Леонид Юзефович

Мемуар. Стихи и переводы. 1965–2023

В оформлении книги использованы фотографии Евгения Петрушанского

(переплёт, форзац, нахзац (разворот))

и Игоря Мухина (нахзац (полосная)).

© Юзефович Л.А.

© ООО «Издательство АСТ»

Ландшафты

Обеденный перерыв[1]

Съесть пару мятых пирожков, запить

томатным соком,

Сесть, изучая этот день по чёрточкам заноз,

Курить, смотреть, как вьётся дым

под потолком высоким —

А рядом, как часы, стучат костяшки домино.

На электрических часах устало

стрелка дрогнет,

Ещё минута – и течёт

расплавленный звонок.

Оставят парни домино, свои оправят робы,

И встану я за мой рябой,

мой фрезерный станок.

Забью тяжёлым молотком тупую заготовку,

Так, что прокладка зазвенит

в промасленных тисах,

И вдруг пойму, что этот день,

как я, прямой и тонкий,

Переломился пополам не только на часах.

1965

После смены

Течёт толпа из хмурых проходных,

На всех углах двоится и троится,

И вот уже остались мы одни,

И вот уже вокруг чужие лица.

Там, позади, людской поток течёт,

И полы у плащей взметает ветер,

А здесь уже мы все наперечёт

И, может быть, одни на целом свете.

Напрасная ль дорога нам легла,

Раз так легко нам в мире растворяться,

Прощаться возле каждого угла

И на холодных улицах теряться?

1965

В подземелье. Псково-Печерский монастырь

Отец-наместник дал мне разрешенье

Сойти во тьму, ведь мы с ним —

земляки.[2]

Свеча в руке, кончаются ступени

И каплет талый воск на башмаки.

Над нами флюгера на башнях стонут,

А здесь во мраке тлеют образа.

Со мной идёт загадочный эстонец,

Его непроницаемы глаза.

И нас ведёт загадочный священник,

Его глаза сухи, утомлены.

Я у него готов просить прощенья,

Хотя не знаю за собой вины.

А тишь такая, что зрачки морозит.

Но вот в простенке задрожит свеча —

Закладывают склеп. Как капли оземь,

Всё глуше, глуше кирпичи стучат.

А ведь сегодня утром мне казалось,

Что чудеса должны быть высоки, —

И вот в песке подземном увязают

Закапанные воском башмаки,

И холод этих стен в разгаре лета

Рассеивает всю мою тоску.

Так дай мне Бог шагать по белу свету,

Как я иду по чёрному песку.

1967

«Нам объяснял экскурсовод…»

Нам объяснял экскурсовод,

В какой реке какая рыба,

В какой тюрьме какая дыба,

В какой земле какой народ,

Какая где растёт трава,

Где мертвецов в земле хоронят,

Где на добычу стай вороньих

Их вешают на дерева.

Мне было чувствовать дано,

Как весело прошло по жилам

И голову мою вскружило

Всезнанья сладкое вино.

Теперь я понял, что нигде

Не могут люди жить без хлеба,

Что дождь на землю сходит с неба,

А рыба плавает в воде.

1970-е

Селенга

На песке у медленной воды

Влагой наливаются следы —

Это в полукружье каблука

Селенга́, зелёная река.

У неё – шестнадцать рукавов,

Вдоль неё – пятнадцать островов.

Как щетина жёсткая, трава

Густо покрывает острова.

Дно реки – страницу из песка,

Покрывают строки дневника.

Образуют в тёмной глубине

Надписи, неведомые мне,

Бычий череп или шар ядра,

Гривенник и дужка от ведра.

Селенга, зелёная река,

Вспомнит молодого казака,

Вынесет на берег для меня

Пряжку от казачьего ремня

С барабаном, саблей и орлом,

Чищенную мелом и сукном.

А теперь у медного орла

Зеленью подёрнуты крыла,

Как трава по этим островам,

Как вода по этим рукавам.

1970-е

Баллада

Был ты, хан Зундуй, великий хан,

Табуны твои сотрясали степь,

А теперь у тебя четыре шатра,

На четыре шатра – одна кошма.

Где лежит кошма, там сидит жена.

Было сорок жён, а теперь одна.

Лишь она одна в очаге твоём

Бережёт огонь и сидит у ног.

Не ушла, как все, за чужим седлом

Ни травой под снег, ни водой в песок.

Был ты, хан Зундуй, великий хан,

Твой бунчук сиял, как в ночи огонь.

Где стоял бунчук, свищет тарбаган,

Табуны твои стали ветром с гор.

У тебя мечей: один меч тупой,

Один ржавый меч,

с третьим – в землю лечь,

А четвёртый меч твой последний раб

Привязал к бедру, убежав вчера.

У тебя коней: один конь хромой,

Один конь больной,

один конь – дурной,

А четвёртый конь мог служить добром,

Да живёт стрела под его ребром.

У тебя друзей: один друг немой,

Один друг слепой,

один друг – скупой,

А четвёртый друг не поднимет рук,

Его кружит дух, как гончарный круг.

А врагов твоих дотемна считать,

До зари потом и до звёзд опять,

И ещё останется сто врагов,

Чтоб прогнать тебя по семи кругам,

А сто первой – та, что глядит в огонь

Твоего последнего очага.

Чья ладонь дрожит на твоей щеке,

Да душа лежит – не в твоей руке.

1970-е

Наводнение

В конце июня расцвели жарки.

К концу июня выгорели травы.

Патруль идёт по берегу реки —

Я у воды и два солдата справа.

Надувшаяся к ночи Селенга,

Тугая, словно брюхо барабана,

Несётся, не вмещаясь в берега,

От скал Хангая до Хамар-Дабана.

Откуда столько бешеной воды?

Ни одного дождя за три недели.

Стоит жара, лесных пожаров дым

Ложится чёрной крошкой на постели,

Но оттого смутилась Селенга

И все её притоки одурели,

Что вечные в горах сошли снега,

И скалы от потёков побурели.

Не таяли они с начала дней,

Сияли с разделенья тьмы и света.

Вершины гор уже угля черней —

Невиданное наступает лето.

И движутся, пронзая чёрный лес,

И сверху озаряя ельник мелкий,

На циферблате меркнущих небес

Прожекторов чудовищные стрелки.

1970-е

Бурхан

Думал я о бурятском боге —

Как он тих, незлобив и благ

Восседает в своём чертоге

О восьми золотых углах,

Как он смотрит на землю эту,

Потонувшую в ранней тьме,

Позволяя вечному свету

По монашеской течь курме,

И с руки, от бронзы помятой,

Направляя его в ночи,

Чтоб в окне, проложенном ватой,

Я увидел его лучи

Сквозь своё, склонённое к раме

И двоящееся в полумгле

С четырьмя пустыми глазами

Отраженье в грязном стекле.

Как страницы великой книги,

За окном шелестят пески.

Тяжело ты, лунное иго, —

Свет, сошедший с его руки.

Там, над садом в четыре сотки,

Прилетевший с соседней сопки

Возле бога кружит октябрь

С белым пухом в жёлтых когтях.

1980-е

Ветеран

Военный городок на берегу.

Железные ворота. Проходная.

Горячий ветер лижет Селенгу.

Жара – дневная, музыка – ночная.

Песок и ветер хлещут по глазам,

Но со слезой яснее вспомнишь – узкий

Небесный серп над крышами казарм

Под утро, в ожидании погрузки.

В посёлке с ночи сняты патрули.

Комэски в штабе склеивают карты.

Над полосой светлеющей земли

Развёрнуты песчаные штандарты.

Они летят над самой Селенгой,

Воды касаясь пыльными кистями,

Где узкий берег выгнулся дугой,

Как верховой со срочными вестями.

В тугих чехлах укрыт знаменный шёлк.

Молчит труба. Под утро, к эшелону,

На станцию кавалерийский полк

Вытягивает тёмную колонну,

Чтобы теперь в столовке полковой

С плакатом про героев Халхин-Гола

Плеснуть в стаканы водки даровой

Под лязганье казённого глагола.

Есть винегрет и верить, что твоя

Жизнь удалась, на полку встанет книга,

И выползет из черепа змея,

Чтобы ужалить старого комбрига.

1980-е

«Четыре дня на юг, на юг…»

Четыре дня на юг, на юг,

Четыре долгих дня

Он торопил коня на юг

И не щадил коня.

В кровавой пене конский бок,

Глаза – красней вина,

Но мчится бешеный седок

И шпорит скакуна.

И тот, кто сорок лет назад

Вознёс его в седло,

Кто гнал его сквозь дождь и град,

Промолвил, опуская взгляд,

Вздыхая тяжело:

«Довольно, дам покой ему.

На этом берегу

Он – лист дубовый, к моему

Прилипший сапогу.

И я стряхну его с ноги,

Пускай летит в огонь,

Туда, где сняты сапоги

И отдыхает конь».

1990-е

Манёвры

Снег отражает, как слюда,

Небес туманное свеченье.

В урочище Эрген-Цада

Нас выводили на ученья.

Урочище Эрген-Цада

Омыто ветром небывалым.

Трепещет поздняя звезда,

Как стоп-сигнал над перевалом.

Воздевши крылья на весу,

Садятся медленные птицы

В распаханную полосу

Вдоль государственной границы.

Мне этот мир давно знаком —

Древка антенны тяжкий трепет

И топовышка с бунчуком,

И рации немолчный лепет.

Там полковая частота

Ещё набита позывными,

Но вдруг вся эта голота

С их голосами номерными

Куда-то сдуется, и вот

Сквозь треск армейского эфира

Нездешний голос пропоёт

О красоте иного мира.

На первозданном языке

С гортанными и носовыми

Он возвестит о той реке

За башнями сторожевыми,

Куда, покинув свой капкан,

Мы все придём в блаженной неге,

Когда сарматский истукан

Приедет на хромой телеге.

1990-е

Унгерн

Там, где жёлтые облака

Гонит ночь на погибель птахам,

Всадник выткался из песка,

Вздыбил прах – и распался прахом.

Даже во́рону на обед

Не подаришь жёлтую вьюгу.

Здравствуй, время утрат и бед!

Око – северу, око – югу.

Эту степь не совьёшь узлом,

Не возьмёшь её на излом,

Не удержишь бунчук Чингиза —

Не по кисти. Не повезло.

Что ж, скачи, воплощая зло,

По изданиям Учпедгиза.

Чтобы мне не сойти с ума,

Я простился с тобой. Зима.

Матереют новые волки —

Не щенята, как были мы.

А на крышу твоей тюрьмы

Опадают сосен иголки.

1990-е

«Я помню, что проснулся рано…»

Я помню, что проснулся рано,

Что тихо было и тепло,

Едва-едва темнели рамы

Сквозь посветлевшее стекло.

Не знал я, что запомню это,

Как помнят то, пред чем в долгу, —

В начале дня, в исходе лета

Я выхожу на Селенгу.

Минуя бесконечный берег,

На запад тянется река,

Кулик бревно шагами мерит

По кромке влажного песка.

В начале дня, в исходе лета

На том далёком берегу

Листок багульника, что где-то

Успел прилипнуть к сапогу,

Снимаю, на воду бросаю.

Кружась, он падает у ног.

Он узок, он похож на саблю,

Мазутом мечен черенок.

О, эта точка, эта мета,

Пар над водой и шум в крови!

В начале дня, в исходе лета —

Лети, кружись, тони, плыви.

2000-е

«Чернеет ночь, белеет снег…»

Чернеет ночь, белеет снег,

Луна над крышами желтеет.

Домой приходит человек,

Включает свет и ужин греет.

Покуда чайник засвистит,

И пар из носика ударит,

Газетой он пошелестит —

Какой погодой ночь одарит?

Он стал внимателен теперь

К набегам туч, снегов круженьям,

Как женщина в поре потерь

К своим вечерним отраженьям.

Он знает: хрупок этот мир,

И камень этих стен непрочен,

И снег под сводами квартир

В каких-то книгах напророчен.

Ну а пока идут часы

Его вечернего уюта,

И свеж батон, и мягок сыр,

И чай заварен в меру круто.

2010-е

Зимняя дорога

Годик пожил – и всё, прощай,

И ушёл, опираясь на меч.

А у ней – ни ключа, ни плаща,

Леденеет она до плеч.

Перед ним – ни зги, ни пути,

Ни огня, ни звезды, ни встреч,

По следам его не найти,

Не утешить, не уберечь.

А ведь, было, совсем привык,

Понимал человечью речь,

Забывал кащеев язык…

И ушёл, опираясь на меч.

Что же делать, куда брести?

Чем согреться и как забыть?

Разве сердце зажать в горсти

И на счастье его разбить.

2015

Гадание по Лукрецию

Начало 1990-х, Москва, лето.

«Независимая газета»

проводит букинистический аукцион.

Один из лотов – Тит Лукреций Кар,

«О природе вещей»,

с экслибрисом Колчака.

Начальная цена – 50 долларов,

Огромные деньги.

Кто купил – не знаю.

Через двадцать лет напишу в сценарии:

1919 год, Омск, зима.

Бессильный диктатор,

не устающий напоминать,

что диктатура —

учреждение республиканское,

бессонной ночью решил погадать

о будущем,

но Горация нет под рукой.

Раскрыл наугад Лукреция,

закрыл глаза,

ткнул пальцем в страницу, читает:

«Когда солнечный свет, проникая в жилище,

мрак прорезает лучами,

в этих лучах множество крошечных тел

ты увидишь —

мечутся взад и вперёд в пустоте неустанно,

бесцельно,

в вечном движенье

и в вечной борьбе пребывая».

2016

Мемуар

Мне комнату сдавали эти

Ревнители враждебных вер —

Старообрядец дядя Петя

И тётя Шура, из «бандер»,[3]

Кержак и греко-католичка,

Но брак был крепок, прочен дом.

Зимой топилась жарко печка

По блату купленным углём.

Их дом природа окружала,

Жарки цвели среди камней,

Чуть дальше Селенга лежала

С японским кладбищем над ней.

На сопках рядом – выше, ниже,

Уже и места нет крестам,

Чтоб в Судный День

восстать поближе

К разверзнувшимся небесам.

Для дяди Пети, тёти Шуры

Кресты у самой верхотуры

Поставил сын, гордясь собой.

Хоть сварены из арматуры,

Но фон – небесно-голубой.

2018

Спектакль

Выходит войско из ворот,

Угрюмо движется на сцену.

Толпится на стене народ,

Но войско не глядит на стену.

Кричат младенцы на руках,

Роняя слёзы сквозь бойницы,

А высоко в колосниках

Клубится пыль и реют птицы.

На доски каплет их помёт

И прорастает лебедою,

И умолкает пулемёт

И слышно пенье над водою:

«И вы, пришедшие, в свой срок

Узна́ете, как пахнет сцена,

Как вьётся гибельный дымок

В потоках лексики обсценной,

Как тяжелеют сквозняки

В партере и над царской ложей,

Как набухают желваки

Под истончающейся кожей,

Ведь мышь летучая сполна

Крылом задела наше знамя,

И куры не клюют зерна́,

И солнце не встаёт над нами.

У нас у всех одна судьба —

От короля до маркитантки,

От проститутки до весталки,

От консула и до раба».

2022

Следы

В юности я пытался писать верлибры.

Тетрадка потерялась,

наизусть ничего не помню.

Верлибр запоминается плохо.

Не утешит, если окажешься на войне,

в тюрьме, в больнице,

на необитаемом острове, —

и не будет ни телефона, ни книг.

Из всего, что было в этой тетрадке,

помню содержание нескольких строк:

бреду зимой по пустынному полю,

увязая в глубоком снегу,

и как только вытягиваю из него ноги,

какие-то сумасшедшие птицы

с веточками в клювах,

слетаются к моим оставшимся в снегу

следам

и начинают вить в них гнёзда.

Чтобы понять чувства,

владевшие нами в молодости,

нужно прожить жизнь.

Свою жизнь я почти прожил —

но не понимаю,

почему много лет назад

возникла передо мной эта картина.

Снежное поле,

птичьи гнёзда в моих следах.

Что это было?

2023

Лица

Анна Неркаги

Духовная мать ненецкого народа,

она пишет для него Книгу Завета

водостойкими красками

на вросших в землю

чёрных ледниковых валунах.

Она живёт в ямальской тундре,

изредка появляясь в Салехарде,

чтобы потребовать что-то

у окружного начальства

для своих простодушных чад —

властная старуха

с членским билетом Союза писателей.

Помню её тридцатилетней,

написавшей первую повесть.

Там был такой эпизод:

мальчик разговаривает с собакой

и обращается к ней с каким-то вопросом,

а мать, рассердившись, ему говорит:

«Никогда ни о чём не спрашивай у собаки!»

Мы обсуждали эту повесть

на совещании молодых писателей,

и я спросил у Ани,

почему собаку нельзя ни о чём спрашивать.

«А вдруг она ответит?» – объяснила Аня.

Все засмеялись, я тоже.

Она посмотрела на нас

как на неразумных детей

и сказала: «Вы не представляете,

как это будет страшно».

Не спрашивай,

не спрашивай,

не спрашивай.

Выбрось этот ключ.

Не открывай эту дверь.

Не входи.

2021

Жизнь поэта

Со мной на курсе учился мальчик из Нытвы,

писавший иронические стихи.

Его смешливая муза слетала к нему

на лекциях,

в общежитии, в колхозе на уборке картошки,

в общественном транспорте, в застолье,

выдавая своё присутствие лёгким заиканием,

когда он начинал говорить в рифму.

Наступало время весельчаков и пародистов,

КВН, капустников, вечеров смеха,

уголков юмора на половину газетной полосы.

Мой однокурсник был слишком застенчив,

чтобы пробиться в печать или на сцену,

слишком нескладен,

слишком плохо одет,

с ущербным передним зубом,

у которого сам же сколол край зубной щёткой,

неудачно засунув её в рот.

Это случилось на военных сборах,

и он тут же, не отходя от умывальника,

сочинил гимн раненному, но устоявшему зубу

с финальным пожеланием самому себе

осторожнее надевать очки,

чтобы не выткнуть дужкой глаз.

Он работал в заводской многотиражке,

бичевал пятистопным ямбом

прогульщиков и пьяниц.

Перестал заикаться. Вставил зуб. Женился.

В 1990-х газета закрылась.

Перешёл в отдел сбыта – закрылся завод.

Пошёл учителем в школу —

дети его не слушались.

Рано созревшая семиклассница

кулаком разбила ему нос,

когда на уроке он пытался заставить её

раскрыть учебник и нечаянно задел

ей грудь.

Классный журнал был залит кровью.

Его нетребовательная муза

не исчезла вместе с заиканием.

Рифмы роились вокруг него, как мухи,

он насаживал их на булавку

своего детского остроумия,

и они жужжали на ней, как веретена судьбы,

не давая ему забыть, к чему он призван.

Он устроился в свадебное агентство,

сочинял сценарии праздников,

шутки для тамады,

рифмованные величания новобрачным,

оды ветеранам супружеской жизни.

В сорок лет умер от инфаркта,

затаскивая в трамвай мешок картошки,

выгодно купленной с машины

на площади перед центральным рынком.

2023

Правнучка Гёте

Екатерина Алексеевна Трейтер

преподавала фортепиано

в музыкальной школе.

Я проучился у неё три года.

Тогда я не знал, что в нежно-голубых жилках

на висках моей учительницы музыки

течёт кровь Иоганна Вольфганга Гёте.

В Веймаре он увлёкся женой соседа,

камер-ревизора Трейтера.

Мальчик, дитя их любви, стал Трейтером,

но имя получил в честь настоящего отца.

Сохранились письма Гёте к его матери

с упоминаниями о маленьком Иоганне

и кисет с вышитыми бисером

портретами отца и сына.

Их сходство бросалось в глаза.

Иоганн выучился на врача,

поступил на русскую службу

и навсегда остался в России.

Его потомки по мужской линии

сохранили фамильное сходство

с великим предком.

Особенно в профиль.

Румяная, белокожая, светловолосая,

Екатерина Алексеевна жила с матерью.

В сорок лет она стала ходить с палкой,

голову повязывала платком, как старуха,

чтобы садиться в трамвай

с передней площадки

вместе с инвалидами и пенсионерами,

и чтобы в вагоне ей уступали место.

Палка и платок означали,

что она не собирается жертвовать комфортом

ради призрачной надежды

пленить какое-нибудь мужское сердце

своим блекнущим румянцем,

голубыми жилками под тонкой кожей,

консерваторским образованием,

хорошим знанием «Фауста»

в переводе Холодковского.

Судьба не носит колокольчика на шее.

Однажды её попросили аккомпанировать

певице,

исполнявшей романсы на стихи Пушкина

на пушкинской конференции в пединституте.

Среди докладчиков был полковник

медицинской службы в отставке,

вдовец, пушкинист-любитель.

Ему представили её как правнучку Гёте,

для краткости опустив ещё три-четыре «пра».

В перерыве пошли в буфет, он рассказал ей,

как Жуковский в Веймаре встречался

с её предком,

и тот вручил ему своё перо с просьбой

передать его Пушкину. Пушкин хранил

подарок

в сафьяновом футляре с надписью «Перо Гёте».

Всё это она знала и без него,

но делала вид, будто впервые слышит,

удивлялась, ахала.

Когда на сцене, садясь за рояль,

она повернулась к нему боком,

он тоже мысленно ахнул,

увидев профиль веймарского олимпийца.

Пушкин знал его по висевшему у него

в кабинете,

в овальной рамке,

известному силуэту,

вырезанному из чёрной бумаги.

Платок был снят, палка забыта.

Через месяц он женился на ней

и увёз её в свой родной Ленинград.

Один мой знакомый встретил их там

уже в перестройку, при Горбачёве.

Была весна, они шли вдвоём по Невскому

и грызли картофельные чипсы из пакетика.

В юности Ив Монтан напел ей с пластинки,

что в весенний денёк разделить с любимым

купленный у разносчика на улице

кулёчек жареного картофеля —

это и есть счастье.

2023

Сперанский

Времена изменились внезапно.

Действительный тайный советник,

царский любимец,

конституционалист, либерал, реформатор,

в 1812 году он был сослан в Пермь.

Полтора века спустя и вечность тому назад

одна девушка, писавшая по нему диплом,

рассказала мне о его пермской жизни,

когда мы с ней на речном трамвайчике

ездили купаться за Каму. Пляж находился

на её противоположном от города берегу.

Объявленный государственным

преступником,

ссыльный считался чуть ли не агентом

Наполеона,

который восхищался его умом и говорил царю,

что хотел бы иметь у себя такого министра.

Теперь враги припомнили ему эту любовь,

но засадить его в тюрьму было не в их силах.

В Перми он жил на квартире

в доме купца Попова.

Никто к нему туда не ходил, и он не бывал

ни у кого из губернских и горных чиновников.

Губернатор Гермес, осторожный немец,

не получая инструкций, как с ним обходиться,

делал вид, что такого человека

не существует, —

но его супруга, губернаторша Анна Ивановна,

по-женски жила сердцем.

Сердце подсказало ей,

в чём состоит её гражданский долг.

Чтобы во мраке ночи злодей не сбежал

к Бонапарту

и своим умом не преумножил его силу,

с вечера до утра в сенях у него она сажала

двух будочников с алебардами.

А чтобы явить ему народное мнение о нём,

подкупала уличных мальчишек леденцами

и орехами,

и те, когда он выходил на прогулку,

бежали за ним, свистели, обзывали

«изменником»

и «Польёновым охвостьем».

Длинными осенними вечерами он переводил

«О подражании Христу»

Фомы Кемпийского —

этот гимн уединению, молчанию, скромности,

необходимым, чтобы возвратить Творцу душу

в том виде, в каком Он её в нас вложил.

«Чем дольше я нахожусь среди людей,

тем менее чувствую себя человеком», —

писал он, применяя это к своей жизни.

Как-то раз нищий на паперти

дерзко кинул ему под ноги копейку —

и ждал, смотрел испытующе

гноящимся глазом.

Фаворит антихриста нагнулся,

поднял копеечку,

поклонился милостивцу.

Когда-то он говорил государю, что в России

есть лишь два разряда свободных людей —

философы и нищие.

Теперь он мог числить себя свободным

и по второму разряду.

К тому времени мы уже переплыли Каму,

сошли с трамвайчика и добрались до пляжа.

«Свободен, свободен, свободен!» —

пропела моя спутница, сбрасывая платье

и босоножки, чтобы идти купаться.

Она называла себя «капитанской дочкой»,

потому что её не плативший алиментов отец

был капитаном внутренних войск.

В бараке, где она жила с мамой и бабушкой,

из удобств имелись только электричество

и холодная вода.

Мама была учительницей начальных классов,

подрабатывала вязанием. Дочь переняла у неё

это ремесло вдов и матерей-одиночек.

Она вязала себе платья сказочной красоты,

но часто у неё не было полтинника на обед

в студенческой столовой и тридцати копеек

на кино. Она не посещала собраний,

не участвовала в выпуске

факультетской стенгазеты,

не ходила на демонстрации

и на факельные шествия

в Международный день студента,

и за пять лет ухитрилась не вступить

ни в одно из тех добровольных обществ,

в которых все мы обязаны были состоять.

Её ажурное вязаное платье и босоножки

занесло песком из разбившихся

песочных часов.

Следы её босых ступней 36-го размера

затерялись на пляже возле реки Леты.

Историк, а не философ,

бедная, но не нищая,

она была свободной,

свободной,

свободной.

2023

Сосна декабристов

Бывший слесарь-лекальщик, пенсионер,

краевед, он напечатал в городской вечерней

газете

статью под названием «Сосна декабристов».

Мне дала её Жанна Игоревна, для меня —

просто Жанна, завуч по воспитательной работе

в школе, где я вёл историю в средних классах.

Оказывается, когда декабристов везли

в Сибирь,

возле Перми им долго пришлось ожидать

переправы

с правого, западного берега Камы на левый,

восточный, на котором расположен наш город.

Был июль, жарко. Они укрылись от солнца

в тени одной из сосен на береговом откосе.

Рыбаки из соседней деревни запомнили

говоривших по-французски господ в кандалах

и рассказали о них своим детям, те – своим,

а кто-то из их потомков показал краеведу,

под какой сосной они ждали перевоза.

Он сразу понял, кто были эти арестанты.

Со́сны живут триста лет, а то и дольше.

Испачкавшая пальцы смола сказала ему,

что под ороговевшей корой есть жизнь.

Перед ним шумело на верховом ветру

то самое дерево, что защитило от зноя

борцов за народное счастье.

Когда он говорил о своей сосне,

голос его звенел трубной медью.

В его вселенной это было мировое древо,

скрепляющее землю с небесами, горнее —

с преисподним, прошлое – с будущим.

Ангелы пели на скрытой за облаками вершине,

Адамова голова белела между корнями,

сквозь песок и скудный уральский суглинок

уходящими в бездну, откуда нет возврата,

но на ветвях птицы Сирин и Алконост

голосами пионерских горнов

обещали ему бессмертие областного

масштаба —

справочник «Краеведы Прикамья»

с его биографией

и библиографический указатель

«Декабристы на Урале»

с выходными данными статьи об этой сосне.

В декабре страна готовилась отмечать

150-летие восстания на Сенатской площади.

Жанна решила в юбилейном году

принять октябрят в пионеры под этой сосной.

Они с краеведом съездили на тот берег,

присмотрели место для торжественной

линейки.

Родительский комитет заказал автобусы,

был начищен горн, щётка пылесоса прошлась

по дружинному знамени с золотыми кистями.

Жанна сочинила сценарий праздника

с речёвками и песнями, как вдруг

в той же газете

появилось письмо историка из университета.

Он писал, что во времена декабристов

Сибирский тракт выходил к Каме не у Перми,

а на сто с лишним вёрст ниже по течению,

возле Оханска. Тут, в самом узком её месте,

арестантов переправляли на левый берег,

а оттуда везли в Пермь и далее в Сибирь.

Жанна немедленно позвонила краеведу.

После десяти гудков к телефону

подошла жена,

сказавшая, что мужа нет дома. Вечером

и на следующий день никто не брал трубку.

Октябрят приняли в пионеры там же,

где всегда, —

на баскетбольной площадке за школой.

Потом мы с Жанной шли по проспекту

мимо кафе «Спутник» – и за его стеклянной

стеной,

чисто вымытой перед майскими праздниками,

увидели обманщика. Он стоял один

за высоким

мраморным столиком, болгарская «Гамза»,

которую здесь наливали два автомата,

багровела перед ним в гранёном стакане.

Жанна ладонью постучала ему в стекло,

а когда он её заметил, брезгливо сморщила нос

в знак того, что его поведение дурно пахнет.

Он понимающе кивнул и энергичным

движением

поднял стакан, чтобы несмотря ни на что

выпить за её драгоценное здоровье.

Ничто больше не защищало его

от безжалостного зноя жизни,

от старости в блочной пятиэтажке,

от больной жены, сына-пьяницы

и двоечника внука,

от чувства сохнущей под корой смолы,

от мыслей о смерти и посмертном забвении,

но спина не гнулась, взгляд был ясен.

Большие сильные пальцы рабочего человека

с татуированными на нижних фалангах

четырьмя буквами его уменьшительного имени

элегантно и твёрдо обхватывали стакан

с вином.

Он смотрел на нас и улыбался.

2023

Любовь

Девочка жила с бабушкой в посёлке

Добрянка —

полсотни километров от Перми вверх

по Каме.

Отца она не знала, а мама умерла от рака,

когда девочка училась в седьмом классе.

После её смерти недавняя отличница

перестала учиться, прогуливала уроки,

подолгу одна сидела на пристани, глядя на расширенную водохранилищем серую осеннюю Каму.

Тогда же в школе появилась новая

словесница —

двадцать два года, в Добрянку попала

по распределению после МГУ.

В перемену, тоскуя по культурной жизни,

ходила с транзистором по двору,

слушала Вивальди

и за поленницей набрела на прогульщицу

с книжкой.

Девочка читала «Жан-Кристоф»

Ромена Роллана,

пятый том из его собрания сочинений

со штампом школьной библиотеки.

Словесницу звали Маргарита Алексеевна.

Для учительниц она была просто Ритой,

а для девочки стала Чаритой,

как называла её еврейская мама.

Теперь вечера́ они проводили вместе —

топили печь, пили чай, слушали пластинки,

читали книги и напечатанные на машинке

стихи Цветаевой, Ахматовой, Гумилёва,

которые Чарита привезла с собой из Москвы.

Девочка любила её – и страдала

от неумения выразить свою любовь.

После экзаменов за восьмой класс

всем классом поехали на экскурсию

в Кунгурскую ледяную пещеру.

Под землёй экскурсовод сказал им,

что если погасить факелы,

их обступит настоящая тьма —

не такая, как в лесу в безлунную ночь

или в комнате без окон.

Там есть крупицы света, просто наш глаз

их не различает, а здесь их нет,

здесь – полный, беспросветный, абсолютный

мрак.

Девочка подумала, что такой была её жизнь

после смерти мамы и до встречи с Чаритой.

Наверху мир сиял под июньским солнцем.

Нашли хорошее место на берегу речки Ирени,

разложили на траве варёные яйца,

колбасу, хлеб, редиску, зелёный лук,

соль в спичечных коробках.

Над рекой, переброшенный с одного берега

на другой, тянулся железный трос

от какого-то

подъёмного механизма или ходившего тут

раньше парома. Девочка смотрела на него

со странным волнением – и вдруг поняла:

вот инструмент, на котором

она сыграет мелодию своей любви,

огромной и бездонной, как небо.

Чарита хрустела малосольным огурцом,

когда девочка встала, положила к её ногам

своё сердце, сбежала к речному обрыву

и пошла по этому тросу —

сначала над берегом,

усеянным битым кирпичом

и ржавой арматурой,

затем – над сверкающей далеко внизу водой.

Без сердца ей совсем не было страшно.

Она дошла до другого берега

и тем же путём вернулась назад.

Одноклассники встретили её гробовым

молчанием. С лицом, мокрым от слёз,

Чарита поцеловала девочку в лоб,

как целуют любимых перед долгой разлукой,

и на ладони протянула ей её сердце.

На нём горели две строчки из Гумилёва:

«я пробрался в глубь неизвестных стран»

и «трусливых душ не было меж нас».

Потом они сели в электричку

и поехали домой.

2023

Ундина

В тетрадях для конспектов

она рисовала морские волны, реки, водопады.

Она говорила, что её стихия – вода,

она может переплыть Каму,

но только в ночь полнолуния,

когда её природа ундины

берёт верх над человеческой.

У них был роман на пятом курсе.

Она любила его и хотела выйти за него замуж,

а он никак не мог понять, любит ли он её

и надо ли ему на ней жениться.

Под Новый Год её родители

поехали к родственникам в соседнюю область

и погибли при столкновении автобуса с поездом

на железнодорожном переезде.

Катастрофы с большими жертвами

тогда скрывались, в газетах о них не писали.

Проверить это он не мог, но у него и мысли

не было,

что она лжёт в расчёте на его благородство —

ведь не покинет же он её в одиночестве

и в горе,

страдающую, беспомощную.

Она жила в деревянном доме

с печным отоплением.

Он ходил к ней колоть дрова и топить печь,

носил продукты, чинил электропроводку,

которую она регулярно портила,

чтобы по телефону вызвать его к себе.

Родителей-пенсионеров она переселила

к старшему брату, жившему отдельно,

а если им случалось заночевать дома,

заметала потом все следы их присутствия.

Они были посвящены в её замысел

и ради счастья дочери терпели всё.

Уже были поданы заявления в ЗАГС,

когда брату надоела эта комедия.

Обман раскрылся.

Он был потрясён, но ничего ей не высказал,

просто перестал с ней встречаться,

бросал трубку, услышав её голос,

но думал о ней без злобы – лестно было

стать предметом такого сильного чувства,

целью такой безумной аферы.

В мае она написала ему,

что пыталась утопиться в Каме,

но не сумела – река вынесла её на берег.

После этого он потерял к ней интерес.

Она отработала учительницей в деревне,

вернулась, устроилась секретарём

к главному режиссёру городского театра.

Ходила за ним как тень,

заваривала для него чай,

сидела на репетициях с тетрадкой,

записывая его изречения об искусстве,

а потом перепечатывала их на машинке,

подслушивала и передавала ему

разговоры актёров.

Умирая, он завещал ей свою библиотеку —

тысячи томов по режиссуре, сценографии,

актёрскому мастерству, истории театра.

Половину из них она прочитала,

защитила две диссертации по театроведению,

стала доктором наук, профессором,

читала лекции в Институте культуры.

Однажды он встретил её в торговом центре.

Она сделала вид, что не узнала его.

Впрочем, в то время он уже сильно пил,

постарел, опустился. Могла и не узнать.

Она проплыла мимо него как ундина,

и скрылась за дверью служебного хода.

Поколебавшись, он открыл эту дверь,

спустился по лестнице в подвал.

Там никого не было.

Он прислушался и услышал,

как журчит в темноте маленькая речка,

раньше протекавшая здесь по оврагу,

а теперь забранная в бетонный коллектор

и под землёй впадающая в Каму.

Он поднялся наверх, вышел на улицу.

Над торговым центром стояла полная луна.

2023

Рассекая мрак

Отец Бори был директором сельской школы

на севере области, в Коми-Пермяцком округе.

В 1945 году, когда мы с Борей

ещё не родились,

он, лейтенант Пысин, через Монголию

шёл в Маньчжурию воевать с японцами

и в разорённом новой властью монастыре

нашёл бронзовую фигурку бодхисатвы

Маньчжушри,

покровителя просвещения. В поднятой руке

он держал меч, чтобы рассекать им

мрак невежества и заблуждений.

Кто-то спрятал его в камнях у ограды,

спасая от мученической смерти

в плавильной печи

где-нибудь в Кузбассе или на Урале.

Боря подарил мне его уже безоружным —

от меча осталась лишь рукоять с дыркой.

Кто-то, видимо, отломил от неё клинок,

опасаясь вооружённого чужого божества,

хотя меч Маньчжушри – не оружие войны,

а что-то вроде ножа для разрезания страниц

в учебнике жизни.

Боря сам писал такой учебник

языком притч и собственного тела.

Он не брился, не ездил на такси,

не покупал и не разрешал жене покупать

из одежды ничего сверх необходимого,

а за едой, как его коми-пермяцкие предки,

пользовался исключительно ложкой.

В гостях или на кафедральных застольях

его милая жена с тоской ждала того момента,

когда он, отодвинув вилку с ножом,

попросит принести ему столовую ложку.

Эта ложка должна была рассечь

мрак наших заблуждений

относительно возможности совмещать

удобства со стремлением к справедливости,

сибаритские привычки – с поиском истины.

Сыну и дочке, своим маленьким мышатам,

он рассказывал смешные истории

о республике антропоморфных мышей.

Они втроём жили там в уютной норке,

запасали корешки и зёрнышки на зиму,

прятались от лисы, искали истину,

а раз в году со всем мышиным народом

собирались под священным кустом сирени,

на котором каждый цветок имел пять лепестков,

и тайным голосованием избирали

высших должностных лиц и членов ареопага.

Мышиная республика граничит

с царством теней.

Пограничный переход работает

в одном направлении.

Молодые мыши, заполняя анкету

на пропускном пункте,

пишут в соответствующей графе:

«Любимец богов» —

и проходят без очереди.

Сын Бори рано получил там

вид на жительство,

но Боря побоялся отпускать его туда

одного —

и отправился вслед за ним.

Его жена снова вышла замуж.

Дочь – художница на фабрике игрушек.

Маньчжушри стоит у меня дома,

по утрам я вытираю с него пыль.

2023

Борис Волков

Поэт и поручик, служивший у Колчака,

в 1919 году он оказался в Монголии.

До войны он учился

в Московском университете —

и один здешний русский старожил

рекомендовал его правительству

Богдо-гэгена VIII

на должность советника

по экономическим вопросам.

Монголы согласились взять его на службу,

если выдержит испытание,

но в чём оно будет состоять, не сказали.

Его привели к какому-то ламе.

Тот велел ему показать ладони;

долго рассматривал их,

наконец, сказал пришедшему с ним чиновнику,

что на руках этого человека нет крови,

можно принять его на службу.

«Как он это узнал? —

изумлялся впоследствии Волков. —

На мне был военный мундир,

на груди – Святой Георгий,

полученный мной за храбрость,

но я ни разу не выстрелил в человека:

был начальником конно-санитарного отряда,

вывозил раненых».

Спасаясь от красных, он бежал в Китай,

оттуда перебрался в США,

работал грузчиком в порту,

бухгалтером на шоколадной фабрике,

преподавал русский язык

курсантам военной школы в Монтерее.

Жена с ним развелась, жил один.

В Сан-Франциско переходил улицу

и погиб под автомобилем,

не дописав книгу о своей жизни в Монголии.

Он верил, что она принесёт ему славу и деньги

и придумал для неё отличное название —

«В стране золотых будд».

Потом оно ему разонравилось,

придумал другое —

«Призванный в рай», тоже хорошее,

но книгу так и не написал. Остались заметки,

наброски. А ещё – стихи.

В одном из них колчаковские офицеры,

его спутники по дороге из Иркутска

в Монголию,

расстреливают нескольких сибирских

крестьян,

стрелявших по ним из засады,

а перед тем заставляют их вырыть себе могилу.

Стихотворение называется

«Солнечным днём».

Смерть в нём – хозяйка, ей тут

некого стесняться.

Она приходит не под покровом тьмы,

а при ярком солнце,

пугает лошадей,

слепит глаза,

вспыхивает на стволах карабинов,

хорошо различимая на фоне сосен

и лиловых холмов на горизонте,

скрывающих за собой страну золотых будд.

2023

Мамлюк

Мальчику было десять лет.

Он пошёл в кинотеатр «Молот»

рядом с домом,

купил взрослый билет на дневной сеанс,

на который детские билеты не продавались,

и посмотрел фильм «Мамлюк»

производства студии «Грузия-фильм»,

рекомендованный ему другим мальчиком

как кино про войну.

Это была история двух братьев

из грузинской деревни —

в детстве их выкрали горцы

и порознь продали на невольничьем рынке.

Оба выросли на чужбине.

Один стал французским офицером,

другой – мамлюком в войске

египетского султана.

Они не виделись много лет

и встретились в битве под пирамидами

во время похода Бонапарта в Египет.

В поединке мамлюк смертельно ранит

вражеского офицера —

и узнаёт в нем родного брата.

Брат умирает у него на руках,

и вот он в пустыне, среди

убивающих друг друга

всадников в развевающихся бурнусах,

и солдат Республики в синих мундирах

целует мертвеца,

взывает к безответным небесам,

шлёт проклятья земным владыкам,

сделавшим его братоубийцей.

Товарищи обвиняют его в измене,

раз он оплакивает убитого гяура

и отказывается продолжать бой.

Безутешный, ища смерти,

он бросается на них —

и, пронзённый саблями, падает на труп брата.

Их окровавленные тела образуют крест

как призыв к любви и милосердию

в этом жестоком мире.

Мальчик вышел из кинотеатра

и пошёл по улице, не разбирая дороги.

Глаза его были в слезах.

О чём он плакал,

проходя мимо овощного магазина,

мимо сквера с фонтаном

и детской поликлиники,

где его недавно лечили

от воспаления среднего уха?

О том, что человек – игрушка

в руках судьбы?

Что смерть сильнее, чем любовь?

Что зло ходит множеством дорог,

а любовь знает единственный путь —

и в этом её слабость?

Или о том, что вот, погибли герои,

но их товарищи не стоят над ними

с непокрытыми головами,

как должно быть в кино про войну,

не сжимают кулаки, не кусают губы,

не клянутся отомстить?

Братья, разлучённые при жизни,

соединились после смерти —

можно было утешиться хотя бы этим,

но мальчик прочёл достаточно книжек,

чтобы понимать:

недолго им быть вместе.

Они молились разным богам, им не позволят

лежать в одной могиле.

Потом мама принесла из библиотеки книжку,

по которой был снят этот фильм —

повесть грузинского классика,

писавшего под пацифистским псевдонимом

Уиараго, что значит «безоружный»;

но мальчик её так и не прочитал.

2023

Стендаль и Мериме

Мериме был младше Стендаля

на двадцать лет,

но пережил его на тридцать

и под конец жизни

вспоминал о нём с нежной иронией.

Такой тон младший из двух друзей

может позволить себе в том возрасте,

до которого старший не дожил.

«Если он что-то предпринимал, —

пишет Мериме, – то лишь внезапно

и под воздействием сильного чувства,

но хвалился, что всегда действует обдуманно.

У него не было никаких

религиозных убеждений,

кроме гнева и злобы на Провидение.

По его словам, оправдать Бога может одно то,

что он не существует.

Презрение к французскому легкомыслию

не мешало ему, когда он был консулом

в Чивита-Веккье,

отправлять в Париж шифрованные секретные

депеши,

вкладывая шифровальный ключ

в тот же конверт.

Письма своим литературным друзьям

он часто подписывал вымышленным именем

и начинал их фразами вроде следующей:

“Я получил присланный вами шёлк-сырец

и сложил его на складе в ожидании погрузки”.

По его мнению, мужчина до тридцати лет,

оставшись наедине с женщиной, обязан

сделать попытку к сближению.

“Вы на поле боя, – наставлял он меня,

узнав, что я начал изучать греческий язык, —

не время чистить ружьё! Надо стрелять”.

На случай, если я буду драться на дуэли,

он дал мне такой совет: “Пока противник

в вас целится, смотрите на какое-нибудь

дерево

и считайте на нём листья”».

Вот они идут по Люксембургскому саду —

строгий молодой человек с аккуратной

причёской,

ценитель архитектуры, любитель древностей,

и коротконогий лысый толстяк в несуразном

парике,

отставной интендант, не способный отличить

романскую церковь от готической,

певец любви,

незадачливый любовник.

Рекомендуя будущему автору «Кармен»

прекрасный способ сохранять хладнокровие

под дулом пистолета,

автор «Красного и чёрного»

машет рукой в сторону ближайшего каштана

или платана и вдруг останавливается.

«Всегда боюсь, – говорит он

младшему другу, —

что, желая высказать истину,

высказываю только вздох».

Солнце сквозит в листве.

Лето в самом разгаре.

Разговаривая, они идут по аллее, уходят,

скрываются за деревьями.

Голос толстяка слышен дольше,

чем ответы его спутника.

Потом и он стихает.

Ушли.

2023

голоса

Песня пятой стражи[4]

Мы пятая стража,

мы пятая стража —

от трёх до пяти.

Над нами полотнища выцветших за ночь

знамён.

Всё тихо, всё тихо

и даже

молчат петухи.

Кто б ни был ты, путник, а наших

не вспомнишь имён.

Мы пятая стража, и небо над нами светлей.

Мы пятая стража – отчётливей тени за нами.

И солнце летит,

где-то солнце летит,

как гонец на высоком седле,

чтоб коня на дыбы,

чтоб коня на дыбы

перед тёмными бросить стенами.

Только зря свои копья мы тянем навстречу

лучам —

В пятой страже нет ни высоких, ни сильных,

ни мудрых.

Стережём или ждём?

Стережём или ждём?

Провожать нам или встречать?

Но ведь скажут о нас,

но ведь скажут о нас,

что мы ночь охраняли от утра.

Это наши следы – в пол-небес облака,

это наши следы.

Выцветают знамёна и копья ржавеют

в тумане.

Это пятая стража.

Мы – пятая стража,

наше время – от трёх до пяти.

А пятая стража бывает всегда безымянна.

1969

Двери[5]

Вперёд, человек с трубою! Труби

о девочке Вере,

Которая за собою не закрывала двери.

Не то чтобы забывала – увы,

ничуть не бывало,

А просто так – не хотела,

вот и не закрывала.

И даже когда ревели, как стадо слонов,

метели,

А мама и папа болели и встать не могли

с постели,

Ни капельки маму с папой не жаль было

этой Вере.

«Я, – говорит, – не умею

закрывать за собою двери».

«Конечно, – промолвил папа, —

дети даются непросто,

Но Веру придётся отправить

на необитаемый остров.

Быть может, там крокодилы и прочие дикие

звери

Научат дочурку нашу закрывать за собою

двери».

«Да разве же крокодилы, – тут

стало страшно Вере, —

Да разве ж они умеют закрывать за собою

двери!

Я буду учиться дома, – заплакала горько

Вера, —

Даю вам честное слово юного пионера!»

«И правда, – сказала мама, —

ей лучше учиться дома.

Пожалуй, с наукой этой

крокодилы мало знакомы».

«Трудно, – папа добавил, – постичь её

в полной мере.

В ней множество разных правил. Но знаешь, —

сказал он Вере, —

На свете, – сказал он Вере, – хотя

чего не бывает,

Нет слаще, чем пенье двери,

когда её закрывают».

1970-е

Стихотворения на стр. 115–121 – из романа и фильма «Казароза» (2002).

Стихотворение вологодского канцеляриста Творогова[6]

Окончевает свой живот

Голконды принц, Шивабрамот,

В краю, где гибельными хлады

Окованы рифейски грады,

И полунощна, слышно, тьма

Созиждет немощи ума.

Песенка Казарозы

Этот розовый домик,

где мы жили с тобой,

где мы счастливы были

нашей тихой судьбой.

Здесь дарил нас приветом

и хранил нас от бед

уходящего лета

холодеющий свет.

Загоралась над бором

золотая свеча,

и я рядом с тобою

засыпала, шепча

твоё лёгкое имя,

мой весёлый зарок —

быть очами твоими

на любой из дорог.

Помню утренний кофе

и вечерний покой,

и в закатном пожаре

над осенней рекой,

над широким разливом

этот розовый свет,

этот маленький домик,

где тебя больше нет.

Стихи, написанные ученицей школы-коммуны «Муравейник» в 1920 году

Деревянными молотками

солдаты выколачивают вшей

из гимнастёрок.

Моё сердце

устало

стучать

в такт

этому звуку.

Атака флешеттами[7]

От гряды облаков отделяется аэроплан

Как сгущенье беды из тошнотной житейской

мороки.

Моя жизнь, ты конечна, случайна, пуста,

но тепла.

А вокруг – ни избы, ни леска, лишь поля

вдоль дороги.

Приближаясь, всё громче и злее клекочет

мотор —

Стимфалийская птица пронзает пятно голубое

И роняет перо. Наконечник тяжёл и остёр.

Мне бы шкуру немейского льва растянуть

над собою,

Когда медная смерть разрезает

небесный простор,

И молчит пулемёт, обессиленный

древней волшбою.

Монгольская песня[8]

Когда пламя заката заливает степь,

я вспоминаю тебя.

Когда горные снега становятся

пурпурными

и золотыми,

я вспоминаю тебя.

Когда первая звезда зовёт пастуха домой,

когда бледная луна окрашивается кровью,

когда всё вокруг покрывает тьма,

и нет ничего,

что напоминало бы о тебе, —

я вспоминаю тебя.

2000-е

переводы

Гилберт Кит Честертон

«Кто отдал труд свой Англии…»

Кто отдал труд свой Англии,

Те спят в родных местах,

И звонко птицы Англии

Поют на их крестах.

Кто отдал жизнь за Англию,

Кого вела звезда,

Тех разделила с Англией

Солёная вода.

Но тех, кто правит Англией

Уже немало лет,

Ни за морем, ни в Англии —

Нигде в могиле нет.

Уильям Батлер Йейтс

Духи облаков

О’Дрисколл стадо гнал с полей

По берегу пруда

И о невесте Глори Глей

Он думал как всегда.

Он вспоминал её глаза

И волосы её,

И как качает ей слеза

Ресницы остриё,

Но вдруг запела с вышины

Свирель из тростника,

И край серебряной луны

Задели облака.

Дрожа, мелодия плыла,

Как на ветру свеча,

В ней радость странная была

И странная печаль.

Тогда открылись перед ним

Бескрайние поля,

По ним гулял небесный дым,

Ромашки шевеля.

Росла там чёрная трава

И белые цветы,

И лунный свет на дерева

Струился с высоты.

А по негнущимся цветам

У края зыбких вод

Двенадцать дев водили там

Бесшумный хоровод.

Двенадцать юношей вокруг

Плясали в блеске рос,

У каждого был звёздный круг

Как нимб вокруг волос.

А в стороне недалеко,

Где травы лиловей,

Двенадцать древних стариков

Сидели на траве.

Играли в карты старики

На выцветшем холсте,

Их руки словно светляки

Мерцали в темноте.

Застыл О’Дрисколл не дыша,

Шепча: «Господь, прости!

Видать, лежит моя душа

У дьявола в горсти.

Ведь это духи облаков.

Они ль оделись в плоть?

Я ль потерял её? Каков

Мой грех, скажи, Господь!»

И тут одна звезда над ним

Сорвалась вниз и вдруг

Вступила сквозь закатный дым

Его невестой в круг.

Под смутный шорох тополей,

Не размыкая рук,

Его невестой Глори Глей

Она вступила в круг.

Увидел он её глаза

И волосы её,

И как качает ей слеза

Ресницы остриё,

И он к ней руки протянул,

Чтоб дальше не пустить,

И он к ней руки протянул —

Но не сумел схватить.

Бесшумно духи облаков

Кружились в блеске рос,

Но вот один из стариков

Поднялся во весь рост.

Он карты веером швырнул —

И дам, и королей,

И тоже руки протянул

К прекрасной Глори Глей.

Очей не опуская вниз,

Она к нему пошла,

И в пляске бешеной слились

Их тонкие тела.

Чтоб не качала ей слеза

Ресницы остриё,

Он целовал её глаза

И волосы её.

Но тут запела в вышине

Свирель из тростника,

И по серебряной луне

Уплыли облака,

И тотчас духи облаков

С полей взлетели ввысь,

Как стая белых мотыльков,

Бесшумно унеслись,

И вместе с ними в тот же миг

Поднялся ввысь с полей

Старик, сжимающий в своих

Объятьях Глори Глей.

Стоял О’Дрисколл не дыша,

Над ним тростник звучал,

И в тёмных дебрях камыша

Забытый бык мычал.

Роберт Грейвз

Лоллоки

Это сон, переспав с печалью,

породил грязноперых лоллоков,

что живут в запыленных ящиках

старых резных комодов,

лозой виноградной увитых

и гирляндами листьев дубовых.

Они там режутся в карты

среди воротничков мятых,

среди романов нечитанных,

и пузырьков от лекарств,

среди писем из-за границы

с марками по два пенса,

на которые теперь уже больше

не ответит никогда и никто.

Когда сумасшедший зажился

на этом свете

и не торопится умирать,

а нянька дремлет в кресле,

обтянутом кожей скрипучей,

лоллоки приходят и скачут

вверх по ступеням поющим,

и под кроватями

собираются в мерзкие стаи.

Фурункул на шее

и отрыжка после еды,

и ночной кошмар,

неожиданно всплывший за утренним

кофе —

это знак, что они существуют.

Мужчины не видят их,

мужчины не слышат их,

мужчины не верят в них

и тем сильнее страдают.

Только женщинам видеть дано их,

этим уютным жёнушкам,

что сидят возле камина

и булку с мёдом жуют,

и следят краешком глаза

за ночными прыжками лоллоков,

позволяя им время от времени

облизать свои тонкие пальчики,

перепачканные в меду.

Роберт Грейвз

Бумажная скрипка

Скрипочку из бумаги

На ярмарке я купил.

За скрипочку только пенни,

Лишь пенни я заплатил,

Но, как ни старался, на скрипочке

Сыграть ничего не смог,

Тогда я выбросил скрипочку

На перекрестье дорог.

А маленькая цыганка

Скрипочку подняла,

Бумажным смычком за фартинг

По скрипочке провела,

И музыка – нет чудесней! —

Из скрипочки полилась,

И сердце к небу взлетело,

Хоть слёзы текли из глаз.

Хотел я за целый шиллинг

Скрипочку снова купить

И попросил цыганку

Мне её уступить:

«Я дам тебе целый шиллинг

И впридачу на скачки билет!

Продай мне скрипочку эту!»

Но цыганка сказала: «Нет!»

Карл Сэндберг[9]

«Когда по тёмному стеклу потекут полосы…»

Когда по тёмному стеклу потекут полосы

тумана

и узоры звёзд,

и ветви, и побеги, и брызги звёзд,

мы будем считать с тобой звёзды —

одну к одной, миллион к миллиону.

Мы запомним их,

как рыбак помнит пойманную им рыбу,

как молоко в вымени помнит сок травы,

как помнит дожди собранный урожай.

Эти звёзды были как громадные пустые

комнаты,

и я прошёл сквозь них рядом с тобой.

«Там росла высокая болотная трава…»

Там росла высокая болотная трава,

слишком жёсткая для фермерских коров,

и когда налетал ветер,

каждая травинка, словно копьё,

поднималась ему навстречу,

и ветер звенел, уколовшись,

таинственным игрушечным звоном.

А однажды случилось так,

что все копья травинок

поднялись одновременно,

и прозвучала тихая музыка травы —

травы, слишком жёсткой для фермерских

коров.

«Какое прекрасное место,

чтобы прийти сюда осенним утром,

утром ранней осени», —

сказал старый человек,

разговаривая со своей собакой,

разговаривая с самим собой

или с пролетающим ветром.

Трава

Несите тела погибших под Аустерлицем

и Ватерлоо.

Ройте яму поглубже.

Дайте пищу моим корням.

Это я, трава.

Я скрою всё.

Громоздите трупы павших под Геттисбергом,

собирайте убитых под Ипром и под Верденом.

Ройте огромную яму.

Дайте пищу моим корням.

Два года. Десять лет,

и пассажиры спросят кондуктора:

«Что́ это за места?

Где мы сейчас?»

Это я, трава.

Дайте пищу моим корням.

Автопортрет на фоне ямбов и хореев

1

Несколько стихотворений Пушкина и Лермонтова я знал ещё до школы, так что к третьему классу способен был критически оценить серию неприличных детских анекдотов, героями которых выступали два светила русской поэзии, дневное и ночное. В школьном фольклоре 1950-х они учились в одном классе и сидели за одной партой. Пушкин был матерщинник и проказник, Лермонтов – простофиля, жертва его проделок. Кощунственность этих историй меня ужасала, в то же время оба небожителя, униженные напяленными на них шутовскими масками, в своём несчастье делались ближе и роднее – как Геракл в рабстве у Омфалы.

Стихи я любил с детства, но первым поэтом, лет в тринадцать пронзившим мне сердце, стал Александр Блок.

Вот это, из цикла «На поле Куликовом»:

Река раскинулась. Течёт, грустит лениво

И моет берега.

Над скудной глиной жёлтого обрыва

В степи грустят стога.

Или это:

Пролетает, брызнув в ночь огнями,

Чёрный, тихий, как сова, мотор.

И это:

Грусть – её застилает отравленный пар

С галицийских кровавых полей.

Битву на Куликовом поле мы проходили в четвёртом классе, но о снарядах с ипритом и «отравленном паре с галицийских кровавых полей» я понятия не имел. «Мотор» для меня был просто мотор, я не сумел бы объяснить, почему, «тихий, как сова», то есть находясь в нерабочем состоянии, он летает и брызжет огнями, – но всё это было совершенно неважно. Много позже я узнал то, что чувствовал уже тогда: поэзия не обязательно должна быть понятной, чтобы быть понятой.

У нас дома был томик Блока из довоенной малой серии «Библиотеки поэта». Моя мама, Галина Владимировна Шеншева, после мединститута уезжая в 1943 году на фронт, взяла его с собой и, что ещё удивительнее, привезла обратно. Студентом-первокурсником я подарил его девушке, с которой у меня был роман. Томик любимого поэта, как наделённая сверхъестественной силой святыня, призван был скрепить нашу любовь, – но на втором курсе любовь ушла, а вместе с ней меня покинул мамин Блок. Впрочем, многие стихи из этой маленькой синей книжечки я к тому времени знал наизусть.

Я родился в 1947 году, в Москве, но через два года мама вышла замуж за Абрама Давидовича Юзефовича, заменившего мне отца, и увезла меня в Пермь. Отчим всю жизнь проработал на основанном ещё в XIX веке Мотовилихинском пушечном заводе, куда попал после института: был начальником ствольного цеха, начальником инструментального производства, главным технологом. В заводском посёлке Мотовилиха, входившем в состав Перми на правах городского района, но в моём детстве ещё с ней не слившемся, я прожил первую половину жизни.

Со временем два здешних книжных магазина позволили маме собрать приличную домашнюю библиотеку, предмет её гордости, но когда мы с ней приехали сюда к отчиму, в его комнате в общежитии для молодых специалистов имелось, по её словам, всего одиннадцать книг – десять томов «Энциклопедии машиностроения» и «Война и мир» в одном большеформатном томе.

К стихам он был равнодушен, хотя под маминым нажимом и пытался читать Евтушенко; зато под старость в нём проявилась своеобразная поэтичность сугубо технического человека, лишь на пенсии открывшего для себя мир природы. Он заинтересовался китами и горячо одобрял все международные конвенции по их защите. Незадолго до его смерти я сказал ему: «Папа, тебе ведь не о чем жалеть, ты в жизни не сделал ничего дурного». – «Ошибаешься», – ответил он, и напомнил мне, что когда-то делал гарпунные пушки для китобойной флотилии «Слава». Причастность к изготовлению орудий человекоубийства меньше тревожила его совесть.

Мама стихи любила и сама их писала: девушкой – наивно-романтические, в зрелом возрасте – только юмористические. Она отличалась весёлым нравом и легкомыслием, и на мой вопрос, страшно ли ей было на войне, отвечала, что нет, потому что их медсанбат находился в абсолютно безопасном месте – мины до них не долетали, а снаряды через них перелетали. Однажды с майором, начальником медсанбата, они должны были идти по минному полю – сапёры проделали в нём проход и обозначили вешками, но возможность подорваться на мине всё равно не исключалась. Майор галантно пропустил маму вперёд, как если бы они входили в театр. Она засмеялась и пошла.

По легкомыслию мама вела на фронте дневник, хотя за это запросто можно было угодить под трибунал. Блокнот с её дневником хранится у меня, и я давно с разочарованием убедился, что никаких важных мыслей, ради которых стоило так рисковать, в нём нет. Девичьи излияния перемежаются проклятьями фашистам, описания природы – мамиными стихами. Одно написано в апреле 1945 года, под Кёнигсбергом:

Усатый трубач, оловянный солдат

Мне подарен в знак дружбы тобой,

И в мешке вещевом непременно назад

Повезу я солдата домой.

Отдохнёт там трубач, спутник тягостных дней

И в пути неизменный мой друг.

Я уверена, станет тогда он живей,

На трубе заиграет мне вдруг.

И напомнит о прошлом, о походах былых,

О друзьях, что погибли в бою,

И о подвигах славных, о бессмертии их.

Мне напомнит и дружбу твою.

Стихотворение посвящено некоему С.П.А., но кто он был такой, я у мамы выспросить не догадался. Вряд ли он взял солдатика с собой на фронт, как она – Блока; скорее, подобрал в одном из брошенных хозяевами домов; а исполнила ли мама своё обещание и привезла ли оловянного усача в Москву – неизвестно. Я, во всяком случае, его не видел.

Мама была еврейка, но один её дед, владевший магазином писчебумажных товаров на Николаевском проспекте в Кронштадте и выпустивший один из первых наборов почтовых открыток с городскими видами, сохранил верность религии предков, а второй, живший в Мелитополе и служивший в банке, перешёл из иудаизма в лютеранство. Для моих собственных деда и бабушки по маме то и другое уже не имело значения – оба лежат в Перми на общегородском Южном кладбище. Бывая на родине, я всегда приходил к ним вместе с подругой моего дяди, маминого младшего брата, в честь которого меня назвали после его ареста в 1947 году, и который тоже тут лежит, правда, не в земле, а в нише бетонного колумбария, но лет десять назад эта женщина умерла, и в последний приезд я не сумел найти могилы деда и бабушки в самом старом, запущенном и заросшем углу кладбища. Внуки тех, кого похоронили здесь в 1960-х, по большей части умерли, а правнуки уже не считают себя обязанными заботиться об этих могилах. Память двух следующих за нами поколений – вот большее, на что мы можем рассчитывать.

Главной целью конфессиональной пертурбации моего мелитопольского прадеда было стремление обойти процентную норму и дать возможность всем его шестерым детям учиться в гимназии. У бабушки в старших классах наверняка были любовные записки на танцевальных вечерах и якобы нечаянные встречи на бульваре и в городском саду, однако её гимназические увлечения продолжения не имели. А вот сам я – плод школьного романа. Даже, можно сказать, двух – мама, мой отчим и мой биологический отец, Константин Владимирович Ефимов, учились мало того, что в одной московской школе, но ещё и в одном классе.

Отец воевал в пехоте, а под конец войны, после ранения и госпиталя, попал в СМЕРШ. В Москву вернулся лишь в 1946 году, как и мама, из Восточной Пруссии переведённая в Литву и лечившая немецких военнопленных в лагере под Шауляем. Он дослужился до младшего лейтенанта, она – до старшего. Бурный роман завершился свадьбой, но семейная жизнь сразу не заладилась – отец, как многие фронтовики, стал сильно пить, пропивал не только деньги, но и домашние вещи, что считалось пределом морального падения. Мама недолго это терпела. Терпение никогда не входило в число её добродетелей. Летом 1949 года, как раз в те дни, когда Москва пышно праздновала 150-летие Пушкина, она развелась с одним своим одноклассником и вскоре вместе со мной уехала в Пермь, к другому. Отчим, как и отец, был влюблён в неё со школы.

Отец алкоголиком не стал. Вскоре после развода он взялся за ум, окончил институт и сделал неплохую карьеру на автозаводе им. Лихачёва, но мама долго боялась, что гены возьмут своё – и я пойду по его стопам. Хлебнув женского лиха, свой долг она видела в том, чтобы всегда и везде давать бой пьянству. У нас дома прятались соседки, сбежавшие от разбушевавшихся после получки мужей, а если пьяный супруг ломился к нам в квартиру, мама встречала его горьким словом правды и мягким – увещевания. На фронте она оперировала под бомбёжками, но в этих конфликтах её смелость значила меньше, чем красота. Мама считалась самой красивой девочкой в классе. Она занималась в балетной студии, и, хотя в хореографическое училище её не взяли из-за высокого роста, до старости сохраняла хорошую фигуру. В 70 лет её со спины окликали: «Девушка!..»

Своего настоящего отца я в сознательном возрасте видел один раз – в 1978 году, в ресторане «Якорь» на улице Горького. Там он назначил мне встречу после того, как через справочное бюро я раздобыл его телефон и позвонил ему домой. В то время адрес и телефон любого жителя столицы можно было, не предъявляя даже паспорт, узнать у девушки в уличном киоске Мосгорсправки, и это никого не тревожило.

Меня интересовала моя родословная по мужской линии, о которой я ничего не знал. Отец рассказал, что его дед по отцу происходил из московских мещан, бабка была из обрусевших немцев, а дед по матери, представитель смоленского дворянского рода Вонлярлярских, женился на армянке. За бутылкой коньяка с родины этой моей прабабки, оглушённый свалившейся на меня информацией о многосоставности крови в моих жилах, я опьянел раньше, чем успел побольше разузнать о новоявленных пращурах. История их жизни так и осталась для меня тайной. В следующий раз я увидел отца через десять лет, в гробу.

Зато в тот вечер я не упустил случая выяснить, какие у него отношения с поэзией. Он сказал, что не помнит, когда в последний раз читал стихи, но в школе сам их сочинял. «О любви и природе?» – спросил я. Отец усмехнулся: «Я же не девочка. Я писал о войне в Испании. Когда пал Мадрид, выбросил эту тетрадь и больше стихов не писал».

Блока он тоже в молодости любил – Блока и Есенина. Вернее, Есенина и Блока. У мамы эти двое по степени важности располагались в обратном порядке. Одно время к ним присоседился было Евтушенко, но на птичьих, по сравнению с хозяевами её сердца, правах.

В то время я уже знал, что у Блока есть стихи о моей двоюродной бабушке, младшей сестре деда по маме, эстрадной певице и танцовщице Бэле Казарозе-Шеншевой; в 1910-х, перед революцией, она была широко известна в узких кругах петербургской богемы. Художник Александр Яковлев, один из основателей «Мира искусства», стал её мужем, а дружившая с ней Надежда Тэффи описала её как экзотическую гостью из дальних стран:

Быть может, родина её на островах Таити.

Быть может, ей всегда всего пятнадцать лет,

Вот почему надет витой из тонкой нити

На смуглой ножке золотой браслет.

И если о любви она поёт – взгляните,

Как губы у неё бледнеют и дрожат.

Должно быть, там у них, на островах Таити,

Любовь считается смертельный яд.

В репертуар Казарозы входили песенки на стихи Михаила Кузмина; он и придумал ей этот псевдоним, как бы испанский, поскольку в драме Лопе де Вега «Фуэнте овехуна» она исполняла зажигательный танец трактирной гитаны. Этот её коронный номер и описан Блоком в стихотворении «Испанке» (1912):

Не лукавь же, себе признаваясь,

Что на миг ты был полон одной,

Той, что встала тогда, задыхаясь,

Перед редкой и сытой толпой…

<…>

И в бедро уперлася рукою,

И каблук застучал по мосткам,

Разноцветные ленты рекою

Буйно хлынули к белым чулкам…

Казароза – прототип героини моего романа «Казароза», но, в отличие от неё, она не была убита на сцене эсперанто-клуба в Перми в 1920 году, а вскрыла себе вены девятью годами позже, в Берлине.

2

В 1972 году, будучи лейтенантом, командиром мотострелкового взвода, я проживал в посёлке Нижняя Берёзовка, примыкавшем к военному городку на железнодорожной станции Дивизионная к западу от Улан-Удэ. Здесь я написал первую историческую (точнее, квазиисторическую) повесть «Чаепитие в Кяхте». Идея и сюжет соответствовали моим тогдашним двадцати четырём годам: главный герой, кяхтинский ревенной комиссар (были в XIX веке в Забайкалье такие правительственные чиновники, надзиравшие за выращиванием ревеня для казённых аптек), фантазёр-утопист, мечтает путём скрещивания бурят и русских переселенцев вывести новую, совершенно особую сибирскую нацию, сочетающую в себе лучшие черты обоих народов, – но любовь, которая сильна как смерть, разрушает его евгенические планы.

Повесть я написал от руки. Симпатичная молодая машинистка из штаба дивизии взялась перепечатать её по милосердной цене 10 коп. за страницу, хотя её коллеги обычно брали 15, а то и 20. В назначенный день я пришёл к ней за готовой рукописью. Она отдала мне папку с сотней машинописных страниц, но от денег решительно отказалась. Объяснение причины её бескорыстия превратило моё сердце в лужицу растаявшего на сковороде сливочного масла: оказывается, повесть настолько ей понравилась, что она не считает себя вправе взять с меня деньги за полученное удовольствие. Всучить их ей я не сумел и окончательно уверовал в свой талант, прогнав закравшуюся было мысль, что ей понравилась не столько моя повесть, сколько я сам.

Воодушевлённый, я отпросился у ротного и в рабочий день отправился с рукописью в Улан-Удэ, в редакцию журнала «Байкал». Он казался мне цитаделью свободомыслия, поскольку пару лет назад напечатал роман Стругацких «Улитка на склоне» с чудесными иллюстрациями писателя-фантаста Севера Гансовского и еретическую статью об Олеше критика-диссидента Аркадия Белинкова под названием «Поэт и толстяк». О бурях, пронёсшихся после этого над бедной редакцией, я понятия не имел.

Самоуверенность и офицерские погоны довели меня до кабинета главного редактора, народного писателя Бурятской АССР Африкана Бальбурова, автора историко-революционного романа «Поющие стрелы» – он собственноручно принял у меня рукопись. Я уже представлял, как подарю номер журнала с моей повестью одной девушке из пединститута и двум-трём офицерам нашего полка, но дивизионная машинистка стала её единственной поклонницей. Редакционное письмо, пришедшее, когда я уже перестал его ждать, вежливо извещало меня, что с повестью внимательно ознакомились все сотрудники отдела прозы и лично Африкан Андреевич, и общее мнение таково: в ней содержится ряд интересных фактов из прошлого Бурятии, но журнал не может её опубликовать, так как подход автора к истории далёк от научного. Теперь-то я понимаю, что легкомысленное отношение к национальному вопросу и священное слово «комиссар» в сочетании с ревенем, то есть со слабительным, лишало мою повесть всякого шанса дойти до типографии.

«Чаепитие в Кяхте» так и осталось в машинописи, но мечта напечататься в «Байкале» – сбылась; правда, с опозданием почти на полвека: в № 4 за 2017 год вышел цикл моих стихотворений под общим заглавием «Селенга».

Как известно, самые сильные наши желания исполняются, хотя и не совсем так, как мы это себе представляли.

3

Прозу я начал писать уже взрослым человеком, а первое стихотворение сочинил в шесть лет:

Наш корабль идёт по морю,

Волны плещут о борта,

В вышине гуляет туча,

А внизу шумит волна.

Он идёт под красным флагом

Против недруга-врага —

Наш советский славный крейсер

Охраняет берега.

Первым печатным органом, несколько раз опубликовавшим мои стихи, была безгонорарная заводская многотиражка «Мотовилихинский рабочий»; вторым – областная комсомольская газета «Молодая гвардия». Мне было 17 лет; строго по сезону я воспел весну, ласточек на проводах и столовую на Электроприборном заводе, где в то время трудился фрезеровщиком. Сумма гонорара составила 7 рублей 20 копеек. Этих денег мне с избытком хватило, чтобы с двумя такими же, как я, юными виршеплётами отметить блистательное начало моей литературной карьеры ужином и бутылкой болгарского сухого вина в молодёжном кафе «Космос».

Год спустя мне удалось покорить новую вершину – областное издательство выпустило поэтический альманах «Современники» с моими стихами. Они попали туда вместе с творениями ещё сорока с лишним местных поэтов, включая членов Союза писателей, но я не чувствовал себя затерянным в рядах этого легиона: не в пример тем моим товарищам по лире, у кого недостаток таланта возмещался высокоидейной тематикой, мне позволили напечатать вызывающе аполитичный цикл стихов о любви. Проблема была в том, что, пока альманах шёл к читателю, я успел расстаться с адресатом моей любовной лирики – однокурсницей, которой был подарен мамин Блок, но я решил об этом не думать, и наслаждался успехом, как вдруг в газете «Звезда», органе обкома уже не ВЛКСМ, а КПСС, появилась разгромная рецензия на наш альманах. Написал её не какой-нибудь доцент-филолог из пединститута, а живший тогда в Перми и уже знаменитый писатель Виктор Астафьев.

«Всех авторов переплюнул Леонид Юзефович циклом стихотворений “Узел губ”. И резвится же молодой автор! – резонно замечал Виктор Петрович в статье «Под одной крышей», позднее включённой им в последний том прижизненного собрания сочинений. – На его висок “медленно слетает любимой обнажённая рука”, и прозренье на его душу “ставит печать”, и он начинает “с презреньем все шорохи мира встречать”. И “губы неизбежного полудня” касаются его лица, ему “бессмертье снится”, он раскаивается в том, что “пришёл молиться на распятье твоей руки”, и “у влюблённых руки виснут, хоть губы связаны узлом”. А то ещё автору “заглянет в душу звезды косматая душа”».

Астафьев перебрался из Чусового в Пермь в начале 1960-х, а из Перми в Вологду – ещё лет через семь-восемь. Официально я не был ему представлен, но не раз видел его вблизи и слышал его устные рассказы. Чаще всего это происходило в редакции газеты «Молодая гвардия», где я полгода проработал ещё студентом. Виктор Петрович частенько туда наведывался, сразу же собирая вокруг себя всех литсотрудников, а также их друзей и знакомых, мгновенно извещаемых по телефону о его визите. Рассказчиком он был прекрасным, но ярче всего помню его выступление на одном из вечеров поэтического клуба «Лукоморье» в Доме журналиста. На этом вечере каждый мог прочесть своё любимое стихотворение, но только одно, и обязательно наизусть. Астафьев выбрал «Гроза идёт» Николая Заболоцкого и на пределе чувства продекламировал:

Пой мне песню, дерево печали!

Я, как ты, ворвался в высоту,

Но меня лишь молнии встречали

И огнём сжигали на лету.

Это «дерево печали» – сибирский кедр, но тогда я не понимал, что Виктор Петрович читал о нём как о самом себе, тоже одиноко ворвавшемся в высоту и обречённом жить с «раной от огня» встреченных там молний.

4

Заболоцкого я узнал в те же годы: сначала позднего, из некрасивых тонких книжечек конца 1950-х с обязательными «Журавлями» и «Некрасивой девочкой», а когда его наконец издали в «Библиотеке поэта» – и раннего, и срединного, включая «Прощание с друзьями»:

В широких шляпах, в длинных пиджаках,

С тетрадями своих стихотворений,

Давным-давно рассыпались вы в прах,

Как ветки облетевшие сирени.

Вы в той стране, где нет готовых форм,

Где всё разъято, смешано, разбито,

Где вместо неба – лишь могильный холм

И неподвижна лунная орбита.

Там на ином, невнятном языке

Поёт синклит беззвучных насекомых,

Там с маленьким фонариком в руке

Жук-человек приветствует знакомых.

Спокойно ль вам, товарищи мои?

Легко ли вам? И всё ли вы забыли?

Теперь вам братья – корни, муравьи,

Травинки, вздохи, столбики из пыли.

Пермские поэты, товарищи моей юности, не носили ни шляп, ни пиджаков, предпочитая береты и свитера, – но заветная общая тетрадь со стихами имелась у каждого, хотя и со сцены, и в застолье, друг другу, мы читали собственные стихи исключительно по памяти. Никакое количество алкоголя не способно было заставить нас их забыть, какими бы длинными они ни были. Верлибр тогда ещё не вошел в моду, мы записывали эти стихи у себя на сердце, а в тетрадях хранили копии.

Жук-человек, в потусторонней тьме освещая фонариком ли́ца моих пьющих и не доживших до старости друзей, должен был опознать в них существа одной с ним породы – печатали их мало, выступать перед публикой разрешали редко, в Союз писателей не принимали, зато они и при жизни были своими в компании вечерних теней в скверике над Камой, столбиков из пыли и носящихся меж землёй и небесами «крылатых вздохов», о которых знал ещё Баратынский. Может быть, бесповоротный переход в мир этих субстанций дался им безболезненнее, чем прочим.

Даже в родном городе их имена знают разве что краеведы и учительницы литературы на пенсии, но один из них, Алексей Решетов, для меня – Лёша, тоже давно переселившийся в ту страну, где нет готовых форм, предстательствует за всех. На Урале он – народный поэт, и в этом качестве с ним может соперничать только Борис Рыжий.

Я помню наизусть десятки его коротких стихов и отдельных строф, и многие привязаны у меня к определённым сегментам календарного круга. Уже полвека осенью всплывают в памяти две строчки – с птичьими караванами, летящими в тёплые страны и оставляющими нас вне времени, наедине с пустым циферблатом, как в фильме Бергмана «Земляничная поляна»:

Душа и природа в предчувствии вьюг,

И стрелки часов улетают на юг.

И вот это четверостишие:

Вы не знаете, что́ это значит,

Когда воет по-бабьи пила,

И на маленькой брошенной даче

Мыши нюхают ножки стола.

Или это:

Так на пустой осенний брег

И воду чёрную у брега

Сначала падает не снег,

А только слабый запах снега.

Что-то помню отдельными строфами, но балладу 1964 года о бесприютных советских любовниках, не вполне понятную тем, кому меньше пятидесяти, я, если начинаю, всегда бормочу или допеваю до конца:

Какая ужасная месть

За плод запрещённого древа!

Не сыщут в гостинице мест

Адам и смущённая Ева.

Не будет влюблённым брони,

Пока существует природа,

И боже тебя сохрани

Коснуться запретного плода.

Присядете вы на скамью,

Усталые, полуживые.

Но как охраняют семью

На каждом шагу постовые!

Конечно, вас выручит друг,

Уж он не откажет в привете,

Но тут обнаружится вдруг,

Что он не на этой планете.

Тогда остаётся вокзал.

Но что говорить о вокзале!

Ведь я ничего не сказал,

И вы ничего не сказали.

В городе Березники на севере Пермского края, куда отважная грузинская бабушка привезла маленького Решетова из Хабаровска после расстрела его отца и ареста матери, и где он, окончив техникум, двадцать лет проработал электриком горношахтного оборудования на калийном комбинате, установлен памятник ему.

Лёша – единственный отлитый в бронзе человек, с которым я неоднократно выпивал.

5

Из поэтов поколения моих родителей особенно волновали меня Борис Слуцкий и Давид Самойлов. Обоих я видел в жизни один-единственный раз, в феврале 1986 года: первого – в день его похорон на Пятницком кладбище в Москве, второго – там же и тогда же, но живого.

После смерти жены Слуцкий страдал неизлечимой психической болезнью, ничего не писал, ни с кем не встречался. Оставшиеся ему до смерти девять лет он прожил в семье брата, главного инженера Тульского оружейного завода, но в середине 1980-х его старые, раньше не публиковавшиеся стихи стали печататься благодаря усилиям его душеприказчика Юрия Болдырева – он и позвал меня на похороны.

Дорожки между могилами были стиснуты пластами грязного снега и полны растёкшейся среди крестов и обелисков толпой. Самойлов долго пробирался сквозь неё, чтобы произнести прощальную речь у открытого гроба – маленький, с большой меховой шапкой в руке. Ораторы говорили без микрофона, я стоял довольно далеко и почти ничего не слышал, но сейчас протиснулся ближе к гробу, чтобы послушать, какими словами один мой любимый поэт проводит в последний путь другого.

Речь Давида Самуиловича оказалась самой из всех короткой. Собственно, речи как таковой и не было, он лишь прочёл старинную испанскую эпиграмму в своём переводе. Я запомнил её на слух – и помню до сих пор:

Двое встретились друзей

От кладби́ща недалече.

«Друг, прощай!» – сказал один.

Отвечал второй: «До встречи».

Самойлов умер ровно через четыре года после Слуцкого, в тот же день, 23 февраля. Я не склонен видеть тут нечто большее, чем случайность, хотя и забыть об этом совпадении не могу.

6

Бродского я узнал поздно, хотя два-три десятка его ранних стихотворений прочёл ещё в университете. Тоненькую пачечку листов с бледной машинописью, пробитой через несколько слоёв копирки, в обстановке сугубой секретности дал мне на один вечер мальчик с нашего факультета. Я был страшно ему благодарен, но мой близкий друг, с которым я не мог не поделиться открывшимся мне тайным знанием, предупредил меня, что этот мальчик – провокатор, сотрудничает с КГБ. Там его будто бы и снабдили этими стихами, чтобы использовать их как приманку для выявления потенциальных диссидентов.

С мальчиком, давшим мне Бродского, мы не дружили. Действительно, его внезапный порыв доверия вызывал сомнения в его искренности, – но он всегда мне нравился, а в молодости я свято верил, что плохой человек понравиться мне не может. Самое удивительное, что так обычно и бывало.

С другой стороны, этот мальчик ещё на четвёртом курсе вступил в КПСС, что для ценителя Бродского было странно, и, пока я служил в армии, необычайно быстро, по советским понятиям, сделал административную карьеру в областной системе образования.

Он умер молодым, поговорить с ним по душам я не успел, но почему-то уверен, что первым знакомством со стихами о чёрном, «как внутри себя игла», коне и обещании прийти умирать на Васильевский остров я обязан его любви к Бродскому и понятному желанию с кем-то её разделить, а не проискам тайной полиции.

Жизнь оказалась длинной – и теперь, когда моя молодость приближается ко мне стремительнее, чем в былые годы от меня уходила, я опять полюбил стихи едва ли не больше всего на свете. Думаю, на остаток дней мне этой любви хватит.

Примечания

1

Мне было 17 лет, я тогда работал фрезеровщиком на пермском Электроприборном заводе (он же – «Часовой» и п/я 601).

2

Тогдашний настоятель монастыря, архимандрит Алипий (Воронов), узнав, что я из Перми, сказал мне, что одно время жил в Пермской области, в Соликамске. Художник по профессии, он, вероятно, реставрировал там настенную роспись в одной из церквей XVII века. В качестве его «земляка» я и попал в монастырские пещеры, что в те годы мало кому удавалось.

3

В годы моей молодости в Забайкалье так называли всех высланных сюда выходцев из Западной Украины.

4

Написана для оставшейся в черновиках пьесы моего друга, пермского драматурга и поэта Владимира Виниченко. Из примечаний к стихам Ли Бо и Ду Фу в переводах Александра Гитовича мы знали, что в средневековом Китае предутренняя стража – пятая. В Древнем Риме – третья, Tertia vigilia, как назвал сборник своих стихов Валерий Брюсов.

5

Из детского альманаха «Оляпка» (выходил в Перми в 1970-х годах под редакцией Альмиры Зебзеевой).

6

В романе Творогов объявил себя принцем Голкондским, объединив в своём имени богов Шиву и Браму, и как самозванец был сослан Екатериной II в Пермь.

7

Металлические стрелы с хвостовым оперением; сбрасывались с самолётов над скоплениями вражеской пехоты и конницы в сражениях Первой мировой войны и Гражданской войны в России. Герой романа «Казароза», юный поэт Вагин, в 1920 году пытается выразить чувства человека, оказавшегося мишенью для флешетт.

8

Из повести «Поход на Бар-Хото».

9

Мои переводы из Сэндберга были напечатаны в 1967 году в пермской областной комсомольской газете «Молодая гвардия».

Content

Леонид Юзефович
Мемуар. Стихи и переводы. 1965–2023

Ландшафты

Обеденный перерыв

После смены

В подземелье. Псково-Печерский монастырь

«Нам объяснял экскурсовод…»

Селенга

Баллада

Наводнение

Бурхан

Ветеран

«Четыре дня на юг, на юг…»

Манёвры

Унгерн

«Я помню, что проснулся рано…»

«Чернеет ночь, белеет снег…»

Зимняя дорога

Гадание по Лукрецию

Мемуар

Спектакль

Следы

Лица

Анна Неркаги

Жизнь поэта

Правнучка Гёте

Сперанский

Сосна декабристов

Любовь

Ундина

Рассекая мрак

Борис Волков

Мамлюк

Стендаль и Мериме

голоса

Песня пятой стражи

Двери

Стихотворение вологодского канцеляриста Творогова

Песенка Казарозы

Стихи, написанные ученицей школы-коммуны «Муравейник» в 1920 году

Атака флешеттами

Монгольская песня

переводы

Гилберт Кит Честертон

«Кто отдал труд свой Англии…»

Уильям Батлер Йейтс

Духи облаков

Роберт Грейвз

Лоллоки

Роберт Грейвз

Бумажная скрипка

Карл Сэндберг

«Когда по тёмному стеклу потекут полосы…»

«Там росла высокая болотная трава…»

Трава

Автопортрет на фоне ямбов и хореев

Примечания