретились в метро «Китай-город», у «сапог», то есть у статуи Ногина, и я поделился с ним новой симкой.

Спустя еще день я переслал ему номер очередного покойника – карту не удалось достать из его телефона. Ник тут же честно перевел мне «пятнашку».

На четвертый раз я назначил встречу в уединенном месте – во дворе высотки на Котельнической набережной. И в тот момент, когда передавал мужчине свой улов, а он мне – тридцатник, вдруг послышался крик:

– Внимание, захват!

А через секунду и он, и я оказались лежащими навзничь на асфальте, и обоим нам заводили руки за спину опера в штатском.

* * *

– Действует устойчивая преступная группа, – втолковывал мне старый друг-опер, капитан Иван Коршунов. – Кто они конкретно, мы не знаем. Каким-то образом они узнают телефонный номер только что усопшего человека или достают его сим-карту. Если речь идет о номере – тогда один из сообщников, видимо работающий в сотовой компании, изготавливает по нему поддельную симку. Ее вставляют в телефон – и вуаля: преступники получают доступ к мобильному банку покойного. А если удается достать симку подлинную, все происходит намного быстрее и проще. Пока родственники оплакивают покойного и заняты похоронами, злоумышленники очень быстро, за пару часов снимают и обналичивают все его сбережения.

– А при чем тут я?

– Думаю, без твоих коллег, похоронных агентов, в деле не обошлось. По всей видимости, именно они снабжают злоумышленников номерами телефонов или сим-картами.

Коршунов рассказывал мне это с месяц назад, до того как начались все вышеописанные события. А потом предложил:

– Хочешь помочь нам? Подставиться под вербовку преступного элемента?

И я согласился. Поэтому с самого начала заподозрил, что амурный интерес ко мне Антонины возник совсем не просто так.

* * *

Меня быстро выпустили из ментовки. Посадили в «расписную» (то есть полицейскую) машину на заднем дворе, прикрыли на всякий случай одеялом и отвезли домой.

А следующим вечером мы встретились с капитаном – Коршунов пригласил меня в один из тихих пивных ресторанчиков неподалеку от Петровки, тридцать восемь.

Когда мы сошлись, он крепко пожал мне руку, сказал:

– Благодарю за службу, – и добавил: – Представим тебя к нагрудному знаку «За содействие МВД». Не знаю, выгорит ли дело, но попытаемся. И сегодня не ограничивай себя ни в чем. За ужин плачу я.

Подбежал официант, мы заказали пива и раков.

– Расскажи, что удалось узнать? Дает этот Ник показания?

– Поет как миленький! Как мы и предполагали, действовала преступная группа. Ник, он же Николай Крупенин, создал ее и вовлек в противоправную деятельность свою сожительницу Антонину Сидоркину. Она добывала симки или номера телефонов только что скончавшихся людей. А сам он работал в одной из сотовых компаний и изготовлял по добытому номеру левую симку. В тех случаях, когда телефон усопшего принадлежал не этому оператору, просил за вознаграждение изготовить симку своих друзей-коллег из других сетей. Были также люди, которые за процент снимали через банкоматы наличные.

– И много им удалось похитить? В общей сложности?

– Более двадцати миллионов.

Когда мы изрядно выпили, разговор снова вернулся к расследованию. Хмель ударил мне в голову, и я спросил:

– Ник и Антонина были любовниками, но в то же время она спала со мной. А Ник все знал и, как стало ясно, не просто допускал это, но и поощрял ее. Не понимаю.

– Кто их разберет! – развел руками Коршунов. – Сердца людей вообще загадка. Тем более преступного элемента. Может, они оба извращенное удовольствие получали от подобного треугольника с твоим участием? А может, она пыталась постелью крепче привязать тебя? Или вправду влюбилась? Женщин, тем более преступниц, не поймешь.

– Сколько ей грозит? Когда суд?

– А ты не знаешь? – Он округлил глаза. – Антонина сбежала. Дома ее нет. Телефон не пеленгуется. Объявили в розыск. Но последние сведения таковы: в ночь перед тем, как мы взяли Крупенина (и тебя, кстати), она вылетела из Внуково турецкими авиалиниями в Стамбул. Там ее следы теряются. Будем подавать в Интерпол. Ты, случайно, ей не проболтался?

– Да ты что! – Я сделал честное лицо.

* * *

Я чувствовал, куда дело клонится, поэтому накануне того дня, когда меня и Ника взяли во дворе высотки, купил у барыги в переходе у метро «ВДНХ» левую симку.

Я вставил ее в свой телефон и написал Антонине. Сначала, чтоб она меня узнала: «У нас начиналось все с сигаретки на тризне». Когда она откликнулась: «Привет! Я узнала тебя, мой любимый», ответил: «Беги! Скоро вас с Ником возьмут».

Потом я вытащил симку, разрезал ее и выбросил в мусорный бак по дороге.

Как видно, Тоня меня послушалась.

Правду сказал опер Коршунов: «Сердца людей – загадка».

В данном случае я говорю о себе.

* * *

Через неделю прилетели из Туретчины Ленка с Валюхой. Очень довольные и загоревшие. Историю с Марком Иванычем я решил замять для ясности. У самого рыльце в пушку.

На следующий день я уехал на работу. А когда вернулся, атмосфера в доме ощутимо сгустилась и стала предгрозовой. Я почувствовал это в прихожей. Вдобавок у самой входной двери зачем-то стояла моя дорожная сумка.

Валентины дома не было, из кухни вышла Лена. Лик ее был ужасен, а вся она – как Божия гроза. В руках она держала свой смартфон.

– Это – что? – спросила она страшным шепотом и протянула мне аппарат.

На экране был один из тех самых кадров, что некогда демонстрировал мне Ник, он же Николай Кривошеин: мы с Антониной в самом естественном положении.

«Боже мой! Откуда это? Кто прислал?! – вихрем пронеслись в моей голове различные предположения: – Неужели у них остался на свободе сообщник и теперь они мстят? Или это Антонина, неблагодарная тварь, хочет испортить мне жизнь? Несмотря на все, что я для нее сделал? Ведь я ее спас! Или она в меня реально влюбилась и возмечтала отбить у семьи? Все равно в любом случае: какая подлость!»

К слову, с тех пор прошла пара месяцев, но я так и не дознался, не догадался, откуда пришло то фото и кто стоял за его отсылкой.

А тогда сказал Лене:

– Подожди, я все объясню.

– Да уж постарайся. – Она скрестила руки на груди.

– Но и тебе, – заявил я, в свою очередь, – моя дорогая, тогда придется кое-что рассказать.

О том, как продолжилось и чем окончилось наше выяснение отношений, мне неохота сейчас повествовать.

Замечу только, что я временно проживаю в одиночестве на съемной квартире. Жилье я взял дорогое, зато в самом центре. Отсюда удобно добираться до любых точек, связанных с похоронами.

И еще центровые переулки напоминают мне об Антонине и о нашем с ней кратком романе. Кстати, от нее (что естественно) я больше не получал никаких известий. Единственный знакомый мне номер, как и следовало ожидать, недоступен или находится вне зоны приема. В ее квартире (я однажды наведался) никого.

С Ленкой мы после того памятного вечера больше не виделись. Встречаемся только с Валентиной – каждые выходные, как и положено «воскресному папе». Я оплачиваю ей репетиторов, вожу в кино, в кафе, иногда в театры. Были мы – по ее просьбе – и на Новодевичьем, и на Ваганьковском кладбище. Я рассказывал ей, как положено гуманитарию и похоронщику, об известных людях, нашедших там упокоение.

Всякую нашу встречу я осторожно расспрашивал Валентину, как там мама, но дочка обычно в ответ только морщилась, фыркала или кривилась. Однако недавно передала «от мамы привет», и я счел это добрым знаком.

Ошибка Эрота

Каких только любовей не видел Эрот (он же Амур) за свою многолетнюю карьеру!

Встречалась ему, например, бабушка, которая влюбилась в своего великовозрастного внука (рост 186, размер ноги 46). Она называла его «малыш» и «мой котенок», готовила, по запросу, сырнички, оладушки, блинчики – он же втихаря таскал купюры из ее пенсии и выносил из дома ценные вещи.

Попадалась также Купидону другая старушка, столь плененная своим рыжим котиком, что, когда тот ушел на небеса, она похоронила его на краю садового участка и каждое утро приносила на могилку свежие цветочки. И молилась за упокой его души (хотя батюшка отец Иоанн строго внушал ей, что души у животных нет и делать сие не следует).

Но вышеуказанные случаи хотя и выглядели пограничными, вмешательства Эрота, как он сам считал, не требовали. Описанные эпизоды ничьему здоровью, жизни и благополучию напрямую не угрожали и, возможно, пользы приносили больше, чем вреда: давали пожилым людям забвение и успокоение.

В реальности Купидоны-Амуры-Эроты действовали совсем не так, как людям представляется. Никакими стрелами они не орудовали и уколов острыми предметами не совершали. Их миссия заключалась не в том, чтобы поражать. А чтобы – врачевать.

Им не надо было вызывать чувства. Подумаешь, влюбиться! Это любой дурак (дурочка) и даже неразумное существо может.

Нет, цель Эротов была прекращать отношения, если те вдруг становились слишком разрушительными для одной из сторон. Делались чрезмерно (как стали выражаться в последнее время) токсичными. И начинали угрожать жизни или благополучию одного человека, пары как бы влюбленных или третьих лиц.

…Коллизия между Елисеем и Василиной тоже начиналась как не вредящая никому страсть. Несчастливая – но, в принципе, безобидная.

Десять лет назад, в последнем классе средней школы, Василина дико влюбилась в новичка Елисея. Он казался ей прекрасным, умным, милым, одухотворенным, сильным, мощным, бережным, необыкновенным. Да он и вправду был хорош, и не одна, кроме Василины, девушка по нему сохла. Сам же Елисей, как древний бог или царевич, равномерно дарил свое благосклонное внимание всем окружавшим его особам женского пола.

Вдобавок завелся у Елисея друг мужского пола по имени Глеб. Он горячие взоры метал в направлении Василины и однажды приступил к ней с объяснениями – однако она ровным счетом к нему ничего не чувствовала. Это Глебу и высказала, смягчив свой отказ позволением «дружить».

Вот они и «дружили» весь одиннадцатый класс. Парни, Глеб и Елисей, дружили меж собой взаправду. Глеб «дружил» с Василиной (надеясь на нечто большее). Василина «дружила» с Елисеем и тоже мечтала, что скромное и безрадостное товарищество перерастет в иное качество.

О! Если бы она тогда была чуть старше и опытней! Конечно, сумела бы нехитрыми, но действенными уловками окрутить Елисея и однажды пасть в его объятия. Но, увы, увы! Природного кокетства и обаяния в ту пору, в семнадцать лет, ей не хватило, чтобы растопить эту ледяную глыбу, эту снежную скалу. Не говоря о том, что Елисей считал обязанным «жертвовать» собой ради друга и «уступать» Василину Глебу.

Поэтому не случилось ничего между ними ни в одиннадцатом классе, ни на последнем звонке, ни даже на бессонном выпускном. Вот тут, если бы Амуры на деле имели вооружение, пригодились бы их луки и стрелы! Но – еще раз повторим – они не умели стрелять. Они умели врачевать.

Елисей после выпускного немедленно отправился в Москву – поступать. Вслед за ним потянулся Глеб.

Притязания Василины оказались меньшими, и она осталась дома – в областном городе на Волге. И пошла в местный педагогический. А через три года до нее донеслись из Первопрестольной слухи о том, что Елисей там не только учится, но успешно делает карьеру и крутит многочисленные романы.

Во время оно к Василине посватался местный хороший парень по имени Семен: спокойный, работящий; он окончил вуз и трудился инженером в чем-то секретно-космическом. И она приняла его предложение.

Минуло еще семь лет. В областной центр долетали из Белокаменной известия об уехавших. Елисей с Глебом столицу натурально покорили. Они основали там рекламную фирму и ворочали миллионами.

У Василины жизнь сложилась неплохо – в своем роде. Семен оказался достойным мужем: непьющим, некурящим, заботливым, верным. Он приносил домой всю зарплату и искренне старался ублажить Василину. Он купил ей шубу и маленькую миленькую иномарку, и они ездили отдыхать в Турцию, Таиланд и даже на Кубу.

Беда заключалась в том, что при виде Семы Василина не испытывала ровным счетом ни-че-го. И всё чаще раздражалась: хозяйничает в ее квартире какой-то мужик, и всё ему чего-то от нее надо, всё он любви какой-то добивается!

Но, невзирая на нелюбовь, двух дочерей родила Василина (хотя не очень-то и хотела): шести и трех лет. Семен был в восторге, и всем их жизнь казалась на загляденье и образцом для подражания: две светлоголовые доченьки, квартира в центре города, дача на берегу Волги и по машине у каждого взрослого члена семьи! А счастья – не было. И любви – с ее стороны – тоже.

И потому что не было любви – а хотелось хоть каких-то ощущений, пусть вульгарных, но острых, – Василина порой отвечала на заигрывания коллег или просто попутчиков. И изменяла, порой со случайными знакомцами, такому верному, правильному, но ужасно скучному Семену. Хоть какой-то драйв и перчик.

И вот – исполнилось десять лет со дня, как она окончила школу. По такому случаю учебное заведение устраивало праздник. Из Москвы (Василина предвкушала это) прибыл Елисей. И Глеб.

Родителей Елисей тоже успел перевезти в столицу – видно, блестяще шли его дела в Белокаменной! Вернувшись ненадолго в город, он снял лучший номер в лучшей гостинице. Вторую по крутости комнату занял в отеле Глеб.

Девочки готовились к банкету тщательно, а скрупулезнее всех – Василина. Платье, прическа, массаж, макияж – ничто не должно выглядеть небрежным, безвкусным или провинциальным! Она чувствовала, что в свои двадцать семь достигла лучшей поры. Переменилась кардинально по сравнению с семнадцатью. Сделалась дерзкой, уверенной, статной, страстной, смелой, победительной. Теперь она способна покорить любого, и сам черт ей не брат.

А Елисей (да и Глеб) даже не скрывали, что вернулись на побывку в родной город, чтобы поживиться здесь клубничкой. (Хотя у обоих, как говорили, оставались в Москве семьи и дети.)

Поэтому совершенно нет ничего удивительного, что после банкета Василина оказалась в номере Елисея. Поразительным стало другое: эта, по сути, случайная и не предполагавшая никакого развития любовь ей чрезвычайно понравилась. Девушка просто растекалась, словно шоколадное мороженое. Истома, страсть, наслаждение и отдохновение переплетались в дивную симфонию в ее душе и теле. А Елисей представился ей ровно таким, как десять лет назад: необыкновенным, красивым, одухотворенным, мощным полубогом-Аполлоном.

Он получил свое и в семь утра выставил Василину, чтобы немного поспать перед самолетом.

Своему верному Семену она сказала, что заночует у подруги, и вот теперь брела по залитой солнцем улице, понимая, что без Елисея ее больше никогда и ничем не обрадует ни муж, ни ее жизнь, ни даже девочки-дочки.

И вот тут-то Эроту следовало начать присматриваться к Василининой любови.

Тем более дальнейшие ее действия стали свидетельствовать о нарастающем саморазрушении. Не успев дойти до дома, она принялась названивать Елисею – чтобы сказать, как любит и скучает. (Он спросонья сбросил звонок.)

Еще не уехал бедный парень из города, она прислала ему четыре эсэмэски – о том, как хочет и мечтает быть навсегда вместе.

Елисей заблокировал ее номер.

Василина стала атаковать его в Телеграме.

Он заархивировал чат.

Она написала в мессенджер.

Он вычеркнул ее из друзей.

Но, несмотря на столь очевидные отказы, Василина всерьез стала строить план: уволиться с работы, бросить Семена с девочками, уехать в столицу и там подкарауливать! случайно встречаться! падать в объятия объекта своей любви!

И вот тут Эрот вмешался по-настоящему.

Рассмотрев обстановку и взвесив все за и против, он своей волшебной палочкой просто стер из мозга Василины всю любовь к Елисею – и прошлую, десятилетней давности, и вновь вспыхнувшую, нынешнюю.

Тем же утром она проснулась в супружеской кровати, которую делила с Семеном. В голове и на сердце было восхитительно пусто. Смутно помнилось, что она стремилась куда-то мчаться, ехать, за кем-то охотиться… Оставлять Семена, город, работу, девочек… Что за дичь, что за бред, что за блажь! Кто такой этот Елисей? Чмошник, пижон, пустое место!

Василина стала рассматривать на телефоне групповую фотографию, которую позавчера сделали на встрече выпускников.

Да, ровным счетом ничего собой этот Елисей не представляет! Ничего она при виде его не испытывает, будто теперь и не существует этот парень вовсе.

Другое дело – его товарищ. Вот он, Глеб! Боже, как он прекрасен! Статный, остроумный, веселый, богатый!

Он позавчера ухаживал за бывшей одноклассницей Нинкой, но Василина была уверена: ничто не стоит его у нее отбить – равно как и у жены.

«О да! О мой герой! Как я раньше тебя не замечала?! Как же ты божественно хорош! О Глеб!»

Эрот явно сам себе задал новую работенку.

Эроты (Амуры, Купидоны) тоже умеют ошибаться.

Кот особого назначения

Далекое будущее

Коты – прирожденные разведчики.

Они, то есть мы, словно самой природой созданы для того, чтобы бесшумно, на мягких лапах подкрадываться к объекту; носом, который различает в четырнадцать раз больше запахов, чем человеческий, вынюхивать происходящее; глазами, которые в шесть раз лучше, чем у двуногих, видят в темноте, высматривать окружающее.

Ничего удивительного, что с некоторых пор полицейские отряды, работающие под прикрытием, обязательно комплектуются боевыми котами.

Ну и собаками, конечно, тоже. Но об этих товарищах по работе или ничего, или только хорошее.

Мы служим в небольшом полицейском отделении спецназначения: два человека, Василий и Настя, овчарка Мухтар XIV и я.

Позвольте представиться: Фелис, кот-метис.

«Метис» записано в моем паспорте, и это, конечно, эвфемизм. Значится так в официальном документе из-за победившей толерантности, а несколькими столетиями ранее меня бы именовали просто «беспородным» или «дворовым». Но я не обижаюсь. Всем известно, что беспородные домашние питомцы, какой бы нации они ни были, хоть собаки, хоть птички, гораздо лучше приспособлены к жизни. И живем мы дольше, и выглядим здоровее, чем особи, в предках которых числится несколько поколений отборных медалистов.

Мне семь лет от роду, и за шесть годков беспорочной службы я дослужился до звания старшего сержанта отдела спецназначения. Награжден орденом «За верность» и медалью «За неутомимость». У меня две нашивки за ранения при исполнении служебных обязанностей. До пенсии мне осталось три года, и я очень надеюсь выйти на заслуженный отдых лейтенантом и переехать с моей Марусей на озера, посвятить себя ловле механической рыбы.

Во избежание недоразумений хочу подчеркнуть, что меня зовут Фелис, именно Фелис, а не ФелиКс, без буквы «К», потому что «felis» не что иное, как латинское именование кошки.

Я женат, и у нас с Марусей 38 детей – трое из них, должен с гордостью заметить, пошли по моим стопам и служат в полицейских силах особого назначения.

Мы, кошачьи, существуем с совершенно другой скоростью, чем вы, люди. Сердце у нас бьется в два раза чаще; температура тела на целый градус выше. Оттого что мы столь быстро живем, умираем гораздо раньше. Но такова природа, и я надеюсь, что судьба подарит мне еще пару лет беспорочной службы, а затем десятилетие спокойной пенсии.

Жаль, конечно, будет расставаться с Настей. Я немного ревную, думая о том, что после меня к ней в пару поступит новый боевой кот, а потом, возможно, и другие.

Но я стараюсь относиться к этому философски. Что делать, если мы, коты, столь совершенные животные! Оттого и живем на более высоких оборотах, и умираем раньше вашего.

С Настей мы вместе шесть лет, с тех пор как я пришел в отряд. По-старорежимному она бы именовалась моей «хозяйкой». Но после ВВР (Великой видовой революции) это насквозь неполиткорректное и устаревшее понятие упразднено. И с Настей мы партнеры.

На сегодня, 10 октября 2235 года, у нас с ней был запланирован визит в ветеринарную клинику «Равновесие». Клиника располагалась в респектабельном районе, в отдельно стоящем здании под сенью платанов и кленов. Желтые и красные листья с дерев осыпали двор, улицу и крышу лечебницы. Однако, несмотря на видимую буржуазность, ветеринары давно ходили у нас под подозрением. А недавно мимо лечебницы пробегал наш барбос, знатный нюхач Мухтар XIV. У него, справедливости ради замечу, как и у прочих канис фамильярис, нюх лучше нашего, фелисовского, раз в десять. Потому он и доложил по команде, что творятся в «Равновесии» дела не слишком законные. Теперь нам с Настей предстояло подозрения подтвердить (или опровергнуть).

Дело в том, что именно ветеринарные клиники (а также человеческие больницы) стали рассадником, откуда в последнее время принялись распространять импалы – наркотики нового образца, настоящий бич двадцать третьего века. Теперь от потребителя этой дури не требовалось вдыхать порочный ядовитый дым, нюхать отравляющие кристаллы или делать самому себе гнилостные инъекции. Нынче наркотик стал электронным. Распространители, за изрядную мзду, меняют прошивку у имплантов – для людей в больницах, для животных в ветлечебницах.

Благодаря новой прошивке клиент может сам, усилием мысли, активировать центры удовольствия у себя в мозгу. Теперь, чтобы получать кайф, ему не требуются ни еда, ни секс, ни вино, ни валерьянка. Клиент бесконечно раздражает свой центр эйфории, не отвлекаясь ни на что в реальной жизни. Он не спит, забывает есть, пить, не говоря о выполнении социальных обязанностей. Вскорости отравленный человек (или животное) полностью погружается в мир сладких грез, ни на что не реагируя и замаривая себя сладкими видениями до полного изнеможения.

Попыткам излечения подсевшие на импалу бешено сопротивляются. Но если не делать обратной операции, не извлекать из чипа зловредную программу, то в среднем для кота или собаки-наркомана срок жизни после заражения составляет не более трех-четырех месяцев. Человек протягивает до полутора-двух лет. Совершенно естественно, что импала строжайше запрещена во всех государствах Твердой Земли и в Подводной республике. За ее распространение полагаются огромные сроки каторжных работ, обычно на лунных рудниках: двадцать или тридцать лет – для человека. И семь, а то и десять – для кота или собаки.

Но все равно: суммы, которые платят клиенты за импалу, столь огромны, а себестоимость самой вредоносной программы настолько ничтожна, что тысячепроцентная прибыль привлекает в сей грязный бизнес все новые преступные группировки.

Как удалось вынюхать нашему Мухтару XIV, работавшему под прикрытием, клиника «Равновесие» курировалась наркомафией. Именно там, как он доложил по команде, клиентам в их чипы устанавливалась импала – котам, собакам, а иногда и людям. Нам с Настей следовало проверить это.

Мы с ней доехали по «трубе» от управления до ближайшей к клинике станции, а там прошлись пешком. Двухэтажные особняки для проживания людей утопали в растительности. Сейчас она сменила свой цвет с зеленого на желтый и красный, и мне, в силу особенностей моего кошачьего зрения, которое фокусируется на том, что находится на расстоянии пяти-шести метров от носа, она казалась расплывчатым зелено-красно-желтым пятном. Было очень красиво: будто идешь внутри разноцветного тоннеля.

Я изо всех сил сдерживал свои древние инстинкты: хотелось отвлекаться на разнообразные, в том числе очень привлекательные, запахи, которые со всех сторон улицы долетали до ноздрей. В чистом и теплом осеннем воздухе ароматов было очень много. Но я был спецкот, который шел на спецзадание, и мне, конечно, не пристало вести себя подобным образом – вдобавок на глазах партнера.

Мы вошли в лечебницу незадолго перед обедом. Несмотря на то что теперь каждая чипированная кошка (да и собака) могла приходить в ветклиники самостоятельно, посещать их вместе с человеком считалось хорошим тоном, древней, освященной веками традицией.

Клиентов в «Равновесии» не оказалось. За стойкой за своим стационарным компьютером скучал человек: администраторша лет сорока. Звякнул колокольчик у двери, женщина в белом халате и наколке в волосах подняла на нас с Настей глаза. Мы поздоровались, мой партнер спустила меня с рук и поставила на стойку перед дамой.

Я вдохнул воздух больницы и почувствовал (неуловимый, конечно, человеком) тонкий привкус разлитого в воздухе разврата. Обычно администраторы, которые устанавливали импалу, строжайше воспрещали пробовать наркотик на месте, однако многие клиенты не могли удержаться, чтобы не начать кайфовать. Отголоски этого удовольствия чувствовались. Я еле заметно подмигнул Настюше: мол, все точно, мы пожаловали по адресу. Она прочитала мой сигнал и сразу взяла быка за рога.

– Я от Досси, – сказала она. Доссей звалась старая кошка-наркоманка, третьего дня погибшая от передоза.

Василий, командир нашей группы, снабдил нас оперативной информацией, что вроде бы она чипировалась импалой здесь, в «Равновесии».

– От Досси? Кто такая? – холодно отвечала администраторша.

– Она тут у вас лечилась, – продолжила Настя. – Ну, вы понимаете, от чего.

– Не понимаю. – Лед, исходящий от женщины, стал ощутим настолько, что в помещении будто похолодало.

– Хочу, чтоб вы нас импалой ширнули, – напрямик проговорила Настя. – Сперва моего партнера-котика, – она кивнула в мою сторону, – а если его годно вштырит, тогда и меня.

– Вы нас с кем-то путаете, – отвечала дама. – Мы такими вещами не занимаемся.

Что ж! План «а» явно не удался, да я, честно говоря, и не надеялся. Установщики импалы обычно ведут себя крайне осторожно. Они слишком многое теряют, чтобы с бухты-барахты повестись на провокацию от незнакомой персоны.

Поэтому нам с Настей следовало переходить к плану «б». И моя компаньонка проделала это виртуозно. Она якобы неловко сделала шаг в сторону и обрушила рекламный стенд. На нем размещались две поваренные книги: одна – для котов, другая – для собак, и рекламные образцы с готовым питанием для питомцев (раньше это называлось «корм для животных», но оба этих слова – и «корм», и «животные» – были строго запрещены как нетолерантные после Великой видовой революции).

Дама-менеджер вскочила с места и закричала: «Что вы творите!»

Настя рассыпалась в извинениях, бросилась поднимать с пола банки с едой и книжки. Администраторша выскочила из-за стойки и кинулась ей помогать.

Наступил момент действовать мне. Пользуясь тем, что хозяйка офиса, ползая по полу, увлеклась восстановлением порядка, я соскочил со стойки прямо к ее компьютеру. Моей задачей было: подключиться через свой мозговой имплант к устройству и перекопировать содержащуюся в нем информацию. Там наверняка нашлись бы следы преступной деятельности организации. Я через свой внутренний порт стал устанавливать соединение с компом, но дама, почуяв неладное, вскочила и, увидев меня на своем рабочем месте, что есть силы закричала: «Брысь!»

Это древнее оскорбительное стоп-слово лет сто пятьдесят как запрещено на всех континентах и, как говорят, в знак солидарности с земными кошачьими в Подводной республике. Шокированный столь явным проявлением сегрегации и апартеида, я бросил взгляд на Настю. Она могла немедленно привлечь женщину к ответственности, и присудили бы той двадцать суток ареста, не менее. Тогда можно было, мелькнуло у меня, начать разрабатывать ее, выуживая ценную информацию.

Так или иначе, я на секунду отвлекся. И это стало моей ошибкой.

Наверное, дама-администратор нажала тревожную кнопку. Возможно, она (кнопка) была у нее (женщины) в складках одежды. Как бы там ни было, из дверей, ведущих во внутренние покои клиники, выскочили два амбала.

Коты умеют постоять за себя. Вырвать в драке глаз или откусить противнику нос для нашего брата ничего не стоит. Вдобавок я прекрасно владею приемами боевого кошачьего карате. Не хуже меня подготовлен и мой человек, то есть Настя.

Однако амбалы нас перехитрили. Первый немедленно прыснул мне в морду из газового баллончика. Скорее всего, то было сильнейшее кошачье снотворное. Краем глаза я увидел, что второй с помощью химии пытается справиться с Настей. Сознание у меня стало мутиться, но я успел заметить, что моя женщина-партнер, ослабев, падает на пол вестибюля.

* * *

Не знаю, сколько прошло времени. Я очнулся в совершенно темном (для человека) помещении. Было холодно и сыро. Скорее всего, подвал. От снотворного болела голова.

И передние, и задние лапы оказались плотно перевязаны пластиковым шнуром. В рот мне засунули нечто вроде шарика на резинке; вылезая с двух сторон из пасти, она смыкалась на моем затылке. Я не мог ни говорить, ни даже умываться. От этого все тело показалось чужим и несвежим.

Зато я (в отличие от любого человека) мог видеть, что творится в помещении. Оно действительно походило на подвал или погреб: бетонные склизкие стены; по периметру комнаты, у стен – пустые металлические полки. Узкая крутая лестница поднималась к люку под потолком.

Я лежал на старой вонючей дерюге, и мой острый нос различал исходящие от нее дух собаки, застарелой крови и сильно ослабленный запах импалы, кайфа.

Недалеко от меня, на ветхом рваном матрасике, брошенном на цементный пол, покоилась моя любимая партнерша, Настя. На душе потеплело. Она была жива! И она рядом.

Как я говорил, у нас, кошачьих, обменные процессы идут скорее, чем у человекообразных. Поэтому мой организм успел вывести отраву, и я очнулся, в то время как Настена еще спала. Я слышал ее равномерное дыхание и видел тихонько вздымающиеся бока. Так же, как я, она оказалась связана пластиковыми жгутами – за руки и за ноги. Рот ее был заклеен скотчем.

Что ж! В положение мы попали незавидное. Оставалось лишь ждать. Для начала когда проснется Настя.

Несмотря на революцию и полную эмансипацию, десятки тысяч лет, которые домашние животные прожили рядом с человеком, сбрасывать со счетов не следовало. Благодаря столетиям, проведенным в подчиненном положении, у каждого кота (и тем более у собаки) выработалась подсознательная уверенность, что человек – всегда главный. Он умнее, разумнее. Его (что бы ни твердили отчаянные эмансипаторы!) следует слушаться. Он способен найти выход из любого положения.

Конечно, я был современным котом, и грош цена мне как сотруднику правоохранительных органов, если бы я не попытался самостоятельно – покуда Настя спит – найти выход из тяжелого положения, в котором мы оказались.

Боевые наставления учат: если вы захвачены преступниками или террористами, следует прежде всего выполнять все их требования. Вполне вероятно, что они пойдут на контакт с представителями власти, чтобы обменять нас. Но в то же время надо тщательно отслеживать обстановку и использовать любую лазейку для бегства.

Пока я не видел никаких возможностей. Мне оставалось только погрузиться в обыкновенный кошачий анабиоз. Лежать, экономить и накапливать силы, в полудреме, полубодрствовании, думать и вспоминать: о своей собственной жизни и об истории семьи и своего вида. И благодарить небеса за то, что прогресс и Великая видовая революция дали мне возможность не просто осмысленной, но и социальной, общественно полезной жизни.

Если бы человек двадцать первого века хотя бы одним глазком заглянул, какой стала Земля в столетии двадцать третьем – в наши дни! – он не узнал бы ее. Дело не в диковинных механизмах и сумасшедших городах – их-то как раз предсказывали. Но увидеть в городской толпе… Да! Вот что нынче претерпело потрясающие, фантастические изменения, по сравнению прошлыми годами, – городская толпа.

Когда-то древний писатель в своем фантастическом произведении описывал кота, входящего с задней площадки в трамвай (трамвай – это древний вид общественного транспорта, наподобие тюбинга). Интересно, что бы сказал тот автор двадцатого столетия, воочию увидев, как в вагон «трубы» садятся наряду с людьми-пассажирами трое или пятеро представителей семейства кошачьих, а также парочка собак? Все одетые по современной моде, иные с рюкзаками или чемоданами на колесиках – и никто на них не обращает особенного внимания. Все рассаживаются по местам (если этих мест хватило): и люди, и собачьи, и кошачьи. А не хватило, спокойно продолжают стоять, причем для котов и собак организованы специальные пониженные поручни, чтобы нас не мотало во время езды.

И люди, и бывшие домашние питомцы переключают свои импланты в режим потребления и начинают засасывать из Всемирной сети информацию. Представители кошачьих или собачьих при этом сворачиваются в клубки на сиденьях, укладывают головы на лапы – мы ведь гораздо более пластичны, в отличие от чрезмерно корявых людей!

Иной раз в тюбинге можно увидеть посла дельфиньих, зачем-то прибывшего на Твердую Землю – разумеется, в тщательно спроектированном стильном водяном скафандре, в самодвижущемся электрокресле.

Встречаются морские свинки, крысы, мыши, хомячки – но у них (я говорю это со всей возможной толерантностью, ни в коем случае не желая никого обидеть) объем живого мозга чрезмерно мал (повторяю, сие заявление не оскорбление, а медицинский факт), поэтому организовать для них разумную жизнь бывает проблематично, и высокосознательное существование ведут лишь немногие из них.

Самому встречать не доводилось, но мне рассказывали, что видели в городе странные парочки, оживленно беседующие друг с другом: например, человека и золотую рыбку, сомика с собакой или даже кошку с канарейкой.

Недавно в интернете прогремела история платонической любви девушки-китаянки и летучей мыши.

И эта Великая видовая революция стала результатом не волшебства. Или, как в древнем романе, вмешательства дьявольских сил. Причиной столь разительных перемен явилась наука и развитие технологий.

Началось все в двадцать первом веке, когда были созданы процессоры, по производительности и объему памяти (долговременной и оперативной) сопоставимые с человеческим мозгом. Очень быстро они стали уменьшаться в размерах и достигли микроскопических величин. Следующим шагом стало вживление импланта в человека и его синхронизация с живым мозгом.

Но подлинный переворот состоялся (эту дату помнят и чтят все представители животного мира, вне зависимости от вида) 24 октября 2045 года, когда австралийский ученый (выходец из Китая) Джон Чанг вживил первый имплант первому домашнему животному.

Как часто бывало в человечьей истории, субъектом опыта выбрали собаку. Соответственно, ей достались все лавры Первооткрывательницы и Родоначальницы. Ей поставлены памятники на всех континентах, в мировых столицах и даже в Подводной республике. Не желая ни в коем случае умалить заслуг Родоначальницы, замечу для порядка: каждый вид считает, что именно его представитель мог стать более подходящим Первым кандидатом. Так думают, я знаю, все кошачьи, не говоря о дельфиновых и мелкой фауне.

Первый опыт прошел успешно, и минул лишь месяц – не успели как следует зажить швы на голове у Милы (так звали беспородную Родоначальницу), как доктор Чанг продемонстрировал ее в университете Мельбурна. Мила с помощью компьютера отвечала на простые вопросы, продекламировала стишок «Раз, два, три – собачка, беги!» и даже решила несложный кроссворд. Фурор оказался неслыханным! Мировые СМИ взорвались кликбейтными заголовками: «Профессор Чанг демонстрирует говорящую собаку!»

«Ваш питомец может стать умнее вас!»

«Собака теперь не друг человека, а его собеседник!»

Трезвые голоса сразу заговорили о том, что опыты неизбежно принесут множество трудноразрешимых или вовсе неразрешимых этических проблем – но они потонули в общем выдохе восторга. И к концу следующего, 2046 года число животных со вживленными имплантами превысило миллион! Были чипированы не только представители рода собачьих, но и некоторые обезьяны. А также дельфины, коровы, овцы, львы и даже волки! И, естественно, мы, кошачьи.

В дальнейшем число имплантированных существ нарастало лавинообразно. К середине прошлого века их количество превысило двадцать миллионов, к 2060 году – пятьсот.

Разумеется, проблемы не заставили себя ждать. Люди наконец поняли, что открыли ящик Пандоры, который ставит под угрозу весь земной миропорядок.

Довольно скоро загремело движение за эмансипацию домашних животных.

Начались пикеты, митинги, забастовки. Вошел в историю Сибирский бойкот – когда традиционную гонку на собачьих упряжках, которую много лет подряд проводили на Камчатке, отменили из-за того, что все до единой лайки попросту отказались бежать. Их выступление дружно поддержали другие ездовые собаки, обслуживавшие коренные народы Севера в Якутии, на Таймыре и Чукотке. К ним примкнули – в знак солидарности – канадские и аляскинские хаски и самоеды. А затем покатилось: отказались работать лабрадоры в альпийских патрулях… Сторожевые овчарки в сибирских лагерях… Нюхачи, отыскивающие запрещенные препараты и взрывчатку в аэропортах и на таможнях…

Однако не будет преувеличением сказать, что настоящий успех движение сопротивления обрело, когда к нему примкнули мы, котики. Казалось бы, человечество возложило на нас гораздо меньше утилитарных функций, нежели на канис фамильярис. Но когда всемирное движение за эмансипацию поддержали коты – вот тогда люди оказались уязвлены по-настоящему!

За столетия совместного существования двуногие привыкли, что мы радостно встречаем их у порога, когда они возвращаются в дом со своей так называемой работы; покорно позволяем чесать нас за ушком или гладить под подбородком; укладываемся на них сверху, когда они смотрят телевизор, греем их и самозабвенно дрыхнем. Однако когда наши кошачьи предки, примкнувшие к борьбе за независимость, лишили своих так называемых хозяев этих маленьких радостей, мало им не показалось. Больше их никто не встречал, не мяукал жалобно, выпрашивая еду, не носился самозабвенно за игрушечной мышкой или собственным хвостом. Напротив, в знак солидарности наши домашние предки атаковали своих так называемых хозяев из засады, прыгали на загривки, пребольно кусали за шею, расцарапывали лица – а все остальное время прятались в потаенных уголках домов или квартир, не показываясь людям на глаза и не предоставляя им ни малейшей радости от совместного существования.

Забастовки и акции неповиновения сопровождали многотысячные уличные демонстрации. В них шли вместе, плечом к плечу, кошки с собаками. Участвовали в движении малые народы: хомячки, морские свинки, канарейки. На сторону выступавших за равноправие так называемых домашних животных перешло немало людей. Дружными рядами они выходили к Капитолию, Кремлю, шествовали по Елисейским Полям, пикетировали здание ООН на Манхэттене.

Человеческие правительства довольно быстро пошли на уступки. Вскорости приняли закон, мгновенно ратифицированный всеми державами, о строжайшем запрете варварского древнего обычая кастрации или стерилизации домашних животных. Генеральный секретарь ООН от имени человеческой популяции извинился перед пострадавшими. Королевские скачки в Аскоте, матчи в поло, псовые охоты и другие спортивные состязания с участием животных начинались теперь с того, что люди становились на одно колено в знак траура и солидарности со всеми ранее замученными животными.

Серьезный удар по человеческому миропорядку нанесли события в Мировом океане. Долгое время люди, занятые решением проблем, накатившихся на них на Твердой Земле, не интересовались тем, что там происходит. Когда же спохватились и принялись наводить под водою свои порядки, оказалось слишком поздно.

С тех времен как появились первые электронные импланты, подтягивающие до самых высоких значений умственные способности представителей животного мира, их стали вживлять дельфинам и другим водным млекопитающим: косаткам, китам и пр. В Китае и Вьетнаме, Таиланде и Индонезии, Чили и Мексике появились сначала десятки, а потом сотни и тысячи дельфиньих ферм. Обитателей моря заставляли искать природный жемчуг, собирать мидии и устрицы, загонять в сети дикого тунца и другие ценные породы рыб, разыскивать клады на затонувших кораблях, разведывать полезные ископаемые. В курортных приморских городах появились десятки шоу на потребу непритязательным туристам, где водные млекопитающие демонстрировали свои удивительные способности: пели, плясали, решали математические задачи. Кое-где их даже заставляли совокупляться на потеху зрителям.

Но беззастенчивая эксплуатация морских животных, которые обрели разум, продолжалась недолго. Дельфины, как известно, обладают незлобивым и бесконфликтным характером – они в итоге и повели себя в полном соответствии со своими жизненными ценностями. В один прекрасный день, предварительно сговорившись, все разумные млекопитающие снялись со своих мест на фермах и шоу и дружно ушли на глубину. Нефтяные компании, заводчики устриц и увеселители неприхотливых масс получили серьезнейший удар.

О том, что происходит в толще Мирового океана, человечество теперь получало лишь разрозненную и противоречивую информацию, поступавшую от рейдов людских разведывательных подлодок, редких дельфинов, оставшихся верными людям и выполнявших в их пользу шпионские миссии, и немногочисленных перебежчиков из подводного царства. В Мировом океане стремительно росло количество разумных существ. Благодаря многочисленным морским сокровищам (из трюмов галеонов и транспортов), жемчугам и подводным залежам золота и алмазов дельфины подкупали производителей чипов, которые поставили на поток операции с имплантами. Число разумных водных млекопитающих стало расти по экспоненте. В Мировом океане образовались города, была провозглашена Подводная республика.

Нефтегазовые корпорации и искатели жемчугов теряли слишком много из-за того, что морские млекопитающие выбрали свободу. Лоббисты, представлявшие их интересы, провели колоссальную работу среди политиков. Поэтому однажды Генеральный секретарь ООН от имени всех держав Твердой Земли объявил войну Подводной республике. Сотни подлодок, вооруженных торпедами, бросились захватывать дельфиньи города. Корабли начали бомбардировать их глубинными бомбами.

Представители Твердой Земли были уверены в быстром успехе. Они не сомневались, что за пару недель призовут к порядку распоясавшихся водных млекопитающих и вернут их на «законные» места на фермах, в шоу и нефтяных компаниях. Ведь у подводных жителей не имелось (докладывали шпионы) ни оружия, ни регулярной армии.

Однако военная кампания стала натыкаться на непреодолимые трудности. Дельфины легко покидали свои города и рассредоточивались по всему Мировому океану. Им удавалось перехватывать и перепрограммировать торпеды и глубинные бомбы, запущенные с человеческих кораблей. Благодаря их диверсиям взрывались и шли ко дну эсминцы и субмарины.

За несколько месяцев войны представители Твердой Земли понесли потери, которых они никак не ожидали. Сотни кораблей оказались потоплены. Морские млекопитающие разрушили мировую торговлю: им удавалось подрывать и отправлять на дно танкеры с нефтью и сжиженным газом, сухогрузы и лихтеры с автомобилями и зерном. Огромный ущерб потерпела туристическая отрасль: морские круизы, столь популярные у двуногих, пришлось полностью остановить.

Все больше и больше людей стало выступать против войны. В карикатурах и куплетах стали все чаще высмеивать руководство ООН, развязавшее военные действия. Они, мол, хотели стать владыками морскими, а остались у разбитого корыта.

Неудачи в военной кампании совпали с выступлениями сухопутных четвероногих, требующих полного равноправия с людьми, а именно: представительства в выборных органах, всеобщего избирательного права, шестичасового, как у человекообразных, рабочего дня, бесплатного образования, свободного доступа к медицинскому обслуживанию.

Волнения охватили все земные государства. Животные (прежде всего мы, кошки, а также собаки) захватывали фабрики, торговые центры и университеты. К забастовке за гражданские права зверей примкнуло большинство двуногих. Хомо сапиенсы повсеместно братались с четвероногими и во всеуслышание поддерживали их борьбу.

Наконец все закончилось Великой видовой революцией. Восставшие захватили мировое земное правительство – древнее здание ООН на Манхэттене.

В руководство Твердой Земли впервые вошли представители животного мира. Была провозглашена Всеобщая декларация прав и свобод всех видов. Новое правительство немедленно заключило мир, безо всяких аннексий и контрибуций, с Подводной республикой. Все притязания жителей Земли к обитателям Мирового океана были отозваны.

С тех пор минуло больше ста пятидесяти лет. На Земле, как и под водой, конечно, не наступило царство вечной любви и безграничной свободы. Проблем у нас хватает – о сем свидетельствует хотя бы деятельность нашего с Настей подразделения и то, в какой переделке мы с ней оказались. Но мир после Великой видовой революции и прекращения войны с Подводной республикой стал гораздо более гармоничным и совершенным, чем три сотни лет назад.

Но что поминать былое! Мне следовало напрячь все силы и умения, чтобы высвободить нас с Настеной из рук наркоторговцев, в плену которых мы по своей оплошности оказались.

Настя пока спала. Она несколько раз промычала что-то сквозь сон и пошевелилась – значит, понял я, скоро очнется. И коль скоро мне, в силу психофизиологии, выпало действовать быстрее, следовало придумать, как нам обоим выбраться из переделки.

Я прислушался. Откуда-то сверху стали доноситься человеческие голоса. У нас, кошачьих, острота слуха превосходит аналогичную способность двуногих примерно в два раза – а я вдобавок проходил специальные полицейские тренинги по его улучшению. Поэтому постарался подслушать, о чем толкуют меж собой наши похитители. Вряд ли они рассчитывают, что кто-то в силах разобрать их диалог, и изъясняются со всей откровенностью.

– Что будем делать с этими? – раздался через несколько перекрытий сильно ослабленный мужской голос. Я смекнул, что под «этими» подразумеваемся мы с Настенькой, и обратился в слух.

– Надо понять, что им известно, – отвечал голос женский, и в нем я без труда узнал ту самую администраторшу, что давеча кричала на меня: «Брысь!»

– Прикончим и просканируем их импланты, – промолвил мужик, – вот и узнаем.

– Слишком долгая процедура, – возразила дама, – времени у нас нет. Надо утекать.

– Тогда что ты предлагаешь?

– Пообещаем выпустить, а перед этим допросим. Посулим свободу в обмен на информацию. Они и расскажут.

– Но они, когда выйдут, нас немедля заложат.

– Дурачок! Совершенно не обязательно выполнять нашу часть сделки. Пусть только расскажут, а потом свернем им шеи. И свалим отсюда.

– Ловко придумано.

– Я возьмусь за кота. Они, давно известно, гораздо болтливее двуногих. А ты потряси девчонку.

– Хорошо.

Сверху раздался шум шагов. Две пары человечьих ног спускались по лестнице. Затем загремел засов, поднялась крышка люка. По трапу к нам в подвал полезли два человека. Впереди мужчина-амбал – тот самый, что зарядил мне в нос снотворным. За ним – дама-администратор. Без белого халата и наколки вид у нее был самый стервозный и угрожающий.

– Не спишь? – осклабилась она при виде меня. – Ну, давай поговорим. – Она присела рядом со мной на корточки.

В то же самое время (я видел краем глаза) мужик-бандит приподнял с ложа Настену и стал хлестать ее по щекам, пробуждая. Она застонала и попыталась защититься, но ее руки были связаны.

– Слушай сюда, мурлыка, – проговорила жуткая дама, – ты ведь хорошая киса и расскажешь мне, с чего вдруг вы с этой дамочкой к нам пожаловали и на кого работаете. А как поведаешь, подробно и без утайки, мы вас обоих развяжем да отпустим. И разойдемся каждый своей дорогой, чтоб больше никогда не встретиться. А не то буду мучить тебя, лапы ножичком резать, пока не расскажешь.

Я мигнул обоими глазами: мол, готов говорить, только развяжи.

Дама ослабила резинку на моем затылке и вытащила изрядно досаждавший мне мячик.

– Хорошо, я все скажу, – выдохнул я сиплым от долгого молчания голосом. – Только воды дайте. Язык не ворочается.

Она придвинула к моей лежанке блюдечко с затхлой водой.

– Лапы-то развяжи! Как я пить буду! Коты лежа на боку пить не умеют.

– Э нет, – засмеялась она, – ишь ты, шустряк.

Она взяла меня на руки, привела в горизонтальное положение и ткнула мордой в вонючую воду. Я через силу сделал несколько глотков.

– Теперь говори.

Она продолжала держать меня, связанного, на своих руках – отстранив мое тело от себя и вперяясь мне в глаза своими зенками. И то и другое мне было на руку.

Люди не случайно издавна, еще до пробуждения нашего разума, верили в сверхъестественные способности кошки.

И они ведь отчасти справедливы, многочисленные легенды о том, что мурлыки умеют рассказывать сказки, и о чудесах, которые мы способны творить. Да, мы, кошки, всегда умели, еще до имплантов, читать ваши мысли. А еще заговаривать зубы, гипнотизировать нашу жертву до состояния обморока.

Широко об этом не распространяются, но спецслужбы вышеуказанные способности стараются у боевых котов всячески развить. Чтобы мы использовали их в экстремальной обстановке. Например, такой, как сейчас.

– Вас зовут Евгения Ивановна Евстафиева, – низким грудным голосом начал я, вперясь прямо в зрачки дамы. – И вам сорок три года.

Ничего удивительного в том, что я, взирая на нее, «прозрел» эту личную информацию, не было: мы с Настенькой предварительно ознакомились с инфой, кто нам в пресловутой клинике «Равновесие» будет противостоять.

В то же самое время Настя моя очнулась и полуневидящими глазами взглянула в лицо амбала, который приводил ее в чувство. Мужик прислонил ее к холодной стене и еще раз хлестнул, гаденыш, по щекам.

– Ну-ка, давай говори, – прикрикнул он на нее, – на кого вы с котом работаете и что о нас знаете, зачем сюда заявились? – Мужик рывком отклеил ото рта Настены скотч.

Я же, глядя в глаза дамы, стал импровизировать. Видимо, то, что я знаю человеческую психологию, а также спецподготовка на полицейских курсах позволили мне быть безошибочным. Дама, оттого что я раз за разом попадал в точку и от моего мерного и глубокого бархатного голоса, постепенно начала впадать в транс. Не случайно в древности верили, что кошки способны гипнотизировать!

– Вы одиноки и ищете свою любовь, – вещал я. (А какая, спрашивается, дама, кроме как несемейная-безмужняя, станет работать на наркомафию? И какая из сорокатрехлетних человеческих одиночек не мечтает о паре?)

– Вы часто терпели разочарования, но ваше большое и доброе сердце способно преодолеть все возможные препятствия и обрести настоящую любовь. Ваша прекрасная чистая душа готова соединиться с тем, кто окажется достойным вашего глубокого чувства. И этот человек вот-вот, совсем скоро готов прийти и обрести вас. – Глаза дамочки подернулись поволокой, и мысленно она улетела на волнах моей прекрасной сказки. Ей уже не было дела, кто мы такие с Настей и почему тут, у них, появились.

Краем уха я слышал, как Настя, в свою очередь, пытается вкручивать мозги пытавшему ее амбалу – у нее получалось не столь совершенно, как у меня (скажу скромно), но кое-что выходило. Я понимал, что ее клиент тоже поплыл: плотно общаясь с кошачьими, люди кое-чему могут научиться.

– Я хочу тебя, – зазывным сексуальным голосом говорила Настя, вперяясь в зрачки мужчины, – сразу, как увидела тебя, поняла, что жить не смогу, если тебя не отведаю. Я вся растекаюсь от тебя. Я готова отдаться тебе. Давай, развяжи меня, и я покажу тебе такую страсть, которой у тебя еще не было в жизни!

Мужик потянулся разъединять Насте путы на руках – моя дама-администраторша ревниво отвлеклась, зрачки у нее дернулись в сторону амбала и моей напарницы. Я понял, что контакт наш, увы, ослаб, восстановить его не получится и Евгения Ивановна Евстафиева из моего ментального полона ускользает. И тогда я, вложив всего себя в этот бросок, кинулся к ее лицу и укусил в самое чувствительное место – кончик носа. Она дико заорала. В то же самое время я понял, что Настя добилась своего: мужик освободил ей руку. А она в благодарность ударила его пальцами в оба глазных яблока.

Вопль мужчины смешался с криком дамы. А я подбавил огня, бросившись и укусив администраторшу в глаз, а потом, оторвавшись от правого ока, – в левое. Ослепленные, оба наших противника заорали как мамонты – или какое-то иное, но явно неразумное животное.

А сверху сквозь открытый люк и несколько перекрытий я вдруг почувствовал прекрасный, столь хорошо знакомый мне запах: наших напарников, Василия и Мухтара XIV! Умники! Они обеспокоились, почему нас так долго нет в управлении, и прибыли в «Равновесие» по нашим стопам! Что было силы я заорал:

– Сюда, сюда! Мы с Настей здесь!

…Вечером того же дня мы все вчетвером: я с Настей, а также Василий и бобик – зарулили, чтобы отметить наше чудесное освобождение, в паб неподалеку от управления. Великолепная погода середины осени и теплый хрустальный воздух позволили занять нам место на уличной террасе. Четвероногие всегда предпочитают открытый воздух, потому что там больше запахов, чем внутри заведения, и они менее концентрированные.

Вася взял себе эля, Настя – розового вина.

Ни Мухтар XIV, ни я никаких возбуждающих средств не жалуем. Я предпочитаю хранить разум ясным, а нюх и зрение – острыми. Поэтому Мухтару заказали мозговую косточку, и он возился с ней, хрустел и чавкал под столом. Меня же потчевали сметаной, и я с блаженством выкушал целое блюдечко. Потом запрыгнул на колени Настены, свернулся в клубочек и тут же уснул.

Разум разумом, а тысячелетняя история кошачьей жизни впечатывается в подсознание, проникает в нашу плоть и кровь.

И какими бы мы, коты, умными ни были, нет для нас лучшего блаженства, чем древний, проверенный веками рецепт: уплести блюдечко сметаны и хорошенько поспать.

Спецкот снова в бою

С тех пор как мы, коты, стали разумными, а главное, добились эмансипации, многое в нашей жизни разительно переменилось.

Взять меня. Еще в младенческом возрасте я прошел спецотбор и поступил в полицейскую академию. Отучившись год, принял присягу и стал полицейским. Теперь я, боевой кот Фелис, старший сержант и член летучего полицейского отряда, который следит за правопорядком на вверенном нам участке в моем родном городе Метрополисе [10].

В наш отряд входят четверо: Настя – в былые времена ее назвали бы моей «хозяйкой», но теперь, во времена Всеобщего Равенства, подобные унижающие наименования отменены. Настя – красивая, умная, милая, сладкая, я ее очень люблю, и мы, я считаю, замечательные партнеры. Наши рабочие отношения и дружба не мешают личной жизни каждого: у меня есть супруга Маруся; Анастасия, в свою очередь, пребывает, как говорилось в старинных блогах, в активном поиске.

Состоит в нашей группе также Мухтар XIV – но о собаках ничего либо хорошее.

Четвертым в команде выступает его проводник, хомо сапиенс Василий – некогда у них с Настеной был роман, а сейчас, что называется, «все сложно». Однако не буду сплетничать – и без того в народе считается, что коты большие мастера судачить, петь песенки и рассказывать сказки. Боевому коту в звании старшего сержанта подобное не пристало.

Однажды теплой майской ночью 2236 года мы вчетвером, весь наш спецотряд, выдвинулись в один из природных парков, окружавших со всех сторон любимый Метрополис. Нам предстояло проторчать – возможно, всю ночь и, возможно, бесцельно – в засаде.

До нас довели оперативную информацию о готовящемся преступлении, и мы, разумеется, обязаны были отреагировать.

Казалось бы! Двадцать третий век! Во всем мире восторжествовали принципы гуманизма. Давно принята Декларация равенства, которая предоставляет одинаковые права и свободы всем представителям фауны. А все равно: преступления никуда не делись. Парадоксально, но их число (до нас доводили статистику) увеличилось по сравнению с двадцатым веком. А все потому, что субъектами (и объектами) этих правонарушений стали теперь не только люди, как в былые времена, но и обзаведшиеся интеллектом котики, собачки, другие домашние млекопитающие и даже рыбки с птичками.

Что говорить! Даже человек с его тысячелетним опытом разумности не смог в результате эволюции обуздать собственную агрессивную природу. На его бессознательном и подсознательном сказались те давние и долгие века, когда древние людские племена били друг друга по головам каменными топорами. Короткое (в историческом масштабе) время цивилизованности не сумело исправить природу хомо сапиенс с его тягой к варварству и агрессии.

Гораздо сложнее оказалось социализироваться нам, котикам – да и собакам, – ведь у нас время осмысленной жизни не достигло пока и двухсот лет: с тех пор, как в 2045 году доктор Чанг вживил собаке Миле первый мозговой имплант, сделавший ее разумным существом.

До того в течение сотен тысяч лет наши предки существовали, руководимые исключительно инстинктами. Мы боролись за жизнь и любовь, дрались за самок, отыскивали добычу и защищали ее. Затем последовало так называемое одомашнивание: тысячелетие жизни рядом с человеком, когда котики охраняли амбары и ублажали своим прекрасным видом хозяев. Однако то время не сильно изменило природу фелис катус в смысле гуманизма. Мы и крысу легко могли удушить, и птичку поймать, и с полуживой мышкой вдоволь наиграться. Поэтому проявления древней атавистической агрессии по сию пору встречаются среди кошачьих.

Справедливости ради надо сказать (хоть я собак, по понятным причинам, не слишком люблю и не очень жалую, делая исключение только для коллеги Мухтара XIV), что канис фамильярис, в пересчете на душу населения, преступлений совершают меньше, чем мы. Природной агрессии в них тоже, как и в нас, хоть отбавляй, но за долгий период службы человеку – в роли охранников, поисковиков, пограничников, ездовых собак, поводырей – они гораздо лучше приучились слушаться и подчиняться.

Кот, в отличие от них, – древнее, независимое, суверенное животное. А за собственную свободу надо платить – в том числе вступая за нее в решительный бой не на жизнь, а на смерть. Поэтому боевые инстинкты у нас, котиков, в крови.

Современная цивилизация многое сделала, чтобы перевести бывших так называемых домашних животных на культурные рельсы. После того как приняли Декларацию прав и свобод всех живых существ, для нас категорически запретили любые виды охоты – только на механических и электронных рыб, искусственных птиц и грызунов; по всей планете понастроили полигонов для страйкболов, пейнтболов и игры «Зарница» – для котов, собак и, заодно, людей. Но все равно! До сих пор чуть не каждую ночь полиция и спецотряды Метрополиса задерживают отдельных четвероногих граждан или целые банды, которые, презрев законы и Декларацию, выходят на специально организованные бои без правил или охотиться на живых существ.

Вот и сейчас поступила оперативная информация – а попросту сигнал от старой наркоманки кошки Досси: сегодня ночью в Солнечном парке банда кошачьих готовится напасть на живых соловьев.

Добывать соловьев – особый цинизм. Птица никакого вкуса не имеет, ценности не представляет, маленькая, серенькая, незаметная, но благодаря своему пению известна повсюду. Уничтожать соловушек все равно что – приведу аналогию, понятную людям, – картины великих художников прошлого, вроде Леонардо да Винчи или Бэнкси, калечить: варварство и вандализм. Помимо варварства, это – преступление против человечности и злодейское нарушение Декларации прав и свобод живых существ.

Итак, мы вчетвером выдвинулись в Солнечный парк и заняли свои позиции. Известно, что соловьи – создания плотоядные, поэтому обитают в местах сырых и низких, где много комарья и прочего гнуса. Мне-то с моей толстой шерстью и в бронежилете ничего, Мухтару XIV вообще все нипочем, а вот Настеньке и Василию пришлось густо обмазать себя репеллентом без вкуса и запаха. Однако все равно временами москиты проникали на незащищенные участки их тел. Слава богу, на кровососущих не распространялась Декларация прав животных, и люди, находившиеся в засаде, порой тихонько шлепали ладонями, уничтожая насекомых.

Потекли часы ожидания. Мне оно давалось прекрасно. Я животное ночное, просидеть до утра в засаде только в удовольствие: днем отосплюсь, отгул ведь нам дадут! А вот мои люди временами клевали носом. Да и патентованный охранник Мухтар XIV тоже задремывал.

А я погрузился в воспоминания. Тем более что наперебой трещали соловьи – а мы, коты, хоть и не столь романтичные создания, как люди, но нам тоже не чужды понятия красоты.

Я вспомнил, как мы познакомились с моей Марусей – однажды ночью, в подобном парке; как гуляли с ней всю ночь напролет: я, бравый сержант, только что выпущенный из полицейского училища, и она, юная беленькая кошечка, недавно со школьной скамьи. Тогда тоже заливались соловьи и лес был полон опьяняющими запахами. Вспомнилось, как очаровательно-юно пахло от нее в ту ночь, как мы впервые поцеловались… Как я сделал ей предложение и она позволила мне всё, как мы поехали потом в медовый месяц на Синие Озера… Маруся сразу забеременела, и как мы прыгали от радости, когда узнали результат УЗИ. И как потом волновались, когда ждали первенцев, и как радовались, когда они, все пятеро, родились живыми и здоровыми и Маруся впервые бережно облизала их…

Постепенно я стал впадать в полудрему, что не мешало мне держать навостре нос, глаза и уши, быть готовым при каждом подозрительном запахе или шорохе прийти в боевую готовность.

В бдительном полусне стали мне являться и первые месяцы моей службы – тем более что по времени они совпали с началом нашей с Марусей семейной жизни.

Тогда, восемь лет назад, преступности тоже хватало, но была она больше не организованной, а бытовой. Если учесть, что я начинал служить обычным патрульным, мне довелось хлебнуть ее полной миской.

Преступления на почве ревности в ту пору – да и сейчас – составляют немалый процент. Понятно, почему такое происходило и происходит. Всю жизнь бывшие так называемые домашние животные прожили рядом с человеком. Они (мы!) были компаньонами в семьях: нас кормили, обслуживали, ласкали. Канис фамильярис вдобавок выполняли какие-то (типа) полезные функции: охраняли дома (лая впопад и невпопад) или служили поводырями.

Но мы, котики, всегда существовали для чистого удовольствия: помурлыкать, поцеловаться, потоптать «хозяина» лапками. А когда обзавелись интеллектом, стали искусными рассказчиками, собеседниками, сказочниками.

Десятки и сотни фелис катус стали трудиться телевизионными и ютьюб-журналистами. Когда Пулитцеровскую премию в 2091 году впервые в истории получила кошечка – Ромашка Вторая, – многими это было воспринято как уступка политкорректности. Не знаю, так ли это, – сам я ее роман «Розовое одеяло», вошедший в школьные хрестоматии, не сумел осилить.

Знаю, что написан он по следам реальных событий и речь в нем идет о трагической любви кошки Бусинки, которая никак не может сделать выбор между платоническим чувством к женщине-компаньонке Марии и плотской страстью к дикому бездомному коту Марселю. Раздираемая противоречиями между телесным-чувственным и возвышенным-неземным, кошечка кончает с собой, бросаясь под колеса мобиля.

Роман стал классикой и неоднократно экранизировался.

С тех пор коты многажды получали и Пулитцера, и Букера, и «Метрополис-бестселлер», и «Русский детектив». Кстати, литпремий за это время были удостоены всего две собаки – что делать, творчество не их конек, им все бы гавкать. Даже дельфины, несмотря на все трудности их языка и непонятные для нас, сухопутных, реалии подводной жизни, литературных наград удостаивались чаще. Однажды, например, «Серебряный кинжал» за лучший детектив получил дельфин Федя.

Но кроме высоких достижений прозы-поэзии мы, котики, стали для людей незаменимыми собеседниками. Мы понимаем их душевные движения, переживания, умеем утешить, успокоить, ободрить. Не случайно среди психотерапевтов с каждым годом неуклонно увеличивается доля фелис катус, и сейчас она достигла по миру, кажется, двадцати процентов.

У собак – другая стезя. Они, заключившие контракт с человеком в качестве компаньона, до сих пор берут беспрекословным послушанием, немым обожанием, умением выполнять команды. Немногословные биороботы! Ой, простите, наверное, последнее замечание мне придется вычеркнуть из окончательной рукописи как неполиткорректное.

Дружба людей и бывших так называемых питомцев достигла – после того, как мы обрели интеллект, – небывалой близости.

Коты для людей, особенно одиноких, – лучшие конфиденты. Мы умеем выслушать. Рассказать свое виˊдение ситуации, посоветовать, как человеку поступать при тех или иных проблемах. Насколько я знаю, нынче доля кошек-компаньонов достигла в домохозяйствах столь высоких значений, каких ранее, во всю историю человечества, не бывало – несмотря на то, что когда-то мы бессловесно выполняли самые утилитарные функции, вроде защиты урожая от грызунов.

Но у всякой светлой тучки есть, как говорится, темная изнанка. После того как отменили варварские законы о кастрации и декларировали равенство всех живых существ, никто и ничто не могло помешать нам, котам, поддаваться зову природы и в определенные дни убегать из теплых домов наших людей-компаньонов на поиски приключений. (То же самое и канис фамильярис касается, несмотря на всю их хваленую самодисциплину.) Против природы не попрешь.

Но одно дело, когда гуляет домашнее животное, не наделенное интеллектом и речью. И совсем иное, когда в ночные забеги устремляется разумный друг-компаньон. Он или она выбегает из теплого дома, чтобы выбрать трущобные кошачьи бары низкого пошиба: что делать, голос страсти ведет! И как подобное выдержать людям-компаньонам?!

О, сколько случалось драматических сцен на порогах домов!

«Нет! Я тебя не пущу!»

«Ты останешься дома, кому сказано!»

«Вернись, я тебя умоляю!»

А сколько потом, наутро, происходило ревнивых расспросов-разборок-разговоров – зов природы все равно оглушает, и удержать устремившегося в ночь котика вряд ли кому-то удается.

«Ну и где ты был/была?»

«Сколько у тебя было партнеров?»

«И тебе понравилось?»

В обратную сторону – от четвероногих питомцев к людям – ревность работала тоже!

Думаете, котикам, да и собакам, тем более одушевленным, с интеллектом и воображением, не обидно бывает, когда принадлежащий ему всецело человек-компаньон принимается встречать дома людей противоположного пола с самыми скабрезными намерениями? Многие компаньоны в таких случаях не молчали и протестовали, и обгаженные туфли – не самый большой урон, который могли нанести незадачливому ухажеру из разряда хомо сапиенс.

Доходило и до побоев, и до смертоубийства. И вот тут на арену приходилось выходить нам, полицейским. Помню один ужасный случай, едва ли не первый в моей практике, когда немолодая, лет ста двадцати, женщина убила в порыве ревности своего компаньона-котика, когда тот, не скрывая своего довольного вида, поутру вернулся домой.

Она сразу вызвала полицию, стала проводить реанимационные мероприятия и встретила нас у распростертого тела вся в слезах, но было поздно. Пришлось арестовать ее за межвидовое убийство. Потом, как я слышал, суд дал ей пять лет строгой изоляции – но не на лунных рудниках, из уважения к возрасту, а на подводной платформе в Индийском океане. Сейчас ее, кажется, освободили по условно-досрочному, и она вернулась в свой дом, однако суд пожизненно запретил ей иметь компаньонов.

Помнится мне также случай, когда пес-боксер из пригорода загрыз свою «хозяйку» – за то, что она ушла на свидание с молодым человеком. Всю ночь он строчил ей (с помощью своего импланта) отчаянные эсэмэски, а когда она наконец вернулась под утро, бросился на девушку и перекусил ей горло.

Как его звали? Я заполнял тогда протокол… По-моему, Корсар XVIII… Вот он не стал, раскаиваясь, ждать полиции на пороге особняка – бросился в бега.

Нас тогда вызвали на место преступления соседи. Весь двор оказался забрызган кровью. Тело девушки-компаньонки лежало недвижимо. Помочь ей мы ничем не могли.

Мы помчались следом за убийцей. Благодаря камерам с дронов удалось засечь убийцу-боксера. Василий с Настеной преградили ему путь своим мобилем. Он рванул в противоположную от них сторону, но тут его ждали мы с Мухтаром XIV. Тот вцепился Корсару в шею, они покатились по плитке, а мне удалось нанести последний удар, так сказать coup de grace, выстрелив в боксера усыпляющей капсулой.

Как я слышал, потом Корсар XVIII нисколько не раскаялся. У него откуда-то взялся сильнейший адвокат (человек), и он сумел доказать, что его подзащитный совершил убийство в минуту сильнейшего душевного помрачения, вызванного психическим заболеванием. В итоге ему присудили всего-то два года принудительного лечения в клинике для душевнобольных собак, и сейчас он, получается, вышел на свободу.

Не дай бог вам с таким убийцей-неврастеником встретиться! А если он вдруг поступит к какому-нибудь человеку? Конечно, с судимостями или приводами трудиться компаньоном запрещено, но, как известно, любые документы, даже электронные, можно подделать.

Понемногу светало. Восток стал окрашиваться белым. Соловьи продолжали заливаться.

Я иногда завидую птичкам без имплантов, как и другим бездумным и бессловесным тварям. Разве не чудо – подчиняться лишь своим инстинктам, без обязанностей, рефлексий, размышлений! Попил-поел, нашел самочку, помог ей вырастить детишек, улетел в теплые края – и вся забота. И не надо нести на себе тяжкий груз разумного существа!

Но обратного пути у нас, котов, все равно не будет. Есть отдельные умельцы (на них мы, полицейские, тоже ведем охоту), которые за изрядную мзду отключают у «братьев меньших» импланты, а потом, через какое-то время, снова активируют их. Но процедура эта незаконна, страшно дорога, доступна лишь богатеям и нам с Марусей явно не по карману. Хотя, конечно, рассказывают, что ночь любви безо всяких имплантов, на одних лишь инстинктах – это нечто необыкновенное.

Незаконную охоту на живых животных порой тоже устраивают, отключая у загонщиков чипы. Тогда погоня и зверства вроде бы дают восхитительные впечатления. И, как ни парадоксально, охота бывает более успешной – несмотря на то, что осмысленные действия вроде бы должны приносить лучшие результаты за счет разумного расчета, лазерных прицелов и прочих интеллектуальных приблуд.

Интересно, как будут действовать те преступники, которых мы ждем?

Мухтар XIV подал сигнал – все-таки у него обоняние в десять раз лучше моего (и в сорок раз выше человеческого). Сигнал прозвучал у меня в импланте. Я знал, что его услышали и в человеческой части засады – Василий и Настя оснастились специальными обручами, в которых содержались передатчик, очки ночного видения и прицел.

«Приближаются кошачьи! Три особи! С севера, запада и юга! На двенадцать часов, на три и на шесть!»

Я привел себя в боевую готовность. А вскоре услышал запах – бесшумно пробираются среди травы и кустов три твари.

Соловьи притом продолжали орать как оглашенные, ничего не замечая. У этих бестолковых особей ни обоняния, ни слуха, ни острых когтей. Они полагаются, чтобы выжить, только на свою реакцию. И умение летать.

Теперь нам всем следовало затаиться, чтобы взять банду с поличным.

В нашем арсенале имелись специальные репелленты, уничтожающие запахи, хотя я сильнее всего полагаюсь на старый дедовский способ: поваляться перед операцией на сухой земле, в пыли. Убирает аромат тела надолго, проверено веками.

И вот мимо нас скользнули три тени: серые гадины – мало им собственного ночного зрения – оснащены приборами ночного видения и лазерными прицелами на башках. Они втроем прокрались к дереву, где надрывался соловей. Первый котяра примерился – и прыгнул.

И тут Настя скомандовала: «Захват!»

Мы, все четверо, выскочили из-за кустов и навели на преступников свое оружие – у нас с Мухтаром Четырнадцатым оно, за неимением рук, было прикреплено к головам.

А соловей благополучно упорхнул.

– Всем лечь на землю, не двигаться, лапы за голову! – прокричала котам-убийцам Настя.

Они неохотно стали заваливаться на землю и вытягивать лапы вперед. Мы с Мухтаром и людьми держали их на прицеле.

И тут произошло неожиданное. Отовсюду из-за кустов на нас бросились собаки. Невероятно! Как мы пропустили! Как не почуял их наш непревзойденный нюхач Мухтар! Не иначе преступники использовали специальные полицейские репелленты!

Но рефлексировать по этому поводу было некогда. Псов оказалось много, шесть или семь. Все огромные, крупные, боевых пород: восточноевропейская и кавказская овчарки, мастиф, шарпей. И боксер. Да, боксер! Мне показалось, я узнал его: тот самый Корсар XVIII, которого я некогда задержал за убийство «хозяйки» и определил в спецпсихбольницу для четвероногих.

Значит, он явился отомстить нам? Сколотил банду, чтобы отплатить полицейским, некогда поймавшим его? Воистину больная собака! По нему психушка плачет!

Эти мысли вихрем пронеслись у меня в голове. Предаваться размышлениям было некогда.

Настя одна сражалась с двумя злобными овчарами. Один из них потянулся к ее горлу, и тогда она открыла огонь сонными капсулами.

Двое, мастиф и шарпей, пытались растерзать Васю, но тот, могучий как бык и столь же безжалостный в моменты схватки, казалось, готов был совладать с ними голыми руками. Он взял мастифа на болевой прием, раздирая ему пасть, а ногами изо всех сил, так что хруст стоял, сжимал шею шарпею.

Мухтар на равных бился со своим сородичем-среднеазиатцем – молча, только хрипя и клацая зубами: за него я был почему-то спокоен.

Воспользовавшись суматохой, коты-бандиты, которых мы вроде бы задержали, порскнули в разные стороны.

А прямо ко мне подступал, гадко ухмыляясь, тот самый Корсар XVIII.

– Помнишь меня? – раздался его голос в моем импланте. – Вот я тебя и нашел. Не пора ли поквитаться, а?

– Попробуй.

Боксер был чрезмерно раскачан – видимо, в подпольных тренажерных залах для собак. Лапы – огромные и мощные, когти, я успел заметить, специально заточены.

Я выстрелил в него из ружья, закрепленного на голове. Он отпрыгнул, увернулся. Сонная капсула пролетела мимо.

– С оружием любой дурак сможет, – ухмыльнулся он. Я увидел, что на свои клыки он нацепил острые стальные коронки. – Голыми лапами попробуй.

– Ты меня, понтярщик, на слабо́ не бери! – выкрикнул я и снова выстрелил. С полугодовалого возраста, со времен средней школы я перестал вестись на подобные провокации, когда пацаны вызывали меня на «честный (якобы) бой», при этом ограничивая мои возможности и способности.

Жаль, но снова моя пуля просвистела мимо.

И тут он прыгнул. Мне удалось в это время встать на задние лапы, обнажить когти и зубы, поэтому встретил я его во всеоружии. Но конечно, клыки Корсара, да еще снабженные острыми стальными наконечниками, были страшны. Он клацнул ими, целя мне в шею, но промахнулся. Я дал ему обеими лапами по глазам. Он непроизвольно жалобно заскулил, однако его мощные лапы притиснули меня к земле. Я был почти обездвижен. Следующим укусом он наверняка перегрыз бы мне горло.

Но тут раздался свист. Хватка боксера ослабела. Его тело безжизненно отвалилось.

Я поднял глаза. Передо мной стоял мой партнер Мухтар XIV. Минутой раньше он, видимо, совладал со своим противником – тот валялся, хрипя и биясь в конвульсиях, у его лап – и выстрелил в моего неприятеля из своей «сонной» винтовки, закрепленной на башке. Корсар безжизненно упал рядом со мной.

– Молодец, спасибо, – проворчал я Мухтару. – Хорошая собака.

– С тебя косточка, – гавкнул он.

– Ничего, сочтемся, мы ведь партнеры.

Тем временем Настя с Василием повязали умными наручниками всех участников нападения: банду из шести собакенов, которой, скорее всего, управлял Корсар XVIII.

Жаль только, что коты, на которых мы изначально охотились, так и ускользнули.

Затем было следствие и суд. В межвидовом следственном комитете установили: наша осведомительница, кошка-наркоманка Досси, одновременно работала и на банду Корсара XVIII, его тоже снабжала информацией. От нее он узнал: она слила нам инфу о том, что коты собираются ночью в Солнечном парке охотиться на соловьев. И в голове боксера созрел план, как поквитаться с нами.

Он так и не забыл свой первый арест и до сих пор копил к нам четверым дикую злобу.

В итоге получился такой расклад: ничего не подозревающая банда котов в ту ночь охотилась на соловьев, мы с Мухтаром XIV и двумя людьми сидели в засаде, поджидая эту шайку, а собаки во главе с Корсаром XVIII выслеживали нас.

К счастью, сказалась наша спецназовская подготовка, и нам удалось справиться с шестерыми могучими псами. Все они в итоге пошли под суд. Корсару на сей раз не удалось отвертеться, закосив под ненормального, несмотря на всех адвокатов, ведь психи банды не сколачивают и преступления не планируют. Получил он по верхнему пределу срока, которые предусмотрены для собак за бандитизм и вооруженное нападение: семь лет строгого режима с отбыванием наказания на лунных рудниках. Вот и пусть повозит там в качестве ездовой собаки тележку с лунным реголитом.

Котов, которые в ту ночь хотели задрать соловьев, мы так и не арестовали. Камеры в парке позволили установить их личности. Ими оказались богатые мажоры из самых модных кошачьих кварталов Метрополиса: Бибирева и Отрадного. Однако не пойманы – не воры. Взять их с поличным нам не удалось.

Ничего, мы еще когда-нибудь встретимся, если, конечно, мажорские коты-бандиты не оставят свой поганый промысел.

Красное на зеленом

Последнее (и самое первое) дело боевого кота

Наша кошачья жизнь течет быстрее.

Тебе всего четырнадцать – а ты уже на пенсии. По человечьим меркам – в последнее время министерство труда даже специальные таблицы по этому поводу обнародовало – четырнадцать кошачьих годков означают семьдесят людских. И тебе, как и супруге твоей, положены ежемесячные пенсионные выплаты. И бесплатное проживание в социальном домике на берегу Серебряного озера.

Служба моя в спецотряде полиции закончилась.

Временами – но, к сожалению, далеко не часто – в Серебряном меня навещают моя «хозяйка» и старший товарищ по работе Настя. Рассказывает, что можно, о последних делах, которые они ведут с напарником Василием. О том, как вообще идет служба.

У нее теперь в отряде два новичка. Один пришел на место Мухтара XIV, а второй – на мое. И поэтому я, конечно, его к Насте (и к работе) ревную. Зовут новичка Пысик, и Настя, которая мои чувства к нему понимает, чаще рассказывает мне о нем в юмористическом ключе.

В остальное время я со своей женушкой и верной спутницей Марусей предаюся спортивной охоте и рыбной ловле – на механических и автоматических рыб и мышей. Все озеро и лес вокруг считаются нашей вотчиной.

Мы ведь не собаки (их поселок в пяти километрах от нашего), которым главное – носиться, высунув язык, по берегу или по специальным тренажерам-дорожкам.

Для нас, котиков, важно выслеживать добычу, сидеть в засаде, охотиться, нападать, бороться! И пусть ловля реальных птичек и мышек давно запрещена – электрические жертвы тоже приносят немалый азарт.

Как приятно, взрывая пушистые бразды, нестись в своей природной шубе, распушенной от холода, чтобы настигнуть пробирающуюся под слоем сугробов электрическую мышку! А потом, после дня приятной охоты, как хорошо возвратиться в теплый домик, плотно закусить и предаваться в солярии неге и возлежанию!

Перед сном мы с Марусей обычно глядели на закат и выпивали в шезлонгах по бокальчику-другому валерьянки, вспоминая и беседуя о том-другом, третьем-десятом.

Многочисленные наши детишки выросли, работали и служили – в том числе пошли по моим стопам в полицию. По нашим, кошачьим обычаям они не навещают нас, только иногда присылают подарочки к праздникам или годовщине свадьбы.

Свободного времени у меня много – в том числе для того, чтобы в привычном кошачьем полусне размыслить о жизни, вспомнить былое.

Часто припоминались мне, например, начальные месяцы собственной юности, как я воспитывался в первой семье совсем крохой.

Мои тогдашние двуногие слуги нередко спорили между собой, кого из них я люблю больше. Смешные люди! Вечно в них играет эта привычка к моногамии. Очень для них важно, кто кого любит и насколько сильно. Как будто нельзя любить одновременно одного, двух, трех – и так далее.

Насчет любви к ним со стороны нас, котов, люди вообще сильно заблуждаются. То, что мы к ним приходим на ручки, ластимся, тремся и даже целуем, – это древние инстинкты, связанные с материнством и поиском еды, не больше и не меньше.

У нас, кошачьих, все по-другому устроено.

Мы гораздо меньше, чем двуногие, думаем, то есть: анализируем, синтезируем, проявляем дедукцию, обобщаем. Зато – ярче и лучше все чувствуем. И гораздо больше знаем: не умом и даже не сердцем, а своими древними инстинктами. И верхним чутьем.

У нас гораздо лучше развит нюх. Двуногие, с их (достойным лучшего применения) стремлением все раскладывать по полочкам, подсчитали, что он сильнее ихнего в четырнадцать раз. Правда, наш показатель хуже собачьего результата, который, как говорят, превышает человечий в сорок раз – но о канис люпус фамильярис мне сказать больше нечего. Как говорится, хорошее существо собакой не назовут.

Как бы то ни было, представим: двуногий приходит домой. Допустим, он целый день отсутствовал и, как они между собой это называют, «был на работе». И я мгновенно, моментально, до чрезвычайности ясно – только обнюхаю его брючины – вижу, что он там делал, с кем встречался, какую пищу ел. И даже кто подле него сидел в жутком самодвижущемся грохочущем помещении, их так называемом метро. Или ехал рядом на ужасной самодвижущейся лестнице, то бишь эскалаторе.

Когда я был котенком, двуногих великанов, обслуживавших меня, насчитывалось двое. Так называемая семья. Его звали Олегом, ее – Полиной. К тому времени, как я у них появился, они прожили друг с другом невообразимую кучу лет.

Они успели к той поре воспитать одного человеческого детеныша, который рос, рос и наконец вырос до того состояния, когда ушел от них жить в другое помещение. Появлялся он у нас на горизонте редко, обычно с резко пахнущей парфюмерией блондинкой и двумя несносными недоростками, которые принимались тогда всячески меня третировать – в их понимании «играть».

Ах, как давно это было! В раннем моем – да и их – детстве! А сейчас мне совершенно ни с кем играть не хочется, да и не предлагает никто – разве что с моей Марусей мы иногда потремся друг о дружку холками.

Впрочем, я и в молодости детишкам удовольствия помучить себя обычно не доставлял, забивался в один из своих тайных уголков, которые им ни в жизнь было не обнаружить, – а если вдруг находили, то не могли меня оттуда выковырять.

Всегда считалось: так как у нас, котов, мозг по объему маленький, то и интеллект гораздо ниже среднего. Двуногие умники утверждали, что он находится на уровне двух– или трехлетнего человеческого детеныша. Но потом случилась Большая видовая революция. Домашним животным стали вживлять компьютерный чип, который резко, в десятки раз повышал интеллект [11]. И это сделало нас совершенно равноправными с человеком созданиями.

Не сами собой мы получили равенство – этому предшествовали длительная борьба и настоящая революция. Зато теперь на планете принята и по большей части соблюдается Декларация равенства всех живых существ.

А наше равноправие в интеллекте сопровождается тем, что мы, четвероногие, в отличие от людей, очень многое умеем познавать на уровне чувств и инстинктов.

К примеру, когда я был крохотным котенком, никто мне не объяснил, что я появился у Олега с Полиной именно тогда, когда вырос и отъединился от их фамилии их собственный детеныш. Меня они, значит, взяли на воспитание, чтобы заткнуть дыру в эмоциональном поле и перенаправить в мою сторону органически присущие им потоки привязанности.

Для того Олег и принес к ним в дом маленького меня. Что ж! Я остался им благодарен на всю жизнь за свою первую семью, за ласку и тепло.

И до сих пор внутренне краснею и заливаюсь горячим чувством стыда, когда вспоминаю, как я по своей юной и молодой кошачьей глупости чуть не погубил их фамилию.

Я говорил, что нюх и умение познавать мир на уровне инстинктов придают нам, котам, гораздо больше информации, чем получаете из внешнего мира вы, люди. Но когда я был юным трехмесячным котиком, пока не знал-не ведал, как можно и нужно той инфой распоряжаться. Может, иной раз эти данные имеет смысл оставить при себе, поменьше выдавать – а в какие-то моменты промолчать вовсе.

Но тогда я был мал и крайне глуп. Вот и принес огромные проблемы – притом не себе, а самым любимым (в ту пору) моим людям.

Всякий раз, когда Олег приходил «с работы» – что такое его работа, что она собой представляет и что он там делает, я не знал, – обнюхивал его и примерно представлял, с кем он там контактировал, чем занимался. Обычно он приносил на себе запах женщины средних лет, с кем часто общался и которую не любил – она была его «начальницей». Имелось на нем также несколько запахов помоложе, мужчин и женщин – их Олег третировал и доминировал над ними. Кроме того, встречались более слабые оттенки флирта, раздражения, негодования, смирения.

Я чувствовал, какую еду он ел в «обед» в своей «столовой», какое пиво или виски выпивал со своими человеческими друзьями после работы.

И вот в этом букете сначала стал понемногу проявляться, потом сделался постоянным и настойчивым, а вскорости превратился в неизменный еще один запах: аромат посторонней женщины. Она была явно моложе Полины (я это хорошо всегда чувствовал, не знаю откуда). Ее благоухание мой хозяин приносил на себе «с работы» каждый день. Но моя хозяйка, как водится у людей, тогда ничего не чувствовала.

А потом в этом запахе на Олеге стал появляться аромат плотской любви – его-то я хорошо знал по тем моментам, когда он и Полина уединялись в спальне и закрывали туда дверь (в последнее время все реже). Любовное же благоухание, привносимое Олегом откуда-то извне, становилось с каждым днем все громче и появлялось на нем все чаще. Даже странно было, что его не замечает супруга.

Впрочем, она кое-что начинала подозревать, потому что и глаза у Олега, когда он возвращался со своей «службы», выглядели маслеными – словно у объевшегося сметаной котика. И все больше раздражала его Полина, и все меньше стремился он с ней уединяться в спальне.

И ругаться они между собой стали. Я в ту пору не понимал значений очень многих человечьих слов – но общий смысл улавливал прекрасно. Она атаковала – он беспомощно защищался. Полина хотела утешений, любви – Олег жалко наезжал. Она плакала – он оставался равнодушным к ее слезам.

Однажды, это было как раз под Новый год, Олег явился со своей «работы», пахнущий не только посторонней женщиной (подобное стало привычным для меня), но и большим количеством алкоголя. Поснимал и раскидал собственные вещи – рубашку с галстуком на банкетку, брюки на пол – и рухнул лицом вниз спать. Я болтался рядом с ним, хотел, как обычно, обнюхаться, поприветствовать, да только ему оказалось совершенно не до меня. Больше того: он случайно закрыл меня в спальне вместе с собой.

Мы, котики, – существа терпеливые. Сначала я обнюхал его спящего – пахло довольно отвратно, честно говоря. Потом немного полежал у него на ногах. Потом мне стало скучно, и я решил поиграть с его вещами. Залез в карман брюк и вытащил оттуда некий предмет, ранее мною никогда не виданный: плоский кругляшок, наглухо запечатанный в разноцветный конвертик. Мне он понравился, и я стал гонять этот довольно скользкий и летучий предмет по всему полу.

Мое «тык-тыгдым», раздающееся в спальне, привлекло внимание Полины. (Олег так и не просыпался, он по консистенции напоминал колоду или деревянную скамью.) Женщина увидела, чем я играю.

Лицо ее переменилось.

– Что это такое, Фелис?! – ужасным шепотом проговорила она. – Ты где это взял?!

Я виновато кивнул на разбросанные вещи Олега.

– По-онятно, – протянула она голосом, ничего хорошего (для Олега) не предвещающим.

Она разбудила его, потом они долго скандалили, и в итоге Полина сказала:

– Уходи! Убирайся.

– Хорошо. Но кота я заберу с собой.

– К той молодухе? Нет, пусть он остается со мной.

– Давай, Полина, сами его спросим, с кем пожелает остаться Фелис.

И они спросили, а я сказал им – то решение вызрело у меня давно и последняя их разборка не имела к нему отношения:

– Извините, но я решил уйти от вас обоих. Я поступаю в полицейскую академию и хочу стать правоохранителем.

Вот так в первый раз переменилась моя судьба.

Мне сделали апгрейд импланта, я успешно выдержал экзамены, был принят и съехал в общежитие академии.

Кстати, с Олегом и Полиной я потом встречался через много лет. («Много» – по нашим, кошачьим меркам, года три назад, я тогда уже был старшим инспектором.)

Они, помнится, вызвали в тот раз полицию из-за ложного срабатывания сигнализации.

Олег и Полина по-прежнему жили вместе, никакой посторонней женщиной от мужчины больше не пахло – зато во дворе их дома имелась будка для канис фамильярис.

Я ж говорю: люди, предпочитающие собак, крайне ненадежны в жизни.

А моя жизнь промелькнула очень быстро и почти незаметно. Не успел оглянуться – и вот я греюсь на солнышке в солярии в социальном домике на берегу Серебряного озера.

Мне здесь, конечно, нравится. Не только из-за охоты и рыбалки. И оттого, что моя Маруська всегда со мной.

У нас здесь сложилось неплохое общество, и по вечерам мы порой ходим друг к другу в гости на бокал-другой валерьянки.

И вот с одной нашей соседкой по Серебряному как раз и оказалось связано мое самое последнее дело.

И опять было Новогодье. Молодые елочки, которыми усажена наша улица в Серебряном, искрились от свежевыпавшего снега.

Через улицу наискосок от нас с Марусей жила хорошенькая беленькая кошечка по имени Ксавьера. Милая, но довольно недалекая, честно говоря. Муж ее к тому времени ушел на радугу, потому что был на четыре года старше ее.

Так как Ксавьера была одинокой, супруга моя, ставшая в последнее время особо ревнивой, ее не жаловала. В гости мы к ней не ходили (хотя та звала) и ответных приглашений ей не делали.

И вот однажды Ксавьера попросила меня зайти. Одного. Сказала, что это связано с моей прошлой службой в качестве полицейского, и ей необходима профессиональная помощь.

Маруська напутствовала меня тихим незлобивым словом:

– Задумаешь с Ксавьерой этой похулиганить – я вам глазки-то обоим выцарапаю. – И я почему-то был уверен: за моей самкой, случись что, и впрямь не заржавеет, поэтому решил вести себя с соседкой тише воды, ниже травы.

Ксавьера предложила мне бокал валерьянки. Я отказался: что бы она мне ни поведала, следовало, чтобы мой мозг и инстинкты работали незамутненно.

– Тогда воды?

– Пожалуй.

Кошечка подвинула мне поилку и начала свой рассказ:

– Фелис, я стала ощущать на себе чье-то пристальное внимание.

– Вот как? Это же приятно.

– Мне не до шуток. Я, между прочим, кошечка одинокая, и бывает очень не по себе. Да что там говорить! Просто страшно!

– Та-ак, и в чем то внимание к тебе проявляется?

– Для начала: видишь ту елочку прямо за воротами, возле моего дома? На ней или около нее каждую ночь появляется что-то новое. Началось все где-то неделю назад. Елка и снег рядом с ней оказались усыпаны огромным количеством ягод шиповника. Такое, представляешь, красное на зеленом.

– Красное на зеленом? Красиво. А почему мы ничего не заметили? Напротив живем.

– Чтобы вы и другие соседи ничего не заподозрили и не стали судачить обо мне, я с раннего утра, еще затемно, собрала от греха все плоды.

– Вкусный шиповник-то был?

– А я не попробовала. Не люблю растительную пищу. А ты?

– Я тоже. Мне почему-то кажется, что шиповник – это просто символ. Но этим дело, как ты говоришь, не ограничилось?

– Нет, продолжение последовало. На следующее утро вся ель оказалась украшена остролистом. И снова я снимала его и выкидывала, пока вы и другие жители Серебряного не начнете муссировать происходящее. А потом начались настоящие ребусы.

– Например?

– Вот, я сфотографировала. Видишь, это появилось на третий день: на подъездной дорожке, ведущей к моему домику, лежат вилок капусты и одна морковка. Я убрала, а на следующее утро – совсем несуразное: такие же капуста и морковь и, вперемешку с ними, механическая мышка. Что бы это значило?

– Как по мне, Ксавьера, это простой и недвусмысленный вопрос. К тебе.

– От кого и о чем?

– Ты мне скажи сначала: было ли продолжение? Или капустой-морковкой-мышкой дело кончилось?

– Нет, продолжение имелось. – Она совсем зажеманилась. – Вчера утром я увидела: рядом с елью в снег воткнут прямой, длинный и ровный деревянный сучок. А подле него лежит плоский округлый камень, похожий на цифру «ноль». И все. Как ты думаешь, что все это значит?

Конечно, я должен был набить себе цену. Сказать что-нибудь вроде, как древний самый знаменитый человеческий частный сыщик: «Здесь мне размышлений на три трубки». Однако я начал рассказ совсем о другом:

– Ты же знаешь, Ксавьера, что в лесу тоже живут разумные существа. И животные, и птички, и рыбки. Их там много.

– Знаю, конечно, Фелис.

– Ты знаешь и о том, откуда они там взялись: одни убегают от города; они антиурбанисты и не желают жить в тисках цивилизации. Другие дауншифтеры, у них в городах, рядом с людьми не задалась карьера. Третьи просто хотят дать волю своим первобытным инстинктам. У четвертых имплант работает не столь четко, как у нас с тобой, и они боятся, что со временем отстанут по жизни, окажутся где-нибудь в богадельне, поэтому тоже сбегают в Лес.

– Я об этом слышала, хотя не знаю, какой масштаб у явления.

– Какая разница, каков масштаб. Главное, что оно есть… И вот теперь, как мне кажется, кто-то из обитателей Леса влюбился в тебя.

Если бы кошечки могли краснеть, она, наверное, сгорела бы от стыда. Бедная Ксавьера вся жеманно перекосилась:

– Я честная кошка! Двенадцать лет верой и правдой провела в законном браке! И мой Тимофей, между прочим, был медалистом!

– Но ведь сердцу-то не прикажешь. Вдруг кто-то из Леса влюбился и начал ухаживать? А что? Ты кошечка видная, к тому же вдова. Ничто, никакие правила не в состоянии тебе помешать снова выйти замуж.

– Замуж… – прошептала она. – За лесного обитателя… Да как я могу…

– А почему бы нет? Как говорилось в старой человечьей песенке, «любви все возрасты покорны». И, добавлю от себя, покорны все виды, все животные.

– Но почему ты, Фелис, так решил? – проговорила она. – Как понял?

– Все, что с тобой происходило и о чем ты мне поведала, к тому и шло, по нарастающей. Шиповник, красный и яркий, издревле считался плодом страсти. То же самое и с остролистом. Потом тебе последовал прямой намек. Морковь, капуста – это означало: а как ты отнесешься к союзу с травоядным. К примеру, зайцем или кроликом?

– Зайцем?! – Ксавьера чуть не потеряла дар речи. – Кроликом!

– Да, да! Тебя впрямую об этом спросили, когда объединили капусту, морковь и мышь! А чем плох кролик? Или заяц? Такой же пушистый, как я или ты, – и, говорят, они совершенно неутомимы в постели!

– Но ведь они другого вида!

– Ты разве не знаешь, что декларация равенства разрешает межвидовые браки? Вон, человеческие женщины даже за дельфинов выходят.

– Ах, Фелис! Ты рассказываешь совершенно невообразимые вещи!

– Перестань, Ксавьера! Не будь ханжой… В конце концов, что означает последняя инсталляция? Сучок и округлый камень?

– Что?

– Тебя впрямую спрашивают, как в двоичной азбуке: единица или ноль, сучок или камень, да или нет, пойдешь ты за него или…

– Но я его даже не знаю!

– Вот и скажи ему, что хочешь устроить смотрины!

Чуть позже вечером, сразу же после моего ухода, Ксавьера водрузила на макушку своей елочки у дома золотистую пику.

И я так понял, глядя из своего домика, что это как бы означало «да».

А на следующий вечер был Сочельник.

И в подступающей синеватой мерещи на нашу улицу из Леса вдруг прилетела огромная стая птиц: снегири, синицы, сороки, дятлы, свиристели, клесты. Практически все, кто не улетает зимой в теплые края и остается зимовать в наших широтах.

В какой-то момент они в воздухе построились в затылки друг другу, а потом стали с равными промежутками нарезать круги вокруг той самой Ксавьериной елки против ее дома. Зрелище было впечатляющее!

Многие жители нашей улицы высыпали на тротуары и стали смотреть на представление. Птичкам, отнюдь не механическим, слегка претило столь близкое соседство с котами – кто знает, вдруг мы не сдержимся и дадим волю своим инстинктам, – однако они терпели и продолжали плясать в воздухе вокруг елки.

Сама виновница торжества, Ксавьера, смущаясь и жеманясь, вышла на крыльцо своего домика и тоже начала любоваться происходящим.

Потом птицы поднялись чуть выше и стали наворачивать круги над самой макушкой ели.

И тут, откуда ни возьмись, вдруг появились зайцы: штук семь или девять. Они взялись за лапы, образовали хоровод и принялись водить его вокруг рождественского древа.

Многие зрители и сама Ксавьера захлопали в лапки.

И, наконец, явился, как видно, самый главный претендент и герой-любовник: заяц-русак – огромный, мощный, белый, с черной подпалиной. Непонятно, где он достал музыкальный инструмент, только в руках у него оказалась гитара. И он запел хрипловатым, низким, сексуальным голосом:

Dashing through the snow

In a one-horse open sleigh,

Over the fields we go,

Laughing all the way! [12]

Кролики танцевали вокруг елки в одну сторону, птицы носились – в другую.

Жители деревни, стоя на заснеженных тротуарах, улыбались, махали лапами и аплодировали.

Ксавьера была смущена и впечатлена.

Потом главный кролик закончил петь, подошел к ней и, преклонив колено, протянул ей золотой перстень. Бог его знает, где он нашел его в своем лесу. Но факт тот, что Ксавьера его с благодарностью приняла.

Первое независимое Рождество

Сало Алена приготовила с вечера. Надо птиц полезной омегой‑6 подкормить, а то в такую холодину семечками сыт не будешь.

Синички суетились у подъезда – чирикали, ждали свою кормилицу. Алена натянула теплые штаны (коленки беречь надо), накинула старый дочкин пуховик и вышла в студеный воздух.

Крещенские морозы нагрянули досрочно, до Рождества. Воздух дрожал ледяным маревом, дворник Фарух обрядился в тулуп и балаклаву. Недоброжелатели из подъезда ворчали, что Аленины питомцы разносят птичий грипп и загадили весь козырек, но Фарух против кормушек не возражал. Сейчас тоже – отставил лопату, помог развесить на деревьях в палисаднике кусочки сала на нитках. Синицы с восторгом облепили угощение. Дворник улыбнулся:

– Жаль, мне свинину нельзя.

– Держи тогда карамельки. – Алена протянула полную горсть.

Дешевые, но очень вкусные, в ближайшем магазине набрала на распродаже.

Пробовала малышей во дворе угощать, но мамаши одергивали:

– Не надо наших детей дешевой химией травить.

А Фарух просиял:

– Спасибо тебе, Алена Андреевна.

Она всегда старалась сделать приятное – и людям, и птицам. Жаль, радовать особо некого. Муж давно умер, дочка далеко, родственников нет.

Когда-то будильник всегда стоял на шесть тридцать утра. Сейчас, на пенсии, разнежилась, поднималась в девять. Двор пуст, все при деле, учатся, работают.

Только Макаровна с первого этажа форточку приоткрыла, зовет:

– Зайди!

По документам они почти ровесницы, обе пенсионерки. Но если соседка давно и неумолимо признала себя старухой, то Алена причитания о болячках и скорой смерти терпеть не могла. Если изредка хворала, крепилась, не жаловалась никому.

Впрочем, ее возрастные проблемы с бедами Макаровны и не сравнить. У той артроз четвертой степени, ходит с трудом, боли мучают постоянно.

Вот и сейчас завела:

– Ох, Аленка, плохо мне! Ночами не сплю, до туалета еле ковыляю. От Маруськи – помощи никакой.

Постоянная песня. И несправедливая. Макаровна жила с дочкой Марусей, и та матери служила беззаветно. Ухаживала, исполняла все капризы, искала хороших врачей, квоту на протезирование сустава пыталась пробить.

Алена Андреевна ее жалела. Девушка давно на выданье. Надо личной жизнью заниматься, а не вокруг капризной старухи целыми днями прыгать. Но Макаровна считала: дочь она вырастила, выкормила, в институт «поступила», так что та должна теперь отдавать ей долг.

Жаловалась с лицом скорбным:

– Боли у меня адские, прошу какой день Маруську лекарство редкое достать – до сих пор не соизволила! И на Рождество в церкву вести артачится. Неблагодарная!

Взглянула просительно:

– Давай карты раскинем: может, дела у нее какие амурные?

…Алена очень давно – в раннем детстве – научилась гадать. По «слепому» пособию-ксероксу. «Шестерка» – ранняя дорожка, «восьмерка» – разговоры, туз – удар или тайная недоброжелательность. Развлекала подружек-школьниц, однокурсниц в институте. Говорила ровно то, что карты показывали, – то есть вроде бы глупости и случайный расклад. Но – хотя сама всегда удивлялась – предсказания ее довольно часто сбывались. Сама она в сверхъестественное не слишком верила, да и негоже человеку с высшим образованием. Но гаданиями всю жизнь занималась: слишком многие просили.

Пока работала, баловала друзей-знакомых только на Святки. Сейчас, в пенсионерском безделье, раскидывала карты чаще. Макаровне и вовсе никогда не отказывала: соседка больная, несчастная. А на карты когда в любопытстве глядит, толкование слушает – о бедах своих вроде и забывает.

Так что сходила Алена за верной колодой (как положено, неигранной), помогла соседке усесться за стол, спросила:

– На кого гадать будем?

– На Маруську, кого еще! Разошлась она что-то! Может, уморить меня задумала?

– Дочка у тебя – золото! – возразила Алена. – Умница, красавица. Ей замуж давно пора.

– Увольте. Королей никаких червонных мне тут не надо, – насупилась Макаровна. – Пусть мать сначала досмотрит – а потом личную жизнь устраивает.

Алена – в свои шестьдесят три – прожить собиралась еще лет минимум тридцать. Ровесница-соседка тоже, хоть вечно ноет, скрипеть может еще долго, жизни артроз не угрожает. И что, девчонке навек в старых девах оставаться?

Но спорить не стала. Раскинула карты. Начала говорить привычное:

– Была у Маруси ранняя дорожка. Разговоры какие-то долгие. С дамой незамужней. Видно, с подругой.

– Вичка. Они вместе на работу ездят и трещат без умолку. Однажды так заболтались, что станцию свою проехали.

– Накануне у Маруси хлопоты были. Долгие и пустые. И какое-то неприятное известие она получила.

– Ну да, хлопотала, – неохотно признала Макаровна. – Говорила: весь город обегала, чтоб лекарство мне достать. Но плохо, видать, бегала, раз не получилось у нее ничего!

– У тебя лекарств мало?

– Ох, знала бы ты, как я мучаюсь! Иной раз всю ночь глаз сомкнуть не могу! Уколы, таблетки, физиотерапия – ничего не помогает! Маруська меня под нож хочет, на операцию. Но это когда еще будет! Вот и попросила: новое обезболивающее достать. Самое сильное и действенное. Какое только можно.

– Перебои сейчас в стране с лекарствами. Найдет еще.

– Да я умру раньше! А ей лишь бы гульки. Раскинь-ка на сегодняшний вечер: наверняка там пьянка и король какой-нибудь!

– Что будет в ближайшем будущем? – покорно произнесла Алена Андреевна.

Велела Макаровне самой достать из колоды четыре карты – и на столе прямо потемнело.

Девятка пик. Трефовый туз. И еще две черные. Дама и король.

Макаровна радостно выкрикнула:

– Ну, так и знала! Свиданка, клуб ночной!

Алена встревожилась. Карты означали одну сплошную неприятность. Казенный дом, предательство. Король пиковый – здесь тоже далеко не хахаль, но человек с дурными намерениями. И дама пик в подобном сочетании – совсем не подруга, а давняя недоброжелательница. Скорее, серьезный враг.

Спросила как могла беспечно:

– А у Маруси какие планы на вечер?

– Так я и говорю! С Вичкой на танцульки собрались!

– Вдвоем?

– Мне врали, что вдвоем. В ночной клуб, сначала концерт слушать, потом плясать. Но я подслушала. Вичка с каким-то кобелем ее сегодня знакомить будет.

– Что за кобель?

– Друг вроде школьный. Красивый, богатый. Впрочем, без разницы. Никого в своей квартире не потерплю.

– А я бы от богатого зятя не отказалась, – улыбнулась Алена Андреевна.

Макаровна отозвалась с тоской:

– Так если богатый, оно только хуже. К нему жить уйдет, а меня на сиделку бросит.

«Для девчонки был бы прекрасный выход», – подумала Алена. Но спорить не стала. Сказала:

– Карты показывают, м-мм… вечеринка не очень удачной получится.

– И поделом! Потому что дома надо, с матерью сидеть. Особенно в канун Рождества!

Но карты показывали не обычную ссору – тут бы девятки пик хватило. Здесь, по раскладу, скорее, зловещий, хорошо продуманный, подлый план. В котором и подруга замешана.

Алена уточнила:

– А с Викой твоя Маруська давно дружит?

– Да с горшка еще в детском саду не разлей вода. В школах учились разных, а в институте снова встретились. И работать потом пошли – в один дом культуры.

– Из-за мальчиков не ссорятся?

– Не, у них разные вкусы. Вичке хлюпики очкастые нравятся. А моя – про красавца-принца мечтает. Дурочка наивная.

– Сегодня она его точно не встретит, – заверила Алена Андреевна.

– Чудесно, – хладнокровно парировала соседка. – Давай еще другой расклад посмотрим: квоту на операцию мне скоро дадут?

Алена перемешивала карты, раскладывала их на столе, но мысли витали совсем далеко от соседкиной операции. Обилие черных карт в Марусином вечере никак не выходило из головы. Хорошо бы гадание не сбылось.

* * *

– Ненавижу эту гадину мерзкую! Ну почему ей все, а мне ничего?!

– Да ладно тебе, зайка! Нашла кому завидовать. Тоже мне достижения. Диплом института культуры да мать больная.

– Все равно у нее в жизни все гладко, а у меня вечно проблемы! Не хочу! Не потерплю! Дай мне ключ от машины! Подкараулю – и сшибу ее к чертовой матери!

– Заинька, глупости. Ну сшибешь. Так опять ведь получится: она синяками отделается, а ты в тюрьму пойдешь.

– А что делать тогда?

– Мстить, конечно. Только хитро. Не в лоб.

* * *

Выкатывать мусорные ящики из-под мусоропроводов Фарух предпочитал под покровом ночи. Если днем – обязательно нарвешься на недовольных: воняет им под носом или пройти помешал. Так что лучше не маячить, дождаться, пока склочники по домам разбегутся.

Присматривать за порядком во дворе в его обязанности не входило. Но все равно примечал: не трутся ли подозрительные личности у домофона, кто из жильцов возвращается пьяненький, чья машина на тротуаре припарковалась.

Сегодня, едва вышел, приметил: у первого подъезда стоит посторонний «жигуль». Мотор включен, стекла тонированы. Номера грязью заляпаны – сколько ни щурился, разглядеть цифры не смог. Только регион – Калужская область. В гости, что ли, приехали – как раз в первом бригада строителей квартиру снимает? Но чего тогда не поднимаются?

К подсобке мусоропроводной проще дойти по тротуару, но специально пошел по проезжей части. Заглянул, разглядел: за рулем мужик молодой. Рядом дамочка размалеванная. Грех, что ли, планируют у них во дворе? Странное место. Могли бы где-нибудь у парка машину поставить и миловаться вообще без свидетелей – какой дурак в морозище гулять пойдет?

Но выкинул из головы – его дело шесть мусорных ящиков вывезти, отходы в большой контейнер во дворе перекидать.

Когда занимался третьим подъездом, увидел Марусю. Дочку Макаровны. Время позднее, вечер холодный, а она идет одна и без шапки. Но довольная: улыбается во весь рот. Поздоровалась ласково:

– Добрый вечер, дядя Фарух!

– Привет, красавица. Замерзнуть не боишься?

– Не, у меня сердце горячее.

Улыбка счастливая, щеки румянятся. Фарух порадовался: обычно-то грустная ходит, мать, старуха Макаровна, совсем девчонку затюкала.

– Обязательно чаю горячего выпей, как придешь, – напутствовал.

И пошел к своим мусорным ящикам. Только отворил подсобку в четвертом подъезде, услышал рев мотора, визг покрышек. Спешно выглянул: «жигуль» с места сорвался, унесся как бешеный. А если б на тротуар занесло, где Маруся шла?

Поискал глазами, девушки не увидел. Успела, что ли, в свой подъезд юркнуть? Но она в первом живет, это только если бегом. Затревожился, крикнул:

– Маруся?

Тишина. Слышно, как «жигуль» совсем вдалеке ревет прогоревшим глушителем. Наверно, шаг прибавила и все-таки успела дойти. А что машина уехала, с ней не связано никак. Эти, с приезжими номерами, часто себя странно ведут.

* * *

Хорошие фильмы по каналу «Культура» будто из вредности показывали только после полуночи, так что Алене из-за любви к высокому искусству приходилось иногда нарушать режим. Вот и сегодня смотрела любимые с юности «В джазе только девушки». Смеялась, плакала, глядела мечтательно в исчерченное морозным узором окно, чувствовала себя молодой.

Из приятного оцепенения вырвал телефонный звонок. Взглянула машинально на часы: половина первого ночи.

Схватила трубку.

Макаровна. Голос плачущий:

– Маруська домой не явилась!

– Так вечеринка ведь у нее!

– Обещала в двенадцать быть – не пришла! И телефон заблокирован!

– А Вике ты позвонила? – встревожилась Алена.

– Да! Та сказала: Маруся ушла из клуба в одиннадцать. С этим, принцем своим новым! Он ее провожать поехал!

Для молодой, совершеннолетней, современной девушки логично – у принца на ночь и остаться. Но Макаровна дочь всегда в черном теле держала. И даже если решилась Маруся бунтовать – вряд ли бы исчезла без предупреждения.

– То есть она даже не позвонила, что не придет?

– Нет, говорю тебе! А сейчас телефон вообще не отвечает!

– Достала ты дочку, Макаровна, своей излишней опекой!

– Приличные девушки обязаны быть дома к полуночи! – отрезала соседка. – Это Вика на нее плохо влияет. Я ей как раз и высказала: никаких впредь ночных клубов и принцев! И чтоб в нашем доме ноги ее больше не было!

– Неправильно ты с молодым поколением отношения строишь, – укорила Алена Андреевна. И попросила: – Дай-ка мне Викин номер.

– Не знает она ничего! А если знает – не скажет.

– Все равно дай. Я разберусь. Только ты, ради бога, мне каждые пять минут не трезвонь. Ложись лучше спать. Все в порядке с твоей дочкой.

– Да уж, конечно! Все у нее хорошо! В чужой квартире! С чужим мужиком. А мать тут одна помирает.

– Голос у тебя, Макаровна, бодрый, так что сегодня не помрешь. Все, спокойной ночи.

Положила трубку, только собралась Вику набирать – вдруг в дверь звонок.

Посмотрела в глазок – на пороге Фарух. Вид виноватый:

– Извини, Алена Андреевна, что побеспокоил. Но вижу: ты не спишь. И у Макаровны окна светятся. Маруся дома?

– Нет.

– Ох, так и думал, что беда стряслась!

* * *

Маруська – девчонка нормальная. Но мамаша у нее – сущий тираннозавр. Вика давно ее убеждала: скидывать власть чудовища и жить, как самой нравится. Но подруга никак не осмеливалась. Бубнила, явно с матушкиных слов:

– Она меня вырастила, одна, без отца. Болезни мои, ночи бессонные. Репетиторы, институт. Как я ее могу в беде бросить?

– Да не бросай. Но не подтирать ведь ей попу с утра до вечера? И домой строго в полночь – тоже перегиб!

Но Маруська все равно в десять – только самое веселье! – начала поглядывать на часы. И в одиннадцать без чего-то сорвала Вадика, сказала, что ей пора.

Тому явно не хотелось уходить в детское время, но безропотно отправился провожать.

Вадик – полностью Викина задумка. Сама нашла. Сама привела в ночной клуб.

Она давно пыталась вырвать подругу из материных оков с помощью мужских чар. Постоянно знакомила Марусю – с друзьями по даче и спортивному клубу, с симпатичными сотрудниками автосервиса или просто случайными попутчиками по пробкам, с кем обменивалась визитками. В конце концов, ее подругин долг: чтобы забитая властной матушкой Маруся наконец нашла свое счастье. Жаль, что такой ценный товар пропадает.

Маруся с каждым очередным «мужчиной мечты» честно встречалась. Но ни разу не вспыхнула искорка, не загорелись глаза. Бормотала виновато:

– Он хороший. Но мне… мне не очень понравился.

– Вот баронесса! – ворчала Вика. – Кто тебе нужен? Том Холланд? Финн Вулфхард?!

– Необязательно. Но я мечтаю, как у Булгакова: чтоб молния! Финский нож!

– Не бывает такого, чтоб сразу молния! Нужно сначала пообщаться, лучше человека узнать!

– Не хочу я тратить время на того, кто мне неинтересен, – упрямо отвечала Маруся.

– Конечно. Лучше годы извести на то, чтоб мамаше безумной памперсы менять.

– Что ты утрируешь? Она до туалета сама доходит, – обижалась подруга.

Но сегодня – к Викиной радости – пусть и не финский нож, как у классика, но перочинным – Марусю точно зацепило.

Вадик оказался и внешне на Финна Вулфхарда похож – кучерявый, накачанный, с чувственными губами. И начинка у мужика – что надо. Анекдотами, байками их смешил. Денег не считал – девушки скромно попросили бюджетного «Абрау-Дюрсо», но мужчина заказал французского:

– Российские производители – при всем моем уважении – не очень понимают в шампанском.

Вика даже сама задумалась – а не изменить ли любимому типажу интеллигента-очкарика?

Но хотя Вадик любезен-ласков был с обеими – поглядывал больше на Марусю. И та тоже – краснела, бросала на него робкие взгляды. Так что уступим. Давно Маруське пора – вырываться из вечной больничной палаты дома.

* * *

Сумасшедшую Маруськину матушку Вика никогда не любила, а после сегодняшних наездов старухи вообще ее телефон заблокировала. Прямо смешно: карга наглая будет указывать им – давно совершеннолетним – с кем дружить и во сколько являться домой.

Но когда почти в час ночи на определителе высветился незнакомый номер, трубку сняла.

– Вика, извини, что беспокою так поздно. Я Алена Андреевна, соседка Марусина. Ты не знаешь, где она сейчас может быть?

– Чего, не вернулась еще? – удивилась. – Ну… наверно, к Вадику поехала. Больше ничего предположить не могу.

– А ты можешь дать мне его телефон?

– Зачем?

– Обещаю. Никаких претензий. За беспокойство извинюсь. Просто уточню, у него ли Маруся, и все. Он ведь твой одноклассник? Должен понять, что родители беспокоятся.

Вика смутилась.

Вадик действительно был представлен Марусе как старый ее школьный друг (учились они в учебных заведениях разных).

Но на самом деле о нем она не знала почти ничего. Даже номер свой ей парень не дал – «Общаемся в мессенджере, и ладно. Я всегда на связи».

Больше того. Обычно Вика сама находила мужчин и предлагала им – «познакомиться с моей симпатичной подругой». Но в этот раз инициатива встретиться с Марусей исходила как раз от Вадика.

«Покажешь мне эту свою симпатягу?» – «Да не вопрос». – «Тогда приглашаю в ночной клуб. Вас обеих».

Но оправдываться перед посторонней теткой Вика не стала. Фыркнула:

– Вы с ума, что ли, там посходили, вместе с Макаровной? Маруське двадцать восемь лет. И Вадик ей понравился. И если они ушли из клуба вместе, ясен пень, он ее все-таки уговорил к себе поехать. Так и ладно! Давно пора! Совет да любовь! Еще я буду телефон давать, чтоб вы голубков смущали!

Алена Андреевна тихо сказала:

– Дело в том, что Марусю видели в нашем дворе. Она возвращалась домой около полуночи. Одна. И никто ее не провожал.

– Да ладно! Вадик при мне заказывал такси бизнес-класс. Сказал: домчит до подъезда!

– Говорю тебе: не было рядом с ней никакого Вадика. И машины не было. По двору она шла сама. И домой не вернулась. Вика. Помоги мне, пожалуйста. Похоже, дело серьезное.

* * *

Маруська – наивное, романтичное создание. Верит в добро, надеется на торжество справедливости. В облаках, короче, витает.

Вика на земле стояла куда тверже и с прекраснодушием подруги активно боролась. Только не всегда выходило. Любила Маруся: сначала затеять от себя лично полнейшую глупость, а когда жизнь приложит личиком об асфальт, бежать к подруге жаловаться. Только помочь, когда ерунды по горлышко наворочено, задача почти невыполнимая.

Вот и сейчас.

Мама Маруси, вредная тетка Макаровна, обожала всем и каждому сообщать: испытывает она страшнейшие, просто непереносимые страдания.

Бедная дочь водила ее по врачам самых разных специальностей, старухе выписывали все новые болеутоляющие. Что-то удавалось купить в обычной аптеке. Дефицитные или модные лекарства Маруся разыскивала на сайтах, заказывала за границей.

Однако Макаровна продолжала утверждать: ей не помогает ни-че-го. И недавно какая-то ее подружка-старушка посоветовала: выпросить у врача рецепт на чрезвычайно сильнодействующее лекарство. Из тех, что под строжайшим учетом и назначаются лишь онкологическим больным на последних стадиях.

Марусе было велено: рецепт любой ценой получить. Но все врачи (и государственные, и частные) категорически отказали:

– Средство очень опасное. Серьезные побочные эффекты. Вызывает привыкание. И при артрозе не назначается никогда.

Но Макаровна к доводам докторов не прислушивалась. Продолжала причитать, что только заветное лекарство ее спасет. А безответную Марусю обвинила:

– Совсем ты мать не жалеешь! Я всю жизнь положила, чтоб тебя вырастить-выучить! А ты мои страдания облегчить не можешь!

И тогда Маруся села за компьютер. И напечатала в окошке поисковика:

– Купить лекарство туремал [13]без рецепта.

Была почти уверена: ни одной ссылки не откроется. Но в изумлении увидела: предложений больше чем достаточно. И туремал, и снотворные сильные. Антидепрессанты, нейролептики, стимуляторы. Одно из рекламных объявлений с пафосом завлекало: «Вообще, короче, любые “колеса”».

Маруся набрала номер.

– Первая независимая аптека! – отозвался женский голос.

Она робко спросила:

– А скажите, пожалуйста. Как вы это все достаете, если лекарства строго учетные, по «красным» рецептам?

– Связи. В больницах, на аптечных складах.

– Мне врачи говорили: за каждую упаковку надо отчитываться, и их тщательно проверяют, сверяют с назначениями в карте.

– Ой, девушка, вы такая смешная! Ну, вот возьмите психушку. Или богадельню, где раковые на последних стадиях. Там в карте что хочешь запишут. Назначено – столько-то. По факту – одну таблеточку выдадут пациенту. А остальное – продадут. Вам чего нужно конкретно?

– Ту… туремал.

– Одна упаковка, две?

– Сколько получится…

– Берите лучше сразу три. Чтоб надолго хватило.

– А у вас точно есть? – никак не могла поверить.

– Да склад весь забит!

И немедленно фотографию скинула: несколько пачек заветного лекарства. Срок годности нормальный. Цена только – в десять раз дороже, чем в аптеке. Но выбирать не приходилось.

– Я согласна, – пробормотала Маруся.

– Прекрасно. Сегодня вечером курьер привезет. Но сразу предупреждаю: предоплата у нас сто процентов.

– А почему нельзя при получении заплатить?

– Девушка, вы, что ли, специфики не понимаете? Наши контакты в больницах, на складах очень рискуют. Фактически под статьей ходят уголовной. Думаете, они лекарство курьеру под честное слово передадут? Такого не бывает. Только по схеме: деньги – товар.

– Ну, и я хочу по такой схеме, – попробовала упорствовать. – Вы мне товар, а я вашему курьеру деньги.

– Вы совсем, что ли, не знакомы, как черный рынок работает? – спросила собеседница жалостливо. – Посмотрели бы хоть каналы, где запрещенные вещества продают. Сначала оплата – потом координаты «закладки».

– А если вы обманете меня?

– Смеетесь?! У нас репутация! Семь лет на рынке, тысячи довольных клиентов. Отзывы почитайте! Все довольны, ни единой претензии.

– Но курьер точно приедет сегодня вечером?

– Конечно! Прямо к подъезду доставит! Сейчас три часа дня… съездить на склад, загрузиться… К семи будет у вас.

Вечерами Марусина мать чувствовала себя особенно плохо. Плакала. Говорила, что от боли готова на стенку лезть. «А так дам таблетку – и станет ей легче! Уснет спокойно!» – порадовалась девушка.

И перевела в интернет-магазин двенадцать тысяч рублей по номеру карты.

– Отлично! Ваш платеж прошел! – жизнерадостно отозвались. – Курьер вам перезвонит. С этого же телефона.

– Мама! – радостно кинулась. – Будет тебе лекарство! Сегодня вечером!

– Ну хоть что-то сделать смогла, – скупо улыбнулась Макаровна.

Уже с шести вечера Маруся прогуливалась во дворе. В половину седьмого не выдержала. Набрала номер, спросила виновато:

– Простите… вы ко мне едете?

– Туремал, улица Виноградова? – деловито отозвался мужской голос. – Да, препарат у меня. Я в пути. Но тут пробочка небольшая. В семь, самое позднее в половину восьмого буду на месте.

Нервно ходила по двору. То и дело поглядывала на часы. Чтобы совсем не замерзнуть, попросила у дворника Фаруха лопату, помогала ему снег чистить. Мать выглянула в окно, крикнула:

– Маруська, долго еще? Совсем мне плохо!

Взглянула на часы – семь пятнадцать.

Позвонила снова:

– Простите, вы далеко?

– Да гаишники задержали! Но все в порядке, лекарство при мне. Скоро буду.

Но никто не появился и в половину восьмого. Телефон курьера сначала не отвечал, а ближе к восьми механический голос отчитался: «Абонент временно недоступен».

Тут только Маруся и осознала, что ее обманули.

Вернулась домой. Выслушала претензии матери. Пролепетала в ответ, что лекарство обязательно будет, но завтра. А когда старуха поковыляла в туалет, схватила ее аппарат. Набрала номер курьера с него.

В этот раз отозвался – тот же мужской голос.

– Я очень жду туремал! На улицу Виноградова! – возмущенно сказала Маруся.

– Да-да, все помню. Извините, колесо проколол. Меняю. Буду подъезжать – позвоню сам.

Звонка, разумеется, не последовало. А на ее вызовы – теперь с телефона матери – тоже теперь отвечал робот.

Расстроенная Маруся кинулась жаловаться подруге.

Вика ахнула:

– Ну ты дурочка! Лохушка! Зачем ты им деньги перевела? Тебя развели как овцу последнюю!

Маруся пыталась оправдываться:

– Но они сказали… на черном рынке всегда предоплата сто процентов!

– Про черный рынок я знаю мало, – призналась Вика. – Но там, по-моему, другая система. Переводишь деньги, в ответ присылают координаты закладки. А тебе, говоришь, курьер должен был привезти?

– Ну да. Приятный такой мужской голос…

– Да что он, дурак? Лекарство – в красном списке. А вдруг ты – подстава? С полицией встретишь? А у него с собой – вещество запрещенное?! Никто и не собирался тебе везти ничего!

– Зачем же тогда насчет пробки врал… и что колесо проколол… – всхлипнула Маруся. И неожиданно твердо добавила: – Я сейчас пойду в полицию. Заявление напишу. Телефон ведь на кого-то зарегистрирован. Карточка тоже. Пусть ищут.

– Можешь, конечно, пойти, – вздохнула Вика. – И не исключено, что даже дело заведут, если очень настаивать будешь. Только расследовать не станут. Надо официальный запрос в банк делать, в телефонную компанию. Окажется, что и симка, и карточка – оформлены на алкашей каких-нибудь, те ведать ни о чем не ведают. И вообще, пока ответ на запрос придет, телефон контактный давно сменят, счет в банке тоже. Поэтому полиция за такие дела и не берется.

– Но что мне делать?

– Перестать матери своей потакать, – сурово сказала подруга. – И не браться за то, в чем ты вообще не разбираешься.

– Значит, двенадцать тысяч я просто потеряла, – грустно ответила Маруся. – Ладно. Спасибо тебе за поддержку.

Подругу глупую было жаль, конечно, очень. Но как ей помочь? Сейчас столько мошенников развелось. Но хоть как-то – можно им кровь попортить?

Вика подумала. Включила компьютер. Вбила в поисковик:

– Черный список телефонов.

Ей немедленно предложили проверить.

Ввела десять цифр – номер того самого курьера.

Немедленно выскочил красный восклицательный знак:

– 78 отрицательных отзывов. Вероятно, мошенники.

Проглядела, что люди пишут – как под копирку:

– Обещали снотворное привезти, кинули.

– Нужно срочно было колесами закинуться, перевел, заблокировали.

Она тоже решила написать отзыв. В череде прочих коротких и гневных получился он более длинным и эмоциональным:

– У подруги тяжело больна мама. Она пыталась у этих мошенников купить сильное обезболивающее лекарство, а ее подло кинули! Потратила больше половины зарплаты, вообще потеряла веру в людей. И ведь как подло врали: уже везем! Прокололи колесо! Подождите еще чуть-чуть! А в итоге – ничего. Подруга в депрессии, мама в отчаянии. Пусть в аду сгорят, подлые твари!

Выплеснула эмоции. Чуть успокоилась. Убеждала себя: «Надо выкинуть из головы. Все равно ничего не поделаешь».

Но тем же вечером ей в личные сообщения написали:

– Прочитал ваш отзыв. Денег подруге не верну. Но отомстить могу.

* * *

Ходить на службу, строить карьеру во всяких офисах Вадик никогда не мечтал. Еще в подростковые годы решил: приятнее в режиме аврала пошевелить хорошенько мозгами, покрутиться, рискнуть, хапнуть – а потом, без всяких «с девяти до шести», жить в свое удовольствие.

Но проблем с законом тоже не хотелось, поэтому предпочитал ходить на грани.

Например, мошенников прикнопливать. В концепцию «сравнительно честного отъема денег у населения» вписывалось вообще идеально.

Подлецов карать не жаль. И жаловаться точно не пойдут.

Черный рынок поставщиков рецептурных лекарств он изучал давно. Знал: реально доставить запрещенный препарат может один человек из ста. Но, упаси бог, не лично – только через «закладку», чтобы не подставиться. А многочисленные заверения «вам курьер привезет» – чистой воды обман. Расчет на совсем безмозглых наркоманов или таких отчаявшихся, как Маруся.

В сфере мошенничества с таблетками, как и в любой другой, есть профессионалы – с опытными менеджерами, мощными кол-центрами (располагаются часто на зонах), ворохом одноразовых сим-карт и счетов-однодневок.

Этих разыскивать бесполезно: как только жертва перевела деньги, из телефона, по которому с ней общались, просто вынимают симку. Да, номер, по которому перевели деньги, известен, только кто будет искать? Полицейские точно не берутся. Банковская тайна, куча запросов, оно им надо?

Но, к счастью, иногда золотую жилу пытаются разрабатывать любители. А их Вадик давно научился определять. По единственному вопросу:

– Можно вам на другую карту перевести?

Профессионалы сразу отрубали:

– Нет. Только по этому номеру в такой-то банк.

– Но у меня там лимит переводов превышен.

– Ваши проблемы.

И вешали трубку.

Но если собеседник спрашивал: «А в какой банк вам удобно?» – значит, приличная вероятность: тут не отлаженная система, но грубая самодеятельность. И дело ты будешь иметь не с «дропом» (то есть явно подставным лицом), но с обычным, неопытным человеком.

– Мне нужен «Омега-банк», – говорил, например, Вадик.

– «Омега»?.. Ну… хорошо. Тогда вот по этому телефону.

Значит, точно: лопух. Даст номер – свой, или друга, или подружки.

Да и по голосу можно определять: матерый волк на том конце провода или подросток, кто решил на пиво заработать.

Дальше дело техники: выследить – и потребовать. Не только те деньги, что сам перевел, но и существенный штраф.

Обычно Вадик лично мониторил и обзванивал мошеннические объявления. Но недавно наткнулся на сайт, где жаловались на жизнь несчастные жертвы. И активно теперь загребал жар чужими руками.

Когда прочитал историю Маруси, сразу понял: оно.

Подруга ее по имени Вика в переписку вступила с удовольствием. Информацию выдала всю до донышка. Прислала не только номер телефона «курьера», но и скрины переписки Маруси с мошенниками, и обо всех деталях «сделки» поведала. Он сразу понял: работали новички. Профи – после того, как получили деньги, – никогда не станут еще раз отвечать на звонок. А тут вам целая история слезливая – курьер спешит, но в «пробку» попал, колесо проколол. И когда она с другого номера перезвонила – тоже ответили. Значит, симка – точно не одноразовая.

Позвонил. Первая независимая аптека. По-прежнему работают. Не закрылись.

Попросил две пачки снотворного сильного.

– Конечно! – с готовностью отозвались. – Все будет. Пять тысяч. Номер карты сейчас скину.

– На карту не могу, – ответил печально. – Заблокирована. Можно на кошелек электронный?

– Не, у нас только на карту.

– Да говорю тебе: нет у меня! Не работает!

– Ну, в банк сходи. Внеси на счет, переведи с него.

– Не попрусь. Если есть у тебя электронный кошель – скину туда в две секунды. Не хочешь – другим позвоню.

– Сейчас, минутку…

Прикрыла трубку ладошкой, с кем-то посоветовалась. И прислала номер.

Деньги перевел сразу. Терпеливо выслушал сказку – что курьер будет в течение трех часов. И немедленно пробил номер кошелечка.

Владелец – Васюкова Нина Ивановна. Очень, очень вероятно, что не дроп, а человек реальный. И не слишком умный.

Всевозможными базами данных он давно обзавелся, небольшой хакерский опыт имел.

Узнал и настоящий телефон гражданки Васюковой (тот, что зарегистрирован на ее паспорт), и адрес, где проживала, и даже семейное положение (не замужем).

Начал изучать биографию. Двадцать пять лет. Приезжая из Калужской области. В Москве – по временной регистрации. Трудится продавщицей. Серьезного друга-покровителя нет – встречается с таким, как сама, работягой «для здоровья». И, вероятно, с ним в паре – кидает лопухов на деньги. Подрабатывает.

Проживала Васюкова в съемной комнатке, возвращалась после вечерней смены в районе полуночи. Хахаль ее трудился на стройке и, конечно, подругу так поздно не встречал.

Так что подкараулил темным вечером у подъезда, когда шла с работы одна. Сунул в нос вроде как полицейскую ксиву и как следует напугал. Сыпал преступными эпизодами, статьями, сроками. Фамилию следователя называл – кто якобы дело Маруси ведет. Наручники демонстрировал.

Нина Ивановна перепугалась до смерти и сама предложила «решить вопрос по-хорошему».

Выглядела девица не слишком процветающей, так что потребовал немного – всего-то сто тысяч, чтобы дело замять.

– У меня столько нет! – начала всхлипывать.

– Значит, зону топтать пойдешь.

Выглядел и говорил убедительно. Сдалась быстро. Прохныкала:

– С кредитки придется снимать! С большой комиссией!

– Ну не снимай. Иди бесплатно – в тюрьму за мошенничество.

Больше не упиралась.

Сопроводил незадачливую бизнесменшу к банкомату, получил деньги.

Та вслед пискнула:

– А какие у меня гарантии?

Усмехнулся:

– Гарантий мошенникам я не даю.

И ушел.

* * *

Жизнь всегда такая. Подъем, восторг, счастье, предвкушение – а потом вдруг как в яму: страх, боль, неизвестность.

Маруся шла по родному двору настолько счастливая! Окошки приветливо светятся, в них елки подмигивают. Свежий снег выпал, в свете фонарей серебрится. Милый дворник Фарух ей улыбнулся.

«Я глупая, конечно, – весело думала Маруся. – Как трусливая школьница поступила. Ну вот зачем я сбежала? Как только в голову взбрело?»

Но сильно не раскаивалась. Да, повела себя странно. Но зато – сохранила интригу. Не сомневалась: ничего не кончено. Вадик ее найдет. И самые яркие моменты будут у них впереди.

Шагала по вычищенным Фарухом дорожкам, улыбалась, мечтала. И совсем не обратила внимания на невзрачный «жигуленок» у подъезда. Головы не повернула, когда в машине открылась дверь. А когда горло сдавили и рука в противно пахнувшей перчатке зажала рот, было поздно. Придушенно пискнула, забилась – но вырваться не смогла. Резким движением ее швырнули на заднее сиденье, шею сдавили еще сильнее, и Маруся потеряла сознание.

* * *

Вика примчалась через полчаса. Перепуганная, на глазах слезы. Покаянно склонила голову:

– Тетя Алена! Простите… Наврала я про одноклассника…

И рассказала: Вадик – на самом деле загадочный мститель.

– Но не Робин Гуд. Он сказал: у богатых излишки отбираю, только бедным не раздаю – оставляю себе. Мне-то без разницы, радовалась, что хоть как мошенникам воздастся. Я ему Маруськину переписку с этим магазином подпольным и вообще все детали скинула. Через пару дней пишет снова: «Мошенников нашел, смог прижать». И предлагает: «А давайте вместе в ночной клуб сходим». Я, конечно, спрашиваю: «Зачем?» Он в ответ: «Хочу с твоей подругой провести воспитательную беседу. Чтоб не была впредь настолько доверчивой. Ну, и лично вернуть награбленное». Я ему: «Ты ведь говорил, что не благородный». Он в ответ смайлики: «Передумал. Слишком вы обе симпотные».

– Откуда он знает, что вы симпотные? – нахмурилась Алена Андреевна.

– Я тоже спросила. Вадик в ответ две фотки скинул. Паспортные. Мою – и Марусину. Мы там правда нормально вышли.

– Но знал он – только ваши номера телефонов…

– Да.

– Значит, он – работает в полиции…

– Или просто умеет информацию добывать, – парировала Вика. – Тут никакой особой государственной тайны. Когда симку покупаешь, обязательно ксерокопию паспорта делают, и где-то эти данные остаются.

Алена Андреевна внимательно взглянула на девушку:

– Ну и как ты сама считаешь? Что за человек этот Вадик?

– Да классный парень! – зарумянилась Ви-ка. – Все при нем! И мозги, и внешность, и деньги.

– А профессия?

– Черт его знает. Если и полисмен – то какой-то очень продвинутый. Как из кино. На маньяка – точно не похож. Независимый авантюрист. Вот он кто, скорее всего.

– Но тогда я совсем не понимаю, что случилось. Ты точно видела, что он поехал Марусю провожать?

– Ну да. Я хотела в клубе остаться, концерт смотреть, а она домой торопилась. Ну, Вадик и вызвал такси. При мне. Через приложение. Я подглядела: адрес назначения указал ваш. Они примерно минут в десять двенадцатого уехали.

– А около полуночи Маруся шла одна по двору. Почему? Поссорились по дороге?

– Не знаю! В клубе они ворковали конкретно. Маруська обычно дикая, но на Вадика запала. Улыбалась, краснела. А когда он ей деньги вернул – вообще расплылась. Щебетала (передразнила): «Вы такой благородный! И такой удивительный!»

Алена Андреевна снова задумалась.

У Вики в кармане тренькнул телефон. Достала, взглянула, пробормотала:

– От Вадика сообщение. Маруся до дома добралась? Что отвечать?

– Пиши, как есть.

Вика быстро отпечатала.

Телефон зазвонил ровно через секунду. Она нажала одновременно на прием и на громкую связь.

– Ты где? – властный мужской голос.

– У Маруси дома. Точнее, у ее соседки.

– Я сейчас приеду. Какой номер квартиры?

* * *

– Он за нее правда беспокоится? – прошептала Вика. – Или какую-то свою игру ведет?

Алена Андреевна взглянула словно бы сквозь нее. Достала колоду карт. Велела девушке:

– Вытащи три.

Викины руки дрожали. Долго примеривалась. Первая – туз пик.

Попросила жалобно:

– Может, перемешать?

– Нет. Тяни.

Пиковая девятка.

Вика в гаданиях не разбилась, но азы понимала. Ничего хорошего.

– Теперь сосредоточься. Закрой глаза. И возьми не глядя, – сказала Алена Андреевна.

Ладошка влажная, карты прилипли сразу две.

– Какую брать? – спросила, не разжимая век.

– Любую.

Бросила на стол. Открыла глаза.

Пиковая дама.

Алена Андреевна прошептала:

– Женщина. Давний, тайный недоброжелатель, – вскинула взгляд на Вику. Утвердительно молвила: – Но явно не ты. – И велела: – Пока только одно в голову приходит. Пиши срочно Вадику. Пусть пришлет фамилию, имя мошенницы.

– Зачем?

– Быстро!

Вадик не стал задавать лишних вопросов. Ответ явился мгновенно:

– Нина Ивановна Васюкова.

– Знакома тебе такая? – Алена Андреевна не сводила глаз с Вики.

– Н-нет.

– Думай.

– Нет! Я не знаю ее!

Викин телефон снова тренькнул. Сообщение от Вадика:

– Уроженка Калуги. Проживает в СВАО. Магазин «Вега», продавщица.

– Мне это ни о чем не говорит!

– Ладно. Подождем, пока он приедет.

* * *

В забытье Марусе было легко, почти сладко. И сны такие яркие. Елка новогодняя. Снежинки кружатся. Маковки церковные золотятся под солнцем. А потом вдруг Вадик рядом. Будто она в такси едет с ним. И рука его – на ее коленке.

Когда по-настоящему ехали, сбрасывала его ладонь, сердилась. А сейчас – настолько приятно!

На затылке, даже сквозь сон чувствуется, горячо. Кровь, по голове сильно ударили. И машина явно не бизнес-класс – трясучая, едой какой-то прокислой воняет и бензином. К горлу комок подкатывает, проснуться бы, вздохнуть глубоко. Стала шевелиться, разлеплять веки – но получила новый удар.

– На, – голос женский, вроде смутно знакомый, – на башку ей надень.

Грубые мужские руки возле лица. На голову нахлобучивают колючую вязаную шапку. Натягивают до самого подбородка.

Тошнить еще хлеще стало, Маруся закашлялась.

Но тут машина остановилась. Схватили за шкирку, выволокли. Хотя бы воздух свежий. Тишина звенящая. Горло сжало холодом, нос защипало: мороз. Идти сама она не могла, мужик грубо поволок по земле. Снег в сапожки попал, под куртку. Скрипнула калитка, потом ступеньки, еще одна дверь. Потом зловещий скрип, и пол ушел из-под ног. Маруся вскрикнула, полетела… Больно упала на бок. Над головой скрежет.

Больно и очень холодно.

Со стоном попыталась присесть, стянула с лица колючую шапку.

Кромешная темнота. И холод. Лютый холод.

* * *

Вадик вошел в квартиру властно, словно хозяин.

Вике коротко кивнул, на Алену Андреевну взглянул с удивлением:

– Вы Марусина мама?

Ответить Вика не дала. Возмущенно налетела на гостя:

– Вадик! Что случилось? Почему ты Марусю до дома не довез?

Развел печально руками:

– Да дурак я. В машине руки немного распустил. Маруся так смешно сердилась. Гадал: пощечину влепит или велит вон убираться? Но она придумала хитрее. Когда проезжали метро, вдруг говорит: «Хочу мороженого, вон как раз палатка». Я водиле велел остановиться. Спрашиваю ее: «Тебе какое?» Она: «Нет, нет, я сама люблю выбирать. А ты пока посиди. Остынь. Я быстро». Побежала вроде к палатке – а сама юрк в метро! Хотел в погоню, но потом решил: «И так ее напугал». Пусть сама домой едет. А я предприму новый заход. Более целомудренный.

– Все ты врешь, козел! – в сердцах выдохнула Вика. – Ты ее и похитил небось!

Алена Андреевна перебила:

– Я так не думаю. – Взглянула на мужчину внимательно: – Что ты мститель, я уже поняла. Сколько сам-то с Васюковой получил?

– Сотку. Двенадцать Марусиных. Пять моих. Остальное – за моральный ущерб.

– Васюкова тебя за кого приняла?

– За мента продажного. Как всегда и бывает.

– А могла она подумать, что подослала тебя Маруся?

– Могла, – признал. – Но я эту породу изучил досконально. Они никогда не мстят. Трусливые, как шакалы.

– Однако Марусю похитили.

– Это не Васюкова, – твердо ответил Вадик. – У той кишка тонка.

– У тебя есть ее фотография? – вдруг спросила Алена Андреевна.

– Да.

– Покажи.

Молча достал телефон.

Jpg-файл грузился медленно, долго.

Алена Андреевна велела Вике:

– Посмотри. Ты точно раньше никогда не встречала ее?

Вика жадно вглядывалась в изображение, хмурилась, пожимала плечами. Наконец неуверенно произнесла:

– Чем-то на Нинку похожа…

– А Нинка это кто?

– Да никто. С нами в «кульке» училась. В параллельной группе.

– Вы с ней ссорились? Враждовали?

– Да кому она нужна! – фыркнула Вика. – Тупица с понтами. После первой сессии вылетела. За неуспеваемость и прогулы.

– А Маруся осталась в институте. И сейчас тоже: не просто вернула свое, а еще перепугала, на деньги выставила, – тихо сказала Алена Андреевна.

– За такое можно и мстить, – согласился Вадик.

– Продиктуй мне телефон Нины, – попросила женщина.

Набрала номер.

– Первая независимая аптека, – отозвался женский голос.

Интеллигентная пожилая дама в ответ рявкнула:

– Слушай, ты, гнида. Если с Марусиной головы хоть волосок упадет – я тебя в порошок сотру.

* * *

Глаза постепенно привыкали к темноте, тошнота отпустила, голова почти не болела. А вот холод – сковывал все больше.

Маруся исследовала помещение, поняла: погреб. В неотапливаемом, летнем доме. Крышка закрыта наглухо. Кричать бесполезно.

Она так и не поняла, кто были те двое. Мужчина – все время молчал. Женский голос вроде бы раньше слышала.

Похоже, та самая баба, что принимала у нее заказ в «Первой независимой аптеке».

Но Вадик ведь сказал: бояться нечего. Женщина искренне раскаялась и вернула деньги по доброй воле.

А получилось все вот как…

И что будет дальше? За нее потребуют выкуп?

Или (от мысли стало еще холоднее) она просто замерзнет здесь насмерть?!

– Помогите! – выкрикнула в отчаянии.

Полная тишина. Даже собаки нигде вдали не откликнулись.

Зубы начали стучать. От холода и от страха.

Маруся взобралась по деревянной лесенке из трех ступенек, начала колотить кулаком в крышку.

Не поддается.

Перчаток у нее нет, костяшки пальцев быстро сбила, но продолжала и продолжала стучать.

Закрыто наглухо. Вероятно, на засов.

И на помощь никак не позвать. Кричать бесполезно, а телефон у нее отобрали еще в машине.

Перестала колотить. Расплакалась.

И вдруг показалось: что-то скрипнуло над головой.

– Эй! Кто здесь! Спасите!

Полная тишина.

Снова со всей силы ударила в крышку подпола – и та неожиданно распахнулась.

Маруся подтянулась на дрожащих руках, выбралась наружу.

Пустой, темный, холодный дом. Никого.

И вдруг вспышка синяя, совсем рядом. И треньканье еле слышное. Скосила глаза, не поверила. Телефон! Ее собственный.

Схватила аппарат. Входящий вызов. Алена Андреевна!

– Але! – выкрикнула в трубку.

– Ты где?

– Я… я в каком-то подполе была… Но сейчас меня выпустили.

– Ур-ра! – услышала на заднем плане выкрик подруги.

А потом мужской голос. Вадик:

– Скинь координаты свои. Мы сейчас за тобой приедем.

* * *

На следующий вечер было Рождество.

Маруся в холодном подполе, конечно, простудилась и шмыгала носом.

Но маму на службу все-таки отвела.

Макаровна, несмотря на пережитый накануне стресс, пребывала в прекрасном расположении духа.

Маруся все-таки смогла достать ей заветное лекарство. Всего, правда, одну таблетку (выпросила у коллеги – той по рецепту выписывали). Но мама и тому рада. Оказалось, лекарство не только боль снимает, но и настроение повышает изрядно.

Дочка заботливо провела ее к стульчику (для болящих в церкви ставили). Шепнула:

– Я тебя на улице подожду.

– Стой тут, рядом! И так носом шмыгаешь!

– Все, мамуль, хватит командовать! – сказала неожиданно твердо. – После двенадцати подойду, заберу.

И ушла.

Возле церкви встретилась с Вадиком. Тот увидел, просиял, приобнял – но немедленно отступил:

– Пардон. Руки больше не распускаю. Вдруг опять убежишь?

Она улыбнулась:

– Мороженого мне сегодня точно не хочется.

Шмыгнула носом, кашлянула.

Вадик нахмурился:

– Может, снова к Васюковой наведаться? Запихать ее в тот самый подпол? Часиков этак на десять!

– Нет-нет, не надо. Будем считать: мы квиты. Да и сегодня праздник, надо прощать врагов.

Церковь пахла ладаном, звенела колоколами. Мороз, будто от жарких молитв, отступал.

– Первая звезда! – показал Вадик в небо. – Имеем право на бокал шампанского.

– Шампанское тоже надо холодным, – улыбнулась. – А мне сейчас хочется горячего.

И сама приникла к его губам поцелуем.

Преступники на выпускном

Удивительный в этом году выпуск, умилялась пожилая завуч. Девушки как на подбор красотки, умницы. Мальчишки – милые и серьезные в своих непривычно аккуратных костюмчиках и белоснежных рубашках. И по успехам в учебе школе есть чем гордиться. Очень многие попадут в престижные институты на бюджет, есть и более впечатляющие достижения. Приятно, когда в детях острый ум оттенен милой, юношеской невинностью.

– Они лучше, чем мы, – прошептала завуч. – И жить будут правильнее и счастливее.

* * *

Преступление первое

Леся крутилась перед зеркалом. До чего ей идет приталенное кремовое платье в пол! Туфельки на каблуке тоже очень удачные, ожерелье на шее хоть и бижутерия, но искрится богато. Быть ей на выпускном вечере королевой! В крайнем случае первой принцессой – после одноклассницы Милки. Та тоже красотка, но еще и из богатой семьи. А когда наряды из Франции и в ушах сережки бриллиантовые, конкурировать сложно.

В комнату заглянула мама, сказала неодобрительно:

– Все на себя любуешься?

– А что еще делать? Экзамены сдала, слава богу, а вступительных теперь нет.

– Так по дому бы помогла! Катя вон пироги печет, пахнет на весь подъезд!

Катя – тоже из Лесиного класса, душка-пампушка. На выпускной себе справила наряд – обхохочешься. Одни сплошные рюшечки. Выглядит в нем как праздничный тортик. Зато хозяйственная. И мама не уставала приводить ее Лесе в пример.

– Ма-ам! Ну ты ведь знаешь: у меня тесто не всходит никогда!

– Ну хоть салат свой фирменный сделай. Не из палочек, а из натурального краба. Разок можем себе позволить.

– Ой, мамуль, ты смешная такая! – Леся подошла к маме, обняла. – Сколько можно хвастаться? И так весь двор знает: ты раз в жизни премию получила! Но все равно краб – это глупости. Я как будущий экономист тебе скажу: шальные деньги нужно инвестировать. Давай лучше в акции вложим? Или в платину?

– Нет, Леся. Не доверяю я всем этим инвестициям. Когда в кубышке – оно спокойнее.

– Ох, темнота, – вздохнула дочь. – Деньги должны работать. А иначе всю жизнь просидишь в нищете.

– Да какие там деньги у меня! Всех богатств – колье бабушкино и накоплений вместе с премией тысяч двести. Вот ты у меня выучишься, замуж удачно выйдешь – тогда и будешь меня баловать.

– Жить гораздо правильнее сегодняшним днем, – возразила Леся. – И позволять себе маленькие радости.

– Опять ты за свое. Не спорь. Я лучше знаю, как надо, – нахмурилась мама.

Леся тоже гневно сдвинула брови, но очередная ссора разгореться не успела. В дверь позвонили.

Дочка выбежала в коридор, посмотрела в глазо`к, доложила:

– Марина Васильевна.

Соседка. Недорогую косметику распространяет.

– А что это она пришла? – удивилась мать.

– Так поставка вчера была. Я сказала, что у тебя дневной крем кончился. Принесла, наверно.

– А, ну раз так – открывай.

Марина Васильевна шумно ввалилась в прихожую:

– Девочки, милочки! У меня для вас столько всего! Лесенька, ты тоже посмотри! И тушь особо стойкая есть, и подводки, и тени!

Прошли в большую комнату. Долго разглядывали, тестировали пробники, набрали тысяч на семь. В благодарность за большую покупку Марина Васильевна подарила маме с дочкой по карандашу для глаз. Мать растрогалась, велела Лесе поставить чай. Суетилась, метала на стол конфеты дорогие из заначки, бутылочку домашней вишни в коньяке открыла.

Марина Васильевна (бесцеремонная она все-таки) чувствовала себя как дома. Пока в комнате никого не было, по-хозяйски достала из серванта альбом с фамильными фотографиями, начала разглядывать, вопросы задавать, где снимок сделан и кто на карточке. Мама обычно не любила, когда посторонние в личную жизнь лезли, но сегодня сердиться не стала, терпеливо отвечала.

А едва Марина Васильевна отбыла, в дверь снова звонок.

– Кто там еще?

– Катька, – доложила Леся. – С пирогом.

– Вот молодчинка! – обрадовалась мама. – Ну сегодня и день! Объедимся до смерти!

Леся открыла дверь, улыбнулась:

– Спасибо тебе, подруга!

Долго пришлось уговаривать Катюху, чтобы побаловала, но все-таки получилось.

Мама тоже в коридор выскочила.

Катя, смущаясь, протянула свой кулинарный шедевр:

– Вот. Только подгорел немного.

– Все равно красотища какая! – Мама после вишневки на коньяке пребывала в благостном расположении духа. – Пошли, милая! Чайку попьем!

– Да мне некогда! Я вас просто угостить хотела!

– И слышать не хочу! Раз ты с пирогом – с нас все остальное.

Снова суета. Мама бегала за новой бутылочкой вишневки, Леся заваривала свежий чай и приносила в комнату чистые чашки. Катя тоже порывалась помочь, но ее усадили на диван и велели отдыхать.

– Ты и так намаялась на кухне сегодня! Вот, посмотри пока журнальчик новый. Я вчера купила.

Катя настаивать не стала: открыла на странице, где кулинарные рецепты, углубилась в чтение. Она собиралась поступать в пищевой институт и потом, с дипломом, открывать собственный ресторан.

Села уже к накрытому столу, конфеты дорогие поглощала куда активнее, чем собственный пирог с капустой. И вишневку оценила. Обычно-то девочкам не наливали, но раз выпускницы, взрослые совсем, – теперь можно. Так что посидели хорошо, весело.

– Удивительный день, – приговаривала мама, – обычно-то в выходной – только уборка да телевизор, а сегодня гость за гостем!

Но, когда Катя наконец ушла, вздохнула с облегчением:

– Ох, сейчас наконец на диванчик!

А тут в дверь снова звонок. Мама в этот раз сама открыла.

На пороге – Али, их дворник, а по совместительству старший подъезда (больше никто «почетную обязанность» на себя брать не хотел, а у Али здесь тоже жилье, пусть и служебное).

Женщина расхохоталась:

– Ты-то что пришел? Прослышал, что наливаем сегодня всем?

Али с достоинством отвечал:

– Напитки алкогольные употреблять мне вера не позволяет. А пришел я для того, чтобы получить взнос на озеленение. Ваша квартира единственная не заплатила.

– Ну вовремя, вовремя! – развеселилась мама. – И деньги наконец есть, и пирог остался. Проходи! Покушай пирога, он с капустой, вам, мусульманам, можно!

И опять, в третий раз за день, мама с дочкой кинулись накрывать на стол. А заботливый Али, пока они бегали, по собственной инициативе взялся журнальный столик в порядок приводить, чтоб не шатался. Нашел в кармане деревяшечку, подложил под ножку.

– Выгодный ты гость! – веселилась мама. – Ну все, все, хватит возиться, давай за стол!

Снова чай, опять вишневка, выпечка, конфеты.

Али ел сдержанно, с достоинством. Мама еще один огромный кусок пирога умяла, а Леся только чай цедила.

– Да поешь, пока свеженький! – уговаривала ее родительница.

– Мам, не провоцируй, – сердилась дочка. – У меня завтра выпускной. Хочешь, чтоб я в платье вообще не втиснулась?

…В итоге весь день и прошел – в гостях да хлопотах. Когда дверь за Али закрылась, Леся заботливо уложила маму на диван, сама отнесла на кухню грязную посуду, протерла журнальный столик от пятен чая и крошек. Предложила:

– Таблеточку тебе принести? А то ты сегодня перестаралась: и мучного много, и алкоголь. Может желудок разболеться.

– Да, давай, для профилактики, – согласилась мама. И расчувствовалась: – Хорошая ты у меня дочка! Умная, красивая, хозяйственная! Жаль, что я завтра на сутки, на выпускной прийти не смогу.

– Ничего, я тебе потом фотки покажу.

– А знаешь, что? – Мама внимательно взглянула на Лесю. – Я все-таки подумала… ладно, твоя взяла! Надевай на выпускной мое колье!

– Ой, мам! Ну оно ведь с бриллиантами! И ты ведь сама говорила: не дай бог, потеряю!

– Ничего! Будем надеяться на лучшее!

Поднялась с дивана, открыла секретер. Леся в растерянности смотрела на маму. А та решительно открыла шкатулку и прошептала:

– Боже! Его здесь нет!..

Дочь подошла, тоже в недоумении уставилась в пустую шкатулку, ахнула.

– Вот и доигрались, – сердито сказала мама. – Не зря я гостей не люблю. Ворье поганое!

– Но вроде все свои… – пробормотала Леся.

– Свои – они еще хлеще завидуют, – горячо возразила мама. – Катька глазами злющими в тебя так и стреляла. Понятное дело: в семнадцать лет до пятидесятого размера разъелась. А ты у меня – модель. Тростиночка.

– Мам, но это ведь глупо! – всплеснула руками Леся. – На что Катя могла рассчитывать? Я наше колье не примечу, когда на выпускной вместе пойдем?!

– Может, продать хотела, – буркнула мама.

– Ага, прекрасный бизнес-план! Вещь ворованную в ломбард, а деньги – на массаж для похудения, – саркастически молвила дочь.

– Маринка тогда, – предположила мама. – Она по шкафам лазила, когда мы из комнаты выходили. Альбом вытащила. Могла и колье приметить.

– Марина Васильевна ко всем в доме приходила со своей косметикой! И ничего не пропадало!

– Ну, тогда дворник. Он тоже один оставался. Впрочем, что гадать, – решительно сказала мама. – Надо полицию звать. Пусть отпечатки смотрят на шкатулке.

Леся пробормотала:

– Не будут они заниматься этим!

– Что значит не будут? Я заявление напишу! Не фунт изюма – фамильная драгоценность, миллион почти стоит! Да и участковый у нас молодой, дельный. Не отмахнется.

– Но людей так подставлять! Всех ведь знаем давно! И Катьку. И Марину Васильевну. Али тоже такой человек приятный. У него проблемы точно будут, даже если не брал. Он мне говорил: регистрация кончилась. Если полиция вмешается – его вообще из России вышлют, опять без дворника останемся. Может, просто поговорить? Пусть по-хорошему отдадут?

– Не признается никто, – возразила мама.

И взялась за телефон, звонить.

Леся наблюдала в смятении. Но мама отложила трубку. Сказала задумчиво:

– А вообще, конечно, очень интересно. Гости-то к нам нечасто ходят. Чего они все именно сегодня приперлись? Маринка с косметикой. Катя с пирогом. Да еще и Али. Может быть, неспроста?

И посмотрела внимательно на дочь.

– Катю я сама позвала, – пробормотала Леся.

– А остальных?

Дочь молчала. Мама вспомнила:

– Марине Васильевне именно ты сказала, что у меня дневной крем кончился. И про премию мою всем разболтала. Вот Али и явился: деньги требовать на клумбы.

Леся схватилась грызть ноготь, но вспомнила, что маникюр к выпускному свежий, опустила руку. А мама решительно произнесла:

– А не ты ли – будущая бизнес-леди – выстроила эту хитрую комбинацию?

– Что ты имеешь в виду? – пробормотала дочь.

– Три гостя. Всех ты позвала. И все под подозрением. Колье пропало, которое нужно было именно тебе!

– Ты думаешь, я украсть хотела?

– Позаимствовать без моего ведома – точно.

У Леси из глаз брызнули слезы:

– Мам, прости! Я такая идиотка!

– Доченька, но как ты могла?!

– Мне очень хотелось – настоящую драгоценность надеть на выпускной!

– Ты поступила подло!

– А что делать оставалось? Ты уперлась, колье не давала. Я думала: и не узнаешь ничего! Тихонько возьму, на празднике покрасуюсь – потом обратно положу!

– А зачем тогда цирк устраивать? Людей подставлять?!

– Ну… на всякий случай.

– Эх, Леся, Леся, – тяжко вздохнула мама. – Экономист будущий. Бизнес тоже на обмане станешь строить?

– Нет, мама, нет! Я все поняла!

– Колье верни, – сказала мама ледяным тоном.

Леся ссутулилась. Сбегала в свою комнату. Принесла драгоценность. Положила на стол.

Мать посмотрела внимательно, велела:

– Подойди.

Леся виновато приблизилась.

– Спиной повернись.

– Бить будешь?

– Ага.

Но не ударила – застегнула колье на дочкиной шее:

– Ладно, твоя взяла. Надевай на выпускной. Но больше никогда так не поступай.

* * *

Преступление второе

В этот день, в другой квартире в том же дворе…

Суббота, раннее утро. У детей тихо, жена рядом сладко посапывает, но Артем проснулся как в будни – по внутреннему будильнику. Протер глаза и, по традиции, первым делом потянулся к любимой игрушке. Красота! Спешить не надо, никто не дергает – спокойно проведет пару часов в свое удовольствие.

Нажал на логотип игры.

«Ваш рейтинг – новичок», – высветилось на экране.

«Я еще сплю?» – подумал.

Резко сел в постели, прочитал дальше:

«Сила стаи – ноль. Играй больше, тогда твои возможности увеличатся».

Он подскочил. Что за бред, как такое могло случиться?!

Выбрал опцию «сменить аккаунт», вбил имя, пароль.

«Такого пользователя не существует», – отозвалась игра.

– Дьявол! – заорал на весь дом.

– Что такое? – подскочила жена.

– Мой… мой аккаунт! Он исчез!

– О господи! Тоже мне, проблема!

Отвернулась, накрылась подушкой.

А он в отчаянии смотрел на свой новый, безжалостный статус: «новичок». Двенадцать лет жизни псу под хвост!

* * *

Артем служил в банке, звезд с неба не хватал. И внешне – планктон, скромняга. Но имелась у него тайная страсть. Тихий и незаметный сорокалетний клерк входил в десятку лучших в России компьютерных игроков, а в мировой классификации балансировал на грани первой сотни, что тоже очень неплохо.

Начал играть в «Агрессивных пташек» Артем случайно. Помогало утром проснуться, а перед сном успокоиться после дневной суеты. Игра вроде бы примитивная, но хитростей в ней немало. Чтоб побеждать, требовались холодный ум и логическое мышление. Этими качествами Артем обладал. Повышать уровни тоже нравилось. Быстро заметил: его рейтинг, в сравнении с прочими игроками, растет гораздо стремительнее. Вдохновился, продолжал прокачивать свою стаю. Утыкался теперь в телефон при первой возможности. Работе, впрочем, это не мешало. Дома тоже безропотно выполнял как мужские, так и отцовские обязанности. В свободное от телефонной игрушки время.

Прибыли увлечение не приносило, но находиться среди лучших Артему – во всем остальном середнячку – оказалось приятно. И в жизни бонусы приносило.

Имелся, к примеру, в банке коллега, Тимур – из молодых, да наглых. Пришел с явным намерением сделать стремительную карьеру, над «старыми крысами» вроде Артема едко подшучивал. Однажды, когда всем коллективом отправились на бизнес-ланч, подколол в очередной раз:

– Что вы, Артем Семенович, в своей жизни вообще умеете? Кроме как котлетки кушать?

– Я вчера выиграл еженедельный турнир, – вырвалось у него.

– По взаимодействию щеки с подушкой?

– Нет. В «Агрессивных пташек».

– Да ладно врать, – рассмеялся злыдень, – вы только пасьянс раскладывать умеете!

Артем Семенович молча достал телефон. Вошел в игру. Показал свое имя (и аватарку с фотографией) на первом месте в длинном списке участников.

– Блин! Я этот турнир тоже играл. По рейтингу – семьсот какой-то! – опешил Тимур.

С тех пор подкалывать никчемностью перестал, но поглядывал злобно.

Зато дети, восьмилетний Сева и подросток Вася, отцом гордились. Старший, конечно, иронизировал и советовал тратить время на более мужские игры, но младший смотрел словно на божество. И сердито говорил маме, если цеплялась с домашними обязанностями:

– Ты разве не видишь?! Папа делом занят!

– Тоже мне дело, – ворчала та. – Лучше бы в доме пропылесосил!

Супруга увлечение мужа не одобряла. Минимум два часа в день тратить на глупости, когда и кран течет, и дети постоянно внимания требуют! Но он считал: мужчина, кормилец, имеет право на хобби. Играть в компьютерную игру – ничем не хуже, чем пить пиво в гаражах или ездить на рыбалку.

Когда Артем менял старый телефон на новый, первым делом всегда переносил не контакты, а любимую игру. И ставил на аппарат пароль не из-за страха за мобильные банки, но только из-за того, чтобы посторонние не могли играть на его аккаунте. А то Севочка, младший, залез однажды воскресным утром – захотел популять птичками максимальной мощности. Двадцать игр подряд неопытной рукой – Артем мигом вылетел из топов, пришлось потом долго и нудно восстанавливать рейтинг.

А сейчас – он вообще исчез из числа игроков!

Артем дрожащими руками написал в техподдержку.

Отозвались быстро:

«Ваш аккаунт был удален, восстановление невозможно».

– Кто это сделал, гады?! – завопил он на всю квартиру.

Из своей комнаты выглянул сонный Вася:

– Пап, что случилось?

– Мой аккаунт в «Пташках» исчез!

Он мрачно уставился на сына:

– Ты мой телефон брал?

Старший смутился:

– Да, пап, сорян!

– Зачем?!

– Мы девушку одну хотели разыграть с чужого номера!

– Откуда ты знаешь пароль?

– Подсмотрел. Но «Пташек» я не трогал!

– Когда ты его брал?

– Сегодня ночью, – потупился сын. – Часа в два. Когда ты спал.

– Васечка. – Всегда простодушное лицо Артема сейчас выглядело совсем нехорошим. – Я тебя прикончу!

– Пап! Но на фига мне аккаунт твой удалять?! Я тобой, можно сказать, горжусь!

– Но ты брал ночью телефон! И сегодня – аккаунт исчез!

– Так Севка тоже брал, – возмутился старший. – Он где-то в три проснулся в туалет. А я твой телефон на кухне забыл. В четыре захожу, вижу: он в «Пташек» рубится!

Вместе кинулись будить Севу – тот, ввиду субботнего дня и ночного загула, сладко спал. Да хлопал непонимающе глазами. Но когда пришел в себя, показания дал твердые:

– Да. Играл. Знаю, пап, что запрещаешь и телефон прячешь. Но когда увидел, что на столе и экран светится, пароль вводить не надо, – не удержался.

И возмущенно добавил:

– Я в «Пташек» тоже давно играю и, что ли, дурак? Зачем мне прокачанный аккаунт удалять, сам подумай?

– Из зависти, – вкрадчиво сказал старший. – Сколько раз говорил: «Ну, почему папа такой крутой, а я лох, вечно последний?!»

Артем обернулся к Васе:

– Ты Севку подставить, что ли, хочешь?

– Просто версии выдвигаю, – пожал плечами тот. – Мы оба телефон брали, но я аккаунт точно не удалял. – Предположил: – Может, мама?

– Ей-то зачем?!

– Ой, пап, ты такой дикий! Как зачем? Чтоб ты досуг с ней проводил, а не со своими пташками!

– Я достаточно времени провожу лично с ней, – буркнул Артем. – Вы с Севой – тому доказательство.

Протянул телефон сыну, жалобно попросил:

– Вась, ты ведь программист будущий, в технике шаришь. Посмотри: вдруг можно восстановить?

– Ну… давай. Только над душой не стой, не люблю.

Сын забрал телефон, ушел к себе в комнату.

Артем, расстроенный донельзя, отправился на кухню. Кофе казался горьким, бутерброд в горло не лез.

Вышла супруга, ласково предложила:

– Давай блинчиков сделаю?

– Не надо мне ничего!

Жена (конечно, она слышала, как Артем проводит «разборку» с детьми) пробурчала:

– Ну все. «Пташки» пропали. Жизнь кончена.

– Ничего ты не понимаешь, – в отчаянии отозвался Артем.

– Ну, заново начни играть, – пожала плечами.

– Какой мне интерес: по второму разу проходить элементарные уровни? – взорвался он. – Это дело всей моей жизни было!

…Из комнаты выскочил старший:

– Пап! Я у тебя в телефоне вирус нашел! Жесткий! Не «троян», что-то еще круче, совсем новое. Нужно срочно лечить. Могут и к контактам твоим получить доступ, и к банкам мобильным.

– А откуда он взялся? – растерянно спросил Артем.

– Письмо «левое», наверно, открыл по ссылке. Или сообщение.

– Я никогда такого не делаю!

– Ну, значит, установили. Кто мог пароль знать?

– Никто.

– Ой, пап! Да ты когда ключ вводишь, всем видно! Я, по-твоему, откуда узнал? Значит, и на работе могли подглядеть. Имеются у тебя недоброжелатели?

– Вообще да, – вспомнил Артем. – Один есть, Тимур. Тоже в «Пташек» играет.

– Лучше тебя или хуже?

– Он любитель. Я – профессионал, – с достоинством отозвался.

– Ну вот и ответ!

Жена усмехнулась:

– Ну и банк у вас. Разборки уровня детского садика.

– А что, может быть, – задумчиво произнес Артем. – Тимур вчера весь день возле меня крутился, хотя по работе никакой необходимости.

– А телефон ты без присмотра оставлял? – вошел в азарт старший сын.

– Да. Меня шеф срочно вызвал, а я аппарат на столе забыл. Где-то час в кабинете отсутствовал. Телефон лежал без присмотра.

– Камеры у вас в банке есть?

– Вроде да. Скрытые.

– Звони срочно охране. Пусть вычисляют.

Артем задумался. С Тимура станется – кинуть в телефон вирус. На редкость неприятный человек. К тому же – как раз шеф вчера упомянул – его увольнять собирались. Почему б не нанести коллеге прощальный, подлый удар?

Но как-то и с Васей все странно. Телефон его ночью брал. Мог подстроить, чтоб аппарат – без защиты паролем – в руки младшему брату попал. Да еще вирус очень кстати обнаружил. Может, сам и занес?

– Похоже, я многих людей просто не понимаю… – пробормотал Артем.

Но в банк позвонил. Ничего, что суббота, – у службы безопасности выходных нет.

Дежурный охранник, конечно, начал выделываться: «У вас деньги пропали? Ценности? Ах, аккаунт в компьютерной игре?! Да вы смеетесь?»

Артем запоздало понял: разговор он построил неправильно.

Прокашлялся и сказал:

– Не в игре дело, а в том, что в телефоне моем вирус. И установить его мог только тот, кто аппарат трогал. Физически. Руками.

– А зачем без присмотра оставляете?

– Доверял. Думал: родной банк, все свои. Как семья.

– Ладно, – неохотно согласился сотрудник службы безопасности. – Просмотрю записи. Позвоню.

Артем положил трубку. Побродил по квартире, постучал в комнату старшего сына (входить без спроса, как гласила табличка на двери, «запрещалось категорически»).

– Чего отвлекаешь? – буркнул Вася.

– Уроки, что ли, учишь в такую рань?

– Нет. Варики смотрю, как твой аккаунт восстановить.

– Есть шанс? – с надеждой спросил Артем.

– Нет, походу. Но понял одну вещь. Чисто вирусом уничтожить его проблематично. Надо именно в личный кабинет заходить, нажимать «удалить» и потом подтверждение. Наверно, все-таки Севка напортачил.

– У Севки мотива нет, – твердо сказал Артем.

– Значит, коллега твой – не только вирус кинул, но и «пташек» прикончил.

– Тимур, конечно, скотина. Но вроде бы не дурак. Неужели не знает, что у нас в банке камеры везде? Да и права мама: глупо в нашем возрасте и статусе чужие аккаунты в компьютерных играх уничтожать.

Тут как раз и телефон зазвонил.

Сотрудник службы охраны отчитался:

– Просмотрел я записи. Никто не трогал ваш аппарат.

Вася ответ услышал, пробормотал растерянно:

– Может, все-таки мама? Она ведь обижается на тебя. Что ты вечно в своих пташках – а не с ней.

– Знаешь, Вася, – задумчиво сказал Артем, – мы с ней уже двадцать лет женаты. Да, сердимся друг на друга, иногда кричим и пару раз в запале ссоры даже собирались разводиться. Но мама никогда не делала мне подлостей. Как и я ей. А удалить то, что мне дорого, – это именно подло. Я не стану чаще помогать по хозяйству или больше времени проводить с ней, если останусь без любимой отдушины. Мама – умная женщина и прекрасно это понимает.

Он внимательно взглянул на сына, спросил:

– Что за девчонка, которую ты ночью с моего телефона разыграл?

– Да есть одна, – поморщился Вася. – Крокодилина. Синий чулок.

– Кто она, откуда?

– Из нашей школы. Из одиннадцатого.

– И что ты ей написал?

– Ну, типа, прекрасный принц. Давно любуюсь, вздыхаю, а подойти боюсь. И наконец осмелился написать.

Отец посмотрел на сына:

– Там есть на что любоваться?

– Да говорю тебе: крокодил-кродилыч! Вся в прыщах, зубы кривые.

– А куда она собирается поступать? – заинтересовался Артем.

– В Америку, – поморщился тот. – Уже поступила. На халяву, прикинь? Стипендию ей дали и даже за билеты с визой заплатят. Звезда, блин! Аттестат получит – и сразу уедет. Нам ее постоянно в пример приводят. Как нужно добиваться своей мечты.

– И по какому профилю будет учиться?

– В MIT пробилась. Массачусетский технологический институт.

– Его вообще-то Роберт Нойс окончил, – пробормотал Артем.

Встретил непонимающий взгляд сына, уточнил:

– Основатель «Интела». Я так понимаю, эта ваша крокодилка в технологиях тоже разбирается. Она могла получить к моему телефону удаленный доступ?

– Конечно нет! Для этого нужно специальное приложение устанавливать!

– Вам. Лопухам, – веско сказал Артем. – Но не тому, кого в семнадцать лет зовут в лучшем вузе мира бесплатно учиться. – Рявкнул: – Номер телефона ее давай! И адрес, если знаешь. Ну, быстро!

– Папа, да не могла она такого сделать! Подумаешь, девчонка! Еще и страшненькая!

– Ты плохо знаешь женщин, сопляк, – усмехнулся отец.

* * *

Родители, конечно, ей говорили: остерегаться незнакомых мужчин, никогда не вступать с ними в разговоры. Но Юля давно поняла: мужчинам, что знакомым, что посторонним, на нее глубоко плевать. И даже самые сексуально озабоченные парни, едва ее видят, сразу отворачиваются.

Поэтому, когда субботним утром вышла из дома – в десять, чтобы успеть подольше посидеть в библиотеке, – лысоватого дядечки, в костюме и с букетом цветов, совсем не испугалась. Хмуро буркнула:

– Что вам?

Он протянул ей букет. Виновато сказал:

– Я пришел извиниться. Мой сын Василий Лобанов поступил с вами подло.

Она равнодушно улыбнулась:

– Да я привыкла.

– Мужчины опасаются умных женщин. А совсем глупые – такие, как мой Васька, – им мстят. Возьмите, пожалуйста, цветы. Я искренне вами восхищаюсь. И спасибо, что отомстили так.

– Так – это как? – Она улыбнулась, и ни прыщи, ни кривые зубы ее сейчас совсем не портили.

– Всего лишь кинули в телефон вирус и удалили игру. Хотя могли, конечно, получить доступ к мобильным банкам.

– Я не воровка! – с достоинством отозвалась Юля.

– За то и благодарю. И еще раз примите мои извинения. От меня лично. Я тоже виноват, что плохо воспитал сына.

Она окинула его цепким взглядом:

– Вы, значит, Васькин папа? Телефон неразумно бросили без присмотра? А я, – добавила горько, – и правда подумала, что нравлюсь кому-то. Но заблуждалась не больше секунды.

И вдруг попросила:

– Дайте аппарат.

Он протянул телефон.

Пароль не потребовался – Юля сразу вошла в главное меню. Несколько кликов – и отдала обратно.

Сказала строго:

– Давайте цветы. Хоть раз в жизни кто-то подарил. И прощайте.

Забрала букет, двинулась прочь – нескладная, сутулая, некрасивая.

– Юля! У вас все будет хорошо! – крикнул Артем ей вслед.

Даже не обернулась.

А он открыл телефон и первое, что увидел: свой прокачанный аккаунт из «Пташек» на главном экране.

* * *

Завуч радовалась: с погодой на выпускной повезло. Шикарный летний денек, небо ослепляет синевой, оглушительно чирикают птицы. И птенцы ее, выпускники, до чего хороши! Красивые, юные, чистые! Леся Портнова – вообще принцесса. Платье в пол, на шее колье бриллиантами искрит. Простодушно всем хвастается, что не бижутерия – мама фамильную драгоценность позволила надеть. Как бонус за отличный аттестат.

Катя Кабанова, толстушка в наряде из сплошных рюшей, принесла на праздник птифуры собственного приготовления – оказались настолько вкусными, что мальчишки вокруг так и вьются, а она с видом царицы меняет свои кулинарные шедевры на комплименты.

И даже вечная серая мышка Юлечка Тоскина сегодня выглядела почти милой. Зубки кривые, конечно, не спрячешь, и прыщи, как ни старалась запудрить, все равно видны. Но платье эффектное. А главное, на выпускной пришла с кавалером – Васькой Лобановым из десятого. Завуч всегда считала его злыднем и насмешником. Но сегодня тоже преобразился: от Юлечки не отходит, улыбается мило, она щебечет, он кивает.

«Хорошие у нас все-таки дети, – растроганно подумала завуч. – Такие пока маленькие, еще не умеют интриговать, совершать злые поступки. Пусть подольше остаются добрыми и наивными!»

Санта-Клаус для хулиганки

Новый год ворвался в столицу, накрыл разноцветьем фейерверков. За стенкой с громким хлопком открыли очередное шампанское, засмеялись. За окном – веселье, парочки счастливые целуются, подвыпившая компания вокруг елки хоровод водит. И только Ксюша – одна. В чужой, неприютной комнате.

Она, конечно, тоже загадала под бой курантов желание.

Хочу стать первой.

Но сейчас смотрела в зеркало на себя – некрасивую. Нескладную. В одежках с чужого плеча. И понимала: чуда не случится. Опять она останется последней. Как всегда в ее жизни и случалось.

* * *

Баба Рая жила в двухкомнатной квартире. Девочка Ксюша – этажом ниже. Родители у нее выпивали, часто скандалили, и тогда баба Рая стучала по батарее или вызывала полицию. Но чаще просто давала возможность маленькой Ксюше отсидеться у себя дома, пережить семейную бурю.

Девочка у нее и ночевала иногда, и наряды ей старуха к праздникам покупала – отец-то с матерью в обноски одевали.

Талантами Ксюша не блистала, и методики развивающие, сколько баба Рая ни пробовала, на нее не действовали. Но иногда удавалось чем-то зацепить.

Пересиживала как-то Ксюша у соседки очередную семейную ссору. Баба Рая хлопотала на кухне, ребенка оставила в гостиной перед телевизором. Закончила с супом, заходит – та сидит зареванная. Перепугалась, кинулась:

– Детонька, что случилось?

А у гостьи на коленях – раскрытая книга. Потрепанный томик Ахматовой. Слезы на пожелтелые страницы капают.

– Баб Рай, – прошептала, – это так красиво…

И, всхлипывая, голосок прерывается, прочла:

Задыхаясь, я крикнула: «Шутка

Все, что было. Уйдешь, я умру».

Усмехнулся спокойно и жутко

И сказал мне: «Не стой на ветру».

Читала (хоть и двенадцать лет исполнилось) неуверенно, запинаясь, монотонно. Но баба Рая вдруг отчетливо представила: отчаяние, непогоду, одиночество брошенной женщины. И пробормотала:

– Ксюша. Да тебе в артистки надо!

Слезки мгновенно высохли, девочка глупо хихикнула:

– Я ведь некрасивая, баб Рай!

– Ты необычная. В кино это называется «фактурная». И читаешь так, что за душу берет.

– Но я запинаюсь!

– То и удивительно: вроде бубнишь, но атмосферу все равно создаешь. Это от бога.

– Не, глупости. Какая из меня актриса! – вздохнула печально. – Я в школе хотела в театральный кружок – не взяли. Сказали, потому что учусь плохо и матом ругаюсь.

Но баба Рая открыла телефонный справочник и стала обзванивать творческие студии. В одной из них велели: выучить басню, приходить на просмотр.

Ксюша сначала загорелась, но когда стали вместе читать Лафонтена, Крылова – быстро скисла. Ворчала: «Нудятина!»

И, сколько ни бились, назубок выучить не получилось – память у Ксюши плохая. На прослушивании совсем занервничала, тарабанила – лишь бы не ошибиться. Вальяжный, седовласый руководитель не прерывал, но морщился. А когда девочка отмучилась, приговорил:

– Можно, конечно, пробовать. Но на мой профессиональный взгляд, толку не будет.

Ксюша сразу сникла, ссутулилась. Мэтр снисходительно продолжал:

– Слишком зажата. И неубедительна. Если только на платной основе…

– Я готова! – вскинулась баба Рая.

Но девочка сердито выкрикнула:

– Да пошел он, индюк напыщенный!

И кинулась прочь.

– Сразу видно породу, – иронически молвил ей в спину вальяжный театрал.

– Нельзя так с ребенком, – рассердилась баба Рая.

И тоже ушла.

Ходить на прослушивания в другие места обиженная Ксюша категорически отказалась. Но попыток приобщить ее к прекрасному баба Рая не оставляла. Искала на «Культуре» хорошие фильмы. Девчонка зевала, норовила переключить канал на музычку или происшествия. Но иногда застывала, глядя на пронзительную Грейс Келли, и баба Рая тогда сразу начинала рассказывать, что великую актрису и супругу князя Монако собственные родители считали гадким утенком, а вместо ролей в кино она долго получала только контракты на съемки в рекламе пива, сигарет и пылесосов.

Ксюша грустно вздыхала:

– Да куда мне! У нее вон, глаза какие красивые! И отец миллионер…

Баба Рая пыталась влиять на родителей Ксюши. В редкие моменты, когда те находились в трезвости, объясняла: дочка у них талантливая, необычная. Ее учить надо.

Но мать отмахивалась:

– Какой талант, одни тройки в школе. Пусть работать идет, сколько лет кормили ее, дармоедку.

А отец назидательно говорил:

– Удумали чего, в театр! Актриска должна манкой быть, с дьявольщинкой. А Ксюха наша – ни рожи ни кожи.

Баба Рая сердилась:

– Не понимаете вы ничего.

И продолжала мечтать, что маленькая ее протеже станет актрисой.

Узнала: в театральные вузы на результаты по математике не смотрят – только русский с литературой надо. И, как могла, готовила Ксюшу. Диктанты заставляла писать, Лермонтова читала вслух.

Беда в том, что в талант свой девочка не верила, да и учиться не любила. Каждый раз приходилось выбирать «прикольные» отрывки, а за сочинения сулить призы – мороженое или шоколадку. Но на слабенькие четверки гуманитарные науки кое-как вытягивали.

А когда Ксюше исполнилось семнадцать, связалась она с дурной компанией, и школа совсем стала побоку. Уроки прогуливала. Курила во дворе с подозрительными парнями, обнимала страшных-кожаных на заднем сиденье мотоциклов. Но с бабой Раей всегда паинька, в магазин для нее ходила, убирать помогала.

Школу закончила еле-еле. Про институт теперь даже речи не было – устроилась в палатку рядом с домом.

…Родная дочка бабы Раи давно выросла, вышла замуж, жила отдельно. Зять работал в полиции и больше всех беспокоился из-за странной дружбы тещи с девочкой из нехорошей семьи. Постоянно зудел жене:

– Обнесут у твоей матери квартиру. Или еще что похуже.

– Да что ребенок может сделать?

– Она уже не ребенок. Восемнадцать лет. Работает торгашкой, общается с подонками. Сколько дел уголовных было, когда жилье оттяпывали, а стариков убивали.

– Да ладно тебе. Нормальная девчонка, только запущенная. И мать мою любит, никогда зла ей не сделает.

– Ну, может, топором рубить и не станет. Хитрей поступит. Квартира ведь Раисе Степановне принадлежит? Вот и подумай. Ты надеешься, что единственная наследница? А по закону обязательную долю только инвалиды имеют, так что тебе не положено. Напишет мать завещание на эту Ксюшу – и все, улетит жилплощадь, ничего не поделаешь.

– Брось. Не будет мама чужому человеку квартиру отписывать.

– Пистолет наставят – что угодно подпишет.

На мозги капал постоянно, так что дочь бабы Раи реально забеспокоилась. Прав муж, может плохо кончиться. Девица курит, выпивает, вечно в окружении парней подозрительных. На матерых уголовников не тянули, но по мелочи явно проблемы с законом имели. Ксюша тоже наверняка подворовывает. В том числе и у ее матери. А подслеповатая старуха, небось, и не замечает, что деньги у нее исчезают.

Велела бабе Рае деньги ее пенсионные обязательно контролировать и расходы записывать.

Старуха дочери послушалась, в конце месяца показала отчет. Дебет с кредитом вроде сходился. Но две тысячи восемьсот рублей «Ксюше на шапочку зимнюю» и ей же тысячу пятьсот «в долг до зарплаты» дочке бабы-Раиной решительно не понравились.

И она придумала, как Ксюшу от матери своей отвадить.

У бабы Раи как раз надвигался юбилей. Двадцать второго декабря – восемьдесят лет.

По идее, банкет бы надо в ресторане, родню созвать, подружек материных, кто еще жив. Но в заведениях в это время – корпоративы предновогодние, цены подскакивают вдвое. С пенсии старухиной точно не погуляешь, а самим платить не с чего, времена нынче сложные.

Баба Рая успокаивала:

– Да зачем нам рестораны? Дома посидим.

Но тоже ведь морока: продукты закупать, готовить, потом посуду мыть.

– Ничего, я Ксюшу позову на подмогу.

– А она вообще к тебе часто приходит? – словно бы между делом спросила дочь.

– Нет, – вздохнула тетя Рая, – все у нее дела какие-то. Но на день рождения, конечно, придет.

– Позови и сейчас. Чаю вместе попьем.

– Ты ведь не любишь ее, – взглянула проницательно мать.

– Так я по делу. Попросим, чтобы с готовкой помогла. По-соседски.

Позвонили беспутной соседке. Ксюша быстро явилась. Юбка коротюсенькая, рожа намазанная. Старуха расплылась в улыбке:

– Птенчик мой прилетел!

Дочь еще больше насупилась – мыслимое ли дело, к юной шалаве – ласковей, чем к человеку родному.

Но уселись все вместе за стол. Попросили девчонку, чтобы накануне юбилея пришла, подсобила.

– Ясен перец, заявлюсь! – хохотнула та. – Будем салатики строгать и шампусик квасить, чтобы не скучно, да, баб Рай?

Дочка тети Раи неодобрительно скривилась – что за манеры.

Ксюша перехватила ее осуждающий взгляд и вдруг ангельским голоском попросила:

– Баб Рай, а можно мне ваши фотоальбомчики посмотреть?

– Да ты видела все сколько раз!

– Еще хочу. Жалко вам, что ли?

– Ну, пойди в залу, погляди.

Какой изумительный момент!

Девчонка – одна! – отправилась в комнату.

Дочь бабы Раи прошипела:

– Сопрет что-нибудь.

– Брось, – отмахнулась старуха. – Она у меня никогда не возьмет.

– Посмотрим, – зловеще усмехнулась дочь.

Резко отворила дверь в залу – и увидела: Ксюша из альбома фотографию вытаскивает.

– Ты что творишь? – напустилась на нее дочь бабы Раи.

А девица глазами хлопает:

– Ничего.

– Как это ничего? Я видела: ты фотографию вытащила!

– Не брала я!

– Давай, посмотрим.

Подскочила, стала листать альбом – действительно, одной карточки нет.

– Ты вытащила?

– Нет!

– Да я видела!

Баба Рая тоже подошла, сказала растерянно:

– Правда нету. Ксюшенька, это моя любимая фотография. Зачем тебе она?

Но девчонка зло топнула ногой:

– Не брала я ничего! И нечего тут туфту гнать!

Вся красная от злости, кинулась в коридор, из квартиры вон. Шваркнула входной дверью.

Дочь дождалась, пока по лестнице отгремели шаги. И сладким голосом говорит бабе Рае:

– Ты по-прежнему свои деньги похоронные дома держишь?

– Конечно. Банкам доверия нет.

– А прячешь где?

– В большой комнате.

– Ксюша твоя там одна была. Пойди проверь: деньги-то на месте?

– Ой, ну что ты говоришь!

– Посмотри, посмотри.

Баба Рая неохотно отправилась в комнату. Открыла книжный шкаф. Достала томик Достоевского. Раскрыла. Побледнела и схватилась за сердце. Прошептала:

– Как она могла…

Дочке прямо жаль ее стало.

Зато Ксюша теперь точно в их квартиру больше не придет.

* * *

Ксюша выскочила из квартиры. Сердце колотилось молотом. До чего противно, когда хочешь хорошее дело сделать, а тебя за воровку принимают!

Она давно чувствовала: родственники бабы Раи ее ненавидят.

Дочка – та только рожу кривила. А вот муженек – легавый – реально подставить может. Давно глядит волком. Недавно остановил Ксюшу во дворе. Смерил холодным взглядом. Процедил:

– В квартире нашей чтобы больше не околачивалась!

Она, понятно, взорвалась:

– Я не к вам хожу, а к бабе Рае!

Мужик нехорошо прищурился:

– Девочка, ты с огнем играешь. Хочешь, чтоб порошочек белый в кармашке нашли? По двести двадцать восьмой прогуляться, годков эдак на пять?

Про статью за наркотики она знала – дружок нынешний по ней как раз пятилетку отмотал. А зять баб-Раин продолжает давить:

– У нас в полиции как? На человека смотрят, на его облик моральный. Ты с контингентом общаешься нехорошим. Даже разбираться не будут – закроют на полную катушку.

Мужика она тогда, конечно, послала. И к бабе Рае продолжала ходить. Кто он вообще такой, чтоб пугать?

Но сейчас совсем нехорошо получилось. Она ведь действительно фотографию украла. Надо было, конечно, объяснить, зачем взяла. Но когда орут – оправдываться неохота.

И настолько вдруг стало обидно, беспросветно, тяжко. Что у нее за жизнь! Дома – пьянство сплошное. На работе, в палатке, – тоска и от начальства придирки. Бойфренд нынешний – вечно обкуренный. Город родной – болото. А баба Рая, единственный человек, к кому прикипела, теперь тоже ее за воровку приняла.

«Не хочу больше здесь оставаться», – прошипела сквозь зубы.

И замерла.

А кто, собственно, ей мешает – разом со всем покончить?

* * *

Как считалось у них в городе и учил писатель Чехов (его рассказы читали вместе с бабой Раей), бежать всегда надо в Москву.

Ксюша умчалась на ночном поезде, в плацкарте. Денег с собой – смешные несколько тысяч, знакомых в столице никаких. И что там делать, как устраиваться – совсем непонятно. Город, все говорили, жесткий и очень дорогой. Гостиница, народ в вагоне болтал, – от штуки в сутки, причем за самую поганую. Но можно устроиться в общагу, или, по-столичному, хостел.

Ксюша лежала на верхней полке, уставила нос в окно. Снаружи – чернота, в стекла бьет то ли дождь, то ли снег. Декабрь, самый, по идее, домашний и праздничный месяц. А она едет неизвестно куда, на день рождения бабы Раи не попадет, и Новый год ей тоже встречать – негде и не с кем.

На станциях (когда появлялся интернет) искала, где преклонить голову. Выбрала самый дешевый хостел, триста в сутки за общий номер. На первое время денег ей хватит, но надо срочно на работу устраиваться. Баба Рая когда-то подсказала красивый план. Пойти гардеробщицей, но не абы куда, а в институт творческий или в театр. И режиссерам улыбаться – авось кто приметит.

Идея дурацкая, но вакансии гардеробщиц Ксюша тоже посмотрела. И место в театре нашла. Только зарплату предлагали – семь тысяч. Даже на общежитие не хватит. Так что лучше в дворники – они хотя бы тридцатку получают.

В хостел (расположился в ближайшем пригороде, на обочине шоссе) добиралась долго и входила с опаской. Явно за такие деньги окажется шалман. Но хотя снаружи выглядело здание весьма зловеще, внутренности оказались приличные. Свежий ремонт, кулер с бесплатной водой, кухонька чистенькая. Елочку в общем холле уже поставили.

В комнатах каждая кровать отделена занавеской. Соседками оказались три таджички и тощая рыжеволосая девица примерно Ксюшиных лет – эта сразу кинулась с расспросами:

– Откуда? Что делать здесь будешь?

Город родной Ксюша, на всякий пожарный, назвала другой. А по поводу планов честно ответила:

– Вообще понятия не имею.

– Пойдем со мной на съемки тогда! – жизнерадостно предложила новая знакомая.

Вот это любопытный поворот.

– Ты актриса?!

– Актрисы в хостелах не живут. Я зритель. Но тоже сгодится на первое время.

Ксюша с удивлением узнала: оказывается, в Москве и такая профессия есть. Ходить на съемки телепередач, с умным видом слушать, как гости обсуждают разные глупости, по команде администратора хлопать. А вечером получать гонорар.

– И сколько платят?

– На первом канале и по два косаря бывает. Но я пока только на Ютуб попадаю. Там по пятьсот.

В ларьке за двенадцать часов платили тысячу, но за те деньги постоянно колготиться, материальную ответственность нести. А тут пятьсот – просто за то, чтоб посидеть в тепле.

Ксюша решила попробовать. Сходила в гладильную, привела в порядок одежду. Нарядилась, накрасилась. И администратор на съемках ее даже в первый ряд посадил.

– С ходу карьеру делаешь! – кисло улыбнулась рыженькая (ей досталось место во втором).

Первые пару часов Ксюша с восторгом наблюдала, как по студии перемещаются камеры, внимательно слушала, о чем говорят гости, бурно, по знаку администратора, аплодировала. К обеду начала клевать носом, к окончанию съемок сидела совсем без сил. Еды зрителям не полагалось, подружка новая купила себе в торговом автомате шоколадку с кофе, но Ксюше показалось жаль тратить на глупости половину дневной зарплаты, так что в животе противно подсасывало. Но в целом – работа непыльная.

Так что подписалась на все ресурсы, где набирали зрителей, и уже на следующий день снова на съемки отправилась.

В этот раз на программу «Великий-могучий». Здесь школьники соревновались, кто лучше русский с литературой знает, и Ксюше это показалось куда интереснее, чем наблюдать за скучными взрослыми дебатами.

В третьем туре речь пошла про всякие историзмы, архаизмы и прочие редкие слова. Остальные зрители прятали зевки, она слушала с интересом. Вспоминала, как с бабой Раей Лермонтова читали и старуха ей объясняла, кто такие абреки и из чего чихирь делают.

А после того как соревнования между участниками завершились, ведущий объявил конкурс для зрителей. Пообещал приз (книгу новогодних рассказов) и спросил:

– Что означает слово «раструб»?

Толстый дядька (по виду сантехник) вскинул руку, возвестил радостно:

– Труба канализационная!

– Интересная версия. Отвечу цитатой из «Записок охотника» Тургенева. «Одет он был в пестрый архалук и серые панталоны с огромными раструбами», – парировал телевизионщик. – Трубы, что ли, канализационные таскал на себе?

Зрители захихикали. Ксюша, в радостном предвкушении, тоже вызвалась отвечать. А когда получила микрофон, зачитала по памяти из еще одной баб-Раиной книги:

Продолговатый и твердый овал,

Черного платья раструбы.

Юная бабушка! Кто целовал

Ваши надменные губы?

Будто про нее написала поэтесса Цветаева. Она ведь тоже, в свои восемнадцать, себя старухой чувствовала. Одинокой и бесприютной.

Все три студийные камеры обратились на нее. Студию накрыло молчание.

Ксюша смущенно улыбнулась, стряхнула с себя наваждение. Сказала:

– Я, когда прочитала, подумала, что раструбы – типа, блестки такие. Но потом специально посмотрела в словаре Ожегова: раструб – это расширение в виде воронки. Видно, фасон у платья такой. С подолом и рукавами-трубами.

– Как звать вас, образованная и милая девушка? – тепло улыбнулся ведущий.

У Ксюши фамилия – такая же, как она сама. Обычная, безликая. Но сейчас, в свете софитов, при всеобщем внимании произносить ее не хотелось. Так что вспомнила добрую бабу Раю и с достоинством отозвалась:

– Ксения. Ксения Раевская.

* * *

Ксюшу могла бы сейчас разыскивать полиция всей страны. Однако писать заявление баба Рая категорически отказалась:

– Пусть совесть для нее худшим наказанием станет.

– Нету у таких совести, – пробурчала дочь.

Но чтоб делу дать официальный ход – не настаивала.

Причины имелись веские.

Когда мать прилегла вздремнуть, дочка перетряхнула все книги, обнаружила в томике Достоевского купюры. Да и забрала похоронную заначку себе. Рассуждала: родную кровь никто не заподозрит, а вот Ксюше оправдаться окажется очень сложно.

Муж, когда узнал, осудил:

– Что-то ты через край хватила.

Она огрызнулась:

– Сам говорил: от девчонки избавиться надо. Разве плохо придумано? Все улики против нее: в комнате одна была. Фотографию сперла на наших глазах. Нахамила.

– Для уголовного дела не хватит, – нахмурился супруг. – Так что деньги верни. В другую книгу переложи. А то сама за кражу пойдешь.

И через пару дней сам позвонил теще. Подсказал: посмотреть не в Достоевском, где обычно прятала, а в книжке рядом. Там и нашлись, все до стольника.

– Вот помять проклятая, – страдала старуха. – Сама забыла, а на Ксюшу подумала!

Попыталась девушку найти.

Но родители сказали: в Москву сбежала и сгинула, знать о себе не дает. Телефон заблокирован – видно, симку сменила.

Баба Рая ходила в парк, где Ксюшины дружки собирались. Те про нее тоже не ведали, но предположили: уехала куда-то проституткой работать.

Старуха совсем расстроилась. Юбилей на носу, а настроения совсем никакого. Резала – сама – салаты, слезы смахивала.

…Когда в день рождения в дверь позвонили, бросилась радостно. Надеялась: Ксюша приехала. Или хоть весточку прислала.

На пороге действительно стоял почтальон.

Но послание оказалось совсем от постороннего человека.

* * *

Про столичные нравы Ксюша наслышана. Поэтому, когда после съемок к ней подошел красавец-ведущий, сладко улыбнулся и позвал на кастинг, сразу напряглась. Хмыкнула:

– Где кастинг-то? У вас в сауне?

Он улыбнулся:

– Ты не замужем, я надеюсь?

– В наложницы не пойду, – отрезала.

– Ты им точно понравишься.

И рассказал: на Центральном канале сейчас девушек в новое реалити-шоу набирают.

– У тебя интересный типаж, советую сходить.

– А про что шоу? – заинтересовалась.

– Названия пока нет. Суть в том, что лучшую невесту России хотят найти. Прямой эфир, программа сразу после Нового года пойдет, по выпуску в день.

Ксюша развеселилась:

– Я, конечно, в лучшие невесты страны первый кандидат.

Вспомнила, как отец прикладывал, повторила:

– Ни рожи ни кожи.

От себя добавила:

– И живу в хостеле.

– Значит, точно сходи. Не победишь – хоть перекантуешься. Участниц в хорошем отеле селят. Стилисты, парикмахеры, педагоги по хорошим манерам. Чего теряешь – просто попробовать?

– А с подругой можно?

– Да хоть с десятком. Вот телефон, звони.

* * *

Рыженькая ее соседка по комнате подошла к мероприятию со всей серьезностью. Каблуки, прическа, маникюр. Ксюша в успех не верила и забивать себе голову не стала – отправилась в джинсах.

По какому принципу отбирают, редактор программы не сказал, поэтому новая подруга пугала:

– Хороша ты будешь в кедах и худи жалком, если по подиуму заставят ходить!

– Меня еще до подиума отсеют, – усмехнулась Ксюша.

Заполняла анкету – уже приуныла. Образование – среднее, на сплошные тройки. Никаких тебе танцевальных, музыкальных и прочих школ. Спортивные разряды отсутствуют, ни в каких других конкурсах не побеждала и даже не участвовала.

Когда вызвали на собеседование, вошла вразвалочку. Перед комиссией (пять человек важных-строгих) робеть не стала.

– Опиши себя в трех словах, – попросили.

– Плевала на всех. Хотя сорян. «На» – неполноценное слово, предлог. Тогда: «категорически плевала на всех».

Отборщики переглянулись. Но сразу вон не послали. Спросили:

– Крылова в школе учила?

– Не, в школе нет. Но про волка с ягненком могу.

Вспомнила, как когда-то запиналась, бубнила перед противным деятелем культуры, и сейчас решила не тушеваться. Когда забывала слова, придумывала от себя:

– Как смеешь ты своим… дурацким, мерзким, рылом… здесь… водку! чистую мою мутить с песком и илом! За дерзость такову… я в лоскуты порву!

– Спасибо, – остановили.

И тут уж отправили вон.

А на следующее утро позвонили:

– Вы прошли. Приезжайте заключать договор.

Рыженькая подруга (ее не взяли) рвала и метала:

– Ксюха, ну ничего себе! Какая из тебя невеста?!

– Да мне и не надо это! Зато в отеле приличном поживу на халяву!

Неплохой вариант, чтобы в праздничные дни в хостеле не сидеть.

Заселяться надо было двадцать пятого декабря. До Нового года подготовка – а потом, со второго января, на всю страну греметь. В прямом эфире.

Ксюша не ожидала, насколько все круто в телевизионном мире. Мало того что гостиницу хорошую оплачивали, еду в ресторане – еще приставили стилистов, визажистов, водили в огромные помещения, забитые одеждой, – наряды выбирать.

Наряжальщики людьми оказались довольно приятными, искренне старались Ксюшин имидж облагородить. Она честно пробовала: примерять юбки ниже колена, скромные кофточки. Но смотрелась в зеркало, расстраивалась: не она это – в одежках словно у школьной училки, с изысканным макияжем, волосами, завитыми в локоны. Будто волк в ягнячьей шкуре.

К счастью, окончательный выбор – по правилам реалити-шоу – оставался за участницей. Поэтому плюнула на советы стилистов. Выбрала для съемок джинсы, юбки короткие. У парикмахера потребовала: затылок выбрить, а пряди сверху в три разных цвета покрасить.

Редакторы пытались увещевать:

– Ты действительно в таком виде думаешь мужа найти?

Усмехалась:

– Кому надо, тот разглядит.

Про себя думала: хоть в перья павлиньи обрядись, никто ее все равно в жены взять не захочет.

Ни рожи ни кожи. Не поет, не танцует, на языках иностранных не говорит. И даже готовить ее пьющая мама не научила.

* * *

К съемкам готовились, как всегда на телевидении, в режиме аврала. Выходной съемочной группе и конкурсанткам дали только на сам Новый год, а первого января после обеда всем снова к станку.

Остальные участницы упорхнули по домам и светским мероприятиям. Но Ксюше идти было некуда. Лучше одной в номере, чем встречать бой курантов в хостеле, под завистливым взглядом неудачливой ее соседки.

Купила себе маленькую бутылочку шампанского. Посмотрела телевизор. Под бой курантов загадала: чтобы в шоу победа.

Но когда Новый год наступил, посмотрела на себя в зеркало и поняла: бессмысленно несбыточное желать. В сравнении с прочими участницами – умницами и красотками – шансов у нее все равно нет.

* * *

Какими будут конкурсы, говорили только в день съемки. Ксюша, впрочем, понимала: какое задание ни дай, все равно она конкуренткам проигрывает.

Так что веселее – просто прикалываться.

Она ведь хотела когда-то в актрисы – вот и попробуем. Как там тетя Рая говорила? Комическое амплуа.

На первом конкурсе – его снимали второго января – надо было изображать из себя светскую львицу. Вечернее платье, туфли парадные.

Ксюша ковылять на шпильках никогда не умела, но специально взгромоздилась на каблуки под пятнадцать сантиметров высотой. Шатало ее на них, словно пьяную. Да еще и паркет в красивом зале оказался скользкий. Ковыляла, спотыкалась, а потом и вовсе позорно грохнулась.

Родным, трехэтажным отреагировать на ситуацию нельзя – все-таки прямой эфир на всю страну. Но когда выдала реакцию – насчет «проклятых дерьмоступок» – режиссер ей большой палец показал.

И ведущий иронически похвалил:

– Эпатаж – наше все.

По формату шоу зрители могли голосовать за кандидаток в режиме онлайн. Ксюше тоже прилетело – целых девятьсот пять голосов, против многих тысяч у соперниц.

– Жалостливых людей в стране оказалось не так и мало, – сказал по этому поводу ведущий.

На следующий день невест отправили на светский ужин.

Ксюша, как увидела хрусталь, белоснежные скатерти, вилок разных с ножами штук по десять на каждого, непосредственно отреагировала:

– Ничего себе наборчик! Пару-тройку точно можно потырить.

Прочие девы манерно разделывали перепелочек – она разрывала руками. Устричный соус пролила. Бокал с шампанским разбила.

Конкурентки поглядывали снисходительно. Ведущий тоже подкалывал:

– Ксюша, ну попробуй все-таки справиться с устрицей!

Но она так и не смогла вытащить из раковины холодное, маслянистое тельце, и отрыв между ней и остальными участницами увеличился еще драматичнее.

В очередной съемочный день невесты демонстрировали таланты. Ксюша сказала, что будет петь караоке.

Выбрала свой любимый «Владимирский централ». В ноты нещадно не попадала, но запевала громко, от души.

А прочие девушки играли на музыкальных инструментах, исполняли бальные танцы. Одна – ученица художественной школы – прямо перед камерами портрет ведущего нарисовала. Льстивый, приукрашенный.

Ксюша теперь настолько явно плелась в хвосте, что даже конкурентки ее нарочито добрыми голосами утешали. А ведущий – перед новым съемочным днем – жалостливо сказал:

– Задания сегодня несложные. Надеюсь, хотя бы здесь Ксюша тоже сможет себя проявить.

Но в конкурсе кулинарных талантов ей выпало: блины перед камерой испечь.

Сроду не умела. Рецепт лихорадочно искала в интернете. Тесто смастерила жидкое, но при этом с комочками. Костерила на чем свет стоит «долбаную сковородку, с которой ни хрена не снимается». Блинчики получились кособокие, горелые. Когда в конце съемок все – перед камерами – угощались, их даже пробовать никто не стал. Предпочли салаты с креветками-авокадо, меренги и желе «а-ля Паризьен» от остальных участниц.

Конкурсантки ехидничали:

– С нашей Ксюшей даже соревноваться неинтересно.

Она не спорила. Даже спрашивала у телевизионщиков: какой смысл продолжать ее снимать, если все равно отсеют?

– Формат программы такой. Тебе, что ли, плохо?

Это да. Пусть прочие девицы раздражали безмерно, но в целом – жизнь нормальная. Гостишка крутая, кормили вкусно. Да и когда на тебя камеры нацелены, все вокруг суетятся – тоже приятно.

Последний конкурс назывался «Я глазами других». Участницам сказали: на съемку пригласят тех, кто может о них рассказать. Конкурсантки лихорадочно взялись предупреждать – родителей, бывших школьных учителей, подружек с самого детства, тренеров, соседей. Одна очень просила ее собаку в студию привезти:

– Чапик меня любит больше всех, до смерти залижет перед камерами!

Ксюша совсем приуныла. А что про нее можно поведать? Алкашей-предков позвать? Учителей школьных – кого изводила? Бойфренда-наркошу?

Сказала уныло редактору программы:

– Можно, сама уйду?

Но тот отрезал:

– По договору у тебя пять съемочных дней. Снимем последний – тогда и катись куда хочешь.

* * *

Ксюшину съемку в расписании поставили последней. Но по правилам шоу обязана была присутствовать с самого начала – в специальной комнате ожидания. Смотреть на конкуренток. Демонстрировать реакцию. Прочие девушки, когда показывали их товарок, изображали восторг и поддержку. Мило улыбались, хлопали, восклицали: «Какая умничка!»

Ксюше подобная фальшь поперек горла. Глупо ведь демонстрировать восхищение, если девицы тебя бесят?

Поэтому, сидя вместе со всеми, базар не контролировала.

Про одну из фавориток мама рассказывала:

– Она у меня с детства трусишка, но всегда боролась со страхами. Как боялась машину водить – а все равно научилась. Высоту не переносит – но переломила себя, даже с парашютом прыгала.

Прочие «невесты» галдят:

– Вау! Круто!

Ксюша говорит ехидно:

– Да лучше вообще машину не водить, если теперь по страховому случаю каждый месяц. И с парашютом она прыгала единственный раз, да и то не по-настоящему. Прыжок в тандеме. Тоже мне, подвиг. Висеть под пузом инструктора безвольной сосиской.

Внизу экрана бегущей строкой показывали зрительские реакции, и Ксюша даже с каким-то внутренним удовлетворением собирала все больше и больше гневных рожиц в свой адрес.

А еще понимала, что из шоу ее не просто выгонят – попрут с позором на всю страну.

Редакторы программы не говорили, кого именно они пригласят повествовать о героинях. Но о прочих девушках рассказывали люди, исключительно к ним благожелательные.

А ей кто достанется? Вдруг химичка школьная (ей Ксюша жабу в сумочку запихивала)? Или папаша – как обычно, с бодуна?

Перед тем как вызвать ее в студию, ведущий огласил предварительные итоги.

По результатам предыдущих конкурсов лидировала эффектная блондинка-москвичка. (Бальный танец и меренги «по нашему фамильному рецепту».) Вслед за ней шла еще одна идеальная – та, что парашютистка. Дальше, с небольшим отрывом, все прочие. И самая последняя – Ксюша.

«Я никогда и не хотела невестой быть. Тем более идеальной», – успокоила себя.

Расправила плечи. Вздыбила на голове разноцветные пряди. И решительной походкой ступила в студию.

– Итак, Ксения Раевская, – приветствовал ведущий.

Когда на конкурс вызывали предшественниц, на гостевых местах уже сидели их родители, тренеры, друзья, учителя. Сейчас диванчик оказался пуст. Только елка новогодней гирляндой мерцала.

– Нет совсем никого, кто мог бы о вас рассказать? – сочувственно осведомился телевизионщик.

– Ну… я сама виновата. Так жизнь свою построила, – признала честно.

– А вот ваша фамилия… Раевская… Это ведь псевдоним? – спросил вкрадчиво. – В честь кого?

– Соседка у меня была, – буркнула Ксюша.

– Итак, та самая соседка. Раиса Степановна! – провозгласил торжественно. – Прошу в студию!

Ксюша опешила.

Баба Рая – смущенная, взволнованная, принаряженная – вышла под софиты. Увидела девушкин бойцовский наряд (рваные джинсы, каблуки, радикальная прическа). Неодобрительно нахмурилась.

Ведущий подхватил ее под руку. Провел к диванчику:

– Итак, Ксения! Что вы можете о ней рассказать?

Баба Рая вдруг всхлипнула.

Но быстро взяла себя в руки. Утерла глаза и сказала:

– Ксюша – это, конечно, нечто. Она меня просто шокировала.

* * *

В день юбилея почтальон принес бабе Рае заказное письмо. Штамп на конверте заграничный, из города Парижа. В конверте – открытка диковинная, с цветами выпуклыми, старуха сроду таких не видела. И от руки приписано: “Happy birthday, grand-ma Raya!” («С днем рождения, бабушка Рая!»).

Подписано – «Рауль и его семья».

Сроду у нее никаких знакомых Раулей, тем более из Парижа.

Но откуда-то узнал – и про нее, и что восемьдесят лет ей исполняется.

На следующий день – новые сюрпризы. Почтальонша притащила четыре посылки. Из Варшавы, чешского города Брно, немецкого Крефильда и болгарского Ахтополя. Поляки прислали конфеты с ликером, чехи – вафли в подарочной упаковке. Немцы – кулончик в виде сердечка, болгары – крем для рук на розовом масле. И все – с днем рождения поздравляют!

Наваждение просто.

Послание из Ахтополя было написано по-русски. Школьник Руси, после пожеланий здоровья и всего наилучшего, сообщал, что он изучает язык на школьных уроках. И телефон свой оставил: «Буду рад с вами пообщаться!»

Модными мессендежерами старуха пользоваться не умела, поэтому заказала обычный междугородний звонок. И первым делом спросила мальчика:

– Откуда ты про меня узнал?

– В интернете прочитал. Что у вас круглая дата и вы очень хотели бы со всего мира поздравления получить! Там и фотография есть, вы на ней такая хорошая, прямо как моя собственная бабушка!

– А кто ж это написал про меня в интернете?

– Какая-то русская девушка по имени Ксения.

– Ксюша! – ахнула баба Рая. – А на фотографии – я, наверно, с букетом цветов, да?

– Да, такие красивые. По-русски они называются ромашки.

Баба Рая всхлипнула.

– Почему вы плачете? – затревожился мальчик.

– Это я от счастья, – пробормотала старуха.

…Она получила еще восемьдесят семь посылок и писем – со всех уголков света: из Америки, Канады, Австралии и даже с далекого острова Мадагаскар.

И сейчас с восторгом рассказывала:

– У меня ведь и собственная дочь есть. Но она на день рождения даже приехать не смогла, только позвонила, поздравила! А тут человек чужой такой праздник организовал!

– Как у вас получилось? – обернулся ведущий к Ксюше.

– Да вообще, фигня вопрос, – буркнула. – Сперла у бабы Раи ее фотку любимую. Не попросила, а именно украла. Чтоб сюрприз получился. И разместила в интернете. Везде. В социальных сетях, на сайтах благотворительных. Специально написала: помощи не просим, никаких денег. Просто сделайте, пожалуйста, человеку приятное. Баба Рая заслужила.

– Я прожила восемьдесят лет. И банкеты были, и на работе чествовали. Однажды в свой день рождения даже в санаторий ездила. Но Ксюшин праздник оказался лучшим в моей жизни, – с чувством произнесла старуха.

…Режиссер, редакторы, администраторы сидели в аппаратной. Наблюдали за съемкой. Обычно в их комнатухе довольно шумно, но сейчас все сидели молча. Только компьютерщик вдруг вскинулся, выкрикнул:

– Сайт подвисает.

– Что-о? – обернулся к нему режиссер.

– Да не, процесс под контролем. Просто нагрузка сумасшедшая. Народ осатанел. Вся страна за Ксюшу голосует.

Результаты на большом экране монитора, и правда, стремительно изменялись. Вот она уже не последняя… теперь третья от конца… а теперь врывается в тройку лидеров.

– Сделала шоу девочка, – довольно усмехнулся главный редактор.

Молодой, неженатый режиссер усмехнулся:

– Может, мне самому ее замуж позвать?

Главный редактор отозвался:

– Подумай. Но пока что от нашей съемочной группы будем ее во ВГИК рекомендовать.

Удаленная любовь

Петя влюбился. Заочно.

Это не самая первая его любовь была.

И не первая – на расстоянии.

В выпускном классе он чрезвычайно увлекся голливудской актрисой Дженнифер Энистон. Он посмотрел все фильмы с ее участием, все серии «Друзей», все интервью. Стены в своей комнате ее изображениями оклеил. Написал девушке три письма, выяснил адрес агента, послал через него – ответа не последовало. Хотел после того, как вступительные экзамены сдал, в Лос-Анджелес рвануть: найти ее, познакомиться, упасть к ногам, объясниться в любви. Родители еле отговорили.

Мама, Евгения Александровна, сильно, конечно, переживала. А папаня, Ростислав Семенович, ее утешал: «Всякая любовь, – говорил он, – во благо. Даже такая затейливая. Смотри, как Петюня свой инглиш подтянул, чтобы этой красотке письма писать и сериалы с ней смотреть без перевода, с натуральными ее интонациями. Подожди, перебесится».

И правда: Петр поступил в вуз, начал с девушками встречаться. В один прекрасный день убрал постеры с далекой возлюбленной из своей комнаты – а то никакую другую милую не приведешь: взревнует или вовсе психом назовет.

Правда, в отношениях с противоположным полом планка его оказалась задрана чрезвычайно высоко. Переборчив был исключительно. Та – недостаточно умна, другая – не слишком красива, третья – плохо образованна или не очень воспитанна.

А однажды, на пятом курсе, он снова и родителей, и всех вокруг удивил. К ним в вуз с лекцией (а учился Петюня на айтишника) приезжала бывшая депутат и политик Эльвира Порядина. Женщина эффектная, умная, тонкая, острая. Читала на курсе лекцию о том, как строить взаимоотношения, – выступлениями она и зарабатывала. Многих очаровала, но никого с такой силой, как Петра. Тот буквально в нее влюбился. Пикантность заключалась в том, что несчастному влюбленному только-только миновало двадцать, а объекту его страсти стукнуло, как сообщал всезнайка интернет, пятьдесят семь.

И тем не менее! Петя не ограничился изображениями любимой на стенах. Взломав пару сайтов, он узнал домашний адрес Порядиной, купил огромный букет страстно-алых роз, подкараулил женщину и пал к ее ногам, прикрываясь цветами и бормоча слова любви. Растроганная поклонница букет приняла, но, рассмотрев девственный румянец Петра Ростиславовича и пушок на его щеках, сказала, что ничего общего с ним иметь не может, по привычке лектора со стажем структурировав аргументы:

– Во-первых, я замужем. Во-вторых, я вас не люблю. В-третьих, вы слишком молоды.

– Это не имеет никакого значения, – твердо проговорил Петюня, не вставая с колен.

– Да как не имеет! – сбилась с выдержанного тона Эльвира. – У меня внук почти ваш ровесник!

– И что? Я знаю: милфы вашего возраста любят молодых!

– Милый! – расхохоталась она. – Я для вас скорее не милфа, а бабульфа! Уйдите с глаз моих, не компрометируйте меня перед соседями.

Фотки Порядиной провисели в комнате Пети еще пару месяцев, а потом он окончил институт и снова решил попытать счастья с теми, кто находился на расстоянии вытянутой руки.

Он стал охотиться на красивеньких девочек и часто даже добивался успеха, но ужас заключался в том, что они были слишком близки и слишком доступны. Петр несколько раз начинал жить то с одной, то с другой, то с третьей, и родители охотно субсидировали ему съем отдельной квартиры для старта семейной жизни, но боже, боже, как быстро эти женщины становились обыденными и приземленными! Они набивали рот, когда ели, они раскрашивали себе лицо, губы и глаза перед тем, как куда-то выйти из квартиры, и они, какой кошмар, ходили в туалет – порой даже по-большому!

Так Петр дожил до тридцати годов, но всякий раз возвращался на постоянное место жительства домой, в квартиру Ростислава Семеновича и Евгении Александровны.

Мама даже (тайком от сына, разумеется) ходила к психиатру, кандидату наук Аркадию Альбертовичу Сидоровичу, и консультировалась: все ли нормально с Петром.

Тот, выслушав «симптомы», сказал, надувая щеки, что завышенные ожидания, предъявляемые будущему партнеру, как раз таки характерны для юношей, воспитывающихся в полных, интеллигентных, продвинутых семьях (чем весьма польстил Евгении Александровне). Психиатр заключил, что в целом с сыном все ОК, и пообещал: рано или поздно Петр пересечется с реальной девушкой, которую сам тем не менее вознесет на самый высокий пьедестал.

Ситуация с личной жизнью не изменилась у Пети и все следующие десять лет. Он хорошо зарабатывал, пользовался успехом у прекрасного пола, но в связи вступал очень, очень разборчиво. А жить совместно с очередной дамой своего сердца пытался раз, два… да и все, потом возвращался под крыло любимой и заботливой мамочки.

Разразился ковид. Вся семья перебралась на дачу у реки; трудились удаленно. У Пети и вовсе не стало ни знакомств, ни увлечений, ни любовей.

А потом вдруг здравствуйте: на него обрушилась такая страсть, что по недоступности далеко превосходила все его предыдущие увлечения.

Петр влюбился в Машу Кошкину. В космонавтку, самую настоящую: она прошла отбор и готовилась к своему первому полету. Петя увидел о том репортаж, полез смотреть в инете фотографии и… пропал. И хоть Маша снималась для официальных фотосессий далеко не в таких соблазнительных позах, как его первая любовь Дженифер (да и Эльвира Порядина), наоборот, выглядела на карточках строгой и официальной – в форменном костюме с нашивками, а то и в скафандре, – Петя готов был смотреть на нее днем и ночью. Его соблазняли длинные пышные черные волосы, богатой гривой переброшенные через плечо; большая и, по-видимому, упругая грудь; тонкая талия. Он прочитал о ней все возможные ресурсы, просмотрел все интервью. Ему нравилось, что она оказалась не ботаником и не железной супервумен, а, прежде чем устремиться к звездам, искала себя: окончила технический вуз, работала спасателем в МЧС и диджеем на радио.

Ему нравились звук и тембр ее голоса. Он даже семью ее заочно полюбил: Мария оказалась разведена, сыну было семь лет. «Ничего, – думал Петя, – я приму ее хотя бы и с ребенком».

Чем ближе становился полет, тем больше молодой человек волновался. А потом купил туристическую путевку на Байконур, на запуск корабля, на котором с другими звездолетчиками должна была стартовать Мария Кошкина.

Путешествие стоило недешево, да и путь оказался длинным. «Терпи, – утешал себя Петя, – все равно у тебя дорога намного ближе, чем у Машеньки. И гораздо менее опасна».

Те, кто приезжает сейчас в город Байконур, будто бы перемещаются на машине времени: в девяностые, восьмидесятые, а то и семидесятые годы прошлого века. Основной вид застройки здесь – хрущевские пятиэтажки; товары и сувениры продаются не в нормальных супермаркетах, а в лавчонках, киосках и на рынках. Городской парк заброшен, огромный Дом офицеров на главной площади – тоже. По его фасаду тянется граффити зеленой краской: «В ее глазах я видел все, кроме любви».

Петя увидел и вздрогнул. Как бы эта надпись не оказалась пророческой!

Гостиница «Центральная» на главной площади городка тоже была очень советской – с грубыми администраторшами и жестяными инвентарными номерами на всех предметах мебели. Зато где-то рядом, в особенной гостинице для экипажа, готовилась к полету его Маша. Это вдохновляло.

Наутро туристическую группу повезли на космодром. Он впечатлял: самый большой в мире кусок пустыни длиной девяносто километров и шириной семьдесят, с сотнями километров железнодорожных и асфальтовых путей. В лучшие времена действовало почти двадцать пусковых площадок для ракет, разбросанных там и сям. А еще локаторы дальней космической связи, завод по производству сжиженного кислорода, исполинские ангары для ракеты «Энергия» и корабля «Буран», самая ровная на свете и чрезвычайно длинная посадочная полоса для космического челнока… Почти все это было заброшено. Среди пустыни стояли давно покинутые многоэтажки и бассейн для тех, кто в середине восьмидесятых работал здесь над полетом советского «шаттла». Теперь от него остался лишь макет в музее.

Но на одной из пусковых площадок, под номером тридцать один, все-таки кипела жизнь. Туда тепловозы привезли ракету «Союз» с космическим кораблем, на котором предстояло полететь Маше. Потом установщик медленно поставил ракету на попа. Вблизи она выглядела потрясающе огромной. А если подумать, что вся она будет начинена тысячами литров горючей смеси, а на макушке ее окажется Маша – брр, страшно представить.

Поехали дальше по изрядно разбитым дорогам космодрома. Вдруг экскурсовод остановил машину.

– Хотите посмотреть? – предложил он. – Расцвели тюльпаны.

Тургруппа высыпала наружу. Пустынные цветы оказались совсем не похожими на те, что растут в средней полосе: коротенькие, с острыми листьями и бутонами. Никто ничего не запрещал, поэтому Петюня срезал карманным перочинным ножиком целый букет. Добавил туда несколько синих лилейников.

Назавтра был день старта. Тургруппе разрешалось смотреть, как космонавты выходят из своей гостиницы и садятся в автобус. Экскурсантов привезли на место, которое защищалось высоким забором и колючей проволокой по верху. Как всегда при знаковых событиях, царила неразбериха. Пресса и туристы-зеваки из разных стран и городов рассыпались по всей длине ленточного барьера – он отделял проход, по которому из гостиницы к автобусу вот-вот прошествуют покорители Вселенной.

Петя пробрался к самому выходу из отеля. Почему-то ему казалось, что это будет правильным решением. В руках он сжимал букетик сорванных вчера в пустыне тюльпанов и лилий.

Наконец они показались все: в одинаковых форменных куртках: командир экипажа, опытный русский космонавт Владимир Ферзев, совершивший до сего дня пять полетов, американская астронавтка Джессика Линкольн и она, Маша. На минуту они остановились на пороге гостиницы, словно пораженные огромным количеством провожавших их людей. Обе звездные девушки и впрямь были смущены, потому что впервые столкнулись с таким всеобъемлющим вниманием к их персонам.

И вот в этот самый миг Петя закричал: «Я люблю вас, Маша!» – и бросил ей свой букет. Цветы попали точно в космонавтку. Она инстинктивно подхватила их. К Пете немедленно кинулся охранник. Но Маша успела рассмотреть его в толпе и улыбнуться ему.

Заиграла бравурная музыка, и покорители Вселенной зашагали к автобусу под приветственные крики толпы.

А цербер стал ломать Петюне руку и шипеть ему в ухо: «Нельзя такого делать! Не положено!»

– Да это просто цветы!

– Проследуем в отделение, протокол составлять будем.

Краем глаза Петя видел, как Маша отдала кому-то его букет, – он и не надеялся, конечно, что она заберет его с собой в космос.

А к ним с охранником подскочили двое: экскурсовод и руководительница турфирмы, стали упрашивать цербера оставить инцидент без внимания. На счастье, караульный оказался их знакомым по прежним запускам и им удалось отбить Петю.

Пока продолжалось это сражение, космонавты и астронавтка поднялись в автобус и уехали на стартовую позицию – больше возможности увидеть Машу у Петюни не будет.

Строго выговорив охальному туристу, экскурсовод повез группу на наблюдательный пункт. Там собралось множество автобусов и людей.

В шатрах стояли телевизоры, шла прямая трансляция.

Сама ракета казалась палочкой на горизонте, меньше карандаша.

И тут Петю обуял страх. Бывали ведь случаи, когда ракеты взрывались на старте. Американский «челленджер», к примеру. Или (в 1960 году) – наши собачки, неудачливые предшественницы Белки и Стрелки.

Он не стал ни на экраны смотреть в шатре, ни на ракету вживую. Пошел в автобус и сидел там, сжав голову руками.

Все спутники-экскурсанты, для которых поездка была веселым приключением, давно считали его малахольным. Эпизод с букетом только укрепил их в этой уверенности. Его не трогали.

Когда пришло время старта, Петя все же выполз наружу. Содрогаясь, он наблюдал, как загорается под ракетой пламя, как медленно она начинает свой подъем. А потом до наблюдательного пункта донесся оглушительный рев. Все закричали «ура» и замахали руками. Ракета все быстрее шла вверх, слегка накреняясь в сторону востока, куда ей надлежало лететь. Потом она пробила облака, и стали видны только пять огней двигателя первой ступени. Очень быстро они слились в одну большую огненную точку.

Петя пошел в шатер и стал слушать, как идет отсчет секунд и успокаивающий голос говорит: «Полет нормальный» и «Все системы в норме». Там его и нашла руководительница группы:

– Ах, вот вы где! Вас все ждут. Пошли уже в автобус.

В автобусе все выпивали за успешный старт из пластиковых стаканчиков. Петр наотрез отказался. Ему это казалось кощунственным. Интернет тут не ловил, поэтому он не мог следить за тем, как происходит полет. Это его изводило.

И только в городе, за всеобщим праздничным обедом экскурсовод сказала: «Корабль пристыковался к МКС!» Все стали ликовать, с новой силой начали чокаться и выпивать.

Все дальнейшее потеряло для Петра смысл. Он не мог дождаться, когда вернется в столицу, к нормальному быстрому интернету и станет получать наконец известия о том, как проходит космическая экспедиция и как там, на высоте четырехсот километров, поживает в жестяной коробке, посреди холодного и опасного космоса, его любимая.

А тут как раз наступил День космонавтики, и организаторы полета объявили, что можно писать нашим космонавтам на орбиту письма – электронные, разумеется.

Такой возможности Петр упустить не мог. Он стал адресовать письма лично Маше. В них он изливался о своей любви, старался быть умным, остроумным, знающим, понимающим, заботливым мужчиной. С одного айпи-адреса принималось только одно послание, но такого айтишника, как Петр, это не могло остановить. Он отправил не меньше семи корреспонденций, постарался в них завоевать сердце и душу космонавтки Кошкиной. Разумеется, никакого ответа правилами акции не предусматривалось – лишь нечто вроде пресс-конференции с орбиты, где труженики космоса дадут письмам краткий обзор.

Пришел день связи с МКС. Пятеро российских космонавтов, в том числе те, кто долгое время жил на станции – четверо мужчин и одна девушка, Маша, – плавали в эфире. Маша состригла свою буйную гриву черных волос – видимо, для того чтобы легче было мыть голову в условиях невесомости, – но все равно выглядела очень привлекательно. Петя с замиранием сердца смотрел публичный разговор. Космонавт Ферзев поблагодарил всех землян за послания, а потом сказал:

– Мы получили целый ряд любопытных писем. Нам задавали много вопросов, выдвигали различные научно-технические предложения и даже… Даже признавались в любви. Ну, в любви в основном, конечно, признавались Маше.

Маша, как показалось с Земли Петюне, смешалась и покраснела. Однако она перехватила парящий в воздухе микрофон и сказала:

– Ваша искренность и ваши чувства мне очень приятны. – Пете показалось, что говорит она это ему и смотрит прямо в душу.

Потом эпистолярную акцию завершили, и письма на орбиту принимать перестали.

Но Петя не забывал свою Марию. Он завел знакомства в Звездном городке и в корпорации «Энергия», стал изучать историю и проблемы космонавтики. А однажды откопал в Сети сайт, который извещал, в какой момент и в какой точке небосвода МКС будет проходить над той или иной местностью.

Станцию могло быть видно, естественно, только ночью и в безоблачные дни.

На счастье, наступившее лето было очень погожим.

Каждую ночь Петюня, сверившись с сайтом, выходил на лужайку перед родительским домом (где он продолжал проживать). Когда крупная белая точка начинала ползти по небосводу с запада на восток, он махал руками, прыгал и кричал:

– Маша, Машенька! Привет! Я здесь! Это я, твой Петр!

Мама серьезно пугалась и спрашивала сыночка:

– Петя, ты что, не понимаешь? Станция на высоте четырехсот километров! Никто тебя оттуда не увидит ни за какие коврижки!

Но он отмахивался:

– Да знаю я все! Но пусть она почувствует! Говорят же, что между влюбленными существует особенная, мистическая связь. Вот я ее и устанавливаю.

Евгения Александровна снова сходила проконсультироваться к психиатру Сидоровичу. Тот важно сказал:

– Главное, что Петр сохраняет критичность относительно своего поведения. Вы говорите, он понимает, что никто, конечно, его с борта МКС не различит. Тогда что же? Это просто игра, которая никому – и, главное, ему самому – ничем не может повредить.

Так прошло лето. Петюня не пропускал ни одной ночи, чтобы не выбежать и не покричать в далекий космос. Когда же выдавался дождливый день или станция не проходила над домом родителей, он впадал в уныние и меланхолию.

Наступила осень. Тучи все чаще толпились над горизонтом. Подходящего времени для наблюдения становилось меньше. Петя грустил.

Наконец в октябре руководители полетом сообщили, что трое космонавтов, в том числе Мария Кошкина, возвращаются на Землю.

Петя смотрел прямую трансляцию. Он видел, как где-то над степью распахивается огромный оранжевый купол, а потом обугленный летучий корабль падает на землю, вздымая тучи песка и пыли. Наблюдал, как вытаскивают из капсулы Марию – она выглядела усталой, ведь после шести месяцев в невесомости земное притяжение давило на нее с особенной силой. Теперь, как он знал, его Маша будет долгое время реабилитироваться, привыкать к земной жизни, восстанавливать истончившиеся кости и мышцы. Ей явно будет не до него.

Но ближе к Новому году он все равно поехал в Звездный городок.

Страна готовилась к празднику. Включали иллюминацию, зачастую в виде звезд. Все вокруг покупали фейерверки – а ведь это были почти такие же ракеты, как та, на которой летала Маша, только сильно уменьшенные. Скоро, в ночь, когда пробьют часы, все вокруг начнут их запускать.

Преддверие Нового года и настоящая любовь способны творить подлинные чудеса.

Ожидая Машу с орбиты, Петр завел в околокосмической среде множество полезных знакомств. Поэтому благодаря хитрости и связям он проник в Центр подготовки космонавтов, где проходила реабилитацию Мария Кошкина.

Пожилая доктор Корзинкина, которой он честно рассказал о своей неземной любви, шепнула ему, что Маша сейчас плавает в бассейне.

В этот раз Петя нес не дикие колючие тюльпаны из пустыни космодрома, а огромный алый букет пионовидных роз.

В бахилах и шапочке он появился на бортике бассейна.

Маша рассекала водную гладь энергичным кролем. Она была здесь одна, на все двадцать пять метров и шесть дорожек.

Наконец, девушка остановилась и подплыла к лесенке. Сняла водяные очки. Промаргиваясь, вопросительно посмотрела снизу вверх, из воды на Петю с его неизмеримым букетом.

Он не стал бросать его в нее, как тюльпаны на космодроме. Но снова закричал, в той же тональности, как тогда:

– Я люблю вас, Маша!

Она тепло усмехнулась, узнавая:

– А, это снова вы.

Девушка стала вылезать по лесенке. Потоки воды стекали по ее слитному купальнику. Тело без скафандра или форменного костюма было очень хорошо.

Петя вручил ей букет. Она взяла его мокрыми руками.

Он сказал:

– Могу я пригласить вас на ужин?

– У меня сыну восемь лет.

– Я знаю. Но это даже хорошо. Почти совсем большой. И я смогу полюбить его, как вас – будто родного.

– Ах, не зарекайтесь.

– А я писал вам на орбиту.

– Я читала. Это очень мило. Я догадалась, что это были именно вы.

– А еще я каждый вечер, когда над нами пролетала МКС и была подходящая погода, кричал вам и махал с лужайки под Москвой. У речки Клязьмы.

– Так это были вы!

– А вы меня видели?! – поразился он. – С орбиты?! С четырехсот километров?!

– Конечно. У нас же есть супертелескопы. Только не говорите никому – наверное, это закрытая информация. Я тоже иногда махала вам в иллюминатор. И посылала воздушный поцелуй.

– Вы?.. Вы! – Он не мог найти подходящих моменту слов.

Она ласково улыбнулась, пряча лицо в букет.

И он упал к ее ногам.

Примечания

1

Подробнее о взаимоотношениях Паши Синичкина и его помощницы Риммы см., например, романы Анны и Сергея Литвиновых «Бойся своих желаний» и «Она исчезла».

2

О знакомстве и первой совместной работе Синичкина, Садовниковой и Полуянова можно прочесть в романе Анны и Сергея Литвиновых «Проигравший получает все».

3

Стихи Б. Пастернака.

4

См. роман Литвиновых «Слишком много любовников».

5

Открой, пожалуйста, дверь! Пожалуйста, открой дверь в подъезд! (англ.)

6

Сколько можно тут шляться по ночам и всех беспокоить?! (англ.)

7

Пойдем посмотрим (болг.).

8

Заводите машину в гараж (болг.).

9

Два первых рассказа о похоронном агенте Савве, его семье и приключениях, а также его друге, опере Иване Коршунове, можно прочесть в сборнике Анны и Сергея Литвиновых «Продавец вечности» (издательство «Эксмо», 2023).

10

Первая история о «коте особого назначения» Фелисе опубликована в сборнике «Осень с детективом» (Издательство «Эксмо», 2023).

11

См. рассказы Анны и Сергея Литвиновых «Кот особого назначения» и «Спецкот снова в бою».

12

«Взрывая снег, в санях, запряженных одной лошадкой, мы несемся сквозь поля, беспрерывно хохоча!» (англ.) – из рождественской песни Jingle Bells.

13

Название вымышленное.

Content

Анна и Сергей Литвиновы
Удаленная любовь

Операция «Болгарский перец»

Девушка-приманка

Ошибка Эрота

Кот особого назначения

Спецкот снова в бою

Красное на зеленом

Первое независимое Рождество

Преступники на выпускном

Санта-Клаус для хулиганки

Удаленная любовь

Примечания