АЛЕКСАНДР ЖИТИНСКИЙ

Голоса

Голоса

Глава 1. Названая родина. На чердаке. Кое-что о сетях и полях. Разговор с печной трубой

Сумерки подкрались к деревне неслышно, вместе с низким туманом, который отслоился от земли и повис над ней длинными густеющими полосами, скрывшими сеновал в поле, кривую, сплетенную из тонких осиновых стволов изгородь вдоль дороги и крайнюю в деревне избу. Крыша этой избы почернела, а высокая телевизионная антенна, привязанная к соседнему с крыльцом дереву, отпечаталась в холодном небе глубоко и четко, как заглавная буква на титульном листе книги… Какой? Митя этого не знал.

Деревня была в пять домов и называлась Коржино. Она была названой родиной Мити Богинова. Так ее окрестил сам Митя по аналогии с названым отцом или названой матерью.

Семь лет назад Митя Богинов с женой Аней и дочерью Катей, которой тогда было пять лет, впервые посетил эти места в Ярославской области.

Тогда они приехали в старинный русский городок, районный центр, привлекаемые более всего экзотикой его церквей, а потом, отъехав от городка на автобусе, побрели с рюкзаками вдоль реки, у которой лепились крохотные деревеньки с тропинками, спускающимися к воде, и низкими плотными баньками, толпящимися на крутом берегу. Встречавшиеся старухи обстоятельно здоровались с ними и охотно давали советы, у кого им остановиться. «У Ерохиных стоят… У Нинки тоже стоят… Проситесь к Люське Павловой, она без хозяина, с дедом одним. Она пустит…»

Они пришли к Люське в деревню Кайлы поздним вечером, попили чаю, а переговоры о постое отложили до утра. Собственно, и утром никаких переговоров не было. Люська и дед Василий, ее отец, поглядели на них в утреннем свете и махнули рукой: оставайтесь!

И они остались.

Прожили они тогда в Кайлах полтора месяца, обошли все окрестные леса и деревни, среди которых ближайшей была деревня Коржино, отстоявшая от Кайлов на полкилометра вниз по реке Улеме, и вот эти пятьсот метров тонкой петляющей тропинки с клеверным полем, опушкой леса и густыми кустами полуизвестных Мите растений на берегу стали для него географической точкой родины. Митя сам не заметил, как это произошло, но уже года через два вспоминал Кайлы, Коржино и тропинку между ними не просто как одно из мест отдыха, а более значительно и бережно — как родное место, как место, где он родился.

Дело в том, что в Митином сердце уголок под названием «родина» до некоторого времени не то чтобы пустовал, а был заполнен неубедительной картинкой, напоминавшей карту СССР, на которой росла пушистая синтетическая трава с такими же ненастоящими, но довольно красивыми деревьями. Были там и небольшие хребты, и озера, и реки — в общем, нечто вроде объемной иллюстрации к учебнику географии за шестой класс, откуда Митя вынес такое странное ощущение родины.

Иллюстрация сопровождалась иногда музыкой Дунаевского из довоенных кинофильмов, вызывающей почти по привычке гордые детские слезы и ком в горле, когда все идут по площади и поют, и знамена над ними полощутся, и вокруг бездна счастья и оптимизма.

Митя родился в Среднем Поволжье, в эвакуации, на четвертом году войны. Потом, до сознательного возраста, родиной Мити были скучные казенные квартиры в военных городках, где служил его отец. Соответственно должности отца менялись размеры квартир и обстановка, не перестававшая оставаться казенной. На ножках столов, стульев, кроватей были написаны красной краской инвентарные номера. В любую минуту дом Мити мог смениться по воле армейского приказа. Украина заменялась Уралом, а Урал Хабаровским краем с легкостью перемены декораций в театре, отчего Митина отчизна приобретала пестроту климатических и иных условий, приобретала широту, не успевая прорастать вглубь.

Только теперь наконец он сам присвоил себе родину, не спрашивая у нее согласия. Митя сделал это тайно, скрытно, стыдясь самого себя, и от стыдливости окрестил родину «названой».

Так или иначе, вращаясь, веселясь или предаваясь лени в столичном городе, Митя Богинов время от времени извлекал из памяти какую-нибудь часть своего тайного отечества: муравейник под елью в трех метрах от тропинки, овраг, поросший крапивой в Митин рост, родник с чистым песчаным дном, огороженный черным срубом, и даже железную трубу, перекинутую через овраг, по которой они с Катей любили ходить, балансируя раскинутыми руками. Митя придирчиво рассматривал свое богатство, отдыхая душой и мечтая вновь к нему вернуться, когда будет возможность.

Вероятно, возможность нашлась бы и ранее чем через семь лет, если бы не прибавление в Митиной семье, которое случилось весною следующего года. Сына назвали Ярославом. Новые патриотические соображения Мити нашли отражение и в этом вопросе. Впрочем, в семье Славика чаще называли Малышом.

Вечером второго дня встречи со своей названой родиной Митя стоял на крыльце в деревне Коржино, наблюдая наступление сумерек. Он уже забыл, зачем вышел из дому, с удовлетворением втягивая носом воздух и умиротворенно повторяя про себя: «Хорошо-то как!»

— Митенька! Ну чего же ты стоишь?

Возглас жены стряхнул с Мити оцепенение. Он нащупал в кармане брюк фонарик и, обогнув крыльцо, вошел во двор. Двором здесь назывался крытый сарай, примыкавший к избе сзади. По существу, это был хлев — место, где хозяева держали скотину и заготовляли сено на зиму. Сеном была забита верхняя часть двора под крышей, а внизу жила разная живность: корова Малюта с теленком Мишкой, четыре овцы, которых звали одинаково — Шуры, петух с десятком кур, которых никак не звали, а также две безымянные кошки с многочисленными и вечно голодными котятами. Во двор вели два входа — один из темных сеней в избе, а другой со двора в городском понимании этого слова. Там же, в скотном дворе, размещались и «удобства», как их назвала Митина жена. Удобства были организованы с примитивной, почти пугающей откровенностью. Обструганная доска с отверстием и никаких стен и дверей, что весьма смущало Митю.

Светя себе фонариком, Митя взобрался на помостик, где находились удобства. Оттуда начиналась лестница, ведущая на чердак. Сбоку, в темноте, чавкала Малюта и терся о стенку теленок Мишка. Митя полез по лесенке, ухватился за толстое бревно и, перевалившись через него, оказался на мягком, покрытом слоем опилок полу чердака. Он поднял фонарик и осветил закоулки.

Картина, которую увидел Митя Богинов, заставила его городскую душу радостно изумиться, потому что чердак был самый настоящий, захламленный, пыльный, теплый — совершенно археологический был чердак. Здесь впору было производить раскопки, и бог знает до чего можно было докопаться. Казалось, что века до восемнадцатого, не меньше, хотя Митя сам видел днем под коньком крыши сколоченные из тонких планочек цифры, обозначавшие год постройки дома. Дому было двадцать лет. Но это ровным счетом ничего не значило, так как первое, на что обратил внимание Митя, была икона, прислоненная к сундуку. Икона смотрела на Митю грустными глазами Богоматери, проглядывавшими сквозь слой пыли и грязи. Митя взял икону в руки и стер рукавом пыль. Она была на толстой выгнутой доске. Митя вспомнил, что это свидетельствует о старинности иконы. Краска местами отвалилась, ручка младенца отсутствовала, но тем больше была ценность иконы.

— Настоящая… — пробормотал Митя. — Что ж они, черти, так ее хранят? Хоть бы в сундук положили!

Он открыл сундук и увидел в свете фонарика, что тот доверху набит ватниками, представлявшими, по-видимому, для хозяев большую ценность, чем икона. Митя сокрушенно переворошил их, но ничего более в сундуке не обнаружил. Он все-таки засунул икону на дно сундука, надеясь со временем выпросить ее у хозяина.

В углу чердака висели на проволочных крюках порванные рыбацкие сети. Они напоминали силовые линии магнитного поля. Такая аналогия могла родиться только в Митиной голове, до отказа забитой всяческими моделями пространства, векторами, группами преобразований и полями. Эти поля не имели никакого отношения к полям, окружающим деревню Коржино, но имели прямое касательство к главному жизненному занятию Мити Богинова, к теоретической физике.

Глядя на веревочные силовые линии, Митя подумал о том, что в этом мире шагу ступить невозможно, чтобы не натолкнуться на какой-нибудь физический термин, мирно висящий на ржавом крючке. Так вот чем это было когда-то в человеческой голове! Поле — полем с колкой твердой стерней, с васильками и клеверными листочками, с куполами стогов, из которых торчат шесты с галками на конце, с ветром, наконец, свободно гуляющим по диагонали. И сеть была сетью с дырами и узлами, с ячейками, рассчитанными на определенную рыбу. Каким образом эти земные понятия совершили скачок в абстрактный мир и превратились в магнитные, электрические, тепловые поля и сети? С некоторым удивлением вернулся Митя к первичному понятию и несколько секунд рассматривал сеть, по привычке располагая на месте дыр полюса магнита, чтобы получить наблюдаемую картину научно. После этого сеть перестала его интересовать, и Митя направился к трубе, которая и была целью его прихода на чердак.

Труба выходила из пола посреди чердака и скрывалась вверху, в темном углу, образованном стропилами. Она была квадратного сечения и толстая снизу, кирпичной кладки. Выше кладка становилась тоньше, и труба незаметно округлялась, обмазанная толстым слоем глины в мелких извилистых трещинках. Митя обхватил трубу руками, скорее, даже обнял ее с неожиданным для себя чувством нежности и прижался щекой. Труба была теплая, чуть шершавая, а внутри нее что-то пело тихо и неразборчиво. Митя прислушался к бормотанию трубы, осторожно лаская ее ладонью, как женщину. Потом он внимательно осмотрел глиняную поверхность, освещая трубу фонариком.

— Все-таки я большой осел! — вслух сказал он, усмехнувшись.

После этого Митя дружески хлопнул трубу по боку и направился к лесенке, все еще посмеиваясь про себя.

Теперь надобно объяснить, что именно искал Митя на чердаке и зачем он так тщательно обследовал трубу. Он искал печную заслонку.

Глава 2. Витька. Страшная ночь. Голоса первые и вторые. Встреча с лошадью

Да, Митенька искал на чердаке печную заслонку, которую они с женой Аней не нашли внизу, в самой печке, осмотрев ее снизу доверху.

Ну как должна выглядеть печная заслонка? Заслонка и есть заслонка, и раз она что-то заслоняет, какое-то отверстие, то Митя представлял ее в виде чугунного или железного листа с ручкой. Этот лист согласно Митиным представлениям обязан был вставляться в определенную щель в печке. Так гласила теория. Но этой теоретической заслонки ни в печке, ни на чердаке найдено не было.

Печь вырастала в серьезную проблему. Она преподносила сюрприз за сюрпризом. Сокрытие заслонки было уже второй неприятностью, испытанной Богиновыми со стороны печки. Первая случилась накануне.

Пришедшие в Коржино Богиновы были встречены сыном хозяина Витькой. Витька вылез из сарая, облепленный сеном и заспанный до такой степени, что после каждой фразы его приходилось будить вновь, чтобы выпытать все новости. Новости были следующие. Его мать Надя Чуркина, почтальон, уже три дня как уехала в дом отдыха, чем буквально поразила всех деревенских. В самую страду, летом, она взяла и укатила отдыхать! Общественное мнение деревни Коржино было против Нади, как Богиновы поняли уже на следующий день. Ее поступок тем более осуждался соседками, что Анатолий Иванович, Надин муж, с утра до ночи пропадал в Литвинове, за пять километров, где пас колхозное стадо, а Витька остался без присмотра. Он целыми днями спал на сеновале и питался только молоком. Витьке было шестнадцать лет, он уже выпорхнул из гнезда и учился в райцентре, в техникуме, на сборщика часов. Теперь у него были каникулы.

Витька стоял на крыльце в ватнике и резиновых сапогах, на которых налеплены были комья грязи. Длинные Витькины волосы цвета сена, путаясь с тем же сеном, свисали до плеч, а украшала Витьку тирольская, сильно помятая шляпа. Витька отоспал ей правое поле, которое было будто приклеено к тулье.

Митя и Аня помнили Витьку еще по прошлому приезду. Тогда он был хиленьким деревенским мальчиком с соплями и писклявым голосом. Сейчас голос ломался, и Витька то и дело пускал петуха: начинал фразу хрипло, а заканчивал ее дискантом. Впрочем, назвать фразами то, что он говорил, было бы большим преувеличением.

— Нету отца… — сказал он хмуро и не глядя на Богиновых.

— Витька, да ты что, не узнаешь нас? — спросила Аня.

— Почему?.. Узнаю, — протянул Витька без выражения.

— Тебе мать-то сказала, что мы приедем? Мы ей писали, — продолжала Аня.

— Не… — сказал Витька.

Богиновы стояли перед высоким крыльцом. Дождь, который сопровождал их от автобусной остановки, еще не кончился, хотя было уже все равно — они промокли до нитки. Катя и Малыш с маленькими рюкзачками за спиной тоже смотрели на Витьку, ожидая его решения.

— Ну, мы подождем Анатолия Ивановича. У него спросим… — неуверенно сказала Аня.

— Не зна… — сказал Витька.

— А ты, брат, вырос, — вдруг проговорил Митя и с досадой почувствовал, что получилось это у него заискивающе, будто он хотел задобрить Витьку, чтобы тот пустил их в избу.

Витька расплылся в улыбке и неожиданно покраснел.

— Ну ладно! — строго сказала Аня. — Ты не видишь, мы под дождем мокнем! Торчишь как пень. Давно бы уже печку растопил. Небось, как мать уехала, и не топили?

— Не… — сказал Витька, но посторонился, пропуская их в избу, а потом нехотя пошел за дровами.

В избе было сыро и темно. Витька сказал, что свет отключили еще вчера. Катя и Малыш смотрели на родителей с тревогой, потому что чувствовали, что отпуск начинается как-то не так, не по-праздничному. Митя с преувеличенной веселостью стал распаковывать рюкзак.

«Ничего, ничего! — твердил он. — Зато потом будет хорошо!»

И действительно, эта универсальная формула надежды сработала через полчаса, когда в печке затрещали дрова, умело подожженные Витькой. Все собрались в кружок и не отрываясь смотрели на огонь. Повеяло теплом, вспыхнули на стенах языки света, от одежды, развешенной над печкой, начал струиться пар.

«Языческая тяга к огню, к энергии…» — думал Митя.

Мысли его соскочили на энергию, и он укрылся в знакомом домике физики, убежав из холодной избы, где все было родным по убеждению, но в то же время незнакомым и почти пугающим. Митя словно уговаривал себя любить эту избу, огонь в печи, глиняные кринки, ухваты, самовар с ржавой трубой, ситцевые занавески на окнах. Витькину шляпу и самого Витьку. И тут же подкрадывалась мыслишка о том, что, может быть, и незачем любить все это. Но более властный голос приказывал любить, потому что Мите никак не хотелось допускать разрушения столь поздно выпестованной им в сознании родины.

Сырая изба, плохая погода, хмурый Витька — неужели этого достаточно, чтобы стереть ту тропинку и вообще все, что было семь лет назад?.. «А я ведь был моложе…» — вдруг подумал Митя и, словно страшась последующих выводов, вернулся к огню, к энергии и тепловому излучению. Здесь его мысли находили твердую опору, здесь он был хозяином положения и мог никому не объясняться в любви.

Между тем в десятом часу вернулся Анатолий Иванович. Он вошел в темноте, ни на кого не глядя, достал из-за печки подойник и ушел доить Малюту. Бессловесное появление хозяина удручило Митю, и он с тоской подумал, что, возможно, их здесь не примут и придется искать другое пристанище. Витька к тому времени удалился к себе на сеновал, дети тихо сидели в горнице на диване, Аня уже потихоньку обживала избу, раскладывая вещи из рюкзаков.

Хозяин появился вновь минут через двадцать с полным подойником и, подойдя к Мите близко, взглянул на него.

— Никак Дмитрий? — спросил он и улыбнулся наконец, да еще улыбнулся смущенно как-то, трогательно, как подумалось Мите.

— А я вишь… Значит, не видал… Так ты…

Анатолий Иванович задвигал руками и засуетился, стараясь выразить радость и удивление. Работа пастуха и полное одиночество среди коров и овец научили его обходиться без слов. Анатолий Иванович разговаривал руками. Он крутил растопыренными пальцами у лица, когда хотел выразить что-нибудь сложное, и самое странное — все было понятно. Правильно построенные городские фразы с подлежащими, сказуемыми и дополнениями вызывали у него изумленное недоумение. Он понимал их, но не мог взять в толк, зачем нужно употреблять столько слов.

— Ребятишки-то… как говорится! Ну, Дмитрий… Аня, значит… Молодцы… — говорил хозяин.

Митя испытывал стеснение от разговора. Ему казалось, что его языка хозяин не поймет, а разговаривать, как Анатолий Иванович Митя не умел.

И все-таки они поговорили, каждый на своем языке, уместив в разговоре семь прошедших лет. Хозяин отлил из подойника две кринки молока и отправился спать на сеновал, предоставив Богиновым избу в полное распоряжение.

Они наскоро поели, выпили теплого еще молока и улеглись где пришлось, надеясь утром обосноваться по-настоящему. Перед сном Митя заглянул в печку и увидел мерцающие в глубине угли, которые еле слышно перешептывались, догорая. Он полюбовался ими с минуту, а потом улегся на скрипучую кровать и попытался уснуть.

Уснуть скоро не удалось. Митя закрыл глаза, нагоняя на себя приятные мысли, собирая их по крохам, но они разбегались, а под веками то и дело вспыхивали синие и белые зарницы. То вдруг мелькал вагон, в котором они ехали, то бесконечная, размытая дождем дорога в Коржино, то пляшущие языки пламени в печи.

Митя открыл глаза и увидел, что изба залита светом луны, глядевшей в окошко над Митиной кроватью. Ветер разогнал тучи, луна вывалилась на чистое небо и уставилась в окно избы немигающим взглядом. От нее проник в дом мертвый голубой свет, который, казалось, можно было потрогать рукою. Он густел, переливался, проникая в Митину голову, заполняя ее и смешиваясь с зарницами и стуком в висках. Вот в нем появились красные точки и поплыли в сторону, когда Митя захотел рассмотреть их получше. Митя почувствовал тяжесть в груди и попытался распахнуть окно. Оно не поддалось.

Луна теперь была совсем близко, так что на ней можно было разглядеть неровное темное пятно. Потом вдруг луна погасла, а на ее месте осталась круглая дыра с дымящимися красными краями. Митя услышал, как всхрапнула на диване жена. Он с трудом поднял голову, встал с кровати и почувствовал дурноту. Катя спала на раскладушке, и рука ее свешивалась до пола совершенно безжизненно. Митя шагнул к дочери и положил ладонь ей на лоб. Лоб был в холодном поту. Борясь с тяжестью света, Митя дошел до дивана, где спала жена с Малышом. Ему показалось, что Аня не дышит. Он потянул ее за руку, и рука подалась тяжело и неловко. Свет падал косо, как дождь, застилая глаза. Митя рванулся к двери и толкнул ее плечом. Из сеней в избу вкатился холодный шар воздуха и смел душный свет луны. Митя сделал судорожный вдох, голова у него закружилась, но он успел схватить Катю и вынести ее в сени. Там, на вешалке, висели овчинные полушубки. Митя на ощупь нашел их, разбросал по полу и положил на них Катю. Потом он вернулся в избу и вынес Малыша. Аня очнулась и смотрела на Митю остановившимися глазами, не понимая.

— Выходи! — приказал он. — Мы угорели! Угарный газ!

Тут в его голове ни к селу ни к городу пронеслась формула угарного газа, совершенно нелепая в чужой темной избе.

Аня, пошатываясь, вышла в сени. Детей начало рвать. Митя зажег спичку и увидел, как они цепляются пальцами за мех овчины и трясут головками. Аня тут же пришла в себя. Она молча кинулась на крыльцо и принесла оттуда воды. Спичка погасла.

Митя нашел фонарик и высветил на полу круглое пятно. Аня поила детей и вытирала им лица мокрым полотенцем. Когда дети пришли в себя, Аня неожиданно заплакала и отступила в тень, словно провалилась.

— Господи… господи, — слышался из темного угла сеней ее голос. — Митенька, мы же могли все… Просто не проснуться. Я туда больше не пойду.

Митя пошел на крыльцо. Там он нашел топор, всаженный в бревенчатую стену, выдернул его и вышел наружу.

Луна успела удалиться с места преступления и поглядывала на Коржино сбоку. Вид у нее был мирный. Ветер еще носил одинокие капли воды, сорванные с веток. Митя отодвинул висевшую на одной петле калитку огорода и направился к окнам. Он по очереди отогнул толстые ржавые гвозди в переплетах рам и распахнул все три окна.

Он снова подошел к крыльцу, и вот тут, именно в этот момент, во втором часу ночи, первой ночи на своей названой родине, Митя услышал голоса.

Собственно, неизвестно, были ли это голоса, или, может быть, вода стекала по желобку с крыши, или крылья ночных птиц рассекали воздух, или ворочались в хлеву овцы. Но Мите почудился разговор, словно истекающий от звезд, обильно усыпавших небо. Он поднял голову и по привычке нашел Большую Медведицу. От нее исходил низкий, еле слышный и умиротворяющий голос, похожий на женский своими интонациями, а Полярная звезда вторила ей детским шепелявым голоском совсем неразборчиво, точно по междугородному телефону. Митя прислушался со всем вниманием, но слов нельзя было разобрать.

— Спи… — послышалось ему слово Большой Медведицы. — Спи…

Митя тряхнул головой. У него заболела шея, и глаза заслезились от долгого вглядывания в звезды. Он вернулся к семье, и они вновь устроились на ночлег.

Аня легла с Митей. Ее трясло, и Митя старался согреть ее, прижимая к себе. Наконец Аня уснула. Митя осторожно выскользнул из ее объятий и пошел на диван. Из окна тек холодный воздух. Митя вдохнул его всею грудью, лег рядом с Малышом и тоже заснул.

Утром они смеялись, вспоминая ночное происшествие, и попутно искали печную заслонку. По всей видимости, хозяин закрыл трубу, уходя на сеновал. Но спросить было не у кого. Анатолий Иванович ушел пасти ни свет ни заря, а Витька, оседлав мотороллер, куда-то умчался.

Заслонка не была найдена, а потом о ней забыли. Она возникла только под вечер, когда снова нужно было протапливать печь. Митя решил было идти напролом, сложил в печке дрова и с большими мучениями поджог их. В результате изба наполнилась дымом. Тогда-то и была предпринята последняя отчаянная попытка найти заслонку на чердаке. Но и она не увенчалась успехом.

Спустившись по лесенке вниз, Митя остановился и прислушался. В темном, приятно пахнущем навозом пространстве двора, за перегородкой, угадывались очертания коровы. Черного теленка видно не было. Митя подошел к перегородке и просунул руку сквозь доски. Пальцы натолкнулись на теплый коровий бок. Малюта вздрогнула и подалась назад. Митя провел ладонью по гладкому шерстяному телу коровы точно так же, как ласкал печную трубу, и снова испытал кратковременный прилив нежности ко всему на свете, включая себя самого. Сделав шаг назад, он почувствовал, что угодил ногой в свежую коровью лепешку. Это быстро ликвидировало нежность. Митя схватил клок сена, вытер ботинок и отправился к Ане докладывать о результате поиска.

Уже выходя из двора, он услышал, как за спиной, из темноты, кто-то явственно сказал:

— Откуда он? Его здесь не было…

— Тихо… — раздался другой голос, напомнивший ему вчерашний голос звезд, и все смолкло.

Митя оглянулся, различил вверху черный провал сеновала, обиталища Витьки, и решил, что тот прячется там вместе с каким-нибудь приятелем. Но выйдя наружу, он увидел, что Витька с грохотом и дымом подкатывает к крыльцу на мотороллере. Фара мотороллера горела, как глаз дракона. Витька молодецки осадил его, два раза прогудел в гудок, возвещая о своем прибытии, и заглушил мотор.

— Слушай, там у тебя на сеновале кто-то, — сказал Митя.

— А-а, — безразлично протянул Витька и принялся закатывать дракона в стойло.

Когда Митя вернулся в избу, оказалось, что хозяин уже пришел, а заслонка обнаружена. В верхней части печки была ниша, прикрытая ситцевой занавеской. Там и находилась заслонка, а вернее круглая дыра, ведущая вниз. Она прикрывалась чугунными, вложенными друг в друга кругами. Митя опознал в них то, что он привык подразумевать под словом «конфорка». Хозяин виновато хмыкал, слушая рассказ Ани об угаре, и объяснял свой поступок тем, что хотел сохранить тепло, потому и прикрыл трубу. Во всяком случае, во избежание повторений Мите было вменено в обязанность проверять состояние чугунных кружков перед сном, что он впоследствии и делал, предохраняя семью от отравления.

Вечером, уложив детей, они вышли с Аней на заветную тропинку и пошли вдоль изгороди друг за другом в молчании. Слева лежало поле в тумане, звезды тихо улетали вдаль, а над полем лилась еле слышная песня. Они остановились, прислушиваясь, но не смогли определить направление, откуда доносилась песня. Может быть, пели в соседней деревне, а может быть, и еще подалее. Голос был хриплый, надтреснутый, он не приближался и не удалялся, слов разобрать не было возможности, да и мелодию они не знали. Митя обнял жену, подхватил ее на руки и понес к изгороди. Там он осторожно опустил Аню на землю, перепрыгнул через изгородь и уже оттуда снова поднял ее и перенес в поле. Аня покорно молчала.

Они пошли по полю в тумане, расступавшемся перед ними. Через минуту деревня исчезла, потом пропали в дымке кривые линии изгороди. Вокруг было только поле с мокрой от росы травой и та же песня, обступавшая со всех сторон. Митя вел жену за руку, и Аня шла рядом, послушная как ребенок. Вдруг они остановились и прижались друг к другу все так же в молчании. Митя снял с плеч жены старый свой плащ и бросил его на землю. Плащ лег пузырем, едва примяв густую траву, и они легли в центр пузыря под звездами в странной немоте.

Они не заметили, как смолкла песня. Перед Митиными глазами было бледное лицо Ани, светящееся в темной траве. Волосы путались с травой, трава пахла волосами жены, а совсем близко качались огромные, покрытые капельками росы стебли, которые касались Митиного лица, оставляя на нем холодные следы.

Они утонули в тумане, в поле и слились с землей — почти незаметный на равнине живой холмик.

Внезапно слева от них что-то глухо топнуло, и по земле передался их телам толчок. Воздух сдвинулся, и снова раздался двойной отчетливый удар.

Митя ощутил, как вздрогнула Аня. Они повернули головы на шум и в трех шагах от себя увидели исполинскую тень лошади. Она занимала полнеба. Между связанными веревками передними ногами лошади мерцали звезды. Лошадь опустила голову к земле, сорвала губами несколько травинок, но вдруг прянула ушами и прыгнула обеими ногами вперед. Снова им передался по земле двойной толчок, и лошадь исчезла в тумане.

Митя откинулся на спину, и звезды словно упали на него. Аня беззвучно засмеялась, спрятав лицо у него на груди.

— Вот дура! — в сердцах выругался Митя. — Людей нет, так лошади мешают! — приходя в себя, добавил он и тоже засмеялся, глядя на звезды, которые радостно запрыгали по небу и расплылись неровными пятнышками.

Они не сразу нашли изгородь и тропинку. Туман густел, а выплывающие из него предметы казались поначалу бесплотными, постепенно проявляясь, как негативы, в сыром объеме. Митя и Аня переговаривались шепотом, потому что нарушить эту тишину было нельзя. Изгородь всплыла из тумана, и в тот же момент снова началась хриплая песня, теперь уже другая.

Они перелезли через изгородь и быстрым шагом пошли по тропинке к деревне. Песня была справа, в поле, в тумане.

— Это наша лошадь поет… — таинственным шепотом произнесла Аня и, осмелев, засмеялась уже громче, словно они миновали запретную для звуков зону.

Глава 3. После разлуки. Односторонняя поверхность. Дед Василий. Нашлись!..

Следующим утром Витька, как всегда в тирольской шляпе, спустился с сеновала, выпил кринку молока, утер рукавом губы и спросил:

— За грибам пойдем?

«Интересно, снимает ли он когда-нибудь шляпу?» — думал Митя в это время.

— За гриба-ам! — весело передразнила Витьку Аня. — Не за грибам, а за грибами!.. Или по грибы? — неуверенно закончила она.

— Все равно, — примирительно сказал Митя и принялся снаряжать экспедицию.

Каждому полагалось по корзинке и ножу. Дети надели резиновые сапоги и куртки с капюшонами. Митя накинул плащ, поскольку небо с утра хмурилось и вполне возможен был дождь.

Аня осталась дома готовить еду на ближайшие дни, чтобы разом с этим делом развязаться. Она уже заполняла огромные чугуны картошкой, вываливала туда из банок тушенку и вдвигала ухватом чугуны в печь.

— Ну, с богом! — сказал Митя и вышел из избы. Витька повел их напрямик через поле к лесу. Он шагал впереди, в сапогах с отворотами и с белым куриным пером в шляпе, появившемся вдруг дерзко и неожиданно. Митя шел последним, слушая разговоры детей и изредка лаконично отвечая на их вопросы.

— Увидите… — говорил он. — Найдем… Или не найдем.

Митя испытывал что-то похожее на волнение. Он готовился к встрече с лесом, как с давним знакомым, который за давностью может и не признать, а хотелось бы, чтобы признал. И сам Митя сомневался — узнает ли места, которые они облазали прошлый приезд вдоль и поперек, так что могли найти дорогу домой из любой части леса, даже если не было солнца. Сейчас Мите более всего хотелось найти березовую рощу, потому что она прочнее других запечатлелась в памяти. Эта березовая роща, встреченная им по-настоящему впервые в жизни прошлый раз, поразила его тем, что выглядела точь-в-точь такой, какой представлялась по книгам или увидена была в кино. Это была классическая березовая роща — чистая, светлая и стройная, как механика Ньютона.

Они углубились в лес по дороге, в глубоких колеях которой стояла вода, а посередине росла редкая трава. Потом Витька круто свернул влево, сказав, что здесь хорошее грибное место. Митя с детьми тоже послушно повернул, взглянув при этом на небо, но определиться по солнцу не смог. Низкие лохматые тучи мчались над лесом, почти задевая верхушки деревьев, все участки неба были одинаково светлы или же одинаково темны — смотря как считать. В лесу было сумрачно.

Дети поминутно подбегали к нему с грибами, по большей части сыроежками, волнушками, свинушками, к которым у Мити не было никакой симпатии и доверия, и спрашивали — брать или не брать? Митя отвергал предложенные грибы, а сам все озирался по сторонам и ждал, когда же он начнет узнавать лес, а лес начнет узнавать его. Создавалась натянутая обстановка обоюдного неузнавания, закапал дождь, встреча грозила оказаться испорченной.

— Витька! — крикнул Митя.

— У-у! — отозвался Витька уже довольно далеко.

— Ты нас не бросай! Мы заблудиться можем! — снова крикнул Митя, стараясь придать словам шутливый оттенок. Но кричать в шутку Митя не умел. Получилось жалобно.

Витька вынырнул откуда-то через минуту с корзиной, где перекатывались пять грибов: три подосиновика и два белых.

— Тут не заплутаете. Плутать-то негде, — сказал он и снова исчез.

Дождь незаметно усиливался. Капли, пробившиеся сквозь листву, были мелки и часты. Вскоре к ним присоединились другие, полновесные, копившиеся на ветках. Дети подняли капюшоны и продолжали внимательный поиск. Первые успехи увлекли их, сразу же возникло соревнование, и только Митя никак не мог сосредоточиться на грибах, а вглядывался в глубину леса, все еще надеясь увидеть что-то знакомое.

Он хорошо понимал, что вряд ли узнает какое-нибудь отдельное дерево или участок леса, но упрямо вспоминал прошлые, семилетней давности, походы, на ходу приспосабливая воспоминания к тому, что видел сейчас. Постепенно ему стало казаться, что он узнаёт прежние места.

Они наткнулись на развилку дороги с узким клином деревьев между уходящими в глубину леса колеями. Рядом с развилкой высилась почерневшая от дождей поленница, и вот ее-то и узнал Митя.

— Катя, смотри, на этих дровах мы с тобой сидели еще тогда. Ты помнишь? — сказал он дочери.

Катя недоверчиво посмотрела на отца, потом мельком на поленницу, которая ее совсем не заинтересовала, потому что к этому времени она отставала от Славика на один гриб, и нужно было сравнивать счет.

— Не помню, — легко сказала она.

— Ну как же! Вот и пенек, на котором мы грибы раскладывали. Он тогда крепким был, — сказал Митя, указывая на трухлявый мягкий пень, напоминавший своими очертаниями маленький, поросший мхом готический замок.

Конечно, это был чистый вымысел или самовнушение. Поленница никак не могла простоять здесь семь лет, а что касается пенька, то тоже неизвестно — способен ли он был за это время истлеть. Однако Митя обрел некоторую уверенность, хотя со стороны леса пока еще не было проявлено никакого узнавания. Лес надменно молчал.

Грибы на некоторое время отвлекли Митю от выяснения отношений с лесом. Он наклонялся к мокрой траве, раздвигал еловые ветки носком сапога и шарил глазами по мохнатым кочкам. Попутно Митя размышлял о единой методике поиска грибов, о некоем универсальном приеме, позволяющем искать грибы эффективно. Научный подход ко всему на свете так глубоко сидел в Митином характере, что любое дело, каким Митя занимался, превращалось для него в математическую задачу.

Митя решил найти оптимальный путь грибника.

Отыскав гриб, который чаще всего выскакивал перед ним неожиданно и именно в том месте, куда он смотрел перед этим целую минуту, Митя начинал описывать расходящуюся спираль вокруг этого места. Улитка Паскаля — вот как на математическом языке называлась кривая, по которой двигался Митя. Когда появлялся новый гриб, Митя мысленно проводил прямую между точками нахождения первого и второго грибов и начинал шагать по перпендикуляру к этой прямой. Ему казалось, что таким способом он охватывает большую площадь грибницы.

Очень скоро Митя запутался в собственных передвижениях и понял, что кружит на одном месте, имея в активе все те же три белых гриба. Тут он плюнул на методику и пошел наудачу, за что сразу был вознагражден семейством белых, состоящим из двух пар сросшихся грибов — одна пара побольше, а другая поменьше.

— Катя! Малыш! — в восторге закричал Митя, желая показать детям это чудо.

Ему показалось, что голос его пролетел по лесу метров десять и, упершись в стену стволов, сник и потерял силу. Митя крикнул громче, но никто не отозвался. Тогда он поспешно срезал грибы и быстро пошел в ту сторону, где, по его предположению, должны были находиться дети. Еще не испугавшись, он перешел на бег, вдруг остановился и побежал в другую сторону, непрерывно выкликая имена детей. Ответа не было.

— Витька! — с яростью, до боли в груди, прокричал Митя, будто Витька был повинен в исчезновении детей.

И сразу в нем возник страх, проникая в стучащее бешено сердце и смешивая мысли. Митя поднял лицо к небу, которое быстро бежало неизвестно в какую сторону. Все направления леса были равноправны перед ним, но ни единого звука, кроме шороха капель, не раздавалось.

Митя понял, что потерял детей и сам заблудился, причем заблудился как-то быстро, на ровном месте. Лес сразу представился ему не имеющим конца ни в одной из сторон — нечто вроде односторонней поверхности, перед которой он всегда испытывал трепет.

Односторонняя поверхность — это очень замечательная вещь. Ее легко наблюдать, но понять трудно. Чтобы хотя бы приблизительно представить, какое видение пронеслось в Митиной голове в эту минуту страха и безволия, можно проделать следующий опыт. Взяв длинную полоску бумаги, нужно свернуть ее в кольцо, а затем, повернув один конец полоски на половину оборота, склеить его с другим. Получится лента Мебиуса, то есть одна из разновидностей односторонней поверхности. Только что перед этим полоска имела вполне определенные две стороны и попасть с одной стороны на другую было невозможно, не переступив через край, но вот одно движение пальцев превратило две стороны в одну, и теперь можно спокойно путешествовать по ленте до бесконечности, плавно переходя с одной стороны на другую, а вернее, бесконечно обходя одну и ту же сторону.

То, что было в Митином сознании разделенным на «лес» и «не лес» и имело как бы две стороны, вдруг превратилось в один сплошной лес, простиравшийся до бесконечности. С волос на Митино лицо стекали струйки дождя, и он поминутно утирал глаза влажным рукавом плаща. Было похоже со стороны, будто он плачет, — но с какой стороны? Другой стороны больше не было.

Теперь он мечтал найти ту поленницу, которую так великодушно узнал полчаса назад. Он выбрал направление и зашагал по мягкому мху, гасившему звуки. Не прошло и двух минут, как он вышел на дорогу, но узнать ее теперь не решался. Через каждые три шага он прикладывал ладони ко рту рупором и выкрикивал имена детей. От крика Митя охрип и устал. Лес, который сразу стал ему ненавистен, потому что не узнал и обманул его, расступался перед ним безмолвно и предупредительно, а Митя шел и шел сквозь толпу глухонемых деревьев, постепенно приходя в отчаянье.

За поворотом дороги он увидел маленькую фигурку в сером длинном пиджаке и мокрой кепке. Фигурка ковыляла, помогая себе палкой, навстречу ему. Окрыленный, Митя бегом бросился к ней и узнал деда Василия, Люськиного отца, у которого они жили в прошлый приезд.

— Василий Петрович! — закричал Митя, подбегая.

Дед остановился и взглянул на него снизу вверх. Маленькое и хитрое лицо деда Василия слегка дергалось, а глазки мигали. Они были бесцветны, да и сам дед был серенький, бесцветный, какой-то стертый и словно заспанный.

— Не признаю, стар стал… — сказал он дребезжащим тенором.

— Митя я, Богинов, мы у вас жили, — скороговоркой произнес Митя.

— Нет, не признаю, — сказал дед и сдвинулся с места.

— Вы детей не встречали? Девочку и мальчика? — умоляюще спросил Митя, махнув рукой на воспоминания.

— Не слышу ничего, стар стал… — бормотал дед.

— В какой стороне Коржино? — прокричал Митя ему в ухо.

Вместо ответа старик свернул с дороги в лес и быстрыми шажками стал удаляться. Митя попытался было его догнать, но дед Василий обернулся и погрозил ему палкой. После чего старик скрылся в лесу.

Как ни странно, встреча с дедом успокоила Митю. Он побрел далее по дороге и скоро вышел к той самой развилке, где стояла поленница. На поленнице сидели Катя и Малыш. Между ними на березовых кругляшах были разложены кучки грибов. Дети не заметили Митю, поскольку занимались счетом.

Митя подошел к поленнице и взглянул на грибы.

— Ну, как успехи? — спросил он вяло, чувствуя, что ноги его не слушаются. Потом он сел на пенек, вынул из кармана плаща пачку сигарет и убедился, что они от дождя превратились в кашу. Митя механическим движением выбросил пачку и повторил вопрос.

— Сейчас, папочка, я считаю, — ответила Катя. Подсчитав грибы, она объявила: — Что я говорила? Семнадцать—пятнадцать в мою пользу!

— Я выиграл! — упрямо сказал Малыш, потому что считал плохо, но уверенность в своих силах имел огромную.

— Ну вообще! — сказала Катя. — Папа, он ничего не понимает!

— Где вы были? — устало спросил Митя.

— Здесь, — коротко ответила Катя и удивленно посмотрела на отца.

— А я там был! — махнул рукой Малыш. — Там он рос, а я его ка-ак найду!

Он поднял самый толстый гриб и взмахнул им над головой. Сразу возник спор, потому что Катя считала, что гриб ее. Тут же выяснилось, что ходили они порознь и не перекликались. Им это было ни к чему.

— А вы заблудиться не боялись? — так же вяло продолжал допрос Митя.

— Плутать-то тут негде! — повторила Катя Витькины слова. При этом она дернула плечиком.

— Понятно, — улыбнулся Митя. — Ну, пошли домой.

Отношения с лесом были временно прерваны. Митя вновь надеялся только на себя, а потому вывел детей к деревне прямым путем без лишних волнений.

Через час они уже сидели перед печкой, обильно увешанной их мокрой одеждой, смотрели на огонь и чистили грибы.

— Ты знаешь, я деда в лесу встретил, — сказал Митя жене.

— Какого деда? — не поняла Аня.

— Василия Петровича… Ну Люськиного отца, — сказал Митя и увидел, что жена смотрит на него округлившимися глазами.

— Да ты что! — наконец сказала она.

— А что? В кепке, с палочкой… Еще очень бодрый старикашка. Не слышит только ничего, — усмехаясь, проговорил Митя.

— Митя, он же умер. Мне Люся писала еще год назад… — испуганно сказала Аня. — Ты, наверное, обознался.

— Не знаю… — сказал Митя.

Потом он отложил нож и долго смотрел на угли в печи. В их изломах, в глубоких и причудливых раскаленных трещинах, из которых вырывался жар, ему виделись какие-то морщинистые лица и звериные страшные глаза, полыхавшие недобрым огнем, слышались в потрескивании и шорохе углей невнятные голоса, и все это чудесным образом переходило в знакомую ему науку, в химические реакции и прочие вещи, которые он знал досконально. Но та, другая картина, открывшаяся в глубоком зеве печи, мешала ему. Она таила в себе что-то такое, о чем Мите только предстояло медленно и глубоко догадываться.

Глава 4. Светелка. Наука «для себя». Аппарат познания. Начнем сначала!

Странный человек Митя Богинов! В то время как другие, уехав на природу, вырвавшись на волю, стараются забыть о скучных служебных делах, освободить голову и дать ей возможность легкомысленно отвлечься, Митя с вожделением мечтает о работе. И на этот раз он связывал поездку в деревню с какими-то еще довольно туманными идеями, а главное, с желанием «найти путь». Найти путь нужно было непременно, потому что годы шли, а желаемые результаты никак не появлялись. Митя испытывал предчувствие перемен и острую потребность работать. Он присмотрел в избе рабочее место, тут же названное им «светелкой», хотя там было темновато. Светелка выходила дверью в сени, а с горницей не сообщалась. Там стояла огромная железная кровать с продавленным матрацем, занимавшая половину светелки. Рядом с кроватью находился круглый стол, а чуть дальше, у стены, старый буфет, набитый внизу мешками с крупой и макаронами, а вверху — разными железками, проволокой, гвоздями, ржавыми инструментами, оплывшими свечками, пробками, батарейками, фонарями, пуговицами, веревками, старыми подметками — в общем, всяким барахлом, необходимым в хозяйстве. Видимо, в доме Анатолия Ивановича ничего не выбрасывалось.

В светелке Митя обнаружил стопку старых книг. Разбирая их, он на мгновенье представил, что вот сейчас найдет какой-нибудь ветхий манускрипт, прижизненное издание Пушкина или Евангелие на старославянском. Это приятно было представить, но книги все до одной оказались школьными учебниками для самых разных классов — с третьего по восьмой. Митя положил книги на место, успев на секунду открыть наугад учебник физики и тут же, сбоку, вспомнить свой учебник Перышкина, с которого все началось.

Школьная физика была, пожалуй, одним из нелюбимых Митиных предметов. Его учили понятиям и законам, минуя самое интересное — процесс рождения понятий и законов. Митя уже тогда догадывался, что знания добываются каким-то загадочным путем — наитием, что ли, созерцанием и самоуглублением, и что они как-то непостижимо связаны с общественной и личной моралью, но в учебнике Перышкина об этом не было ни звука, если можно так выразиться. Там все преподносилось как результат скучной дедукции и не менее скучного опыта. Поэтому Митя физику как таковую не любил, а любил более всего истину, к которой приближался уже долгие годы, не приближаясь ни на сантиметр, но все-таки двигаясь вперед с ощутимой скоростью.

Еще один парадокс, напоминающий парадоксы теории относительности.

Митя был физиком-теоретиком отнюдь не по специальности, а, скорее, по душевной наклонности и собственному желанию, которое возникло давно и бесповоротно. Вот как это произошло.

Образование Митя получил инженерное и вот уже восемь лет благополучно трудился в одном из конструкторских бюро, сначала в должности инженера, а потом старшего инженера. Однако все свое свободное время, а также часть служебного, когда позволяли обстоятельства, Митя вкладывал в науку «для себя», в теоретическую физику.

Предметом приложения Митиных сил была единая теория ноля, которой в свое время занимался Эйнштейн, не говоря о других крупных физиках, и которую в наше время атакуют с разных сторон могучие научные коллективы. Митя был отчасти дилетантом, он работал один, по своему разумению, и шел тем путем, который представлялся ему нужным и единственно возможным.

Но дело даже не в предмете, каким занимался Митя, а в той неосмотрительности и безрассудстве, с которыми он углубился в этот предмет, не смущаясь ни его неприступностью, ни малым запасом знаний, ни скудостью собственных сил. Шансы были один против миллиона, но Митя почему-то был уверен в успехе, причем именно что все обстоятельства против него, вселяло в него надежду. Он был убежден, что каждая голова устроена по-своему и настроена на определенную проблему, которую может решить именно эта голова и никакая другая. Справедливости ради следует сказать, что так он думал о всех головах, а не только о своей.

Отсюда Митя сделал следующий вывод: нужно изо всех сил стараться узнать, для чего, для каких именно целей рождена на свет его голова, а значит, и он сам. Узнать это можно, пробуя различные виды деятельности, и Митя стал их испытывать. Он пробовал даже писать, но скоро убедился, что предметом литературы является человеческая душа и отношения между людьми а в этом он разбирался слабо. Любые движения души становились все непонятнее по мере того, как он пытался в них углубиться. Митя искал ясности, а находил запутавшийся клубок, распутывать который не было желания. Он перестал писать.

Ознакомившись еще в школе с разными науками, Митя был удивлен приблизительностью гуманитарных наук и остановил свой выбор на естественных. И вот здесь, погружаясь в них все глубже, он дошел до самого простого вопроса, который его волновал более всего: как устроен мир? Это и была физика.

Подступиться к вопросу можно было двумя путями: исследуя мир на опыте или умозрительно. Митя предпочел второй путь, потому что только тут мог работать индивидуально и делать все, что ему заблагорассудится. Он мог часами сидеть над листом бумаги, заполняя его формулами. В этом есть своя прелесть, понятная немногим. Формулы вытекали одна из другой, разрастались, вели его дальше, существуя уже самостоятельно, — им оставалось только подчиняться. Иной раз действиями Мити руководила цель, но часто, особенно на первых порах, он просто постигал красоту, учась одновременно строгости выкладок. Он вырабатывал стиль.

Можно подумать, что Митя был по характеру рационалистом, черствым сухарем и человеком, лишенным эмоций. Ничего подобного! Ему как раз не хватало логики. Чувственное восприятие было в нем главным, а эстетика математических преобразований давала истинное наслаждение. Об этом говорит хотя бы такой факт. Наряду с различными теориями, постулатами, теоремами и правилами, почерпнутыми из учебников, он вводил в свой аппарат познания совершенно посторонние вещи, не имевшие никакого касательства к науке. Ну, например, березовую рощу, о которой говорилось, или дивертисмент Моцарта для струнных, или тропинку из Кайлов в Коржино, или стихи Пушкина, или даже памятный ему школьный вечер, на котором случилось… На котором что-то важное случилось, одним словом.

Трудно объяснить, как это сочеталось с интегралами, уравнениями и операторами. Очень грубо представить можно так. Митя прикидывал в уме новую работу, намечал математический путь и одновременно загадывал то ощущение, которое хотел получить в результате работы. Это могло быть ощущением березовой рощи или ощущением юношеского воспоминания. И он настойчиво его добивался, хотя чаще всего ощущение получалось приблизительным и неполным.

Вряд ли такой метод был строго научным. Скорее, он был поэтически-научным, если можно так выразиться. Но он соответствовал Митиной индивидуальности. Митя уже давно пришел к мысли, что, только внеся в работу свою индивидуальность, а не стараясь делать «как все», можно добиться мало-мальского успеха.

Вообще, надо признать, Митя был индивидуалистом. Это слово, как правило, имеет отрицательный оттенок и противопоставляется слову «коллективист». Митин индивидуализм заключался в том, что Митя хотел делать сам и по-своему. Он избрал для себя трудный путь, а его индивидуализм был безвреден. Во всяком случае, вреден не больше, чем индивидуализм собирателя марок или спортсмена, мечтающего о победе.

Но почему Митя избрал эту область? Так ли уж важно знать все об устройстве мира? Можно спокойно прожить и без этого.

Разные могут быть объяснения. То ли Митя почувствовал, что сможет, то ли самоутверждался таким странным путем, то ли укрывался в своем предмете, подобно улитке, укрывающейся в раковине. Может быть, Митя боялся, что, столкнувшись с трудностями иного порядка, чем математические и физические, он спасует перед ними? Тоже возможно… Тут-то он шел ва-банк, замахивался на великое, и в случае проигрыша никто не упрекнул бы его в неудаче. Что ж, и не такие умы терпели здесь поражение. А в случае выигрыша… В случае выигрыша Митя получал ослепительную возможность оставить свое имя, остаться после себя. Возможность эта чрезвычайно заманчива.

Скорее же всего, Митя чувствовал долг, что-то вроде обязанности — сделать свое дело. Сделать то, что может только он, а если не сделает, то этого уже не сделает никто. Митя замахивался на вершину, но кто знает, чего он мог достичь на пути к ней?

Он был уверен в себе. Однако уверенность так тесно соседствовала с сомнениями, что непонятно, как это могло уживаться в одном человеке. Вот и в момент приезда в Коржино Митя был в страшной растерянности, потому что только что потерпел провал, потратив почти год на одну работу, которую считал главной и посредством которой надеялся найти путь. Ничего не получилось, все пошло прахом. Результат, правда, был, — но что это за результат? Во-первых, он был не нов принципиально, а во-вторых, путь, которым Митя рассчитывал идти дальше, вдруг оказался закрытым, полностью исчерпанным. Там был основательный тупик на манер железнодорожного, перегороженный доской в полосочку и с красным фонарем. Никакой березовой рощи, никакого дивертисмента!

Митя надеялся здесь, в отпуске, на лоне природы, немного остыть и поразмыслить, какой путь избрать теперь. Выбор пути с каждым годом сужался. Митя уже достаточно перепробовал. Однако по-прежнему был полон решимости, потому и привез в Коржино чистую тетрадь в красной обложке, которую надеялся заполнить новыми выкладками.

В тот день, после злополучного похода в лес и чистки грибов, Митя ушел в светелку, прихватив тетрадь, застелил стол чистой газетой, уселся на кровать и написал на первом листе исходные уравнения, с которых он начал десять месяцев назад. Их вид опечалил Митю. Вдруг показалось, что ничего не сделано, полезли мысли о ненужности его занятия не только для человечества, но и конкретно — для его семьи. Митя упал спиной на матрац и уставился в оклеенный газетами потолок, обильно засиженный мухами. За этим занятием его застал Витька, который просунул голову в дверь и улыбнулся с затаенной и не совсем понятной гордостью.

— Ты куда ж это пропал? — спросил Митя, повернувшись к нему.

Витька улыбнулся еще таинственнее.

— Мы чуть не заблудились, — продолжал Митя.

Вместо ответа Витька извлек из-за спины полную корзину грибов.

— Молоток! — иронически сказал Митя.

Витька, осмелев, зашел в светелку и, подойдя к столу, уставился на исписанную формулами страницу. Он изучал ее с минуту, забыв согнать с лица улыбку, а потом хрипло спросил:

— Это что у вас?

— Это, видишь ли, уравнения движения с релятивистской поправкой, — объяснил Митя.

— А зачем они?

— Чтобы знать, как движется частица в четырехмерном пространстве, — засмеялся Митя. Разговор начал его забавлять.

— Какая частица? — упорно продолжал Витька.

— Ну, в данном случае, с полуцелым спином.

Витька задумался, а потом вдруг извлек из корзины какой-то гриб и протянул его Мите.

— Этого гриба знаете? — спросил он.

— Этого гриба называется белый, — парировал Митя.

— А вот и не белый, а ложник, — сурово сказал Витька, сразу потеряв к Мите всякое уважение. — Вы его лизните, лизните!

Митя неуверенно лизнул и почувствовал на языке горечь.

— Я показать принес, чтобы вы их не брали, — сказал Витька и, размахнувшись, выбросил гриб в открытое окошко. — Движения! — снисходительно сказал он и улыбнулся с видом полного превосходства.

Он поставил корзину у кровати и пошел к выходу.

— Эй, а грибы куда? — спросил Митя.

— Мне ни к чему. Берите, — ответил Витька, не оборачиваясь, и удалился.

Митя придвинул к себе тетрадь и с минуту смотрел на уравнения, дожидаясь оживления мысли. Он ненавидел такие минуты начала работы, особенно когда начинал после некоторого перерыва. Создавалось впечатление, будто в голове все ссохлось и омертвело. Глаза тупо смотрели на бумагу. Ощущение собственной бездарности было полнейшее.

«Ясно и ежу, — говорил сам себе Митя, — что ты, Богинов, дилетант и недоучка без особых способностей. Ты просто осел! — продолжал Митя, постепенно свирепея. — Над тобой уже Витька смеется. Ишь ты, тетрадочку привез, уравнения нарисовал, профессор! Ну давай, давай что-нибудь! Ну замени переменные хотя бы… А зачем? Да так просто. Своего рода графомания… Взялся за гуж — полезай в кузов. Назвался груздем — не говори, что не дюж. Виньетку хотя бы нарисуй, крючочек, женскую ножку. Даже этого не можешь, кретин!..»

Так распалял себя Митя и сопел, склонившись над тетрадкой, пока вдруг его перо не вычертило само собою сначала голову коровы с кривыми острыми рогами, потом рядышком оси координат, а в них какие-то траектории — и перо забегало по бумаге, изображая буквы и цифры, а в голове установилось плавное и свободное, как дыхание, течение мысли, ради которого единственно и существуют различные интеллектуальные упражнения, ибо оно дает возможность изредка чувствовать себя человеком.

Глава 5. Кризис миновал. Поздние гости. Письмо. Инцидент за столом. Снова голоса

Митя засиделся за тетрадкой до вечера. В светелку вошла Аня и позвала ужинать. Митя потянулся и удовлетворенно похлопал себя по груди. Затем он перелистал шесть исписанных страниц, повторяя рассуждения от начала до конца, а в некоторых особо удачных местах улыбаясь. Аня присела на кровать и терпеливо смотрела на формулы, в которых не понимала ничего. К счастью, она понимала Митю, что было для него гораздо важнее.

— Кажется, в этом что-то есть, — резюмировал Митя. — Башка еще варит… Ведь правда — я не совсем дурак?

Аня молча улыбнулась. Она знала наизусть все слова, какие говорил сейчас Митя. Так он говорил всегда, начиная какую-нибудь работу, когда ему нужно было почувствовать уверенность и утвердиться. Аня знала также, что к концу выкладок Митя будет все неувереннее, а потом и вовсе станет угрюмым и разбитым, закончив труд. Для равновесия Аня подшучивала над мужем вначале и успокаивала в конце. Кроме того, она была личным секретарем Мити. Закончив работу, получив результат и убедившись, что он не столь глобален, сколь замышлялось, Митя обычно терял всякий интерес к исписанным листкам. Тогда Аня заставляла его переписать работу набело, а затем брала ее на службу, где перепечатывала на машинке и вписывала формулы. После этого работа с титульным листом, на котором значилась Митина фамилия, благополучно складывалась в специальную папку.

— Зачем это тебе? — спросил однажды Митя.

— Я покажу Малышу, когда он вырастет.

— А если он ничего не поймет? Кто тебе сказал, что он будет физиком?

— Шизиком… — засмеялась Аня. — Ты очень глупый, Митя. Он поймет, что ты жил. Жил!.. Понимаешь? Иначе что же от тебя останется? Костюм?.. Он просто выйдет из моды.

Впрочем, одну работу она заставила отослать в журнал. Ее, к удивлению Мити, напечатали и прислали оттиски. Только потом он понял, что Аня сделала это в тот момент, когда Митя был близок к отчаянью. Оттиски обрадовали его, как ребенка. Он перечитывал статью сто раз, несколько оттисков подарил друзьям и уже хотел было послать новую статью, но Аня сказала:

— Митя, это же несерьезно. Ты собираешься коллекционировать бумажки?

Митя очень обиделся, но Аня была права. Он спрятал оставшиеся оттиски в ту же папку и больше не вынимал.

Сейчас Митя был на взлете. Он надеялся и предвкушал победу.

— Ну скажи, скажи: «Ты гений!» — смеясь, попросил он жену.

— Хвастун и недоучка, — буркнула Аня.

Митя счастливо захохотал, захлопнул тетрадь и вдруг, поймав Аню за руку, ловко повернулся и взвалил ее на спину. Аня визжала и свободной рукой молотила Митю по затылку. В таком виде они ввалились в горницу, где за столом сидели дети. Митя опустил жену на пол и сказал:

— Берите это сокровище, а взамен дайте мне пожрать.

Дети были счастливы. Поведение Мити означало, что кризис прошел, прошлое поражение забыто и новая работа вернула в семью радость и веселье.

Они ели картошку «в мундире». Подбрасывая ее, точно мячик, и обжигаясь, Митя отдирал от картофелины тончайшую серую кожуру, которая тут же свертывалась в легкую трубочку. Он разламывал картофелину, посыпал крупной солью и ел, восторгаясь.

Митя восторгался немного преувеличенно. Он все еще как бы извинялся за что-то, налаживая отношения со своей названой родиной. Митя словно говорил деревне, лесу, полю: «Смотрите! Я свой, свойский, ваш. Я ничем не отличаюсь от Анатолия Ивановича и даже от Витьки. — И тут же осторожно добавлял: — Нет, конечно, отличаюсь. Но только тем, что могу осмыслить свое место в мире и всю систему взаимоотношений: с деревней, с лесом, с печкой, с картошкой “в мундире”. Это результат образования, и только. По крови я ваш…»

Ни у жены его Ани, ни тем более у детей таких мыслей не было и в помине. Они ели картошку, запивая ее молоком. Да и Митя так не думал, совсем нет! Но что-то такое было, какая-то едва заметная нарочитость в том, как он ломал картофелину, дул на нее, сыпал соли чуть больше, чем нужно, и запивал молоком из кринки. И это неопровержимо доказывало: Митя еще не был здесь своим, как ни старался. Он чувствовал это с досадой и готов был проклясть свой ум, столь беспощадно исследующий себя.

В избу вошел Анатолий Иванович. Он стянул с себя ватник и озабоченно заглянул в печку. Дрова уже догорели. Хозяин сделал попытку закрыть трубу, но Аня взмолилась:

— Ой, не надо! Толя, ради бога! Мы потом сами…

— Протопилась… Можно прикрыть-то. Замерзнете ночью, — сказал Анатолий Иванович.

— Лучше замерзнем, чем угорим… Садись с нами ужинать.

— Да я уж кормленый. Меня хозяйки в очередь кормят, — сказал Анатолий Иванович и ушел с подойником во двор.

За окнами послышался шум приближающегося трактора. Свет фар прорвался сквозь занавеску, пробежал по стене и остановился на белом боку печи. Мотор продолжал греметь. Митя отодвинул занавеску и увидел, что перед крыльцом, упираясь в избу светом единственной фары, стоит желтый, забрызганный грязью трактор. Он трясся и грохотал. Людей в кабине не было.

Тут в сенях послышался топот, и в избу вошли, а вернее тяжело вторглись, двое в замасленных черных ватниках и в кепках.

— Где хозяин? — спросил один, обводя избу мутными глазами.

— Доит, — коротко отвечал Митя.

Тот кивнул и уселся на табуретку рядом с печкой. Его товарищ, огромный, под притолоку, мужик, что-то прохрипел и сел прямо на пол, раскинув ноги в резиновых сапогах с отворотами. Глаза его были полуприкрыты.

Усевшись, он полез в карман брюк, откуда с большим трудом извлек мятую пачку папирос. Также не без труда он вытянул из пачки папиросу и закурил. При этом он непрерывно что-то бормотал, разговаривал сам с собой.

Митя уже начал различать определенного сорта слова и попытался отвлечь внимание детей, которые забыли об ужине и смотрели на поздних гостей.

— Малыш, ешь! — приказал Митя шепотом. — Что вы на людей уставились! — сказал он громче и с добродушной, извиняющей гостей интонацией.

Тем, однако, было наплевать на Митину интонацию. Они терпеливо ждали. Трактор мерно тарахтел за окном.

— Папа, это кто? — испуганно прошептала Катя.

— Ну… дяди Толи приятели, — стараясь казаться спокойным, объяснил Митя. — Не знаю я! — вдруг добавил он тихо и зло.

— Что же вы на пол сели? — сказала Аня, обращаясь к огромному. — Возьмите табуретку. Митя, дай табуретку… И не курите, пожалуйста. Здесь дети спать будут.

Митя посмотрел на жену с удивлением. Аня ничуть не испугалась гостей и не придала им значения. Ей даже в голову не пришло выбирать способ поведения. Вот еще! Она как пила молоко, так и продолжала его пить, а табуретку предложила просто из вежливости.

Огромный мужик послушно погасил папиросу большим пальцем и взгромоздился на поставленную Митей табуретку.

— Откуда будете? — вдруг спросил он.

— Из Ленинграда, — сказала Аня.

— А мы из Кайлов. Кайловские мы, — охотно вступил в разговор другой — маленький, с маленьким носом и слезящимися глазками.

— Ой, мы там жили! — обрадовалась Аня.

Разговор был прерван появлением хозяина. Митя уловил легкую растерянность на лице Анатолия Ивановича при виде гостей. А те, обступив его с двух сторон, что-то загудели. Анатолий Иванович развел руками, потом вздохнул и полез в шкафчик над столом, где находилась посуда. Он виновато улыбнулся Мите и объяснил:

— Добавить, вишь, надо… Знают, что у меня есть.

Анатолий Иванович был непьющим. Это Богиновы знали еще по прошлому приезду, потому что факт был удивительный. Не то чтобы хозяин совсем в рот не брал, но не видел особого смысла. Потому и сохранялись в доме то недопитая водка, то нераспечатанное вино, что в других домах было делом немыслимым.

Анатолий Иванович достал из шкафчика начатую бутылку водки с пробочкой из газетной бумаги.

— Всего ничего, — сказал он, показывая бутылку.

— Давай… давай, — загудели гости.

— Сейчас я закуску организую, — сказала Аня. — Садитесь к столу, не стесняйтесь.

Она быстренько расчистила место на столе, появились откуда-то огурцы, квашеная капуста. Гости вдруг оробели, смущенно заулыбались и, подталкивая друг друга, подошли к столу. Дети глядели на них с любопытством, а Митя все еще ощущал некоторую неприязнь и досаду. Он не мог простить себе первоначального испуга и сидел отчужденно, наблюдая, как Аня запросто обращается с гостями.

Все кое-как, неловко уселись, и Анатолий Иванович разлил водку по стаканам.

— Я не хочу, — сказал Митя.

— Выпей! — тихо приказала Аня, бросив на Митю быстрый взгляд.

— Ну, со здоровьицем! — провозгласил Анатолий Иванович.

— Будьте здоровы. Вы уж не сердитесь, что мы вот… — сказал маленький. Его приятель угрюмо улыбнулся.

Все выпили, включая Аню. К удивлению Мити, она легко и естественно опрокинула почти половину стакана, весело понюхала соленый огурец и с хрустом откусила. Митя не мог припомнить, видел ли он когда-нибудь, чтобы жена пила водку. Гости взяли по картофелине, начали есть. Разговор возобновился, причем, показавшиеся поначалу весьма пьяными, гости будто бы даже протрезвели. Митя смотрел на их толстые короткие пальцы с въевшимися в них машинным маслом и землей и для сравнения украдкой разглядывал свои руки, по-настоящему приспособленные лишь к держанию авторучки.

Тепло толкнуло в голову, и никаких выводов из наблюдений Митя не сделал.

Разговаривал маленький, и разговаривал почему-то с Аней.

— Говорите, в Кайлах жили? Когда ж это? Не узнаю вроде…

— Семь лет назад, — сказала Аня.

— Тебя самого еще там не было, в Кайлах-то, — сказал Анатолий Иванович, а маленький удивленно поморгал и согласился охотно:

— И верно, не было! Я ж там три, нет, уж четыре года как живу… А у кого, говорите, стояли? Ну жили у кого?

— У Василия Петровича, — сказала Аня.

— У Люськи! Вот так да! — обрадовался маленький. — Царство небесное деду! — спохватившись, скороговоркой произнес он и снова оживился: — Это ж баба моя! Люська! Ну!

— Так вы, значит, Федя! Слыхали… — сказала Аня. — Мне Люся писала, что замуж вышла.

— Вышла! Ишь ты! — покрутил головой маленький и пояснил: — Нерасписанные мы с нею.

— Я к ней завтра зайду. Пока устраивались, не успела. Днем-то она дома? — спросила Аня.

— Днем дома. Она дояркой нынче. На ферме утром и вечером.

— А Савватеевы как? — спросила Аня. — Петька большой уже?

— В армии он… У них весною еще один народился. Пятый.

И они дружно рассмеялись этому событию, происшедшему в семье Савватеевых.

«Савватеевы… Петька… — думал Митя. — Откуда Аня все это помнит?» Ну да — теперь и он вспомнил, — были такие в Кайлах, Савватеевы, с четырьмя мальчишками. И верно, старшего звали Петькой. Тогда он был в шестом классе. Странно даже, что Митя, вспоминая свою названую родину, всякие кустики и тропинки, ни разу не вспомнил о Савватеевых, об их сопливых мальчишках. Да разве только о Савватеевых?

Зато Аня переписывалась с Люськой Павловой. Не слишком часто, раз в полгода. Иногда она показывала полученные письма Мите. Письма были ему не очень интересны. Там сообщалось, например, следующее: «Добрый день 1 ноября здравствуйте все знакомые Аня Митя Катя и добавок Слава во первых хотим сообщить о том что получила от вас письмо долгожданное и вот спешу ответ пишу о себе живем помаленьку в колхозе работаем убираем картошки есть копать дня надва лен еще лежит еще щипать есть в другой бригаде и все остается подснег а уже погода идет снег с дождем иногда заморозки небольшие нынче вы неприехали и хорошо погода была плохая все лето дожди грибов мало ягод тоже а клюквы тоже сходить непришлось вобщем лен плохой, а это деньги наши вот два месяца неполучали денег папа тоже плохой хуже стало здоровье на будущей год возможно увидимся сечас метель пошла снег Аня и Митя мне квам прозба нащет батареечек унас трудно достать возможно клету недостанители по-парочке ну возможно писать нечего Савватеевы буренку зарезали купили новую досвидания до скорой встречи ну целую Люся отец больной неуйдеш никуда Надя Чуркина ходит спочтой».

Вот такие письма приходили из этих мест, и они, честно говоря, нарушали идиллию, созданную Митей умозрительно. Потому он и не слишком вникал в них. Что за дело ему до Савватеевых, зарезавших буренку? Или до каких-то «батареечек»? Это все частности, тогда как общий образ родины должен оставаться незамутненным и не перегруженным деталями.

И сейчас эти частности мешали ему. Митя словно придвинулся близко к той картинке, которой любовался издали, и старался разыскать прежнее очарование. Где оно?.. Сидят за столом люди в промасленных ватниках, пьют водку, гудят о чем-то постороннем…

Огромный мужик, как выяснилось из разговора, тракторист, вдруг посмотрел на Митю тяжелым взглядом, махнул пудовой своей рукой, прихлопнул ею по колену и выдохнул:

— Эх ты!..

В Мите мгновенно все закипело, он побледнел и сжал зубы.

— Ну, я… А дальше? — сказал он с вызовом, тонким голосом.

Митя всегда срывался почти на писк в волнении. Горло ему сдавливала обида. От досады на себя, на свой петушиный голос, он еще больше вскипел и, выставив подбородок, посмотрел на тракториста. Тот только шумно вздохнул и отвел глаза. Федор продолжал улыбаться, будто ничего не случилось.

— Ну, поговорили и ладно. Детишки спать хотят, — ласково сказал Анатолий Иванович.

— Можете в сенях покурить, — разрешила Аня.

— Благодарим… — протянул Федор, вставая. Он смотрел на Аню преданно. Митина обида растаяла в воздухе. Ее просто не заметили, и сам он теперь не мог понять — на кого он обижался? На пьяного тракториста, на себя или на то несоответствие идеала и действительности, которое не давало ему покоя?

— Поехали… — сказал тракторист, обращаясь к Федору.

— Да куда ж ты? — возразил Анатолий Иванович. — Трактор перевернешь! Пошли на сеновал, проспись… А Федька и сам до дому дойдет.

— Поехали, слышь? — повторил тракторист, а затем сгреб Люськиного мужа в охапку и потащил его к двери. С большим шумом они вывалились в сени, тяжко протопали по крыльцу, а дальше все пропало в грохоте трактора. Митя приподнял занавеску и увидел, что трактор резко повернулся на месте и дернулся вперед. Тракторист сидел в кабине, ухватившись за рычаги и мотая головой.

Рокот трактора стал затихать и пропал.

— Ты, Дмитрий, не обижайся, — тихо сказал Анатолий Иванович. — Не обижайся, — просительно повторил он. — Чего на них обижаться? Они смирные… Вот в Кузнецове Шурка Лиханов, ох! Тот спуску не дает. А эти… Доброй ночи, — неожиданно закончил хозяин и ушел на сеновал.

Настроение у Мити почему-то испортилось. Он вышел на крыльцо, зачерпнул ковшиком ледяной воды из ведра и выпил ее мелкими, осторожными глотками. Потом он спустился по ступенькам, ежась от холода, постоял с минуту перед крыльцом, разглядывая черный контур леса по ту сторону Улемы, и отправился во двор, к «удобствам». Подойдя к открытой внутрь двери, он опять услышал чей-то разговор, исходивший оттуда, из темноты. Митя склонил голову, прислушиваясь, и замер.

Голоса были похожи на те, что он слышал вчерашним вечером. На этот раз Мите удалось разобрать слова, которым он удивился, так как, по его разумению, никто в доме да и во всей округе таких слов произнести не мог. Странные были слова, что говорить! Митя подумал было, что беседует с Витькой Анатолий Иванович на сеновале, но усомнился. Голоса были не то мужские, не то женские, с какими-то чересчур даже спокойными и добрыми интонациями, в которых чувствовались и мудрость, и терпение, и печаль.

— Мы все умрем, — сказал первый голос. — И они, и мы — одни раньше, другие позже, но отчаиваться все равно не следует. Все устроено так, что каждому здесь есть место, у каждого есть слово и назначение…

— И ветер имеет назначение? — спросил второй, более молодой голос.

— И ветер, и тишина.

— А я вчера видел, как гриб поднимал камень. Он уперся в него шляпкой и рос, пока камень не сдвинулся.

— Значит, у него было такое назначение — сдвинуть камень.

— А можно ли не выполнить назначение?

— Нет, нельзя.

— И слово для всех одно?

— И слово для всех одно, только это — тайна…

Митя на цыпочках отошел от двери, вышел на свою тропинку и побрел по ней прочь от дома, погруженный в мысли, а вернее будет сказать — в вопросы, которые разрастались в нем, принимая форму причудливых растений, переплетенных ветвями, корнями, бог знает чем, а он раздвигал ветви руками и заглядывал, заглядывал — что же там дальше?

В избу он вернулся поздно, продрогший и успокоенный.

Глава 6. Привет, муравейник! Старые фотографии. Примерка кофточки. «Пускай эта курица побегает…» Сын своего времени

Деревня Кайлы отстояла от реки метров на сто и имела всего три дома. Они располагались у дороги рядком, с одной ее стороны, а с другой был покатый к реке луг, перерезанный тропинкой, по которой Митя семь лет назад ходил к роднику за водой. Посреди луга находился старый амбар и чуть в стороне Люськин отдельный огород с картошкой. Так было тогда, в первый приезд. Средний дом в то время был колхозным клубом, оживавшим по воскресеньям, когда туда привозили кино и из окрестных деревень стягивались жители. По обеим сторонам клуба стояли почти одинаковые избы деда Василия и Савватеевых. Их двери и ставни на окнах были расписаны масляной краской. Роспись оставил художник из Москвы, отдыхавший здесь еще до Богиновых. Он нарисовал Савватеевым и деду Василию красных петухов, диковинные деревья и многочисленные лучистые и желтые солнца — целиком или в виде сегментов, уместившихся на ставнях и похожих на дольки сыра. Вид был нарядный.

Эта картина, сохранившая в общих чертах свою неприкосновенность, открылась Богиновым на следующий день, когда они отправились в гости к Люське, рассчитывая потом пойти в лес. Они шли с корзинками по той самой извилистой тропинке, день был веселый и теплый, сквозь прибрежные кусты проблескивала Улема. Тропинка нырнула в овраг и быстро взбежала вверх.

Отсюда уже видны были Кайлы, именно в том виде, как помнил их Митя по прошлому приезду. Разве только Люсин дом чуть осел и прогнулся в середине, словно кто придавил его ногтем. Но прежде чем дойти до Кайлов, Богиновы повстречались с муравейником, о котором Митя всегда помнил и мысленно его разглядывал, но вот сейчас, в это милое утро, совершенно забыл. Напомнил о муравейнике Малыш, который шел впереди всех по тропинке и вдруг остановился, отпрыгнул назад и уставился себе под ноги с внимательнейшим видом.

Малыш самостоятельно открыл то, что изумило Митю прошлый раз.

— Привет, муравейник! — поздоровался Митя.

Они присели на корточки и склонились над тропинкой. Тропинку пересекал муравьиный путь, проходивший от муравейника к старой ели по другую сторону тропинки. На этом пути бесчисленные количества черных муравьев направлялись в обе стороны, проходя как бы друг сквозь друга. В их неостановимом движении было что-то загадочное и успокаивающее.

Сколько лет муравьиной тропе — невозможно было предположить. Муравейник все так же высился метрах в трех слева, тоже под елью. Наверное, за семь лет его не раз разоряли, поскольку располагался он совершенно вызывающе, почти на дороге. Но никаких следов разрушения заметно не было. И муравьи все так же добирались до своей ели, несмотря на то что рядышком была точно такая же, на которую они почему-то не взбирались, хотя путь к ней был бы гораздо безопаснее. Муравьи предпочитали ходить к своей ели, пересекая человеческую тропу, на которой систематически гибли под сапогами и колесами велосипедов.

Что заставляло их карабкаться именно на эту ель? Может быть, было у них такое назначение? Сколько поколений муравьев сменилось, пока Богиновы отсутствовали? Какую добычу приносили они со своей ели?

Эти вопросы задавал себе Митя.

Вероятно, ученые-энтомологи знают на них ответы, но Митя даже не с точки зрения науки их ставил, а стараясь понять что-то для себя. Ну, например, почему он, подобно муравьям, избрал такую неудобную во всех отношениях ель? Такую неприступную и высокую? И что он собирается принести оттуда?

Многие муравьи возвращались домой ни с чем. Это Митя заметил еще семь лет назад. Зачем они вообще ходили? Зачем взбирались на верхушку ели? Ведь это равносильно для человека ежедневным пешеходным прогулкам на Эверест! Нет, Митя решительно не понимал их действий, но в то же время муравьи вызывали в нем вполне осознанное уважение.

— Долг и назначение! — важно промолвил Митя, обращаясь к детям. — У них есть долг и назначение, у этих муравьев.

Они осторожно переступили муравьиный путь и пошли дальше. Отойдя на несколько шагов, Митя оглянулся и заметил, что муравьи за долгие годы хождения на ель вытоптали в траве свою тропинку — не столь явную, как человеческая, но вполне отчетливую. В траве была очевидная полоска поредения, тянущаяся от муравейника к ели. Подумать только! «Это все равно что нам деревья в лесу вытоптать!» — сказал себе Митя и обрадовался за муравьев, за их упорство и терпение.

Люся Павлова встретила их за самоваром. Мите почудилось, что она просидела за ним все семь лет, не вставая, — тот же самовар, тот же стол, те же дешевые карамельки в стеклянной вазочке. Да и сама Люська нисколько не изменилась. По-прежнему прятались между круглыми щеками и белыми выгоревшими бровями маленькие глазки с короткими и тоже выгоревшими ресницами.

Когда Богиновы один за другим вошли в избу, Люська прихлебывала чай из блюдца. Она поспешно поставила блюдце на стол и всплеснула руками:

— Батюшки светы! Анюта! Катерина!.. А это кто ж? У-у, вымахал! — воскликнула она, глядя на Малыша, который от смущения отвернулся и принялся с безразличным видом оглядывать стену.

Люся сгребла из вазочки конфеты и стала совать их детям, будто это требовалось сделать безотлагательно.

— Дмитрий! — ахнула она, наконец-то заметив и Митю. — Похудел, что ль? Какой-то не тот, нет, правда…

— Постарел просто, Люся, — улыбнулся Митя.

— И наплевать! — решительно заявила Люська. — Садитесь, угощайтесь чаем.

Она вынула из шкафчика четыре чашки и по очереди подставила их под краник самовара. Богиновы уселись за стол.

— Меня-то помнишь? — спросила Люся у Кати.

Катя помотала головой.

— Не помнишь? — огорчилась Люся. — И Бяшу тоже не помнишь? Бяша, Бяшечка, ну, неужто не помнишь?

— А кто это?

— Барашек твой любимый! — ответила Аня. — Ты с ним все играла. Из сарая было не вытащить.

— А где он сейчас?

— Уж и не помним, как съели! — засмеялась Люся. — Курей одних нонче держу, — доверительно сообщила она Ане.

— Вот и хорошо. Будем у тебя яйца брать. А может, курицу продашь?

— Не, не дам. Все несушки… Яйца берите. Молоко Толя-то наливает?

— Наливает.

— И ладно… Нынче дачников много, у меня стояли, а молока нет. Плохо! Савватеевы не дают, самим не хватает… Погоди! — вдруг сказала она, взглянув на Славика. — Чегой-то он у вас больно здоров. Сколько ему?

— Семь лет будет, — ответила Аня.

— Да неужто! Вы ж три года, как приезжали, разве нет? Неужто семь годов? Время-то, время!.. Скоро помрем! — заключила Люська, с шумом втягивая в себя чай.

Потом она снова полезла в шкаф и вынула оттуда завернутые в газету фотографии. Они были свалены все вместе, без всякого разбору: портреты родственников — мужчины в кепках, женщины в мелкой старательной завивке — с дарственными надписями на оборотах и клеймом райцентровской фотографии, любительские снимки, сделанные дачниками, еще какие-то маленькие, неизвестно откуда взявшиеся, и несколько покупных открыток с лицами киноактеров, которые тут, в этой пожелтевшей россыпи, выглядели как иностранные гости.

Почетное место в коллекции занимали фотографии, снятые Митей в прошлый приезд и присланные потом уже из города Аней в Кайлы. На одной из них Митя стоял с дедом Василием перед крыльцом и они оба улыбались неизвестно чему, глядя в аппарат. Дед был тот самый, которого Митя встретил в лесу — даже кепку он узнал. Митя удивился этой странности.

Аня и Катя с радостью разглядывали фотографии, запечатлевшие их в лесу, на копне сена, у входа в сарай с Бяшей на руках, на скамеечке у забора рядом с дедом и Люсей. Малыш обиделся, что его совсем нет на фотографиях, но Митя объяснил ему, что именно он, Славик, был тогда их фотографом и сделал эти снимки. Сам же, естественно, в кадры не попал. Объяснение удовлетворило Малыша.

— А вот, вот! — воскликнула Люся, вытягивая из пачки еще одну фотографию деда. Старик был запечатлен Митей один во дворе в тот момент, когда он распекал за что-то петуха и грозил ему палкой — совсем так же, как Мите в лесу. Петух смотрел на деда презрительно, чуть склонив голову набок.

— Папка эту фотку на стенке держал. Нравилась ему, — сказала Люська и вдруг всхлипнула. — А я сняла, не могу смотреть. Совсем живой!

И вправду, дед Василий на фотография выглядел очень натурально. Мите удалось схватить мгновение, когда дед, только что закончив тираду, замолчал, еще прислушиваясь к звукам своего голоса и оценивая произведенное на петуха впечатление. На лице деда можно было прочитать одновременно и негодование, и удивление, и некоторую удовлетворенность собой и своей речью.

— А-а! Все помрем! — сказала Люська, махнув рукой, и спрятала фотографии.

Аня отошла к лавке, на которой стояла ее корзина, и вынула оттуда полиэтиленовый мешочек с чем-то розовым внутри. Она протянула мешочек Люське и сказала:

— Люсь! Это тебе подарок.

Люся ахнула и поспешно достала из мешка это розовое, оказавшееся красивой кружевной кофточкой на розовом капроновом чехле. Митя тут же опознал кофточку, поскольку сам подарил ее жене не далее как месяц назад. Купил он ее по случаю, вдобавок переплатил чуть ли не вдвое, а оттого страшно гордился подарком, хотя и вынужден был признать, что Ане кофточка велика. Неожиданная отдача кофточки Люсе несколько обескуражила Митю.

Люська повертела кофточку так и сяк, посмотрела на просвет и убежала за печку примерять. Митя приставил палец к виску и выразительно повертел им, адресуя жест жене. Аня только тихо рассмеялась. А Люська уже выплывала из-за печки в прозрачной розовой кофточке, надетой прямо на голое тело. Под кофточкой темнел черный лифчик.

— Бюстгальтер нужен другой… — растерянно сказала Люська, осмотрев себя в зеркале. — Ну как? — спросила она, взглянув на Аню.

— Очень хорошо, — убежденно сказала Аня. — Тебе как раз.

— А? Митя? — спросила Люська, поворачиваясь к Мите.

— Прелестно, — сказал Митя, все еще досадуя на Аню. Могла, в конце концов, с ним посоветоваться!

— Ой! Спасибо, Анюта! Чем же мне отдарить-то? — спохватилась Люся.

— Ничего не надо, ничего! И не думай! — сказала Аня.

— Куру бери, вот и все! — решительно заявила Люська и тут же выбежала из избы, приглашая всех следовать за нею. Богиновы вышли во двор. Люська уже выгоняла кур из огорода, размахивая прутом. Куры стремительно и бесстрашно бежали перед нею веером, стуча твердыми лапами по земле. Люська резко взмахнула рукой, что-то затрещало, и она застыла с выражением ужаса на лице.

— Кофта… — прошептала она.

Капроновая кофточка не выдержала вольных движений и треснула на боку. Аня подбежала к Люське и всмотрелась в неисправность.

— Слава богу, по шву! — сказала она.

— Наплевать! — повеселела Люська и указала прутом на черную курицу. — Эту берите. У-у, нахалюга!

Аня поблагодарила, но сейчас же брать курицу отказалась.

— Пускай побегает, — сказала она. — Вот кончится у нас тушенка, тогда возьмем.

— Пущай побегает, — согласилась Люся.

Из Кайлов Богиновы направились в лес. Митя шел рядом с женой и незаметно для себя обижался. Обижался он одновременно на Аню и на себя: на жену за то, что не спросясь отдала Люське его подарок, а на себя потому, что не смог этого не заметить. В самом деле, денег ему было жалко, что ли? Или отдаренная курица никак не была эквивалентна кофточке? Об этом совсем уж стыдно думать!

— Люське эта кофточка как собаке пятая нога, — как бы невзначай заметил Митя.

Аня промолчала.

— Она ее будет надевать на торжественную дойку, — продолжал Митя уже назло, чтобы вывести жену из равновесия. — Коровы будут в восторге.

— А ты, оказывается, барин. Вот уж не ожидала, — задумчиво ответила Аня.

— Разве я не прав? — спросил Митя, уже предчувствуя, что ответит жена, и соглашаясь с нею.

— Оттого что она здесь живет и мотается на ферму три раза в день, и доит, и косит, и копается в огороде, а муж ее пьет и дерется, она ни на столечко по-человечески не хуже и не ниже, чем ты… Да, ты! Со всеми твоими недоступными идеями, с твоей головой и философией. И твое высокомерие мне непонятно. Люська имеет на счастье ровно столько же прав, сколько и ты… Да ей эта кофточка несчастная нужнее, чем мне, во сто раз! Она и надевать-то ее никогда не будет, а только вынет из сундука, поглядит и спрячет. Я же так никогда обрадоваться не смогу, как она обрадовалась! Нехорошо, Митя.

Произнеся эту речь, Аня отвернулась и отступила от Мити на шаг. А он, согласившись с ней заранее, уже радовался, что жена так ему ответила и что досада его бесследно прошла.

— Ты правильный ребенок, — улыбаясь, сказал Митя, приблизившись к Ане и погладив ее по плечу.

Но Аня так легко не меняла настроение. Она молчала и шла хмурая, все еще мысленно споря с Митей. Дети убежали далеко вперед по дороге и уже зарылись в малинник на опушке леса. То тут, то там из кустов мелькали белая Катина косынка и красная пилотка Малыша. День был чистый и немного ветреный.

Митя взял Аню за руку и повернул лицом назад — туда, где три избы Кайлов, точно привязанные к пыльной ленте дороги, смотрели им вслед низкими окошками, в которых растекалось ослепительным блеском отражение солнца.

— Ты чего? — спросила Аня.

— Красиво, правда?.. Правильно ты решила — пускай эта курица побегает. Она тоже не меньше меня имеет право на счастье.

— Все равно мы ее съедим со всеми твоими сантиментами, — сказала Аня, и они дружно рассмеялись, разом отодвинув в прошлое минутную обиду, эпизод с кофточкой и окошки деревни, светившие им вслед.

И лес словно тоже почувствовал перемену настроения, встретив их приветливо и не проявив на этот раз недружелюбия. Он показывал свои тайны так, как фокусник достает из-под платка вазы, наполненные чистой водой, — только что ничего не было, и вдруг откроется зеленая полянка с наклоненным столбом света посередине, или пойдет частый молодой ельник, в котором рассыпаны блестящие шляпки маслят, или мох под ногами начнет еле слышно чавкать, и след медленно заполнится ржавой водой, указывающей на близость болота.

Митя ждал встречи со своей березовой рощей — и не обманулся.

Она встала за болотом на пригорке, высвеченная насквозь, трепещущая от света, — чистое чудо. Митя пересек болото, проваливаясь по щиколотку во влажный мох, и взбежал на пригорок. Роща уходила дальше, растворяясь в розовом мягком воздухе. «Митя! Митя!» — позвала сзади, из-за болота, Аня, но Митя не смог отозваться, у него перехватило дыхание. Он осторожно, почти на цыпочках, двинулся вглубь, время от времени останавливаясь и быстро поворачивая голову так, чтобы картина на мгновенье смазалась в глазах, оставив в легком головокружении лишь цвета: белый, розовый, зеленоватый. Митя был в упоении. «Вот, вот что нужно! — повторял он про себя. — Единая, единственная и прозрачная картина… И чтобы голова кружилась!»

Митя искал ощущение для своей новой работы. И кажется, он находил его.

Он лег на траву, перевернулся на спину и пропутешествовал взглядом по стволам, уходящим к вершинам берез. Вершины собирались в одну, а между ветвями причудливыми кусочками были расположены участки неба. Митя переменил точку зрения и посмотрел на себя с высоты облаков. Он увидел маленького человечка в резиновых сапогах, джинсах и потертой клетчатой рубахе. Человек лежал посреди леса на спине, лицом к небу. Рядом с ним стояла плетеная корзина с грибами. Вокруг был лес, ограниченный с одной стороны шоссейной дорогой, а с другой — небольшой речкой, впадающей в реку побольше. Та река, в свою очередь, текла в Волгу. Синяя дымка скрывала местности у горизонта, но здесь Мите удалось рассмотреть пять-шесть городов с торчащими белыми колокольнями, десяток-другой деревень, других человечков на лесных дорогах и среди них Аню с детьми. Это все было Митиной родиной.

«Митя! Ми-тя!»—снова раздался крик, но теперь уже спереди. Митя вскочил на ноги и пошел на голос, все еще не отзываясь.

Впереди вдруг сделалось темнее. Митя подумал, что роща кончается, но это было не так. Он встретил стадо. Коровы, телята и овцы, общим количеством голов в семьдесят, лежали в роще, отдыхая. Коровы, в большинстве своем черные, что и создавало впечатление темноты, были неподвижны, как изваяния. Они лежали среди тонких стволов, подогнув под себя ноги и величественно жуя. Митя подошел ближе и разглядел в стороне пастуха. Это был Анатолий Иванович, их хозяин.

Он сидел, прислонившись спиной к стволу, и что-то говорил коровам и телятам. Анатолий Иванович говорил неторопливо, сопровождая слова плавными и закругленными жестами, совсем не похожими на те движения, которыми он обходился в разговорах с Митей. Митя подкрался ближе и услыхал следующее.

— …Прошлый год артист приезжал, — говорил Анатолий Иванович. — Чудной! Песни пел в лесу, дитем природы меня звал. Он других людей в кино представляет. Я видел… «Ты, — говорит, — Анатолий Иванович, счастливый человек, потому что цельный. А я — сын своего времени… Я тебя сыграть хочу». Это меня!.. Дал я ему кнут, говорю: «Щелкни!» Он замахнулся, покрутил, дернул — только ноги себе обжег. Говорит: «Там звук изобразят технически, щелкать кнутом мне не обязательно. Мне, — говорит, — душу твою важно раскрыть». Во как!.. «Что ты, — говорит, — в лесу делаешь, когда пасешь? О чем думаешь?» Я говорю: «Коровам сказки рассказываю, ни о чем не думаю…» Смеется. Хороший человек, песни пел громко. Кино привезли, там он милиционера представляет, с усами… Сын своего времени — чего это он? Шутил так, что ли?.. Жизнь у него, конечно, хреновая. Все время в чужие души залезать — устанешь…

Митя, уткнувшись лицом в ствол березы, беззвучно смеялся, а может быть и плакал, потому что слезы текли по щекам, переполняли глаза, смывая фигуру пастуха и растворяя ее в черном дрожащем пятне стада. Митя часто моргал, стряхивая слезы с ресниц. «Как устроен мир? Ну, подумай, сын своего времени! Как он устроен? — говорил внутри какой-то настойчивый голос. — Слишком он сложно устроен, Богинов, не для тебя это занятие — разгадывать его загадки. Попробуй разложи его по полочкам и найди там место себе, Анатолию Ивановичу, и отдыхающим коровам, и березам, и молекулам азота и кислорода, из которых состоит этот солнечный воздух вокруг, и своим слезам — капелькам воды с растворенными в ней солями». — «Но я совсем не это хочу разложить по полочкам! Только материю, силы, поля, частицы», — утверждал другой голос. «Э-э! Мир так чудесно устроен, что его не разъять, нужно самому в нем раствориться, стать его необходимой частью и изнутри рассматривать. В чужие души залезать — устанешь».

Митя стер рукавом слезы, повернулся и зашагал прочь от стада. Потом он вдруг остановился, нашарил в кармане сложенный листок бумаги, достал карандаш и, прислонив листок к стволу березы, нацарапал несколько формул — смутный набросок идеи, словно упавшей на него здесь, в березовой роще.

Через несколько минут он нашел Аню с детьми, и они ходили по лесу еще два часа. Митя был молчалив и сосредоточен. Аня ему не мешала.

Вечером того же дня он неожиданно для себя изобразил в своей тетрадке нечто такое, чего сам не понял. Митя лишь почувствовал, что свернул на новый путь, о возможности которого ранее не подозревал.

Глава 7. Митины рассуждения и выкладки. Время, время, время… Кое-что о нейтрино. Кисти красной смородины.

Митя с головой окунулся в работу и провел несколько дней в светелке, не разгибаясь. Он выходил оттуда на несколько минут, чтобы поесть, принести воды или наколоть дров — выходил с туманным взором, весь оставаясь там, над тетрадкой.

Тетрадка заполнилась выкладками и заметками наполовину. Были забыты и голоса, и противоречивые отношения с окружающей средой, включая сюда деревенских, лес, поле, коров, дрова и печку, и, кстати, все старые методы расчетов, которыми он пользовался ранее.

Митя продвигался вперед, непрерывно удивляясь и испытывая жгучий интерес к вновь открытому. Он слышал один голос, который диктовал ему заметки и направлял мысль, и ему временами казалось, что это голос Природы. Митя был склонен к возвышенным определениям, хотя на самом деле он просто находился в упоительном состоянии человека, творящего свое дело. Каждая новая страница преподносила ему сюрпризы, будто не была плодом его мысли, а приходила извне. Митя следил за приходящими мыслями с затаенной гордостью, в особенности за их поворотами, потому что именно в поворотах отражался его, Митин характер, и все его представления о жизни. Но если маршруты рассуждений, если можно так выразиться, Митя выбирал сам, то все прелести, возникавшие по пути, уже от него не зависели, а являлись строгим следствием математических законов.

Идея, посетившая Митю, касалась Времени.

Она родилась из двух независимых источников. Один из них был чисто научным. Мите давно не давали покоя так называемые «короткоживущие» частицы. Они возникают в результате ядерных реакций и имеют чрезвычайно малое время жизни — миллиардные доли секунды. По прошествии этих долей частицы превращаются в другие, более устойчивые.

Митю интересовало, почему масштаб времени жизни таких частиц столь удивительно мал. Это был первый источник.

Вторым источником неожиданно стала речь Анатолия Ивановича, услышанная Митей в березовой роще. Именно тогда что-то мелькнуло в голове, а особенно поразили слова «сын своего времени». Митя воспринял устойчивое сочетание слов буквально: сын времени, у каждого сына свое время, каждое время рождает своего сына, и т. п.

Будто время, в действительности, могло быть рождающей, производящей, формирующей субстанцией — каким-то сложным организмом, способным породить нечто вещественное. Это был второй источник.

Митины формулы и выкладки располагались на правой стороне разворота красной тетради. На левой Митя делал заметки, приходившие на ум попутно. Митя осмысливал Время.

Вот что он писал на левой стороне разворота, поскольку расшифровка записей на правой требует специальных математических знаний:

«Кажется нелепым задаваться вопросом об устройстве времени или его происхождении. Оно было всегда, оно всегда течет, оно всегда будет. Время также не обращается вспять. Посмотрим! Время загадочно…»

«Мы привыкли ко времени, расфасовали его в пакеты: секунды, минуты, часы, годы, тысячелетия. Мы плывем во времени. Мировая история, жизнь человека, перемещение муравья по травинке, биение сердца, чтение книги — все длится и протекает во времени. Но, может быть, время само протекает сквозь нас, сквозь историю, сквозь камни и книги. Чем же оно занимается? Какой эффект производит протекающее время? Оно разрушает…»

После этой записи на странице Митя нарисовал египетскую пирамиду, на вершине которой стоял человечек с поднятыми вверх руками.

«У Времени должна быть другая сторона, скрытая пока от нас. Это следствие диалектического закона. Время обязано также создавать!»

После этой мысли полстраницы были исчерканы волнистыми линиями. На правой стороне тетради тоже творился сумбур.

«Жизнь нельзя рассматривать как творение Времени. Она возникла и продолжается по своим объективным законам. Напротив, единственным назначением жизни, если можно говорить о ее назначении, является создание разума, интеллекта. Единственным же назначением интеллекта (а тут уже можно говорить о назначении с уверенностью!) является борьба со Временем…»

Далее на правой стороне все было зачеркнуто, а на левой стояло написанное печатными буквами и подчеркнутое слово:

ОТЧАЯНЬЕ,

после которого следовала длинная запись:

«Надо замахиваться! Надо непременно замахиваться на пугающие недостижимостью цели, на обагренные кровью и усеянные костями неудачников вершины, надо тянуться изо всех своих слабеньких сил к тем именам, которые уже обеспечили себе вечный покой и бессмертие именно потому, что тоже карабкались по этим склонам, пренебрегая осмотрительностью, и оказались удачливее и талантливее других. Нет ничего хуже — заранее соизмерять свои возможности с высотой цели и идти к ней с удовлетворенным самодовольством, заранее подсчитывая все выгоды ее достижения.

Вот они стоят на маленьких холмиках, понатыканных там и тут, — эти люди, посчитавшие ненужной роскошью прыгать выше головы. Им можно позавидовать. Они даже не поднимают глаз вверх, дабы не закралась в их сознание ненужная мысль о том, что вершинка-то эта — липовая, шишка на ровном месте, так, пустячок. Но пустячок уже приносит им дивиденды, а значит, не такой уж он пустячок. Особенно удобно смотреть с него на других, когда те, сорвавшись на полпути к своему белоснежному, покрытому льдами пику, вдруг грохаются к его подножию — исцарапанные, злые, в отчаянии и сомнениях. Нет! В самом деле, очень удобно наблюдать это и находить в своем положении удовольствие. А те уже карабкаются снова — ну бог с ними!.. Бог с ними».

После этого несколько левых страниц было пропущено, в то время как на правых формулы обгоняли одна другую. Наконец следовала запись: «Надо работать. В этом что-то есть…»

«…Интеллект изобрел бессмертие. Однако каким методом его достигнуть? Физическое бессмертие? Бессмертие души? Бессмертие духа?.. Кажется, бессмертие есть на любой вкус, а также его отсутствие для тех, кто не хочет бессмертия. Не хочет или не верит?.. Впрочем, это одно и то же. Но и те, кто хочет и верит, и те, кто его отрицает, несколько сомневаются. Первые не имеют надежной гарантии, а вторым тоже не хочется умирать. Есть ли разница между первыми и вторыми? Вообще стоит ли об этом думать?»

«Думать вообще стоит, Богинов!» — было написано ниже крупными буквами. Кто это написал? Неужели сам Митя? Или какая-нибудь лесная птица залетела к нему в светелку, пока он колол дрова, прочитала его заметки и, смеясь и радуясь в душе, вычертила на странице эту фразу. Безусловно, она была права. Думать действительно стоит.

А вот что писал сам Митя дальше:

«Есть бессмертие, нет бессмертия — ну какое это имеет отношение к повседневной жизни? Может быть, и никакого. Но она ощущаема столь часто, эта бренность бытия, она так нетактично и огорчительно напоминает о себе, что отношение к бессмертию многое определяет в жизни человека. Мне кажется, большинство людей все же предпочитает об этом не думать. Какой толк? Грустно становится на душе и хочется немедля что-то предпринять, как при обнаружении страшной болезни. А предпринять нечего. Или…»

Здесь Митя нарисовал большой вопросительный знак и углубился в расчеты. Формулы заползли даже на левую, чистую сторону, предназначенную для философии. Философствовать было некогда, работа захватила Митю целиком. Однако притаившиеся было мысли о бренности через несколько страниц снова заявили о себе.

«Размышления над временем придают особую ценность жизни, особый вкус, как бы освещая тот мизерный кусочек, который нам отпущен, истинным смыслом. Перед лицом Времени все человеческие дела распадаются на две группы: те, что умрут вместе с ним, и те, что будут, возможно, жить дальше самостоятельно. Многие ценности в свете Времени сильно проигрывают, то есть являются мнимыми, а следовательно, не стоит тратить усилий и того же времени на их достижение…»

Ниже было написано: «Неужели ты думаешь, что первым это придумал? Ха-ха!.. Между прочим, сам тратишь эти усилия совершенно бессовестно. И за развлечениями гоняешься, и за успехом, и еще кое за чем…»

Потом на левой стороне вдруг возникли пустоты, усталая Митина рука вывела на ней крупно: «ВСЕ МУРА!», но дальше, на следующем развороте, появилось четверостишие:

Не спи, не спи, художник,

Не предавайся сну!

Ты вечности заложник

У времени в плену…

Слова «вечность» и «время» были подчеркнуты.

«…Оглянуться, устыдиться и направить свои силы на что-то высокое. Ну на выяснение природы материи, скажем, или на воспитание детей, или на исследование звездных туманностей, или на сочинение мыслей в рифмованном виде, или хоть на конструирование печных заслонок — лишь бы результатом деятельности было нечто полезное и нужное не только тебе, но и еще кому-то, хоть одной душе, чтобы передать это со спокойной совестью…»

И снова какая-то птица, вероятно, влетела в светелку и, иронически повертев головой, вывела уничтожающую надпись: «Паскаля и Ларошфуко из тебя не выйдет!» Хотя, вполне возможно, это были слова Ани, которая тайком заглядывала в тетрадку.

Во всяком случае, после этого приговора философия исчезла и остались только выкладки, которые заполняли еще с десяток страниц. Эти страницы и были сутью работы, ее достойным венцом, передать который «со спокойной совестью» постороннему человеку можно было лишь в том случае, если этот человек знает математический анализ, теорию вероятностей, теорию групп и тому подобные вещи.

Однако Мите необходимо было рассказать о своей идее немедля, сию минуту. Поэтому, когда выкладки подошли к концу и Митя убедился в правильности своего предположения, он позвал Аню и устроил небольшую лекцию. Аня, чтобы не терять времени даром, принесла в светелку ведро с грибами, которые она чистила, разрезала на кусочки и насаживала на длинные лучинки для сушки.

— Слушай внимательно. Вопросы потом, — сказал Митя. — Я открыл, что «короткоживущие» частицы обладают «своим» временем, отличным от «нашего». Вообще каждый физический объект обладает «своим» временем… В «своем» времени «короткоживущая» частица существует достаточно долго. Она живет как бы в избытке времени, окружающем ее. В то время как в нашем мире проходит ничтожная доля секунды, в маленьком пространстве могут пронестись месяцы и годы. Откуда же берется избыток времени? — Митя сделал эффектную паузу. — Он появился в результате превращения вещества во время!

Аня насаживала на лучинку маленький белый гриб. Ее не потрясло это известие.

— А-а! Ты ничего не понимаешь! — вскричал Митя и продолжал дальше, уже не обращая внимания на реакцию жены.

Митя предположил в своей теории, что вещество и время связаны, что это просто разные формы существования одной и той же физической реальности. Из этого следовало, что ничего, кроме времени, в природе нет. Материя — это лишь сгустившееся до невероятной концентрации время! При определенных условиях материя может превращаться во время, высвобождая огромные запасы времени, как при атомном взрыве материя высвобождает огромные запасы энергии. Мите не удалось получить формулу, подобную эйнштейновской, для связи массы и времени, но примерный эквивалент он прикинул. Результат его поразил. Во Вселенной скрывались гигантские запасы времени.

— Вдумайся! Время имеет вес, цвет, запах! Оно сгущается, рассасывается, завихряется! Оно рождается и умирает! — кричал Митя в экстазе, прыгая по светелке.

Откуда берется время? Оно получается из тех же термоядерных реакций, происходящих в недрах Солнца и звезд, откуда возникает вся тепловая, световая и прочая энергия Вселенной. Часть массы идет на создание энергии, а другая часть создает время. Если вдруг из пространства убрать всю материю, то не останется и времени.

Подобным же образом, только в другом порядке, происходит и исчезновение времени. Время превращается в вещество, то есть как бы из ничего появляется вдруг новая частица материи. Не следует думать, что время исчезает так, как мы привыкли ощущать: прошла секунда — и нет ее, уже идет другая. Та, ушедшая секунда никуда не делась. Она есть, существует, просто-напросто она прошла сквозь нас и осталась там, в прошлом, подобно тому, как пробегают телеграфные столбы за окном движущегося поезда. Другое дело, что мы не научились пока извлекать ушедшие секунды, минуты и часы из прошлого, хотя несомненный их след остается в памяти. В случае же действительного исчезновения времени и превращения его в материю в области, где родилась новая частица, наблюдается недостаток времени. Его становится меньше. Там, где должны были пройти две секунды, прошла только одна, а там, где должен был протечь год, прошло только шесть месяцев, а остальные полгода пошли на образование новой частицы.

Из этого следует, что в области образования материи из времени само время как бы течет медленнее. Таким образом, если мы научимся превращать время в вещество, то сможем продлить себе жизнь.

— Заметь, — сказал Митя. — Это очень похоже на творчество. Человек как бы превращает свое время жизни в вещи, слова, идеи, картины — в материю, говоря условно. И эта материя живет после него, как бы продлевая его жизнь. В моей теории это происходит буквально.

Но как быть с законами сохранения? Среди тех, кто узнал или узнает о Митиной теории, найдутся люди, которые сразу же зададут этот вопрос. Как нам быть с законом сохранения энергии, на котором покоится ныне все здание физики? Ведь если вещество рождается из времени, это равносильно появлению порции энергии из пространства. Такие вещи закон сохранения запрещает.

Испытывая глубокое почтение к законам сохранения, Митя перебрал все возможности, чтобы оставить их на подобающем месте. Митя ввел закон сохранения времени, включив сюда как частный случай закон сохранения энергии. Но сформулировать закон — это одно, а найти экспериментальное его подтверждение — совсем другое. И Митя нашел подтверждение!

Он вспомнил о нейтрино — частице очень странного свойства, придуманной, кажется, Паули для спасения закона сохранения энергии при слабых взаимодействиях. Экстравагантная частица, что и говорить! Она не имеет массы, движется со скоростью света и проходит сквозь любую толщу вещества (сквозь земной шар, например) с тою же легкостью, с какой мелкая рыбешка проходит сквозь крупную сеть.

Нейтрино уносит часть энергии при слабых взаимодействиях. Для этой роли оно было изобретено. В Митиной теории нейтрино упразднялось, а недостающая порция энергии превращалась во время.

— Правда, красиво? — спросил Митя, изложив теорию нейтрино.

— Митенька, я плохо поняла. Ты все сказал? — извиняющимся тоном сказала Аня. — Мне грибы надо ставить в печку.

Аня унесла лучинки в горницу. Митя был еще в возбуждении после своей лекции и нисколько не огорчился тем, что его плохо поняли. Идея была достаточно необычна для неподготовленного слушателя. Митя распахнул окошко светелки, выходившее в маленький сад, где наливались розовым цветом крупные гроздья красной смородины.

Только тут он почувствовал, что устал и прошло много времени с того дня, когда возникла в березовой роще идея. Он заметил в окошко, что на дворе стоит солнечный день, а в садике у кустов смородины пасутся Катя с Малышом. Они срывали красные кисти ягод и одним движением губ уничтожали их, оставляя в руке маленькие зеленые стебельки. В ягодах смородины просвечивали зерна. Мите вдруг показалось, что смородина, ее яркие шарики с бледными зернами внутри, похожа на какую-то не открытую еще в природе частицу. Или, может быть, так выглядит нейтрино?..

Но Митя тут же вспомнил, что только что ниспроверг нейтрино, заменив его временем, и выбежал в сад.

Он тоже стал ловить ягоды губами, чувствуя кожей, как сквозь него протекает поток времени. Немного кружилась голова, и мысли путались, но было такое ощущение, что время наполняет его, замедляя свой бег согласно Митиной теории, а все вокруг него живет ярко и интенсивно.

Пролетела бабочка с крылышками, на которых был легчайший слой желтоватой пыльцы.

Митя засмеялся ни с того ни с сего, как ребенок. Потом он подхватил под мышки Малыша и подкинул его, продолжая смеяться. Дети смотрели на Митю с некоторой тревогой. Бабочка, прыгая в воздухе, удалилась за сарай. Митя был единственным на Земле человеком, знающим, что такое время.

Глава 8. Возобновление знакомства. Витька. Банные удовольствия. Голоса спорят. Экспедиция в Кайлы

Установив, что Митя выдохся или, во всяком случае, сделал перерыв в работе, Аня решила немедленно использовать это обстоятельство. Митя был послан для осмотра бани на предмет подготовки ее к действию.

Митя согласился охотно. Он словно очнулся ото сна, задвинул свои формулы в дальний угол и вновь рассматривал окружающее с удивлением и восторгом. Красота реального мира спорила со стройностью мира придуманного, а скорее, все же не спорила, а дополняла ее. образуя вполне гармоничную картину, в которой дух и материя проявлялись свободно и равноправно.

На этот раз материя проявлялась в виде покосившейся у обрыва баньки, к глухой стене которой была привалена полурассыпавшаяся поленница березовых дров. Противоположная бревенчатая стена нависала над обрывом. Там росла крапива, а внизу, у реки, наклонялись к воде ветки ивы и ольхи.

Митя подошел к баньке со знакомым уже чувством узнавания после разлуки, поскольку первый и последний раз в своей жизни пользовался деревенской баней еще тогда, семь лет назад, в Кайлах. На двери бани висел ржавый замок. Митя потрогал его, и замок сам собою открылся. Следовательно, это была декорация. Столь легкая расправа с замком воодушевила Митю, и он, пригнувшись, вступил в маленький и захламленный предбанник, где валялась поросшая паутиной шайка. Дверь в саму баню была коричневой, а с внутренней стороны и совсем черной, впрочем как и стены с потолком. Лишь двухступенчатый деревянный полок был светел, а на нем разбросаны были высохшие березовые веники.

Митя осмотрел печку, нашел за нею ведро и не спеша спустился к реке за водою. Сходив туда-сюда не менее шести раз, он заполнил чугунный котел, вмазанный в печку, и оцинкованный бак, стоявший на плите позади котла. Чугунная плита была сломана, поперек нее проходила широкая щель. Митя зажег спичку и поднес ее к щели. В глубине печи навалены были булыжники, выходившие грудой с другой стороны таким образом, чтобы на них можно было плескать водой для получения пара. Митя обследовал и вспоминал, будто повторяя в уме когда-то пройденный в школе урок.

Восстановив назначение каждого предмета во всех подробностях, Митя сложил сухие веники в печь и поджег их. Они вспыхнули с треском и загорелись так споро, что Митя едва успел принести несколько поленьев и сунуть их поверх веников, пока те не прогорели.

Из печи, изо всех щелей пополз серый, щиплющий глаза дым. Пригибаясь к полу, Митя набил печь поленьями и выскочил наружу, как ошпаренный, яростно вытирая кулаками слезы.

Из трубы баньки нехотя вылезал жиденький дымок. Основная масса дыма, по-видимому, шла внутрь бани.

Подкатил Витька на мотороллере. На багажнике лежала сумка почтальона, набитая газетами и письмами. Витька остановил мотороллер, нырнул в баньку и через секунду вышел.

— Ну что? — спросил Митя. — Все в порядке?

— Угу, — сказал Витька и склонился над сумкой. Он отвязал ее от багажника и вывалил содержимое на траву. Затем Витька уселся рядом с горкой корреспонденции и принялся разбирать письма, не без труда, как показалось Мите, вчитываясь в адреса.

Митя взял газету и лениво просмотрел ее. Газета называлась «Сельская жизнь». Митя подумал, что там, за пределами Коржина и Кайлов, время будто остановилось, а отсутствие газет как раз и подчеркивало тот факт, что в мире не произошло и не могло произойти ничего мало-мальски интересного. Тут же применив свою теорию, Митя вывел из этого, что деревенская природа и деревенский воздух, видимо, обладают способностью превращаться во время, порождая его избыток. Поэтому тот месяц, что Митя с семьей проводит в деревне, для внешнего мира равноценен каким-то мгновеньям. Странно лишь то, что, вернувшись обратно и снова начав изучать газеты, Митя обнаружит, что месяц все-таки прошел.

— Неужели столько писем сюда пишут? — удивился Митя, указывая на горку конвертов.

— Это в лагерь, — пояснил Витька. — Тут за Литвиновом лагерь студентов.

— И за сколько же времени ты их накопил?

— Накопил… — проворчал Витька. — За две недели… А я не виноват! Дорогу размыло, не проехать.

— Мать-то, наверное, пешком ходит, — сказал Митя, поддразнивая Витьку. — Люди ведь ждут!

— А у меня ноги не казенные. Прочитали газету? Мне везти надо.

Митя отдал газету. Витька засунул ее в сумку и принялся заводить мотороллер. При этом он выражал неодобрение всем читателям газет.

— Чего их читать-то? Дураки одни читают…

— Ишь умный какой, — сказал Митя.

— А что? Я ничего не читаю. Зачем читать?

— Чтобы знать, — сказал Митя.

— А зачем знать?

— Чтобы отличаться от коровы.

— А зачем отличаться от коровы? — ехидно спросил Витька. Теперь уже он дразнил Митю.

— Чтобы понимать, что к чему, — ответил Митя, признавая в душе, что ответ не слишком убедителен.

Витька нажал на педаль, мотороллер фыркнул, рванулся с места и унесся. Уже издалека, с дороги, послышался из облака пыли Витькин торжествующий крик:

— А коровы, если хотите знать, больше вашего понимают!

— Дурак! — выругался Митя и пошел в баньку.

В бане стлался слоистый дым, который у потолка был погуще, а к полу разреживался, оставляя внизу сантиметров пятьдесят чистого пространства. Митя пригнулся, поворошил в печке дрова, подкинул еще несколько поленьев и вышел в предбанник. Там он принялся наводить порядок: смел с лавки пыль, затолкал под нее какие-то битые кирпичи, поставил в ряд тяжелые и толстые обрезки бревен, служившие табуретками, и подмел оставшимся березовым веником пол. За этим занятием его и застало очередное появление голосов. На этот раз они доносились как будто из бани. Голоса были тонкие, несколько возбужденные и, как всегда, неразборчивые.

— Дайте посмотреть! — услышал Митя. — Подождите! В очередь, в очередь! Я вам просто удивляюсь, невозможно же так толкаться! Посмотрели и хватит!..

Далее было невнятно, какое-то тонкое сопение с присвистом и шорох. Митя снова заглянул в баню, осмотрел внимательнейшим образом все углы, а потом выскочил наружу.

Он обежал баню кругом и остановился над обрывом. Конечно, никого он не обнаружил, за исключением стайки кур, которые чинно расхаживали невдалеке от бани, самым старательным образом выискивая что-то в траве. Возвышавшийся над ними петух искоса взглянул на Митю, как бы показывая полную свою непричастность к слышанным только что голосам.

«Галлюцинации»… — подумал Митя, потер виски пальцами и быстрым шагом заспешил к опушке леса, чтобы наломать свежий березовый веник для бани.

Когда Митя пересекал луг, он вдруг впервые услышал, что воздух окрест звенит и переливается на все лады самыми разнообразными звуками. С Митиных ушей будто сняли повязку — он стал слышать.

Митя даже остановился, пытаясь разобраться в звуках, которые окружали его и раньше, но воспринимались как нечто само собою разумеющееся, как определенного уровня фон, бессмысленный набор шумов, привычно отсекаемых сознанием.

Митя услышал стрекотание кузнечиков. Оно заполняло собою все пространство, образуя основу, на которой были вышиты птичьи трели. Воздух был простеган свистом и окантован шорохом травы, напоминавшим тончайшую бахрому шелковой скатерти. Издалека, раздвигая плотные нити пересвистов, перещелков и стрекота, проталкивался толстый уток кукованья, заслоняемый временами еще более отдаленным лаем, мычанием коров в лесу, плеском весла на Улеме и стуком моторки.

Каждый звук слышался обособленно и виделся Мите в линиях и красках. Общая же картина была поразительно разнообразна и вместе с тем едина. «Вот это мы и привыкли считать тишиной», — подумал Митя, и тут ему почудилось, что в этих низких и высоких тонах он слышит переплетающиеся друг с другом голоса, разговоры, монологи, признания, поучения, вопросы, споры, восклицания, сообщения и размышления вслух всех живых существ, а может быть, травы и деревьев тоже. Все говорили сразу, и всех было слышно. Время летело в голосах, купалось, кувыркалось в них и ощущало себя счастливым.

Да, время ощущало себя счастливым! Теперь, породнившись с живою и неживою материей, оно стало способным чувствовать. А Митя, открывший эту способность, тоже стал внимательнее и зорче — он заново учился видеть и слышать.

Он не смог наломать веток березы. Потянул было за одну — она подалась, вытянулась, не желая отрываться, — и отпустил. Ветка вылетела у него из рук, закачалась и успокоилась. Мите стало трудно вести себя в созданном им мире, где все оказалось связанным и нашло друг с другом родство. Вот уж не предполагал он, что его научные изыскания заставят его же заново осмысливать мир. Впрочем, Митя фантазировал, наделяя разумом природу и время, но так сильно было еще впечатление от собственного открытия, что Митю можно простить.

Баня получилась веселой. В темноте, в густом горячем пару, мелькали белые хлопья мыльной пены, шлепались на полок и таяли. Свет почти не пробивался сквозь единственное и закопченное окошко. Дети визжали, прыгали, выскальзывали из рук, как рыбы, когда Аня с Митей в четыре руки намыливали их, а потом окатывали водой из шайки. Голые дети настойчиво рекомендовали родителям раздеться, за что получили от Ани по звонкому шлепку. Милая детская щекотка хозяйничала в бане, мочалка прыгала по спинам, от каменки пылало жаром. Неизвестно, чего там было больше — мытья или угваздыванья, как выразилась Аня, в невесть откуда бравшейся саже. Митя залез на верхний полок и методично потел, пока Аня в предбаннике растирала детей и укутывала их в свитера, чтобы не простудились в прохладных сумерках. Потом она выпроводила их из бани и полезла наверх к Мите. Теперь можно было разоблачиться по-настоящему. Они сидели рядом, свесив ноги вниз, и шумно дышали паром, который входил в легкие осязаемо плотным комком, распиравшим грудь до боли.

Митя с удовольствием чувствовал, как по лбу, груди, бокам тонкими струйками бежал пот.

— Пойдем окунемся в речке, — предложил он Ане неожиданно. Митя знал, что существует такое банное удовольствие, но никогда его не испытывал.

— Да ты что! Простудимся, — убежденно ответила Аня.

Но Митя мгновенно, как с ним часто случалось, вошел в азарт. Он спрыгнул с полка, выскочил в предбанник и, приоткрыв дверь, выглянул наружу. Вечер уже спустился, было прохладно и тихо.

— За мной! — скомандовал он Ане.

— Прямо так?! — ужаснулась она.

Две белые фигуры выскользнули из бани и ухнули вниз, к речке, в молочный туман. Раздался всплеск, вскрик, и снова наступила тишина.

Митя погрузился в воду с головой, сделал несколько гребков и вынырнул на поверхность на середине реки.

Ему казалось, что он состоит из одного тепла — оно приняло форму его тела, и теперь Митя был небольшим нагревательным прибором во Вселенной. Звезды пробивались сквозь дымку тумана, на том берегу Улемы стоял стеной холодный и мрачный лес, река обтекала Митю плавными струями, но он героически обогревал пространство накопленным в себе теплом, не очень задумываясь над тем, что тепла на такой большой мир может и не хватить.

«О ночь и река, примите меня без остатка! — беззвучно пел Митя. — Я только кусочек тепла. Я отдам вам все… Повысим энтропию Вселенной!» Такие странные стихи складывались у него в голове.

У берега бесшумно плавала Аня. Митя подплыл к ней, фыркнул, как морж, и сказал:

— Мы подчиняемся термодинамике.

— Митенька, ты совсем спятил, — констатировала Аня.

Взявшись за руки, они взбежали на крутой берег, к баньке. Там их ждала неожиданность в лице Витьки, который топтался у двери, не решаясь заглянуть в баню. Митя и Аня промчались мимо него с хохотом, как безумные привидения, а Витька с испугу отпрыгнул.

— А я думал… — начал он, на что Митя, высунувшись из предбанника, ответил:

— Много думаете, милорд. Это вредно для здоровья… Мы сейчас!

— Да ничего! Мойтесь, — разрешил Витька. — Я потом.

Некоторое время спустя Митя с Аней вышли из бани и пошли по тропке к избе. Аня шла впереди с полотенцем, повязанным на голове в виде тюрбана. Они подошли к дому, и тут Митя остановил жену, приблизил к ней лицо и сделал страшные глаза.

— Сейчас я покажу тебе что-то удивительное, — прошептал он. — Только тихо!

Он взял Аню за руку и крадучись повел к сараю. Они остановились у ворот в хлев и замерли. Митя таинственно поднял палец вверх. Он ждал голосов, и голоса явились.

На этот раз они были многочисленны, очень невнятны и будто обеспокоены чем-то. Обостренный слух Мити различал отдельные слова и фразы, но на лице Ани было написано полнейшее недоумение, когда Митя, прикладывая палец к губам, шептал ей:

— Тише!.. Слушай…

И вот что приблизительно слышалось Мите:

— Они уже начинают понимать, что мы и они — это одна жизнь. Они долго считали себя единственными…

— Вздор! Они нарушили равновесие…

— Равновесие… равновесие… нарушили…

— Мы приближаемся к гибели.

— А я утверждаю… (дальше было неразборчиво)… разум.

— Их разум эгоистичен. Мы понимаем… они не хотят.

— Некоторые… мало, но… задумываются.

— Равновесие… учиться пониманию трудно.

— А мальчик? Он уже умеет… разговаривал спокойно…

— У него лицо… он вырастет… забудет.

— …становится больше… спасут…

— Тише!

Голоса разом смолкли. Митя на цыпочках отошел от сарая, увлекая за собой Аню. Она по-прежнему ничего не понимала.

— Слышала? — шепнул ей Митя.

— Что?

— Разговор.

— Какой разговор? — удивилась Аня. — Шорох я слышала, ворочался кто-то в хлеву, жердь скрипела. Вот и все.

— Эх, неразборчиво сегодня было! Жаль, — сказал Митя.

— А что было-то?

— Голоса… — сказал Митя.

Аня внимательно посмотрела на мужа, но ничего не сказала. После чего они вошли в дом. Но вместо того чтобы спокойно улечься спать и видеть приятные сны, они увидели в горнице Люсю Павлову, которая сидела на табуретке, согнувшись в три погибели и закрыв лицо ладонями. Люська плакала.

— Люсь, Люсь, что ты? Что случилось? — бросилась к ней Аня.

Люся подняла голову. Левый глаз у нее был почти не виден из-за свежего розоватого синяка, в центре которого краснела кровоточащая ссадина. Из щели, где скрывался глаз, вытекала струйка слез. Несмотря на столь жалкий вид, Люська попыталась улыбнуться, отчего лицо ее еще больше деформировалось.

— Наплевать… — хрипло сказала она. — Федька, черт окаянный! Дерется мужик. Я к вам прибежала, пусть угомонится, заснет. Вы уж простите…

Аня смотала с головы полотенце, обмакнула край его в воду и приложила к синяку. Люська с благодарностью приняла полотенце и продолжила нестройный рассказ о случившемся. Выслушав Люсю, Аня повязала голову платком, накинула плащ и коротко сказала:

— Пойдемте.

— Куды? — испуганно вскинулась на нее Люська.

— К Федору. Надо с ним поговорить.

— Да он же пьяный! На ногах не стоит.

— Все равно, — непреклонно сказала Аня. — Пошли, Митя.

Митя нехотя натянул свитер поверх рубашки. Аня проверила лежащих уже в кроватях детей и приказала им спать. Глазенки у Кати расширились, она что-то зашептала матери, обвив ее шею руками, но Аня поцеловала дочь и уложила ее голову на подушку.

— Я тоже пойду, — сказал вдруг Малыш, спуская ноги с кровати.

— Тебя только там не хватает! Ишь какой храбрый! — прикрикнула Аня. — Спите! Мы скоро придем.

Они вышли на крыльцо и заперли дверь в сени. Спустившись с крыльца, они увидели Витьку, направлявшегося в баню с веником под мышкой.

— Вы куда это? — спросил он.

— В Кайлы, — ответила Аня.

— Смотрите! Федька вам головы поотрывает, — пообещал Витька и, насвистывая бодрую песню, скрылся в темноте в направлении бани.

Быстрым шагом они пошли по тропинке в Кайлы.

— Анюта… А Анюта… — жалобно промолвила Люська. — Он ведь материться будет…

— Тоже мне, невидаль… — проворчала Аня.

Светлая, ставшая ночью почти белой, тропинка выделялась на темной земле и вела их тем же путем, что и днем. Но насколько ночь изменила все очертания! Овраг, который они пересекли, был глубже и темнее, а знакомый и добрый муравейник грозно высился черной громадой, будто спящая голова из «Руслана». Ночь тоже полна была звуков, но совсем других: неясных, диких, глухих. Митя невольно озирался по сторонам. Ему виделись чьи-то горящие глаза в чаще кустов. По правде говоря, такой поворот событий после приятной и очищающей душу баньки Мите совсем не понравился.

Не доходя до Кайлов каких-нибудь ста метров, Митя испытал некоторое беспокойство, связанное не только с предстоящим разговором с Люськиным мужем. Что-то вдруг мелькнуло в голове, какая-то неуловимая мысль. Не мысль даже, а тень мысли — что-то такое о времени и его превращениях. Это было совсем некстати, но тень мысли сделала свое дело: обеспокоила Митю и спряталась в сознании, будто затаилась в засаде.

Показалось вдруг, что теория имеет трещинку, незаметный дефект, грозивший катастрофой.

В единой картине мира, которая начала складываться в Митиной голове, наметился пробел, еще неосознанный, и беспокойство было связано с ним. Митя почувствовал его раньше, чем увидел. Ему оставалось сто метров тропинки до Люсиного дома, чтобы успеть немедля обдумать загвоздку.

Глава 9. Поле сознания. Взгляд как физический объект. Инцидент исчерпан. Сгустки времени

Перед тем как привести их к крыльцу, тропинка скользнула краем поля, где рос лен. Невысокая стена сухих льняных стеблей, колыхаясь, встала перед Митей. Поле уходило к лесу, проваливаясь в темноту и переходя вдалеке в неровный контур деревьев. Оно двигалось, волнуемое ночными ветрами, которые рисовали на нем полосы и завихрения. Из-за леса уже поднялась кривая ущербная луна, осветившая льняное поле и придавшая его поверхности ровный и влажный блеск. Митя услышал шорох, с каким касались друг друга стебли, и эта картина, находящаяся в непрерывном и плавном движении, вызвала образ другого поля, абстрактного — электромагнитного ли, гравитационного, — не имеет значения, но не менее красивого и загадочного. Сразу же пришло к Мите несколько мыслей, разбуженных льняным полем под луной. Он подумал, что ему необходимо ввести в свою теорию общее понятие поля времени, и даже представил себе на мгновенье это невидимое поле похожим на лунный свет, льющийся вокруг и принимающий замысловатые очертания волн на верхушках льна. Попутно возник вопрос, исчерпывается ли картина мира полем времени или же существует еще что-то, не учтенное теорией.

«Где-то здесь пробел. Где-то рядом», — подумал Митя и еще раз окинул взглядом поле. Было бесконечное лунное поле и рядом с ним три торопливо шагающие фигурки, каждая со своими мыслями. Фигурки принадлежали полю, но мысли их — нет.

— Конечно, существует! — облегченно сказал вслух Митя, на что Аня, находившаяся мысленно совсем в другом месте, быстро спросила:

— Что ты говоришь?

— Ничего. Это я так, — сказал Митя, продолжая шагать вслед за женою и не отпуская нити своих умозаключений.

«Рассуждая логически, — думал Митя, — мы приходим к выводу, что материальная картина мира вполне описывается полем времени. Если, конечно, моя теория верна… Если она верна… Черт побери, конечно же, верна! Иначе быть не может… Значит, значит… Значит, остается только духовная картина мира: разум, мысль, память… Что еще? Еще масса вещей: интуиция, предчувствие, понимание… Любовь? Вера? Нет, это уже производные. Значит, наряду с полем времени, существует еще нечто. Назовем его полем сознания…»

— Небось дрыхнет уже, кобель проклятый! — высказалась Люся. — Беспокойство только людям.

Фраза эта, вторгшись в Митино поле сознания, произвела некоторое его возмущение, однако не сбила Митю с мысли. Он вспомнил, что уже подходил близко к понятию поля сознания, размышляя как-то о взглядах.

Митя исследовал взгляды в прямом смысле этого слова — как направления, по которым поступает в глаз зрительный образ.

Однажды Митя мысленно наблюдал сеть взглядов уличной толпы. Он находился на Невском проспекте, недалеко от здания бывшей Думы, и следил за прохожими. Со стороны казалось, что Митя назначил свидание у входа в метро и кого-то ждет. На самом же деле он исследовал поле взглядов, проводя мысленно от каждой пары глаз в толпе прямые линии, совпадающие с направлением взгляда. Линии эти были окружены сходящим на нет ореолом, который служил моделью бокового, или периферийного, зрения. Короче говоря, каждый взгляд был похож на яркую нить, протянутую в светящемся конусе. Конусы находились в непрестанном движении, как антенны радиолокатора. Митя заполнил взглядами все пространство вокруг себя, учтя и свой собственный взгляд. На пересечениях световых конусов он получил сложную интерференционную картину. Оказалось, что скрещивающиеся взгляды могут породить новый взгляд, не принадлежащий уже паре человеческих глаз, а существующий свободно. Таким образом, поле взглядов стало для Мити физическим объектом.

Но зачем оно понадобилось Мите?

Митя неоднократно замечал, что, встречаясь взглядами с другими людьми — знакомыми и незнакомыми, на один миг и надолго, — он испытывает какую-то неуловимую перемену, будто проскакивает между людьми некое сообщение, которое затем расшифровывается мозгом. Очень удивительные бывают сообщения! Иногда Мите удавалось в одном мимолетном взгляде на женщину, скажем, прожить с нею целую жизнь: испытать влюбленность, восторг, узнать характер, привыкнуть к нему, познать разочарование и расстаться. Несомненно, что понимание людей у Мити происходило в основном через поле взглядов. Он узнавал их, как говорится, по глазам. Построив модель поля взглядов, Митя уже тогда, под Думой, понял, что оно является носителем информации, а отсюда был всего один шаг до поля сознания. И вот Митя сделал этот шаг, направляясь ночью из Коржина в Кайлы для того, чтобы утихомирить пьяного Люськиного мужа. Поле взглядов, которое он построил под Думой, было частным проявлением общего поля сознания, включающего в себя еще и память, мысли, интуицию и т. п.

Митя обдумывал вышесказанное совсем недолго, пока шел вдоль поля льна. Уже перед крыльцом он пришел к выводу, что между двумя полями — времени и сознания — должна существовать очень прочная связь, организующая жизнь во Вселенной. Но как найти и описать эту связь материи и духа?

«Может быть, память? — подумал Митя. — Память — это отпечаток времени в сознании. Существует, вероятно, обобщенная память как отображение поля времени в поле сознания. Но тогда она должна охватывать все поле времени—все его направления. Значит, человеческое воображение, предчувствия, интуиция — это тоже память. Вернее, проявления обобщенной памяти у человека. Мы помним прошлое и будущее… В поле сознания содержится вся информация о поле времени!»

На этом его размышления прервались, потому что экспедиция вступила в избу Люси Павловой.

За столом, упершись в него локтями, в одинаковых позах сидели Федор и его приятель-тракторист. Перед ними стояла пустая бутылка из-под вина и два пустых же стакана, на дне которых были остатки темно-красной жидкости.

Приятели медленно подняли на вошедших глаза, и в горнице возникло небольшое поле взглядов, в котором достаточно было напряженности.

— Пошто пришли? — спросил Федор, обращаясь то ли к Ане, то ли к Люсе.

Вместо ответа Аня села на лавку против Федора и взглянула на него так, как она хорошо умела. Митя знал этот взгляд. Выдержать его было непросто.

Федор опустил глаза и что-то пробормотал. Люся топталась у лавки, чувствуя себя, по всей видимости, крайне неуютно. Она уже готова была забыть и простить, но Аня вела строгую политику.

Митя стоял в дверях и смотрел на жену с некоторым удивлением, ожидая первых ее слов. У него самого язык будто присох. Что тут говорить? Митя тревожился за Аню, но прийти ей на помощь не умел.

— Ты детей хочешь иметь, Федор? — спросила Аня.

— Ну… — не сразу ответил тот.

— Их у тебя не будет.

— Это почему?.. Люська баба здоровая. Родит! — сказал Федор и пристукнул кулаком по столу.

— У нее уже второй выкидыш, — твердо и даже как-то сухо произнесла Аня. Люська, до того смотревшая на Аню со страхом, мелко затряслась всем лицом и запричитала:

— Ой, Анюта! Не знает он ничего, ну его к лешему!

— Пусть знает, — так же ровно сказала Аня.

— Чего-чего?.. — недоумевающе переспросил Федор, переводя взгляд с одной на другую. Он, пошатываясь, поднялся из-за стола, выпрямился во весь свой невеликий рост и выпятил грудь. Почувствовав в себе силу, он с размаху треснул кулаком по стене, закричал:

— Кто тут хозяин? Я ей покажу… Я ее, суку…

Далее последовала брань, на что Митя безотчетно сделал шаг вперед. Но Аня, уже не помня себя, с побелевшим лицом и стиснутыми губами, резким взмахом смела со стола стаканы и бутылку. Раздался звон, и в наступившей тишине Аня коротко приказала:

— Сядь!

Федор неуверенно опустился на лавку.

— Она тебе, гаду, ребенка родить… А ты ее кулаками… Попробуй мне только… Я с тобой не так говорить буду… — медленно, еле водя искаженными злостью губами, проговорила Аня.

Огромный тракторист смотрел на Аню остановившимися глазами.

— А ты иди домой, — уже спокойнее сказала ему Аня.

Тракторист поднялся, нахлобучил на голову кепку и ушел, не произнеся ни слова. В дверях он поднял глаза на Митю, и тот уловил в его взгляде угрозу. Мите вдруг пришли на ум два слова: «сгусток времени». Тракторист был сгустком времени, и все остальные были сгустками времени. Хлопнула дверь в сенях. Мите сделалось весело, хотя обстановка для веселья была явно неподходящей.

Митя представил сцену в избе как взаимодействие нескольких сгустков времени, принявших человеческий облик. Такую шутку сыграла с ним его собственная теория.

Федор, оставшись в меньшинстве, быстро пошел на попятный. Аня заставила его извиниться, чем привела Люсю в страшное смущение. Разбитый наголову, ошеломленный, Федор прохрипел какие-то странные ему самому слова насчет «прощения и любви по гроб жизни». Инцидент был исчерпан. Богиновы отправились домой.

Отойдя от избы на несколько шагов, Аня остановилась, посмотрела на Митю и сказала:

— Объясни мне еще про эти… кусочки времени. Федор тоже такой кусочек?

— Сгусток… — сказал Митя, удивляясь совпадению мыслей.

— Сгусток… — повторила Аня и вдруг отрывисто и неестественно засмеялась. — Ой, не могу! Сгусток… — повторяла она, дергаясь и трясясь.

— Анечка, ты что? — прошептал Митя, обняв жену за плечи.

Аня плакала у него на груди, повторяя это дурацкое слово, которое совсем уже странно стало звучать для Мити. Ночь была темная, холодная и пустая. Время летело, как всегда образуя во Вселенной большие и маленькие сгустки. Два разумных сгустка, муж и жена, стояли на тропинке из Кайлов в Коржино. С одним сгустком была, по-видимому, обыкновенная истерика после нервного напряжения. Другой сгусток по имени Митя, обремененный знанием мировых законов, понимал сейчас только одно. Он понимал, что, как бы ни были верны его теории и каких бы высот ни достигала его мысль, он останется просто человеком среди других людей. Просто обыкновенным, ошибающимся, сомневающимся и непрестанно надеющимся человеком.

Глава 10. Ночной разговор

— Митенька, скажи: ты правду открыл про время?

— Я ее придумал. Правду всегда придумывают.

— Опять ты шутишь! Я тебе серьезно говорю… Я совсем ничего про время не понимаю. Даже про обыкновенное, наше. А твое время совсем какое-то странное…

— Оно просто непривычное. Ну представь себе: мы все состоим из частиц…

— Тише, детей разбудишь!

— И все вокруг состоит из частиц. А ты слышала, что природа частиц одновременно волновая и корпускулярная?

— Митя, я не понимаю.

— Господи! Раньше считалось, что материя проявляет волновые свойства. Это разве не удивительно? А я понял, что природа материи все же едина. Она временная. Только время может вести себя по-разному: быть твердым, жидким, газообразным, невидимым… Может быть вообще без массы. Из этих превращений времени все и состоит. Это ведь просто?

— Просто. Только никто не поверит.

— Поверят. Я докажу.

— Митя, а сколько времени ушло на одного человека? Вот если меня превратить во время?..

— Можно рассчитать. Масса у тебя килограммов пятьдесят пять… Значит, примерно семь триллионов лет.

— Неужели так много? Это ужасно!.. Да за это время вся жизнь на Земле могла бы начаться и кончиться… Слушай! Ужасно интересно! Если бы я превратилась во время, я могла бы стать целой историей. Одна я! И каждый человек! Митя, так это же…

— Анюта, тихо! Раскричалась… Дети спят.

— Так это же почти бессмертие!

— Угу. Я и открыл бессмертие.

— Не смей зевать! Ничего ты еще не открыл! Ты высказываешь гипотезу. Понимаешь: ги-по-те-зу…

— Понимаю. Гипотезу… Давай спать.

— Постой, постой…. Как ты думаешь — он ее больше бить не будет?

— Кто?

— Да Федька этот.

— У тебя гигантские скачки мысли. Ты его так напугала, что, боюсь, он даже бросит пить.

— Опять ты смеешься. Ни капли не смешно.

— Послушай, а откуда ты все это знаешь? Выкидыш… И тому подобные детали.

— Я же не изобретаю всякие теории. Пока ты сидел и писал, Люська три раза прибегала. Она еще и не то рассказывала. Да я и по письмам многое знала.

— Теории… Если хочешь знать, все это имеет к нам прямое отношение. И к Люське, и к ее мужу… Вот послушай про поле сознания.

— Ты не обижайся.

— Так же, как все материальное в природе связано со временем, так и духовное связано с полем сознания. Разум принимает тоже различные формы. Вот мы говорим сейчас. Это одна из форм его проявления. У тебя и у меня происходит понимание. Понимаешь?

— Понимаю… Понимание.

— Понимание может передаваться и другими путями. Через взгляд, например. Через жест. Еще как-нибудь… Есть еще память. Все это различные формы существования поля сознания.

— А оно только человеческое, это поле?

— Думаю, что нет. Оно присуще любой форме жизни.

— И деревьям?

— Даже микробам.

— Скажешь тоже — микробам! А вот деревьям, может быть… Я вчера в лесу сидела на пеньке… Одна… И знаешь, что-то такое в мыслях происходило. Мне будто кто-то шептал…

— Это голоса.

— Голоса?

— Ну да, голоса. Тоже проявление поля сознания… Я совсем недавно понял, что нужно уметь прислушиваться.

— Ой, Митя, не смеши меня! По-моему, ты прислушиваешься только к себе.

— А это все равно. Важно прислушиваться. Многие вообще слышать не умеют, не учатся понимать… Ребенок учится понимать, когда растет… А потом он вдруг решает, что все понял, и тогда не слышит больше ничего.

— Ты кого имеешь в виду?

— Себя.

— Ну вот. Опять обиделся.

— Анечка, знаешь, что самое редкое?.. Понимание. Вообрази: вокруг нас бесконечное и разнообразное поле сознания. У него есть одна функция — установить в этом мире понимание между живыми организмами. Я нарочно так обобщаю. Не только между людьми… Мы почти ничего не знаем об этом поле, не умеем им пользоваться. Ощупью ищем понимание друг друга и природы. Причем далеко не все ищут, вот что обидно! Я хочу понимать тебя, детей, траву, птиц, зверей…

— Мышей, комаров…

— Ну все. Спи. Ты начинаешь говорить глупости.

— Уж и пошутить нельзя!

— А они хотят понять меня и друг друга тоже. Так вот. Чванство и самодовольство некоторых живых организмов, именуемых людьми, заходит так далеко, что они не желают понимать не только траву, птиц, зверей и так далее, но и себе подобных.

— Вот-вот. Тебя и не поймут. Ты еще намаешься со своей гипотезой.

— Это не гипотеза, а истина.

— Митенька, ты ужасно самоуверенный тип.

— Да пойми же ты, что понимание себя и других — это необходимое условие сохранения жизни. Мы до сих пор движемся с закрытыми глазами и спиною вперед. И это называется прогрессом!

— Чего ты так завелся, Митя?

— Просто потому, что я сам ни черта не понимаю. Даже обыкновеннейших вещей. Не знаю, как вести себя с Витькой, например. Или с хозяином нашим. Это оттого, что я их плохо понимаю. А общество? Тут я вообще ничего не понимаю. Все знаю, а понимать не понимаю.

— И что же ты предлагаешь?

— Я предлагаю инструмент. Вот поле сознания и поле времени. Учитесь ими пользоваться! Учитесь понимать друг друга! Пониманию и ощущению времени нужно учить, как учат счету в первом классе. Надо сказать наконец открыто: мы, люди, еще ничего и никого не понимаем. Мы нисколько не лучше зайцев и телят. Мы лишь хитрее и коварнее. Человечеству надо снова научиться скромности…

— Митя, ты не находишь, что это очень смешно? Ты выступаешь так, будто тебе Нобелевскую премию дали. Нобелевская речь в постели! В деревне Коржино.

— Ну давай спать. И правда, это смешно… Я тебя понимаю.

— А я тебя люблю…

Глава 11. Знакомые голоса. Оплата труда сдельная! Еще о поле сознания. Несостоявшееся убиение курицы

Ночь прошла, наступило утро. Митя и Аня, намаявшись накануне, спали крепким сном, когда по деревне прошло сонное и молчаливое стадо, за которым плелся пастух, волоча кнут по земле. Стадо тихо вошло в лес, как вода в песок. В лесу, за Улемой, птицы пели утреннюю песню, а рыбы в реке выпрыгивали из воды, мелькая выгнутой серебристой спиною. Поднявшееся солнце не спеша высушивало туман и росу на траве. Пропел петух.

Катя и Малыш, проснувшись, переглянулись в постелях и, увидев, что родители еще спят, тихонько босиком вышли на крыльцо. Солнце било из-за леса прямыми чистыми лучами, и дети стояли на крыльце, с удовольствием подставляя теплому свету плечи. Под крыльцом гарцевали котята, наскакивая друга на друга, пригибаясь, потом выпрямляясь на задних лапах, а передними поглаживая воздух. Кошка сидела тут же, поглядывая на котят прищуренными зоркими глазами.

Катя поставила в рядок четыре пустые консервные банки и налила в них из кринки молоко. Котята и кошка прилипли каждый к своей баночке. Короткие и острые хвосты котят замерли вертикально, только кончики описывали плавные одинаковые колечки. Кошка лакала молоко более равнодушно.

Дети тоже пили молоко, сидя на крыльце.

— Давай дадим им мяса, — предложил Малыш.

— Они еще маленькие для мяса, — ответила Катя.

— Давай дадим тушенку.

— Мама будет ругаться.

— Она не заметит.

— Ну ладно. Принеси банку.

Малыш полез под лавку в темных сенях, где в прохладном месте хранились продукты, и принес оттуда начатую банку тушенки.

— Смотри, едят! — обрадованно сказал он, разбрасывая по земле кусочки мяса.

— Дай мне! — потребовала Катя.

Вместе с котятами они быстро прикончили банку. Потом, взяв на руки по котенку, они уселись на скамейке под окном и занялись мирной беседой, поглаживая урчащих котят по тугим вздувшимся брюшкам.

Митя в это время досматривал сон, в котором он плыл куда-то на маленьком плоту, держа в руках длинный шест. Он не отталкивался этим шестом, а действовал им как веслом. Шест почти без сопротивления разрезал воду, и плот продвигался медленно. Митя положил шест поперек плота и опустился на колени. Вглядевшись в воду, он обнаружил, что она состоит из мельчайших искрящихся частичек, между которыми были пустые промежутки. Тут же откуда-то, как это часто бывает во сне, пришла уверенность, что плывет он вовсе не по воде, а по времени. Наконец-то Митя его увидел! Время оказалось красивым и уходило в глубину, сливаясь в светящуюся массу. Оттуда, из толщи времени, стали доноситься голоса, показавшиеся Мите знакомыми. Он начал постепенно узнавать их, оставалось сделать небольшое усилие, чтобы окончательно установить, кому они принадлежат. Митя напрягся, вслушиваясь, и услышал следующее:

— Милые! Бедные! Мне так их жалко.

— Почему?

— Просто жалко, и все… Они ничего не знают.

— А они умеют думать?

— Нет… Они просто живут, живут, а потом умирают. Наверное, им очень страшно.

— А почему они такие веселые?

— Поели — и веселые.

— А они считать умеют?

— Наверное, умеют до двух или до трех. Им больше не надо.

— А я умею до десяти!

— Не ври, не умеешь!

Митя открыл глаза и сообразил, что под окном разговаривают Катя и Малыш. Еще с минуту он прислушивался к их нехитрому спору, пока не определил, что речь идет о котятах. Мите сделалось весело, он вскочил с кровати и выглянул в окно.

— Бедные, бедные! — сказал он. — Мне так вас жалко. Вы ничего не знаете. Котята умеют считать, умеют говорить, петь и думать, умеют смеяться, грустить, жалеть и надеяться на лучшее будущее. Особенно они умеют надеяться на лучшее будущее.

— А подслушивать они не умеют, папочка? — спросила Катя.

— Катька, ты становишься язвительной и остроумной, как твоя мама, — ответил Митя, за что получил легкий удар по шее от Ани. Она уже стояла сзади и смотрела через Митино плечо на детей.

Митя прошелся босиком по горнице и включил репродуктор. Изба огласилась музыкой. Однако музыка вскоре прервалась, и какой-то мужской и совершенно не радиовещательный голос произнес:

— Внимание! Правление колхоза просит отдыхающих оказать помощь по уборке льна. Оплата труда сдельная. Об условиях работы можно справиться у бригадира товарищ Меньшовой.

— Ура! — завопил Митя, который с момента пробуждения испытывал подъем духа. — Все на уборку! Оплата труда сдельная!

Снова заиграла музыка. Митя, действуя ритмично и споро, заправлял кровати.

— А что? — задумчиво сказала Аня. — Может, поработаем?

— Ты серьезно? — спросил Митя.

— Вполне. Тебе надо порастрясти свое пузо.

— Вот это ты называешь пузом?! — закричал Митя, подступая к жене и ударяя себя кулаком по голому животу.

И все же после завтрака вся семья Богиновых вышла на уборку льна. Сначала они нашли бригадиршу, которая заявила им, что они могут брать любой участок на любом поле и «щипать, пока не надоест».

— А как это делается? — спросил Митя.

— Да спросите кого из местных… Покажут.

После этого Богиновы маршем отправились в Кайлы к тому самому полю, которое ночью вызвало у Мити возвышенные мысли и привело его к новым открытиям. Дети были настроены серьезно и ответственно. Они только что получили легкий нагоняй от Ани за скормленную котятам тушенку. Митя шел впереди и распевал во все горло марш «Прощание славянки». Таким образом он надеялся отвлечь себя от мысли, что появление их семьи на поле вызовет улыбки местных жителей.

Люся Павлова встретила их немного подобострастно после вчерашних событий, в особенности Аню. Услыхав о намерении Богиновых поработать, она не удивилась, но восприняла это известие с уважительным непониманием. «Значит, так надо, и в этом есть какой-то смысл, недоступный мне», — так примерно расшифровал Митя выражение Люськиного лица. Она тут же показала нехитрую технологию уборки, которая заключалась в выдергивании пучков льна из земли, связывании их в небольшие снопики и установке снопиков в пирамиды. Митя разметил участок в десять соток, и семья принялась за работу. Люська умильно глядела на работающих детей.

— Люсь, курицу сегодня возьмем, ладно? — сказала Аня. — Тушенка у нас кончилась.

Катя и Малыш понимающе переглянулись.

— Берите, не жалко. Я сейчас ее поймаю.

— Да мы ее не сейчас возьмем, а когда уходить будем.

— Так я ее в корзину посажу. Здесь, в сенях, — сказала Люська.

И она бросилась ловить курицу. Несколько минут в огороде слышались крики, а потом Люська проследовала в сени с черной курицей, которую она несла за вывернутые крылья. В сенях раздалось истерическое кудахтанье, потом все смолкло.

Митя методично щипал лен и складывал его небольшими порциями ровно на один сноп. Аня занималась тем же, причем так получилось, что они взяли по равной полоске и между ними уже шло незаметное соревнование. Дети шли следом, вязали снопы, пользуясь жгутами из тех же самых льняных стеблей, и расставляли их в пирамиды. Митя втянулся в работу и уже мог не думать о ней, а освободить голову для других, более интересных мыслей.

Митя думал о том, что здесь, в деревне, понимание, о котором он ночью говорил с Аней, заметно увеличилось в его душе. Он заметил, что всеобщая связь предметов и явлений, познать которую он стремился, стала обнаруживаться его чувствами непосредственно, минуя мышление. Только что упорядочив структуру материи и сведя ее ко времени, Митя вдруг обнаружил рядом с нею не менее величественную структуру, которую он окрестил полем сознания. Но назвать предмет — это еще не значит разобраться в его свойствах.

Митя вырывал из земли сухие пучки льна. С бледных корешков осыпались комочки материи. Все, что окружало Митю, да и он сам, было полем времени, принимающим разнообразные формы. Но мысль его, связанная, разумеется, с материей, работала все же независимо, воплощая одно из проявлений поля сознания. И Митя знал: рядом с ней, в том же пространстве, существуют мысли Ани, детей, Люси Павловой, существуют мельчайшие страсти, желания и надежды всех тварей природы — муравьев, жуков, птиц, коров. Митя чувствовал единство и неразрывность этого великого поля, не умея пока выразить связи не только что формулами, но даже словесно.

Тут опять всплыло беспокойство, которое мелькнуло и спряталось вчера при подходе к Кайлам. Теперь оно вынырнуло на поверхность в виде простой и обескураживающей мысли.

То, что казалось Мите венцом его поисков, было лишь половинкой целого. Единая теория поля, к которой он стремился, на самом деле должна была включать обе половины — и материю, и сознание. Только тогда можно получить действительно стройную картину мира. А он-то думал, что, сведя все ко времени, он в основном завершил работу, оставив себе только детальные выкладки и уточнение предложенных им законов. Другая половина разверзлась перед ним, точно бездна, одновременно пугая и маня его. Митя почувствовал себя совершенно беспомощным. Ведь ничего другого, кроме поля сознания, он не мог себе предложить в качестве инструмента для исследования того же поля. Более того, по мере углубления в его свойства поле сознания автоматически усложнялось за счет Митиных мыслей. Получалось нечто вроде бездонной бочки.

Между тем, пока Митя унесся по волнам своего поля сознания, Аня заметно опередила его на льняном поле. Митя заметил это и удивился. Ему казалось, что он работал с лучшим эффектом. Общая площадь убранного льна оказалась совсем небольшой. Громадное поле, покачивающее верхушками стеблей, вызывало примерно такие же безнадежные мысли, что были минуту назад по поводу другого поля.

И все же маленький клочок был обработан. Он вселял надежду.

— Все, хватит! — объявила Аня, выпрямляясь и утирая пот со лба. — Пошли обедать. Митя, тащи курицу!

Уходя с поля, Митя оглянулся. На расчищенном ото льна месте аккуратными рядами стояли пирамидки снопов. «Упорядоченная часть поля сознания», — усмехнулся про себя Митя и пошел за курицей.

В сенях стояла большая корзина без ручки. Из нее торчали прутья. Корзина была старая. Сверху на ней лежала ветхая, вся в дырах холстина, перепачканная к тому же куриным пометом. Митя взялся двумя пальцами за уголок холстины и отогнул край. В корзине он увидел притихшую и жалкую курицу. Она неподвижно смотрела прямо перед собой, в стенку корзины. Митя протянул к ней руку, и курица сразу же захлопала крыльями, отчаянно кудахча. Митя поспешно отдернул руку и опустил край холстины.

Подумав несколько секунд, он внезапно обрушил всю холстину на курицу и, ощущая сквозь ткань ее теплое тело, принялся заворачивать. Курица не сопротивлялась.

Он вынес сверток во двор и пошел по тропинке, догоняя ушедших вперед Аню и детей. Поравнявшись с ними, он показал добычу.

— Мы ее зарежем, мам? — спросила Катя.

— Придется, — ответила Аня.

— Ой, не надо! Мамочка, мне жалко! — со слезами в голосе запричитала Катя.

— Она же живая! — удивленно сказал Малыш.

— А кто будет ее… Это… — осторожно спросил Митя.

— Ты, — сердито сказала Аня и добавила: — Интеллигент несчастный! Небось в магазине покупаешь и ешь за милую душу.

На этом разговор прервался, и они доставили курицу в Коржино молча. Там Митя занес ее в сарай и оставил как есть, в тряпке. После этого он принялся настраиваться на убиение курицы, браня себя последними словами.

В самом деле, что за мягкотелость такая? Уж тогда надобно быть последовательным, принимать вегетарианство и так далее, чтобы с полным основанием отказаться от этой процедуры. И вовсе не жалость к курице останавливала Митю, а недавние его размышления относительно всеобщности сознания живого.

Ему вспомнились неподвижные глаза курицы, когда она там, в темной корзине, ожидала удара судьбы. Опять же глупо! Митя понимал, что он просто-напросто переносит свои чувства на курицу, как бы ставя себя на ее место — себя, с гибким и развитым умом, способным на предчувствия и предугадывания, с быстрым воображением, умеющим нарисовать в деталях картину гибели и ужаснуться, с памятью, наконец, хранящей такое богатство впечатлений, образов, знаний, что страшно становится при мысли о мгновенном и безвозвратном ее исчезновении. Но ничего этого нет у курицы.

И тем не менее, рассуждал Митя, что-то свое у нее есть, — иначе почему так тревожно и покорно ожидала она своей участи?

Неужели природа, предоставив человеку столько интеллектуальных возможностей бояться смерти, обделила этим курицу, породив на свет равнодушное к страданиям и гибели существо?

Вряд ли это так.

Значит, эта жалкая и глупая курица тем не менее участвовала каким-то образом в формировании общего поля сознания, а Митя, поставивший себе задачей изучить это поле, сейчас как раз и собирался при помощи топора вырвать из него маленькое, но важное звено.

С другой стороны, нужно было кормить детей.

Это было невыносимое противоречие.

Митя попытался схитрить. Зайдя за крыльцо, он нашел перед воротами, ведущими в хлев, Витьку, который стоял на коленях перед своим полуразобранным мотороллером. Витька протирал тряпочкой грязную свечу. Выражение лица его при этом было умиленным.

Митя подошел к Витьке и несколько секунд с деланным интересом наблюдал за его работой. Витька гордо вставил свечу на место. Потом он взял другую деталь, назначение которой Митя определить не смог, и занялся тем же.

— Много грязи… — сказал Митя.

— Дороги-то вон какие, — солидно подтвердил Витька.

— Почту возил сегодня? — спросил зачем-то Митя.

— Не… Мамка скоро приедет, возьмет.

— Ты курицу умеешь резать? — неожиданно спросил Митя.

Витька оторвался от детали и взглянул на Митю.

— Могу…

— Там, в сарае, курица завернута. Отруби ей, пожалуйста, голову. Я никогда этим не занимался, — сухо сказал Митя, чувствуя непереносимый стыд. Это было еще хуже того, если бы он сам умертвил курицу.

Витька понимающе ухмыльнулся, что еще более раздосадовало Митю. Однако он, не вступая в дальнейшие разговоры, круто повернулся и зашагал в избу. Там он сел на диван с безучастным видом. Аня, хлопотавшая у печки, взглянула на него со страхом.

— Что? Уже? — выговорила она.

— Я Витьку попросил, — буркнул Митя.

— Да ну ее к черту! — в сердцах сказала Аня. — Связались с этой курицей. Бегала бы себе. Пойди скажи, что не надо…

— Иди сама, — сказал Митя.

В это время в избу вошел Витька. В руках он держал тряпку, в которой была принесена курица.

— А где курица-то? — спросил он.

— Что, нету? — в один голос воскликнули Митя и Аня.

— Нету… Тряпка только.

Аня молча выбежала из избы и через минуту привела в горницу детей. Вид у них был виновато-торжествующий. Катя и Малыш вытянулись посреди горницы и дружно уставились в пол.

— Ну, альтруисты, спасатели куриные, — грозно сказала Аня. — Признавайтесь!

— А что, мамочка, нам ее жалко стало! Что нельзя, да? — запальчиво сказала Катя.

— Знаете, как она побежала! — добавил Малыш.

— Куда же вы ее дели?

— Мы ее соседям в курятник бросили. У них много черных кур, они не заметят, — сказала Катя.

— Я пойду поймаю, — оживился Витька.

Митя с Аней засмеялись счастливым смехом. Пускай кто хочет отрубает головы курицам! Оба обрадовались, что им так здорово удалось этого избежать. Дети тоже заулыбались, поняв, что им не грозит взбучка.

— Вить, не надо ее ловить. Пусть живет! — сквозь смех сказала Аня.

Витька пожал плечами и ушел.

— За этот подвиг на обед вам будет только картошка, — объявила Аня.

— Картошка без курицы вкуснее, чем с курицей, — изрек Малыш.

— Спасенная курица — тоже пища, только духовная! — сказал Митя, важно подняв палец.

Глава 12. Письма и телеграммы. Метод участия. Светлана Чижова. Нити и ниточки. Вот в чем штука!

Утром следующего дня, перед тем как идти вновь упорядочивать свое поле, составляя на нем пирамидки льна, Митя заглянул в светелку. Он надеялся найти в шкафу, полном всяческого хлама, какие-нибудь рукавицы, чтобы не так саднили руки. Митя открыл шкаф и еще раз провел беглую инвентаризацию имеющегося там барахла. Подкова, царский серебряный рубль, половина вилки, моток капроновой лески, ржавые гвозди, шуруп со сбитым шлицем, подлокотник от кресла, целлулоидный черный козырек от фуражки…

Митя выдвинул ящик, потом другой. Во втором ящике он нашел россыпь нераспечатанных конвертов с адресами. Митя вытащил одно письмо и прочитал адрес. Письмо было адресовано в студенческий спортивный лагерь, в Городище, находившееся, как знал Митя, километрах в восьми за лесом. Штемпель на конверте указывал, что письмо пришло на почту неделю назад. Митя вытряхнул ящик на кровать и стал изучать штемпели. В россыпи были письма десятидневной давности, недельные, совсем недавно полученные, а среди них несколько телеграмм, написанных от руки и незапечатанных. Все телеграммы были направлены на имя некоей Светланы Чижовой. В телеграммах сообщалось последовательно: «ПРИЕЗЖАЙ МАМА БОЛЬНИЦЕ БАБУШКА», «СРОЧНО ВЫЕЗЖАЙ МАМЕ ПЛОХО БАБУШКА», «СВЕТИК МАМЕ СОВСЕМ ХУДО ТОРОПИСЬ БОЮСЬ БЕДЫ». Последняя телеграмма была датирована вчерашним числом.

Митя в растерянности посмотрел на груду. В светелке было тихо и полутемно, только на оконном стекле жужжала толстая черная муха, упираясь в невидимую преграду. Мите показалось, что россыпь писем шевелится, шепчет что-то неразборчивое, голоса перебивают друг друга, точно все слова и сообщения, находившиеся в запечатанных конвертах, сами собой вырвались наружу и окружили Митю плотным шелестящим облаком. Тут Митя и ощутил осязаемость этого поля, о котором думал не переставая уже несколько дней. Он вслушивался в беззвучные голоса и в этот миг представил себя самого в виде полюса, вбирающего силовые линии поля. Сообщения замыкались на Мите. Когда он подумал о том, сколько индивидуальных и незнакомых ему и друг другу судеб собрались сейчас в горке конвертов, то еще раз незаметно порадовался правильности своей догадки о поле сознания, но одновременно почувствовал срочную необходимость что-то предпринять. Он один был в этот момент мостиком, соединявшим чужие проявления мысли и чувств. От Мити зависела нерушимость поля.

— Елки зеленые! — пробормотал Митя. — Какой гад!

Эти слова относились к почтальону Витьке, который проявил преступную халатность и лень, не доставив письма по адресу. Митя выскочил в сени, открыл дверь во двор и крикнул в полумрак по направлению к сеновалу:

— Витька! Ты здесь?

Ответом ему было молчание. Двор пустовал, вся живность была на пастбищах и прогулках. Витькин мотороллер отсутствовал.

Митя сгреб письма в охапку и понес их в горницу, где Аня заканчивала снаряжать детей для очередного рабочего дня. Он вывалил письма на стол и объяснил жене, что к чему. Он уже знал, что нужно делать, и знал, что он это сделает, но ему словно бы недоставало подтверждения своему намерению.

Аня быстро, по-женски, перебрала письма, будто рылась в своей шкатулке с шитьем. Она извлекла телеграммы и прочитала их. Митя видел, что деятельная ее натура уже ищет решение. Он не подсказывал, хотя и знал, что сейчас отправится туда, за восемь километров, в этот неизвестный лагерь, вторгшийся вдруг в его спокойную, академическую жизнь. Он почти обрадовался, когда Анино лицо просветлело и она накинулась на него:

— Ну и чего же ты стоишь, как пень? Неужели мне тебя все время надо учить?

— А что делать, по-твоему? — невинно спросил он, даря жене маленькое удовольствие самой придумать выход из положения.

— Нести письма! — отрезала Аня. — Господи, вдруг она не успеет? — со страхом сказала она, складывая телеграммы в отдельную пачку и отодвигая их от писем. — Прежде всего найди эту девочку… Я Витьке еще задам! Дурак длинноволосый!.. Ты дорогу найдешь?

— Найду, — сказал Митя.

— Мы будем в поле.

Аня дала Мите полиэтиленовый мешок, куда он погрузил письма, а телеграммы, сложив, спрятал в карман брюк. Телеграммы составляли отдельную миссию. Аня сунула ему бутерброд с сыром и поглядела как на путешественника, отправляющегося в далекое и небезопасное плаванье. Митя поцеловал жену и ушел.

Дорогу он знал лишь приблизительно. Первую ее часть довольно хорошо, поскольку в этом районе леса они часто ходили в прошлый приезд, но дальше несколько хуже. В Городище они бывали с Аней лишь однажды семь лет назад. Тогда никакого лагеря там не было и в помине.

Он пересек клеверное поле, прошел опушку леса и вышел на лесную дорогу, которая быстро привела его к развилке, где стояла знакомая поленница. Еще с полчаса Митя бодро шагал по известным ему местам, но дальше пошли незнакомые участки: глухие ложбины, поросшие громадными кустами папоротника, болотца, в которых торчали, как верблюжьи горбы, высокие кочки, темный, пасмурный ельник с плотным ковром иголок и запахом сырости — все это переходило друг в друга незаметно, пока дорога вела его вглубь, постепенно переходя в широкую тропу без видимых на ней следов.

Поскольку разветвлений дороги ему пока не встречалось и можно было не думать о выборе пути, Митя, шагая широко и свободно, незаметно отошел мысленно от попутных картин и даже от цели своего путешествия и занялся опять разговорами с самим собой касательно излюбленных им полей.

Исходным материалом были письма, которые легко болтались в его руке, показывая сквозь прозрачную пленку мешочка разноцветные картинки на конвертах.

Прежде всего Митя представил себя почтальоном, разносящим вести. Далее он взглянул на них с точки зрения информации и признал, что содержимое мешочка не определяется полностью этим словом, а таит в себе еще нечто неинформативное, но тоже чрезвычайно важное. Даже телеграммы в кармане, будучи по преимуществу информацией, заключали в себе какие-то неуловимые, сопутствующие ей нюансы. «Светик, маме совсем худо…» По существу, во всех трех телеграммах сообщалось одно и то же, но почему же последняя была тревожнее и печальнее других? Почему от нее веяло чем-то роковым, непоправимым?.. Стиль? Порядок и выбор слов?.. «Боюсь беды…» — вспомнил Митя. Неуловимое, присущее всему живому чувство составляло главную часть открытого им поля сознания, а информация была лишь сопутствующим довеском.

«Разве нужен мне язык, чтобы понимать тревогу, страх, отчаянье, надежду, восторг и прочие проявления чувств живых существ? Разве не передается мне непосредственно отчаянье щегла, у которого вывалился из гнезда птенец, и он с криком носится над ним, не зная, как помочь? Разве непонятно дружное внимание стада коров, когда они все замерли и стоят, повернув головы в одну сторону и прислушиваясь к тревожащему их звуку? Их передает мне поле — от души к душе и от сердца к сердцу… Но как описать это? Как создать единый для всех живых существ словарь?.. Это задачка посерьезней общей теории поля».

Митя подступался к задаче, имея под рукой только человеческий язык — разговорный, письменный, математический. Как описать поле сознания одной из составляющих его частей — языком? Возможно ли это?

Ответа Митя не знал, поэтому он вновь вернулся к письмам и рассмотрел свою миссию с другой точки зрения.

Он подумал о побудительных мотивах своего поступка, раскладывая их по полочкам и анализируя отдельно. При этом он побочно исследовал сам факт раскладывания на составные части простого и естественного человеческого желания, каким было желание доставить письма по адресу. Скверно, пожалуй, докапываться до причин, когда причина должна была быть одна. Митя позавидовал Ане, умевшей поступать естественно и без раздумий, и сравнил себя с сороконожкой, задумывающейся о последовательности переставления ног. Увы, так оно и было на самом деле: анализ любого своего душевного движения Митя доводил до такой степени раздробленности, которая мешала ему хоть как-нибудь поступить. Со стороны это выглядело как нерешительность, по сути же являлось следствием вариативности, если можно так выразиться, его мышления.

Вот и сейчас, отмечая первую и главную причину своего похода просто как желание помочь, он заметил рядом еще одну: желание, чтобы его похвалили, как в детстве, когда знаешь, что поступил правильно, но рассчитываешь, кроме морального удовлетворения, еще и на некоторую премию, доброе слово, похвалу. Эта причина Мите не понравилась. Но была и еще одна — исследовательская. Митя уже незаметно для себя занялся изучением поля сознания во всех его проявлениях, а значит, письма и факт их доставки адресатам становились некоторым возмущением поля, в котором он сам участвовал.

Короче говоря, изучение придуманного им поля требовало взаимодействия с людьми и лучшего их понимания, с чем у Мити до сей поры дело обстояло неважно.

Додумавшись до этой простой мысли, Митя присвистнул и сказал себе: «Вот так так!» С одной стороны, он, как и подобает ученому, хотел бы остаться чуть в стороне, наблюдая объект сбоку или сверху, но, с другой стороны, он шел по лесной дороге, а в руке у него болтался полиэтиленовый мешочек с одной из форм поля сознания. Мысли по поводу этого мешочка, и предстоящая встреча с адресатами, и все последующие мысли людей, которые прочтут письма, и непредсказуемая реакция незнакомой девушки Светланы Чижовой — все это тоже входило в названное поле, вовлекая в него Митю и, казалось бы, лишая его научной объективности.

«Может быть, это поле нуждается в особом методе исследования? В исследовании методом участия?.. Да-да, в обоих смыслах этого слова — как содействии и сопереживании!..» Подумав так, Митя опасливо покосился на спрессованные в мешочке конверты.

Чудесным образом он не заблудился, а вышел по тропе к новому полю, на котором рос горох. Вдалеке Митя увидел скаты крыш незнакомой деревни. Обходя поле, чтобы к ней подойти, он услышал откуда-то сбоку музыку, доносящуюся из громкоговорителя, что указывало на близость лагеря. Митя пошел на звук и через десять минут увидел палатки, раскинувшиеся у реки. Рядом с палатками стоял грубо сколоченный навес, под которым размещался длинный стол, а поодаль дымила крохотная деревянная кухонька.

Митя направился к кухне и нашел там двух симпатичных девушек с раскрасневшимися от жара лицами. Одна из них, вооруженная огромной поварешкой, болтала ею в котле, вмазанном в печь, а другая резала лук на дощечке.

Митя потряс в воздухе мешочком и сказал:

— Я вам письма принес. Кому отдать?

Девушка с поварешкой приостановила процесс и недоверчиво взглянула на Митю. Другая подбоченилась с острым ножом так, что острие его грозно направилось в Митину сторону.

— Наконец-то! — сказала девушка с поварешкой. — Мы уж думали, вы там, на почте, все поумирали.

— Да я… — начал было Митя, но остановился.

После такого оптимистического начала девушки, бросив кухню на произвол судьбы, повели Митю к начальнику лагеря. Начальник лежал в своей палатке в одних брюках. Он взял мешочек, вытряхнул из него письма и перебрал их. Отодвинув одно в сторону, он сложил остальные ровной стопкой и пробурчал:

— Ну спасибо и на этом… Хорошо работаете!

Митя виновато потупился.

— Мне нужно найти Светлану Чижову, — сказал он.

— Зачем?

— Ей телеграммы.

— Она, наверное, на пляже.

Мите показали, где пляж, и он отправился туда. Остановив какого-то парня в плавках, Митя спросил, где ему найти Чижову. Парень долго оглядывал пляж, потом показал:

— Вот там, видите? В желтом купальнике.

Митя подошел к девушке в желтом купальнике, которая лежала на спине, имея на носу налепленный листок подорожника. Глаза у нее были закрыты. Мокрые волосы, сплетенные в темные льняные жгутики, рассыпались на песке.

— Вы Чижова? — каким-то не своим, более грубым голосом спросил Митя.

Девушка открыла глаза, оказавшиеся удивительно голубыми, и посмотрела снизу на Митю.

— А что? — спросила она.

— Вам телеграммы, — как можно более хмуро сказал Митя.

Он достал телеграммы и вручил их Чижовой подчеркнуто бесстрастно, будто не знал их содержания. Девушка села и начала читать с последней, быстро пробежала ее, потом вторую, первую, снова последнюю, точно искала еще какую-то, четвертую, где сообщалось бы, что все уже в порядке. Она вскочила на ноги и закричала:

— Вы что?!. Ну вообще!.. Где вы были раньше?

— Распишитесь в получении, — вдруг неожиданно для себя сказал Митя, успев с изумлением отметить, что роль, принятая человеком, диктует ему слова.

— Где?.. Что?.. — растерянно проговорила девушка, а по лицу ее уже текли сами собою слезы. Она смотрела Мите на руки, ища бланк квитанции, карандаш или что там еще, чтобы расписаться.

— Я на вас жаловаться буду, — всхлипывая, сказала она.

Митя порылся в карманах и нашел там сложенный вдвое листок, на одной стороне которого были написаны формулы. Это был черновик с первым наброском его теории, сделанный еще тогда, в березовой роще.

Митя протянул листок вместе с карандашом девушке. Она послушно взяла бумагу, непонимающе взглянула на формулы и, перевернув листок, написала: «Телеграммы получила». Все еще плача, она расписалась, неловко водя карандашом по листку, который держала на ладони. Она еще раз взглянула на формулы, какое-то понимание зашевелилось в ней, что-то такое мелькнуло во взгляде, но для полного понимания не было времени.

— Собирайтесь, — сказал Митя. — Я вам помогу.

Она так же послушно, вытирая тыльной стороной ладони слезы, подняла с песка полотенце, книгу, повернулась и пошла к палаткам. Спина у нее была облеплена песком. На кончиках волос тоже налипли песчинки.

В душной полутемной палатке Митя разглядел несколько коек, заправленных по-девичьи аккуратно, букетик полевых цветов, рюкзаки, спортивные тапочки и портрет неизвестного ему молодого человека, вырванный из иллюстрированного журнала и пришпиленный к брезентовой стенке палатки. На одной из коек спала, лежа на животе, девушка в синих джинсах.

Чижова принялась в растерянности собираться. Она заталкивала в рюкзак какие-то тряпки, потом вынимала, складывала на дно рюкзака туфли и тапочки, снова заталкивала тряпки, тратя много ненужных движений.

— А если уже поздно… — вдруг сказала она и села на койку.

— Собирайтесь! — в ярости выкрикнул Митя. — Нельзя терять времени, вы понимаете?

Девушка в джинсах перевернулась на спину и заморгала глазами.

— Светка, ты куда? — спросила она.

— Ой, Тань, маме плохо… Я уезжаю… Скажи Игорьванычу, — ответила Светлана и уже гораздо быстрее и более осмысленно продолжала собираться. Через минуту сборы были закончены.

Митя шагнул к ней, молча взял рюкзак и навесил его на плечо, упершись рукою в лямку.

— Пошли, — приказал он. И направился куда-то решительно, не оборачиваясь, чувствуя, что она идет за ним.

Они вышли на дорогу, по которой пришел Митя, но повернули не к лесу, а к деревне. Прошли деревню все так же в молчании, потом Митя остановился и спросил:

— Как вы собираетесь ехать?

— На автобусе… — сказала она.

— Где остановка?

— На шоссе.

— Далеко?

— Там… — Она махнула рукой. — Три километра.

Митя пошел дальше. Она все так же шла за ним, почти бежала. Прошли поле, потом еще одно. Вдалеке, почти у горизонта, Митя увидел черные точки машин, проезжающих по шоссе. Солнце уже прошло зенит и медленно скатывалось вбок, к Коржину.

— А вы ведь не здешний… Не почтальон, — сказала Светлана сзади. — Почему вы сразу не сказали?

— Я почтальон, только в другом смысле, — сказал Митя.

— Ну да… — недоверчиво протянула она.

Они пришли к автобусной остановке. На обочине шоссе стояла выкрашенная в белый цвет бетонная будка со сломанной скамейкой внутри. Сверху была укреплена желтая дощечка с расписанием рейсов. Следующий автобус должен был прийти через два часа.

Вся внутренняя поверхность будки была сплошь покрыта рисунками и надписями известного сорта, поэтому Митя и Светлана на скамейку не сели, а устроились за канавой, на траве.

— Вы идите, — сказала она. — Я сама подожду.

— Ничего, — сказал Митя, понимая, что в общем-то следует уйти — миссия его выполнена, даже перевыполнена, но не двинулся с места.

Они сидели на траве, а между ними лежал пухлый коричневый рюкзак.

— Мама у меня, знаете… — тихо сказала Светлана, поджав колени к груди и обхватив их руками. — У нее три мужа было, и все умерли. То есть они погибли… Она ужасно невезучая. У меня брат и сестра сводные. От каждого мужа по ребенку осталось, и фамилии у нас разные… Я младшая.

Может быть, поэтому и не ушел Митя, что почувствовал, узнал каким-то образом, предугадал ее исповедь, которую она и не ему вовсе говорила, а траве, дороге с проскакивающими мимо редкими машинами, небу, облакам, самой себе, может быть, — но нужен был и человек рядом, иначе вряд ли она стала бы рассказывать.

И он слушал нехитрую, в общем, историю, но такую, какой не придумаешь. И опять же сбоку, побочным мышлением, удивлялся тому, как незаметно в его жизнь, в его поле, входили молодой лейтенант, убитый на втором году войны где-то на Дону, женщина с маленьким сыном в эвакуации, военный летчик-инструктор, второй ее муж, разбившийся у нее на глазах (а война вот-вот кончится), еще одна маленькая девочка, сестра Светланы, ее отец шофер, который утонул совсем недавно, два года назад, на рыбалке (а женщине уже много лет, и сердце у нее плохое), и бабушка, мать того летчика, оставшаяся с женщиной с войны, — все судьбы, связанные вместе протянувшимся во времени узелком, к которому и он сейчас пристал, пристегнулся хоть и тоненькой, но ощутимой связью.

«Вот оно, поле», — думал Митя, представляя всех людей, все человечество сразу, в виде маленьких многочисленных фигурок, связанных нитями разной толщины: толстыми, потоньше и совсем тонкими, невидимыми почти, и оказывалось, что связи эти густы и разнообразны — если дернуть в одном месте, отзовется вся сеть, — разнообразней даже, чем представляется на первый взгляд, потому что Митя не мог знать, что разбившийся инструктор служил еще до войны в одной части с его, Митиным, отцом, и Митя никогда об этом не узнает, но ниточка есть, она никуда не делась, она задолго до рождения связала Митю с голубоглазой девушкой Светланой точно так же, как другие нити связали и связывают его со множеством других людей. «Вот оно, мое поле, — думал Митя, — и вряд ли можно описать его свойства, но я попытаюсь…»

Вдали, на шоссе, показался автобус. Его хорошо было видно, солнце уже спустилось низко, и его лучи скользили по шоссе, зажигая блики в стеклах автобуса.

Митя вдруг вытащил тот же клочок бумаги, поспешно нацарапал на нем свой адрес и, когда автобус уже притормаживал, сунул листок Светлане.

— Вы знаете, напишите мне, пожалуйста, как там… ваша мама… — сказал он.

По ее лицу он увидел, что она на какое-то мгновенье поняла его неправильно, недоуменно вскинула брови, но сразу же все прошло, она взяла бумажку и сказала:

— Спасибо вам… До свидания.

И она уехала со своей распиской, адресом Мити и начальным наброском теории, которые соединились на одном листке как будто случайно.

Обратный путь был легок. Митя шел по сумеречному лесу, смотрел на освещенные солнцем верхушки деревьев и думал сразу обо всем. Он любил минуты, когда мысль не управлялась и не направлялась его волей, а свободно и прихотливо перескакивала с предмета на предмет, следуя своему собственному желанию.

Всплывали слова телеграммы, голоса, Люськина кофта, трагические в своем непонимании глаза курицы, последний полет инструктора, его гибель, которую он видел мысленно, Малыш в небе, подброшенный им высоко и парящий с раскинутыми руками в тот момент, когда время остановилось, чтобы Митя его разглядел, льняное поле под луной, мелькающие снопики льна и пирамидки на поле… — и вдруг возникли те слова, с которыми он ехал сюда, не смея произнести: названая родина. И первое слово показалось лишним.

«Так ли это?» — осторожно подумал Митя.

Где-то на полпути, в густом сумраке леса, он встретил деда Василия, победителя времени. Они вгляделись друг в друга, поздоровались и разошлись в разные стороны.

Уже в полной темноте Митя вышел к клеверному полю в деревне Коржино.

Так же полз над полем туман. Вдоль изгороди бежала корова Малюта, а за нею несся на мотороллере с зажженной фарой Витька, отчаянно матерясь. Он увидел Митю и что-то крикнул ему, но что именно — Митя не разобрал в шуме мотора. Он подошел к избе. Мотороллер стоял у крыльца, грохоча и подрагивая, а Витька сидел на нем.

— Постойте здесь, я Малюту загоню! Не пускайте ее на дорогу! — крикнул он и умчался.

Через минуту с той стороны, куда скрылся Витька, из тумана вынырнула черная громада Малюты. Корова бежала трусцой прямо на Митю. Он расставил руки, приговаривая:

— Домой, Малюта, домой!.. Слышишь?

Корова остановилась, повернула к крыльцу, медленно прошла мимо Мити и скрылась в воротах хлева. Подоспевший Витька закрыл ворота и задвинул засов.

Митя вошел в горницу. Аня накрывала стол к ужину. От чугуна с картошкой шел пар. Катя сидела за столом и сосала огурец. Малыша не было.

— Наконец-то! — сказала Аня. — Мой руки и зови сына. Будем ужинать.

Митя вышел на крыльцо к умывальнику. Умывшись, он позвал:

— Малыш, ты где?

Никто не ответил. Митя вошел в сени и отворил дверь во двор, в темноту хлева. Как тогда, ударил в нос плотный, густой запах навоза. Митя опять собрался позвать сына, но услышал голоса. Он осторожно, как тень, проник во двор и притворил за собою дверь. Ничего не было видно, кроме полуприкрытой двери на улицу, за которой виднелся кусок забора и узкая полоса вечернего неба.

— А про звезды ты знаешь? — раздался голос из темноты.

— И про звезды знаю, — ответил другой, детский голос, и Митя узнал в нем голос своего сына. — Мне папа рассказывал про звезды. Они большие и далеко-далеко…

— На звезды трудно смотреть.

— Нет, мне легко.

— Один дятел рассказывал, что он летал на звезду и продолбил в ней маленькую дырку.

— Дятел? — спросил Малыш. — Это птица?

— Будет вам! — перебил еще один голос, показавшийся Мите старым и добрым. — Завтра рано вставать.

— А если спать в другую сторону, можно проснуться вчера? — снова спросил первый голос.

— Это папа знает, — сказал Малыш. — Он маме рассказывал, а она мне. Это такая сказка. Можно проснуться, когда хочешь.

— Можно проснуться раньше, чем родился, или позже, чем умрешь, — сказал старый голос. — Это твой папа знает?

— Он все знает.

Митя стоял, прижавшись лопатками к двери, обитой клеенкой, под которой была вата. Осторожно, стараясь не скрипнуть, он повернулся лицом к двери, тихонько потянул за ручку и, сжавшись, выскользнул из двора в сени. Затворив дверь, он на цыпочках медленно пошел в горницу через темные сени, не зная еще, радоваться ему или горевать, потому что Малыш, его сын, разговаривал с голосами, а значит, слышал их, и они слышали его — вот в чем штука!

1975

Вчера, сегодня, позавчера…

Он приехал рано утром, в субботу. Дети еще спали, а я на кухне мыла посуду. У меня всегда с вечера остается посуда, а тут осталась еще с позавчерашнего вечера. Целая гора грязной посуды. Я встала в шесть часов и принялась ее мыть. Я уже почти успокоилась, а потом услышала, как в замке поворачивается ключ. Осторожно так, виновато.

Он прямо в пальто вошел в кухню и встал сзади. У меня слезы снова сами собой закапали, но я не хотела их ему показывать. Стояла и терла тарелку.

– Ириша… – сказал он. – Я приехал.

Я сама видела, что он приехал. И все наизусть знала, что он скажет. Если бы только я смогла не зареветь, я бы повернулась и сказала: «Привет!» Интересно, что бы он тогда сделал?

– Я тебе потом объясню, можно? – сказал он.

– Можешь вообще не объяснять, – сказала я.

А еще лучше было бы, если бы он приехал, а меня нет. Дети на месте, а меня нет. Надо было выкинуть с ним такую штуку. У него всегда есть к кому вернуться.

Он все стоял, хоть бы разделся, повесил бы пальто в прихожей. Я бы успела слезы стереть, а потом сказала бы: «Привет!» Хотя теперь уже поздно, нужно было сразу.

– Ты понимаешь, мне нужно было ее увидеть…

Все это уже было восемь лет назад. Ничего не изменилось. Ему сейчас нужно было врать, врать, небрежно так врать, будто все в порядке вещей. Пропал на двое суток, потом явился. Но он бережет свою честность. Он считает, что мне так легче.

Все равно бы я ему не поверила. Наизусть знаю.

Он наконец ушел раздеваться. Я слезы вытерла, а они опять потекли. Никто ничему не научился: ни он, ни я. И она тоже не научилась.

Странно, что я на нее не злюсь.

Он снова пришел, обнял меня за плечи и стал тыкаться носом в шею. Его тоже жалко. Ему не повезло, что он в такую ситуацию попал. Это не для его характера.

Он кончиками пальцев провел по моей щеке, и они у него стали мокрыми. Тогда он повернул меня к себе и стал целовать в щеки, а слезы слизывал языком.

Тут я подумала, что она, наверное, тоже вчера плакала, когда он с ней прощался. А он тоже ее так целовал. Мне его еще жальче стало. Что за радость целовать плачущих женщин?

– Не сердись… – сказал он.

Он даже прощения не просил, потому что считал, что не виноват. А кто виноват? Наверное, я виновата, что нарожала ему детей, пока он разбирался, что к чему.

– Пойди вымой руки, – сказала я.

Он пошел. Вымыл руки, потом побрился. Дети проснулись и выскочили из комнаты. Он им улыбнулся, что-то сказал, и мне показалось, что ничего не было, просто так, дурной сон. Всегда я на это попадаюсь.

Мы завтракали вместе почти как всегда. Он даже шутил, а это было задвинуто куда-то в дальний угол и лежало там до поры до времени. Все равно никуда его не денешь, не выбросишь.

День был длинный и какой-то бестолковый. Я не могла дождаться вечера, очень устала. Пошли с детьми в Парк культуры, Алик был предупредительнее и внимательнее, чем обычно. Возвращаться домой не хотелось, потому что мы оба знали, что о н о все еще там лежит. Когда катались на карусели, он обнял меня и долго внимательно смотрел в глаза. Нет, он не сравнивал нас, я знаю. Он еще тогда объяснил мне, что мы «находимся в двух непересекающихся пространствах». Наверное, это ему кажется.

Господи, мы еще катались на карусели! Подумать только.

Вечером он ходил по комнате и раза три подошел к окну. Долго смотрел в одну точку. Все, ну все как тогда! Только я, пожалуй, уже не воспринимаю это так трагически. И совсем не от уверенности, что он никуда не денется. Просто что-то перегорело еще тогда, восемь лет назад.

Раньше, когда я была девочкой, я думала, что любовь – это для людей от шестнадцати до двадцати пяти. Дальше уже неинтересно и незачем. И вот оказывается, что она, совсем как человек, тоже переживает детство, юность, зрелость… Наверное, переживает и старость, посмотрим. Конечно, я его люблю, но это уже зрелость. Она у меня с привкусом горечи, потому что, когда любовь у нас переживала юность, все и случилось. Сейчас мне уже не страшно, а вот тогда я могла сломаться.

Я легла рано и быстро заснула. Проснулась я ночью внезапно, будто от толчка, и увидела, что Алик сидит за столом и пишет. Он сидел ко мне спиной. Я долго на него смотрела и повторяла про себя: «Оглянись, оглянись…» Раньше это у меня получалось, он оглядывался. Но сегодня он все писал и писал, не отрываясь.

Мне даже не нужно было спрашивать или заглядывать. Я знала, кому он пишет. Потом я снова заснула, и мне снилось то же: он сидит и пишет, а исписанные листы падают на меня, и мне становится тяжело, душно.

Утром он спал рядом со мной, а на столе ничего не было.

…Я пишу это, чтобы не забыть тебя.

Мне нужно ежедневно тщательно придумывать тебя заново, не упуская ни малейшей подробности – от походки до тонкой прядки волос, отбившейся от прически и спускающейся на лоб к острому кончику брови, – прядки, которую ты поправляешь легким движением, каждый раз смешивая мои мысли и заставляя тобою любоваться. Мне нужно вспоминать тебя прилежно, как школьное стихотворение, повторяя вслух интонации и копируя насмешливый тон твоих разговоров, пока я не почувствую, что это безнадежное и унылое занятие, но я все равно стану это делать, потому что иначе ты вообще исчезнешь, не оставив мне взамен ничего, кроме фотографии восьмилетней давности, на которую я не должен смотреть, ибо она бессовестно врет.

Фотографии лгут своей правдоподобностью, своею похожестью на правду, своей, если можно так выразиться, доказательностью. И на той фотографии все твое, то есть настолько твое, что по ней можно отыскать тебя в толпе, если бы это кому-нибудь понадобилось. Но я отыскиваю тебя в памяти, и она вступает в противоречие с фотографией. Я даже не знаю, чего больше в моей памяти – воображаемого или реального.

Сегодня был второй день, отпущенный нам за шестнадцать лет. Это настолько забавно, если учесть, что мы продолжаем любить друг друга так же, как позавчера, то есть в девятом классе средней школы, это настолько занятно, повторяю, что можно весело посмеяться насчет темпов нашей любви, которая в конце концов, годам к шестидесяти, даст нам полноценную неделю общения. И сегодня мы бесстрашно смеялись над временем, когда бродили по черной февральской Москве, по слякоти, по переулкам, уставленным грязными автомобилями, то и дело натыкаясь на красные огни светофоров.

Сегодняшний день я могу описать минуту за минутой, начиная с той, когда я понял, что еду к тебе, и кончая последней, когда почувствовал, что от тебя уезжаю. Вчерашний день восьмилетней давности уже зыбок, непрочен и смешан с фантазией, а наше позавчера вовсе нереально, оно эфемерно, как ты выразилась, между тем как именно там все было по-настоящему. Я уже сталкивался с такой непонятной на первый взгляд вещью, когда сегодняшний день с его утомительными и верными подробностями кажется тем не менее лишенным правды, а выдумка, по сути чистая игра воображения, оказывается стократ истинней. И тут полная аналогия с фотографией, на которой ты – это не ты, а всего лишь твое изображение…

Иногда я вспоминаю первые дни нашего знакомства.

Это было в институте, на третьем курсе. Алик потом говорил, что он целый месяц подстраивал все так, чтобы со мной познакомиться. Он перевелся в наш институт из другого и оказался в параллельной группе. На общих лекциях он садился рядом или неподалеку, в перерывах ходил мимо, а я ничего не замечала. То есть я видела его, конечно, но у меня и в мыслях не возникало что-то такое. Он был очень не для меня, я обычно таких ребят сразу отодвигала в сторону. Я была стеснительная, для меня прямо мука была с кем-нибудь заговорить. И нравились мне тоже такие. А ему вроде ничего не стоило завязать разговор, шуточки, то да се… И никогда не поймешь, шутит он или нет. Я как услышала, что наши девочки из группы его обсуждают, так и решила: не для меня. Они говорили про него «интересный», а я этого слова терпеть не могу.

Поэтому я сначала не поверила, когда заметила, что он рядом вертится. Думала, что он с кем-нибудь из наших девочек хочет познакомиться. Нарочно стала отсаживаться от них, а он за мной. Первое время как бы между прочим, а потом все стали замечать и удивляться.

Я думаю, что стали удивляться, хотя мне никто не говорил.

Он долго со мной не заговаривал, просто сидел рядом. С другими запросто болтал, а на меня только посматривал. Потом однажды перед какой-то лекцией сказал, когда я мимо проходила:

– Я вам место занял… Садитесь.

Я растерялась и сдуру брякнула:

– Мы с вами не знакомы.

Прямо как в трамвае. Он на меня посмотрел долгим взглядом, и тут я увидела, или мне показалось, что он не такой вовсе, как я о нем думаю. Я раньше не замечала, что глаза у него грустные. Он посмотрел и сказал медленно:

– Я знаю, как вас зовут, и фамилию тоже. И вы знаете… Значит, мы знакомы. Садитесь… И вообще это не тот случай.

Я не поняла, что он хотел этим сказать, но села. После лекции он пошел меня провожать. Он это сделал так, что все увидели: нес мой портфель, как первоклассник, и был серьезен.

Мы шли и молчали. У самого дома он отдал мне портфель и сказал:

– Ты не сердись, что я молчал. Мы еще с тобой наговоримся.

И я не знаю, почему у меня вырвалось:

– Все равно у нас с тобой ничего не выйдет!

Он мне ничего не предлагал еще, три слова сказал, но я как-то почувствовала, что он упрямый и самолюбивый. И все-таки не очень для меня.

– Выйдет! – сказал он, повернулся и ушел.

А когда отошел метров на двадцать, обернулся и крикнул:

– Спорим?

Ему тогда двадцать лет было и мне тоже. Я до сих пор не знаю, кто же выиграл тот спор.

Получилось так, что с самого начала между нами не было никакой тайны. Все было ровно. Потом, когда мы с ним разговорились, он стал про себя рассказывать. Он мне все рассказывал, и про всех своих девушек тоже. Кроме одной, как после выяснилось. Я уже догадывалась, что он увлекающийся, поэтому думала, что и со мной это так, на время. И самое главное, я не могла в него влюбиться. Ну так, чтобы мучиться, ссориться, ревновать и все такие вещи. У меня один раз до него это было.

Он ходил меня провожать, водил в театры и в кино, а я все твердила: «Зачем тебе это? ничего хорошего все равно не получится». А он только усмехался и говорил: «Посмотрим».

Незаметно он приобрел надо мной какую-то власть. Мне уже было не по себе, когда его рядом не было. Я очень несамостоятельная и робкая. Я людей с детства боялась, а все думали, что я излишне гордая и заносчивая. Он первый отгадал, какая я на самом деле.

Потом уже, когда поженились, мы с ним долго говорили об этом. Мы до сих пор любим обсуждать всякие тонкости, только мне сперва казалось, что разговоры интересны только мне. Я до него так мало говорила с другими, что у меня много накопилось. Позже я узнала, что ему тоже интересно.

Вот о чем мы говорили. Каждый человек имеет о себе мнение. Он думает, что он такой, такой и такой. Но когда он среди других людей, он ведет себя так, что всем кажется: он не такой, не такой и не такой. Он как будто маскируется, чтобы его до поры до времени не узнали. Люди составляют о нем мнение, а он это мнение проверяет своим. Очень редко находится кто-то, кто видит его таким, каким он сам себя видит.

Алик сразу увидел, еще до знакомства, что я робкая и привязчивая, как собачонка. А я поняла, что он одинокий. Однажды я ему это сказала, и он очень обрадовался.

– Иришка, ты вундеркинд! – сказал он. – Как ты догадалась? Я это очень умело скрываю.

Мы уже месяц ходили вместе, и на лекциях, и в перерывах, и в столовой, и в читалке, а он меня ни разу не поцеловал. Наши девочки сгорали от любопытства, когда же это у нас кончится? Никто не сомневался, что кончится, потому что он считался ветреным.

Перед самыми ноябрьскими праздниками мы пошли в театр. Возвращались поздно. В тот день упал первый снег. На улице никого не было, мы шли и оглядывались на свои следы. Идти было мягко. Потом мы еще час ходили вокруг моего дома, протоптали дорожку в снегу. Когда мы прощались, он меня поцеловал.

Я помню, что мне после этого стало хорошо и грустно. До него я один раз целовалась, как в лихорадке, губы сухие, в ушах кровь стучит. Это было в школе, когда я влюбилась.

А тут было тихо, легко, снег опускался, хотелось полететь.

Потом мы с ним целовались по-разному – и долго, и страстно, и исступленно как-то, а в первый раз грустно и легко.

Когда он уходил, он посмотрел на меня виновато. Через четыре года я узнала, почему он так посмотрел.

…Позавчера нам было по шестнадцать лет, и все, что с нами тогда происходило, я способен уместить теперь в трех-четырех воспоминаниях.

Наша школа была кораблем без мачт, плывущим по улице далекого города, слишком далекого, чтобы с уверенностью вернуться туда даже в мыслях. Вероятно, она и сейчас гудит басом, отвечая на приветствия кораблей, входящих в залив, но это кажется не слишком правдоподобным. Город, рассыпанный по склонам сопок, сохранился в памяти лишь местами, точно Парфенон древних греков. Торчащая вверх, как ветка дерева, улочка, по которой я бегал в школу, обрывается с одной стороны пропастью, где стоял твой дом, покрашенный в красный цвет. Я помню дверь подъезда, а рядом прочную тумбу ворот, скрипучих, железных, с гранеными прутьями и пробегающим сквозь них ветром с залива. Створка этих ворот медленно сдвигалась с места, а прутья жгли пальцы, потому что был январь.

Там остались два месяца: январь и июнь. И еще один день в начале октября, когда ты уезжала с нашего края света на другой.

Я беру январь в ладони, точно сосульку, и разглядываю его, пока он тает. Мне нужно успеть его вспомнить, хотя это не доставит нам радости. Мне нужно вспомнить новогодний бал старшеклассников в Доме офицеров флота, куда я пригласил тебя.

Мальчик со смазливой физиономией, что вел тебя в Дом офицеров, был одет по провинциальной моде того времени. На нем был серый, спортивного вида пиджак и черная шелковая рубашка, под воротничком которой болтался узенький желтый галстук. Мальчик был немного пижон. Когда он надел эту рубашку и стал пробовать к ней различные галстуки перед зеркалом, он себе чрезвычайно нравился. Ни один галстук не подошел к черной рубашке. Мальчик был чисто вымыт, и уши у него светились. Он стал рыться в шкафу, надеясь найти что-нибудь подходящее, и увидел желтую матерчатую полоску, довольно длинную. Не раздумывая, он повязал ее на шею. Конец получившегося галстука болтался где-то на уровне колен. Мальчик отрезал его ножницами и пошел показываться маме. «Это же пояс моей ночной сорочки! – сказала мама. – Ты совсем с ума сошел, Алик!» – добавила она, но я уже победоносно нахлобучивал шапку и вылетал из дома.

Что это было за время! Мода на черные рубашки, появившаяся откуда-то с Запада, может быть, из Тамбова или Саратова, прекрасно уживалась с матросскими брюками «клеш», которые болтались и на мне, потому что я тоже был в душе моряком. В таком виде я появился в Доме офицеров, где горела елка.

Мальчики и девочки с глазами, блестящими, как елочные игрушки, музыка, спирали серпантина, черные с голубым курсанты, казавшиеся нам невиданными красавцами, какой-то жизнерадостный и даже на тогдашний мой взгляд неумный затейник и танцы того старинного времени: «Брызги шампанского» и «Рио-рита».

Я до сих пор люблю эти наивные мелодии, и у меня влажнеют глаза, когда шипящее танго «Брызги шампанского» вертится под иглой проигрывателя.

Там была одна девочка, и ты, наверное, помнишь ее лучше, чем я. Я ее совсем не помню: ни имени, ни фамилии, ни лица. Она появилась в нашей школе незадолго перед Новым годом и уже успела состроить мне глазки, а я успел это заметить. Она пришла с курсантом, от которого остались в памяти две желтые птички нашивок на темном рукаве.

Ты куда-то исчезла, а я танцевал с нею почти весь вечер, наслаждаясь победой над неизвестным курсантом.

Потом мы шли с тобою по улице вечернего города. Собственно, улицы никакой не было, а была серая, покрытая ледяной коркой полоска тротуара необычайной длины. Мы шли молча, ровно, и мое подленькое предательство тащилось сзади, противно скуля. Прохожие обходили его неприязненно и оборачивались нам вслед. Но вот ты повернулась ко мне, и я увидел твои глаза – темные, страдающие, глубокие, как сегодня на вокзале.

Тогда не было ничего решено. Тогда мы дружили, как принято выражаться на школьном языке, и даже не целовались. Я знал, что нравлюсь тебе – это я понял из твоего собственного дневника, который я нашел как-то случайно и не удержался, чтобы не прочесть. Там, на первой же страничке, было написано по-детски честно твоим ученическим почерком, сохранившимся до сих пор: «Мне очень нравится один мальчик…» Из дальнейшего текста мальчик установил, что речь идет о нем, и это его ошеломило. Удивительно, что я пользовался и пользуюсь этой страничкой дневника, будто неким пожизненным векселем, будто страховой бумажкой, которая надежно, выгодно и удобно охраняет мои права на тебя. Еще удивительнее, что так оно и есть. Я уверен в твоем постоянстве и любви, которая тихо горела в сторонке все эти годы, несмотря на то что в твоей и в моей жизни произошли огромные по юношеским масштабам события. У тебя такой характер, ты верная, так же как и моя жена, но как мне сохранить верность вам обеим?..

И все же я узнала о ней раньше, чем Алик мне сказал.

В первый год после свадьбы мы жили у его родителей. Меня там приняли хорошо, но я чувствовала, что принесла с собой некоторое разочарование. Они против меня ничего не имели, но я была не для их сына. Если бы он со мной походил и бросил, они бы даже жалели меня. Но жену Алика они представляли как-то по-другому.

Он для них всегда был блестящим. Блестящий ученик, блестящий спортсмен, за что бы они ни брался, все у него получалось. И жена у него должна была быть блестящей. Во всяком случае, красавицей.

Они его не отговаривали, для них это было полной неожиданностью. Они просто советовали повременить. Я думаю, тогда они впервые узнали, что Алик упрям. Они его видели таким же, как все, только еще более блестящим и способным. Я тогда этому удивилась, а сейчас вот приглядываюсь к своему сыну и боюсь, сумею ли смотреть на него изнутри, а не снаружи.

Родители Алика не смогли посмотреть на меня его глазами. Я их не виню, это ведь редкость, мои родители меня тоже плохо знали.

Мы тогда увлекались фотографией. Я сидела дома в декретном академическом отпуске и клеила фотокарточки в альбом. Мы решили сделать два альбома: его и мой. А потом уже делать общий, где мы вместе на фотокарточках.

У Алика альбом получился толще. Его любили фотографировать. Мы разместили все в хронологическом порядке. Алик грудной, потом дошколенок, первоклассник и так далее. Алик спортсмен, Алик на физической олимпиаде, Алик у моря.

Два листа альбома он сделал сам, без меня. Я не заметила, когда он их сделал. На них были школьные фотографии девятого и десятого класса. На одной была группа девочек. На другой, блеклой, желтенькой, – вид класса на перемене: кто-то стоит спиной, кто-то жует, а на последней парте улыбается девочка. Потом эта девочка на вокзале. Платье в горошек, букет цветов в руках и улыбка. На этой фотографии она улыбалась не так, как в классе. Она старалась улыбаться, чтобы не заплакать. Со мной так часто бывает, поэтому я узнала улыбку.

Девочка мне понравилась, я в ней почувствовала что-то родственное. На фотографии ей было шестнадцать, а мне тогда было двадцать два. Я смотрела на нее немножко сверху вниз, я уже знала Алика таким, каким она не знала.

Теперь нам по тридцать два года. Мы сравнялись.

Хотя нет, мы сравнялись раньше, в двадцать пять. С тех пор мы живем, ощущая присутствие друг друга. Алик со своими «непересекающимися пространствами» ничего не понимает.

Еще на одном листе мы с Аликом наклеили всех его бывших возлюбленных. Я сама их клеила. В центре я поместила его портрет в возрасте девятнадцати лет, а вокруг целую кучу девушек. Мы с ним смеялись, он мне про них рассказывал. Это были увлечения со скоростью звука, так он говорил. Одной он увлекался неделю, другой целый месяц. Я удивилась. Девушки все как на подбор были красивые, гораздо красивее меня и той, с букетиком.

Этот альбом любила рассматривать мать Алика. Мы с ней сидели в кухне и шили распашонки. Тогда она мне и рассказала про нее.

– Она Алика очень любила, – сказала она. – Ее отца перевели куда-то далеко. Она уехала в начале десятого класса… Потом я как-то встретила одну родительницу, я в родительском комитете была, мать ее подружки, и она мне рассказала, что дочка получает письма. «И там все про вашего Алика, все про Алика». Она, когда уехала, очень заболела, чуть не умерла…

– А вы Алику сказали? – спросила я.

– Нет, что ты! Я мечтала, чтоб он поскорее забыл. Он ведь тоже… Ну теперь-то дело прошлое…

Все-таки они его плохо знали. Уж если он вобьет себе что-нибудь в голову, это надолго. Вот так же он вбил себе, что я буду его женой. Между прочим, он мне об этом сказал почти сразу. На ноябрьские, на третьем курсе, у нас был курсовой вечер. Мы с ним танцевали, вот тогда он и сказал на ухо:

– Ты выйдешь за меня замуж.

Он даже маленького вопросительного знака в конце не поставил. Будто он один решал.

– Неинтересно, – сказала я. – Другие мучаются, сомневаются, гадают на лепестках: любит, не любит…

– А мы в эти кошки-мышки играть не будем. Мы поженимся и будем жить всю жизнь. Это очень долго и довольно серьезно, поэтому ты привыкай к этой мысли.

Мне показалось, что он старше меня лет на десять. Это было удивительно, его все считали легкомысленным.

Я шила розовую распашонку, потому что знала, что у меня будет дочь. На столе лежал раскрытый альбом. Девочка все улыбалась, улыбалась, почти плакала. И вдруг я подумала: «А если бы они сейчас встретились?..»

…Когда я сел в самолет, пытаясь сквозь круглое окошко разглядеть тебя в толпе провожающих, над которой летали маленькие белые ладони, где-то на юге Ирина уже ехала в жарком автобусе на аэродром встречать меня. Три часа я находился в пространстве между вами, ничего не понимая и тупо уставясь в облака подо мною, которые ползли к тебе на север, точно ковер из белых одуванчиков. Потом самолет проткнул этот ковер, причем одно семечко одуванчика с парашютом залетело в самолет, и я вдохнул его носом, отчего у меня выступили слезы. Над толпой встречающих кружились уже загорелые ладони, одна из которых принадлежала жене. Я сразу увидел ее, худую и смуглую от солнца. Она радостно смеялась, а у меня в глазах стояли слезы из-за проклятого одуванчика, так что наша встреча оказалась испорченной.

Потом была душная густая ночь, когда мы с Ириной лежали на влажной простыне, не касаясь друг друга, совершенно неподвижно, и я мертвым голосом объяснял, что не могу до нее дотронуться. Ты тоже была в этой комнате и стояла, видимо, за занавеской из марли, потому что, когда я подошел к двери, занавеска отпрянула от меня, как живая.

А ведь вчерашний день, предшествовавший нашему с женой объяснению, был, вероятно, самым счастливым днем моей жизни…

Ты появилась внезапно, сначала в виде открытки, на которой как-то весело были написаны обыкновенные слова, будто мы расстались неделю назад. В открытке сообщалось, что ты приехала в Ленинград поступать в Академию художеств на заочный и хотела бы на меня посмотреть. Было лето, был август, и нам было по двадцать четыре года всем троим: тебе, моей жене и мне.

Я положил открытку на стол в своей комнате и стал ходить вокруг нее, поглядывая, не исчезнет ли она. Время от времени я подходил к открытке и перечитывал ее, не дотрагиваясь. У меня будто все провалилось внутрь и лежало там темным запутанным клубком, конец которого я и не пытался найти. Кажется, я насвистывал что-то. Потом я вдруг полез в шкаф, где хранился альбом с моими школьными фотографиями, и нашел среди них ту, на которой ты с букетом цветов – помнишь? – в платьице, на вокзале. Там же была и другая. На ней мы сфотографированы всем классом на перроне, и в центре с тем же букетом стоишь ты. Мы позировали, посмеиваясь, хотя ты уже понимала, что уезжаешь насовсем, а я не понимал, для меня не было тогда такого слова. Потом нас стали усиленно оставлять вдвоем, чтобы мы попрощались и поцеловались в конце-то концов. Особенно старалась твоя подружка Таня, она очень за нас переживала.

Я перевернул страницу альбома, закрыл глаза и увидел тот вокзал по-настоящему. И в самом деле, фотографиям нельзя верить! Поезд стоял длинный, зеленый, пахнущий разлукой и дымом, а паровоз выпускал в небо гроздья белых одуванчиков. Моя курточка с серым верхом и твое платье в горошек, сцепившись рукавами, плавно летели вдоль поезда над узким перроном, на котором не было никого. Букет цветов ронял лепестки каждую секунду, а когда все лепестки упали, паровоз свистнул.

Ты оказалась за двойным стеклом вагонного окна и прижала к нему губы, отчего они смешно растеклись и стали белыми, как вылившийся из свечи воск. Я прижался к стеклу носом, и тут ты как-то жалко сморщилась, все еще смеясь, а я почувствовал, что стекло скользит по моей коже и твои расплывшиеся губы уходят влево. Проводница крикнула, чтобы я отошел, и поезд, набирая скорость, промелькнул мимо. В каждом окне я видел отраженное свое лицо. Лица мелькали, точно кинокадры, пока не слились в зеленовато-стеклянной поверхности, убегающей вбок, которая оборвалась обрезом последнего вагона. За ним по шпалам вилась коричневая пыль, и я едва не оказался втянутым в пустоту, как восемь лет спустя, когда взглянул в окно взлетавшего самолета и ощутил, что меня неудержимо потянуло к тебе…

В то лето мы со свекровью поехали на юг. Нашей дочке было уже два года, и свекровь сказала, что ее нужно «прогреть». Мать Алика очень деятельная, я при ней теряюсь, не знаю, что мне делать. Мне, чтобы что-то сделать, нужно сначала подумать, а она привыкла сразу. Она опережала меня, и все время получалось так, что за ребенком следит она: и готовит, и кормит, и переодевает. А я была так, сбоку припека. Это меня очень расстраивало, по ночам я ревела. Конечно, я была молодой матерью и ничего не умела толком, но все равно мне хотелось самой. И я очень ждала Алика, чтобы он прилетел и с ней поговорил. Он умеет так сказать, что не обидно.

Алик остался в городе, потому что у него были разные дела. Он только что защитил диплом, и его, конечно, сразу рекомендовали в аспирантуру на кафедру. Его родители восприняли это как должное. У них был готов его жизненный путь: после института аспирантура, через три года кандидатская, а потом лет через пять докторская. Когда он впоследствии свернул с этого пути, они были в недоумении.

Наконец мы получили телеграмму от его отца: «Алик вылетает завтра утром встречайте». Почему он сам ее не дал?

Я поехала в аэропорт. Было очень жарко, я на юге похудела от солнца, как-то высохла, и глаза у меня провалились. Я боялась, что не понравлюсь ему. Зачем-то я купила букетик цветов.

Аэропорт в этом городе был маленький. Самолет сел, его подвезли близко к барьеру, за которым стояли встречающие, и подали трап. Я смотрела во все глаза и волновалась. Все-таки это у нас была первая маленькая разлука.

Алик вышел из самолета последним. Я махала ему рукой из толпы, а он шел по трапу медленно и прямо. Я думала, что он меня не заметил, но он пошел сразу ко мне, приблизился, поцеловал в щеку и сказал:

– Ну как тут у вас дела?.. Ты загорела.

Я сунула ему букетик, обняла и почувствовала, что он какой-то твердый. Твердый и чужой. Я заглянула ему в глаза. Они были далеко-далеко. Он устало улыбался и смотрел поверх меня.

– Зачем же мне цветы? – сказал он.

– Я по тебе соскучилась, – сказала я и уткнулась ему в плечо. Оно тоже было круглое и твердое. Будто он напряг все мышцы.

– Я устал что-то… – сказал он. – Плохо летели.

Мы втиснулись в автобус и поехали. В автобусе он спрашивал о дочке. Он насильно старался себя вернуть, но у него не получалось.

Тогда я сделала вид, что ничего не замечаю. Я вела себя спокойно весь день и ждала. Я знала, что он мне все расскажет, ему больше некому рассказывать. Только я этого не хотела. Но и в неизвестности оставаться было страшно.

Мы не виделись месяц. Что могло с ним произойти за месяц? Конечно, он в кого-то влюбился, по лицу видно. Если так, то это быстро пройдет, надо немного потерпеть, дня три, хотя это и неприятно. Он давно не влюблялся, а тут я уехала, и он остался один. Неужели он так сильно влюбился, что не может скрыть? Тогда нужно подождать больше, может быть, неделю или две. Конечно, он мог бы и скрыть. Что мне за радость видеть его отсутствующую физиономию? Слышать, как он вздыхает. Просто он еще не научился вести себя как другие, подумала я. И я не знала, радоваться мне этому или огорчаться.

Я ничего не боялась. Это был «не тот случай», как говорил Алик. Я знала, что только по невероятному стечению обстоятельств он мог встретить женщину, которая бы понимала его лучше, чем я. Во всяком случае, он не успел бы в этом разобраться за месяц. И я решила потерпеть, хотя мне было очень тоскливо.

Я ошиблась. Это был именно тот случай, единственный.

Поздно вечером мы легли спать. Я чувствовала, что Алик оттягивает этот момент. Он выходил во двор курить, долго умывался, а когда пришел, я уже лежала на простыне, вся черная, с двумя белыми полосками на теле. Я нарочно разделась, чтобы он поскорее все забыл и проснулся бы завтра выздоровевшим. Я по нему, правда, очень соскучилась.

Он лег рядом на спину и долго смотрел в потолок. Он не поцеловал меня сразу и не стал ласкать, и я уже поняла, что мой номер не удался. Я лежала, как последняя дура, и мне стало ужасно стыдно и противно.

– Ириша, тебе рассказать? – начал он.

– Как хочешь… – сказала я в подушку.

– Я встретил ее. Оказывается, ничего не прошло, все осталось.

– Кого? – спросила я, а сама уже видела эту девочку с букетом. Я зажмурила глаза, а она продолжала стоять, прижимая цветы к груди, и улыбалась на этот раз весело.

И он стал рассказывать все с самого начала. То есть он начал с конца, сказал, что получил он нее открытку. А потом, чтобы мне было понятно, чтобы мне стало ясно, почему он с ней встретился и что она для него значит, он вспомнил все.

Открытка лежала на столе, не таяла и не обращалась в пар. И тогда я вдруг сообразил, что все как нельзя кстати, что жена где-то далеко на юге, что отец отдыхает за городом, что на открытке указан адрес твоей тетки, у которой ты остановилась, что наша квартира пуста, что я никогда не целовал тебя и что ты, наверное, стала красивой женщиной. На мгновенье я опять превратился в того мальчика на балу в Доме офицеров, в спортсмена, берущего новую высоту под восхищенные аплодисменты. Я еще не знал, что на этот раз ты накажешь меня строже, чем позавчера, у скрипящей створки железных ворот.

Я уже собирался лететь по адресу, как позвонил отец с дачи. «Почему ты болтаешься в городе, тебя ждет жена», – скучно и наставительно сказал он, а я, словно в отместку, похвастался полученной открыткой. Отец был в курсе нашей школьной дружбы. «Ну и что? Вы увидитесь?» – «Конечно!» – «А она замужем?» – «Какое это имеет значение!» – «Я тебе советую немедленно взять билет и отправиться к жене и дочери». – «Да я же не видел ее восемь лет!» – «И не надо. Тебя вполне могло не оказаться в Ленинграде. Потом ей напишешь». – «Куда?» – «Подумай. Ты взрослый человек. У тебя жена и дочь».

И тому подобное.

Августовские сумерки поджидали меня на улице. Я сел в трамвай, сжимая в кармане пиджака открытку, точно пропуск. Одна половина неба была синей от туч, в которых вспыхивали глухие молнии. Я нашел дом на улице Марата, указанный в открытке, и взбежал на четвертый этаж по грязной лестнице. На двери и рядом лепилось множество звонков с табличками фамилий. Сердце у меня под пиджаком вырывалось, и я ладонями обеих рук стал нажимать на звонки, захватывая по две-три кнопки разом.

Дверь распахнулась быстро, и я увидел в глубине коридора испуганные лица женщин, старух и детей. Я разглядывал их одно за другим, ища среди них тебя. Потом я назвал твою фамилию, и люди исчезли из коридора, кроме одной женщины. Она провела меня в комнату, увешанную кружевными салфеточками, уставленную мраморными слониками и фарфоровыми статуэтками, и предложила мне чаю. А я сидел среди кружевных слоников, боясь пошевелиться и нарушить эту идиллию застывшего и обратившегося в салфеточки времени. Я вдруг подумал, что на каждый узелок кружев тратится определенное время и каждый узор заключает в себе дни, недели и месяцы. Оказавшись в белой кружевной сети времени, я мог наглядно представить себе, сколько воды утекло с того дня, когда мы прощались на перроне.

Тетка сказала, что ты в театре и что ты вообще бегаешь как оглашенная по театрам и музеям. «А она здесь давно?» – спросил я. «Уже неделю как будет», – ответила она, и у меня внутри что-то оборвалось, потому что я вдруг подумал, что мы с тобой школьные друзья, просто школьные друзья и ничего больше.

Потом я оставил тебе записку со своим телефоном. Я прижал ее к серванту маленьким слоником с обломанным хоботком и ушел.

Перед домом был маленький сквер – три клумбы, огороженные низкими деревьями, под которыми стояла скамейка. Я сел на нее и закурил. Старый дом на улице Марата светился окнами, многие из них были открыты, откуда-то падала вниз музыка, а сумерки густели, превращаясь в теплую августовскую ночь, сохранившую слабое воспоминание о белой ночи. Тротуары были еще светлы, но постепенно ночь брала свое, и не столько ночь, сколько тяжелые тучи, заполнявшие небо. В них кипели молнии, что-то там наверху происходило непонятное, и шары грома скатывались оттуда пока еще небрежно и мягко.

Мне хорошо была видна освещенная дверь подъезда. Я сидел и курил сигарету за сигаретой. Ветер вынырнул из-под арки и обдал меня брызгами запахов дома. Среди них был и запах только что сваренных пельменей…

На этот раз он ничего уже не вспоминал и не рассказывал. Наоборот, мне хотелось расспросить его, как она там, что делает, а главное, знает ли он то самое, что знала я уже восемь лет. Я была уверена, что тогда она ему ничего не сказала. Может быть, теперь?.. Все-таки я не удержалась и спросила:

– Ну и что ты узнал? Как она поживает?

– Все в порядке. Она замужем. У нее двое детей, – сказал он без выражения, и я так и не поняла, знает он или нет.

…И я сразу оказался на какой-то даче, куда мы всем классом уехали в начале июня, чтобы отпраздновать окончание предпоследнего учебного года.

Наша классная руководительница тоже поехала с нами. Тогда ей было двадцать четыре года, как нам с тобою вчера, и она казалась взрослой женщиной, тем более что все мы знали о ее личной драме: она только что развелась с мужем. Теперь я понимаю, насколько она была молода.

Тогда мы играли в прятки в лесу на берегу залива, а вечером лепили пельмени. Мы с тобой с того новогоднего вечера находились в состоянии ссоры, вот уже полгода. Нельзя сказать, что я воспринимал эту ссору трагически; в то время я был слишком занят собой и испытывал лишь некоторое неудобство, когда видел в твоих глазах презрение. Оно мешало и напоминало о себе, как камешек в ботинке, хотя ты умело его прятала, так что в классе мало кто догадывался о наших внутренних делах. Мы не разговаривали, что было довольно затруднительно, учась в одном классе и видя друг друга каждый день. Когда возникала необходимость, мы очень изобретательно, посредством третьих лиц, а именно одноклассников, сообщали друг другу какую-то информацию для сведения. Например, тогда-то состоится первенство города по легкой атлетике, на котором я буду выступать, или ты, допустим, не пойдешь на следующий школьный вечер потому-то и потому-то. Это говорилось кому-нибудь так, чтобы слышала ты или слышал я, и мы, кажется, понимали, для чего нам нужна такая сложная игра. Она продолжала связывать нас тонкой ниточкой, хотя ни я, ни тем более ты не делали попыток помириться.

…Настала моя очередь водить. Я встал у дерева и, уткнув лицо в ладони, громко считал до ста. Когда я оглянулся, лес был чрезмерно пуст. Человек двадцать, включая нашу учительницу, затаились за кустами и деревьями, отчего воздух в лесу был полон сдерживаемого дыхания и смеха. Я крался по прошлогодним листьям, чувствуя, что на мне скрещиваются невидимые взгляды. За спиной уже кто-то мчался к оставленному мной дереву, издавая победный клич; одноклассники, точно куропатки, выпрыгивали из травы, но я не бежал за ними, потому что искал тебя. Я подбирался к тебе безошибочно, как охотничий пес, и наконец увидел. Ты лежала за поваленным деревом, вытянувшись вдоль него в струнку, в спортивном костюме, который обхватывал твою мальчишечью фигурку опрятно и как-то независимо. Все мы тогда занимались спортом – ты гимнастикой, я прыжками в высоту – и у всех были одинаковые спортивные костюмы голубого цвета с белой полосой на вороте куртки-олимпийки, как она называлась. Я подходил к тебе медленно и смотрел в лицо, пока не встретился с тобою глазами. В тот момент мне хотелось взять тебя на руки и понести по лесу, подбросить вверх и поймать, дотронуться до тебя и долго чувствовать горящее на пальцах прикосновение. Но ты посмотрела на меня с тем же вызывающим презрением, с тем же беззащитным презрением, под которым уже дрожали губы и ресницы.

Я повернулся и пошел обратно. Я рассчитывал, что ты выскочишь из-за спины, обгонишь меня и побежишь «выручаться», но ты встала и так же медленно пошла за мной. Так мы и пришли к дереву, возле которого уже толпились все наши. Никто не крикнул тебе «беги!», одноклассники вдруг замолчали и уставились на нас чуть ли не со страхом. Я шлепнул ладонью по стволу, выполняя формальности, и проговорил твое имя. Вернее, прошептал его, так у меня получилось. После этого я ушел к заливу, не оборачиваясь, и сидел на берегу один, бросая камешки в воду.

А вечером были пельмени… Все наши девочки лепили их, каждая на свой лад, отчего пельмени имели ярко выраженную индивидуальность. Мальчики тем временем разжигали костер и пристраивали к нему эмалированное ведро с водой. Когда вода закипела, мы ссыпали туда пельмени и стали ждать. Первые маленькие пельмени выныривали из воды с испуганным видом и тут же попадали в кастрюлю с маслом. Потом гурьбой всплыли пельмени побольше, а последним был выловлен толстый бесформенный вареник, у которого ушки не скреплялись друг с другом, как у остальных. Этот вареник я запомнил, потому что он предназначался мне.

Твоя подружка Таня, орудуя ложкой, принялась распределять пельмени. На моих пельменях сверху лежал тот самый вареник. Я решил оставить его напоследок. Кажется, я хвастал этим вареником, а Таня как-то нехорошо на меня посматривала.

Потом все стали задумчиво есть пельмени. Я же глотал их один за другим, почти не жуя, пока в моей миске не остался толстый вареник. Я схватил его за ушко, запрокинул голову и забросил вареник в рот…

Было такое впечатление, будто я съел горящий уголек. Я вскочил, отплевываясь, и побежал куда-то, выкатив глаза. Все смотрели на меня с изумлением. Правда, не все, а только мальчики, потому что девочки сразу же торжествующе захохотали, уронив миски на колени. Я нашел воду и стал полоскать рот, булькая, как кипящий чайник. Затем я подбежал к тебе и крикнул: «Дура! Я тебе этого никогда не забуду! Так и знай!»

Я действительно ничего не забыл, но ты не имела к варенику ровно никакого отношения. Об этом я узнал через полчаса от той же Тани, которая сама, по своей инициативе, изготовила и преподнесла мне вареник с перцем. А ты заморгала, испуганно хлопая ресницами, на которых появились мелкие, как искорки, слезы, быстро капавшие в твою тарелку с пельменями.

Ночью я вышел из дома, где в трех полупустых комнатах на матрацах, положенных рядом на полу, спали наши одноклассники. Я сел на пенек в глубине сада, окружавшего дачу. Ее крыльцо было освещено, в саду висела тонкая водяная пыль тумана, сползшего с сопок вместе с особенной ватной тишиной, в которой отчетливо раздавались причмокивающие звуки капель, падавших с веток. Лампочка над крыльцом, окруженная прозрачными радужными кругами, светила издалека, из другого времени, а я ждал тебя. Вдруг к крыльцу подошла моя жена в плаще, с которого стекали струйки воды, и, отряхнув плащ, вошла в дом. Почему она там появилась? Мне кажется, что в ту ночь я мог видеть далеко, точно оказался в стороне от своей жизни и был способен оглядеть ее разом от начала до конца в этом влажном цветном тумане.

Я ждал, что ты выйдешь из дому, и удивился, когда увидел тебя, идущую из глубины сада по мокрой дорожке. Ты не заметила меня и прошла рядом в свой подъезд на улице Марата, пока я перелетал промежуток в восемь лет и снова возвращался в августовский Ленинград с остатками белой ночи, с первыми падающими каплями грозы и твоей фигуркой, скрывающейся в дверях подъезда…

До встречи с Аликом я была один раз сильно влюблена. Меня воспитывали строго, я о мальчиках боялась думать, потому что твердо знала, что еще не время. А когда в шестнадцать лет это время пришло, я все еще думала, что нельзя. Я все время слышала от родителей: нельзя, не ходи, рано. От этого бывает полный разлад с родителями, я видела по своим подругам, которые протестовали и добивались прав. Но я покорялась и становилась только замкнутее.

Я почувствовала, что влюбилась, и очень испугалась. Это тоже была школьная любовь, как у Алика, только мы не учились в одном классе. Он был старше меня на год и уже заканчивал школу.

Мне некому было об этом сказать. Я стала вести дневник, куда записывала мысли и наблюдения. Он, конечно, ничего не знал и не обращал на меня никакого внимания. Мне казалось, что никто об этом не догадывается. Но очень скоро оказалось, что скрыть ничего нельзя.

Я, сама не знаю почему, все время оказывалась где-то неподалеку от него. У него была особенность: красивый голос. Он играл на гитаре и пел. Сам он был неразговорчивый, но вокруг него всегда была компания. Школьное начальство тоже использовало его способности. Он пел на вечерах самодеятельности.

У меня вдруг обнаружилась любовь к музыке. Я стала жалеть, что родители не выучили меня на фортепьяно, покупала песенники и пела дома одна. Когда я пела одна, все было хорошо. Но потом я записалась в хор, где солистом был он, и тут мне сказали, что у меня нет слуха. И я продолжала петь дома одна, только горло мне сжимало от обиды.

Однажды на перемене мы сидели с моей подружкой в школьном буфете и ели кефир с булочкой. Вдруг вошел он, скользнул по нам взглядом и встал в очередь. Я уставилась в стакан – до сих пор вижу белый-белый кефир на его дне, – а подружка сказала:

– Ирка, ты влюбилась! Признавайся!

– Нет, – сказала я.

– Я же вижу. Это нечестно с твоей стороны – не делиться…

А через день весь наш класс уже знал, что я влюбилась. Такие слухи распространяются быстро. Скоро и он узнал. Я это поняла, потому что он стал на меня посматривать.

Все это кажется мне сейчас очень примитивным, но я ничего не забыла.

Я не знала, что мне делать, потому что влюблялась в него все сильнее. И чем больше я старалась отвлечься, тем сильнее влюблялась. Иногда мне казалось, что я ни о чем другом не могу думать. Я исписала толстую тетрадь. Наполовину там были мысли великих писателей о любви, а другая половина была посвящена описанию встреч с ним. Где я его видела, посмотрел он на меня или нет и как посмотрел.

Сама я старалась держаться независимо.

Просто удивительно, какая я была дура.

Через месяц мой дневник прочитала мама. После этого я его сожгла. Я жгла дневник на газовой горелке. Распушила тетрадку и сунула ее в огонь. Она загорелась, и я кинула тетрадку на железный противень. Когда тетрадка догорела, я собрала пепел и развеяла его с балкона.

Маме я этого до сих пор не простила. Наверное, я злопамятная.

По какому-то совпадению в тот день, когда я сожгла дневник, я увидела его у своего дома. Была весна, шел дождь, а я возвращалась вечером из английского кружка.

Я была в плаще. Подошла к подъезду, сняла плащ, отряхнула его от капель и увидела, что он стоит на другой стороне улицы со скучающим видом. Руки у него были в карманах, и он прятался от дождя под карнизом.

На какой-то миг мы встретились с ним глазами.

Потом я, задыхаясь, взбежала на пятый этаж и осторожно выглянула в окно из-за занавески. Свет в своей комнате я не включила, чтобы он меня не заметил.

Он постоял минут пять и ушел.

…Сегодня я узнал тебя мгновенно. Я был в незнакомой московской квартире и вышел в коридор из кухни, чтобы надеть пальто и спуститься во двор погулять, пока ты приведешь себя в порядок. Перед тем я произвел легкое потрясение в семье твоей двоюродной сестры, явившись в семь часов утра прямо с поезда. Тебя побежали будить, а я был усажен в кухне рядом с огромным графином, в котором был клюквенный морс. Оставшись один, я выпил стакан и только тут сообразил, что ты сейчас можешь появиться заспанная, неизвестно какая, не виденная мною очередные восемь лет, в халате, – и это меня напугало. Я вышел в прихожую и протянул руку к пальто, но вдруг в глубине коридора из комнаты появилась ты. Мое сердце прыгнуло обратно в кухню, увлекая меня, и я спрятался. Ты тоже меня увидела и узнала. Когда я осмелился выглянуть, тебя уже не было, а я, схватив пальто и шапку, выскочил на улицу… – вернемся назад! – …и побежал к Невскому проспекту по ночной улице Марата, которую уже вовсю долбил крупный летний дождь.

Придя домой, я сел у телефона и стал его гипнотизировать. Я внушал ему, чтобы он зазвонил. Я считал про себя, причем условие было такое: телефон должен был зазвонить по счету десять. Мы с ним повторили этот сеанс раз двадцать, после чего я убедился, что наш телефон ни к черту не годится. Он молчал, как кирпич. А ведь внутри телефон был начинен тонкими нервами проводов, так что при желании он мог бы прислушаться к моим просьбам. Потом я снял обвинения с телефона, придумав ему в оправдание несколько версий: уже поздно, у тебя нет двухкопеечной монетки или ты уже звонила, пока я добирался до дому.

Ты позвонила утром, разбудив меня удивительно жизнерадостным голосом: «Алешка, привет! Как ты живешь?» Такие вопросы задаются обычно после столетнего отсутствия. «Ничего…» – пробормотал я, и дальше мы разыграли остроумный скетч старых школьных приятелей, которым вроде ничего друг от друга не нужно, кроме незначительной информации об одноклассниках и прочем. «Ну давай, что ли, встретимся?» – небрежно предложил я, злясь на себя за этот дурацкий тон. «Конечно, встретимся!» – великодушно разрешила ты.

И мы встретились…

После того случая, когда он ждал меня под дождем, я заметила, что немного успокаиваюсь. Всегда у меня получается шиворот-навыворот. Казалось бы, я должна была воспрянуть духом и влюбиться в него еще сильнее, хотя это было трудно. Я даже ругала себя и пыталась как-то на себя повлиять, чтобы любить его дальше, но все напрасно. Моя любовь покатилась под горку, а я следила за ней с огорчением. Неужели она была ненастоящая? Или, может быть, я просто не умею любить?

Я задавала себе много вопросов, но по-прежнему ни с кем не хотела ничего обсуждать.

И как нарочно, он стал за мной ходить по пятам.

Это было необъяснимо. Чем больше он обращал на меня внимания, тем спокойнее я наблюдала за его попытками. И что хуже всего, у меня появилась к нему жалость. Раньше, когда он меня не замечал, я иногда просто его ненавидела. А сейчас я ненавидела себя, потому что не могла быть с ним искренней, а играть в любовь мне не хотелось.

Я стала его избегать так же, как раньше старалась быть рядом.

Все это происходило как-то странно. Мы с ним ни разу друг с другом не говорили. Я никак не могла предположить, что на расстоянии возможны такие перемены в чувствах.

По-моему, из-за меня он не поступил в институт. Во всяком случае, до меня потом дошли такие слухи. Все были поражены, что это на него так подействовало.

В конце концов мы с ним все-таки объяснились. Это произошло в сентябре, когда я начала учиться в десятом классе, а его вскоре должны были призвать в армию.

Он подкараулил меня у дверей школы и появился так внезапно, что я испугалась.

– Здравствуйте, я ваша тетя! – выпалил он и покраснел.

Он тоже был очень стеснительный и от смущения не знал, как себя вести. Поэтому он сначала пытался острить.

– Здравствуй, – сказала я. – Ты откуда?

– От верблюда, – сказал он лихо.

Я ему обрадовалась. Я не видела его все лето и знала, что он скоро идет в армию. Но с первых же слов я поняла, что он еще мальчик, а я уже повзрослела. Моя любовь к нему позволила мне повзрослеть, а он, виновник этой любви, вдруг оказался ни при чем. Я понимала, что это несправедливо.

– Все учишься? – спросил он.

– Учусь, – указала я.

– А я вот в армию иду… – сказал он тоскливо и, чтобы исправиться, пропел: – А для тебя, родная, есть почта полевая…

Он замолчал и пошел рядом.

– Пойдем в ЦПКиО, – предложил он.

– С портфелем? – сказала я.

– Занеси его домой… Ну, пожалуйста, занеси его и пойдем, слышишь?.. – быстро и как-то жалобно проговорил он. У меня даже горло сжалось от того, что я ничем не могла ему помочь.

В Парке культуры мы посетили все аттракционы и пили газированную воду. Я старалась быть веселой и видела, что он все больше расковывается и смелеет. Когда мы возвращались домой через Каменный остров, он взял меня под руку. Было темно и прохладно. Он прошел со мной несколько шагов, а потом снял с себя пиджак и накинул мне на плечи.

И как только он это сделал, что-то вернулось ко мне. Это был какой-то непривычный, незнакомый мне и мужской жест. В его широком пиджаке я почувствовала себя снова девочкой, которая краснела, когда он проходил мимо, а ночью писала в дневник мысли великих писателей.

Я не помню, как получилось, что мы стали целоваться. Помню только, что пиджак упал с моих плеч, но мы этого не заметили. Это была последняя вспышка с моей стороны. Вот так свеча догорает. Тлеет, ослабевает, а потом напоследок вспыхнет ярко и погаснет.

У подъезда я была уже спокойна и не позволила ему себя целовать.

– Ты меня будешь ждать? – спросил он.

И я не смогла ему соврать, но и сказать правду тоже не могла.

…Знаешь ли ты, как грустно живется метеоритам?.. Я не говорю о крупных метеоритах, возле которых вращаются мелкие осколки, скрашивая их одинокое существование. Я имею в виду маленькие метеориты, которых достаточно много. Эти метеориты вроде нас. Они вечно летят в диком космосе, не имея решительно никакой надежды на встречу с кем-либо. Несмотря на то что их огромное количество, они почему-то редко встречаются друг с другом или с крупными небесными телами. Я уверен, что они мечтают о такой встрече, проплывая бесконечное пустое пространство, похожее на паутину в темном углу комнаты. Метеориты самоотверженны и недальновидны. Такая встреча губительна для них, но зато она позволяет ярко вспыхнуть и стать на мгновение падающей звездой.

Увидев падающую звезду, нужно загадать желание.

Наши желания никогда не сбывались. Всегда существовала сила обстоятельств, а скорее даже лабиринт обстоятельств, в котором мы вынуждены были двигаться по закоулкам, вместо того чтобы пройти напрямик сквозь стены. Отыскивая друг друга, мы ходили по лабиринту, изредка оказываясь совсем рядом – через двойное стекло вагона, увозящего тебя или меня на исходную позицию, в дальний угол. Сегодня, простившись с тобой, я подумал, что мы сами искусно сплели этот лабиринт и поддерживаем его в целости и сохранности. Более того, за прошедшие шестнадцать лет мы детально изучили его схему и могли бы прийти друг к другу, не разрушая стен, с завязанными глазами. Но мы этого не делаем. Мы убеждаем себя, что лабиринт непроходим.

Короче говоря, мы стремимся друг к другу с той же настойчивостью, с какой делаем встречи невозможными. Причина?.. Мы боимся убить любовь.

Любовь плохо переносит длительное общение. Во всяком случае, она принимает иные формы. Любовь превращается в привязанность, уходя из одной области сердца в другую.

Представь себе сердце разделенным на две половины, в одной из которых помещается любовь, а в другой – привязанность. Любовь, возникая в одной половине, при благоприятных условиях стремится перейти в привязанность. Если там уже есть привязанность к другому, любовь либо вытесняет ее, либо уходит ни с чем. В любом случае она погибает. Вся штука в том, чтобы не создавать для любви благоприятных условий. Тогда она продлится долго, может быть всю жизнь. Мы всегда это чувствовали – особенно ты – и держали нашу любовь в черном теле, раз в восемь лет подбрасывая ей волшебные подарки в виде встреч, после которых были только письма.

Мы не давали ей нежиться и лениться, мы были строги…

Перед свадьбой, когда все уже было решено и даже родители смирились с этой мыслью, мы с Аликом сидели в читальном зале. Мы делали вид, что готовимся к экзаменам, но на самом деле мы разговаривали шепотом и прислушивались друг к другу.

Мы быстро научились прислушиваться друг к другу. Я даже думаю, что мы слишком рано стали друзьями. Мы не успели или не захотели пройти через все странности любви. Нас не бросало ни в жар, ни в холод, не было неясностей, измен, тоски и отчаянья. Нам было хорошо друг с другом. Может быть, поэтому потом были и тоска, и отчаянье, и холод, и жар. Но даже сейчас, после того как все произошло и неизвестно еще, что произойдет, я думаю, что наша любовь была благоприятной для брака.

Именно поэтому мы с ним вместе уже двенадцать лет. Конечно, я мечтала о браке без таких потрясений, но другого мужа я себе не представляю. Мне кажется, и он тоже не видит для себя другой жены.

Я выучилась прощать. Нет, наверное, я даже заслужила это право. Когда все безоблачно, прощать легко. А всякие пустяки, которые женщины так неохотно прощают, даже не заслуживают прощения, потому что это высокое чувство. Алик как-то сказал, что прощение – это великодушие побежденного. Надо почувствовать себя побежденной, чтобы понять, что такое прощение. Когда Алик увлекался другими женщинами, я ни разу не ощущала себя побежденной. Иногда я была равнодушна, иной раз злилась, но почувствовала себя поверженной, разбитой и уничтоженной только тогда, восемь лет назад.

Алик никогда не был на моем месте. Даже тогда, в читальном зале, он ни на минуточку не усомнился в своем превосходстве. Он даже не посчитал, что я сказала ему что-то важное. Но для меня это было важным и осталось важным, хотя прошло много лет.

– Я тебе расскажу, что у меня было, – решившись, сказала я.

– А что у тебя было? – улыбаясь, спросил он.

– Ты не смейся. Это серьезно.

И это, правда, было серьезно для меня. Я считала, что обязана рассказать Алику о моей школьной любви. Тот мальчик все еще соперничал с Аликом, я вспоминала, как сильно любила его, и все поступки Алика испытывала с точки зрения той любви. Я давно уже его не любила, то есть не любила этого, который пил со мной газировку в Парке культуры, потом ушел в армию, дальше поступил в военное училище и учился в то время в Севастополе, как я знала. Но того, которого я любила преданно и обреченно, я по-прежнему любила. И я люблю его до сих пор, хотя он никогда не превратится для меня из семнадцатилетнего мальчика во взрослого мужчину.

Наверное, я люблю в нем свою юность. И Алик тоже любит в той девочке свою юность. Зачем он пытается ее вернуть?

Тогда, в читалке, Алик на мгновение растерялся, потому что подумал бог знает что. И когда я рассказала ему про моего мальчика, про дневник, про поцелуи на Каменном острове, он только рассмеялся.

– Это не считается, – сказал он.

Интересно, что бы он сейчас сказал?

– Я уж испугался, что у тебя с ним что-то было… – добавил он.

…Я смотрю сверху на Ленинград и вижу его в темных пятнах дождя, медленно перемещающихся в одном направлении. В пятне, захватывающем Казанский собор, площадь Искусств и кончающемся в районе Летнего сада, я вижу себя у памятника Пушкину и тебя с зонтиком на Невском проспекте. Ты приближалась ко мне, как маленький метеорит приближается к короткой и ослепительной гибели. Та же участь грозила и мне.

Тогда я этого еще не знал. Я стоял у памятника под дождем, чуточку гордясь собственным героизмом. До этого я сидел на скамейке, примчавшись на площадь за час до встречи, когда еще не было дождя. Рядом сидели молодые женщины с колясками. Когда дождь буквально свалился с неба, они побежали по аллеям, прикрывая детей чем попало и неумело управляя колясками. На аллеях остались тонкие переплетающиеся следы колес. Я вышел к памятнику, не делая никаких попыток укрыться от дождя. Проходящие мимо девушки взглядывали на меня из-под зонтиков с любопытством, вызванным моими странными глазами. Я смотрел на каждую с готовностью узнать, и это их немного беспокоило.

Когда я вдруг обернулся, ты уже стояла в двадцати шагах как ни в чем не бывало. Ты выросла на площади перед памятником, точно гриб под этим теплым дождем. Над тобой был цветной летний зонтик. Я подошел к тебе, отвел зонтик в сторону и, наклонившись, поцеловал безмятежным дружеским поцелуем. Это вышло естественно и непринужденно, потому что я мысленно репетировал момент встречи и сыграл его великолепно.

«Здравствуй», – сказал я и дотронулся до твоих пальцев.

«Здравствуй, Алешка!» – сказала ты, пряча меня под зонтик, пока я перебирал твои пальцы и нащупывал на одном из них тонкое колечко с твердым граненым камешком. Каким-то краем сознания я успел отметить, что обручального кольца нет, но тут же забыл об этом, потому что нужно было что-то говорить, а моя репетиция не зашла дальше первого поцелуя.

Мы стояли под зонтиком, взявшись за руки, и смотрели друг на друга, смеясь, говоря разом какие-то слова и заново открывая друг друга, пока стучали капли, а с выгнутых перепонок зонтика стекали параллельные струйки, заключая нас, точно скульптуру какого-нибудь фонтана, в округлый водяной занавес. Я снова наклонился к тебе и поцеловал, а ты вдруг отдала мне зонтик и проговорила: «Ну пойдем, пойдем!» – «Куда?» – спросил я. «Господи! Куда угодно! Не стоять же здесь!» И мы пошли к каналу Грибоедова, а потом вдоль него по каменному узкому тротуару, на котором вспыхивали белые разбивающиеся капли. Я держал зонтик, чувствуя, что он вырывается из рук, как живой, но уже ничего не соображал, а только видел тебя – такую, как позавчера, такую, как сегодня и всегда, – ты обладаешь удивительным свойством не изменяться.

Храм Спаса-на-крови, чисто вымытый, сиял своими золотыми и пупырчатыми куполами. Решетка Михайловского сада, образующая полукруг, распускала мокрые железные цветы. Мы вышли к Неве, белесой от дождя, катящейся плавно и неторопливо, как беззвучная музыка с короткими водяными столбиками нот, возникающими на месте падения капель. Этих нот было так много, что хватило бы на большую симфонию, исполняемую оркестром Ленинградской филармонии. Их оставалось только выстроить на нотной бумаге, чтобы они зазвучали, но тогда они выпрыгивали из воды в беспорядке, отчего возникало ровное и влажное шуршание.

В Эрмитаже, куда мы пришли, по залам ходили потерянные от его великолепия посетители из различных мест страны. Они ходили осторожно, как в больнице, волоча за собою длинные тесемки огромных войлочных тапок. Мы тоже сдуру надели эти тапки, хотя этого можно было и не делать. В них я почувствовал себя совсем невесомым, почти летящим, потому что не слышал собственных шагов. Ты тоже скользила рядом; мы смеялись так, что иногородние любители живописи осуждающе смотрели на нас, предполагая кощунство. Никакого кощунства не было, а также не было и всех посетителей, и вечных старух смотрительниц, приклеенных к бархатным стульям, и великих художников тоже не было, а про заурядных живописцев я вообще не говорю. Их не было никогда.

В тот день, восемь лет назад, случилась удивительная вещь. В знаменитом музее находились только мы, а сам музей был низведен до простого прибежища от дождя. Правда, там было огромное количество комнат, а на стенах что-то висело цветное, но это не имело никакого значения.

Впрочем, там оказалась одна мраморная девочка. Она сидела на коленях, ладони у нее были молитвенно сложены, а головка чуть приподнята – в общем, она напоминала вздох. Тихий протяжный вздох из мрамора. Девочка называлась «Смирение». Ты подвела меня к ней и сказала: «Это я. Теперь ты будешь знать, где искать меня».

Я часто хожу к ней, надеясь, что она заговорит. Но она немая, как андерсеновская Русалочка, превратившаяся от любви в морскую пену.

Мы переходили из зала в зал, и наше настроение менялось, все отчетливее переходя в печаль. Мы уже почувствовали, что восемь лет ничего не изменили, а вернее, лишь сделали очевидной нашу необходимость друг другу, но, с другой стороны, те же восемь лет решили многое и уже закрепили меня на определенном месте рядом с Ириной и дочерью. Правда, тогда это казалось мне не слишком существенным, но ты знала меня лучше, чем я сам, и видела дальше.

В пустых переходах Эрмитажа я целовал тебя в волосы и вдыхал их запах, отчего у меня кружилась голова, а руки становились слабыми. Я был побежден тобою без сопротивления, и вообще все вышло не так, как представлялось мне накануне. Я сдался без единого выстрела, но с чувством вины, пришедшим оттуда, из нашего позавчера. Только потом я понял, с каким восхитительным достоинством ты себя вела, не испытывая от своей мести никакой радости.

Потом мы снова пошли по улицам, и солнце купалось в каждой луже на асфальте. В городе в тот момент остановилось всякое движение. Троллейбусы неподвижно висели на проводах, уцепившись за них длинными усами; какой-то старик, пытавшийся пересечь улицу, так и остался наклоненным вперед перед фарой грузовика, а его крепкая полированная палка замерла в нескольких сантиметрах от тротуара; катерок на Неве свистнул, но звук застрял у него в трубе, а матрос, стоявший на палубе и снимавший рубашку через голову, застыл в нелепой позе человека, пытающегося оторвать себя от пола. Мы были одни в городе, как час назад в Эрмитаже, и шли осторожно, обходя группы замерших тут и там людей. Я даже подумал, что это уж слишком и что не стоило превращать нашу встречу в событие общегородского значения, но они все висели в воздухе, немного печальные, должно быть проклиная нас в душе за непредвиденную задержку.

Я наклонился к тебе и прошептал: «Сейчас мы поедем ко мне. Слышишь?..» Ты ничего не ответила, только взглянула на меня внимательно и чуть насмешливо, но во мне уже опять, в последний раз, проснулся завоеватель. Я вбежал в телефонную будку, дрожа от нетерпения, и набрал свой номер телефона. Это была мера предосторожности – совершенно излишняя, поскольку я знал, что отец не собирался приехать с дачи.

Но трубку снял именно он и долго кричал: «Слушаю! Алло! Алло!..» – пока я не нажал на рычажок и не услышал острые, бегущие друг за другом гудки.

Я собирался, кажется, отвоевать тебя у себя самого…

Мне до сих пор непонятно, почему такое огромное значение придают одному-единственному акту любви. Конечно, он важен, но меня просто бесит, когда говорят: у них ничего не было. Чаще всего это означает, что было все, решительно все, кроме одного: и предчувствия, и волнение до такой степени, что вздохнуть невозможно, и тайные слезы, и признания, и ласки, незаметные посторонним, и слова, и загадывания будущего, и поцелуи до обморока. Разве это ничего? Да ведь это и составляет ту прелесть любви, которую потом, в зрелом возрасте, ищут и не находят.

У меня с тем мальчиком было все. А то, чего не было, я себе воображала, я думаю, в удесятеренной степени, потому что мало что знала. У меня проснулся интерес к себе. Иногда я рассматривала себя в зеркале его глазами. Я даже напрягалась немножко, и выражение лица у меня менялось, когда я дома перед зеркалом говорила себе: «Он сегодня видел меня такой…» И я очень огорчалась, потому что не нравилась себе.

Я рассматривала себя и совсем без одежды, в ванной. И огорчалась еще больше, потому что грудь у меня была неразвитая, ноги чересчур длинные и худые. Но я все равно тайно от себя самой думала о том, что ему одному можно увидеть меня такой. Может быть, ему не будет очень противно?

У меня с тем мальчиком было все. Я повзрослела с ним и открыла в себе женщину, хотя он об этом ничего не знает.

Я обиделась на Алика после его слов в читалке. Уставилась в книгу и смотрела на буквы. Зачем он так пренебрежительно отнесся к тому, что у меня было? Тогда я не могла знать, что буду отомщена через несколько лет. Но эта месть… Лучше б ее не было!

Я успокоилась и сказала Алику:

– Если бы он в тот момент пожелал, у нас было бы все…

…Сегодня я спросил тебя, поехала бы ты ко мне тогда. «Да, – сказала ты, – неужели ты сомневался?»

Мы сидели в одном из московских кафе, битком набитом молодыми людьми примерно того возраста, в котором мы были вчера. До отхода моего поезда оставалось два часа, мы страшно устали от столичной суеты и безразлично тыкали ложечками в металлические сосуды величиной с наперсток, заполненные чем-то непонятным. В меню это блюдо называлось экзотическим словом «жюльен».

Пропади они пропадом, эти прощальные жюльены в московских кафе, эти лихие танцы между столиками, этот дурацкий шум убегающей жизни, которую хватают за фалды, если они у нее есть, в чем я не уверен, – пропади пропадом эти блестящие от пота мальчики и девочки с такими бесконечно милыми и глупыми лицами, что хотелось стрелять в них пробками от шампанского и сыпать им на головы пригоршни обручальных колец под свадебный марш Мендельсона.

Нам было сегодня по тридцать два года, и на двоих у нас имелось четверо детей. Так что относительно нашего будущего можно было быть абсолютно спокойным. Мы и вели почти спокойный разговор, подводя невеселые шестнадцатилетние итоги и даже не пытаясь представить, что получилось бы, если бы в русском языке отсутствовало сослагательное наклонение. «Его пришлось бы придумать», – сказала ты, а я вдруг пригласил тебя танцевать, вспомнив, что последний раз танцевал с тобою на том новогоднем балу, прежде чем вступить в поединок с неизвестным курсантом. Может быть, тогда все и началось? Меня всегда интересовало, в какой степени судьба зависит от случайности, и я постоянно приходил к выводу, что почти ни в какой степени судьба от случайности не зависит. Но давай уберем из нашей истории страничку дневника, новогодний бал, вареник с перцем и твой непредвиденный отъезд в десятом классе; давай исключим открытку, августовский дождь, приезд отца с дачи и, наконец, билет на самолет. Что тогда? Отсутствие любого звена этой цепочки, а также тысячи других случайных звеньев, могло повернуть нашу жизнь по-другому и позавчера, и вчера. Но уже не сегодня.

Так вот, я пригласил тебя танцевать, но ты сказала:

«Алешка, посмотри на мои сапоги! И на свои ботинки, кстати. Зачем нам это? Придумал тоже – танцевать! Что мы, в первом классе?»

Я посмотрел на свои ботинки. Мало того, что на них проступали белые соляные разводы и следы грязи всех московских улиц, – они были еще и немного рваные сзади. А ведь ботинкам шел всего третий год. «Младенческий возраст даже для ботинок», – подумал я, представив свои годы в сравнении с их жизненным сроком. На мне тоже был изрядный слой пыли и грязи, и какие-то разноцветные разводы, и сердце мое прохудилось во многих местах, – какие уж тут танцы!

«Когда твой поезд? – спросила ты. – У тебя есть билет?»

На этот раз у меня не было билета – совсем не так, как вчера…

Не так давно я встретила того мальчика. Мне было известно, что после окончания военного училища его послали служить на Север. Он был тогда лейтенантом и плавал на небольшом военном корабле.

Потом я совсем о нем не вспоминала, было не до него. Я вышла замуж, родила дочь, вернулась в институт после годичного перерыва и стала его заканчивать. Алик был для меня единственным, и мне не нужно было думать ни о ком больше.

И вот я встретила его почти шестнадцать лет спустя. Это произошло в Ленинграде, в «Пассаже».

Вся история, случившаяся с Аликом восемь лет назад, еще сидела в моей памяти очень живо. Наверное, я никогда не смогу ее забыть. Даже ее продолжение не вытеснило тех воспоминаний.

И конечно, первым делом, когда я его увидела, мне вспомнился не дневник, сожженный на газе, и не поцелуи на Каменном острове, а точно ветер пронес мимо ту ночь на юге с моими и мужа разговорами. Это было как предостережение.

Я увидела его в парфюмерном отделе под руку с какой-то женщиной. Видимо, это была его жена. Она была довольно толстая, гораздо толще меня, но лицо миловидное. На нем была черная форма и погоны с одной большой звездой. Позже я узнала, что это соответствует званию капитана третьего ранга. Он был нагружен покупками: коробочками, свертками, детским конструктором и большим мягким медведем в полиэтиленовом мешке.

Народу было много, и я из толпы наблюдала за ним. Что со мною происходило? Это непросто объяснить. Во-первых, я вглядывалась в его лицо, жесты, походку и сравнивала их, как с эталоном, с тем, что осталось в моей памяти. Во-вторых, я посматривала на его жену и немножко представляла себя на ее месте. Самую капельку, но представляла.

Я также с небольшой, но ощутимой ревностью следила за тем, как он с ней разговаривает. И помню, что мне доставила непонятную радость гримаса недовольства на ее лице. Он о чем-то с нею спорил, причем перевес был на ее стороне. Под конец он жалобно улыбнулся и пошел за нею в другой отдел. И я, вспомнив его сразу какой-то другой памятью – вот эту именно жалобную улыбку, – пошла неверными шагами за ними.

И вдруг я подумала об Алике и его возлюбленной. Каким она видит моего мужа? Неужели тем же мальчиком из школы? Или она тогда полюбила в нем мужчину? Почему она больше не дает о себе знать? Что-то похожее на предчувствие мелькнуло у меня в мыслях. И я не ошиблась: через несколько месяцев они снова встретились.

Мне хотелось тогда в «Пассаже» пройти мимо него, чтобы он меня заметил. Было прямо-таки дьявольское искушение посмотреть на его лицо в этот момент и на то, как он будет себя вести. Просто пройти мимо и безразлично взглянуть, будто бы не узнав. Но как только я так подумала, ноги сами понесли меня к выходу. Я выбежала из магазина, вскочила в первый попавшийся троллейбус и сошла на следующей остановке. Пошла по улице, размышляя, и вышла к памятнику Пушкину на площади Искусств.

И опять непроизвольно я вспомнила, как Алик мне рассказывал о свидании с нею у этого памятника.

Неужели это будет преследовать меня всю жизнь?

…Проводив тебя до подъезда на улице Марата и договорившись о встрече завтра в десять на том же месте, у Пушкина, я поехал домой.

Первое, что я увидел, войдя в свою комнату, был авиабилет, который лежал на столе рядом с моим паспортом. Я взял билет и прочитал, что самолет улетает завтра, в восемь двадцать. Это был, так сказать, отцовский сюрприз. Второй за один день.

Отец уже стоял сзади в дверях. Он был в трусах и в майке, поскольку собрался спать, а из рук у него торчала сложенная вчетверо газета. Он был доволен, как стрелочник, только что перекинувший стрелку и направивший состав по нужному, единственному пути. Теперь он любовался плодами своей деятельности, и на его взрослом и мудром лице проступали черты правильной добропорядочности или добропорядочной правильности – не знаю, как лучше выразиться.

«Я не поеду», – сказал я без всякого выражения. «Правильно. Не поедешь, а полетишь», – вкрадчиво сказал он, и тут же его голос набрал страшную высоту, точно самолет с вертикальным взлетом. Сейчас есть такие удивительные самолеты. «Полетишь, как миленький!.. Романчики, понимаешь, стал крутить! Тебя еще сечь надо, сечь!»

И он показал газетой, как нужно меня сечь – вот так меня нужно сечь, сверху вниз, с оттяжкой, по всем моим чувствительным местам, по нервам, по душе моей надо сечь, которая еще не верила и пела какую-то радостную песенку там, внутри.

Песенка оборвалась. Часы на кухне вяло склевывали секунды. И вправду, меня стоило тогда высечь, потому что я не разорвал этот билет, не сжег его на огне и не развеял пепел по ветру. Врожденное уважение к документу, к бумажке, предписывающей сделать то-то и то-то в назначенный срок, оказалось сильнее. Вчера бумажка предписывала мне улететь в восемь двадцать утра, а встретиться мы должны были лишь в десять, причем это время не было закреплено документально, утверждено печатью и заверено у нотариуса. Оно не имело той юридической силы, которая таилась в голубом авиабилете.

Моей умеренной безрассудности хватило вчера на то, чтобы выскочить на следующее утро в шесть часов из дому, добежать с чемоданом до стоянки такси, разбудить водителя, досыпавшего смену, и примчаться на улицу Марата.

Тетка, скорее раздосадованная, чем удивленная моим ранним визитом, вызвала тебя на лестничную площадку. Ты появилась в халатике, заспанная, со спутанными волосами, и я стал целовать тебя, чувствуя тепло сонного тела. Ты ничего не понимала, послушно ожидая объяснений, а потом, с удивительной покорностью взглянув на билет, тихо ушла одеваться. Через пять минут мы ехали в аэропорт, чтобы расстаться еще на восемь лет, до нашей сегодняшней встречи.

В такси мы почти не разговаривали. Бывают минуты, когда разговаривать вовсе не нужно, потому что язык чрезвычайно беден, и достаточно лишь касаться руки, как тогда, на пляже, после игры в прятки и той влажной туманной ночи, когда ты шла по саду и меня не заметила.

…Утром солнце выкатилось из моря и высушило туман. Он поднялся к небу прозрачными струйками и превратился в беспечные облака, которые не спеша удалились за сопки. Солнце поднималось над горизонтом, незаметно уменьшаясь в размерах и меняя цвет с красного на желтый, а потом раскаляясь до голубоватой белизны. Искупавшись, мы легли на пляже под этим дальневосточным молодым солнцем, которое только начинало свой путь к Ленинграду, чтобы там опуститься уже холодным в скучные воды Финского залива. Мы спрятались под японским бамбуковым зонтиком, лежащим на боку и просвечивающим фигурками в кимоно, пагодами и цветущими вишневыми ветками. Я не помню, как очутился под зонтиком рядом с тобой. Сквозь твои пальцы сыпался песок, ты набирала его в ладонь и смотрела, как он стекает сухими струйками вниз.

Ничего не происходило под японским зонтиком: только сыпался песок, только голубые и розовые тени пагод перемещались по нашим лицам, только весь мир исчез за бамбуковыми струнками, и наше молчание было таким согласным и полным, что одноклассники его поняли и расползлись по пляжу кто куда. Но мы не заметили этого. Мы мирились молча, мирились, кажется, на всю жизнь и тихо выбирали друг друга в любимые. Наши руки едва касались, не кожей даже, а белыми, выгоревшими на солнце волосками, по которым передавались неясные и робкие сигналы любви.

Сколько это продолжалось – минуту, час?.. Выбор был сделан, и он оказался мучительно верным. Не очень счастливым он оказался, это точно, но мы слишком многого хотим. Достаточно, что он был верным. Не всем так везет…

Сразу после того, как я узнала об их прошлой встрече и увидела, какое она произвела впечатление на моего мужа, я впала в тоску и замкнулась. Алик меня предал, так я думала. Он носил в себе любовь к ней и только ждал случая. Теперь он помучается и бросит меня, если она позовет его к себе. А если не бросит, то сделает так из-за своего упрямства, чтобы быть последовательным. Ведь он мне говорил, что именно такую жену, как я, он и хотел.

Мы тогда еще жили с его родителями, надеясь в скором времени получить свою квартиру. Еще в июне, перед моим отъездом на юг, мы вместе мечтали о том, как ее получим. Мы расставляли по двум комнатам мебель, которой у нас не было. Мы придумывали веселое новоселье. И мы часто ходили смотреть на строительство нашего будущего дома.

И вот в один момент мне все стало безразлично. Приехав домой, я обнаружила, что не могу даже общаться с его родителями, хотя они были ни при чем. Отец Алика пробовал со мной заговорить об этом событии. Мне показалось, что он что-то знает, а потом он и сам сказал, что отправил Алика самолетом ко мне, потому что увидел его состояние. Я его поблагодарила, но вышло это у меня так, что он обиделся.

Самолет здесь не поможет. Каким самолетом можно было его вернуть?

Только с дочкой я находила общий язык. Я всю свою оставшуюся любовь отдала ей, а сама непрерывно размышляла, что же мне делать. Алик ходил грустный, иногда отрешенный, иногда выпивал, а ко мне относился с печальной лаской. Но мне его виноватые вздохи были не нужны.

Сначала я хотела на все плюнуть и уйти. Пускай едет к ней, начинает все сначала или продолжает, не знаю. Я проиграла и должна уйти. Я не чувствовала тогда в себе сил бороться и никакой надежды не имела.

Однажды он выпил и пришел домой поздно. Вошел в нашу комнату, сел на диван и повесил голову. В тот момент он мне показался тряпкой, не мужчиной, и я презрительно ему сказала:

– Я же тебя не держу… Уходи к ней!

– Видишь ли, Ириша, меня не зовут, – сказал он.

– Ну и мне ты такой не нужен.

– Ты понимаешь, что я не могу соединить… Я теперь навсегда разделен… Мне не собрать себя, я такой никому не нужен, ни тебе, ни ей, потому что вы всегда хотите целое, все или ничего… А я половинка, – усмехнулся он. – Только половинка…

И он провел ребром ладони ото лба книзу, как бы рассекая себя на две части.

Я много думала, когда смогла думать, и помог мне случай. Как-то раз я проезжала мимо того места, где строился наш будущий дом. Я не видела его несколько месяцев, с июня, и взглянула в окно автобуса просто по привычке. Как он там продвигается? Я увидела каменщиков. Они клали последний, девятый этаж нашего дома. Дом стоял почти готовый, а наверху маленькие люди методично укладывали совсем крохотные кирпичи. И я подумала, что нужно великое терпение, чтобы сложить из маленьких брусков такую махину. Конечно, умение тоже необходимо, но тогда я подумала почему-то о терпении.

Я решила бороться за наш дом, за нашу семью и оружием своим выбрала терпение. Это не то же самое, что покорность. Я робкая, но гордая, и если бы Алик хоть чуточку унизил меня, я бы не стерпела. Но он по-прежнему был моим другом и видел во мне друга, хотя думал только о ней. Я это чувствовала.

Прошло месяца два-три, и я увидела, что положение не изменилось. Я немного воспрянула духом, потому что в этом было и нечто отрадное: мы не расстались с Аликом сразу, а теперь на моей стороне было время.

И я стала потихоньку бороться. Так, чтобы он не замечал моей борьбы. Я решила не упоминать об их встрече и о ней, вести себя так, будто ничего не произошло, но и не приставать к нему с ласками, излишними разговорами и планами на будущее. Я решила держаться чуть поодаль.

К моей сопернице отношение у меня было двойственное. Я видела в ней женщину, способную, если она захочет, отнять у меня мужа. Вот это было самое страшное – если захочет. А с другой стороны, она по-прежнему оставалась той девочкой с букетиком и удивительной улыбкой, и ей тоже было несладко.

Проходили месяцы, наша семья не разрушалась, но и не склеивалась. Я все думала: почему Алик не уходит, почему она его не зовет? Ведь она любит его, и она свободна…

…И вот сегодня я наконец устроил тебе допрос в самом центре Москвы, в каком-то удивительно безлюдном скверике. Мы были точно на островке, окруженном потоками автомобилей и пешеходов, но здесь, рядом с основательной скамейкой, выгнутой как арфа, бродил только жирный московский голубь. Он царапал лапками серый лед, обегая нас по окружности и прислушиваясь к разговору.

«Прости меня, Алешка, я сорвалась, – сказала ты. – Мне не нужно было напоминать о себе. Я случайно узнала твой новый адрес и не выдержала…» – «Да ты понимаешь, что говоришь?! Случайно узнала адрес!.. Ты не должна была терять меня тогда – вот что главное! Или тебе срочно потребовалось замуж? Ты ведь знала, что я был готов на все. Ты знала?» – «Да, – сказала ты и вдруг спросила: – Как твоя семья? Дети уже большие?» – «В семье у меня все в порядке, – отмахнулся я, – при чем здесь моя семья?» – «Вот и хорошо», – сказала ты и замолчала, снова превратившись в мраморную девочку «Смирение».

И тут я с изумлением подумал о том, что у меня в семье и вправду полный порядок, что мы с Ириной живем дружно и любим наших детей, что семья стала необходимой моей частью и что дом, который мы только начинали строить вчера, уже построен. А построен он во многом благодаря тебе. Ты единственная могла его разрушить восемь лет назад, но не пожелала этого сделать. Тогда достаточно было даже не твоего желания, а просто согласия – достаточно было писать мне чуть-чуть более ласковые письма, достаточно было появиться еще хотя бы на день в январе, но ты не захотела строить свой дом на обломках чужого…

Те полгода я не люблю вспоминать. Я будто ходила по ниточке. Внешне все было спокойно, но у меня стали появляться седые волосы. Я выдергивала их и рвала на части от бессилия. И все время твердила себе:

«Подожди, подожди… Еще недельку, еще месяц…»

Развод – это самое простое. Только на первый взгляд он требует душевных затрат. На самом же деле, по-моему, это нервный вопль эгоизма. Душевного труда требует семья, складывание дома по кирпичику. Не знаю, с какого дня, с какого часа, может быть, я почувствовала, что от меня уже что-то зависит. Я поймала кончик ниточки и стала осторожно тянуть. Алик все еще думал, что хозяин положения он, и еще весь был в том ослепительном дне, в августе. Но уже подходил Новый год, и я знала, что мы проведем его вместе, хотя оснований для таких мыслей совсем еще не было.

Я видела, что он вспоминает тот день ежеминутно, и мне казалось, что я сама вместе с ними хожу по улицам, горюю и прощаюсь.

…В аэропорту мы зарегистрировали мой билет, поскольку он сыграл в нашей жизни большую и почетную роль, и его непременно следовало зарегистрировать, чтобы все было честь по чести. Мы положили чемодан на весы с длинной стрелкой, мы получили бирочку и посадочный талон, мы послонялись по залу ожидания, мы спланировали нашу дальнейшую судьбу, в то время как кто-то главный наверху уже дал распоряжение своей канцелярии, и машина завертелась – нас пустили по разным ведомствам. Должно быть, нам сочувствовали сверху, глядя, как мы договариваемся о встречах зимой, а потом еще летом, и еще, и еще… Они-то уж знали, что следующий наш день выпадет не скоро.

Мы едва успели договориться о письмах, когда объявили посадку. Ты поспешно поцеловала меня, и тут твое лицо разделилось на две половины. Одна из них смеялась, а другая плакала. Я впервые заметил, что у тебя разные глаза, но сказать об этом уже не было времени.

Первое письмо я написал тебе на следующий день в том южном городе, на почте, где чернила сгустились от жары и засыхали на кончике сломанного пера, царапавшего бумагу, точно душу. Чернильница зеленела выпуклым изумрудным глазком, который я то и дело протыкал пером, но глазок непоколебимо восстанавливался и смотрел на меня немигающим застывшим взглядом. Буквы получались толстыми, изумрудно-фиолетовыми, неживыми. Из них строились слова, удивлявшие меня своей непохожестью на то, что они должны были выразить.

Письмо упало в почтовый ящик тихо и кратко, будто кто-то произнес шепотом твое имя.

Окошки «до востребования», которые существуют во всех почтовых отделениях, хранят множество тайн. Там, над кассой букв и слогов, точно прилежные первоклашки, сидят девушки-хранительницы или хранительницы-старухи, которые долго изучают паспорта, переспрашивая для верности фамилию, а потом склоняются над кассой и вынимают стопку писем. Они раскладывают их, как колоду карт, словно вот сейчас нагадают тебе перемену судьбы, – пока из-под пальцев не выпорхнет письмо с маленькой тайной, а остальные тайны спрячутся обратно в кассовый ящик.

Вот женщина отошла от окошечка и украдкой оглянулась. Потом острым ногтем мизинца она вскрыла письмо и, отойдя к окну, стала читать, читать, читать – прочитала до конца и начала сначала, и только во второй раз стала что-то понимать, а до этого слушала чей-то голос, ничего не соображая.

Вот мужчина получил сразу три письма и спрятал их в карман таким самоуверенным жестом, что мне стало жаль тех слов, которые ждут его взгляда.

Вот девушка с полуоткрытым ртом, как бы помогая хранительнице перебирать письма, заглянула в окошко, но пачка растаяла без остатки, и девушка осталась ни с чем. Она покраснела и извинилась, а потом отошла на цыпочках и спиною вперед. А та счастливица, что перечитывала письмо десять раз, уже строчит ответ, припав к измазанному чернилами широкому столу, и лицо у нее улетело далеко, к Черному морю, где минувшим летом она пережила стремительную, как вальс, отпускную любовь, и теперь, мучаясь собственной неверностью, тайком от мужа она прибегает на почту после работы и растрачивает там свою позднюю и неиспользованную нежность.

Наверное, ты помнишь эти сцены, потому что у тебя тоже было такое окошечко в твоем городе и оттуда тоже вылетали мои письма. Наш вчерашний день сменился осенью, и опавших листьев было так же много, как писем. Я написал тебе все слова, которых, не сказал во время нашей встречи, я изобрел новые слова, и тоже написал их – из них сами собою получились стихи, – а когда пришла зима, выяснилось, что слова кончились, и я стал повторять их, как стертая граммофонная пластинка: я хочу тебя видеть, я хочу быть с тобой, я хочу тебя видеть, я хочу быть с тобой…

Утомительное однообразие моего рефрена, вероятно, удручало тебя. Твои письма становились все сдержанней. Приближался январь, когда ты должна была приехать в академию сдавать экзамены за первый семестр. Новогодний праздник прошел незаметно, не считая стихотворного прощания со старым годом, которое я послал тебе. Я помню его до сих пор.

«Давай простимся со старым годом и примиримся с его уходом. И дождь, и листья давай забудем и убиваться по ним не будем. Давай простимся с тем днем печальным, таким далеким, таким случайным! С тем днем, в который не возвратимся, давай простимся, давай простимся!»

Больше ты мне не писала.

Вчера я еще слишком плохо знал женщин, чтобы понять причину твоего внезапно наступившего молчания. Только потом, в последующие восемь лет, я кое-что понял и узнал. В частности, выяснилось, что поступки женщин, особенно в любовных делах, никогда не являются результатом длительного размышления. Они так же необъяснимы, как законы тяготения, и точно так же безошибочны. Возлюбленная ведет себя подобно небесному телу и может превратиться то в падающую звезду, вспыхивающую пламенем любви, то в холодную комету, улетающую черт знает куда, в глубины космоса.

Объяснить своей траектории она не может…

Я догадывалась, что они переписываются. Я даже могла определить, когда Алик получал очередное письмо. Он становился грустным, рассеянным и часто смотрел в окно, будто хотел там кого-то увидеть. Я по-прежнему не упоминала об этой истории и ни разу не заглянула в письма, хотя Алик был довольно небрежен и плохо скрывал тайну. Порой мне попадались полосатенькие авиаконверты.

Уже зима наступила, приближался Новый год, а улучшения не наступало. Я купила елку и нарядила ее с дочкой. К нам пришли друзья и привели своих детей. Алик был Дедом Морозом. Он очень весело играл свою роль, танцевал с детьми и дарил им подарки. Наверное, никто, кроме меня, не заметил, что с нами была половинка Алика, а может быть и меньше. Только я замечала, как вдруг мгновенно менялось его лицо в те моменты, когда дети отпускали его. Улыбка слетала, а на лице появлялось равнодушно-усталое выражение.

Я понимала, что ему трудно веселиться. Но и мне было нелегко.

Новый год – это всегда какой-то рубеж. Всегда надеешься, что после его встречи все станет по-другому. Вот и я ждала, что у Алика наступит выздоровление. Я уже давно относилась к этому как к болезни.

Но в январе стало еще хуже. Алик стал беспокойным и раздражительным. Домой приходил поздно. Терпеть мне становилось все труднее, но я терпела и все еще искала выхода. Я стала размышлять, почему с ним произошла перемена. Может быть, она снова приехала, и они увиделись? Конечно! Ведь она поступала в академию, кажется, на заочный искусствоведческий… Я не знала, поступила ли она, но если поступила, то в январе у них сессия. Странно, что я не подумала об этом раньше.

Мне стало все ясно, и мое терпение как рукой сняло. Напрасно я уговаривала себя успокоиться. Я не находила себе места. Одна мысль, что вот сейчас они встречаются, вызывала во мне бешеную ненависть. После приступа злости и тоски были слезы. Я высохла за две недели и почернела. Но я ничего не говорила Алику. Когда он приходил, я пряталась в кухне, чтобы не видеть его лица. Я боялась его увидеть. Мне казалось, что я прочитаю на его лице все.

Так продолжалось почти месяц. Положение стало невыносимым. Я уже думала за трех человек сразу: за себя, за Алика и за нее. Я решала задачу с тремя неизвестными, потому что я тоже была неизвестной. Я не знала, что могу выкинуть в таком состоянии.

За нее я думала так. Она сдала сессию, сейчас у нее каникулы. Почему бы не провести их с Аликом? За это время она сможет убедиться в его чувствах. Она поверит ему, потому что это у него по-настоящему. И она поймет, что с нею он будет счастлив.

За Алика у меня были путаные мысли. Что делать? Как сказать Ирине, то есть мне? Неужели развод? Что будет с дочкой?

У меня душа разрывалась за Алика.

А моя душа просто болела. Было так тяжело, что я оглохла и перестала слышать на какое-то время. Наверное, это было торможение нервной системы. Но я, правда, временами ничего не слышала.

И вот в последний день января – я хорошо запомнила – Алик пришел поздно, разделся и сразу лег в постель. Я пришла из кухни и посмотрела на него. Он лежал и смотрел в потолок. На лице у него было какое-то жестокое выражение. И я не выдержала.

– Слушай меня! – закричала я. – Встань! Не молчи, я не могу больше! Сделай что-нибудь, уйди, повесься, утопись! Я не могу больше, не мучай меня…

Он только повернул ко мне голову.

– Она здесь? – спросила я. Первый раз за полгода я упомянула ее.

– Нет ее здесь, Ириша, нет… – глухо сказал он.

…В коридорах Академии художеств я казался себе начинающим сыщиком, расследующим не слишком сложное дело. Начинающие сыщики, должно быть, очень самоуверенный народ. Дело оказалось сложным.

Я нашел деканат и доску объявлений с ним рядом, где были вывешены списки групп заочников. Твоя фамилия значилась в третьей группе, расписание зачетов и экзаменов находилось тут же, и я, довольный ходом следствия, направился в аудиторию, где ты, согласно расписанию, сдавала зачет по рисунку. Я уже приготовил несколько возмущенных фраз: почему ты перестала писать, как ты могла приехать, не предупредив, и тому подобное. После этих вопросов было подготовлено милостивое и легкое прощение, а дальше… Господи, как я ждал этого «дальше»!

Впрочем, никакого «дальше» тогда не было. Оно наступило только сегодня и совсем по-иному.

В аудитории рисовали гипсовую античную голову. Я сразу догадался, что это именно античная голова, поскольку она с олимпийским равнодушием смотрела на студентов слепыми выпуклыми глазами. Молодые люди рисовали голову с подлинным вдохновением. Преподаватель курил в углу. Я остановился в дверях и принялся искать тебя среди вынужденных любителей античности. Я уже забыл все возмущенные вопросы, я просто хотел тебя видеть и не находил.

Молодые люди потянулись к преподавателю с листами ватмана. Тот молниеносно ставил им оценки, не выпуская папиросы изо рта. Я тоже подошел и посмотрел через его плечо на список группы. Твоя фамилия была и здесь, но рядом с ней стояла знакомая со школьных лет буковка «н».

Буковка не сказала мне ничего нового, это «н» я уже обнаружил самостоятельно. «Ваш рисунок!» – сказал преподаватель, обернувшись ко мне. Я пробормотал что-то насчет того, что ищу свою сестру, и ткнул в твою фамилию пальцем. Преподаватель пожал плечами и посоветовал мне обратиться в деканат. «Знаем мы этих сестер!» – сказала его папироска, иронически покачивая погашенным кончиком.

В деканате со мной не хотели разговаривать. «А кто вы ей?» – «Брат». – «Братьям полагается такие вещи знать!» – «Я двоюродный брат», – глупо сказал я. «Ах, кузе-ен!» – пропела секретарша, заливаясь старательным смехом. Однако она все же сообщила, что ты сдала все задания и контрольные в срок, вызов на сессию тебе послан, а дальше ни слуху ни духу. «Может быть, она еще приедет», – высказала предположение секретарша.

Но вместо тебя в деканате через несколько дней появилась телеграмма, в которой ты просила академический отпуск «по семейным обстоятельствам».

«У нее нет семейных обстоятельств!» – сказал я секретарше. «Значит, появились», – уже сочувственно сказала она.

Тогда я ей не поверил…

Я ничего не понимала. Прежде всего я не понимала ее. Почему она так себя ведет? Ей достаточно было приехать и забрать его. Я это видела ясно.

Что я о ней знала? Почти ничего. Она закончила педагогический институт и работала учительницей в приморском городе. Еще она интересовалась искусством. Поэтому поступила на заочный в Академию. Жила она с родителями. Вот и все.

Я даже не могла представить себе ее лица. Она оставалась для меня девочкой с фотографии.

Но я чувствовала, что наступил решительный момент. Настало равновесие. Стрелка весов была ровно посередине, но так не могло долго продолжаться. Я стала испытывать ужасное желание увидеть ее.

Я не могла даже сказать, зачем мне нужно ее увидеть. Мне казалось, что достаточно на нее посмотреть и все станет ясно. А потом уже я подумала, что, может быть, с нею нужно поговорить. Я хотела ей сказать, что не нужно медлить.

И я решила поехать туда, чтобы привезти к ней моего мужа на тарелочке. Это все-таки был выход. Я не понимала, почему Алик не едет к ней. Не так уж это трудно.

Я посмотрела ее адрес у Алика в записной книжке. Там она была зашифрована инициалами, но я не знаю от кого. Во всяком случае, я нашла сразу.

Я что-то наплела Алику про командировку, и он поверил. Моя ложь была абсолютно неправдоподобной, потому что в то время у меня была преддипломная практика. Какие уж тут командировки! Но Алик все равно поверил. У него и в мыслях не было, что я могу на такое решиться. Он, наверное, думал, что в этой истории участвуют только он и она. Меня он не принимал во внимание.

Мне было очень боязно ехать. Но я взяла билет, оставила дочку Алику, села в поезд и поехала.

Я ехала целые сутки и все время с нею разговаривала мысленно.

У нас получались странные разговоры. То мы с нею уступали Алика друг другу. «Нет, он твой, он тебя любит…» – «Нет, он твой, ты его жена…» То мы тянули его каждая к себе и спорили из-за него. А то мы молча сидели пригорюнившись и удивлялись всей нашей жизни и этому узелку, завязанному так крепко, что не распутать.

Я приехала днем. Снега в городе не было, дул холодный ветер. Я села в трамвай и поехала. Мне сказали, где нужно выходить, я переспрашивала несколько раз, потому что плохо соображала. У меня в голове был какой-то туман. Я нашла дом, вошла в подъезд и подошла к двери.

И тут мне стало худо. Ноги у меня подкосились, и я уселась на ступеньку рядом с ее дверью. Я не плакала, слез уж не было. Я посидела несколько минут, собралась с силами и нажала на кнопку звонка.

Мне открыл пожилой мужчина, наверное, ее отец. Я спросила, дома ли она, и он сказал, что ее нет. Она скоро должна прийти. Он пригласил меня подождать в ее комнате, но я отказалась. Я сказала, что дело неспешное, я могу зайти позже.

«Дело неспешное… Дело неспешное…» – повторяла я, как дура, спускаясь во двор. Там я села на скамейку рядом с подъездом и стала ждать. Было очень зябко, я дрожала. Я не боялась, что меня узнают. Она не могла меня узнать.

Я просидела час. В подъезд входили разные люди, которых я осматривала невнимательно, в том числе и молодых женщин, потому что знала, что узнаю ее сразу. Так оно и вышло.

Я увидела ее издали. Еще лица не было видно, а я уже почувствовала, что это она. Она шла под руку с высоким мужчиной в меховой шапке. Она была в красном пальто. Они шли медленно, и она ступала так, что мне все сразу стало ясно.

Она была месяце на шестом или седьмом, даже пальто уже не могло скрыть.

Мужчина что-то ей говорил, а она внимательно слушала. На его пальце сияло золотое колечко. Они прошли мимо меня совсем близко. Я непроизвольно съежилась. Она повернула голову, и мы встретились взглядами. На секунду я что-то увидела в ее глазах, какое-то узнавание, будто она старалась вспомнить меня. Но тут же отвела глаза и повернулась к своему мужу. Перед дверью подъезда она стянула с руки перчатку, и я увидела, что на ее пальце тоже кольцо. Они вошли в подъезд, а я опрометью бросилась на улицу, к остановке трамвая.

Ночь я провела на вокзале. Я спала как убитая. Утром я взяла билет и поехала обратно.

…Я наведывался в академию до лета, до белых ночей и новой сессии. Там, на Университетской набережной, у меня появились свои любимые места. Когда наступило лето и ты опять не приехала, я ходил туда почти по привычке и пристраивался под сфинксом, наблюдая за входом в академию. Мимо меня проходили студенты с мольбертами, пока я разговаривал со сфинксом, жалуясь на тебя. Сфинкс загадочно улыбался, словно знал все любовные тайны и много веков работал почтовым оператором в окошечке «до востребования». Сквозь его каменные лапы прошли вавилонская клинопись и египетский папирус, он вручал тайные знаки любви неверным афинским женам и римским воинам, получавшим открытки с видами всех завоеванных провинций империи. Сфинкс устал от чужих тайн.

И та девушка, что выдавала мне письма на почте, когда они были, за время с января по июнь тоже устала чрезвычайно. Она издали замечала меня, плечи у нее сами собою поднимались в недоуменном и горестном пожатии, а на лицо сходила жалостливая до слез улыбка. Ей-богу, она сама согласилась бы писать мне письма, только бы я успокоился. В конце концов она уволилась с почты, потеряв, должно быть, веру в любовь. Еще одна сентиментальная жертва в нашей истории, происшедшая попутно, мимоходом.

И я стал забывать тебя – жить мимоходом, не думать о тебе, я бы сказал – изо всех сил не думать о тебе.

И я преуспел в этом, честное слово.

Я преуспел в этом настолько, что уже через два-три года мог не вспоминать тебя целую неделю, а если и вспоминал, то кратко, буквально одним вздохом или тонким уколом сердца. Я поместил тебя глубоко в душе, как стопку твоих писем, спрятанных в ящике письменного стола. Потом, года через три, Ирина совершенно случайно нашла эти письма и прочитала. Вот насколько затянулась эта рана: она смогла их прочитать и даже сделала маленький комментарий через несколько дней. «Вы с нею созданы друг для друга. Жаль, что у вас ничего не получилось», – сказала она спокойно, словно речь шла не о муже, а о незавершенной скульптуре великого мастера. «Не говори глупостей! Так не бывает. Это все красивые выдумки. Просто первая любовь, юношеское увлечение…» – сказал я, зная, что это не так. «Да… очень просто, – вздохнула она. – Ты всюду ищешь компромисса и хочешь усидеть на двух стульях. А любовь нельзя разделить на дольки. Это тебе не апельсин». – «Любовь – не картошка», – попытался пошутить я, но жена не приняла шутки, да и мне, по правде говоря, сделалось от нее тошно…

Целые сутки на обратном пути я провалялась на полке вагона. Мыслей у меня никаких не было, мне стало все безразлично. Я только знала, что у нее теперь есть муж. И у меня теперь есть муж. Мы будем жить дальше со своими мужьями.

«Вот и кончилась эта история», – подумала я, уже подъезжая к Ленинграду.

И вдруг до меня дошло. Я вообще отличаюсь тем, что до меня доходит медленно. У нас с Аликом все время маленькие стычки на этой почве. Он говорит, что до меня доходит как до жирафа.

Я вдруг стала считать. Я считала месяцы в обратную сторону. Январь, декабрь, ноябрь, октябрь, сентябрь, август… Я загибала пальцы. И у меня получилось шесть месяцев.

Господи боже! Я резко согнулась, чтобы сесть, и ударилась головой о третью полку. И снова стала считать уже нормально: август, когда они встретились, потом сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь, январь, а сейчас февраль. Седьмой месяц.

Неужели Алик сказал мне неправду? Неужели тогда, в тот день или в ту ночь, все-таки… Конечно, разве мог он сказать такое! Мне сразу стало все понятно. Она ждала ребенка от моего мужа, и об этом знали теперь только мы с нею. Алик ничего не знал.

А может быть, он тоже знает? Может быть, он мучается оттого, что она решила выйти замуж? Но зачем? Неужели она такая гордая, что не простила ему измены?

Вопросы путались у меня в голове. Почему-то я даже не подумала о том, что ребенок самый естественный, не от Алика, а от ее мужа. Но ведь она не была замужем, когда приезжала! Выходит, она сразу вышла замуж, спешно, как только приехала из Ленинграда, очертя голову. Зачем?.. Конечно, чтобы дать ребенку отца.

Я тупо смотрела в вагонное окно. У моего мужа будет двое детей: одна законная дочка и незаконный ребенок. «Наверное, у нее будет сын», – подумала я. Я с такой ситуацией впервые сталкивалась. До этого я читала в романах, что такое случается. Но чтобы у собственного мужа…

Я не знала, как на это реагировать. Я недоумевала.

Потом, когда это открытие улеглось в моей душе, я подумала о ней. И мне стало ее очень жалко. Я почувствовала в ней женщину, которая больше меня любит Алика. Я увидела гордую и скрытную женщину, сильную натуру, перед которыми я всегда преклонялась.

Она опять победила меня, как раз в тот момент, когда я поверила в свою победу.

Я вернулась к Алику удрученная. У меня была мысль поговорить с ним и распрощаться. Пусть едет туда и завоевывает ее снова. Они любят друг друга, нельзя, чтобы такая любовь пропадала зря.

Но я ничего не сказала Алику. Мне стало теперь жалко себя. Какая ни есть я плохая, но я тоже его люблю. Теперь все кончилось, я снова запасусь терпением и буду строить нашу семью дальше.

Мне кажется, Алик тоже про себя решил так. Во всяком случае, он потихоньку выздоравливал. Я видела, что он вспоминает ее не так часто, как раньше. Переписка у них прекратилась. Это я узнала через два года, когда нашла ее письма. Они были сложены стопочкой в ящике письменного стола, на самом дне. Письма были перевязаны красной ниткой. Возможно, это случайность, что красной.

Я прочитала их. Мне казалось, что теперь я имею на это право. Последнее письмо было датировано декабрем того года, когда они встретились. Я не ошиблась.

Я читала письма и плакала. Письма были дружеские, почти не любовные, только в конце каждого стояло: «Целую». По письмам я поняла, что Алик предлагал ей встретиться и все обсудить. Она отказывалась под разными предлогами.

Я читала и представляла себе, что же писал ей Алик. И мне хотелось побыть на ее месте, чтобы получать от него такие письма.

Писем было около тридцати. Я словно прочла маленький роман, опять вспомнила все в мельчайших подробностях и пожалела всех нас.

Когда я сказала Алику о прочитанных письмах, он стал оправдываться и преуменьшать значение этой истории для себя. Я рассердилась на него. Лучше бы промолчал. Мне такие утешения не нужны.

Мы жили вместе и все больше сходились. Уж давно построили наш новый дом, и мы в него переехали. У нас родился сын, и Алик очень полюбил его. Теперь я почувствовала, что перевес на моей стороне, потому что у меня стало двое детей. Глупо, конечно, так думать, но я думала.

И все время она была где-то рядом. Я все время помнила о ней и о том ребенке. Уже и Алик почти все забыл, он даже иногда вспоминал ту историю в шутливом духе, но я знала, что будет какое-то продолжение, и ждала его.

Я ждала его уже спокойней, потому что у меня было время подготовиться. Целых восемь лег прошло.

…Я знал, что мы, когда-нибудь встретимся. Уверенность в этом была так сильна, что напоминала веру в Бога. Чувство справедливости оказалось бы попранным навсегда, не будь так. Кроме того, у меня врожденная тяга к завершенности, а в нашей истории завершенности как раз не было. Чего-то там не хватало, какого-то штриха.

И вот штрих появился. Ирина пришла с работы и стряхнула в прихожей плащ. С плаща посыпались капли февральского дождя, который надоедливо моросил уже неделю. Ее жест мне что-то напомнил, какой-то полузабытый сон. Потом она достала из сумочки письмо и отдала его мне. «Это от нее», – сказала она и исчезла в кухне.

«От кого?» – сказал я ей вслед.

Обратного адреса на письме не было, а стояли только две буквы, не вызвавшие во мне никаких ассоциаций. Но почерк… Почерк смутно о чем-то напоминал. Я посмотрел письмо на просвет. Оно было совсем тонким. Не письмо, а, скорее, записка. Уже догадавшись, я разорвал конверт, слыша, как во многих, местах бьется сердце.

«Здравствуй, Алеша! Я не уверена, тот ли это адрес. Мне дал его Игорь Минин, помнишь? Но у него сведения пятилетней давности. И все-таки вдруг это не тот адрес?! Это было бы ужасно: найти и вновь потерять! Алешка, я сейчас в Москве по делам, остановилась у своей сестры. Напиши хотя бы пол-листочка о себе и своих близких. Буду очень ждать твоего письма».

Внизу был адрес сестры и приписка: «Очень хочу тебя видеть».

Игорь Минин был одним из наших одноклассников. Откуда у него взялся мой теперешний адрес, я не знал. Но это меня сейчас и не занимало.

Ирина не сказала мне ни слова. Я сам пришел к ней в кухню, будто был виноват в полученном письме, и постоял с минуту рядом. Тогда я не подумал о том, что она могла бы запросто выкинуть это письмо, чтобы не возникало лишних хлопот. Кто бы ее за это осудил? Ведь она знала, что я снова выйду из равновесия.

«Она просто узнала наш адрес… Хочет, чтобы я рассказал о нашей жизни», – сказал я. «Наш адрес… О нашей жизни, – повторила жена. – Только я ничего не спрашиваю, зачем ты мне говоришь? Ты хочешь, чтобы я продиктовала тебе ответ? Будь наконец мужчиной!»

Прошел день с отчетливо обозначенной между нами границей. Иногда я чувствую, что жена становится суверенным государством с неприкосновенными границами, на которых она выставляет дозоры. Я ходил вдоль границы, пытаясь проникнуть внутрь, и одновременно размышлял об ответном письме. Оно складывалось в уме туго, мучительно медленно, потому что было абсолютно ненужным. Мне требовалось тебя увидеть, но я гнал эту мысль, считая поездку в Москву невозможной, – считая так до следующего вечера, когда я очутился в компании приятелей, отмечавших какой-то новый праздник жизни.

Часам к десяти я вдруг подумал, что сижу за бокалом вина, а ты находишься совсем рядом, на расстоянии ночи езды, и если я сейчас не уеду, то потеряю тебя навсегда.

Мне стало легко и весело. Я встал и сообщил обществу, что срочно уезжаю в Москву. Все оценили мою шутку, на секунду прервав разговоры, но я уже надевал шапку. Тогда они забеспокоились и потянули меня к столу, а я упирался, так что произошла смешная возня, детские игры, визг на лужайке. Я рассвирепел и сказал им, что в Москве меня ждет первая любовь, которую я не видел шестнадцать лет. Я почти не соврал. Шестнадцать лет. Они были убиты этой цифрой.

«А Ирина?.. – спросила в наставшей тишине женщина, которая знала мою жену. И тут же замахала руками, зашептала убежденно: – Езжай, Алешка, езжай!.. Так надо, не думай ни о чем. Только предупреди Ирку». – «Как? Телефона ведь у нас нет». – «Напиши записку, я отвезу».

Все даже протрезвели, почуяв, что решается нечто важное в жизни, происходит, может быть, поворотный момент в судьбе. Почему-то не было и речи о том, чтобы уехать, к примеру, завтра. Я написал невразумительную записку и побежал к Московскому вокзалу, притягиваемый невидимым далеким магнитом, вернее, одним из его полюсов, который находился в Москве и совсем не ждал от меня таких подвигов. Вторым полюсом был я. Тогда еще, вчера, я написал тебе в одном из писем чужие стихи: «Противоположности свело. Дай возьму всю боль твою и горесть. У магнита я печальный полюс, ты же светлый, пусть тебе светло!..»

Печальный полюс прилетел на вокзал и убедился, что билетов ни на какие поезда нет. Но это уже не имело значения. Вдохновение тащило меня за ворот пальто, и я подчинялся ему не размышляя. Первая же проводница приютила меня в своем вагоне, поезд дернулся и повез меня в наше сегодня без билета, вопреки всем правилам и инструкциям, регламентирующим проезд пассажиров по Октябрьской железной дороге.

Я заснул сном ангела, лишенного угрызений совести. У ангелов просто нет совести, потому нет и угрызений…

За восемь лет я свыклась с мыслью, что где-то живет женщина, которая любила Алика и которую он любил. Я уговорила себя, что в жизни бывает все, в том числе и дети с тайной своего рождения. Я предчувствовала новую встречу Алика с нею, но думала, что она произойдет не так.

Все-таки Алик ничему не научился. Когда он получил это письмо, он снова впал в тоску и нерешительность. Он не хотел понять, что теперь самое время перевести эту бывшую любовь в нормальную дружбу. Нам ведь уже не двадцать четыре года. Я знала, что если мы хоть однажды встретимся все втроем, просто встретимся по-дружески, то это будет конец той истории и начало совсем новой.

Ничего не вернуть, как Алик этого не понимает!

В конце концов, что было, то было. Пускай это останется между нами тремя как горькое, или печальное, или светлое, или не знаю какое воспоминание.

Я только опасалась, а вдруг у нее не сложилась семейная жизнь? Тогда, конечно, все мои рецепты ничего не стоят. Тогда ей нужен он, а не наша дружба.

У меня была надежда, что Алик на этот раз поступит по-взрослому. А он опять, как мальчишка, сорвался в Москву, обидев меня.

Вдруг вечером приехала какая-то женщина, которую я, оказывается, знаю. Мы встречались в одной компании. Она выложила мне записку Алика и принялась утешать меня. Одновременно она сгорала от любопытства и старалась под видом сочувствия вытянуть у меня признания. Ей так хотелось, чтобы я поплакалась! Я прочитала записку, нарочно бросила ее на стол небрежным жестом и сказала:

– Спасибо… Мне только жаль, что вы потеряли время. Я знала, что он уехал.

– Как? – ахнула она.

– Я его хорошо знаю… Лучше, чем он сам.

– Вы только не волнуйтесь, он вас любит, но тут совсем особая история, – затараторила она.

Между прочим, в записке об этой истории не было ни слова. Значит, Алик им все рассказал… Я посмотрела на нее так, что она замолчала. Не знаю, что она увидела в моих глазах, но быстро ушла.

И тогда я разозлилась и обиделась. Я обиделась именно на то, что какая-то незнакомая женщина приехала объяснять мне эту особую историю, которая уже восемь лет не оставляет меня ни на минуту, которая у меня в печенках сидит! Она приехала сообщить о любви ко мне моего мужа! Я очень огорчилась, что Алик не нашел в себе мужества поступить так, чтобы не задеть моего самолюбия.

Я, правда, знала, что он уедет. И я знала, зачем он уедет, хотя у него на этот счет были, наверное, другие мысли. Я знала, что он уедет, чтобы завершить эту историю, а вовсе не продолжить.

День, когда его не было, казался мне пустым и холодным. Но я ни на минуту не почувствовала себя побежденной. Было тоскливо оттого, что мое восьмилетнее терпение не дало результата. Я не побеждена, но и не победила. А начинать все сначала уже не было сил.

…Утром я посмотрел на себя в зеркало. Оттуда глядел тридцатидвухлетний мужчина с измятым лицом и суточной щетиной на подбородке. Он не имел никакого отношения к светлому мальчику с Дальнего Востока и энергичному юноше, герою вчерашнего кинофильма с августовским дождем. У этого человека было двое детей и не заслуженная им жена. Когда-то он писал стихи и был влюблен, но теперь мужчина иронически, смотрел на себя и упражнялся в горьком остроумии на свой счет.

«Ну что, Ромео, сокол ясный?.. Так тебя и ждут с распростертыми объятьями! Тебе же сказали: написать о себе, о детях, о жене. Попробовать свои силы в эпистолярном жанре – умеренно и спокойно, как Жан-Жак Руссо. Никому не нужны твои подвиги. Фанфана-Тюльпана из тебя уже не выйдет…»

Поезд пришел в половине шестого. Спешить было особенно некуда. Я помог проводнице собрать белье и набить им три огромных серых мешка. Попутно я рассказывал ей нашу историю. Она удивлялась, ставя себя попеременно то на место Ирины, то на твое. И так и сяк получалось неладно. Проводница была нашего возраста. «Если будешь сегодня уезжать, приходи вечером, отвезу домой», – сказала она.

Пока мы с нею разговаривали и набивали мешки скомканным бельем, состав пригнали в парк. Я спрыгнул с подножки в мягкий сырой снег и пошел в темноте по тропинке на далекие огни Ленинградского вокзала. Вокруг на переплетающихся путях стояли холодные пустые вагоны с эмалированными табличками «Москва—Ленинград», «Москва– Мурманск», «Москва—Таллин». Я перешагивал через стрелки с осторожностью, потому что знал их характер – они уже не однажды разлучали нас с тобой, а двойные стекла вагонов, которыми я был окружен, напоминали о том же. Мимо прошел тихий и темный человек в ватнике. В руке у него болтался железнодорожный фонарь. Мы разминулись с ним на тропинке, не посмотрев друг другу в лицо.

Мое вчерашнее вдохновение потерялось где-то ночью. Вероятно, оно вышло в Калинине и осталось там дожидаться весны. Я шел к тебе, боязливо гадая, что же может получиться из нашей сегодняшней встречи. Вариант первый был чрезвычайно прост: мы не узнаем, вернее, не захотим друг друга узнать в нашем сегодняшнем обличье. Нам уже не шестнадцать и не двадцать четыре. Мой утренний разговор с зеркалом подействовал на меня отрезвляюще. Ты тоже могла стать иной.

А если не так?.. Тогда совсем плохо.

Через час мы уже завтракали в семье твоей двоюродной сестры. Ты сидела справа от меня, а твои родственники, включая детей, мальчика и девочку, смотрели на нас с вежливым любопытством. Тишина была натянута туго, как тетива. Звякнула чайная ложечка, и я снова улетел туда, оказавшись в красном доме с железными створками ворот, в небольшой квартирке на церемониальном чаепитии.

«Возьмите варенье…» – «Спасибо». – «Ну что у вас нового в школе?» – «Спасибо, ничего». – «Скоро Новый год. Куда-нибудь пойдете?» – «Спасибо, да». – «Возьмите печенье, не стесняйтесь». – «Я уже взял, спасибо».

Потом мы выбежали на улицу, взявшись за руки, и вдоволь насмеялись, катаясь с детской горки, а во рту еще были крошки печенья, которые так приятно было раздавливать языком и глотать. По городу гулял свирепый ветер, задувающий в рукава пальто. Он гнал по улице сухой, смешанный с песком снег. Ты засунула руки в карманы моего пальто, чтобы отогреться, и мы притихли, стоя совсем близко под ветром…

Когда-то давно, сразу после свадьбы, мы с Аликом были в деревне. Там был высокий сарай в поле, доверху набитый сеном. На этом сене мы спали, подстелив одеяла. Крыша была старая и дырявая, сквозь щели ночью видны были звезды. Мы лежали на спине, рассматривая маленькие кусочки неба. Мы касались друг друга пальцами и разговаривали шепотом, хотя никого кругом не было.

– У нас уже кто-то есть, – сказала я.

– Где? – не понял он. Все-таки он был совсем еще ребенок!

– Наверно, это будет девочка, – сказала я.

Он наклонился надо мной, стараясь разглядеть лицо, а я увидела среди звезд два его черных блестящих глаза.

– Ириша… – сказал он. – Ириша… Я тебя очень люблю.

Никогда, ни до этого, ни после, он так не говорил. Не то чтобы не говорил эти слова, а так их не говорил. Тогда он говорил правду и принадлежал мне весь, целиком. И мы составляли тоже одно целое, лежа на сеновале, почему мне и запомнилась та ночь.

Особенно я помню его глаза: близко-близко надо мною…

Несколько лет назад я наткнулась на стихи:

Музыкант в саду под деревом наигрывает вальс.

Он наигрывает вальс то ласково, то страстно…

Что касается меня, то я опять гляжу на вас,

А вы глядите на него, а он глядит в пространство…

Я плакала над этими стихами, понимая их по-своему. Я видела всех нас, всех троих – я уже тогда объединила нас в один маленький кружок, – и мне было невыразимо горько оттого, что так редки совпадения в любви. И еще я думала о том, что никто до сих пор не знает, что же это такое – любовь, и этим словом называются самые разные вещи, а может, и нет никакой любви, а есть только память и время.

…Откуда там взялась эта черная слякоть, перетертая сотнями ног, и заляпанные грязью огни светофоров, и потоки машин у Большого театра, и памятник Карлу Марксу, глазированный корочкой льда? Ты стояла точно так же, совсем близко, в скверике после моего допроса – андерсеновская Русалочка, мраморная девочка «Смирение», пожизненная и далекая моя любовь.

«Так что же нам делать?» – спросил я, хотя сегодня этот вопрос уже не имел смысла. Его следовало задать позавчера, но тогда он и в голову не приходил. Все было так ясно и просто.

«Опять звонить в Ленинград», – ответила ты. И мы снова пошли к Центральному телеграфу, где уже были час назад. Ты осталась в вестибюле, а я набрал рабочий телефон Ирины. Мне необходимо было услышать ее голос. Я даже сам не понимал, зачем звоню и что собираюсь сказать.

И опять мне ответили, что ее нет на работе неизвестно почему. Потом мы снова кружили по центру, почти без всяких разговоров, и приходили к телефону, и меняли деньги, чтобы получить пятиалтынные, которые проваливались в железный ящик равномерно, пока я ждал ответа, – ждал, когда на другом конце провода, в Ленинграде, какая-то женщина пройдет длинный коридор до лаборатории жены, убедится, что ее все еще нет на месте, не спеша вернется обратно и скажет: «Она еще не пришла. Позвоните позже. Должно быть, у нее вечернее дежурство».

Любовь и привязанность – больше ничего нет. И сегодня я понял, что они вполне могут померяться силами, разрывая мое сердце на две равные половины.

В шесть часов вечера я наконец услышал голос жены. До этого я успел уже подумать бог знает что, успел узнать расписание самолетов, чтобы лететь обратно, успел обзвонить и переполошить родственников в Ленинграде и только не успел поговорить с тобою.

«Ну где же ты? – крикнул я в трубку. – Что с тобой? Я очень волновался!» – «По-моему, это я должна задавать вопросы». – «Я завтра вернусь и все объясню». – «Хорошо». – «Ты только не думай…» – «Алик, я, ничего не думаю. Какая в Москве погода?» – «Сыро, слякоть». – «Не простудись. У тебя ведь ботинки промокают». – «Ты что, смеешься?» – «Нет, я просто тебя знаю». – «Ты сердишься?» – «Господи, ты совсем дурак. Приезжай».

Чтобы не простудиться, мы пошли в кафе есть жюльен и пить белое крымское вино. Вопиющая бессмысленность, торжествующая бессмысленность, ни копейки будущего и оглушительный рев электрогитар – такова была окружающая обстановка. Мы о чем-то говорили, помнишь? Мы касались каких-то тем и поднимали какие-то вопросы, впрочем совершенно невинные. Главный вопрос извивался перед нами на столе, как очковая змейка, вызванная из сумки дудочкой факира. «Что же дальше?» – спросил я. «Ничего, – сказала ты. – Когда-нибудь мы опять встретимся, так же случайно». – «Я не хочу когда-нибудь, я не хочу случайно!» – сказал я тоном обиженного ребенка. «Алешка, я очень рада тебя видеть. Это все, что я могу сказать. Не надо страдать и мучиться. Это ведь радость – знать, что тебя любят. Мы никогда не будем с тобой вместе. Мы не будем с тобой в близких отношениях. Нам этого даже не нужно…» – «Не знаю», – сказал я. «Знаешь, – сказала ты. – Когда твой поезд? У тебя есть билет?»

На этот раз у меня не было билета – совсем не так, как вчера.

На перроне мы отошли к электровозу, рядом с которым не было людей, и только тут я притянул тебя за воротник шубки и стал целовать куда попало, ловя твои ускользающие губы, пока не догнал их и не ощутил впервые их вкуса. Это было похоже на обморок. Ты отшатнулась и прижала ладони к щекам: «Подумать только! Мы могли это сделать шестнадцать лет назад!»

Тут ты хотела легко засмеяться, потому что это действительно смешно – потерять шестнадцать лет на подготовку к настоящему поцелую. Но ты вместо этого заплакала и махнула рукой: «Иди! Иди!»

Поезд тронулся с места, и я вскочил в тамбур. «Явился – не запылился!» – сказала моя проводница. Я махал тебе шапкой – почему шапкой? – а проводница выглядывала из-за моего плеча, стараясь тебя получше рассмотреть. Ты ее явно заинтересовала. Потом она решительно отодвинула меня от раскрытой двери и щелкнула замком. «Симпатичная», – сказала она, делая мне комплимент. И знаешь, мне стало чуть легче от этого слова.

А потом я сидел полночи в ее служебном купе, ожидая Бологого, где могли появиться ревизоры, от которых мне надлежало прятаться в багажнике наверху. Я рассказывал о тебе моей проводнице. Она тихо всхлипывала. Как потом выяснилось, она всхлипывала о чем-то своем, похожем и непохожем, о каком-то любимом еще с юности человеке, к которому она готова сорваться хоть сейчас от мужа, да этот человек не зовет и вообще пропал куда-то; она плакала по своей судьбе, а вовсе не по нашей, и плакать, может быть, и не стоило, если бы за двойным оконным стеклом не проносилась зимняя ночная страна без огонька и звука, если бы не летело назад бессмысленное и горькое время, а где-то в Бологом не топтались бы на платформе черные ревизоры в железнодорожных шинелях, ожидая нашего прибытия.

Он приехал рано утром, в субботу…

1975

Тетрадь моего деда

…Тот сундук всегда стоял за дверью. В разных домах двери менялись: это могли быть богатые двери с резьбой, которые распахивались медленно и с достоинством, или белые крашеные с тонкими фанерными филенками – они громко хлопали при сквозняках, скрипели и болтались в петлях; были и стеклянные двери, занавешенные тяжелым зеленым бархатом, в складках которого мы любили прятаться, когда играли с братом в прятки.

Не менялся только сундук. В каждой квартире он безошибочно находил свое место за дверью, где его почти не было видно. Вдобавок его накрывали какой-нибудь накидкой, чтобы он не слишком бросался в глаза и выглядел как стол или комод. Но горбатый верх сундука с продольными ребрами, обитый латунными накладками, обшарпанный верх с заклепками, которые прощупывались под накидкой, выдавал его присутствие.

Этот сундук я как сейчас вижу.

Помню, как он открывался, огромный – разевал свою пасть с блестящим зубом замка; меня всегда пугал этот зуб: казалось, что стоит заглянуть внутрь, и крышка захлопнется сама собою, а зуб (я почти ощущал его холодный металл) вонзится в затылок.

– Подержи крышку! – просил я брата и переваливался на животе через край, погружаясь по локти в какие-то тряпки и вдыхая сладкий нафталиновый запах. Гладкие и теплые куски нафталина, как драгоценные камни, скользили по рукам, пока я добирался до дна, где хранились семейные реликвии.

Они и теперь кажутся мне значительными, имеющими особый смысл, потому что пришли из того времени, когда меня не было, а семья уже была и жила своей вечной жизнью.

Там был отцовский фронтовой планшет, набитый газетными вырезками, телеграммами и письмами. Мы раскрывали его желтые целлулоидные створки с кнопками на кожаных застежках и вытряхивали содержимое на пол, оставляя в планшете одну потертую карту с красными стрелками и мелкими надписями в кружках. По этой карте мы учились играть в войну.

Там была китайская маска — деревянная голова дракона без нижней челюсти, покрытая черным лаком, был никелированный портсигар с гравировкой, были почетные грамоты и альбом довоенных фотографий. В углу стопкой лежали бабушкины иконы без рам.

Там я нашел эту тетрадь.

Тетрадь была похожа на книгу – в коленкоровом переплете с синим обрезом. От нее исходил тонкий запах пыли и цветов. Может быть, когда-то ее страницы закладывались лепестками роз, которые желтели и рассыпались, оставляя на бумаге бледные следы. Мне хотелось так думать, потому что в тетради были стихи.

Написанные ровным красивым почерком с большим наклоном, стихи располагались свободно, с промежутками для вензелей и виньеток. Кроме стихов, в тетради были какие-то записи. Огромные, с росчерком, твердые знаки на концах слов придавали строчкам необъяснимый привкус. Твердый знак словно застывал на кончике языка и холодил его, как мятная конфета. И стихи от этого казались далекими и непонятными. Под ними стояли слова: «Надсонъ», «Апухтинъ», «Фетъ».

– Бабушка, а что такое «Фетъ»?

– Не что, а кто. Поэт был такой.

– Это он здесь писал?

– Нет, это писал дедушка.

– А дедушка тоже был поэт?

– Он был нотариус.

Нотариус! Ну, конечно, это гораздо лучше, чем поэт! В моем мире это слово встало где-то рядом с астрономом и «Наутилусом», напоминая о таинственном мерцающем пространстве звездных или морских глубин. Нотариус должен был походить на волшебника в черной мантии – обязательно шелковой, чтобы она развевалась! – с остроконечным колпаком на голове и свитком бумаги в руках.

– Бабушка, а у тебя есть его фотография?

– Чья?

– Дедушкина.

– Есть… Вот смотри: справа дедушка, я сижу рядом, еще совсем молодая, а у меня на коленях твой папа. Ему здесь три года. Видишь?

Фотография была на твердом картоне зеленоватого оттенка, без резких полей. Три фигуры как бы парили в воздухе, а под ними в обрамлении из лавровых веток было вытиснено золотом: «Матусевичъ и сынъ. 1913», а рядом несколько надвинутых друг на друга медалей, как на винных этикетках.

Дедушка, с усиками, в длинном сюртуке, держался за спинку стула, где сидела бабушка. Он стоял очень прямо, красивый молодой дедушка, похожий на Чапаева в кино. Ни мантии, ни колпака на нем не было.

– Бабушка, расскажи мне про него.

– Он был странный человек, твой дед. Вот видишь, на фотографии он смотрит прямо перед собой и куда-то далеко. Он часто так смотрел, мимо меня, и ничего не видел. Снимает, бывало, какую-нибудь копию, поднимет голову и смотрит, смотрит… Я его окликну, а он не слышит. Работу свою не любил, вернее она была ему безразлична. Но бумаги составлял тщательно. Писал красиво! Напишет бумагу, посмотрит ее на свет, а потом ставит внизу на свободном месте такую букву – «зэт», как лебедь.

И мне представлялся этот лебедь и дедушка, пишущий бумаги при свече. Вот каким он был! Он был странным, любил книги, все деньги тратил на книги, на переплеты. На каждом корешке он ставил свои инициалы. Одна такая книга до сих пор у меня. Второй том Лермонтова. А вся библиотека пропала еще в гражданскую войну.

И не было у него черной мантии и остроконечного колпака. Он ходил в стоптанных башмаках и серых неглаженых брюках с бахромой из ниток внизу. Когда он приносил домой пачку книг, он разрезал страницы костяным ножиком и расставлял на полках аккуратно, по отделам, поглаживая корешки и вдыхая их запах.

– Его называли ходячей энциклопедией, – сказала бабушка. – Останавливали прямо на улице. Степан Николаевич, объясните, что есть электричество? Он все знал!.. Кроме одного, – вздохнула бабушка, – как прокормить семью. Все-таки он был жутким неудачником!

А потом он умер. От чахотки, сказала бабушка. Была раньше такая страшная болезнь, от которой все умирали. Он умер, и ничего от него не осталось, даже книг, кроме второго тома Лермонтова с инициалами на корешке и тетради в коленкоровом переплете. Да и они остались случайно.

…Недавно мне снова попалась на глаза эта тетрадь. Я провел пальцем по синему обрезу, стирая пыль, и раскрыл ее на первой странице. В правом верхнем углу стояла дата: «Апреля 7-го дня 1913 года».

«…И снова я возвращаюсь к одному и тому же вопросу: зачем я? Знаю, что бессмысленно искать ответ и недостойно 34-летнего мужчины, знаю, что Господь разумно все устроил, но в чем эта разумность? Какое место она отводит мне? Неужели участь моя определена – вечные бумаги, хамы-клиенты, страх потерять жену, которой надоела унизительная полусветскость нашей жизни, и бедность, бедность…

И она не страшна мне. Страшно другое: ощутить вдруг черту, за которую не ступить, – вдруг увидать себя, как муху в банке, трепещущую крылышками деятельную муху, которая никуда не летит.

Цветет вишня. В Ялту начинают съезжаться курортные господа и дамы. Меня, как всегда весною, мучает кашель. Жена купила новую шляпу. Все это уже было…»

Дальше шли стихи Апухтина:

Приветствую вас, дни труда и вдохновенья!

Опять, блестя минутной красотой,

Являются мне жизни впечатленья

И в ярких образах толпятся предо мной.

Но, суетой вседневною объята,

Моя душа порой глуха на этот зов

И тщетно молит к прежнему возврата,

И вырваться не может из оков…

«…А между тем иногда я чувствую, что способен взлететь. Может быть, весенний воздух тому причиной, но кажется, что все может измениться, и измениться к лучшему. Порою даже продолжаю свои прежние опыты, и, право, получается совсем не так плохо. Но поздно, поздно!.. Увы и ах, как говорит Лиза. Вчера опять приходил этот несносный Францевич, пожирал глазами Лизу. А мне почти все равно. Жаль ее только. Ей нужен был муж – блестящий офицер со шпорами, чтоб они звенели! А чем я виноват перед нею?.. Неудавшийся поэт, ставший нотариусом, почти Акакий Акакиевич, без аксельбантов и шпор. Господи! Сделай так, чтобы мои дети не осудили меня! Я виноват перед ними, поймут ли они меня?..»

Мы сидим за столом на кухне. Бабушка пьет кисель и мочит в нем булку. Я читаю дедушкину тетрадь.

– Бабушка, а где его стихи?

– Какие стихи?.. Ах да, верно, он писал стихи. В молодости. Он был очень в меня влюблен, я была интересная, это все говорили… Митенька, правда я была интересная?

– Да, бабуля была у нас красавица, – говорит отец.

– Я носила белое платье с кружевами и розовую шляпку. Один подпоручик уверял, что я похожа на испанскую инфанту. Откуда он ее знал, это уму непостижимо!

– А стихи? – спрашиваю я.

– Что стихи? Стихи пропали, я их не помню. Я вообще плохо запоминаю стихи. Кажется, была целая тетрадка. Впрочем, прелестные стихи.

– А эту вот тетрадку ты читала?

– Да, конечно, конечно! Когда он умер, я ее нашла, Там есть прелестные стихи, теперь таких не пишут.

– Отдай эту тетрадь мне, ладно?

– Бери на здоровье. Ты ведь его никогда не видел, это будет хорошая память.

…Память? А если бы не было тетрадки, памяти бы тоже не было? Я никак не мог чего-то понять, ходил с этой тетрадью, заложив палец между страницами, перечитывал записи деда вперемежку с чужими стихами и думал.

Вот он жил, надеялся на что-то, сомневался, радовался, горевал, писал стихи, заверял копии. Совершенно незнакомый мне человек. Мой дед. Он спрашивал себя: зачем я? какое место я занимаю? И что же получилось? Ни за чем?

Мы идем с отцом по берегу залива. Отец только что вышел на пенсию, у него стенокардия. Он часто останавливается, потирает рукой грудь.

– Вероятно, нехорошо так думать, но об отце я всегда вспоминаю с какой-то досадой. Мы буквально голодали, мать брала на дом работу, кажется, даже стирала кому-то… Совершенно был не приспособлен к жизни, совершенно. Этакий мечтатель. А время было совсем не для мечтаний…

– Но он писал…

– А что из этого вышло? Ничего! Если бы не его отец, твой прадед, – не знаю, как бы мы жили. Твой дед брюки себе купить не мог, донашивал отцовские.

– Но он что-то делал? К чему-то стремился…

– Этого мало. Да, что-то писал, читал книги, размышлял. Средств к существованию это не приносило.

– А все-таки что именно он писал?

– Не знаю. Я в семнадцать лет ушел из дому. Пробивался сам. Кстати, пробиваться было не так просто, ты учти. Твой дед, как ты знаешь, был служащим, а следовательно, мое происхождение было не идеальным. В те годы на это обращали внимание.

– Ты помнишь какой-нибудь эпизод? Я хочу его увидеть живым.

– Он был очень добрым человеком. Все мог раздать, кроме своих книг. Говорил очень тихо, все время как бы сомневаясь. Была у него такая интонация. Я, помню, только раз видел его вне себя, да и то, конечно, не в гневе. На гнев он вряд ли был способен. В крайней растерянности. Твоя бабка была в молодости решительной женщиной, с некоторой долей авантюризма. Однажды она уехала с каким-то офицером на прогулку по побережью. Небольшое путешествие, внешне вполне благопристойное, поскольку он был другом семьи… Я помню, отец пришел домой, взял на руки мою младшую сестру, твою тетку, стало быть, и ходил взад и вперед по комнате, что-то бормоча. Кажется, даже слезы помню… Не знаю. А потом вдруг улыбнулся, сел и стал рассказывать про пиратов. Он мог часами о них рассказывать.

…И все-таки ничего? Бессмысленно?.. Я словно записался адвокатом к своему деду. Я хотел оправдать его перед собою, хотя и не знал, нуждается ли он в такой защите.

На последних страницах тетради я прочитал стихотворение Фета:

Жизнь пронеслась без явного следа.

Душа рвалась. Кто скажет мне, куда?

С какой заране избранною целью?

Но все мечты, все буйство первых дней

С их радостью – все тише, все ясней

К последнему подходят новоселью…

«Без явного следа…» Но ведь это не значит, что вовсе без следа! Может быть, тайный след дедовой жизни – это…

Еще была у него такая запись, которую я вначале не понял: «Знаю, что не успею и не смогу сделать того, что хотел. Бог меня простит. Успею ли я наметить путь?..»

Мысли передаются через поколение. Связь напоминает штриховую линию: штрих, пропуск, штрих, пропуск… Вот так:

_ _ _ _ _ _ _ _ _ _

След жизни – это даже не тетрадка, я понял, это необъяснимый и почти случайный факт ее сохранности и того, что она дошла до адресата.

Может быть, мой внук… Нет, наверное, не сын. Наверное, внук… Сын мог бы сохранить явный след жизни, продолжая и не отрекаясь. Внуку дано сохранить лишь тайный.

1971

Стрелочник

Это объявление я услышал в вагоне пригородного электропоезда. За окном летел куда-то вбок мокрый зимний лес, а машинист перечислял по радио, какие специальности требуются управлению железной дороги. Относительная влажность была сто процентов. Ни одной из перечисляемых специальностей я не владел, что почему-то вызывало грусть. Последним в этом списке утраченных возможностей значился стрелочник. «Одиноким стрелочникам предоставляется общежитие», – сказал репродуктор и умолк.

Я всегда был одиноким, но никогда – одиноким стрелочником. Нельзя сказать, что мне нравилось быть одиноким, да и профессия стрелочника не слишком привлекала меня. Но в сочетании слов «одинокий стрелочник» была какая-то необъяснимая прелесть, что-то настолько беспросветное и неуютное, бесправное и жалостное, что я немедленно вышел из электрички и отправился искать управление железной дороги.

Кажется, там подумали, что мне требуется общежитие. Человек в черном кителе с оловянными пуговицами долго рассматривал мое заявление на свет, ища намек на общежитие и пропуская самые главные слова об одиночестве стрелочника. Ему не приходило в голову, что в общежитии сама идея одиночества теряет всякий смысл.

– Хотите быть стрелочником? – наконец спросил он и задрал голову так, что его ноздри уставились на меня, точно дула двустволки.

– Одиноким стрелочником, – поправил я.

– Да, именно одиноким стрелочникам мы предоставляем общежитие, – с удовольствием выговорил он.

– Я не прошу этой привилегии, – сказал я.

Должно быть, я вел себя неправильно или говорил не те слова, потому что железнодорожник заерзал на своем кресле, а в глазах его на секунду мелькнул испуг.

– Вы отказываетесь от общежития? – спросил он задумчиво и вдруг снова вскинул голову и прокричал: – Или как?

– Послушайте, – сказал я ему. – Дайте мне какую-нибудь стрелку. Я постараюсь быть полезен… А мое одиночество не может иметь для вас принципиального значения.

– Нет стрелок! Нет ни одной стрелки! – закричал он, как можно дальше отодвигая от себя мое заявление. – Ради Бога, заберите ваше заявление… Я вас прошу! Масса других специальностей, курсы, стипендии, повышение без отрыва…

– У меня мечта, – сказал я. – Дайте мне стрелку, маленькую будочку, свой семафорчик, желтый и красный флажки… Нет, я сам их сошью. Это больше соответствует одиночеству. В крайнем случае, я обойдусь без семафорчика.

Он подписал заявление.

И вот я стрелочник. У меня своя будочка, подогреваемая изнутри небольшой электрической лампочкой, которая одновременно служит для освещения. До стрелки ходить совсем недалеко, километра два, и я ежедневно проделываю этот путь туда и обратно по нескольку раз. Работа у меня сдельная, и зарплата зависит от количества проходящих мимо поездов. Иногда случается, что поезда по какой-нибудь причине не ходят, но это бывает редко.

Самое главное в моей работе, как я быстро понял, – это угадать момент приближения поезда, так как расписания у меня нет. Мне пытались всучить прошлогоднее расписание, но я отказался, полагаясь на свою интуицию. Интуиция должна быть двойной, потому что нужно угадать не только, идет ли поезд, но и нужно ли переводить стрелку.

Обычно я угадываю первое безошибочно за полчаса до прохода поезда. Это как раз то время, которое требуется, чтобы неторопливо дойти до стрелки и только тут, когда огни поезда уже видны, за считанные секунды решить, нужно ли переводить стрелку. Как правило, я ее не перевожу, но бывает, что перевожу, проклиная себя в душе за уступчивость. Почему-то мне никогда не хочется ее переводить.

Моя стрелка очень проста. Говорят, что есть более сложные стрелки, но ими управляют и более одинокие стрелочники. Я еще не слишком одинок. Мне еще улыбаются девушки из окон электричек, так что возможностей для совершенствования сколько угодно.

От моей первой стрелки отходят два пути – левый и правый, а подходит к ней один – центральный. Эту терминологию нужно выучить раз и навсегда и ни в коем случае не путать. Стрелку следует переводить до прохода поезда, в противном случае будет поздно. То есть можно перевести и потом, но в этом уже будет мало смысла. Ни за что на свете нельзя переводить стрелку в середине состава, так как может произойти что-нибудь непредвиденное. Об этом меня особенно предупреждал мой учитель, бывший одинокий стрелочник, к которому неожиданно вернулась жена с сыном, поставив его перед необходимостью менять специальность.

Переведя стрелку, я обычно встаю рядом с нею, держа в правой руке желтый флажок. При этом я смотрю на окна вагонов, надеясь, что пассажиры оценят мое старание, точность и полное бескорыстие. Впрочем, я не требую оценки, хотя бывает очень приятно, когда какая-нибудь женщина бросит мне цветок или ребенок состроит рожицу. Однако чаще летят пустые бутылки, что очень действует мне на нервы.

Проводив поезд, я смазываю стрелку и возвращаюсь в будочку. Вот тут-то и наступают минуты, ради которых я бросил бывшую свою профессию и подался в одинокие стрелочники без общежития. Я достаю свою любимую игру, детскую железную дорогу с шириной пути 12 миллиметров, изготовленную в ГДР, и раскладываю ее на полу в будочке. У меня один паровоз, но зато стрелок целая уйма, и многие из них не в пример сложнее той, за которую мне платят деньги. Я кладу пальцы на клавиатуру пульта и играю, закрыв глаза, какую-нибудь мелодию. Слышно, как щелкают игрушечные стрелки и носится, жужжа, мой паровозик.

Еще ни разу он не сошел с рельсов, хотя путь его бывает настолько причудлив, что даже сам я удивляюсь. Игра требует полного, совершенного одиночества, одиночества на всю катушку, и безусловно непригодна для общежития.

Таким образом я совершенствуюсь в своей специальности. После таких упражнений мне нисколько не трудно управляться со своей подотчетной стрелкой. Не трудно, но скучновато. Потому как, что ни говори, а два пути, которые находятся в моем ведении, не исчерпывают возможностей фантазии и вдохновения.

Больше всего меня печалит, что работа моя, в отличие от игры, абсолютно бессмысленна. Я уже несколько раз убеждался, что оба пути совершенно равноправны, и поезду все равно, по какому идти. Но дело даже не в этом.

Я совершенно точно знаю, что в пяти километрах от моей стрелки находится точно такая же, но обратного действия. Она сводит два пути в один. Там тоже имеется будочка, в которой сидит стрелочник-профессионал с тридцатилетним стажем. Куда бы я не загнал свой поезд, он все равно направит его на центральный путь. Это единственное, что он умеет делать. Я думаю, что он уже изучил мою манеру и заранее знает, с правого или левого пути ждать от меня поезда.

Кстати, он тоже совершенно, совершенно одинок.

1975

Пора снегопада

Снег падал всю ночь, пока мы спали, просматривая дивные короткометражные сны о прошедших временах и о тех событиях, которые могли бы произойти с нами, не будь мы столь безнадежно глупы и эгоистичны. Сны будто дразнили нас всевозможными картинками счастья, предлагая различные варианты жизни, близкие и далекие перемены, запретные встречи и тому подобные сумасшедшие мероприятия, какие может нагадать лишь цыганка на картах да выкинуть наудачу ночь, точно номера лотереи. Поскольку среди множества комбинаций встречались и прямо-таки удивительные, пугающие своей несуразностью, — например, падение в какую-то пропасть в собственном автомобиле, которого у меня нет и никогда не будет, битком набитом орущими, визжащими и растрепанными девицами (причем, одна из них вцепилась в мои руки с такой силой, что утром я долго зализывал маленькие кровоточащие ранки от ее ногтей), — так вот, поскольку встречались и такие, с позволения сказать, эксперименты, то приходилось только радоваться своей нормальной и твердой жизни, всплывая с донышка сна, прислушиваясь к скрипу форточки, раскрытой настежь, и снова погружаясь в какое-нибудь очередное приключение.

Утром, прежде чем открыть глаза, в то короткое мгновенье между сном и явью, когда с легким испугом перепрыгиваешь некую трещинку во времени, я почувствовал холодное прикосновение ко лбу, которое тотчас же превратилось в теплую каплю влаги, скатившуюся между бровями на веко. Я открыл глаза и увидел край одеяла с пушистым снежным кантом на нем толщиною сантиметра в два. Мое лицо было мокрым. Я приподнялся на локтях, чтобы получше все рассмотреть, и обнаружил ровный, нетронутый слой снега, лежавшего на полу, письменном столе, одежде, раскиданной на стульях, и вообще на всех предметах, находившихся в комнате. Жена еще спала, уткнувшись, по своему обыкновению, носом в подушку, а голова ее была будто покрыта белым пуховым платком. Потревоженный моим пробуждением, снег бесшумно сыпался вниз с одеяла, образуя холмики на полу рядом с кроватью. В пространстве комнаты сеялись редкие тусклые снежинки, неизвестно откуда взявшиеся и едва различимые в серой, утренней мгле. В комнате было прохладно.

— Ну, вот и зима пришла! — послышался удовлетворенный бабушкин голос, а потом и сама бабушка проплыла в коридоре мимо раскрытой двери нашей комнаты. Она была в ночной рубашке до полу, а в волосах у нее мерцали крупные снежинки. Из-под бабушкиных шлепанцев взвивались маленькие снежные вихри и тут же опадали вниз.

— Какая зима? — раздраженно сказала мать в кухне. — Еще и осени-то не было! Вечно ты все перепутаешь, мама. Погляди в окно!

— А ты поживи с мое, тогда и посмотрим. Восемьдесят семь лет… — мечтательно произнесла бабушка.

Я сел на кровати, поставив ступни в снег на полу. Снег с легким шорохом примялся, и я приподнял ноги, чтобы полюбоваться мягким рельефным отпечатком. Ступни горели, обожженные снегом, и это обстоятельство неоспоримо доказывало, что сон прошел, оставив лишь следы неизвестных женских ногтей на тыльной стороне моих ладоней. Я лизнул ранки, а затем опустил руки в снег, отчего на них налипли сломанные снежинки, которые быстро таяли, превращаясь в прозрачные целебные капли. Я слизывал их с тупым наслаждением, мой мозг еще не работал, а регистрировал все как есть, находя в этом известное удовольствие.

Бабушка продефилировала мимо нашей двери в обратном направлении, подставив ладони падающим снежинкам и благостно улыбаясь.

— Ты будто на лыжах в своих шлепанцах! — крикнул я ей вслед.

— Восемьдесят восемь лет — это вам не хухры-мухры, — сказала откуда-то бабушка.

— Уже восемьдесят восемь! — буркнула в подушку жена. — А вчера было семьдесят пять. Бабушка дает!

Она повернула голову, протерла кулаком глаза и уставилась на зимний пейзаж.

— Платье пропало, — прошептала она, остановив взгляд на неровном сугробике, возвышавшемся на стуле.

Я подошел к стулу, высоко поднимая ноги, точно аист, и тряхнул платье, с которого полетела мелкая серебряная пыль, как будто оторвался прозрачный шлейф и опустился на пол. Оно почему-то пахло арбузом. Я бросил платье жене, и она поймала его, стараясь не задеть снежного покрова на одеяле.

— Давай все остальное, — приказала она и хихикнула, наблюдая, как один за другим, напоминая жонглерский реквизит, летят в редком снегопаде лифчик с поясом, сорочка и чулки. Все это она быстро натянула на себя, сидя на кровати и не переставая хихикать.

— Ну, теперь начнется! — наконец сказала она.

— Что начнется? — спросил я.

— Ты простудишься, надень тапки, — ответила она.

Я разыскал тапки, вытряхнул из них снег и подошел к окну.

Под окном ехал, позванивая, жизнерадостный красный трамвай, за которым бежало низкое облачко пыли. Лето еще не сдавалось, хотя изрядно потускнело и постарело. Деревья на той стороне улицы уже высасывали из земли желтую краску, которая понемногу примешивалась к темно-зеленой листве, разбавляя косые тени на домах едва приметной охрой. Солнце поднималось, как всегда, справа, и никакого снега на улице не было и в помине.

Снег лежал в нашей большой, несколько запущенной квартире; он слетал с потолка и медленно падал на пол, ускоряя и усложняя свой полет только в районе открытой форточки, — в прочих местах он падал отвесно и равномерно со скоростью десяти сантиметров в секунду, — и я подумал, что так, должно быть, выглядит сгустившееся и замерзшее время с секундами в виде снежинок, падающих с неумолимой монотонностью.

Это была первая моя мысль с момента пробуждения. Первая мысль иногда бывает наиболее близкой к истине.

Так началась в нашем доме пора снегопада в то утро. Было воскресенье, и вся семья постепенно стягивалась к завтраку в кухню. Между взрослыми пока царило молчание, а дети — наши, моего брата с женой и еще какие-то дети, ни свет ни заря пришедшие в гости, — уже резвились, высыпавшись из детской. Они с увлечением лепили небольшую снежную бабу у входа в ванную, так что туда приходилось протискиваться боком, чтобы не повредить их сооружение. В огромной ванной комнате каждый занимался своим делом, стараясь ни на кого не смотреть. Там тоже падал снег, тихо скользя по наклонно стоящему на полочке зеркалу, в котором отражалась голова отца. Он сосредоточенно брился, густо намазывая подбородок пеной, тоже похожей на снег, а его лицо выражало каменную решимость. Брат, голый по пояс, выбирал из ванной горстями снег и с наслаждением растирал грудь. Я пристроился к умывальнику, отвернул кран и с минуту наблюдал, как тонкая струйка воды скрывается в узеньком отверстии, образовавшемся в снегу, которым до краев была полна раковина.

Бабушка заглянула в ванную все в той же ночной рубашке и сказала:

— Ах, здесь мужчины! Пардон!

— Мама, да оденься же ты, ради Бога! Сколько можно ходить в рубашке? — возмущенно сказала мать, отстраняя бабушку и тоже заглядывая в ванную. — Завтрак готов, — сухо объявила она и исчезла. За этими двумя словами скрывалось:

а) всегдашнее недовольство невестками, несущими слишком малую, по маминому мнению, нагрузку по дому;

б) крайняя степень усталости от готовки, стирки, глажки, уборки, бабушки, нас, внуков и постоянной экономии;

в) внутреннее возмущение невесть откуда взявшимся снегопадом и прочее, и прочее, и прочее.

Тут надо объяснить обстановку в нашей семье, иначе многое будет непонятно. Живем мы все вместе в старой пятикомнатной квартире с громадной кухней, в которой можно играть в футбол, что, кстати, мы с братом и делали, когда были маленькими. Тогда у родителей была отдельная спальня, была гостиная, детская и бабушкина комната. Плюс к тому у отца имелся свой кабинет. Потом произошли различные перемены, связанные с увеличением семьи. В результате комнаты распределились так: в бывшей спальне живут родители, в гостиной мы с женой, в кабинете отца расположился брат со своей женой, а в детской живут наши дети. Бабушка осталась в своей комнате.

Мебель передвигалась тысячу раз, отчего сильно попортилась. Вообще, многое пошло прахом: порядок, издавна заведенный в доме, пошатнулся, и только мать с отцом делали отчаянные попытки его спасти. Мать, конечно, больше. На ней всегда держался дом. Так и говорилось: дом держится на матери, — мы к этой фразе привыкли давно. Отец всегда был крупным начальником, а теперь вышел на пенсию, бабушке было что-то около девяноста лет, а может, и больше, а теперь пошел снег. Снега нам как раз и не хватало.

Кстати, бабушка — это мать моего отца, а не матери. Но моя мать зовет бабушку мамой, потому что так повелось с незапамятных времен, когда нас с братом еще не было на свете.

Теперь можно вернуться и к завтраку, во время которого, как это ни странно, никаких обсуждений снегопада не было. Когда в кухню пригнали детей — и своих, и чужих, — все расселись вокруг стола, в центре которого стояла кастрюля с горячей картошкой. От кастрюли валил пар, и в нем таяли, не долетая до картошки, снежинки. Мать успела подмести снег на полу в угол и накрыть сугробик половой тряпкой. К сожалению, во время завтрака снегопад усилился, и стол быстро припорошило, что вызвало немалый восторг у детей, скатывавших маленькие снежки прямо на клеенке. Бабушка торжественно улыбалась.

— У меня сегодня день ангела, — наконец заявила она, после чего раскрыла рот и внимательно оглядела всю семью, ожидая реакции на свои слова. Мать с силой захлопнула кастрюлю крышкой, а невестки улыбнулись слабой улыбкой, понятной только нам с братом.

— Это ангел снегу насыпал? — спросила племянница и тут же получила подзатыльник от жены брата.

— Моя ты лапочка! — умилилась бабушка.

— Бабушка, ты бы ела. Картошка стынет, — строго сказал отец. По его лицу текли струйки тающего снега, но он даже не вытирал их, как остальные, и капли падали в его тарелку с подбородка. Закончив есть, отец взял стакан чаю и ушел в свою комнату, не проронив больше ни слова.

— Девяносто три года… — опять начала бабушка, но мать резко оборвала ее, сказав с надрывом в голосе:

— Мама, сколько можно одно и то же?

— А я что? Я ничего, — обиделась бабушка и поджала губы.

Жена брата принялась что-то торопливо рассказывать, чтобы снять напряжение, но напряжения снять не удалось. Казалось, что мать вот-вот заплачет. Она и заплакала, но потом уже, когда осталась одна в кухне. Это я определил позже по глазам и припухшему покрасневшему носу.

Весь воскресный день был посвящен борьбе со снегом. Собственно, боролась только мать, непрерывно подметая кухню и коридор. Снег пошел хлопьями, как бы намекая на бесполезность всякой борьбы, и мы с братом быстро это поняли. Отец сидел у себя в комнате и читал газету. Когда на ней скапливалось слишком много снега и читать становилось затруднительно, он переворачивал лист и начинал изучать другую сторону, а потом снова переворачивал и так далее до бесконечности. Вряд ли такое чтение доставляло ему удовольствие и было полезным.

Когда жены ушли гулять с детьми, мать позвала нас с братом на совещание. На нее жалко было смотреть — совсем уже старушка с зареванными глазами. Она сидела в ванной комнате на табуретке, расставив ноги, и методично поливала горячей водой из душа снег, который она сгребла в ванну из коридора. Снег быстро таял и проваливался в дырку, перегороженную черным крестиком.

— Вот что, мальчики, я вам скажу, — начала мать тихо, и голос у нее сразу же задрожал. — Я за отца волнуюсь, у него же сердце… А если бы мы все дружно, и жены ваши, я ведь одна, как белка в колесе. С детьми вашими нянчусь, с бабушкой нянчусь, она ведь как ребенок, вчера опять съела весь компот, я говорю: «Мама, неужели ты голодная? Неужели мы тебя не кормим?» — а она отпирается, говорит, что не ела… Теперь этот снег, неизвестно, когда он кончится. Господи, всю жизнь, всю жизнь никакого покою! Думала: вырастут дети, отдохну… Бабушка нас всех переживет, вот увидите, здоровье у нее дай мне Бог такое, — говорила мама, раскачиваясь на табуретке и водя душем над снегом.

Старые, бесконечные разговоры, к которым мы так привыкли, что уже и не слушали, а только наблюдали, как струйки душа съедают остатки снега в ванне, а сверху падают новые хлопья, и нет им никакого конца. Мать устало стряхивала снег с головы и рук, стараясь, чтобы он не попадал на пол, а летел под горячую воду.

— Да ну! — сказал наконец брат. — Ничего страшного, всегда ты делаешь проблему.

— Я вас только прошу: не говорите отцу, — сказала мать и шмыгнула носом. Она отвернулась и провела по глазам рукавом платья.

— Чего не говорить? — спросил я.

— Да про снег этот проклятый! Про снег!

— Не понимаю, — пожал плечами брат и ушел.

— Вы уж у себя в комнатах хотя бы поддерживайте порядок, — сказала мать, и я согласно кивнул, успокаивая ее.

— Может быть, попробовать пылесосом? — спросила она и вдруг рассмеялась так, что выронила душ в ванну, и тот превратился в фонтан, бьющий вверх струями почти кипящей воды.

— Выкидывать его к черту на помойку, — предложил я, чтобы что-нибудь предложить.

Мать испугалась и сделала круглые глаза.

— Что ты! С ума сошел! — замахала она руками. — Соседи увидят, разговоров не оберешься! Да ты сам подумай — снег будем выбрасывать в начале сентября. Где это видано?

Я взял пылесос и принялся убирать снег в нашей комнате. Когда мешочек пылесоса наполнялся, я относил его в ванную и вынимал из него аккуратный, спрессованный цилиндр снега, который мать тут же начинала растапливать горячей водой. Она повеселела, результаты борьбы были налицо и рождали новое вдохновение. Однако снег падал так же методично, покрывая тонким слоем только что убранные участки.

Отец вышел из бывшей спальни, похожий на Деда Мороза, и проследовал в коридор. Там он оделся и вышел на улицу. Брат в своей комнате с веселой песней протаптывал узенькие тропинки от стола к дивану и от дивана к шкафу, а к остальному снегу не притрагивался. Он пел стихотворение Пушкина «Зимнее утро». У них в комнате уже образовался покров сантиметров в двадцать. К бабушке я не заглядывал, и она не напоминала о себе.

Вечером все сидели притихшие в своих углах, и только из детской слышались радостные крики. Там шла игра в снежки. У матери разболелась голова, и она терла виски снегом, собирая его с подлокотника кожаного кресла, в котором сидела. В каждой комнате, по-видимому, стихийно вырабатывалась линия поведения в создавшихся условиях.

А снег все шел и шел, не переставая, и когда поздно вечером бабушка открыла окно в своей комнате и устроила, как всегда, сквозняк в квартире, снег повалил из ее двери в коридор, образовал там заносы и завалил одежду и обувь. Получилась настоящая метель с поземкой, поддувающей под закрытые двери, с вихрями, рисующими на стенах изящные белые вензеля, пока это безобразие не прекратила мать. Она выскочила в коридор, напустилась на бабушку, потом на нас и быстро расправилась с метелью.

Все мы сравнительно скоро привыкли к снегопаду. Уже через неделю снег придал каждой комнате нашей квартиры свой неповторимый облик, точно соответствующий укладу ее обитателей. Я даже не подозревал, что простой, равномерный снегопад может столь резко подчеркнуть тот факт, что мы уже давно разошлись и не составляем более единой семьи. Раньше это не так бросалось в глаза. Квартира была как квартира — ну, большая, местами неприбранная, с разношерстной мебелью, — однако на первый взгляд все было как надо. Теперь же на эту картинку стоило посмотреть.

Кухня, коридор и комната родителей превратились в арену непрестанной борьбы со снегом, которой посвятила себя мать. Вооруженная пылесосом и веником, она начинала каждый день с уборки и заканчивала его тем же. Вероятно, и днем она делала то же самое, но днем мы все были на работе, а спрашивать не решались просто потому, что мать перестала с нами разговаривать. Отец продолжал игнорировать весь этот снег, смотрел телевизор, с которого капала вода, читал газеты и говорил о футболе. Я удивлялся ему, его характеру, пока однажды не обнаружил, что отец тоже держится с трудом. Ночью, когда я выносил из своей комнаты двух маленьких снеговичков, чтобы поставить их в детской рядом с кроватками, я увидел отца, взгромоздившегося в коридоре на стремянку и внимательно исследующего потолок. Он водил по нему ладонью, затем подносил ее к носу, нюхал, пробовал на вкус и даже пытался скрести потолок столовым ножом. С потолка вместе со снегом падала мокрая известка, только и всего. Я вдруг подумал, что отец сильно постарел. Он так увлечен был своими опытами, что не заметил меня, и я поспешил спрятаться за дверью.

В комнате брата снегу было привольней всего. Там его никогда не убирали, отчего кое-где образовались высокие сугробы, а в других местах — там, где часто ходили, — снег слежался в крепкий синеватый лед, который мать в отсутствие невестки посыпала песком, чтобы, не дай Бог, кто-нибудь не подскользнулся. Дело в том, что комната брата была проходной, и родители были вынуждены ходить через нее в свою спальню. У брата часто бывали гости, что создавало дополнительные неудобства. Снег из комнаты выносился подошвами в коридор, гости, веселясь, бросали друг друга в сугробы и вообще всячески развлекались, а потом отряхивались в коридоре перед уходом домой. Конечно, это не прибавляло матери энтузиазма.

У нас, как я уже упоминал, организовалась маленькая мастерская снежной скульптуры, что позволяло нам с женой коротать долгие, зимние вечера. Каждый день мы лепили двух-трех снеговиков и расставляли их в комнате, благо она была большой. Вскоре наша комната стала напоминать остров Пасхи с высоты птичьего полета, с той разницей, что скульптуры, торчащие тут и там, были белоснежного цвета и более разнообразны.

С бабушкой творилось что-то странное. Она ходила в основном в ночной рубашке и валенках и каждую неделю прибавляла себе один год жизни. Скоро ей перевалило за сто, показывалась из комнаты она редко, но настроение у нее было превосходным. В ее комнате снег лежал абсолютно нетронутым, исключая кровать. Кроме того, на полу были пять или шесть глубоких ям в снегу, тянувшихся цепочкой от кровати к двери. Бабушка всегда ходила туда и обратно след в след.

И наконец, в детской, как и полагается, было смешение всех эпох и стилей. Мать периодически выгребала оттуда снег, дети плакали, потому что со снегом было интереснее, жена брата тайком подбрасывала в детскую охапки снега, чтобы возместить потери, а мы с женой носили туда снеговиков. Анархия, да и только.

Дети катались на лыжах и санках, строили снежные крепости и ночевали в них, играли в снежки, приглашали своих приятелей из детского сада, которые уходили с плачем, и тому подобное. Дети жили в свое удовольствие.

Хорошо было иногда ночью выйти из комнаты со снеговиком в руках и остановиться в коридоре, слушая тихое электрическое потрескивание, с которым падал снег. Включив лампочку, можно было увидеть всю непотревоженную завесу снега от дальней двери в бабушкину комнату, проступавшую нечетким серым контуром, и до вешалки, на которой висели снеговые шубы. Завеса струилась, рябила под светом и падала, падала, падала, словно пустая засвеченная пленка, прокручиваемая на бледном вытертом экране. Но главное было, конечно, в звуке — таком тихом и таком отчетливом, что казалось, будто он возникает в крови, когда она с тончайшим шорохом бежит по сосудам. Было немного жутковато, если стоять долго, пока голова не покроется снежной шапкой.

Но эти редкие мгновения никак не компенсировали постоянного нервного напряжения, установившегося в нашей семье. Теперь трудно даже припомнить, из-за чего произошел тот самый, заключительный скандал. Кажется, все началось с детей. Как-то вечером мать выкатила из детской огромный снежный ком, над изготовлением которого внуки трудились половину дня. Естественно, что дети бежали за ней, цепляясь за платье, плача и требуя, чтобы ком был возвращен обратно. К несчастью, вся семья была дома. В коридор выскочили невестки, услыхавшие плач детей, а за ними нехотя появились и мы с братом. Мать, раскрасневшаяся, разгоряченная, со злым лицом, толкала ком по коридору.

— Да оставьте вы их в покое! — сказала вдруг моя жена.

Мать привалилась к снежному кому и зарыдала в голос. Дети остановились, задрав головки, как маленькие снеговички, которыми полна была моя комната. Так они и торчали из снега, следя за событиями.

— Все вам отдаю, — сквозь рыдания говорила мать. — Такая неблагодарность, такая неблагодарность…

— Перестань, мама! — сказал брат.

— Ну почему, почему нельзя дружно, всем вместе?.. — продолжала мать.

— А потому, что вы вмешиваетесь, — зло и спокойно проговорила вторая невестка.

Отец уже появился в коридоре и напряженно прислушивался к разговору, смотря на всех как-то поверх голов. Услышав последние слова, он засопел и вдруг выкрикнул:

— Убирайтесь все из моего дома! Слышите?

— Это такой же мой дом, как и твой, — заявил брат.

— Да как ты смеешь! — закричал отец. — Привели сюда жен, понимаешь, детей нарожали, а о нас, о нас вы подумали?

— А вы много о бабушке думаете? — сказал брат.

— Все дело в снеге, — негромко сказал я.

Я произнес эти слова как бы про себя. Скорее, это была просто мысль, высказанная вслух, а не реплика в споре, но все, кроме отца, замолчали и посмотрели на меня с испугом, будто я позволил себе сказать что-то ужасное.

Отец побелел и выкатил глаза. Он шагнул ко мне, сжав кулаки и отбросив их назад, а затем прохрипел:

— Нет никакого снега! Нет! Что ты выдумываешь, идиот?!

На лицо отца хлынула багровая краска, и он схватился рукою за грудь.

«Сейчас он умрет», — подумал я и успел даже удивиться тому спокойствию, с которым я это отметил. Но отец лишь часто задышал и прислонился к вешалке с одеждой, откуда на него посыпался густой снег.

Первым шевельнулся наш сын. Он вздрогнул всем телом, а его глаза были так широко раскрыты и такой в них стоял ужас, что жена упала на колени, чтобы схватить его и успокоить. Но он вырвался и побежал по коридору к бабушкиной комнате. Перед самой дверью он поскользнулся на снегу, упал и въехал в дверь на боку, открыв ее своим телом.

За дверью, распахнувшейся в конце коридора, были тишина и спокойствие. Тяжелые покатые сугробы в глубине комнаты доставали почти до потолка, обрамляя окно на улицу плавными зализами, будто вычерченными по лекалу. С верхнего края оконного проема свисали прозрачные сосульки разной величины, с которых срывались полновесные круглые капли, падающие в снег со слабым причмокиванием. Торжественность этого ледяного царства, открывшегося нам, была настолько выше наших страстей, а покой, исходивший из комнаты, так не соответствовал всему, происходящему в коридоре, что все вдруг опустили глаза, будто стыдясь чего-то.

Сын поднялся на ноги перед стеной снега, бывшей ему по грудь, и посмотрел в сторону на что-то, не видимое нам из коридора.

— Прабаба спит, — прошептал он, и, хотя это был вполне возможный вариант, мы все почувствовали нечто другое, некое прикосновение холода ко лбу, словно снежная тень махнула темным крылом.

Толпясь, мы пошли к бабушкиной комнате. Мать с отцом шли впереди, а я замыкал шествие. Когда я вошел в комнату, все уже неподвижно стояли по колено в снегу полукругом перед бабушкиной кроватью. Бабушка лежала на спине, прикрытая снегом, накопившимся, вероятно, дня за два. Ее лица не было видно. Валенки стояли рядышком у кровати, высовываясь из снега, как трубы затонувшего парохода.

— Зима пришла! Настоящая зима пришла! — закричал наш сын и, протиснувшись между взрослыми, побежал обратно в детскую.

За черным окном поднимались к небу световые снопы фонарей, в их бедном, ненастоящем свете падал на землю другой свет — небесный, настоящий, густой, искрящийся огнями цветовых пылинок, радостный и печальный первый снег зимы. Мы и не заметили, как он пришел и завалил всю округу, объединяя улицы и дома одним легким покрывалом, состоящим из мириадов снежинок, сцепленных хрупкими лучами. Это был тот же самый снег, но показавший вдруг свою красоту и могущество. Бороться с ним или проклинать его было бы безумием.

Последняя снежинка с потолка, блеснув плоскими лучами, упала на пол, а потом снег в квартире начал стремительно таять, превращаясь в чистые потоки воды, ринувшейся из квартиры на лестницу. Это был настоящий водопад, унесший с собой старые стулья и диваны, вымывший квартиру до блеска и оставивший после себя запах весны.

Не может быть, чтобы этого никто не заметил.

1973

Подарок

И вдруг он увидел, что из-за спичечного коробка, изображавшего угловой дом с булочной в первом этаже, возле которого были воткнуты в пластилин три автомата газированной воды в виде лампочек от карманного фонарика, – из-за угла этого дома с нарисованными окошками появился его отец в расстегнутом пальто. Генка отодвинулся от стола, на котором стоял город, и замер. Отец подошел к автомату, потом к другому, будто чего-то ища, и тут в его крохотной руке блеснул едва видимый стакан. Отец торопливо сунул стакан в карман пальто и, оглянувшись, скрылся за углом булочной. Затаив дыхание, Генка заглянул за спичечный коробок и увидел отца, ростом не выше мухи, вместе с двумя какими-то мужчинами, один из которых сидел на обломанной спичке и курил. Струйка дыма завивалась, как пружинка.

Генка на цыпочках отошел от стола и направился в кухню. Там у окна неподвижно стояла мать, скрестив на груди руки, как изваяние, и не мигая смотрела сквозь стекло на темную улицу. Услышав Генкины шаги, она сказала, не оборачиваясь:

– Да иди уж так! Не съедят…

– Не пойду, – буркнул Генка и уселся на стул.

– У-у… сволочь проклятая! – глухо простонала мать, обращаясь не к Генке, а к черному окну, за которым раскачивался и звенел на ветру фонарь под жестяным колпаком.

Генка вернулся к своему столу, к фанерке, на которой стоял город. Он внимательно осмотрел тротуары рядом с булочной, но отца не обнаружил. Тогда Генка от нечего делать воткнул в пластилин рядом с кубиком четыре спички и обтянул их тонким, прозрачным целлофаном. Сверху он приклеил под углом синее донышко спичечного коробка, и таким образом у него появился пивной киоск за кинотеатром, где они с отцом часто останавливались, когда ходили по воскресеньям в кино. Сам кинотеатр, сделанный из картона, с прозрачной полиэтиленовой витриной, был готов уже давно. Генка проверил прочность пивного ларька и даже прорезал в передней стенке бритвой маленькое квадратное окошечко.

Откуда ни возьмись к пивному ларьку стали стягиваться люди. Они выходили из-за кинотеатра, из дома напротив, где жила Светочка Донская, появлялись и со стороны сквера, прямо из проволочных кустов, обтянутых зелеными шерстяными нитками. Все спешили к квадратному окошечку, откуда уже выпрыгивали один за другим пивные бокалы с нашлепкой кружевной белой пены.

Генка наклонился к самым крышам, вглядываясь в мужчин. Отца среди них не было. Очередь к ларьку встала длинной неровной цепочкой, потом в кинотеатре кончился сеанс, и очередь еще увеличилась. Какой-то маленький человечек в желтом плаще вился вокруг ларька, поочередно подходя к началу и концу очереди. Его отгоняли, и он отходил, размахивая желтыми тонюсенькими рукавами.

В коридоре раздался звонок. Генка встрепенулся и помчался открывать дверь, однако мать опередила его. Сжав губы, с каменным лицом, она повернула ручку замка, но дверь на себя не потянула, а отступила назад и застыла на месте. Последовала пауза, после которой дверь нерешительно приоткрылась, и в щель заглянула женская голова в беличьей шапке.

– Ах! Извините, ради Бога! – проговорила Генкина мать. – Я думала, это отец наш вернулся…

Последние слова мать сказала с каким-то особенным выражением, и лицо у нее дрогнуло.

– Геночка! – пропела женщина в шляпке умильным голосом, так и не войдя в коридор. – Что же ты? Все уже собрались, а тебя нет.

Генка повернулся и побежал в комнату, где прыгнул с ногами на тахту и прижался к стене. Отсюда он услышал обрывки тихого разговора, происходившего в коридоре.

– Подарок… – говорила мать. – Он обещал… нет и нет… Стесняется, а я, как назло, больная…

– Господи! – воскликнула женщина. – Какие пустяки!.. Не надо ничего! Ничего не надо!

Генка услыхал какие-то всхлипывания и ласковое воркование пришедшей женщины. Затем мать с покрасневшими глазами вошла в комнату и сказала.

– Одевайся. Папа придет, принесет твой подарок… Там тебя все ждут.

– Не пойду, – помотал головой Генка.

– Ну, я тебя прошу, слышишь… Я тебя прошу.

По щекам матери побежали вниз две маленькие, как муравьи, слезинки и беззвучно прыгнули на пол. Генка встал и заправил рубашку в брюки. Эти брюки были куплены еще в первом классе и, как мать их ни удлиняла, все равно не доставали до щиколоток. Воротничок белой рубашки был тесен и стерт, однако рубашка торжественно пахла крахмалом, праздником и приглашением к Светочке Донской, куда Генке очень лестно было быть приглашенным.

Когда Генка получил это приглашение на открытке с розочками, где Светочкиной рукой были написаны взрослые, официальные слова, мать очень испугалась. Утром она долго говорила отцу, что семья там непростая, обеспеченная, отец Светочки известный артист, являться с пустыми руками стыдно, а потому надо купить хороший подарок – куклу какую-нибудь или медведя. Потом она дала отцу пять рублей, глядя на него очень внимательно и настойчиво, а отец спрятал деньги в карман, потрепал Генку по голове и ушел на работу.

‭«Григорий! Только ради Бога…‭» – успела сказать ему вслед мать, на что отец отмахнулся и уже в дверях бросил: ‭«Да что я, не понимаю? Все будет хоккей!‭»

Генка натягивал пальто, искоса посматривая на свою фанерку, где продолжали копошиться люди, перебегая от дома к дому между проволочными деревьями и столбами из спичек по гладкой, покрытой лаком дощечке. Потом женщина в шляпке взяла Генку за руку, и они вышли на улицу.

На улице Генка осторожно отобрал руку у женщины и засунул ее в карман пальто. Они прошли по скверу, торопясь, потому что из опутанных нитками кустов слышались какие-то невнятные разговоры, а в глубине мелькали огоньки сигарет. У пивного ларька, только что сооруженного Генкой, уже образовалась драка. Дрался тот самый парень в желтом плаще, размахивая пустой пивной кружкой, из которой вылетали веером мелкие хлопья пены. Двое мужчин пытались удержать его сзади, скользя ногами по липкому зеленому пластилину. Потом компания вдруг качнулась влево и налетела на одну из спичек пивного ларька. Спичка с треском переломилась, из ларька выскочила тетка в белом халате и засвистела в милицейский свисток.

– Какой ужас! – сказала Светочкина мама.

И они с Генкой почти бегом миновали кинотеатр, полиэтиленовая витрина которого светилась голубоватым светом, и вошли в подъезд дома. Генка успел поднять голову и посмотреть на небо. По нему бежали серые тучи, пронзенные бледным глазом луны, и Генке показалось, что это он сам смотрит с высоты на город, наклоняясь к самым крышам.

Им открыла бабушка в белом переднике. Она помогла Генке снять пальто и подвела его к двери в комнату. Дверь была приоткрыта. В ярко освещенной гостиной сидели гости – мальчики и девочки, одетые во все праздничное, с умытыми, румяными лицами, положив руки на колени. Светочка с отцом играли на пианино в четыре руки. Светочкин бант вздрагивал в такт польке, а отец, знакомый Генке по кинокартинам, улыбался доброй улыбкой.

Они кончили играть, бабушка кликнула Светочку, и та выскочила в прихожую, вопросительно глядя на Генку.

– Поздравляю тебя с днем рождения, – сказал Генка вымученным голосом, делая непроизвольное движение рукой. И тут он заметил, что Светочка, улыбнувшись, мельком, как бы нечаянно, взглянула на его руки, в которых ничего не было. Это длилось какое-то мгновенье, когда пустые руки существовали отдельно, и Генка с ужасом смотрел на них, будто они совершили невозможно гадкий поступок. Тут же кто-то мягко подтолкнул его в спину, кто-то сказал слова, которые пролетели над ним, как птицы, покружились в прихожей, а потом полетели назад, образуя легкий и деликатный разговор, который должен был сгладить непредвиденную паузу.

Эти птицы были раскрашенными волнистыми попугайчиками, виденными Генкой лишь однажды в зоопарке. Среди них летала и одна синичка, которая была Генкиным именем, вернее Генкиным уменьшительным именем. Звали ее Геночка. Она то и дело садилась Генке на макушку и чистила перышки.

– Геночка немножко стесняется: его папа не успел купить подарок, но ведь это пустяки…

– Да-да, дело совсем не в подарке!

– Светочка, что же ты? Приглашай, приглашай Геночку в комнату!

– Дети, а сейчас мы будем играть в испорченный телефон!

У Генки закружилась голова, он поднял глаза и увидел старательно улыбающиеся взрослые лица, увидел наяву день рождения, о котором думал сегодня весь день после школы, сидя за своим городом. Но тут его слух, обостренный стыдом, различил другие слова, сказанные шепотом Светочкиной мамой бабушке:

– Несчастный ребенок! Я бы таких отцов расстреливала!

Генка нагнул голову и кинулся к двери. Никто не успел опомниться, как он нажал на собачку замка, замок щелкнул, будто выстрел пистона, и Генка, забыв про пальто, бросился вниз по лестнице. За ним с криком побежали Светочкин отец, и сама Светочка, и все гости. Но Генка недаром сам строил этот дом. Он знал все входы и выходы. На втором этаже Генка неожиданно повернул вбок, нашарил руками в стенке узкую дырку, которую он сделал нечаянно ножницами, отогнул края бумаги и вылез на улицу.

Теперь он стоял посреди своего города, тяжело дыша сырой, осенней мглой, а над ним раскачивались аккуратные фонарики с плафонами, вырезанными из серебряной шоколадной бумаги. Вправо тянулся низкий картонный заборчик, ограждавший пластилиновые клумбы, в которых торчали хвойные иголки. Клумбы напоминали зеленых ежей. Генка пошел вдоль заборчика, вглядываясь в лица прохожих, прошел кинотеатр и снова оказался у пивного ларька. Пока он был у Светочки, ларек успели сломать совсем, и целлофановая его обертка с шуршанием змеилась по ветру. То тут, то там Генке попадались измятые мужчины по одному, по двое и по трое, которые двигались беспорядочно и неумело, будто во сне, а их лица были сделаны из старых желтых промокашек.

Кусты в сквере, которые Генка изготовлял в свое время особенно тщательно и гордился при этом своей выдумкой, были изломаны и погнуты. Мокрые нитки болтались по земле, проволока цеплялась за ноги, на кустах висели крупные водяные капли. Генка подошел к своему дому и увидел у подъезда отца, который сидел на одной из канцелярских кнопок, удерживавших бумажный тротуар. Отец шаркал ногами по бумаге, оставляя на ней следы подошв.

– Генка! – сказал отец медленно, как останавливающаяся пластинка. – Генка, – повторил он и полез куда-то в пальто, путаясь в карманах. Он достал из внутреннего кармана размокший мятый кулек и протянул его Генке. Низ кулька разорвался, и оттуда посыпались на землю конфеты «Мишка на Севере». Отец нагнулся и принялся собирать конфеты. Откуда-то подскочили еще двое людей, потом еще и еще. Все ползали на четвереньках по Генкиному тротуару и собирали конфеты, как желуди. Тонкий спичечный фонарь упал на бок, потянув за собой нитку проводов, потому что его неосторожно задели ботинком, а Генкин дом покосился от сотрясения.

Наконец отец поднялся, держа в пригоршне собранные конфеты. Остальные мужчины тоже выстроились рядышком, как неровный, расшатанный забор, который вот-вот рухнет от ветра. Генка стоял в окружении взрослых людей в своем спичечном, бумажном, целлофановом городе, основательно испорченном за вечер, и непонятно было, как это все поправить.

Сейчас Генка был еще слишком мал, чтобы сразу что-то предпринять. Поэтому он вырвался из круга и взбежал по лестнице к своей квартире. Мать открыла ему с испуганным вопросом на губах, но Генка, не слушая ее, пробежал мимо прямо к своей фанерке в углу, над которой плыли серые небольшие облака. Он наклонился над городом и увидел разом всю картину вечерних огней, мглы, сырости, липкой грязи на тротуарах, блеклых лиц и мерцающих огоньков сигарет. Генка услышал, как свистят в сквере и ругаются на мостовых, как лает где-то собака, оставленная в пустой квартире, и плачет на скамейке пьяный старик, утирая шляпой мокрое лицо. Его город с поваленными фонариками и перекошенными домами выглядел так непривлекательно и так безнадежно, что Генка в отчаянье укусил себе палец, чтобы не разреветься.

Однако тут же он со злостью схватил фанерку и установил ее наклонно, под большим углом к столу. Какие-то мелкие фигурки, отчаянно крича, посыпались с нее, как мусор, и Генка старательно и безжалостно сдувал тех, кто цеплялся за ограды и фонари. Для убедительности он пристукнул краем фанерки по столу, чтобы стряхнуть всех без исключения, и решительным, легким взмахом руки смел мусор со стола на пол.

В городе стало тихо.

Потом Генка поправил дома, воткнул фонари вдоль улиц и соскреб пластилин на месте пивного ларька. Там он приклеил бумажку, на которой карандашом крупно написал: «Свете подарок в день рождения от Гены».

Когда он шел обратно к Светочке в белой рубашке, держа перед собой город, точно какой-нибудь торт, на улицах было чисто и спокойно. Серые облака провалились за горизонт, за самый край фанерки, дома были на удивленье устойчивы, а луна висела в небе, спелая, как яблоко «шафран».

«Из чего она сделана?» – подумал Генка, а затем он подумал о том, что хорошо бы смастерить еще один город – побольше и понарядней, только непременно с небом. Он подумал, как здорово будет втыкать в это небо серебряные звезды из шоколадной обертки и приклеивать желтую глянцевую луну, которую он собирался вырезать из рекламного проспекта японской обувной фирмы, давно уже выменянного им для нужд строительства.

1973

Желтые лошади

Для начала нужно было покрасить этих лошадей в желтый цвет, чтобы они стали желтыми лошадьми. Поскольку у него не было других красок, кроме акварельных, выбирать не приходилось. Тимка налил воды в блюдечко и подошел к первой лошади.

– А вас потом, – сказал он двум другим. Они согласно кивнули и улеглись на диван валетом, свесив длинные головы по краям. Тимка дотронулся до первой лошади кисточкой, разбухшей от желтой краски, и провел тонкую линию по боку. Лошадь вздрогнула и покосилась на Тимку влажным печальным глазом.

– Ничего, – сказал Тимка. – Потерпи немного. Ты станешь настоящей желтой лошадью.

Лошадь послушно опустила морду и принялась жевать начинку старого бархатного кресла, стоявшего в углу комнаты. Обшивка кресла была порвана уже давно. Из дыры высовывались не то стружки, не то солома – длинные и сухие стебельки, которые лошадь вытягивала изнутри губами и с удовольствием ела.

Тимка провел еще несколько полосок и удостоверился, что поверхность лошади слишком велика для его кисточки. Тогда он размешал краску в блюдечке и облил лошадь сверху. Для этого ему пришлось встать на стул. Краска потекла по бокам струйками, и Тимка едва успевал размазывать их пятерней. Лошадь терпеливо ела кресло, а две другие сочувственно ей улыбались.

– Готово! – сказал Тимка, повторив операцию три раза.

Лошадь выкрасилась не очень равномерно, с разводами. Она оглядела себя в зеркале и пошла на кухню сохнуть. Две другие разом вскочили с дивана, потом смутились и долго пропускали друг друга вперед па покраску. Тимка никогда не встречал таких вежливых лошадей.

Краски хватило еще на полторы лошади. Таким образом у Тимки получились две с половиной желтых лошади. Выкрашенная наполовину лошадь судя по всему не обиделась, а даже показала своим видом некоторую гордость. Ей приятно было отличаться от остальных лошадей. Впрочем, она гордилась очень тактично, не ущемляя самолюбия своих подруг по счастью.

Все вместе они сели за стол, будто ожидая чего-то. Лошади немного волновались, водя желтыми хвостами по паркету, а Тимка сидел серьезный, то и дело поглядывая на стенные ходики с двумя гирьками в виде еловых шишек.

Из ходиков вылетела раскрашенная деревянная кукушка и сделала круг по комнате, громко кукуя на лету. Лошади проводили ее глазами. Кукушка крикнула пять раз и юркнула в маленькое окошко над циферблатом. Ставни окошка со щелчком захлопнулись, гири ходиков вздрогнули и закачались.

Первая лошадь зевнула, показав ровные зубы, похожие на клавиши пианино. Вторая лошадь вопросительно на нее посмотрела и покачала головой. Лошадь, выкрашенная наполовину, улыбнулась несколько иронически, а Тимка с тоской еще раз взглянул на стрелки ходиков, которые были будто приклеены к циферблату.

Еще раз вылетела из часов кукушка и присела на плечо Тимке.

– Пора! – сказал Тимка. – Пошли!

Лошади, задевая друг друга желтыми боками, вышли на лестничную площадку, где горела конопатая бледная лампочка. За ними вышел Тимка, одетый в выходной матросский костюм. Кукушка, щелкая деревянными крыльями, заметалась было в прихожей, но успела все-таки вылететь в щель, пока Тимка закрывал дверь. Часы в доме остановились.

Они спустились вниз медленно и осторожно, потому что лошади то и дело оступались и неумело перебирали ногами, распределяя их по ступенькам лестницы. Цокот их копыт отчетливо разносился по каменным пролетам, и можно было подумать, что это целый кавалерийский полк ступает по первому звонкому льду замерзшего за ночь озера. Над ними летала кукушка, трепеща сухими легкими крыльями, а сзади шел Тимка с неподвижным и задумчивым лицом, что было не совсем для него характерно.

Процессия вышла на улицу и последовала по проезжей части неторопливо и с достоинством, как и подобает процессии из двух с половиной желтых лошадей, семилетнего мальчика и желтой кукушки.

А в это время родители Тимки, его мать и отец, молодые еще люди, разве что с усталыми и равнодушными лицами, сидели на плоской скамье в коридоре официального здания. Они сидели на самом краешке, будто присели на секунду и сейчас уйдут. При этом они смотрели в стенку напротив, на которой не было ровно никаких достопримечательностей. Их взгляды скользили параллельно друг другу, не пересекаясь, но было заметно, что это равнодушие и отъединенность даются им с трудом. Так ведут себя два заряженных металлических шарика, между которыми вот-вот проскочит быстрая искра.

Раскрылась дверь рядом со скамьей, и оттуда выглянула женщина с бумагами в руках. Она выкрикнула в пустоту коридора фамилию Тимкиных родителей и поспешно скрылась, точно кукушка в деревянном корпусе стенных часов. Эхо ее голоса прокатилось туда-сюда по коридору и осело на стенках в виде пыли. Отец и мать Тимки поднялись со скамьи и вошли в комнату за дверью, причем отец изобразил на своем лице печальную улыбку, пропуская жену вперед.

Там, внутри, пахло строгим и дисциплинирующим запахом гербовых бумаг, несмотря на то, что комната была обыкновенная, обставленная примитивно. У одной стены за столом сидели три человека – две женщины и мужчина. У двух других стен стояли скамьи, такие же, как в коридоре. Остальную часть комнаты занимали расставленные в беспорядке стулья для зрителей, которых в настоящий момент не было.

Классическая обстановка суда для ведения гражданских дел.

Муж и жена снова уселись на скамью, потом встала одна из женщин и ровным, бесцветным голосом прочитала какую-то бумагу. Через минуту в комнате возник скучный, стандартный разговор бракоразводного процесса с его односложными репликами, похожими на детские кубики. Домик, построенный из кубиков в свое время, сейчас в спешке разбирался на части, и каждый уносил свою долю.

– Вы определенно решили? – спросил судья.

– Да, – быстро проговорила мать Тимки, будто опасаясь, что секундная заминка непростительна.

– Да, – сказал муж.

– А ваш ребенок?

– Он будет приходить к нему. Я не возражаю, – сказала жена, не глядя на Тимкиного отца.

– Мы обо всем договорились, – добавил тот.

И стороны приступили к дележу совместно нажитого имущества, включая сюда и старое бархатное кресло, съеденное желтой лошадью полчаса назад, и часы с кукушкой, которая в этот момент летела по улице, и кастрюли, и одеяла, и книги. Утомительное, грустное, но совершенно необходимое занятие при разводе. Надо сказать, что никаких унизительных споров не возникало, ибо родители Тимки были людьми воспитанными.

– Все? – спросил судья, когда вещи были разделены.

И тут впервые муж и жена взглянули друг на друга, взглянули с некоторым испугом, потому что им обоим вдруг показалось, что осталось еще нечто, о чем они забыли. И тогда в коридоре возник глухой тяжелый топот, который неудержимо нарастал, так что на лицах судьи и заседателей выразилось недоумение.

Высокая белая дверь распахнулась, и в комнату заглянула желтая лошадиная морда, а потом вошла лошадь – желтая, как солнце на детских рисунках. В суде стало светлее, на стенах заиграл веселый желток, отсвет которого упал на фигуры судьи и заседателей, медленно привставших со своих мест.

За первой лошадью последовала вторая, еще ослепительнее, а потом и третья, выкрашенная наполовину. И когда вслед за ними в зал суда вошел Тимка в матросском костюме, над головой которого вилась деревянная кукушка, казенные стулья с инвентарными номерами на ножках сгрудились в кучу и один за другим в ужасе попрыгали в окно. Лошади, помотав головами, разлеглись на освободившемся месте, а Тимка встал перед ними, скромно уставившись в пол.

– Чьи лошади? – хрипло спросил судья в наступившей тишине.

– Мои, – сказал Тимка.

– Это наши, наши лошади! – поспешно проговорила мать Тимки, делая к нему шаг.

Лошади в знак согласия закивали головами, прикрывая длинные и желтые, как лепестки подсолнуха, ресницы.

– Что ты говоришь? Какие наши лошади? – воскликнул Тимкин отец. Он почему-то разволновался, подскочил к сыну и дернул его за плечо.

– Где ты взял этих лошадей?

– Я их нашел, – безмятежно заявил Тимка. – Только они раньше были серые, а я их покрасил.

– В конце концов, почему бы и нет? – спросила мать Тимки и вдруг улыбнулась так, что ее несчастное лицо сделалось гораздо моложе и красивей. Она смутилась своей улыбки, покраснела, но стала от этого еще привлекательней. Муж посмотрел на нее с гневом и уже раскрыл было рот, чтобы возмутиться, однако не возмутился, а тоже улыбнулся растерянно и, прямо скажем, глуповато. Все стояли и улыбались, кроме судей, – и Тимка, и его родители, и желтые лошади, и кукушка, которая от радости делала в воздухе кульбиты.

– Послушайте! – вскричал судья. – Если это ваши лошади, то, во-первых, их нужно срочно разделить между вами, а во-вторых, вывести на улицу. Здесь им не место.

Лошади встали на ноги и дружно ударили копытами в пол. С лошадиных ног тонкой цветочной пыльцой посыпалась желтая краска. Первым опомнился отец Тимки. Он подошел к мальчику и усадил его на лошадь, выкрашенную наполовину. Потом он посадил свою жену на вторую лошадь, а сам вспрыгнул на первую с таким видом, будто он всю жизнь объезжал желтых лошадей.

– Куда же вы? – спросил судья. – Ваш процесс еще не окончен.

– Да подождите вы! – с досадой сказал отец. – Нам нужно разобраться с этими лошадьми. Это ведь живые лошади!

– Ну, как знаете… – развел руками судья.

И вся семья выехала на улицу. Впереди Тимка, за ним мать, а сзади отец. Под окнами официального дома валялись сломанные стулья. Лошади осторожно обошли их и направились шагом в обратный путь, домой. Тимкин отец ехал, не поднимая глаз, потому что ему, взрослому человеку, было стыдно появиться верхом на желтой лошади. Когда же он поднял глаза, чтобы посмотреть на светофор, ибо даже верхом на лошади нужно выполнять правила уличного движения, он увидел, что в городе полным-полно лошадей. Мимо них проносились на красных лошадях влюбленные, домохозяйки с сумками восседали на зеленых лошадях, а в скверах на белых лошадях гарцевали пенсионеры. Даже дети катались повсюду на разноцветных пони, похожих на воздушные шарики.

Была ранняя осень. По улице, подгоняемые ветерком, бежали сухие, желтые листья. У Тимкиного отца сдуло шляпу, и она покатилась по асфальту, как оторванное колесо детского велосипеда. Но он даже не обратил на это внимания.

– Куда же мы поедем? – нерешительно спросила Тимкина мама.

– Домой, – сказал Тимка. – Нужно посадить кукушку в часы. Она уже забыла, который час.

Тут пошел голубой дождь с неба, слепой редкий дождь, подсвеченный из-под кромки тучи прохладным, осенним солнцем. С лошадей потекли по асфальту желтые ручейки, которые собирались в один желтый ручей позади процессии и несли на себе желтые листья. Лошади на глазах меняли окраску и превращались в голубых блестящих лошадей, шагающих величавой походкой. На их спинах, вцепившись в мокрые гривы, сидели Тимка, его мать и его отец. Лица родителей были похожи: они были чуть-чуть грустны, спокойны и светлы, а в уголках рта пряталась одна и та же улыбка. Они смотрели на Тимку.

– Странно, – сказал Тимка, оглядывая свою лошадь. – Они все раньше были серые, а теперь голубые.

– И все-таки, где ты их взял? – спросила мать.

– Я нашел их в старых фотографиях, – признался Тимка.

Мать оглянулась на отца и засмеялась совсем по-детски, как она умела смеяться десять лет назад.

– Ты помнишь? – спросила она.

И они разом представили себе ту любительскую фотографию, запечатлевшую их в молдавской деревне во время свадебного путешествия. Они, молодые и смеющиеся, сидели обнявшись в легкой повозке, запряженной тройкой серых лошадей, а на переднем плане стоял старик в длинной шапке и с усами, который позировал с самым серьезным и старательными видом.

– А я вас не узнала! – сказала Тимкина мать, поглаживая свою лошадь по шее.

– А старик? Что сказал старик? – спросил вдруг Тимкин отец.

– Он сказал, что подождет, пока я покатаюсь, – ответил Тимка.

– Опять ты врешь, Тимка! – закричал отец, смеясь. – Он и по-русски не понимал, тот старик!

– Он все понимал, – упрямо заявил Тимка и ударил каблуками свою лошадь. Она вскинула голову и понеслась по улице легкой стелющейся рысью, а две другие, победно заржав, бросились за ней вдогонку.

Три голубых лошади с тремя всадниками, составлявшими небольшую семью, мчались по улице, а за ними стрелой летела деревянная птица, кукуя без умолку. Они спешили домой, где в старом, съеденном лошадью бархатном кресле, дремал старик молдаванин, ожидая их возвращения.

1973

Прыжок в высоту

Стоишь, чуть покачиваясь, осторожно перенося тяжесть тела с пятки на носок, с носка на пятку и вглядываясь туда, где неподвижно парит тонкая черная планка, до которой нужно бежать шагов десять-двенадцать, причем решающее значение имеют только последние три, когда корпус отклоняется назад, а ноги словно выбегают из-под него, неудержимо стремясь к планке, – вот тут-то и происходит сжатие пружины, накопление энергии перед толчком, хотя на самом деле все начинается значительно раньше, где-то в розовых сумерках детства, с игры в догонялки, с крика преследователей и зеленого частокола заборчика, который несется на тебя, вырастая на глазах в непреодолимую преграду, так что нужно зажмуриться, пролетая над нею в опасной для штанов близости, скатиться кубарем в канаву и снова бежать уже в упоении, с легкими крылышками, вырастающими из щиколоток, бежать и не думать – что же это, поражение или победа, потому как преследователи остались там, у зеленого частокола, но ты все же бежал от них, бежал, пока не успокоился и не подумал о том, что ноги и тело подчиняются тебе с непостижимым послушанием, и нужна только сила, чтобы оттолкнуться и полететь высоко, как во сне, обретая невесомость, так что даже начинаешь желать приземления, но его нет, земля проносится под тобою, будто притяжение уже недействительно и Земной шар в растерянности продолжает свое бесполезное вращение, за которым можно наблюдать, вытянувшись в струнку, пока не проснешься внезапно, как от страха, и не заметишь, что все мышцы напряжены, а значит, им не достает силы для реальных полетов, и нужно затолкать в красную холщовую сумку резиновые тапки, трусы, майку и синие трикотажные брюки, стянуть сумку веревкой, перекинуть ее через плечо и ехать с независимым видом в двадцать третьем трамвае на стадион Юных пионеров, где у ворот висит объявление о наборе в спортивные секции, а потом, потеряв вдруг уверенность, слоняться вдоль гаревой дорожки, умоляя про себя тренера обратить на тебя внимание и даже повторяя иногда движения, которые делают высокие худые мальчики на траве футбольного поля: они старательно вымахивают вверх прямую, как палка, ногу, так что пятка взлетает выше головы, а твоя нога не слушается, она предательски сгибается, тело скрючивается, и гримаса помимо воли появляется на лице, но тренер не смотрит, он приложил ко лбу ладонь козырьком и наблюдает за худыми мальчиками, время от времени покрикивая па них: «Свободней! Плеточкой, плеточкой!.. Так!» – и вот счастье, он оглядывается и бросает тебе коротко и недоуменно, будто это разумеется само собою и непонятно, почему ты все еще стоишь за дорожкой и дергаешь ногами: «Ты еще не переоделся? А ну-ка живей!» – и ты, задыхаясь и путаясь в штанинах тренировочных брюк, одеваешься и бежишь по дорожке, упругой и звонкой, как яблоко, и тут, в это мгновение, впервые приходит ощущение отталкивания от Земли – не от почвы, а от всего Земного шара, хотя ты еще не знаешь механики Ньютона и закона сохранения импульса, а только чувствуешь огромную силу притяжения, которую тебе предстоит побеждать сантиметр за сантиметром от первого прыжка на метр тридцать до той планки, что маячит сейчас на фоне притихших трибун, замерших в ожидании: скорее! чего он медлит? – но до этого момента еще нужно пройти путь в десять лет, и бесконечные упражнения, прыжки с ноги на ногу, бег с высоким подниманием бедра, низкие старты, прыжки с отяжелением, то есть с охотничьим поясом, в который ты вставишь гильзы, залитые свинцом, и будешь методично увеличивать их число, преодолевая с ним одну и ту же высоту в метр пятьдесят, – до этого момента еще огромное число открытий, и первое из них – шиповки, настоящие черные беговые туфли с длинными шипами, которые, кажется, способны сами нести тебя по дорожке, оставляя сзади рваные следы, пока ты не добежишь до финишной ленточки и не пронесешь ее на груди в гордом одиночестве, не поворачивая головы, чтобы взглянуть на отставших соперников: просто свободно прокатишься по виражу, дав ногам волю, а потом незаметным жестом скинешь с груди ленточку, и она останется лежать на расчерченной белыми полосами дорожке, когда ты, перейдя на шаг, пойдешь по противоположной стометровке, стараясь не смотреть на трибуны и ожидая объявления результата, который разнесется из хрипящего алюминиевого громкоговорителя, похожего на ведро, и тут ты узнаешь, что сбросил со своего личного рекорда еще две десятых – два неуловимых мгновения, крохотный промежуток времени, за который тело успевает переместиться примерно на два метра, если бежать изо всех сил, именно так, как ты бежал только что, испытывая радость от близкой победы и, главное, от легкости и красоты бега, возродившего детское впечатление крылышек у щиколоток, хотя твой результат бесконечно далек по спринтерским масштабам не только от рекорда мира, но и от рекорда города, являясь, однако, все же рекордом школы, а это уже не так мало, но и совсем немного для твоего скрытого и неистового честолюбия, которое жаждет побед и побед – побед в прыжках, потому что именно прыжки в высоту доставляют тебе необъяснимое наслаждение, и, для того чтобы испытать вкус этой победы, ты с готовностью берешься за все виды легкой атлетики, занимаясь даже метанием диска, ибо главная твоя задача – сделать тело абсолютно послушным, гибким и крепким, как зеленая ветвь, растущая зеленая ветвь – ведь ты еще растешь, и отнюдь не праздный интерес заставляет тебя ежемесячно отмечать на дверном косяке прибавленные к росту миллиметры, пока однажды ты не убедишься, что перестал расти, достигнув лишь ста семидесяти четырех сантиметров, которые, если верить статистике, являются средним ростом англичанина, но тебе плевать на англичан, и ты приходишь в полное отчаянье, потому как выдающихся прыгунов с таким маленьким ростом не было, максимум того, что можно достигнуть с этими данными, – два ноль пять, два десять, а рекорд мира только что побит Юрием Степановым и равняется двум шестнадцати, и ты с тоской рассматриваешь фотографию длинноногого рекордсмена в газете и прикидываешь: «У него плюс двадцать восемь к росту, а у меня плюс двадцать восемь дадут только два ноль две…» – но и эти прикидки пока совершенно беспочвенны, потому что твой личный рекорд застрял на ста шестидесяти пяти и не поднимается выше в течение полугода, отчего тренер стал заводить осторожные разговоры о переходе на тройной прыжок или спринт, который тебя, в общем, не волнует, потому что ты прыгун в высоту, у тебя характер прыгуна в высоту, привыкшего кончать соревнования в одиночестве, когда все соперники уже зачехлили шиповки, надели тренировочные костюмы и сидят за сектором, чтобы узнать, каков будет результат победителя, как сейчас, перед третьей попыткой, потому что ты никогда не узнаешь – победил ты или проиграл, так как любое соревнование будет кончаться для тебя сбитой планкой, и притяжение, воспитавшее в тебе терпеливость, каждый раз будет демонстрировать свое превосходство, но это смешанное чувство победы-поражения именно и доставляет тебе наибольшую радость, как ты поймешь потом, догадавшись об этом гораздо позже, когда прочтешь строчки: «Но пораженье от победы ты сам не должен отличать…» – и начнешь думать, что прыжки в высоту – это не вид спорта, а философия, или жизненная модель, или школа характера – все что угодно, только не вид спорта, а значит, ты прыгун в высоту от рождения, но отнюдь не по воле тренера, и ты, испытав разочарование и кратковременную апатию, все же берешься за дело: снова и снова прыгаешь через планку, установленную на метре шестидесяти пяти, и начинаешь проигрывать одно соревнование за другим, проигрывать даже тем, у кого выигрывал с легкостью и небрежно, и страшное слово «бесперспективный» уже повисает где-то рядом, оно носится в воздухе, хотя его пока никто не произнес, а может быть, и произнес за твоей спиной, но никакого выхода нет, бросить прыжки ты не можешь, поэтому остается стиснуть зубы и раз за разом переходить планку, пользуясь различными старинными способами, которые уже давно сданы в архив: «волной», например, или «перекатом», или даже «ножницами», пока не почувствуешь полную власть над высотой и личный рекорд не превратится в постоянный и надоевший результат, повторяемый в любое время года, при любой погоде, с закрытыми и открытыми глазами – все те же сто шестьдесят пять и ни с места, хоть плачь, – и ты раз за разом сбиваешь длинную алюминиевую трубочку, именуемую планкой, установленную лишь на пять сантиметров выше, которая лежит концами на двух зажимах и может упасть и вперед, и назад, что она и делает регулярно, когда ты задеваешь ее то плечом, то рукой, то наваливаешься на нее так, что она гнется, а ты в сердцах отшвыриваешь ее от себя, лежа на песке прыжковой ямы (в те милые времена нечего было и мечтать о мягких поролоновых матах, и ты падал на жесткий песок по сто, по двести раз за тренировку, так что локоть правой руки опухал, а маховая нога, на которую ты приземлялся, была мелко иссечена на голени песчинками), – вот оно, полное бессилие прыгуна, вспышка мгновенной и смешной со стороны злости, вымещающей досаду на металлической трубочке, слетающей вниз, хотя она здесь совершенно ни при чем, она лишь строго и неукоснительно фиксирует твою неспособность на большее – гениальный в своей простоте инструмент, показывающий с точностью до сантиметра, какое место занимаешь ты в шеренге борцов с притяжением, и, в сущности, такая планочка есть в любом виде деятельности, но нигде больше она не овеществлена и не обладает такой наглядностью, потому как в других областях жизни иногда удается обмануть других и даже себя, показывая, что высота взята, изображая гордость и торжество по этому поводу, в то время как планка лежит на земле, и ты все-таки всегда знаешь, что она лежит на земле, даже если и делаешь гордый вид, поэтому нужно подниматься под сочувствующие взгляды трибун или зрителей на тренировке, медленно брести к исходной точке – туда, откуда начинается разметка разбега, и пробовать снова, пока однажды зимой на тренировке в зале, вполне заурядной тренировке, на которой ты, не зная уже, чем и как победить эти проклятые сто шестьдесят пять, поставил вместо планки высокий гимнастический стол, странный неклассический снаряд с выдвижными ножками, и стал напрыгивать сверху на его мягкую кожаную поверхность, увеличивая ее высоту, – так, баловство, не больше – и вдруг обнаружил, что стол установлен уже выше роста, а тогда, еще не веря этому, ты принес передвижные стойки и поставил планку прямо перед столом, закрепив ее на такой высоте, что мог свободно, не сгибаясь, пройти под нею, после чего разбежался, прыгнул и упал на ту же кожаную твердь, пролетев предварительно над планкой, которая не шелохнулась, осталась лежать на зажимах, как всегда равнодушная и строгая, а ты, мгновенно покрывшись испариной, соскользнул со стола, повторил прыжок, потом еще и еще, перелетая над нею с чувством, никогда доселе не испытанным, а затем, догадавшись убрать стол, снова взял высоту и лишь тогда подошел к планке с измерителем и убедился, что она стоит на пятнадцать сантиметров выше твоего личного, злосчастного, смехотворного, поверженного только что рекорда, то есть на той высоте, о которой ты не мог вчера и мечтать, желая покорить лишь сто шестьдесят восемь или сто семьдесят, но это если очень повезет, и тут ты внезапно открыл нечто большее для себя, чем способность прыгать выше собственного роста, а именно диалектический закон перехода количества в качество, о чем тебе предстояло узнать еще через четыре года в институте, и даже еще большее, если на то пошло, – необходимость нелепых попыток, неординарных действий, обреченных на провал в девяносто девяти из ста случаев, и ты понял, что уже давно перерос те желанные сто семьдесят, но никогда не имел смелости замахнуться на свой истинный результат и так никогда и не узнал бы о своих возможностях, если бы не дурацкая затея с гимнастическим столом, и тогда ты ушел из зала, не снимая планку с зажимов, а уходя, оглядывался на нее, прямую и тонкую, светящуюся в полумраке зала на той, истинной твоей высоте, вернее, на новом рубеже, от которого предстояло идти дальше, но уже в обременительном качестве подающего надежды, что официально было зафиксировано через несколько дней на зимнем первенстве города среди взрослых, на котором ты неожиданно занял первое место, опередив бывшего чемпиона по числу попыток, а потом шел по улицам с сумкой на плече, вспоминая радостный вздох зала, и аплодисменты, и вялое рукопожатие побежденного чемпиона на пьедестале почета, где тебе под туш духового оркестра вручили грамоту и значок, лежащий сейчас в кармане, но более всего удивляясь и пугаясь мысли о том, что здесь, в этом немаленьком городе, нет ни единого человека, способного прыгнуть выше тебя, но если сравнить город с областью и еще больше – с республикой, страной, всем миром, то твой результат окажется вполне заурядным, и вот, перебегая мысленно от гордости к самоуничижению, ты пришел домой и понял вдруг, что казавшаяся тебе целью высота – всего лишь скромный этап в бесконечной борьбе с притяжением и главное здесь не грамота и значок, а отвоеванные у него пятнадцать сантиметров, причем отвоеванные с легкостью, стремительным броском, который, как ты сейчас знаешь, никогда более не повторится, ибо каждый следующий сантиметр – а их будет всего-то десять – потребует от тебя великого терпения, хитрости и расчета, пока ты не упрешься в ту высоту, что маячит сейчас перед тобой, и не начнешь догадываться, что она, вероятно, и есть твой предел, потому что лучшие годы уже прошли и сантиметры, добываемые ранее молодостью и способностями, уже давно сменились другими, завоеванными умом и терпением, которое и есть, если подумать, единственный результат борьбы, но это после, далеко, а тогда, в тот незабываемый вечер триумфа, тебе казалось, что предела вообще нет, и это ощущение безграничности своих возможностей, испытанное благодаря прыжкам в высоту, пригодится тебе в других делах, потому что в нем залог успеха, хотя, с другой стороны, никогда нельзя дать гарантию, что успех все-таки придет, как показали те же прыжки на протяжении десяти лет плюс две неудачные попытки сегодня на высоте сто девяносто пять, перед которой ты все еще стоишь, раскачиваясь с носка на пятку и выставив вперед толчковую ногу, бормочешь что-то воинственное, чтобы преодолеть неуверенность, но знаешь, что и эта попытка будет неудачна, потому что исчерпаны все возможности роста, а это самое страшное, и у тебя не достало изобретательности придумать какой-нибудь новый способ борьбы вроде того, что изобрел впоследствии один хитроумный американец по фамилии Фосбюри, будущий олимпийский чемпион, получивший медаль вовсе не за прыжок на два с небольшим метра, а за новый стиль, названный его именем – что может быть почетнее? – когда планку переходят в немыслимом положении, пролетая над нею спиной, а приземляются с риском свернуть себе шею (способ вообще невозможный для прыжковых ям с песком, в которые приземлялся ты), – нет, ничего похожего ты не придумал и сейчас будешь пытаться преодолеть высоту испытанным «перекидным», изученным до мельчайшего движения, до такой степени, что он снится во сне и ты часто просыпаешься, лежа на животе в положении, характерном для перехода через планку: правая рука вытянута к прямой маховой ноге, а толчковая согнута и подтянута к животу – положении, усердно повторенном тысячу раз, изученном с помощью кинограмм и тем не менее уже неэффективном, но на принципиально новое решение тебя не хватило или были неподходящие условия для создания нового стиля (а для этого, к слову, всегда имеются неподходящие условия), но так или иначе тебе придется пользоваться традиционным способом, против которого ты в принципе ничего не имеешь да и владеешь им в совершенстве, понимая, что настоящий успех мог бы прийти только в случае создания собственного стиля, и с такими мыслями ты начнешь разбег, уловив тот момент, когда высота кажется на миг пустяковой, а может быть, настроив себя именно так, и первый шаг дается легко, играючи, кисти рук расслаблены, ты даже улыбаешься для вящего эффекта, но планка уже надвигается на тебя, и высота растет на глазах, пока ты бежишь мягкими прыжками, увеличивая постепенно скорость и стараясь сохранить в душе ощущение легкости, уверенности в себе и то особое, знакомое лишь прыгунам, чувство упругости и мгновенного зависания в воздухе в фазе полета, – движения твои мягки, ты подкрадываешься к планке, точно кошка к добыче, хотя на самом деле все обстоит наоборот и планка гипнотизирует тебя, приковывая к себе взгляд, который не отмечает больше ничего – ни коротенького судьи в белых брюках с измерителем в руке, который он держит чуть на отлете, как копье, ни бедного столика с девушкой-секретарем за ним, оторвавшей взор от бланка протокола соревнований и наблюдающей за третьей попыткой, ни соперников в небрежных позах ленивого любопытства там, за пределами сектора, на длинной и низкой гимнастической скамейке, ни зрителей на трибунах, чьи взгляды сошлись на тебе, будто солнечные лучи, собранные увеличительным стеклом, и в фокусе этой огромной линзы твое тело, действуя уже автономно, совершает то, что оно умеет делать, а ты лишь следишь за ним, потому что все, что можно сделать, можно сделать только на земле во время разбега, в полете ты лишь автоматически выполнишь программу, как космический аппарат, но ощущение успеха или неудачи возникает в момент толчка, к которому надо подготовиться на трех последних шагах, занеся руки назад и отклонив корпус, собрав всю энергию мышц и разбега в один заряд, выстреливающий тебя вертикально вверх, вместе со свободным и хлестким махом правой ноги, носок которой оттянут на себя, вызывая в памяти проносящуюся картину зеленого поля стадиона Юных пионеров, а на нем три стройные фигурки худеньких и высоких, непомерно высоких мальчиков, выполняющих свободные махи, точно маятники, но эта картинка проскакивает мимо, потому что ты выталкиваешь себя вверх, превратившись на долю секунды в упругую стальную пружину и словно в первый, десятый или сотый раз чувствуя, что земной шар оттолкнул тебя и сам сместился вниз на невообразимо крохотное расстояние, но все-таки сместился, и ты уже летишь к планке, готовясь обогнуть ее гибким послушным телом, – чудо полета, ради которого ты десять лет бегал на тренировки, а совсем не за победами, призами и грамотами или для выработки характера, и хотя ты стал терпелив, расчетлив и выдержан, хотя победа часто сопутствовала тебе, высота и притяжение неизменно выигрывали поединок, оставляя тебя поверженным в прыжковой яме со сбитой и звенящей металлической трубкой, и только мгновения полета дарили тебе настоящую радость, полное и пьянящее восхищение, поэтому ты летишь, просто чтобы лететь, победитель и побежденный, летишь, тянешься вверх, подстегиваешь себя руками и уже не смотришь на планку, а видишь только носок маховой ноги, торчащий впереди, как флажок, и бездонную пропасть яркого, голубого и не совсем понятного неба.

1975

Глагол «инженер»

1. Без пяти минут

В один прекрасный день я осознал, что заканчиваю институт.

Это было в начале сентября, когда нас собрали на кафедре, в лаборатории измерительной техники, и объявили, что начинается преддипломная практика.

Все обставили очень торжественно. Принесли откуда-то доску и водрузили ее на звуковой генератор. Профессору сделали возвышение. Преподаватели стояли неровным строем, заложив руки за спину. Они испытующе смотрели на нас. А мы победоносно смотрели на них, потому что знали, что теперь поделать с нами ничего невозможно. Они просто обязаны нас выпустить с дипломами.

Профессор вскарабкался на возвышение и сказал:

– Немного вас осталось, друзья мои…

– Вашими заботами, Юрий Тимофеевич, – пробормотал Сметанин, который сидел рядом со мной. Сметанина пытались выгнать дважды, но он каким-то чудом удержался. Вместе с ним удержались еще семнадцать человек из первоначальных двадцати пяти. Институт у нас, надо сказать, крепкий.

– Но ничего. Мал золотник, да дорог, – продолжал профессор. – Я поздравляю вас с началом шестого, последнего, дипломного курса. Вы уже без пяти минут инженеры…

Я посмотрел на часы. Было десять минут первого. Следовательно, в двенадцать пятнадцать мы должны были превратиться в инженеров. Я стал ждать.

Профессор проговорил еще минут пять, и я почувствовал, что действительно что-то во мне произошло. Мне показалось, что нас собираются вывести за ворота и бросить на произвол судьбы. И книжечка диплома являлась маленьким фиговым листком, чтобы им мы могли прикрыть свою наготу.

Мне стало страшно. До сих пор нас вели из класса в класс, с курса на курс, и создалось впечатление, что вся жизнь разграфлена на классы до самой пенсии, и остается только в нужный момент сдать экзамен, посидеть пару ночей – и привет! Ты уже на следующей ступеньке.

Профессор в течение двадцати минут разрушил это представление.

Он сказал, что кончилось наше безмятежное счастье. Теперь оно будет трудным, мятежным и беспокойным. Если вообще будет, в чем профессор был как-то не очень уверен.

Кончилось тем, что он предложил нам выбрать темы дипломных работ, а заодно и руководителей. Каждый доцент, аспирант или ассистент выходил к доске, писал свою фамилию, а рядом тему. Если он находил нужным, он пояснял, что это за темы.

Первым вышел к доске Михаил Михайлович, доцент, который нам читал квантовую электронику. Он, как всегда, был в кожаном пиджаке и с усиками, которые он отпустил летом. Ходили слухи, что он невероятно талантлив, поэтому позволяет себе такие молодежные штучки. Он написал на доске десять слов, из которых понятными мне были только три: «измерение», «параметров» и «концентрация».

– Ну, это просто… – сказал он и написал еще одно название: «Теплообмен в слоистых структурах». – А вот здесь нужна голова, – добавил он.

Голова в нашей группе была одна. Она принадлежала Славке Крылову, и все об этом прекрасно знали. Поэтому мы повернули головы, которые на самом деле таковыми не являлись, к голове Славки.

– Спасай, – прошептал Сметанин. – Мих-Миху нужна голова.

Славка почесал эту голову и безнадежно махнул рукой. Мы облегченно вздохнули.

Было только маленькое опасение, что кому-нибудь потребуется еще одна голова, которой группа не располагала. Нет, конечно, все чего-то там соображали, но настоящая светлая голова была только у Крылова. И он один это отрицал, проявляя повышенную скромность.

Постепенно доска заполнилась названиями и фамилиями. Началось что-то вроде небольшого торга. Девочки уже менялись темами и руководителями. Охотнее всего они пошли бы к Мих-Миху в силу его элегантности, но Мих-Мих презирал умственные способности женщин, о чем неоднократно заявлял на лекциях.

Я всматривался в лица руководителей, пытаясь найти то единственное, которое не подведет. Все лица были достаточно симпатичны. Все темы были достаточно непонятны. Я решил пустить дело на самотек.

И вдруг профессор Юрий Тимофеевич, который все еще дремал на своем возвышении, проснулся, поискал кого-то глазами и остановил взгляд на мне.

– Верлухин! Подойдите-ка сюда… Я чуть было не забыл.

Я подошел к профессору, испытывая легкое недоумение. Во-первых, было лестно и тревожно, что профессор помнит мою фамилию. Во-вторых, было непонятно, зачем я ему понадобился. Группа замерла в ожидании.

– Не хотите ли писать дипломную работу по моей теме? – спросил профессор.

Тишина стала жуткой. Что тут ответить? Вообще, имеется ли в подобной ситуации хоть какой-нибудь выбор? Неужели профессор полагал, что я могу отказаться?

– Хочу... – пролепетал я, испытывая тягостное желание припасть к руке профессора.

– Ну вот и прекрасно, – сказал Юрий Тимофеевич, снова погружаясь в дремоту.

– А… какая… тема? – выдавил я совершенно бестактно.

– Что? Что? – встрепенулся профессор. Он недовольно посмотрел на меня, поерзал на возвышении и сказал: – Тема… Ну тема как тема!.. Не помню, какая тема! – рассердился он. – Приходите завтра, поговорим.

Я мгновенно растворился в группе, съежился, спрятался и затих. Мысли стучали во мне, как колесики в будильнике. Я не знал, как расценивать только что случившееся со мной. Требовалось мыслить твердо и логично. И я стал мыслить.

Почему именно я? Я не отличник, не именной стипендиат, не обладаю оригинальным умом, и получил у профессора на экзамене устойчивую «четверку», заработанную усидчивостью и терпением. Таким образом, творческие причины отпадали.

Мои родители не работают в торговле и сфере обслуживания. Они не занимаются распределением жилплощади, не оформляют туристические путевки за границу и не устанавливают телефоны. Отец у меня военный, а мать домохозяйка. Следовательно, профессора нельзя было обвинить и в корыстных интересах тоже.

Может быть, у него есть дочь, которой пора замуж? Но тогда я тоже не представляю интереса по причине всего вышеизложенного. Кроме того, я женат. Я женился после второго курса, у меня уже дочка. Правда, профессор может всего этого не знать.

Так что же, он меня за красивые глаза выбрал?

– Как пить дать, оставит в аспирантуре… Как пить дать! – убежденно прошептал Сметанин. – Везет же олухам!

– Сам ты олух! – сказал я.

Раздача слонов и материализация духов на этом закончилась. Все разошлись во главе с профессором, который даже на меня не посмотрел. Группа отчужденно молчала.  Я был приближен к начальству по непонятным причинам, меня возвысили и отгородили от коллектива прочной стеной.

2. Грузинские фамилии

На следующий день я пришел на кафедру и справился, где будет мое рабочее место.

Зоя Давыдовна, секретарь кафедры, повела меня по коридору. Мы прошли мимо всех лабораторий и остановились у двери с номером 347. Дверь была серая, неопрятного вида.

– Юрий Тимофеевич обещал быть к двенадцати, – сказала Зоя Давыдовна и ушла.

Я вошел в комнату. Справа стояли два пустых стола, а слева, перегораживая комнату пополам, громоздилось что-то черное, непонятное, с множеством круглых ручек. Оно было похоже на мебельную стенку производства ГДР, на которую мои родители стояли в очереди. Вся передняя панель стенки была густо усеяна рядами ручек с указателями. Внизу была узкая горизонтальная панель с кучей проводов. Я подошел к стенке и покрутил одну из ручек. Указатель защелкал, перепрыгивая с деления на деление.

– Не трожь! – сказала стенка человеческим голосом.

Я отскочил от стенки к столу и сделал вид, что раскладываю на нем бумаги.

– Выставь потенциометр на прежнее деление, – продолжала стенка ровным голосом.

Теперь я уже знал, что крутил ручку потенциометра. Но какую? Их было штук триста, и я не успел запомнить, какую я трогал. Я снова приблизился к стенке и начал шарить глазами по указателям.

– Ну, чего ты там? – лениво поинтересовалась стенка.

Я схватился за первую попавшуюся ручку и повернул ее против часовой стрелки. Снова раздался треск указателя.

– Ну ты, брат, даешь! – сказал тот же голос, потом за стенкой послышалось шевеление, и из-за нее вышел худой мужчина в черном свитере. Он был мрачен. Подойдя к стенке, он, почти не глядя, нашел сдвинутые мною ручки и восстановил первоначальное положение.

– Чемогуров, – сказал он, протягивая руку. – А это электроинтегратор, – представил он стенку. – Ты его больше не трогай.

– Петя… – сказал я. – Верлухин. Я буду здесь диплом писать.

– У кого? – спросил Чемогуров.

– У Юрия Тимофеевича.

Чемогуров оценивающе посмотрел на меня. Он рассмотрел мое лицо, волосы, пиджак, брюки и ботинки. Мне стало не по себе.

– Годидзе, – сказал он.

– Чего? – не понял я.

– Грузинская фамилия, – мрачно пояснил Чемогуров. – Годидзе.

– При чем тут грузинская фамилия?

– Скоро поймешь, – сказал он и стал разминать своими длинными пальцами папиросу.

Чемогурову было лет под сорок. Он был небрит и нестрижен. Под глазами фиолетовые мешки. Свитер висел на нем, как на распялке. Было видно, что Чемогуров холост, любит выпить и пофилософствовать.

Он дунул в папиросу и закурил. Потом, еще раз взглянув на меня, ушел за электроинтегратор.

Я выбрал себе стол, застелил его листом миллиметровки, который оторвал от рулона, и прикнопил. На стол я выложил из портфеля большую толстую тетрадь, стаканчик для карандашей, стирательную резинку, три разноцветных шариковых ручки, пачку белой бумаги и угольник. Все это я разложил в идеальном порядке. Я люблю аккуратность.

После этого я сел за стол и стал ждать. Была половина одиннадцатого.

За интегратором что-то тихонько запищало, потом затюкало и зашипело. Чемогуров пробормотал три слова. Первые два я не расслышал, а последнее было «мать».

Тут распахнулась дверь, и в комнату быстрым шагом вошел Мих-Мих, за которым почти бежал Славка Крылов. Мих-Мих поздоровался со мной, окинул беглым взглядом столы и воскликнул:

– Ага! Так я и предполагал. Стол еще не занят… Располагайтесь! – приказал он Славке.

Славка молча взял с моего стола лист бумаги, подошел к своему столу, написал на листе «Занято» и положил лист на стол.

– Расположился, – сказал он.

– Вот и прекрасно, – сказал Мих-Мих. – Женя, ты не возражаешь? – крикнул он в сторону интегратора.

Чемогуров снова появился, посмотрел на Славку и пожал плечами.

– Что мне, жалко? – сказал он. – А ты, Мишка, большая скотина, – продолжал он, обращаясь к Мих-Миху.

Наш доцент сразу подобрался. Он кинул взгляд на нас, и глаза его стали непроницаемыми. Мы со Славкой сделали вид, что мы глухие от рождения.

– Ты же мне обещал заказать вэтэ семнадцатые. Я без них тут кувыркаюсь, – сказал Чемогуров.

– Ты не горячись, – сказал доцент и, обняв Чемогурова за плечи, увел его за интегратор.

– А я не горячусь, – сказал Чемогуров. – Но ты свинья.

Мих-Мих что-то ему зашептал, сначала сердитым голосом, а потом умоляющим.

– А иди ты! – проворчал Чемогуров.

Мих-Мих показался из-за стенки с наигранно-бодрой улыбкой на лице. Они с Крыловым уселись за его стол и принялись обсуждать тему диплома. При этом они то и дело хватали чистые листы из моей пачки и писали на них какие-то формулы. Мне стало жалко своей бумаги, потому что многие листы они тут же комкали и кидали в корзину. Это было обидно.

Постепенно они увлеклись и стали кричать друг на друга, пользуясь разными терминами.

– Дэ фи по дэ икс равно нулю! – кричал Мих-Мих.

– Пускай! – кричал Крылов. – А частное решение? Поток идет сюда.

– Сомневаюсь. Надо проверить.

– Да это же и так видно! – кричал Крылов.

– Вам видно, а мне не видно… Стоп! – воскликнул Мих-Мих. – Мне пора на лекцию. К следующему разу прочитайте вот это.

И он написал на листке список литературы. Потом доцент поправил галстук и ушел. Славка еще немного побегал по комнате, переваривая мысли, сел к подоконнику и застыл, уставившись на улицу.

– Нужно делать железо, – внятно произнес Чемогуров за стенкой.

Славка встрепенулся, засунул листок с литературой в карман и убежал в библиотеку. На его столе остался ворох исписанной им и доцентом бумаги. Я вздохнул, сложил листки в стопку и придвинул их на край стола.

Потом я на цыпочках подкрался к интегратору и заглянул за него. Там был закуток, заставленный приборами от пола до потолка, опутанный проводами и погруженный в синеватый канифольный дым. Чемогуров настраивал какую-то схему. На экране осциллографа стоял зеленый прямоугольный импульс. Чемогуров недовольно смотрел на импульс и дотрагивался щупом до ножки транзистора, отчего импульс подпрыгивал.

Стена над столом была облеплена цветными проспектами с изображением цифровых вольтметров, счетных машин, лазеров и прочих штук. Проспекты были наклеены любовно, точно зарубежные красавицы.

– Вот зараза! – сказал Чемогуров и погрузил жало паяльника в канифоль. Брызнула струйка дыма, канифоль зашипела, и Чемогуров прикоснулся паяльником к ножке транзистора. Импульс на экране провалился куда-то, потом всплыл в увеличенном виде.

– Ага! – сказал Чемогуров и откинулся на спинку стула. Тут он заметил меня. – А-а… Ты еще здесь? – протянул он. – Тоже теоретик? – спросил Чемогуров сурово.

– Почему тоже? Почему теоретик? – слегка обиделся я.

– Ну, этот парнишка у Майкла будет теорией заниматься. Верно?

Я сообразил, что Майкл – это Михаил Михайлович. На всякий случай я пожал плечами.

– А ты будешь теоретизировать у шефа, – объяснил Чемогуров.

– Я еще темы не знаю, – сказал я.

– Зато я знаю, – отрезал Чемогуров и снова склонился над импульсом.

Я не успел расспросить его про тему, как в коридоре послышались голоса и щелкнул фиксатор двери. Я вышел из закутка и увидел церемонию, происходящую в дверях. В коридоре перед дверью интеллигентно толкались три человека: Юрий Тимофеевич и два неизвестных. Они пропускали друг друга вперед. Это было удивительно красиво. Жесты их были предупредительны и настойчивы. Юрий Тимофеевич загребал незнакомцев обеими руками, а те в свою очередь пытались пропихнуть его в дверь. Жесты сопровождались соответствующими восклицаниями. Я подумал, что если они таким образом входят в каждую дверь, то уже потеряли много сил и времени.

Наконец им удалось войти. Они протиснулись все сразу, облегченно вздохнули и рассмеялись.

– Разрешите вам представить нашего молодого сотрудника, ответственного исполнителя темы Петра Николаевича Верлухина, – сказал профессор, делая в мою сторону жест раскрытой ладонью.

За интегратором у Чемогурова что-то со стуком упало на пол. А у меня внутри что-то оборвалось, когда смысл сказанных профессором слов дошел до моего сознания.

– Харахадзе, – сказал первый незнакомец, протягивая руку.

– Меглишвили, – сказал второй, делая то же самое.

Тут я их разглядел. Несомненно, это были грузины. Тот, что назвал себя Харахадзе, был высок, сед и красив той красотой, которая сводит с ума некоторых женщин. Меглишвили был покороче и потолще. Глаза у него располагались так близко к переносице, что между ними оставалось расстояние миллиметров в пять. Оба грузина смотрели на меня чуть покровительственно.

– Прошу садиться, – сказал Юрий Тимофеевич, указывая той же ладонью на стулья.

Мы сели. Харахадзе закинул ногу на ногу и достал из кармана пачку американских сигарет. Он церемонно протянул пачку профессору, но тот сделал протестующий жест. Харахадзе перевел пачку ближе ко мне. Я вытянул сигарету и поблагодарил легким кивком. Щелкнула импортная зажигалка. Мы закурили.

– Как я вам уже говорил, Петр Николаевич, мы решили сделать вас ответственным исполнителем новой темы, – начал профессор.

Я важно кивнул, сообразив, что мое дело состоит именно в этом.

– Наши тбилисские товарищи предложили нам договор на научно-исследовательскую работу. Научное руководство темой я взял на себя, а вам предстоит провести непосредственно расчеты…

За стенкой опять что-то звякнуло, и послышались сдавленные звуки. Чемогуров веселился от души.

– Зураб Ираклиевич, я прошу вас вкратце рассказать о сути вашей работы… Так сказать, из первых рук, – с улыбкой сказал профессор.

Харахадзе затянулся, поискал, куда стряхнуть пепел, но не нашел. Я подсунул ему листок бумаги из своей пачки. Он задумчиво стряхнул пепел и сказал:

– Ми рэжим металл…

После этого он сделал глубокую паузу, во время которой я успел правильно понять фразу.

– Ми рэжим металл, – повторил он, внезапно возбуждаясь. – Вольфрам, титан, ванадий… Ми рэжим лазером…

По-видимому, ему очень нравилось слово «режем». У него даже глаза засверкали. Из дальнейших объяснений я понял, что они «рэжут» и сваривают тонкие листы вольфрама, титана и прочих металлов для электронных приборов, которые они конструируют и изготовляют на своем опытном производстве. Точность требуется феноменальная, потому что приборы маленькие. Их интересуют тепловые процессы, поскольку при сварке лазерным лучом иногда отваливаются припаянные лепестки, выводы и еще что-то. А иногда даже лопается стекло. Короче говоря, мне нужно произвести теоретический расчет тепловых режимов при сварке, чтобы они могли определить, на каком расстоянии от спаев можно «рэзать».

К пониманию проблемы мы пришли общими усилиями в течение сорока минут.

– Ви считаете, ми платим дэньги. Ми рэжим, ви защищаете диссертацию, – веско закончил Зураб Ираклиевич.

Я не стал объяснять, что еще не защитил диплома.

– Вы уж только, пожалуйста, вышлите нам техническое задание, – попросил Юрий Тимофеевич. – Договор мы сегодня подпишем, а техническое задание…

– О чем разговор, Юрий Тимофеевич! – воскликнул Харахадзе.

Меглишвили посмотрел на часы и что-то обеспокоенно сказал по-грузински. Харахадзде погрозил ему пальцем и засмеялся.

– Ну, а теперь, друзья мои, ми обедаем. Я правильно говорю, нет? – сказал Зураб Ираклиевич.

Профессор кинул на меня быстрый взгляд. Может быть, он боялся, что я соглашусь так же естественно, как взял американскую сигарету? Но я знал чувство меры. Не хватало мне начинать работу над дипломом с обеда в компании профессора!

– Столик уже заказан, – проговорил Харахадзе игривым шепотом.

– В «Астории», – добавил Меглишвили.

Я вспомнил, что я ел на завтрак. Я ел яйца всмятку и бутерброд с колбасой. Очень хорошая еда на завтрак. Потом я подумал, что сейчас помчусь в нашу студенческую столовую, выбью чек на половинку харчо, шашлык из свинины с рисом и компот. Получится прекрасный грузинский обед на восемьдесят семь копеек. Это будет праздник.

Все это пронеслось у меня в сознании, пока профессор, опасливо косясь на меня, разводил руками и говорил, что у него дела и прочее.

Я тоже развел руками и сказал, что у меня в тринадцать пятнадцать доклад в обществе «Знание» на тему «Перспективы развития лазерной техники». Грузины посмотрели на меня с уважением, а Юрий Тимофеевич с благодарностью.

Таким образом, я отпал. Мы долго и задушевно прощались, причем Зураб Ираклиевич намекал на мой приезд в Тбилиси, где мы, мол, возьмем свое.

– Если начальство отпустит… – пошутил я, глядя на профессора.

– Непременно, непременно поедете, – сказал Юрий Тимофеевич. Это была компенсация за мой отказ от обеда.

– Где взять такси? – озабоченно спросил Меглишвили. Его явно беспокоил остывающий обед в «Астории».

Они вышли уже не так церемонно, почти по-дружески, и гул их голосов затих в коридоре.

– Интересно, могу ли я, в самом деле, съездить в Тбилиси? – подумал я вслух. – Было бы неплохо…

– Могулия! – крикнул Чемогуров за интегратором. – Грузинская фамилия… Теоретиков надо душить, – задумчиво сказал он.

3. Дверь с шифром

Прошла неделя, и постепенно все встало на место. Мы с Крыловым каждый день сидели за своими столами, изучая литературу. То и дело мы затевали долгие разговоры об уравнении теплопроводности и методах его решения. Во время этих разговоров из-за стенки электроинтегратора доносились комментарии Чемогурова. К двум его поговоркам, с которыми я был уже знаком, а именно:

1. Нужно делать железо;

2. Теоретиков надо душить,

прибавилось еще несколько. Например:

3. Аплодируйте ушами!

4. Эйнштейн на скрипочке играет;

5. Одним теплом сыт не будешь.

И тому подобная чушь.

Последнюю поговорку он придумал специально для нас, поскольку в наших разговорах слово «тепло» встречалось особенно часто. Тепло идет туда, тепло идет сюда… Но мы не обижались на Чемогурова. Мы уже знали его историю.

Евгений Васильевич Чемогуров был легендарной личностью. О нем рассказала нам Зоя Давыдовна, секретарь, когда мы заполняли листки с названием темы дипломной работы. Кажется, это называлось заданием на дипломное проектирование. Вообще-то, эти задания должен заполнять руководитель, но мой профессор и Мих-Мих безоговорочно доверились нам с первого дня. Поэтому мы сами написали себе задания. Название темы Юрий Тимофеевич продиктовал мне по телефону. Оно звучало так: «Исследование тепловых процессов при обработке металлов лазерным лучом».

Так вот, о Чемогурове. Он учился в одной группе с Мих-Михом, и они там были корифеями. После диплома их сразу оставили в аспирантуре. Мих-Мих пошел нормальным путем, а Чемогуров окольным. Он зарылся в схемы, паял, гнул железо, собирал приборы, испытывал, ломал, переделывал и в результате ничего не написал.

Мих-Мих защитил кандидатскую, стал доцентом и сейчас уже дописывал докторскую, а Чемогуров остался старшим инженером. За это время он придумал кучу схем, каждую из которых можно было оформить в виде кандидатской диссертации, если навести на нее научный блеск. То есть не просто выдать работающую схему, а объяснить, почему она работает, обложить гарниром из формул и заключить описание в солидный переплет.

Чемогуров ничего этого принципиально не делал.

В итоге создалась странная ситуация. Его приборы работали в других организациях. За Чемогуровым охотились доктора наук, руководители лабораторий, начальники отделов крупных КБ, переманивая его к себе. А он сидел в закутке за электроинтегратором и дымил канифолью. Он оставался свободным художником.

– Там у них план… – говорил Чемогуров, – Нужно делать то, что нужно. А мне хочется делать то, что хочется.

Я долго размышлял над жизненной позицией Чемогурова. Почему-то она не давала мне покоя. Если упростить его высказывание и придать ему вид формулы, то получится такая схема:

ОНИ:                         ЧЕМОГУРОВ:

«Нужно делать,          «Хочется делать,

что нужно.»               что хочется.»

Поменяв местами члены, можно получить следующее:

ОНИ:                           ЧЕМОГУРОВ:

«Нужно делать,           «Хочется делать,

что хочется.»               что нужно.»

То есть, если бы ИМ нужно было делать то, что хочется Чемогурову, или Чемогуров хотел бы делать то, что ИМ нужно, такая ситуация всех бы устроила. Но этого ни разу не случилось.

Впрочем, Чемогуров охотно брал отдельные заказы, когда они ему нравились, и выполнял работы по хоздоговору. Он изобретал схему, делал опытный образец и сдавал заказчику. Заказчик запускал схему в серию, Чемогуров получал премию по хоздоговору. Видимо, это его устраивало.

Как я успел заметить, Чемогурова ценили, но относились к нему осторожно. Профессор Юрий Тимофеевич его побаивался. Мих-Мих вел себя с Чемогуровым вроде бы как со старым товарищем, но было видно, что ему это нелегко дается. Кажется, он испытывал чувство некоторой вины за то, что Чемогуров до сих пор живет незащищенным.

Один Чемогуров плевал на все взаимоотношения и субординацию.

Может быть, именно из-за Чемогурова нашу комнату редко посещали. Профессора я видел только один раз с тех пор, как мы осваивали грузинские фамилии. Мих-Мих забегал дважды и убегал прежде, чем Крылов успевал открыть рот. Поневоле мы общались только с Чемогуровым.

Мне уже не терпелось взяться за конкретные расчеты. Сдерживало отсутствие технического задания. Я пожаловался Чемогурову.

Он, как всегда, нехотя появился из-за интегратора, посмотрел на меня с тоской и медленно начал:

– Теоретиков…

– Знаю, знаю! – отмахнулся я. – Надо душить. Это уже было.

– Зачем тебе это задание?

– Ну как же! Параметры конструкций, материалы, режимы обработки, скорости движения луча… Что же, придумывать, что ли?

– Вот именно, – кивнул Чемогуров.

– В чем же тогда смысл работы?

– Весь смысл твоей работы, – внушительно произнес Чемогуров, – в том, что ты получишь синенькие корочки.

– Они же договор заключили!  – закричал я.

– Аплодируйте ушами! – сказал Чемогуров и скрылся за стенкой.

Я подождал еще неделю, изучая монографию Карслоу и Егера, а потом поймал Юрия Тимофеевича в перерыве заседания Ученого совета. Профессор непонимающе посмотрел на меня. Видимо, он не рассчитывал на скорую встречу со своим дипломантом.

Я коротко изложил ему просьбу насчет технического задания. Юрий Тимофеевич состроил кислую мину и махнул рукой.

– Может быть, Бог с ним? – полувопросительно сказал он.

– Может быть, он и с ним, – довольно дерзко сказал я. – Но мне хотелось бы иметь техническое задание. Я не знаю, что мне считать.

– Ладно, я позвоню Зурабу Ираклиевичу… Только учтите, Петя, что вы должны полагаться больше на себя.

«Куда еще больше?» – подумал я.

Когда я рассказывал Славке о разговоре с профессором, невидимый Чемогуров подал реплику:

– Петя, ты достукаешься со своим заданием. Попомни мои слова.

Его слова я попомнил через две недели. Все это время я помогал Славке Крылову моделировать тепловой поток в слоистых структурах. Мы использовали электроинтегратор. С разрешения Чемогурова. Интегратор оказался ценным прибором. Мы в упоении щелкали ручками потенциометров и снимали кривые. У меня внутри немного скребли кошки, потому что мой диплом пока был на нуле.

И вот через две недели, придя на кафедру, я увидел, что два мужика в комбинезонах обшивают дверь нашей комнаты листовым железом. Грохот стоял на весь коридор. Они посторонились и молча пропустили меня в комнату. Я уселся за стол и стал смотреть, как они работают. Через несколько минут пришел Чемогуров, хмыкнул, снял плащ и тут же ушел. Уходя он сказал:

– Когда это кончится  , позвони мне. Я буду в лаборатории измерений.

Мужик работал до обеда. Чемогуров и Крылов отсутствовали. К обеду был врезан новый замок, а с наружной стороны прикреплена вертикальная пластиночка с кнопками.Рядом с кнопками располагались цифры от 0 до 9. Я спросил у мужика, зачем это нужно.

- Откуда я знаю!... - безмятежно сказал он и ушел, оставив на полу кучу стружек.

Я стал подметать пол. За этим занятием меня застал Чемогуров.

– Прелесно! – сказал он. – Теперь можно работать.

– Почему? – не понял я.

– Ты что, ничего не знаешь? – спросил Чемогуров.

– Не знаю, – сказал я, предчувствуя что-то нехорошее.

– Сходи к Зое. Она тебя обрадует.

Я побежал к Зое Давыдовне. Она очень просто и буднично сообщила мне, что грузины прислали техническое задание. Оно находится у начальства в первом корпусе. Узнав о техническом задании, Чемогуров попросил поставить на нашу дверь замок, чтобы никто не мешал нам работать.

— Можете идти в первый корпус и брать задание,—- сказала Зоя Давыдовна.

Я пошел в первый корпус, расписался в какой-то книге, взял запечатанный конверт и вернулся обратно.

Наконец-то в руках у меня было техническое задание!

Наша дверь с новым замком оказалась запертой. Я постучал.

— Набери трехзначный шифр. Дверь откроется,— сообщил мне изнутри глухой голос Чемогурова.

— Какой шифр?! — крикнул я.      ,

— Пошевели мозгами, какой! — крикнул он.

— Евгений Васильевич! — взмолился я.

— Я сорок лет Евгений Васильевич. Соображай, соображай! — отозвался Чемогуров.

Вот так шуточки! Я беспорядочно стал давить на кнопки, прикидывая в уме количество сочетаний из десяти элементов по три. Получалось громадное число. Тогда я забарабанил кулаками в дверь. Чемогуров дьявольски захохотал.

Тут меня осенило. Как-то сразу пришло решение. Если такой человек, как Чемогуров, изобретает трехзначный шифр, что ему первым делом может прийти в голову? Конечно, стоимость поллитровки!

И я смело набрал 3-62. Дверь мгновенно распахнулась.

Чемогуров выскочил из-за интегратора страшно довольный. Он радовался моей удаче. Он даже хлопнул меня по плечу.

– Молоток! Башка варит!

Я прошел к своему столу с таким видом, будто всю жизнь разгадывал тайные шифры. Славка Крылов сидел, отвернувшись, и давился от смеха. Ничего, это ему дорого обойдется!

Я важно распечатывал конверт и вынул оттуда несколько листков. Чемогуров сзади жадно следил за моими действиями. Он ждал развязки. Видимо, ему было что-то известно. А может, он догадывался.

— Солидно-то как, батюшки!.. Техническое задание!

Он явно издевался. Не обращая на него никакого внимания, я развернул листки. На одном из них было письмо Зураба Ираклиевича Юрию Тимофеевичу и мне. Письмо стоит того, чтобы привести его целиком.

«Уважаемые Юрий Тимофеевич и Петр Николаевич! Пользуясь случаем, шлю вам горячий привет из нашего солнечного Тбилиси. Мы с товарищами ожидаем успешных результатов нашей совместной плодотворной работы. Нам бы хотелось, чтобы прилагаемое техническое задание ни в коей мере не сковывало вашей инициативы. Всегда будем рады принять вас в нашем городе для выяснения любых вопросов и деталей.

С дружеским пламенным приветом,

Зураб Харахадзе».

Письмо было на бланке института.

Вторым листком оказался сложенный вчетверо план города Тбилиси на русском и грузинском языках. Маршруты автобусов, названия улиц и достопримечательности.

На третьем листке была нарисована электронная лампа. К внутренней ее детали была протянута стрелочка, рядом с которой стояла надпись: «Режем здесь». Никаких размеров и разъяснений.

Я повертел листок в руках, соображая. В смысле полной свободы действий и проявления инициативы это было идеальное техническое задание. Я покосился на Чемогурова, ожидая его реакции. Интересно, какую поговорку он сейчас произнесет? Я ожидал услышать: «Эйнштейн на скрипочке играет». Мне казалось, что она наиболее подходит к случаю.

– С пламенным приветом! – сказал Чемогуров.

– Ну что? Все в порядке? – спросил Славка, отрываясь от книги.

– Почти, – сказал я.

После этого я взял авторучку и каллиграфическим почерком написал письмо Зурабу Ираклиевичу. Письмо было полно ответного дружеского оптимизма. Я выражал полнейшую уверенность в успехе нашей плодотворной работы. Я сообщал, что никто и ничто не в силах остановить нашей безумной инициативы. Я слал приветы тбилисским достопримечательностям.

Игра началась, и нужно было соблюдать ее правила.

– За это надо выпить, – предложил Чемогуров.

В конце дня я сбегал за двумя бутылками гурджаани, и мы выпили их, сидя за интегратором. Чемогуров был в прекрасном настроении. Уходя, он сменил шифр замка на 2-37. Столько стоила бутылка гурджаани.

4. Заткни фонтан!

Я уже собирался впасть в тоску и идти к профессору с жалобами на заказчика, но Чемогуров посоветовал мне этого не делать. Он сказал, что заказчики развязали нам руки, и я могу рассчитывать что угодно. Он набросал мне несколько эскизов характерных конструкций и сказал, чтобы я занимался ими. Попутно он порекомендовал использовать метод интегральных уравнений. Оказалось, что Чемогуров может не только паять.

Я засел за интегральные уравнения и приближенные методы. К следующему приходу профессора у меня была готова расчетная схема по первой конструкции. Конструкция представляла собой тонкую пластинку металла, к которой под углом была припаяна другая пластинка. Путем хитрых расчетов я определял, где можно резать одну пластинку, чтобы вторая не отвалилась.

Юрий Тимофеевич выслушал меня с огромным удовольствием. Так мне показалось. Я тоже был рад, что оправдываю его надежды, хотя до сих пор не знал, почему он возложил их именно на меня.

– А что, получится неплохая работа… – задумчиво сказал он. – Практическое внедрение обеспечено… Кстати, где они используют эту конструкцию?

– В лампах бегущей волны, – сказал из закутка Чемогуров, прежде чем я успел во всем сознаться.

Профессор удивленно поднял брови и покосился на интегратор.

– Я показывал техническое задание Евгению Васильевичу, – промямлил я.

– Ах, вот как!.. Ну что ж, он у нас главный специалист по электронике… Евгений Васильевич, вы не возражаете, если мы впишем вас консультантом по теме Петра Николаевича? – обратился он в пространство.

– Ради Бога, – сказал Чемогуров.

Тут я понял, что это у меня с профессором предпоследний разговор. Последний будет, когда я ему принесу диплом на подпись. К сожалению, я ошибся, как это потом будет видно.

Юрий Тимофеевич порекомендовал мне провести численные расчеты на ЭВМ и ушел, дружески пожав руку.

– А если потом выяснится, что я липу считал? – подумал я вслух для Чемогурова.

– Не понимают люди своего счастья… – ответил он.

– Кстати, у профессора есть дочка? – спросил я.

– Хорошенькое «кстати», – проворчал Чемогуров. – Кажется, есть.

– Сколько ей лет?

– Что-то около двадцати.

Я подошел к окну и стал рассматривать свое бледное отражение в стекле. Я пытался отгадать, что в моей внешности могло понравиться профессору. Нет, вообще-то я ничего себе. Без особенных уродств… Глаза вдумчивые, брови просто красивые. Рот, правда, никуда не годится. А главное, я женат…

– А зачем тебе его дочка? – лениво поинтересовался Чемогуров.

Я не успел ответить, потому что щелкнул замок с шифром, и в дверях показался Крылов. С Крыловым в последние дни стало твориться что-то странное. Во-первых, он выдал Мих-Миху какую-то идею, от которой доцент пришел не то в ужас, не то в восторг. Эту идею Славка предварительно опробовал на мне. Я ничего не понял. Мих-Мих, видимо, понял больше, и стал приходить каждый день к нам в комнату. Но тут Крылов повел себя странно. Это и было во-вторых.

Он стал пропадать. Без всяких объяснений не являлся на работу. Уходил вдруг среди дня. Появлялся вечером и сидел один в комнате допоздна. Утром я находил на его столе чайник Чемогурова и куски сахара. Один раз он ушел посреди разговора с Мих-Михом. Посмотрел вдруг на часы, застенчиво улыбнулся и ушел. Мих-Мих даже обидеться не успел. Если бы не гениальная идея, с которой возился Крылов, Мих-Мих его бы приструнил. Но сейчас Славке все прощалось.

– Ты где был? – спросил я Славку.

Он только загадочно улыбнулся.

– Тебе звонил Мих-Мих. Спрашивал, когда ты сможешь его принять.

Теперь Крылов улыбнулся смущенно. Но все равно ничего не сказал, сел за стол и мечтательно уставился в стенку.

– Ты что, совсем офонарел? – спросил я. – Он ждет звонка в первом корпусе. На кафедре вычислительной математики.

– Сейчас позвоню, – сказал Крылов и попытался сделать озабоченное лицо. У него ничего не вышло.

Он сладко потянулся, рассеянно переложил листки на столе, раскопал телефон кафедры вычислительной математики и промурлыкал:

– Сорок два, восемь шесть, восемь два…

После этого Крылов ушел звонить Мих-Миху.

– Одним теплом сыт не будешь, – сказал Чемогуров.

– Вы думаете, он влюбился? – спросил я, догадавшись.

– Ясно и ежу, – сказал Чемогуров.

Он вышел из-за интегратора и стал ходить по комнате. Время от времени он поглядывал на пустой Славкин стул, на листочки, разбросанные по столу, на стакан Славки с присохшими ко дну чаинками. Было видно, что Чемогуров думает о чем-то своем.

– Когда-то давно в этой комнате, за этим столом, произошло обыкновенное чаепитие, – начал Чемогуров. – Лет пятнадцать назад. Результатом его явилось то, что один молодой аспирант не защитил диссертацию. Не говоря уже о других важных для него вещах… Трое молодых людей попили чайку с сахаром, потолковали о жизни… Интеллигентно, не впрямую. И один из них понял, что он лишний. Он допил свой чаек и ушел. А те двое остались…

Я слушал с большим вниманием, потому что Чемогуров еще так со мной не говорил. Обычно он изображал циника. Сама история никакого интереса не представляла. Мало ли кто с кем не пил чаю, молока или там шампанского. И не вел разных разговоров… Но чувствовалось, что Чемогуров слишком хорошо все помнит.

В коридоре послышался стук каблуков. Я уже научился его узнавать. Так энергично и целеустремленно ходил только Мих-Мих.

– Женя, привет! – сказал он, вбегая в комнату с Крыловым.

– Здорово, – сказал Чемогуров, протягивая ему руку.

Доцент пожал руку и мне, спросил, как мои дела. Я сказал, что нормально. Мих-Мих весело взглянул на Чемогурова и сказал:

– Женька, а ведь вроде бы совсем недавно мы здесь просиживали штаны? А?

– Я только что об этом рассказывал, – тихо сказал Чемогуров, надел плащ и вышел.

– Мы с ним вместе писали здесь дипломы, – сказал ему вслед Мих-Мих, – и кандидатские тоже… – начал он, но осекся, видимо, вспомнив, что писали вместе, а написал один. – Он замечательный человек, – закончил Мих-Мих.

Тут какая-то тень пробежала по его лицу. Мелькнуло какое-то воспоминание, но Мих-Мих отогнал его, и они с Крыловым опять устроили диспут часа на два.

Чемогуров до конца рабочего дня больше не появлялся. На следующее утро он был мрачнее обычного, и мешки под глазами выступали резче.

Впрочем, у меня не было времени следить за настроениями Чемогурова. С самого утра к нам завалился Борька Сметанин. Крылов опять отсутствовал.

Сметанин зашел осторожно. Вид у него был такой, будто он принюхивается. Он о чем-то потрепался, рассказал, как он пишет диплом, но я видел, что Сметанину что-то надо. Вместо того, чтобы прямо перейти к делу, он начал рассказывать о своей руководительнице. Сметанин пошел на диплом к молодой аспирантке, видимо, имея в виду свои неотразимые внешние данные. Он у нас был первым человеком в группе по этой части. Сметанин жил в общежитии, но родители хорошо снабжали его с юга -и деньгами, и продуктами, и тряпками. Сметанин одевался лучше всех в группе, что никак не влияло на умственные способности. Кое-как он дотянул до диплома, и теперь из него вынуждены были делать инженера.

Надо сказать, что аспирантка здорово его запрягла. Сметанин называл ее старой научной девой и всячески ругался, потому что она не обращала внимания на его шмотки, а требовала результатов измерений. Сметанин измерял параметры полупроводниковых материалов.

– Ну ладно. Чего тебе нужно? – спросил я, когда Сметанин меня утомил.

– Петя, вы со Славкой поступаете не по-товарищески, – сказал он. – Вы сидите под боком у начальства. Ты с профессором на дружеской ноге…

– Скажешь тоже! – возразил я.

– Закройся! Я все знаю. Ты затыкаешь своим телом грузинский договор. Тебе профессор будет обязан по гроб жизни.

– Кто тебе сказал? – спросил я.

– Да все говорят. Моя селедка говорила… Ей проф предлагал этим заняться. Она отказалась.

Селедкой у него была теперь аспирантка. Когда он к ней подъезжал на распределении тем, она была просто рыбкой.

– Ну, и что дальше?

– На кафедру пришли заявки из министерства. Нужно узнать, какие есть места для иногородних. Вам-то со Славкой хорошо. Вас все равно в Ленинграде оставят… Так что давайте! Ты сейчас один можешь это сделать. Славке не до этого.

– Почему? – автоматически спросил я, раздумывая над поручением Сметанина.

Сметанин посмотрел на меня с удивлением. Потом он терпеливо объяснил, что у Крылова сейчас роман, о чем все, кроме меня, знают. У него роман с Викой Одинцовой из нашей группы. Может быть, они даже поженятся. По мнению Сметанина, я должен был чуть-чуть больше соображать, что к чему. Если они поженятся, то Одинцова, у которой средний бал оставляет желать лучшего, пойдет при распределении впереди как семейная. Это и волновало Сметанина.

«Господи, какие тонкости!» – подумал я.

– И вообще, Петя, ты совсем отошел от группы. Славка - ладно, он выдающийся человек, у него все равно башка не тем забита. Но ты мог бы быть к нам поближе…

Ага, вот как он заговорил! Он заговорил от лица общественности. Я был жалким отщепенцем, пригревшимся под крылышком профессора, погрязшим в семейных делах и своем грузинском дипломе. Группа прислала мне своего представителя. Представитель уличил меня в индивидуализме.

Сметанин ушел, а у меня на душе стало совсем худо. Мало того, что про меня и мою работу было известно всем. Общественность была и в курсе Славкиной любви. Она уже рассчитывала варианты его женитьбы. Бедная Вика!..

И тут страшное подозрение зародилось у меня. А что, если наша Викочка, наша серенькая птичка, незаметная и тихая, окрутила Славку только из-за лучшего распределения? Вот к чему ведут разговоры с такими типами, как Сметанин. Начинаешь хуже относиться к людям.

Эта Вика никогда ничем не выделялась. Скромно училась, скромно сдавала, скромно пользовалась шпаргалками, скромно одевалась и скромно ждала своего часа. Я вдруг подумал, что ничего не могу о ней сказать. Мы проучились рядом пять лет, скоро расстанемся и вряд ли вспомним друг друга. Это тоже говорило о моем индивидуализме. И я стал бичевать себя с новой силой, вспоминая разные факты из жизни группы, когда я оказывался в стороне. Такие вещи прощают талантливым, на них смотрят снизу вверх, как на Славку. Во мне же не было ничего такого. Сметанин правильно сказал. Я просто обязан был жить с ними заодно, волноваться, подсчитывать шансы при распределении и следить за романом Славки Крылова.

Мой индивидуализм был лишен законных оснований.

Когда пришел Славка, от меня осталась горстка пепла. Я сжег себя дотла.

– А что Вика? – спросил я его.

Славка очумело посмотрел на меня. Я понял, что до него не доходят звуки моего голоса. У него было лицо лунатика, которого внезапно разбудили, когда он прогуливался по карнизу.

– Чего-чего?.. – спросил он.

– Как дела? Ты ей напишешь диплом?

– Петя, заткни фонтан! – угрожающе произнес из-за интегратора Чемогуров.

Славка вдруг затрясся от хохота, упал на стул и продолжал смеяться в течение десяти минут. Я засек по часам. Потом он погрозил мне кулаком.

– Не твое дело! – сказал он.

5. Кутырьма

Несколько дней я убил на дурацкое поручение Сметанина. Я стал подъезжать к Зое Давыдовне, которая сидела в «конторе», как мы ее называли, за пишущей машинкой. Зое Давыдовне было лет двадцать восемь. Она была маленькой, круглой и симпатичной. Пишущая машинка была марки «Оптима».

Сначала я заходил просто так, потолковать о погоде. А потом напросился перепечатать три странички отчета, который я готовил заказчикам. Постановка задачи и метод решения.

Я печатал медленно, одним пальцем, а Зоя подшивала бумаги, регистрировала письма и заполняла какие-то бланки. Краем глаза я следил за бумагами.

Медленно, но неуклонно между нами завязывалась беседа.

– Скоро кончим уже… – вздохнул я.

– Да… – охотно вздохнула Зоя. – И не говорите! Каждый год студенты уходят. Не успеешь привыкнуть, а их уже нет.

Я вздохнул в квадрате, если можно так выразиться.

– И главное, неизвестно куда попадешь, – сказал я.

Зоя не отреагировала на мой намек.

– Если бы не семья, было бы все равно… – продолжал я.

– Петя, вы женаты? – изумилась Зоя.

– Уже четвертый год, – мрачно подтвердил я.

– И дети есть?

– Угу.

– Ну, тогда вам бояться нечего. Вы на распределении пойдете в первую очередь.

– Хотелось бы знать, куда.

– Да я сейчас не помню… – рассеянно сказала Зоя. – Места все хорошие.

– А можно посмотреть? – спросил я.

– Вообще-то, пока нельзя… – неуверенно сказала Зоя.

Ее неуверенность придала мне сил. Я почувствовал, что нужно сменить тему и подождать, пока плод сам упадет в руки.

– У вас всегда потрясающая прическа, – сказал я примитивно и нагло.

– Да? – сказала Зоя, заливаясь румянцем. Она несколько заволновалась, встала с места и подошла к зеркалу. Прическа, и вправду, была в порядке.

– Как вы этого добиваетесь? Скажите, я научу жену.

– У меня есть фен, – скромно сказала Зоя.

– Приятно, когда женщина так за собой следит, – сказал я, чувствуя непереносимый стыд. Но странное дело – Зое все это нравилось!

– Скажете тоже, Петя… – возразила она смущенно.

– Все, я кончил. Спасибо! – твердо сказал я, вынимая листок из машинки. Это был гениальный ход с моей стороны. Я его не продумывал, он пришел по наитию. По лицу Зои я понял, что ей не хочется прерывать столь удачно начавшийся разговор.

– Так вас действительно интересуют места? – спросила она.

– Ну, не так, чтобы очень… – начал ломаться я.

– Можете посмотреть, – сказала она, доставая из шкафа папку с надписью «Распределение».

– Зоинька, вы добрая фея! – воскликнул я как можно более натурально. В глубине души я чувствовал себя Сметаниным.

Мы уселись рядышком и принялись изучать заявки.

Я выписывал места распределения на листок. Зоя комментировала, если место было ей знакомо. Для ленинградцев я выписал пару известных НИИ, штук семь почтовых ящиков, пяток заводов. На оборотной стороне листа я стал выписывать другие города. Новосибирск, Тула, Саратов, Рязань…

– Петя, вас же в другой город не пошлют. Ленинградцев мы распределяем в Ленинграде, – сказала Зоя.

– Мало ли что, – уклончиво сказал я. – Возможно, меня позовет романтика.

И я продолжал писать: Новгород, Углич, Кутырьма…

– Что это за Кутырьма? – спросил я.

– Понятия не имею. Кутырьма у нас впервые, – сказала Зоя. – Вот Углич знаю. Там конструкторское бюро.

На отдельном листке в папке «Распределение» был список нашей группы. Мы были расставлены по среднему баллу. Первым стоял Крылов со средним баллом 5,000. Это выглядело вызывающе. Я помещался где-то в первой трети. Мой балл был 4,587. Сметанин замыкал список. Против его фамилии значилось 3,075. Это был самый краткий и выразительный итог нашего пребывания в вузе.

После этой акции мой авторитет в группе очень вырос. В течение нескольких дней вся группа побывала в нашей комнате. Приводил их Сметанин, который неустанно подчеркивал свою инициативу. Места распределения обсуждались тщательно, в особенности Кутырьма. Кутырьму никто не мог найти на карте. Сметанин полагал, и не без основания, что Кутырьма достанется ему.

– Меня может спасти только одна вещь… – сказал он.

– Какая? – спросила Вика. Разговор был при ней. Крылов тоже сидел в комнате, но делал вид, что распределение и Вика его не касаются.

– Женитьба! – многозначительно сказал Сметанин.

Вика почему-то покраснела. А Сметанин достал записную книжку и долго листал ее, шевеля губами. Потом он захлопнул книжку, решительно запахнулся в свой длинный плащ, намотал шарф на горло и ушел. Вика тоже исчезла. Только она ушла, смылся Крылов. Чемогуров вышел ко мне. Он был чем-то недоволен.

– Ты занимаешься ерундой, – сказал он. – Вот возьми параметры материалов и размеры конструкций. Нужно это сосчитать.

Он протянул мне листок бумаги. Откуда он брал эти цифры, ума не приложу. Я покорно взял листок и принялся писать программу для машины. Машина у нас была на кафедре вычислительной математики. Называлась она «М-2И». Я уже договорился, чтобы мне давали машинное время.

Однако история с Кутырьмой на этом не закончилась. Не успел я первый раз выйти на машину, как снова явился Сметанин.

– Петя, ты мне нужен сегодня вечером, – сказал он. – Приходи в общежитие к семи.

– Зачем? – спросил я.

– Ну, я тебя прошу, старик! Очень нужно! – сказал Сметанин, но объяснять ничего не стал.

Я отличаюсь тем, что не умею отказываться. Если меня настойчиво просят, я соглашаюсь, чтобы сэкономить нервы. На самом деле нервы я этим не экономлю, потому что потом ругаю себя за то, что согласился.

Вечером я пришел в общежитие к Сметанину. Он был один в своей комнате. На Сметанине была эффектная рубашка с немыслимым воротничком и новенькие синие джинсы. На джинсах было килограмма полтора заклепок. Сметанин стоял у окна и увлеченно тер себе задницу наждачной бумагой.

– Ну как? – спросил он, показывая результаты работы.

– А что должно быть? Дыра? – спросил я.

– Потертость, – сказал Сметанин. – Купил совсем новые джинсы, а нужны потертые. В потертых самый хип. Коленки я уже сделал.

Я посмотрел на его коленки. Они были такими потертыми, будто Сметанин совершал на них паломничество к святым местам. Он довел до такого же состояния задницу и стал готов к мероприятию.

– Пошли, – скомандовал он.

Мы вышли на улицу и куда-то поехали. Троллейбус привез нас на Невский. По Невскому шли нарядные прохожие. Сметанин привел меня к стеклянным дверям, в которые втекала тонкая струйка очереди. Это был коктейль-бар. Очередь состояла из молодых людей, одетых как Сметанин и еще лучше. Сметанин что-то сказал швейцару, и нас пропустили.

В коктейль-баре было темно и накурено. За стойкой возвышалась фигура бармена в белой рубашке и при бабочке. Сметанин помахал ему рукой и пошел в угол, где за столиком сидела девушка.

– Знакомьтесь, – сказал он. – Это Мила.

Мила встала и протянула мне руку. В темноте я разглядел только глаза, которые занимали почти все лицо. Собственно, ничего, кроме глаз, и не было. Мила напоминала соломинку, из которой она тянула коктейль. На ней был бархатный комбинезончик с вырезом на животе. Вырез имел форму сердечка.

– Петя, – сказал я, стараясь не смотреть на пупок.

Сметанин принес еще три коктейля, и мы стали ловить кайф. Так выразился Сметанин.

Я еще никогда не ловил кайф. Я даже не знаю, как это толком делается. Дело в том, что я женился после второго курса, и мне просто некогда было ловить кайф. У нас родилась дочка, мы с женой ее прогуливали, купали, по очереди не спали ночью, когда она болела, и тому подобное. Кроме того, я подрабатывал, чтобы у семьи были деньги. Я чертил листы первокурсникам, которым не давалось черчение. Моя аккуратность приносила мне десятку за каждый лист большого формата. Так что с кайфом у меня обстояло туго.

Я судорожно ловил кайф, соображая, зачем Сметанин привел меня сюда. Неужели он не мог посидеть с девушкой наедине?

Постепенно выяснилось, что Мила учится в Университете. Она социальный психолог. Специальность у нее была такая же модная, как комбинезончик.

– Я испытываю интерес к асоциальным личностям, – сказала Мила. – Здесь я их изучаю.

– Борька, тогда ты зря меня привел, – сказал я. – Я плохой экспонат. Я еще не дорос до асоциальной личности.

Заревела музыка, и на стенке бара зажглись разноцветные огни, которые дрожали и переливались в такт музыке. Сметанин и Мила поднялись, обхватили друг друга руками и застыли рядом со столиком. Они простояли минуты три, пока играла музыка, не шевелясь. Многие юноши и девушки поблизости делали то же самое.

Я понял, что безнадежно отстал и устарел морально.

Они сели, и разговор продолжился. Мила говорила о Фрейде, экзистенциализме и каких-то мотивациях. Еще она говорила слово «ремиссия», которое я постарался запомнить. Каким образом в разговоре участвовал Сметанин, для меня осталось загадкой. Но он тоже что-то произносил близкое к социальной психологии.

В самый разгар экзистенциализма Милу пригласил танцевать молодой человек в звериной шкуре, которая свисала с него живописными лохмотьями. На этот раз танец был другим. Они вышли на свободное место перед стойкой и стали прыгать. Молодой человек в шкуре потрясал кулаками, а лохмотья яростно извивались.

– Ну как? – спросил Сметанин.

– Недурно, – сказал я.

– Значит, так. Я на ней женюсь. Ты будешь свидетелем…

– Почему я?

– Тебе что, трудно? Так надо… Это будет фиктивный брак, – прошептал Сметанин таинственно. Я совсем обалдел от коктейля и непонимающе уставился на Сметанина.

– Фиктивный брак, – повторил он. – Это значит, что мы распишемся, я получу ленинградскую прописку, меня распределят здесь, а потом мы разведемся. Она согласна.

– Мне не хочется, – сказал я. – Это нечестно.

– А честно загонять человека в Кутырьму?! А честно писать липовый диплом для грузин?! – завопил Сметанин.

Этим он меня убил. На соседних столиках с интересом посматривали на нас, ожидая инцидента. Мила подошла к нам после танца и сказала:

– Мальчики, у вас наедине психологическая несовместимость. Я сяду между вами.

И мы продолжали ловить кайф втроем, правда, он никак не ловился. У меня в голове вертелось это дурацкое слово: Кутырьма, Кутырьма, Кутырьма. Оно очень подходило к окружающей обстановке.

6. Фиктивная жизнь

Настроение у меня после того вечера испортилось.

Моя жена заявила, что если я пойду к Сметанину свидетелем на фиктивный брак, то могу наш брак считать тоже фиктивным. Она хорошо знала Сметанина, поскольку до того, как мы поженились, училась в нашей группе. Потом, правда, ей пришлось на год отстать из-за дочки.

– Если уж ты не занимаешься дипломом, а устраиваешь фиктивные браки, пошел бы лучше подработать. На нашу с тобой стипендию я не могу купить дочери даже туфельки.

Она была абсолютно права. Мне все стало казаться в мрачном свете. Мой диплом тоже выглядел фиктивным. Незаметно это слово взяло меня в плен, потому что я постоянно думал то о фиктивном дипломе, то о фиктивном браке. Все вокруг стало фиктивным. Я фиктивно ел, фиктивно спал, слушал фиктивные радиопередачи, смотрел фиктивные детективные фильмы по телевизору. Я делал фиктивные расчеты фиктивных электронных приборов.

Окончательно добил меня Крылов. Выяснилось, что он уже написал свой диплом и теперь работает над диссертацией, потому что Мих-Мих обещал ему аспирантуру. Вот только неясно, что он сначала будет защищать – диплом или диссертацию. Попутно он фактически написал диплом своей Вике, как я и предполагал. Об этом рассказал тот же Сметанин. Правильно говорят, что любовь способна на чудеса. Моя беда состояла в том, что я пережил любовь еще на втором курсе. Нужно было оттянуть ее до диплома.

Сметанин повадился к нам в комнату и вел бесконечные разговоры о преимуществах фиктивного брака и о Кутырьме, местоположение которой он выяснил. Кутырьма была где-то за Уралом, что не устраивало Сметанина. Еще он начал читать Фрейда и нес несусветную чушь о психоанализе.

Мое положение становилось критическим. Спас меня Чемогуров.

Однажды, он, как всегда, вышел из-за интегратора и выгнал Сметанина. Сметанин и не предполагал, что Чемогуров там сидел и слушал его бред о психоанализе и фиктивном браке.

– Вот ты, – сказал Чемогуров, указывая пальцем на Сметанина, – уходи отсюда и больше сюда не приходи. Я запрещаю как ответственный за противопожарное состояние комнаты.

– Почему? – выдавил перепугавшийся Сметанин.

– Потому что он, – и Чемогуров перевел палец на меня, – уже горит синим пламенем.

Сметанин удалился, стараясь сохранять достоинство. Чемогуров тут же переменил шифр на двери и запретил сообщать его посторонним. Он поставил 4-67 в честь того шампанского, которое мы будем пить после моей защиты.

После этого Чемогуров сел верхом на стул напротив меня и долго изучал мое лицо. Я в это время внимательно рассматривал пол.

– Как ты думаешь, чем студент отличается от инженера? – начал Чемогуров. Я понял, что вопрос риторический, поэтому не ответил. – Тем, что студент получает оценку от преподавателя, а инженер ставит ее себе сам, – продолжал Чемогуров. – Преподавателя можно обмануть, а себя не обманешь.

– Вот-вот, – сказал я. – Я и не хочу себя обманывать. Моя работа никому не нужна.

– Любую работу можно делать двояко, – продолжал философствовать Чемогуров. – Можно сделать так, что ею воспользуются один раз и выкинут, как бумажный стаканчик. Но если ты сделаешь ее по-настоящему, она пригодится еще много раз. Ты сам не знаешь, кому и когда она сможет пригодиться.

– Вы ведь сами говорили, что весь смысл моей работы в получении диплома…

– Для тебя, – спокойно парировал Чемогуров. – Но не для человечества.

– Скажете тоже – для человечества! – смущенно возразил я. Мне несколько польстила неясная связь моей работы с человечеством.

– Ты студент, Петя, и останешься студентом до пенсии! – в сердцах вскричал Чемогуров. – Ты будешь вечно видеть не дальше своего носа, вечно зарабатывать хороший балл у начальства, вечно решать маленькие конкретные задачи…

Я обиделся. Особенно меня задело слово «вечно». Мне не понравилось, что мою бездарную деятельность планируют на такой срок.

– Лазеры еще еле дышат! – кричал Чемогуров. – Тебе и не снилось, как они будут применяться! В космосе чем будут сваривать? А?.. У тебя появилась уникальная возможность поставить и решить задачу в общем, для многих случаев, для будущего! Бу-ду-ще-го! – по складам произнес Чемогуров. – А ты страдаешь, что твои расчеты не нужны сейчас в городе Тбилиси.

Чемогуров ушел в свой закуток и с шипением погрузил паяльник в канифоль. А я стал думать над его словами.

В самом деле, я еще ни разу не смотрел на свою работу с такой точки зрения. А ведь нужно смотреть на любую работу именно так. Я старался ее спихнуть и получить маленькую пользу в виде диплома и горстки полезных сведений для грузинского КБ. Теперь мне предстояло переосмыслить задачу и стараться уже для всего мыслящего человечества.

Мыслящее человечество с нетерпением ждало результатов.

И я провалился в программу для машины. Тут моя жизнь стала опять совершенно фиктивной, но уже в другом смысле. Я стал работать по ночам.

Вычислительная машина днем сильно загружена. Поэтому студентам ее в нормальные часы не дают. Мое машинное время начиналось с полуночи и кончалось в шесть утра. Около месяца я жил в странном режиме совы или летучей мыши.

Я просыпался после обеда, часа в четыре. В пять я завтракал и садился за программу и выкладки по расчету тепловых полей. В десять часов вечера я обедал и шел на машину.

Ровно в полночь я нажимал кнопку общего сброса и запускал свою задачу. Устройство ввода заглатывало колоду перфокарт и лампочки на панели начинали дрожать мелкой дрожью.

В шесть часов утра появлялся заспанный инженер по эксплуатации и нажимал ту же кнопку общего сброса. Он сбрасывал мою задачу. В семь утра я приходил домой, ужинал и ложился спать.

Я жил в противофазе с женой и окружающими.

Мыслил я в то время на двух языках, причем оба были не родными. Первым был математический язык формул. Мои тепловые поля выражались через ряд интегралов, среди которых выделялся один. Он имел особенность. Я старался обойти ее и так и сяк, вычисляя интеграл приближенно, но ничего не получалось. Для этого интеграла я придумал специальное имя. Я назвал его «бесконечно подлый змей», потому что он обращался в бесконечность в одной точке, а другие слова выражали мое к нему отношение. На «змея» я тратил уйму времени.

Другим языком на этот период времени стал сильно усеченный английский, в котором было около двух десятков слов. Этот язык назывался АЛГОЛ-60. На нем я разговаривал с машиной.

Может ли машина мыслить? Этот вопрос часто становится предметом дискуссии в прессе. По-моему, он устарел. Машина уже давно мыслит. В этом я убедился на собственном опыте. Правда, она мыслит не так, как нам бы хотелось.

Мои диалоги с машиной выглядели странно.

– Бегин! – говорил я, нажимая кнопку ввода. Этим словом начиналась моя программа. Машина не различала его на слух, но понимала, если слово было набито на перфокарту.

– КОНЕЦ ОТДЫХА, ВРЕМЯ СЧЕТА, – вежливо говорила машина, печатая свои слова на пишущей машинке. И начинала считать.

Чаще всего ей не нравилась моя программа. Проработав несколько минут, машина говорила мне страшное слово АВОСТ. На нормальном языке это означает аварийный останов, хотя я сильно сомневаюсь в наличии слова «останов» в русском языке.

Короче говоря, она останавливалась, потому что произошло деление на ноль или что-то в этом роде. По всей вероятности, это были проделки «подлого змея». После АВОСТА машина терпеливо ожидала продолжения диалога.

Однажды, когда она выдала мне подряд семь «авостов», я ее ударил. Я смазал ей по никелированной панели устройства ввода. Машина и тут оказалась выше меня. Она в восьмой раз произнесла с достоинством это слово и затихла. Я ругался так, что мне не хватало не только алгольных, но и всех известных мне русских слов. Машина молча зациклилась, то есть ушла в себя и минут десять крутилась на одном месте программы, пока я ее не остановил.

Подобные сцены обычно происходили часа в четыре ночи, когда в голове полная путаница, а сквозь окна машинного зала видны только одинокие милицейские машины.

Корректность и твердость машины бесили меня. Я совал ей в пасть новые и новые перфокарты, но она невозмутимо выплевывала АВОСТ или зацикливалась.

Иногда инженер по эксплуатации заставал меня лежащим на пульте в полном изнеможении. Машина же всегда была как огурчик.

Кто же из нас, спрашивается, мыслил?

Я пожаловался на машину Чемогурову. К тому времени он завалил меня исходными данными по лазерной сварке, которые брались неизвестно откуда. Но из-за упрямства машины результаты задерживались.

– Всякая машина – это женщина, – глубокомысленно изрек Чемогуров. – Только лаской, Петя, только лаской и нежностью. Грубым напором ты ничего не добьешься.

Я не успел воспользоваться его советом, потому что подошло время жениться Сметанину. Я уже успел позабыть, что приглашен свидетелем. Но Сметанин это хорошо помнил. Продолжение моего романа с машиной пришлось отложить. Сметанин нашел меня и потребовал выполнения обязательств. Я сказал, что жена против. Сметанин презрительно посмотрел на меня и обозвал подкаблучником.

– Сделай так, чтобы она не знала. Ты же все равно каждый вечер уходишь из дома. Не все ли ей равно – на свадьбу или на машину?

И я решился. Кроме всего прочего, я никогда не видел фиктивного брака. Хотелось посмотреть, как это выглядит. Было только одно маленькое затруднение. На свадьбу нужно было одеться поприличнее, чем на работу. Жена, конечно, сразу обратила внимание, когда я наряжался.

– На работу так не ходят, – сказала она. – У тебя, наверное, свидание?

– Конечно, свидание, – сказал я. – Чемогуров советовал подойти к машине как к женщине. Теперь я всегда буду ходить к ней нарядным и с цветами.

Между прочим, я так потом и делал. Может быть, именно это мне помогло.

Но в тот вечер жена не оценила моего юмора, и мы с ней немного поспорили. В результате я чуть не опоздал во Дворец бракосочетания, где регистрировались Сметанин и Мила.

Когда я с букетом белых хризантем влетел во Дворец, до бракосочетания оставалось полторы минуты. А во Дворце график бракосочетаний выполняется с точностью железнодорожного расписания. Это я знал еще по своей регистрации.

Я взбежал по мраморной лестнице наверх и ворвался в зал, где происходило построение участников. Процедурой руководила миловидная девушка. Она выстраивала всех парами перед закрытыми дверями в самый главный зал, где совершалось таинство.

– Впереди жених и невеста, – командовала она. – Дальше свидетели…

Какая-то незнакомая девушка подхватила меня под руку и повела. Мы пристроились за Сметаниным и Милой. Мила на этот раз была в нормальном свадебном платье. Сметанин, красный от духоты и ответственности, обернулся и погрозил мне кулаком.

– Следующими становятся родители невесты… – продолжала вещать распорядительница.

За нами пристроилась еще одна пара. Я скосил глаза и, к своему ужасу, обнаружил, что пара эта состоит из элегантной пожилой женщины в розовом костюме и профессора Юрия Тимофеевича, моего руководителя.

Он был строг и торжественен.

– Здра… – прошептал я, но задохнулся.

Профессор кивнул мне немного холодновато. Мол, не стоит церемониться, после поговорим. Я отвернулся, чувствуя, что мой затылок немеет под взглядом профессора. Вот и состоялась наша встреча!

Больше всех я в тот момент ненавидел Сметанина. Только теперь я понял, зачем я ему понадобился в качестве свидетеля.

Сметанин прикрывал мною свой фиктивный брак. Я был буфером между ним и профессором.

Заиграл свадебный марш композитора Мендельсона, и мы вошли в зал бракосочетаний, чтобы выполнить формальности фиктивного брака.

7. Свадьба понарошке

Интересно было бы узнать - о чем свидетельствует брачный свидетель? Свидетель в суде, например, рассказывает, как произошло преступление. При этом он обязуется говорить правду и только правду. С брачного свидетеля таких обязательств не берут. По-видимому, он должен засвидетельствовать, что знает жениха с хорошей стороны и уверен в благоприятном браке. То есть я должен был сделать именно то, против чего активно возражала моя совесть.

Тем не менее, в нужный момент я вышел к столу и поставил свою подпись там, где требуется.

– А теперь, товарищи, поздравьте новобрачных! – сказала главная женщина с бархатной красной перевязью.

Мы все, толпясь, подошли к Сметанину и Миле и принялись их целовать куда попало. Хуже того, пришлось целовать и родителей. Я облобызался с собственным профессором, чувствуя, что никогда еще не был в более идиотской ситуации.

– Как ваши расчеты? – спросил он меня между поцелуями.

– Как сказать?.. Скорее хуже, чем лучше, – ответил я и снова приник к его щеке.

После этого мы дружной гурьбой спустились вниз и принялись рассаживаться в такси. Я как свидетель ехал с новобрачными в специальной машине с переплетенными колечками на крыше. К колечкам примотали большую куклу в свадебном платье с фатой. Кукла хлопала глазами на ветру и была очень похожа на Милу. Эта кукла символизировала что-то хорошее.

Мы поехали сначала на Дворцовую площадь, где трижды объехали вокруг Александровской колонны. Зачем это понадобилось, не знаю. Таков обычай. Эти загадочные обычаи плодятся с огромной быстротой. Кажется, уже появилась мода взбираться на купол Исаакиевского собора в день бракосочетания.

Потом мы поехали в ресторан «Ленинград», где был заказан свадебный ужин. Заказывал ужин Юрий Тимофеевич, который взял на себя и другие свадебные расходы. Если бы профессор знал, что его дочь вступает в фиктивный брак, он не потратил бы ни копеечки.

– А ты не боишься, что придется расплачиваться при разводе? – шепнул я Сметанину, чтобы хоть как-нибудь испортить ему настроение.

– Не имеет права. Я узнавал у юриста, – быстро ответил он.

Колоссальный человек!

Все расселись за столом. Гостей было человек сорок. С одной стороны стола сидели старики – тети, дяди, бабушка Милы и прочие родственники. По другую сторону – молодежь. Были ребята из нашей группы, включая Крылова и Вику. Вика разглядывала всех с повышенным интересом и невзначай наводила справки. Она готовилась к своему браку. Крылов до сих пор пребывал в состоянии «грогги» и никого, кроме Вики, не замечал.

Мои неприятности продолжились и в ресторане, потому что меня назначили тамадой. Я должен был выкликать тосты и время от времени организовывать хор, завывающий «Горько!»

Сметанин и Мила целовались кинематографично и не без чувства. Было не похоже, что впереди их ждет фиктивный брак. Я тем временем потихоньку записывал на салфетке имена и отчества всех родственников, чтобы, не дай Бог, не перепутать.

– А теперь мы попросим бабушку Милы Калерию Федоровну сказать несколько слов и напутствовать новобрачных! – кричал я голосом циркового клоуна.

И несчастная бабушка, принимая за чистую монету все происходящее, проникновенно говорила о трудностях и радостях семейной жизни. «Рука об руку…» «Умейте прощать друг другу…» «Главное – дети…» Сметанин понимающе кивал.

– Горько! – крикнула Вика и вдруг ни с того ни с сего запустила пустым фужером в стенку. Фужер просвистел над головой профессора и разлетелся на мелкие брызги.

– На счастье! – твердо сказала бабушка, выпила и тоже хряснула своим фужером об пол.

Сразу возник официант. Он обеспокоенно повертелся вокруг стола и наклонился к уху профессора. Юрий Тимофеевич, благодушно улыбаясь, что-то сказал официанту. Тот испарился.

Сметанин и Мила опять слились в поцелуе. Они, кажется, вошли во вкус. Свадьба потеряла управление и покатилась дальше сама собой, как трамвай, у которого отказали тормоза. Заиграл оркестр, гости пошли танцевать, а ко мне подсел Юрий Тимофеевич. Он был в приподнятом расположении духа.

– Вот как бывает, Петя, – сказал он, обобщая совершающееся в одной фразе.

Потом он помолчал и стал расспрашивать о Сметанине.

– Скажите, как вам нравится Боря? Вы ведь его хорошо знаете… Как студент он… э-э… немножко с ленцой. Но мне кажется, если захочет, он своего добьется. Не правда ли?

– Совершеннейшая правда! – убежденно сказал я.

– Хорошая пара… – сказал профессор, с любовью глядя в зал, где на площадке перед оркестром кружились Сметанин и Мила.

– Очень подходят друг другу, – согласился я.

– Так что Боря? Мне хотелось бы знать ваше мнение. Вы ближайший его товарищ.

Всякий раз, когда у меня спрашивают мое мнение, я теряюсь. И вовсе не потому, что не обладаю им. Дело в том, что в подавляющем большинстве случаев хотят услышать не мое мнение, а подтверждение своему. Вот и сейчас профессор Юрий Тимофеевич хотел услышать от меня, что Сметанин превосходнейший человек, добрый товарищ и верный друг. Я же придерживался мнения, что Сметанин большой прохиндей, бездарен, но энергичен. Поэтому я сказал:

– Боря очень энергичен…

– Так! – воскликнул Юрий Тимофеевич, радуясь совпадению.

– Любит общество. Всегда живет жизнью коллектива, – продолжал я, вспомнив его поручение относительно мест распределения.

– Ага! – кивнул профессор.

– По-моему, Мила любит его, – закончил я свое мнение.

– Я тоже так думаю, – сказал профессор.

А ведь умный человек! Лауреат государственной премии. Большая голова в своей области. Почему умение разбираться в людях никак не коррелирует с профессиональным совершенством? Проще говоря, почему профессора, академики и, скажем, народные артисты могут быть сущими детьми во всем, что касается человеческих отношений?

Профессора опять отвлек официант. Они стали обсуждать горячее и сладкое. Что когда подавать. А я пригласил Вику, потому что она явно скучала. Крылов не умел танцевать и только шептал ей что-то на ухо. Я дружески отстранил Славку и повел Вику на площадку.

Слава Богу, играли что-то спокойное. Можно было поговорить.

– Как тебе это все нравится? – спросил я.

– Очень! – мечтательно сказала Вика. – Они такие счастливые!

«Сопли и волгли»,— подумал я.

- Я вот только удивляюсь твоему участию…

– А что? – не понял я.

– Всем известно, что при кафедре оставят двоих, – сказала Вика. – Крылову место обеспечено. Мы думали, что вторым будешь ты. А теперь, скорее всего, оставят Борьку. Как же не помочь зятю?..

Я отодвинул Вику от себя и осмотрел ее, продолжая танец. Наконец я ее увидел. Оказывается, можно проучиться с человеком пять лет, а увидеть один раз в ресторане во время танца.

Я подумал, что Крылов непроходимый дурак. У меня даже появилось желание его спасти. Но вмешиваться в чужую личную жизнь не принято.

Я поблагодарил Вику за танец и вернул Крылову.

Дальше были какие-то незначительные свадебные эксцессы. Кто-то куда-то убегал, его ловили, успокаивали, пили на брудершафт, целовались, хохотали над чем-то; привели иностранца, усадили, пили с ним на брудершафт, целовались, выясняли, откуда он, наконец выяснили. Он был с острова Маврикий.

В общем, все как обычно.

В полночь я обнаружил себя стоящим в вестибюле ресторана в обнимку с профессором. Я выяснял, почему он к себе на диплом взял меня, а дочь выдал за Сметанина. Я находил это нелогичным. Профессор настойчиво грозил мне пальцем и смеялся.

Самое интересное, что и в этот раз у меня было машинное время. Я вышел на машину в час ночи, шутил с нею и пел ей цыганские романсы. Видимо, машине это понравилось. Под утро затрещало АЦПУ, что в переводе на русский язык означает «алфавитно-цифровое печатающее устройство» и машина выдала мне рулон бумаги с буквами и цифрами. Я засунул рулон под мышку и пошел домой разбираться.

Когда я проснулся днем, рулон лежал под подушкой. Я развернул его и прочитал следующий текст:

2 х 2 = 4

3 х 3 = 9

4 х 4 = 16

ПОНЯЛ?

НЕ ПЕЙ ПЕРЕД РАБОТОЙ НА ЭВМ!

ЦЕЛУЮ, МАНЯ.

Этот текст был повторен раз тысячу.

Думаю, что это была шутка инженера по эксплуатации. Впрочем, не уверен.

8. Гений

В течение некоторого времени после свадьбы профессор проявлял ко мне повышенное внимание. Он звонил по телефону и интересовался, как идут дела. Я неизменно отвечал, что нормально. Наконец Юрий Тимофеевич зашел в нашу комнату, чтобы посмотреть на результаты. Я показал ему теоретические кривые, выкладки с интегральными уравнениями, «бесконечно подлого змея» и алгольную программу.

– Все хорошо, только программа не идет, – сказал я.

– Как это не идет? Должна идти, – сказал профессор.

– Я тоже так думаю.

– Ничего! Пойдет, – сказал Юрий Тимофеевич и похлопал меня по плечу. – А как настроение? Как дела дома? Вы ведь, кажется, женаты?

– Кажется, – сказал я.

Профессор недоуменно поднял брови.

– Я давно не видел жену, – пояснил я. – Мы с ней расходимся во времени.

Профессор понимающе улыбнулся. Потом в его взгляде мелькнула какая-то мысль. Он наклонился ко мне и прошептал заговорщически:

– Есть способ обрадовать жену…

Теперь уже я недоуменно поднял брови. А Юрий Тимофеевич рассказал о том, что у него есть друг, член-корреспондент. У члена-корреспондента есть сын. Сын учится на втором курсе нашего института, только на другом факультете. И у него нелады с математикой. Нужно помочь ему разобраться в интегралах. Сам член-корреспондент их уже подзабыл, да ему и некогда. Вот он и ищет репетитора своему сынку. Профессор сказал, что если я за две недели натаскаю его, мне очень неплохо заплатят.

– Они живут совсем рядом с институтом. По дороге в вычислительный центр будете заходить к ним и проводить занятие. Отец, понимаете, очень меня просил. Договорились?

Конечно, мы договорились. А что было делать?

На следующий день мне сообщили, когда можно приходить. Вечером я отправился к члену-корреспонденту. Он действительно жил в двух шагах от института, в новом красивом доме. Я поднялся на четвертый этаж и нажал кнопку звонка. За дверью раздался звучный лай.

Мне открыл сам член-корреспондент. Он был маленького роста, лысоватый, с быстрыми и умными глазами. На ногах были шлепанцы. Рядом с ним стояла черная собака почти с него ростом. Собака бросилась лапами мне на грудь и лизнула длинным языком в щеку. Нельзя сказать, чтобы это мне понравилось.

– Она у нас ласковая, – сказал хозяин. – Проходите…

Я разделся, и меня провели в комнату к сыну.

– Можете приступать, – сказал член-корреспондент и ушел. За письменным столом сидел юноша цветущего вида. У него были широкие плечи, розовые щеки и унылое выражение лица. Я подошел к нему и протянул руку. Он встал. Росту в нем было на двух членов-корреспондентов. Просто удивительно, какие фокусы вытворяет наследственность!

– Петр Николаевич, – солидно представился я.

– Гений, – сказал он смущенно.

– Это понятно, что гений, – сказал я. – А можно как-нибудь попроще?

– Геня, – сказал он, смотря на меня сверху своими детскими глазами.

– Ну что ж, Геня, – сказал я. – Давайте ваши интегралы!

Он сразу сник, обреченно повернулся к столу и стал листать тетрадку. Мы начали заниматься.

Надо сказать, что такой патологической неприязни к математике я никогда больше не встречал. Вид интеграла вызывал у Гения физическую муку. Он смотрел на него, шевелил губами, морщился, но ничего, кроме слова «дэикс» не произносил. Я понял, что натаскать его за две недели будет чертовски трудно.

Для начала я попытался определить глубину невежества Гения. Другими словами, я хотел узнать, какие разделы математики он знает твердо. Я решил идти от интегралов к начальной школе. Производных и дифференциалов Гений не знал начисто. Элементарные функции присутствовали в его памяти лишь в виде намека. С формулой квадратного трехчлена Гений был знаком понаслышке. С несомненностью выяснилось, что твердо он знал только таблицу умножения.

Я спросил, каким образом ему удалось закончить школу.

Гений пожал плечами и кивнул головой на дверь. Я понял, что он указывает на своего папу, члена-корреспондента.

– Репетиторы, – сказал он.

Я очень мягко сказал, что здесь нужна целая дивизия репетиторов. Гений согласился.

– У меня хорошая кратковременная память, – признался он. – Я могу выдолбить наизусть, как стихи.

И он неожиданно начал читать на память:

– «Есть и в моем страдальческом застое часы и дни ужаснее других… Их тяжкий гнет, их бремя роковое не выскажет, не выдержит мой стих…» Это Тютчев. Это я понимаю… – с тоской сказал он.

И он прочитал стихотворение до конца. Читал он хорошо, с чувством.

– Хотите еще? – спросил он.

Я в растерянности кивнул. Гений прочитал Пушкина, Блока, кого-то еще. Мне стало грустно, нахлынули разные мысли. Я решил остановить Гения. Все-таки у нас урок математики, а не вечер поэзии.

– А почему вы не выбрали что-нибудь погуманитарнее механико-машиностроительного факультета? – спросил я.

– Папу там все знают. Они у него учились… Он считает, что стихи – это не занятие для человека.

– Что же мы будем делать?

– Нам главное – решить упражнения. К сессии я теорию выучу, – сказал Гений.

– Решения объяснять? – спросил я.

Гений страдальчески взглянул на меня.

– Я вам лучше стихи буду читать, – попросил он.

И я принялся за работу. Я передвинул к себе задачник Бермана и принялся щелкать интегралы. Я работал профессионально, с чувством некоторой гордости. Гений никуда не отходил, он смотрел в тетрадку и шептал стихи:

– «Не растравляй моей души воспоминанием былого; уж я привык грустить в тиши, не знаю чувства я другого. Во цвете самых пылких лет все испытать душа успела, и на челе печали след судьбы рука запечатлела…» Баратынский, – комментировал он. – Поэт первой половины прошлого века.

Надо сказать, у Гения был безукоризненный поэтический вкус. Таким образом, мы повышали уровень друг друга. Я рос гуманитарно, а Гений математически. Хотя правильнее будет сказать, что каждый из нас безуспешно пытался приобщить другого к недоступной ему красоте.

После стихов и интегралов я шел на машину и бился с «бесконечно подлым». Пока перевес был на его стороне.

Когда папы не было дома, Гений брал гитару и тихонько напевал мне романсы. Под романсы дело шло еще быстрее. Скоро я перерешал все интегралы из задачника, и Гений стал приносить мне другие, которые выдавал ему преподаватель в институте.

Таким образом мы провели с ним две недели по два часа на урок. Всего двенадцать занятий, или сутки чистого времени. Интегралы стали иссякать. Под конец мы всё чаще беседовали о жизни. Моя симпатия к Гению очень выросла. Я полюбил это детское существо с нежной поэтической душой. Одно я понял ясно: инженером Гений никогда не станет. Мне было непонятно, зачем он досиживает институт до конца, а родители гробят деньги на репетиторов.

Гений сам писал стихи. Он показывал их мне. Стихи были элегические.

– Если станешь поэтом, смени, пожалуйста, имя, – сказал я.

– Понимаю, – сказал он.

На последнее занятие он притащил мне всего один интеграл. Этот интеграл с большим трудом раздобыл преподаватель. У нас с ним был заочный поединок. Сумеет ли он составить интеграл, который я не смогу взять? Я за две недели гигантски повысил свой класс.

– Он сказал, что этот пример из Университета, – доложил Гений.

– Посмотрим! – бодро сказал я.

Гений запел «Выхожу один я на дорогу», а я приступил к интегралу. Я затратил на него сорок пять минут. Когда я нарисовал ответ и обвел его жирным овалом, что-то в интеграле показалось мне знакомым. Я присмотрелся повнимательнее и убедился, что если заменить переменную, то интеграл превратится в моего любимого «бесконечно подлого змея».

Почти не дыша, я проделал эту операцию.

У меня получился ответ. Получилась функция, довольно сложная, зависящая от нескольких параметров, но без особенности. Особая точка исчезла! Это означало, что с «бесконечным змеем» было покончено!

– Гений! – прошептал я.

– А? – отозвался Гений.

– Это я гений! Понимаешь?.. Я два месяца мучился с этим интегралом на работе, а тут решил его как учебный пример! Невероятно!

И мы с Гением спели вместе «Эх, раз! Еще раз!..» Оба были счастливы.

На шум прибежала мама Гения.

– Мама, мы все решили, – сказал Гений.

– Ах, я не знаю, как вас благодарить! – сказала мама и пригласила меня в другую комнату. Там, немного помявшись, она сказала:

– Петр Николаевич, мне хотелось бы знать, какова ваша преподавательская ставка в час?

– Рубль, – подумав, сказал я. Мне показалось, что эта ставка наиболее подходит.

– Ну что вы… Что вы… – забормотала она. – Нужно ценить свой труд.

Она достала из ящика письменного стола конверт, быстро отвернулась, проделала с ним какую-то манипуляцию и вручила конверт мне. Я поблагодарил и сунул его в карман.

Потом я прощался с Гением, с мамой, с членом-корреспондентом и собакой и вышел на лестничную площадку. В кармане шевелился конверт. Он мешал мне идти. Я вынул его и пересчитал деньги. В конверте было семьдесят два рубля. Таким образом я узнал, что моя преподавательская ставка составляет три рубля в час.

Но даже эта тихая радость не могла заслонить чудо расправы с «бесконечно подлым змеем».

В тот вечер я не пошел на машину, а понесся домой вносить исправления в программу. Я чувствовал, что победа близка. Голос Гения распевал во мне марши.

– Ничего удивительного! – сказал Чермогуров, когда узнал о моем достижении. – А ты думал, стихи – это так? Сотрясение воздуха?… Они вдохновляют, вот что они делают! Скажи спасибо своему Гению.

9. Миг удачи

Какое это было счастье! Кто его не испытал, тот не поймет.

Машина стала выдавать результаты. Я ходил к ней, как на праздник, начищенный, умытый и наглаженный. Я влюбился в нее, как Крылов в свою Вику. Машина превратилась в вежливое и понятливое существо. Кокетливо помигав лампочками, она печатала мне изотермы.

Изотермы появлялись на широком белом рулоне, который медленно выползал из АЦПУ. Они имели вид концентрических эллипсов. Эллипсы распускались, как бутоны роз. Я плясал возле АЦПУ и время от времени подбрасывал в устройство ввода новые исходные данные - как дрова в печку.

За несколько дней я теоретически сварил лазером все возможные сочетания металлов, для любых толщин и конфигураций деталей. Вольфрам с титаном, титан с ванадием, сталь с латунью и тому подобное.

Рулоны с изотермами и другими данными я приносил в нашу комнату и сваливал у себя на столе. Довольный Чермогуров рассматривал изотермы и что-то бормотал. Кроме того, он снабжал меня все новыми и новыми параметрами.

Наконец параметры кончились. Мне казалось, что я обеспечил лазерную технологию на много лет вперед.

В нашей комнате появился незнакомый человек. Его привел Чермогуров. Он был седой, с короткой стрижкой и лицом боксера. Широкие скулы и приплюснутый нос. Звали его Николай Егорович.

Николай Егорович занял стол Крылова. Сам Крылов уже давно исчез. Его потерял из виду не только я, но и Мих-Мих, и даже Сметанин. Никто не знал, где Крылов и чем он занимается. Сметанин высказывал предположение, что Крылов готовится к свадьбе.

Николай Егорович зарылся в рулоны. Предварительно он очень вежливо испросил мое согласие. Я согласился. Он что-то выписывал в тетрадку, накладывал изотермы одна на другую и считал на логарифмической линейке. Мне он не мешал.

Сметанин, который жил теперь с Милой у профессора и продолжал разыгрывать фиктивный брак, рассказал Юрию Тимофеевичу о моем успехе. Профессор пришел ко мне и долго разглядывал изотермы.

– Поздравляю, Петя, – сказал он. – Теперь нужно срочно написать отчет по теме и лететь с ним в Тбилиси. – Пишите с таким расчетом, чтобы это вошло потом в дипломную работу.

– Ясно, – сказал я.

Я засел за отчет. В первой главе я описал метод решения, во второй изложил применявшиеся численные методы, в третьей дал сведения о программе. Приложением к отчету были изотермы и другие кривые, характеризующие режимы сварки. Я сам их начертил на миллиметровке, вкладывая в дело душу. Получился капитальный труд.

Зоя Давыдовна перепечатала его в пяти экземплярах на машинке. На титульном листе значилось: «Научный руководитель темы» (подпись профессора) и «Ответственный исполнитель» (моя подпись). Это выглядело шикарно. Я подумал, что в последних двух словах решающим является первое: «ответственный». Мне было очень радостно, что оно перевесило слово «исполнитель».

Отчет переплели в коленкор и снабдили золотым тиснением. Я носил его с собой, не в силах расстаться.

Мой пыл, как всегда, охладил Чемогуров.

– Не думай, что ты герой, – сказал он, листая отчет. – По-настоящему твоего в этом томе – только подпись и две-три идеи. Остальное – интерпретация… А профессор был прав, – добавил он.

– В чем? – спросил я.

– В том, что взял тебя. Понимаешь, когда шли споры, кому всучить договор, он потребовал отчеты о лабораторных работах всей вашей группы. Твои отчеты были самыми аккуратными. Ты лучше всех рисовал кривые, да еще цветной тушью… «Вот человек, который мне нужен!» – сказал тогда Юрий Тимофеевич. И действительно – на отчет приятно смотреть.

Нет, разве можно так плевать человеку в душу, я вас спрашиваю?

– Да ты не обижайся, – сказал Чемогуров. – Я тоже в тебе не ошибся. Все-таки две-три идеи – это не так мало, как ты думаешь. Возможно, инженером ты станешь.

Я стал оформлять командировку в Тбилиси. Оформление было довольно хитрым, потому что студентам командировки не полагаются. Мне выписали материальную помощь, чтобы я смог слетать туда и обратно. Юрий Тимофеевич вручил мне акты о приемке договора в нескольких экземплярах. Я должен был подписать их в Тбилиси и скрепить печатями.

Но прежде, чем я улетел, случилось одно событие. На первый взгляд, незначительное. Мне позвонили из одного НИИ и предложили выступить с докладом по моей теме. Я недоумевал, откуда они узнали.

Когда я туда пришел, меня встретил Николай Егорович. Мне оформили пропуск, и Николай Егорович повел меня по территории. Это был огромный завод вакуумных приборов. НИИ был при нем.

Сначала Николай Егорович провел меня в цех, где изготовлялись детали приборов. Я своими глазами увидел лазерную сварку, над которой бился уже несколько месяцев. Это зрелище мне очень понравилось. Везде была чистота, микроскопы, микрометрические винты и так далее, а луч лазера выжигал на поверхности металла маленькую точку.

Потом мы прошли в зал, где было человек пятнадцать народу.

Николай Егорович представил меня и дал слово. Я говорил полчаса, а потом еще час отвечал на вопросы. Я был готов расцеловать этих, в общем-то, довольно хмурых людей. Я первый раз почувствовал, что сделал работу, которая кому-то нужна. Но тут же выяснились и другие, менее приятные вещи.

Во-первых, мой метод не годился для жестких режимов сварки. Были у них там такие странные режимы. Во-вторых, погрешность вычислений в областях, близких к центру луча, была слишком велика. Я обещал подумать и внести коррективы в метод.

– Ну что? – сказал Чемогуров на следующий день.

– Немножко раздолбали, – сказал я.

– Угу, – удовлетворенно сказал он. – И что же дальше?

– Есть идея. Можно внести поправку.

Чемогуров ничего не сказал, но мне показалось, что он доволен. Я взял билет на самолет и полетел в Тбилиси, предвкушая новый триумф.

10. В объятиях заказчиков

С отлетом вышла маленькая заминка. Часов на восемь. Самолет, который должен был доставить меня в Тбилиси, задержался. Я слонялся по аэропорту, по десять раз подходя к киоскам «Союзпечати» и сувениров. Время от времени я обращался в справочное бюро. Девушка в синей форме говорила: «Ждите». Я ждал. Потом я нашел мягкое кресло и задремал. Когда я проснулся, выяснилось, что самолет уже улетел. Меня стали пристраивать на другой самолет. Это было скучно и неинтересно.

Самое главное, что в Тбилиси меня теперь не могли встретить. Они знали только тот рейс, который я пропустил. Его я сообщил накануне телеграммой. Мне уже так надоело вылетать, что было все равно.

Наконец меня посадили куда-то, и мы полетели. Лететь тоже было неинтересно. Под нами были только облака. Три часа я передвигался над ними со скоростью восьмисот километров в час или что-то около того. Потом мы сели. Никаких цветов, делегаций и приветственных речей. Я нашел автобус и поехал в город.

В Тбилиси было еще тепло. Я вышел из автобуса и прочитал название улицы. Улица называлась проспект Шота Руставели. Было уже около десяти часов вечера. По проспекту двигались нарядные толпы. Все говорили по-грузински. Я стоял с портфелем на тротуаре не в силах начать расспросы. Мне казалось, что меня просто не поймут.

У меня был записан лишь номер служебного телефона Меглишвили. Однако сейчас он был бесполезен.

Я побрел по проспекту и набрел на гостиницу. Там я стал объяснять положение немолодой грузинке, администратору гостиницы. Я размахивал почему-то актами о приемке договора и во всем обвинял «Аэрофлот».

– Вах! – сказала она. – Ну что мне с тобой делать? Живи, конечно! До завтра, – добавила она.

И я поселился до завтра в номере на двоих, удачно сочетавшем восточную экзотику с европейским комфортом. Экзотика состояла в чеканке, украшавшей стену, и запахе шашлыка, доносившемся из ресторана снизу. Комфорт заключался в телефонном аппарате и двух кроватях с подушками. Я рухнул на одну из них, стараясь не обращать внимание на шашлычный дух.

Проснулся я от сильного храпа. Было уже светло. На соседней кровати спал человек, с головой завернутый в одеяло. Я сел на кровати, и в тот же момент храп прекратился. Потом из-под одеяла появилось лицо с усами. Лицо уставилось на меня лучезарным взглядом и что-то сказало по-грузински.

– С добрым утром! – сказал я.

Лицо подмигнуло мне, затем из-под одеяла высунулась волосатая рука и принялась шарить под кроватью. Она извлекла оттуда бутылку коньяка и поставила на тумбочку. Вопросительно взглянув на меня, лицо снова подмигнуло.

– Я из Ленинграда, – зачем-то сказал я.

– Цинандали, – сказал человек очень доброжелательно. Я не совсем понял. То ли его фамилия была Цинандали, то ли он оттуда приехал. Он спустил ноги на пол и протянул мне руку.

– Автандил, – сказал он. – Можно Авто.

– Петр, – сказал я. – Можно Петя.

Ноги у него были такими же волосатыми, как и руки. Вообще он был очень волосатый. На вид ему было лет сорок пять. Ни слова больше не говоря, Автандил босиком подошел к умывальнику и вымыл два стакана. Из одного он предварительно вытряхнул зубную щетку. Поставив стаканы рядом с коньяком, он заполнил их на две трети.

– Пей! – сказал он.

Я поднес стакан ко рту.

– Стой! – воскликнул он. Потом приподнял свой стакан, сделал им приветственный взмах и сказал с сильным акцентом:

– Будем знакомы… Автандил. Можно Авто.

– Петр, – повторил и я. – Будем!

Мы выпили. Автандил снова полез под кровать и вытащил оттуда связку коричневых колбасок на ниточке. Колбаски были сладкие. Внутри у них были орешки на ниточке. Мы стали есть колбаски и разговаривать.

Вскоре мы уже сидели на кровати Авто в обнимку и пели:

– Тбилисо! Мзизда вардебис мхарео…

Причем я пел по-грузински лучше, чем он. Он пел с акцентом. Потом Авто спросил:

– Ты зачем здесь?

– И правда! – вспомнил я. – Надо позвонить.

Я набрал номер телефона и сказал не очень твердо:

– Будьте добры товарища Мегли… швили…

– Я у телефона, – ответил трубка.

– Говорит Верлухин. Я в Тбилиси…

– Где?! – крикнула трубка так пронзительно, что Авто покрутил головой.

Я назвал гостиницу и номер. В трубке послышались прерывистые гудки. Я не успел вернуться к Авто, как Меглишвили уже вбегал в номер, распахивая на ходу объятия. Так быстро он мог доехать только на пожарной машине или на «Скорой помощи». Он расцеловал меня, как родного, даже интенсивнее, а заодно расцеловал и Автандила. Автандил тут же полез за бутылкой. Пол под его кроватью был выстлан бутылками коньяка. Это было очень удобно. Выяснилось, что Меглишвили зовут Гия, и он тут же к нам присоединился.

Через некоторое время пришла горничная и стала меня выселять. Меглишвили вышел с ней на пять минут. Вернувшись, он сказал:

– Неделю можешь жить! Год можешь жить! Сколько хочешь, можешь жить! Никто не тронет.

Потом мы поехали в институт. Это было очень высокое и узкое здание. Мой пропуск уже дожидался в проходной. Меглишвили повел меня по лестнице, мы куда-то повернули и очутились в приемной Зураба Ираилиевича. Приемная была размером с баскетбольную площадку. В одном ее углу находился небольшой бассейн с золотыми рыбками. Пол был устлан коврами. Гия что-то сказал секретарше, и та исчезла за дверью, к которой была привинчена табличка: «Директор Зураб Ираклиевич Харахадзе». Табличке была из бронзы. Секретарша появилась через пять секунд и жестом пригласила нас в кабинет.

Зураб Ираклиевич сидел за столом. В руке у него была курительная трубка. В кабинете было все, что нужно для жизни. Цветной телевизор, бар, кресла, диваны, журнальный столик, книжный шкаф, натюрморты на стенах и тому подобное...

Мы тепло поздоровались, и я вынул из портфеля три экземпляра отчета.

– Вот, – скромно сказал я. – Нам удалось кое-что сделать.

Зураб Ираклиевич взял отчет и взвесил его в руке. Потом он перелистал его, выражая удивленное внимание. Меглишвили делал в это время то же самое, пользуясь вторым экземпляром отчета. Зураб Ираклиевич нажал кнопку и сказал в микрофон:

– Чхилая ко мне.

В кабинете возник Чхилая. Он почтительно взял отчет и стал рассматривать кривые, цокая языком.

– Как ви оцениваете? – спросил Зураб Ираклиевич.

– Именно то, что нам нужно, – быстро сказал Чхилая.

– Ми тоже так думаем, – сказал Зураб Ираклиевич.

Он взял все три экземпляра, подошел к книжному шкафу, открыл его ключом, поставил отчеты на полку и снова закрыл шкаф. По тому, как он это делал, я понял, что отчеты никогда больше не покинут этого шкафа.

– Ви свободны, – сказал он Чхилая. Тот провалился.

Зураб Ираклиевич взял меня за локоть и повел по направлению к бару, расспрашивая о Юрии Тимофеевиче, о его здоровье и прочем. Я стал рассказывать о свадьбе Милы. Это всех заинтересовало. Щелкнули автоматические дверцы бара, засияли зеркальные стенки, заискрились вина и коньяки.

– Что будете пить? – спросил Зураб Ираклиевич.

– Замороженный «Дайкири», – сказал я, вспомнив один из романов Хемингуэя.

Зураб Ираклиевич слегка склонил голову, оценив во мне знатока. Мой заказ не застал его врасплох. Двигаясь на редкость элегантно, он приготовил три дайкири, и мы уселись за столик, потягивая коктейли из соломки. На столике лежали сигареты «Филип Морис» в коричневой пачке. Разговор шел о погоде, тбилисском «Динамо» и грузинских марках коньяка. Некоторые мы тут же дегустировали. Никто не заикнулся о моей работе - будто ее и не было.

– Да, чуть было не забыл! – сказал я. – Нужно оформить акты.

Я достал бланки. Зураб Ираклиевич изучил их и положил к себе на стол.

– Завтра вам передадут, – сказал он. – Ну что же… Вам надо познакомиться с Тбилиси. Гия, чтобы все было… понимаешь?

Гия понимающе зажмурил глаза.

Последний аккорд гостеприимства был, вероятно, самым громким и ликующим. К сожалению, я его не помню совсем. Я очнулся в самолете, на высоте десяти тысяч метров. Передо мной стояла стюардесса, наблюдая за процессом моего пробуждения. В руках у меня был большой рог с отделкой из серебра и на серебряной цепочке. В роге было еще много вина. Из нагрудного кармана, наподобие платочка, торчали сложенные бумажки. Я развернул их и убедился, что это подписанные акты о приемке договора. Акты юридически удостоверяли, что я выполнил научную работу на двадцать тысяч рублей.

– Гражданин, – сказала стюардесса. – Пристегнитесь.

– Зачем? – спросил я.

– Идем на посадку.

Я допил вино из рога и пристегнулся. На роге я заметил серебряную пластинку с гравировкой: «Другу Петру от друга Автандила с большой любовью. Чтоб жизнь твоя всегда была полна, как этот рог!»

Когда он успел это сделать?

Теперь, когда меня спрашивают, бывал ли я в Тбилиси, я всегда нерешительно отвечаю: «Да как сказать…»

И действительно, как сказать?

11. Распределение

Я прилетел как раз вовремя. Начиналось самое главное.

На кафедре вывесили листок с местами распределения. Места уже были известны благодаря моим стараниям. Несмотря на это, группа толпилась возле листка и снова занималась обсуждением. Ходили самые невероятные слухи. Кто-то утверждал, что в Новгороде дают квартиру. Сметанин заявил, что в одном почтовом ящике, который фигурировал в списке, квартальная премия больше зарплаты за тот же период. Вероятно, врал, как всегда.

Я пришел в нашу комнату и показал Чемогурову акты.

– Они даже отчет как следует не посмотрели, – сказал я.

– Ты наивный человек, – сказал Чемогуров. – У них оставались лишние двадцать тысяч рублей. Приближался конец года. Вот они их и потратили. Все довольны – и они, и мы.

– Я недоволен, – сказал я.

– Ты тщеславен, – заявил Чемогуров. – Кстати, могу сообщить, что тебя оставляют на кафедре. Вместе с Крыловым. Его в аспирантуру, а тебя мэнээсом.

– Кем?

– Младшим научным сотрудником. Сто пять рэ… Юрий Тимофеевич уже подыскивает для тебя новый договор.

Я пошел потолкаться у объявления. Видимо, все уже знали о решении профессора. Никто не интересовался моими планами и надеждами.

Мимо объявления быстро прошел Крылов. Вид у него был ужасный. Глаза ввалились, волосы были в беспорядке, руки болтались, как у куклы. Сметанин окликнул его, но Крылов не отозвался, а прошел в нашу комнату. Я последовал за ним.

– Ты чего? – спросил я.

Крылов проглотил слюну, двигая острым кадыком. – Отстань, – сказал он.

– Женишься, что ли? – продолжал я.

Крылов схватил со стола тетрадь и запустил в меня. Я увернулся. Тетрадь пролетела мимо и ударилась в лоб Мих-Миху, который как раз входил в комнату. Мих-Мих и бровью не повел. Он нагнулся за тетрадью, а Крылов, даже не извинившись, отвернулся к окну.

– Слава, – сказал Мих-Мих, – возьми себя в руки. Неужели из-за этой…

– Чего вам всем надо?! Чего вы все ко мне лезете?! – в отчаянии завопил Крылов и бросился вон из комнаты.

Из-за интегратора вышел Чемогуров, и мы устроили небольшой консилиум. Мих-Миху был известен диагноз. Он его нам сообщил. Крылов переживал разрыв с Викой. У него наконец открылись глаза, чему Вика в немалой степени способствовала. Она выкинула следующий номер.

В мое отсутствие она пошла в гости к Сметанину и Миле. Там было чаепитие с профессором, во время которого Вика пыталась повлиять на распределение. Она очень мило болтала и как бы невзначай давала всем характеристики. У нее был свой средний балл оценок для нашей группы. В частности, я был назван эгоистом и неуживчивым человеком. Крылова Вика характеризовала как талантливого, но неуправляемого. Сметанин же оказался покладистым и преданным делу работником. Вика о себе умолчала, но ее дополнил Сметанин. По его мнению, она могла влиять на Крылова в нужную сторону.

Во всем этом была известная доля истины.

Короче говоря, они дали понять профессору, что кафедра нуждается в верных ему людях. Если таланту Мих-Миха прибавить талант Крылова да мой индивидуализм, неизвестно что может получиться. А тут еще вечный оппозиционер Чемогуров, под влияние которого я попал. Следовательно, нужно было оставить Крылова в аспирантуре, но для равновесия и лучшего морального климата взять на кафедру Сметанина и Вику.

Это не было сказано прямо, но профессор понял. Большая политика делалась тонко, под звон серебряных ложечек.

Надо отдать должное Юрию Тимофеевичу. Он холодно выслушал Вику и удалился в свой кабинет. На следующий день он вызвал Крылова вместе с Мих-Михом и изложил им результаты чаепития. Профессор не побоялся вторгнуться в личную жизнь Славки, как побоялся сделать я.

– Она далеко пойдет, – заметил Чемогуров.

– Может быть. Только не у нас на кафедре, – сказал Мих-Мих.

У Крылова было объяснение с возлюбленной. Что они там говорили, никто не знает, но Славка после этого стал невменяем. Он замкнулся и ни с кем не разговаривал.

Такова была обстановка перед распределением.

Группа пока ничего не знала. Естественно, что Сметанин и Вика помалкивали.

Наконец наступил день распределения. Оно проходило в конференц-зале института, где обычно заседал Ученый совет. С утра мы собрались в коридоре под дверями. Нас возглавляла Зоя Давыдовна, у которой был список.

Без четверти десять в зал стали собираться люди. Пришли заместитель ректора, профессор Юрий Тимофеевич, Мих-Мих. Было много незнакомых. Зоя Давыдовна объяснила, что это представители предприятий.

По коридору прошел коренастый человек в унтах и тоже вошел в конференц-зал.

– Это из Кутырьмы, – сказал Зоя Давыдовна.

В группе произошло замешательство, особенно в той ее части, которая замыкала список.

– «Мы поедем, мы помчимся на оленях утром рано…» – пропел Сметанин. Теперь он чувствовал себя в безопасности.

В десять часов Зоя Давыдовна пригласила в зал Славку. Он вошел спокойно и безучастно. Вообще в это утро он ни на кого не смотрел.

Мы прильнули к дверной щели. Кто ухом, кто глазом. Ничего не было видно, да и слышно тоже.

Через пятнадцать минут дверь открылась, и Крылов вышел. Такой же прямой, будто проглотивший аршин. Вика старалась на него не смотреть. У нее на лице были красные пятна.

– Ну что? – выдохнули все, хотя распределение Славки было делом решенным.

Крылов пожал плечами. Тут же из зала вылетел Мих-Мих. У него были круглые глаза. Он подбежал к Славке сзади и два раза тряхнул его за плечи.

– Ты соображаешь, что ты наделал! Это же не только твое личное дело! Ты ставишь под удар работу! – свистящим шепотом произнес он.

Мы застыли, не понимая. Мих-Мих обвел нас взглядом и сказал с горечью:

– Он распределился в Кутырьму! А что я мог сделать?..

Я посмотрел на Вику. До нее доходил смысл сказанных слов. Только теперь она, кажется, поняла, что разрыв со Славкой – это серьезно. Навсегда.

В зал вошел следующий. А оттуда выскочил довольный человек в унтах. У него были причины радоваться. Во-первых, он быстро освободился, вопреки ожиданиям, а во-вторых, получил лучшего молодого специалиста. Он подошел к Славке, пожал ему руку, и они стали о чем-то разговаривать. Славка улыбался.

Когда подошла моя очередь, я вошел в зал и узнал, что мне предлагает работу Министерство высшего и среднего специального образования. Министерство направляло меня в распоряжение нашего института. Я решил не отказываться, это было бы теперь не оригинально. Мне подсунули большой лист и я расписался. В одной из граф на листе значилось: «Жилплощадь не предоставляется». Я не знал, что в таких случаях нужно говорить, и сказал «спасибо».

После этого я пошел на кафедру. В нашей комнате, кроме Чемогурова, находились Крылов с представителем Кутырьмы. Чемогуров участвовал в их беседе.

– А рыбалка! – кричал сибиряк. – Да разве у вас здесь… Ты рыбак?

Славка помотал головой.

– Значит, будешь! – заявил человек в унтах.

– Так. А грибы? – поинтересовался Чемогуров.

– Ха! Косой косим.

– Ну ладно. А все-таки чем вы там, кроме охоты, рыбалки и грибов занимаетесь? – спросил Чемогуров.

– Ну, шишки кедровые берем…

– Нет, на работе, – уточнил Чемогуров.

— Да, хотелось бы знать,— сказал Славка.

– Ах, на работе, – протянул сибиряк. Он окинул Славку и Чемогурова хитрым взглядом, посмотрел на меня и сказал Славке:

– Приедешь – узнаешь. Я же кадровик. Я в ихних научных делах ничего не понимаю… Жилье дадим.

– Отчаянный ты человек, Крылов, – сказал Чемогуров. – И ты, Петя, тоже отчаянный, – добавил он, заметив меня. – Небось, пошел в младшие научные?

– Ну, пошел, – сказал я.

– А то давай к нам в Кутырьму! – оживился сибиряк, обращаясь ко мне. – У нас всем места хватит.

Я поблагодарил, но отказался.

К вечеру стали известны другие итоги распределения. Никаких неожиданностей больше не было. Сметанин «сыграл в ящик», как у нас говорили. Вика пошла в заводскую лабораторию.

Таким образом и решилась наша судьба. Славка молодец, он сжег мосты и сразу вышел из транса. Теперь он смотрел только в будущее. Оно состояло из полутора месяцев до защиты и всей трудовой жизни после.

12. Happy end

После распределения все затаились, изготовляя в тиши дипломные работы. Нужно было обработать материал, написать обзор литературы, начертить демонстрационные листы.

Я купил специальную папку и тщательно переписал в нее грузинский отчет, снабдив его литературным обзором. Оставшееся время я употребил на то, чтобы усовершенствовать метод и внести изменения в программу. В диплом это уже не вошло. Я рассчитал несколько режимов новым методом и передал результаты Николаю Егоровичу. Теперь я уже знал, что числовые параметры, которыми меня снабжал Чемогуров, не были им придуманы, а поступали с завода вакуумных приборов. Николай Егорович оказался хитрее всех. За грузинские деньги он получил кучу расчетных данных.

Потом я красиво начертил демонстрационные листы к защите. Я чертил себе и Крылову. У Славки, как у всякого гения, была неприязнь к оформительской работе.

Мы с Крыловым записались на защиту в один день. За неделю до защиты у нас началось предстартовое волнение. Это был последний приступ всем известной студенческой болезни «Ой, завалю!»

Традиция это, что ли? Я например, твердо знал, что только полная и внезапная немота на защите может помешать мне получить «отлично». Отзыв профессора был панегирическим. Рецензия содержала лишь одно замечание: на странице 67 рецензент обнаружил ошибку в слове «вакуум». Я написал его через три «у»: «вакууум». Так же обстояли дела у Крылова. И руководитель, и рецензент дружно рекомендовали его в аспирантуру.

И все равно мы тряслись, больше для порядка, придумывали самые дурацкие вопросы за членов комиссии и пытались на них ответить. Правда, некоторые из них действительно прозвучали на защите. Был у нас в комиссии один специалист по нестандартным вопросам, некто доцент Хомяков с соседней кафедры.

В день защиты мы со Славкой раньше всех пришли в аудиторию, где должна была заседать комиссия. Аудитория была обыкновенная, в ней у нас раньше проходили семинары по философии. Но вот появилась Зоя Давыдовна с красной скатертью и графином с водой. Она накрыла стол и поставила графин. Аудитория сразу преобразилась. Я развесил свои листы, взял в руки указку и принялся нервно ходить перед столом, повторяя в уме первую фразу: «Дипломная работа посвящена…» И так далее.

Скоро пришли члены комиссии. Председателем был главный инженер того завода, где я выступал с докладом. Это был плюс. В комиссию входили также Юрий Тимофеевич, Мих-Мих, доцент Хомяков и другие. Все они расположились за столом. Позади уселись зрители, среди которых были Чемогуров, Николай Егорович, какой-то высокий тип, который мне сразу не понравился, и кое-кто из нашей группы.

Зоя Давыдовна встала и прочитала все обо мне. Кто я такой и как учился в институте. Председатель положил перед собой часы и сказал:

– Вам дается пятнадцать минут.

Я начал говорить. Пятнадцать минут пролетели как один миг. Я мог бы рассказывать еще и еще, но председатель сказал:

– У вас осталась одна минута.

Я быстренько закруглился. Потом задал вопрос Мих-Мих. Этот вопрос он мне уже задавал однажды в нашей комнате. Я ответил на него так же, как тогда. Мих-Мих удовлетворенно кивнул. Доцент Хомяков прищурился, вглядываясь в формулы на листе, и сказал:

– Вот там у вас под интегралом синус… Каков период синуса?

– Два пи, – коротко сказал я.

– Так-с, – сказал доцент, и я понял, что это только разминка. Как в клубе веселых и находчивых. – А напишите-ка мне формулу закона Ома… А то, знаете ли, у нас некоторые выпускники интегральные уравнения применяют, а закона Ома, да-да…

Я нарисовал формулу закона Ома.

– Чудесно! – сказал Хомяков. – А чему равен заряд электрона?

Я ужасно разозлился и сказал:

– Это можно узнать в справочнике по элементарной физике.

Хомякову ответ не понравился. Он обвел взглядом комиссию и продолжал:

– Вот вы произвели расчеты тепловых процессов при сварке лазером. Что вы можете сказать о происхождении слова «лазер»?

Я совсем рассвирепел и сказал чрезвычайно вежливо:

– Это слово английского происхождения. Так же, как слова «мазер», «фазер» и «бразер». Ду ю андерстенд?

Дальше я продолжал на вполне сносном английском. Я объяснил Хомякову, что слово «лазер» является аббревиатурой и составлено из первых букв нескольких английских слов, объясняющих принцип действия этого прибора. Этой наглой выходкой я убил доцента. По-моему, он ничего не понял из моей речи. Я видел, как в заднем ряду корчится от смеха Чемогуров. Да и члены комиссии едва сдерживались.

– Есть ли еще вопросы? – спросил председатель.

– Разрешите мне? – спросил высокий тип из зрителей.

И он вдруг принялся ругать мою работу, потому что я, на его взгляд, применил неверный метод и некорректно расправился с «бесконечно подлым змеем». Я растерялся. Этого я не ожидал. Я никак не мог понять, что плохого я сделал этому человеку. Зачем он не поленился прийти на мою защиту и хочет меня закопать?

Я что-то неубедительно промямлил в ответ. Но тут встал Николай Егорович и тоже попросил разрешения выступить. Он сказал:

– В дипломной работе не ставилась задача экспериментальной проверки расчетов. Могу сказать, что мы провели ее на заводе. Совпадение экспериментов с расчетными данными значительно выше, чем в случае методов, применявшихся ранее. Результаты изложены в нашей общей с дипломантом статье…

Он вынул из кармана какие-то брошюрки и передал их в комиссию. Я разглядел, что это отдельные оттиски статьи из научного журнала. Над статьей стояли две фамилии: моя и Николая Егоровича.

Это был козырной туз. Мой недоброжелатель сник. Меня спросили, не хочу ли я что-нибудь сказать в заключение? Я знал, что в заключение нужно благодарить. Чем теплее, тем лучше. И я сказал:

– Спасибо всем преподавателям, которые многому меня научили. Спасибо моему руководителю Юрию Тимофеевичу, который доверял мне. Спасибо Евгению Васильевичу Чемогурову, который всегда был рядом.

За дверью меня ждала жена с букетом. Я почувствовал себя примой-балериной. Мы наскоро расцеловались и стали развешивать листы Славки Крылова.

Крылов защищался блестяще и вдохновенно. В конце вся комиссия уговаривала его остаться в аспирантуре. Но Славка был непреклонен. Он произносил только одно слово: Кутырьма.

А потом мы все сидели в нашей комнате под шифром 4-67 и пили две бутылки шампанского – Славкину и мою. Были Чемогуров с Николаем Егоровичем, была моя жена, был Мих-Мих. Чемогуров смазал пробки шампанского чернилами и выстрелил ими в потолок. На потолке остались два чернильных пятнышка. Тут только я заметил, что они не одиноки на потолке. Там уже было несколько.

– За седьмого и восьмого дипломантов из нашей комнаты! – сказал Чемогуров. – А вон там, видите, наши с Михал Михалычем отметины…

И мы выпили шампанского. Потом долго обсуждали защиту. Мою английскую речь, Славкину работу, которую все называли «почти диссертацией», и выступление долговязого недоброжелателя. Оказалось, что это самый настоящий научный противник. Он занимался теми же расчетами, только другим методом. Я встал ему поперек пути, не зная этого.

– Наука – жестокая вещь, – сказал Мих-Мих.

– Ну, ребятки, теперь вы инженеры! – сказал Чемогуров, – я в этом почти не сомневаюсь. А кто знает, что такое инженер?

– Я знаю, – робко сказала моя жена.

– Вы? – удивился Чемогуров.

– Мне дочка объяснила, ей три года… Так вот, инженер – это глагол такой. Она где-то узнала про спряжение глаголов и спрягает сейчас все подряд. Очень смешно! Я птица, ты птица, она птица, они птицы… Я ей сказала, что наш папа скоро будет инженером. И она стала спрягать: я инженер, ты инженер, он инженер… Я говорю – неправильно, а она говорит – почему? Ведь складно получается.

– А что? – серьезно сказал Чемогуров. – Она совершенно права. Глагол обозначает действие. А что главное в инженере?.. Тоже действие!

И мы выпили за новый глагол «инженер». Все мы были инженерами, кроме моей жены, которая еще училась на инженера. Поэтому, чокаясь, мы с удовольствием спрягали этот глагол и повторяли, как стихи:

Я – инженер,

Ты – инженер,

Он – инженер,

Мы – инженеры!

Эпилог. Кто где

Со времени нашей защиты прошло уже довольно много времени. Я по-прежнему работаю в институте младшим научным сотрудником, правда, на другой кафедре. Сейчас я занимаюсь экспериментами с лазером под руководством нового шефа.

Профессор Юрий Тимофеевич ушел на пенсию. Заведует моей прежней кафедрой теперь Мих-Мих, который защитил докторскую. По этому случаю он отпустил бороду.

Славка Крылов работает в Кутырьме. Он тоже защитился по физике высоких энергий. В среднем два раза в год он приезжает в Ленинград. По делам или в отпуск. Он начальник отдела в своем институте. В Кутырьме он женился, у него теперь двое детей. Славка называет их «кутырятами».

Ко мне приезжал друг Автандил. Оказывается, я оставил ему свой адрес. Наконец, выяснилось, что Автандил – главный винодел совхоза. Несколько дней мы провели по тбилисскому образцу.

Сметанин работает заместителем директора Дворца культуры. Его фиктивный брак успешно продолжается. Дочка Сметанина скоро пойдет в школу. Сметанин выглядит очень деловым. Ходит он в кожаном пиджаке и кожаной кепке. Когда мы с ним случайно встречаемся, он предлагает достать билеты на любую премьеру в любой театр. Но я предпочитаю ходить в кино.

Гения я видел недавно по телевидению. Он пел в вокально-инструментальном ансамбле. У него были длинные волосы и знакомая мне детская улыбка.

Вика работает на том же заводе. Замуж она не вышла. Зато каждое лето ездит за границу. Она общественный деятель. Я ее вижу довольно часто, потому что живет она рядом. При встрече я всегда чувствую себя неловко. Мне не о чем с нею говорить. Про Крылова она не спрашивает.

Когда приезжает Славка, мы идем с ним к Чемогурову. Евгений Васильевич сидит в той же комнате. Шифр на двери уже несколько раз менялся. Электроинтегратор списали, и Чемогуров отгородился большим фанерным плакатом «Храните деньги в сберегательной кассе!». На плакате изображен цветущий молодой человек, который в одной руке держит сберкнижку, а другой - нежно гладит автомобиль «Жигули». Не знаю, где он его раздобыл. Чемогуров по-прежнему старший инженер. Мы сидим с ним, пьем вино и вспоминаем всю нашу эпопею с защитой дипломов. И с каждым годом нам все грустней и приятней ее вспоминать.

Чернильных пятнышек на потолке теперь пятнадцать.

1976

Эффект Брумма

1. Пишу письмо

Вообще-то я в чудеса не верю. От них меня еще в школе отучили. Я верю в науку и прекрасное будущее. Это немного понятнее. Но иногда все-таки чудеса происходят, и с ними необходимо считаться.

Короче говоря, однажды я обнаружил у себя на столе письмо от шефа. Шеф любит со мной переписываться. То есть пишет только он, а я читаю. Шеф часто засиживается в лаборатории допоздна, и тогда ему в голову приходят мысли. Утром я их изучаю. Например, так: «Петя! Подумайте, нельзя ли объяснить аномалии в инфракрасной области межзонным рассеянием». Или что-нибудь в этом роде.

Обычно я не спешу на такие вещи реагировать. Кто его знает – вдруг это бред? Шеф сам так часто говорит. Вернее, кричит, вбегая в лабораторию: «Все вчерашнее бред и чушь собачья!» Почему собачья, я не знаю. Обыкновенная человеческая чушь, каких много. И не самая худшая.

Но на этот раз было нечто новое. На столе лежал почтовый конверт, заполненный фиолетовыми чернилами довольно размашисто. Был написан адрес нашего института, а после словечка «кому» указано просто: «главному начальнику». Ни больше ни меньше.

К письму скрепкой была прикреплена бумажка, на которой располагалась лесенка резолюций.

«Пименову. Разобраться». Подпись ректора.

«Турчину. Проверить». Подпись Пименова.

«Жолдадзе. Ответить в недельный срок». Подпись Турчина.

«Барсову. Ничего не понимаю! Морочат голову». Подпись Жолдадзе.

«П. Верлухину. Петя, ради бога, разберитесь в этой чаче и напишите ответ». Подпись шефа.

Верлухин – это я. Ниже меня в системе нашего института находится только корзина для бумаг. Поэтому я не стал накладывать резолюцию, а обратился к письму. Оно меня заинтересовало.

Тем же самым фиолетовым почерком на шести страницах сообщалось, что автор письма обнаружил электрический ток в кованом железе. В скобках было указано: «подкова». Он ее как-то там нагревал на свечке, отчего и текли токи. И в ту, и в другую сторону. Причем большие. Он ими аккумулятор мотоцикла заряжал, а потом полгода ездил. Было написано, что это подтверждает теорию Брумма. Автор попросил повторить эксперимент и дать отзыв на предмет получения авторского свидетельства.

Внизу был адрес. Село Верхние Петушки Ярославской области. Василию Фомичу Смирному.

Я только одного не понял. Откуда в Верхних Петушках известна теория Брумма? Я сам о ней понятия не имел.

Взял учебник. Нет теории Брумма. Полез в физическую энциклопедию. На букву «Б» после Макса Борна шел этот самый Ганс Фридрих Брумм, умерший, как выяснилось, двести двадцать лет назад. Он чего-то там насочинял в своей келье, поскольку был монахом. Кажется, даже алхимиком. Потом все это, естественно, опровергли и поставили на его теории крест. А Василий Фомич хочет этот крест поколебать. Так я понял.

Ну так это проще простого! Я тут же сел и написал:

«Уважаемый товарищ Смирный! Ввиду того, что трудами Максвелла, Герца и советских ученых теория Брумма опровергнута как антинаучная, Ваше предложение не может быть принято. Видимо, в Ваши опыты вкралась ошибка».

В общем, «этого не может быть, потому что этого не может быть никогда». Лихо я с ним разделался, а заодно еще раз заклеймил Брумма. Нечего ему произрастать на нашей почве!

Потом я изобразил реестр подписей с указанием должности и звания. Получилось внушительно. Ректор института, член-корреспондент. Зам по науке, профессор, и так далее. А внизу скромненько: младший научный сотрудник П.Н. Верлухин.

Отнес к машинистке и сел, довольный проделанной работой. Когда пришел шеф, я коротко доложил о Брумме, и шеф улыбнулся. Кстати, о Брумме он тоже слышал впервые, это я понял по его глазам.

Знал бы он, каким боком обернется этот Брумм, не улыбался бы.

Тут пришел Лисоцкий. Лисоцкий у нас считается солидным человеком. Он все время пишет диссертацию. Он ее пишет уже лет десять. Когда я студентом был, уже говорили, что он ее пишет. Когда он ее наконец напишет, это будет что-то потрясающее. Типа «Войны и мира» Льва Толстого. На заседаниях кафедры он всегда ссылается на трудности. Его за это уважают. Всем нравится, что он уже десять лет преодолевает трудности и это ему не надоело.

У Лисоцкого феноменальный нюх. Если где-нибудь в лаборатории отмечают день рождения, он всегда заходит спросить таблицы интегралов. На что ему интегралы, неизвестно. Конечно, его угощают, иначе неудобно. Он выпивает сухое вино, ест пирожные с кофе, а потом берет интегралы и уходит, извиняясь. На этот раз, я уверен, он тоже зашел неспроста. Что-то ему подсказало зайти.

– Что нового в инфракрасной области? – спросил Лисоцкий.

Ему все равно, что инфракрасная, что ультрафиолетовая, я знаю. Это он для затравки.

И шеф ему брякнул про Брумма. Со смехом, конечно. Лисоцкий тоже посмеялся, поговорил про телепатию, а уходя, взял зачем-то Физическую энциклопедию. Сказал, что хочет освежить в памяти второе начало термодинамики. Наверное, соврал. Я ему почему-то не верю.

Лаборантка Неля принесла письмо, отпечатанное на бланке, мы с шефом расписались и отправили его вверх. И оно тихо двинулось в Верхние Петушки в качестве официального документа.

Письмо ушло, и мы о нем забыли. Все пошло своим чередом. С лекции пришел Саша Рыбаков и впился в свой осциллограф. Гена, другой ассистент, устроил зачет по твердому телу, причем я, чтобы интереснее было жить, подкидывал студентам шпаргалки. Гена сидел довольный, что группа так хорошо усвоила. Он все время кивал, у него даже шея устала.

К концу рабочего дня Брумм опять всплыл по какому-то поводу. Выяснилось, что Саша знает его эффект. Ну, Саша вообще все знает, это неудивительно. Он оторвался от осциллографа, протер очки и сказал:

– Ты еще с ним нахлебаешься. У него хитрая теория.

– Вот еще! – сказал я. – Ее давно похоронили.

Саша хмыкнул и посмотрел без очков куда-то вдаль, по-видимому, в семнадцатый век, в город Кельн, где обитал Ганс Фридрих Брумм. От этого его лицо сделалось немного святым. А впрочем, так всегда бывает у близоруких, когда они снимают очки.

2. Провожу эксперимент

Через три недели история с Бруммом вступила в новую фазу. Шеф пришел на работу хмурый и долго перекладывал на столе бумажки. Я уже подумал, что его опять в кооператив не приняли. Оказалось, нет.

– Вот такие дела, Петр Николаевич, – сказал шеф.

Это мне еще больше не понравилось. Обычно он ко мне обращается менее официально.

Шеф достал из портфеля папку, а из нее вынул бумаги. Я сразу же заметил сверху письмо со знакомым фиолетовым почерком. И конверт был такой же: «Поздравляем с днем Восьмого марта!» А дело, между прочим, было в сентябре. На этот раз к письму была подколота бумага из газеты. Не считая институтских резолюций. Только они были уже в повышенном тоне.

Шеф молча положил это все передо мной и стал курить. Я чувствовал, что он медленно нагревается. Как паровой котел. Потом он подскочил и ударил кулаком по столу, отчего фиолетовые буквы письма прыгнули куда-то вбок.

– Поразительно! – закричал шеф. – Мракобесие! Алхимией заниматься я не желаю!

– Ничего, Виктор Игнатьевич, – сказал я. – Это тоже полезно. Вы только не волнуйтесь, я все сделаю.

– Вы уж, пожалуйста, Петя, – попросил шеф. – И ответьте как-нибудь помягче. Пообещайте ему что-нибудь.

– Посмертную славу, – предложил я.

– Ни в коем случае! – испугался шеф. – Пообещайте ему какой-нибудь прибор, что ли? Амперметр, к примеру… О, Господи! – И шеф нервно забегал по лаборатории. Он всегда принимает все близко к сердцу. Так он долго не протянет.

В письме из газеты указывалось на недопустимость пренебрежительного отношения к письмам трудящихся. Оказывается, нужно было проверить самим эффект Брумма, а не ссылаться на какого-то Максвелла.

– Брумм-брумм-брумм… – запел шеф на мотив марша.

– Он тут Энгельса цитирует, – заметил я, ознакомившись с письмом Василия Фомича в газету.

– Брумм-брумм-брумм, – еще громче запел шеф.

Я отложил свой эксперимент и занялся опытом Василия Фомича. Прежде всего предстояло достать свечку. Гена посоветовал купить в магазине, а Саша Рыбаков – в церкви. Церковь к нашему институту ближе, чем магазин, поэтому я направился туда.

У церквей странное расписание работы. Иногда они закрыты весь день, а иной раз работают даже ночью. Мне повезло. Церковь функционировала. У входа какая-то старушка торговала свечками. Свечки были тонкие, как макароны, и дорогие. Я купил пять штук, и старушка меня перекрестила. Видать, я ей понравился.

С подковой дело обстояло хуже. Я просто не знал, где в городе можно достать качественную подкову. Позвонил в справочное бюро. Меня там обругали, сказали, чтобы я не хулиганил. Тогда я заказал подкову в механической мастерской. Дядя Федя, наш стеклодув, нарисовал мне по памяти эскиз. Он у нас родом из деревни. Я перечертил по всем правилам в трех проекциях, и в аксонометрии тоже. Все честь честью. Выписал наряд и стал ждать.

Три дня я бегал в мастерскую, интересовался заказом. Наконец подкова была готова.

– У тебя конь-то что, одноногий? – спросил слесарь.

– Остальные у него протезы, – сказал я.

– Кобыла или жеребец?

– Скорее, жеребец.

– Жалко животное, – сказал слесарь.

Я принес подкову на кафедру и принялся готовить опыт. Народу набежало очень много. Шеф, чтобы не волноваться, ушел в библиотеку. Я чувствовал, что он не совсем уверен в результате. Лисоцкий ходил и иронизировал насчет подковки. Однако к схеме приглядывался очень внимательно. Это я отнес на счет его природной любознательности.

Я укрепил подкову на штативе, припаял к ней провода, присоединил амперметр и зажег свечу. Все это напоминало венчание. Со свечой в руке я походил на жениха. На месте невесты стоял Лисоцкий.

– Надо спеть аллилуйю, – предложил Рыбаков.

Я поднес свечку к подкове и начал нагревать. Стрелка прибора дрогнула и подвинулась на одно деление.

– Термоэлектрический ток, – констатировал Лисоцкий.

Ну это я и сам знаю. Никаким Бруммом и не пахло. Я извел три свечки, нагревая подкову в разных местах. Она потеряла прежний блеск, закоптилась и выглядела жалко. Получилась какая-то бывшая в употреблении подкова.

– Ни хрена, – сказал Саша Рыбаков и вернулся к своим приборам.

– И должно быть ни хрена, – раздался сзади голос шефа. Он незаметно подошел и наблюдал за опытом.

– Дайте паяльную лампу, – сказал Лисоцкий.

– Не мешай эксперименту! – сказал шеф.

– Дайте лампу! – закричал Лисоцкий.

Ему дали лампу, и он в течение десяти секунд нагрел подкову добела. Провода от нее отпаялись, а результат был тот же.

– Не та подкова, – заявил Лисоцкий. – Суррогат, а не подкова. Нужно настоящую, с коня. С копыта, так сказать!

– Хватит! – сказал шеф. – Петя, пишите вежливое письмо. Приложите схему опыта. Пообещайте амперметр. Не забудьте написать «с уважением». Это преступление!… Убить неделю на какого-то Брумма! А если этот Фомич заявит завтра, что Земля имеет форму бублика? Мы это тоже будем проверять? Да?!

– Подождите, – загадочно сказал Рыбаков, – это еще семечки.

Лисоцкий выпросил подкову и унес к себе в лабораторию. Сказал, что на счастье. В результате так оно и вышло, но гораздо позже.

Я снова написал письмо в Верхние Петушки. Назвал Фомича «коллегой», употребил кучу терминов и дал теоретическое обоснование с формулами. Написал даже уравнение Шредингера, хотя оно было и ни к чему. Это чтобы он подольше разбирался. Я уже чувствовал, что предстоит затяжная борьба.

Это же чувствовал шеф.

– Петя, изучите этого Брумма как следует, – сказал он. – Чтобы быть во всеоружии.

На следующий день я отправился в отдел рукописей и старинных изданий Публичной библиотеки и засел за оригинал. Брумм писал по-латыни. С этим я еще справлялся с грехом пополам. Но у него обоснования теории были немного мистические. Он, например, всерьез заявлял, что электрический ток есть одна из форм существования дьявола. И святой огонь, мол, заставляет дьявола бегать по проводам и производить искры. Каким образом дьявол может заряжать аккумуляторы, Брумм не писал.

В общем, в таком роде.

Я изучил только один трактат из четырнадцати, а Василий Фомич уже успел сделать ответный ход.

3. Собираюсь

На этот раз Смирный поднял на ноги общественность. Общественность обычно охотно поднимается на ноги. Можно сказать, она только этого и ждет.

Общественность можно поднимать на ноги различными способами. Василий Фомич пошел по пути коллективного письма. Не знаю, где он набрал в Верхних Петушках столько народу. Может быть, в райцентр ездил? Во всяком случае, человек пятьдесят клятвенно подтверждали, что товарищ Смирный пользовался мотоциклом с коляской шесть месяцев, и довольно интенсивно. Причем аккумулятор заряжал один раз от подковы. Все видели. Где он брал подкову, тоже указали. Он брал ее в кузнице.

– Вот видишь. Не в церкви, а в кузнице, – сказал Рыбаков.

– Да я свечу брал в церкви, а не подкову, – сказал я.

– Все равно, – меланхолично заметил Саша.

По-моему, Рыбаков задался целью методично меня довести до состояния шефа. Это у него не выйдет!

Шеф смотрел на меня скорбно, когда я читал письмо. У него зрела мысль. Начал он издалека.

– Петя, вы еще молоды, – сказал он мягко. – Нервы у вас крепкие. Поезжайте в Петушки. А не то Фомич сам прикатит на своем мотоцикле. Тогда я за себя не ручаюсь. А у меня семья.

И я пошел оформлять командировку. Начальство подписало ее не глядя, а в бухгалтерии заволновались.

– Это где такие Петушки-гребешки? – спросил главный бухгалтер. – И зачем это тебе туда ехать? Небось, по грибы собрался?

Я терпеливо объяснил, что в Верхних Гребешках состоится международный симпозиум. То есть, тьфу! Не в Гребешках, а в Петушках. Повестка дня: доильные аппараты на транзисторах, сбор яиц с помощью электромагнита и применение подковы в качестве генератора. Про подкову я не соврал.

– А самогон там еще не гонят на транзисторах? – пошутил главбух.

– Запланировано в следующей пятилетке, – пошутил я.

– Езжай! – сказал главбух. – Иностранцы будут?

– Три автобуса, – сказал я.

Главбух остался мною доволен. Я тоже. Получив аванс, я отправился узнавать, как мне добраться до Петушков.

Выяснилось, что лучше всего ехать туда на лошади, потому что на лошади все равно где передвигаться. Самолеты в Петушки не летали, поезда не ходили, пароходы не плавали. Я серьезно забеспокоился насчет иностранцев. Как они туда попадут?

Наконец какой-то старичок на вокзале мне все подробно рассказал. Нужно ехать поездом до райцентра, потом автобусом. Если влезешь, сказал старичок. А уж после катером по какой-то реке. Если ходит, сказал старичок.

– А если не ходит? – спросил я.

– Тады пешим, – сказал старичок. – Там недалече. Верст двадцать пять.

Я поблагодарил старичка за информацию и пошел покупать резиновые сапоги. И ватник.

На кафедре мой отъезд наделал много шуму. Посыпались заказы на сушеные грибы. А Саша Рыбаков предложил мне удочку для подледного лова.

– Так ведь льда еще нет, – сказал я.

– Как знать, – загадочно сказал Рыбаков. – Эксперименты могут затянуться.

Лаборантка Неля даже всплакнула, когда я прощался. По-моему, она меня любит. Это надо будет проверить, когда приеду, решил я. Прибежал дядя Федя с какой-то посылкой. Просил по пути завезти к нему в деревню, племянникам. В посылке были сухофрукты и пластинка Муслима Магомаева.

Я уточнил у дяди Феди, откуда он родом.

– Из Тульской губернии, – сказал дядя Федя.

– Дядя Федя, ты географию знаешь? – спросил я.

– Нет, – гордо сказал дядя Федя. – Я только Европу знаю. В войну всю прошел. А здесь уже подзабыл маленько. А что, разве не по пути?

Я специально сбегал за картой и показал дяде Феде местонахождение Верхних Петушков.

– Поди ж ты! – огорчился дядя Федя. – Ну все равно. Отдай там кому-нибудь. Магомаева там тоже знают, наверное.

Мой научный багаж заключался в конспекте работы Брумма и пирометре, который я захватил для солидности. Пирометр – это такая штука, которой можно замерять высокие температуры. Он не очень большой.

Потом я направил Фомичу телеграмму. «Командируется представитель комиссии по проверке эффекта Брумма. Подготовьте аппаратуру».

Провожать меня на вокзал никто не пошел. Даже жена. Поезд отходил в третьем часу ночи. Очень удобный поезд для убегающих тайно и навсегда. Я понял, почему отправление назначили так поздно. Или так рано, не знаю. Дело в том, что поезд был отнюдь не «Красная стрела» сообщения Ленинград – Москва. И его отправление днем или вечером могло навести на грустные мысли. Особенно гостей нашего прекрасного города. Я говорю о внешнем виде.

Я шагал вдоль поезда по платформе и вспоминал последние слова жены. Она сказала:

– Петечка, ты должен держаться.

– Это ты насчет научной позиции? – спросил я.

– Нет, насчет выпивки. Там же все пьют!

– Это слухи, – сказал я. – Все не могут пить. Дети не пьют. Старушки тоже. И вообще там передовой колхоз.

– Закусывай салом, – сказала жена. – Говорят, это помогает.

4. Еду

Я прибыл в райцентр утром и ступил на привокзальную площадь, как Колумб на берега Америки. Город был малоэтажный. По улицам бродили куры с цыплятами. Когда ни с того ни с сего проезжал автомобиль, они долго бежали перед радиатором, не зная, куда податься. А потом сигали в канаву.

Я установил, что автобус будет через три часа, и пошел на экскурсию.

Дошел до какой-то реки. Река была довольно большая. На деревянной пристани стоял дед с бородой и в шапке. Наверное, лодочник. Или бакенщик.

– Что за река, папаша? – спросил я. Спросил, не подумав.

– Волга, мамаша, – сказал дед укоризненно.

– Не узнал, – пробормотал я, краснея.

– Долго сидел-то? – спросил дед, посмотрев на мой чемодан и ватник.

– Где сидел? – не понял я.

– Известно где, – сказал дед, прищурившись.

– Три года, – сказал я, чтобы не обмануть его ожиданий.

– За какие дела?

– Трактор утопил колхозный.

– Бывает, – сказал дед. – Вытащил трактор-то?

– Нет, – сказал я. – Там глубина большая. Это на Черном море было.

– А теперь куда подался? – спросил дотошный дед.

– В Верхние Петушки.

– Поклонись там Ваське Смирному. Скажи, что Тимофей, мол, кланялся. Агрегат работает исправно.

Оказывается, Фомич был известной личностью. В этом я убедился, когда дошел до исполкома. Там была Доска почета. В правом верхнем углу находилось фото товарища Смирного. Было написано, что он передовой механизатор и изобретатель. Ну, это меня не удивило.

Напротив исполкома на здании Дворца культуры тоже висела доска. Только другого содержания – «Они позорят наш район». В том же правом верхнем углу я снова увидел портрет Фомича. Абсолютно такой же. Наверное, с одного негатива печатали. Здесь было указано, что товарищ Смирный занимается изготовлением самогонных аппаратов. Остальные его соседи по доске были просто алкоголики. Фактически его жертвы.

Как видно, доски вывешивали разные организации. И не слишком согласованно. Фомич на фотографии выглядел очень благообразно. На вид ему было лет пятьдесят. Прическа его напоминала маленькую плантацию по выращиванию волос.

Мне прямо жутко захотелось увидеть такого многогранного человека, и я поспешил к автобусу. Старичок, который меня предупреждал о посадке, хорошо знал местные условия. Никто не ехал просто так, без ничего. Все что-то везли. Колеса для мотоцикла, стиральную машину, клетку с канарейкой, два телевизора и резиновый шланг для поливки.

Автобус подрулил к остановке. Шофер высунулся из окошка и закричал:

– Машину мне не переверните!

Но его уже никто не слушал. Два мужика со стиральной машиной наперевес, набрав скорость, понеслись к дверям. По дороге они зацепили шланг и в результате промахнулись мимо двери. На боку автобуса образовалась вмятина.

– Я сейчас выйду! – пообещал шофер.

Все молча отталкивали друг друга руками. Это напоминало плавание в вязкой среде. Я прижал пирометр к груди и давил им на мешок, который волокла на спине какая-то бабка.

– Тихо ты! У меня там сервиз! – заорала бабка. И все сразу начали орать, у кого что в мешках. Абсолютно все предметы почему-то были бьющимися.

– Осторожно! – завопил я. – Пирометр взведен! Он от сотрясения взрывается! – И я потряс в воздухе пирометром.

Вокруг моментально образовался вакуум. Я прошел в автобус и сел. А остальные продолжили свои попытки. Наконец шоферу это надоело, и он тронулся с места. Стиральную машину успели к этому времени впихнуть только наполовину. А шланга лишь небольшой кусочек. Шланг размотался и потянулся по дороге, как кнут. Один из владельцев стиральной машины бежал рядом с автобусом и все пытался продвинуть ее внутрь, но это ему плохо удавалось.

Километров сорок еще ругались, но потом успокоились. На мой пирометр смотрели с уважением и прислушивались, не тикает ли внутри. Наконец я сошел у какого-то моста.

Рядом с мостом была пристань. На ней ждали катер. Как мне сказали, ждали со вчерашнего дня. Уверенность, что катер все-таки придет, меня воодушевила.

Катер действительно пришел. Но только на следующее утро. Ночь мы провели у костра. Хорошо, что среди ожидающих были туристы. Они растянули свою палатку, и мы прекрасно переночевали. Меня даже покормили утром тушенкой.

Я спросил, нет ли здесь жителей Петушков.

– Это каких Петушков? – уточнила девушка с велосипедом, которая вечером у костра пела народную песню. – У нас Петушков много. Нижние Петушки, Верхние Петушки, Кривые Петушки и Ясные Петушки.

Я сказал, что Верхние. И добавил, что к товарищу Смирному.

– К дяде Васе? – обрадовалась девушка. Потом она подозрительно на меня посмотрела и спросила, не из милиции ли я. Я сказал – нет. Девушка посмотрела еще подозрительнее и осведомилась, уж не за аппаратом ли?

– Он их уже не делает. Через эти аппараты его от науки отрывают. Несознательные у нас люди! – сказала девушка.

Как видно, научные подвиги Фомича были достаточно хорошо известны. Девушка сообщила, что Смирный соорудил из телевизионной трубки какой-то прибор. И облучает вымя колхозным коровам. Удои от этого очень выросли. В общем, интеллектуальные интересы Фомича были разнообразны.

Часа два мы плыли на катере мимо разных Петушков и других населенных мест. Природа была первозданная. Воздух стерильно чист. Люди были суровые, привыкшие к трудностям. Полеводы, животноводы, сельская интеллигенция.

Раньше было такое понятие – «смычка города и деревни». Так вот, я эту смычку осуществлял. Меня попросили подробнее рассказать о пирометре. Я увлекся и незаметно перешел на элементарные частицы. А потом рассказал про лазер, когерентное излучение и так далее.

– А что, сынок, этим лазером можно сено косить? – спросила одна бабка.

– В принципе можно, – ответил я. – Но нерационально. Это все равно что фотоаппаратом забивать гвозди.

В общем, когда мы добрались до Верхних Петушков, пассажиры уже имели представление о физике. Не знаю, как это там у них преломилось. Наверное, своеобразно. Ну и я, в свою очередь, получил понятие о пахоте, севе, дойке и самогоноварении.

Наконец катер ткнулся носом, на котором висела автомобильная покрышка, в гостеприимную пристань Верхних Петушков.

5. Знакомлюсь с Фомичом

– А где село? – спросил я у девушки с велосипедом. Она вызвалась меня проводить.

– Да вот же, – показала она.

На пригорке располагались пять домиков, причем совершенно хаотично. Вниз, к реке, вела тропинка. Лаяли собаки. Кричали петухи. Короче говоря, не было похоже, что это центр мировой науки.

– Вот дяди Васи дом, – махнула рукой девушка.

На трубе этого дома было укреплено какое-то сооружение из толстой проволоки.

– Магнитная ловушка, – сказала девушка.

– Понятно, – пробормотал я. Если этот Фомич получает в своей печке плазму, я брошу физику. Так я подумал.

Я подошел к жилищу и постучал в окошко. На стук из-за занавески высунулась голова. Я сразу ее узнал. Похуже, чем на Доске почета, но зато абсолютно живая. Василий Фомич сделал испуганные глаза и отрицательно замотал головой.

– Я по делу! – крикнул я.

– Пропади ты пропадом, – глухо донесся из-за рамы его голос. – Нету аппаратов!

– Я по поводу Брумма! – крикнул я.

– Брумма? – Рыжие брови Фомича образовали взлетающую птичку. Он исчез из окошка и через минуту открыл мне дверь. Я вошел в сени.

– А не врешь? – спросил Фомич. – Тогда проходи.

Фомич был в спортивном костюме из трикотажа. В руке он держал ухват. Между дужками ухвата была укреплена двояковыпуклая линза. Значит, это был уже не ухват, а физический прибор.

Фомич очень приятно картавил в некоторых словах. Иногда совсем невозможно было понять, что он говорит. Но это, главным образом, из-за его собственной терминологии. Она у него отличалась от общепринятой.

– Житья нету от аппаратчиков, – сказал Фомич. – Я денег не беру. Только бы отвязались! Говорят, хоть польза от науки какая-то. А ты откуда будешь?

Я объяснил. Фомич был удивлен не на шутку. Особенно тем, что наша подкова отказалась давать ток. Он ввел меня в избу. Там было похоже на нашу лабораторию. Очень много проводов и железа. На столе стояла керосиновая лампа. На ее стеклянном колпаке висела одной дужкой внутрь подкова. От подковы шли провода к приемнику. Фомич зажег лампу и включил приемник. Приемник заговорил.

– Прямое преобразование. Переносной электропитатель, – пояснил Смирный.

Тут в окошко постучалась девушка-почтальон. Она привезла Фомичу телеграмму от меня. Знал бы я, захватил бы ее с собой, чтобы телеграф не мучался. Фомич внимательно изучил телеграмму.

– Командируется представитель, – значительно сказал он. – Тоже по Брумму.

– Да это я и есть, – сказал я. – Откуда вы про Брумма знаете?

– История, уходящая в прошлое, – литературно начал Фомич. – Я раньше дома ломал. Разбирал по бревнышку, по кирпичику. Под новую постройку. И однажды нашел трактат на чердаке. Ничего не понял, но интевесно! Интевесно ведь!

– Интересно, – согласился я. – Редкий довольно-таки бред.

– Ну бред не бред, а зерно истины там присутствует, – обиделся за Брумма Фомич. Он хотел сказать, что доковырялся до этого зерна.

– А дьявол? – спросил я.

– Не дьявол, а черт, – поправил Фомич. – Горшком назови, только в печку не ставь. Знаешь? Электрон, черт – разницы нету. Главное, чтоб работало!

– Ну, это мы проверим, – сказал я.

– Утро вечера мудренее, – сказал Фомич.

Мы стали готовиться ко сну. Пришла откуда-то жена Фомича. Очень жизнерадостная женщина. Фомича она называла Васютой, а к физике относилась с любовью, как к домашней кошке. Меня покормили от души. Перед сном Фомич понаблюдал немного в телескоп, делая какие-то записи. По-моему, он опоздал родиться. Ему очень подошел бы Ренессанс. Прошу не путать с Росинантом. Хотя Росинант этому рыцарю науки тоже сгодился бы. Мне очень хотелось спросить, не пишет ли Фомич стихи. Или не ваяет ли? Но я не спросил.

Ночью мне приснился Ганс Фридрих Брумм. Он пришел к нам на кафедру в ватнике, надетом поверх черной мантии. В руках он держал телеграмму-молнию. Я показывал ему подкову, и Брумм страшно хохотал. «Интевесно! Интевесно ведь!» – кричал он.

Потом Брумм перешел на латынь и долго что-то говорил. Из этого я понял только крылатую фразу: «Квод лицет йови, нон лицет бови». Это означает: «Что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку». Я когда-то увлекался крылатыми фразами. Вот только неизвестно, кого Брумм подразумевал под быком.

6. Экспериментируем вместе

Когда я проснулся, Фомича не было. Он пришел через полчаса с ведром, в которое был вмонтирован кинескоп. 43 сантиметра по диагонали. Видимо, Фомич только что проводил утреннее облучение коров.

Судя по-всему, проснулся он очень рано. Это я определил по пирометру. Пирометр был разобран на части до последнего винтика. Его детали аккуратно лежали на чистой тряпочке. У Фомича был детский метод познания окружающего мира. Я тоже в детстве разбирал игрушки, чтобы посмотреть, что внутри.

– Пирометр нам понадобится? – спросил Фомич, указывая на детали.

«Ишь ты, знает название», – подумал я.

– Да, – сказал я. – Понадобится.

– Сейчас соберу, – сказал Фомич.

И он действительно за какие-нибудь четверть часа собрал пирометр. Не осталось ни одной детали. На ходу он что-то там модернизировал, в результате, по его словам, пирометр можно было теперь использовать как микроскоп.

– Еще есть чего? – спросил он с надеждой.

– Нет, – сказал я. – В следующий раз привезу больше.

– Эх, мне бы камеру Вильсона! – мечтательно сказал Фомич. – Я бы тогда…

Как выяснилось из разговора, Фомич склочником не был. Его письма в научные центры объяснялись просто. Земляки не очень-то уважали Фомича за его труды. Не считая, разумеется, аппаратов. Можно сказать, они не верили в его результаты. Тогда он решил получить авторское свидетельство, чтобы таким образом укрепить свой престиж и заодно чтобы не мешали ему работать.

– Ремонтивуй, говорят, твактова! – жаловался Фомич. Я с трудом сообразил, что он говорит о ремонте тракторов. – Да мне эти твактова неинтересно чинить. У меня плазма на очереди.

Мы позавтракали и приступили к опытам. Интересно, что не пили ничего, кроме чая. Ни вчера, ни сегодня. Потом оказалось, что Фомич вообще непьющий. У меня даже мелькнула мысль – ввести обязательные занятия физикой в качестве меры против пьянства.

Нагревали подкову. Свечкой. Керосиновой лампой. Пальцем. Токи текли неправдоподобно большие. Приемник работал. Моя электробритва брила. Бриться от подковы! Да если это на кафедре рассказать, убьют!

Гипноз был исключен. Колдовство тоже. Оставалось снять шапку перед фактами.

– А ты говоришь – бред! – радостно восклицал Фомич.

– Природа едина, – твердил я. – Не может быть в Петушках один физический закон, а в городе другой.

– Как сказать! Как сказать! – приплясывал вокруг подковы Фомич. – Вот в этом ты, видать, и ошибаешься.

Я еще раз проверил схему, снял показания, замерил температуру и ушел думать в поля. Полей, слава Богу, хватало. Можно было обдумать всю физику от первого закона Ньютона до последних открытий Фомича.

Это что же получается? Я закончил школу, институт, готовлюсь в аспирантуру. Отвоевал себе маленький клочок физики, где я знаю, кажется, больше всех. Совсем маленький. Меньше не бывает. А тут человек исследует глобально на одном энтузиазме. Причем о диссертации не помышляет. Интересно ему, вот и все. Так кто же из нас, спрашивается, занимается физикой?

Получалось, что физикой занимается Василий Фомич. А я исследую какие-то крупицы истины, от которых никому ни жарко, ни холодно. Оптические свойства анизотропных соединений висмута. Ну, защищу, положим, диссертацию. А у Фомича мотоцикл от подковы ездит. Приемник говорит. Бритва бреет. Вот-вот плазму в печке получит.

А если он шарлатан? Я вспомнил глаза Фомича, когда он колдовал со свечечкой. Нет, он не шарлатан. Такой веры в глазах у шарлатанов не бывает.

Ничего я не придумал, и мне стало холодно в полях. Наступил вечер. Упали заморозки. Кажется, так говорится на сельскохозяйственном языке. Трава пожухла. Я как вспомнил эти слова, так и захотелось мне переехать жить в деревню. А что? Буду у Фомича ассистентом. Достанем камеру Вильсона, ударим по элементарным частицам. Корову куплю. Мотоцикл. И хорошо на душе стало, и все равно тоскливо, потому что никуда я не поеду. Буду всю жизнь что-то измерять и писать статьи в журнал «Физика твердого тела». А эти статьи будут понятны, кроме меня и шефа, еще семнадцати человекам. Это на всем земном шаре.

Расстроился я и вернулся к Фомичу. Он меня напоил парным молоком, а на ночь мы поговорили про космические лучи и относительность пространства-времени. Давно я на такие темы не говорил со свежим человеком. А Фомич был абсолютно свеж. Пару раз он меня ставил в тупик. Оказывается, в пространстве-времени много нерешенных вопросов.

– Васюта, спи! – попросила с печки жена Фомича.

– Погоди! Душу мне разбередил этот Эйнштейн. Это как же я поперед него не подумал?

– Он просто раньше жил, – успокоил я Фомича.

– Разве что, – согласился Фомич. – Все равно обидно!

Он долго еще ворочался, а потом заснул. Я смотрел в окошко и видел распаханное поле, залитое зеленоватым светом луны. От каждого бугорка падала тень. По полю, опустив морду, пробежала собака. Или волк. Мне захотелось к маме. Или к жене.

Просторы очень действовали на нервную систему.

7. Едем обратно

– Собирайтесь, Василий Фомич! – сказал я утром. – Упаковывайте приборы. Поедем в Ленинград.

– Чего я там не видал? – насторожился Фомич.

– Вас там не видали, – сказал я.

– И не увидят. Вот еще!

– Мы вам осциллограф подарим, – пообещал я.

– Осциллограф? – Фомич мечтательно зажмурился. У него даже волосики на голове зашевелились. – Нет, не поеду. Кто коров будет облучать? Председатель не отпустит.

Я пошел к председателю в соседнюю деревню. Правление было там. Председатель ничуть не удивился моему визиту. Как видно, по поводу Фомича его посещали часто. Странно, что он еще сохранил к нему теплые чувства.

– Золотая голова! – сказал председатель. – Это раз. Не пьет. Это два… Но ерундит иногда, это верно. Измышляет без пользы. Вот облучатель сделал – молодец! А плазма эта – ну кому она нужна?

По словам председателя, золотую голову Фомича они даже в аренду сдавали. Соседним колхозам. Фомич тем рацпредложение, а они колхозу денежки. В общем, как у нас на кафедре договорные работы с предприятиями.

– Ладно, уговорил! – сказал председатель, когда я намекнул ему на Нобелевскую премию. – Будет премия, построим коровник.

– На эту премию и слоновник можно построить, – сказал я.

– Зачем нам слоны? – не понял председатель.

– Вместо петухов. Научите их кукарекать.

Председатель посмотрел на меня с интересом. Я понял, что свалял дурака со своим юмором. Так у меня часто бывает. Поэтому я решил исправиться.

– Вообще, слонов в Индии используют как рабочую силу.

– Да у нас весь урожай на корма пойдет! – сказал председатель, посмотрев на дело практически. – А сколько стоит слон?

– Их трудно достать. Они все импортные, – успокоил я председателя. Он сразу потерял интерес к слонам и выписал Фомичу какие-то документы на отъезд. Напоследок попросил, чтобы Фомич научил подпаска Кольку облучать коров. Я обещал.

День у нас ушел на сборы. Набрали в кузнице мешочек подков. Довольно тяжелый. Взяли приборы Фомича, чтобы соблюсти чистоту эксперимента. И тронулись.

Жена Фомича дала сушеных грибов и сказала: – Держись там, Васюта.

И далее у них произошел такой же разговор, как у меня с женой. Только они говорили о научной позиции.

Когда приехали в райцентр, Фомич весь съежился. Он шел не поднимая головы. Мы прошли мимо Дворца культуры. На стенде «Они позорят наш район» фотографии Фомича уже не было. Как, впрочем, и на Доске почета. Фотографии взаимно уничтожались, как частица с античастицей. У нас это называется – аннигилировали. Фомич первый раз улыбнулся. Неизвестно, исчезновению с какой доски он больше обрадовался.

Мы приехали утром, и я сразу поволок Фомича в институт. Он все время озирался и прижимал к животу мешочек с подковами. Два раза я вынимал его из-под колес движущегося транспорта. Один раз он меня. Но это случайно.

Мы шли по коридору кафедры, обрастая сзади хвостом из любопытных. У входа в лабораторию все уже напоминали комету. Ядром были мы с Фомичом.

Я впихнул Фомича в лабораторию, вошел сам и объявил, как на приеме:

– Знакомьтесь, Василий Фомич Смирный.

Шеф в это время давал консультацию студентке. Он сидел к нам спиной. И по лицу студентки я понял, что происходит с шефом. У студентки расширились зрачки, и она пролепетала:

– Виктор Игнатьевич, я потом зайду…

Шеф медленно повернулся. Все-таки у него сильная воля. Саша Рыбаков снял очки и протер их. Произошла немая сцена, как в «Ревизоре». А Фомич сказал:

– Вы меня помните? Я вам писал про Брумма…

– Помним, – сказал шеф. – Очень хорошо помним.

8. Носимся с Фомичом (1)

Публика расположилась как на стадионе, и у шефа с Фомичом началось состязание. Сначала работал шеф. Рыбаков ему ассистировал. Я был третейским судьей. Не знаю, что это такое. Так принято говорить.

Шеф взял подкову через носовой платок и укрепил ее. Подпаяли провода и так далее. Нагрели. Результата, конечно, никакого.

– Ну-с, – сказал шеф.

– Это по-вашему, – сказал Фомич. – Дайте свечку.

Фомич заступил за пульт управления и мгновенно добился тока. Получилась боевая ничья. Со счетом 1:1.

Откуда ни возьмись появился Лисоцкий. Он подошел к Фомичу и нежно обнял его за плечи. Фомич испуганно отшатнулся.

– Ай-яй-яй, – сказал Лисоцкий. – Вам не стыдно, товарищи? Так встречать гостя не годится. Где наше ленинградское гостеприимство?

– Я пить не буду, – тихо сказал Фомич.

– Петр Николаевич, товарищ устроен в гостиницу? – спросил меня Лисоцкий.

– Он же не из Парижа, а из Петушков, – сказал я. – Попробуй его устрой.

– Я это беру на себя, – сказал Лисоцкий.

– Да я уж на вокзале, – предложил Фомич.

А подкова все продолжала давать ток. Кто-то из лаборантов незаметно присоединил к ней лампочку. Та, конечно, загорелась. Шеф сел на стул и вытер лоб тем же платком, которым брал подкову. Саша Рыбаков замерил напряжение и объявил:

– Двести двадцать вольт… А есть подкова на сто двадцать семь?

– Почему нет? Есть, – сказал Фомич.

– Не надо, – еле слышно сказал шеф.

– Василий Фомич, – сказал Лисоцкий. – Сейчас мы вас устроим, вы отдохнете, а завтра продолжим исследования.

– Да чего тут исследовать? – удивился Фомич.

– Могут быть побочные эффекты, – уклончиво ответил Лисоцкий. – Кроме того, надо дать теоретическое обоснование.

– Его уже дал Брумм, – сказал я. – Все дело в черте. Или в дьяволе.

Тут Лисоцкий увел Фомича. Тот успел кинуть на меня взгляд, молящий о помощи, но бесполезно. Мне нужно было писать отчет о командировке. Весь народ из лаборатории рассосался. Лампочка продолжала гореть.

– Петя, уберите этот иллюзион, – сказал шеф устало.

– Ничего не поделаешь, работает, – развел я руками.

– Ха! – крикнул из своего угла Рыбаков.

Шеф вскочил и зашвырнул лампочку в железный ящик. Там она благополучно взорвалась. Причем шефа стукнуло током от подковы. Это был неплохой аргумент. Но шеф ему не внял. Как говорят, он закусил удила.

– Петя, – угрожающе начал шеф. – Чтобы этого Фомича я больше не видел. И подков тоже. Сделайте для меня такое одолжение. Я вас освобождаю от работы на неделю. Поведите его в Эрмитаж, покажите кулибинское яйцо. В цирк, на карусели, в бассейн. Куда угодно!

– А эффект Брумма? – спросил я.

– Забудьте это слово! – закричал шеф. Взгляд его упал на подкову, он зарычал и бросился на нее. Никогда не думал, что шеф такой богатырь. Он моментально разогнул подкову и зашвырнул ее в тот же ящик. Следом полетела свеча. Шеф достал таблетку и засунул ее под язык. Я подумал, что если он сейчас умрет, виноват буду я, а не Брумм. Поэтому я, пятясь, вышел из лаборатории.

9. Носимся с Фомичом (2)

На следующий день был бенефис Фомича в лаборатории Лисоцкого. Лисоцкий прибежал на кафедру с самого утра, чего давно уже не бывало. В руках у него болтался мешочек с подковами. Видно, выпросил все-таки. Снова на счастье. Судя по всему, счастья Лисоцкому должно было теперь хватить до двухтысячного года.

– Петр Николаевич, – обратился ко мне Лисоцкий. – Я устроил Смирного в гостиницу «Ленинград». Поезжайте за ним, скоро прибудет корреспондент.

– Какой корреспондент? – спросил я.

– Из газеты, – сказал Лисоцкий.

Я пожал плечами, но поехал за Фомичом. Фомич по мне соскучился. Он чуть меня не расцеловал. В отдельном номере гостиницы с полированной финской мебелью он выглядел, как леший в целлофане. Он сидел перед зеркалом во всю стену и приглаживал брови. Но безуспешно. При этом разговаривал со своим изображением.

– Что, Васька, генералом стал? – говорил Фомич. – И чего тебя, дурака, в город понесло? На кой шиш тебе эти исследования? Ага, молчишь!

Фомич сделал паузу, чтобы изображение и вправду немного помолчало. Потом он поднял сапог, стоящий под мягким креслом, и потряс им в воздухе:

– Лапоть ты, Васька! Сапог!

– Не расстраивайтесь, Василий Фомич, – сказал я.

– А я и не расстраиваюсь. С чего ты взял? – сказал Фомич.

Как мне показалось, Фомич так и не решился ночевать на кровати, а спал в кресле. Постель была нетронута. Мы спустились по коврам вниз, причем дежурная по этажу посмотрела на Фомича с изумлением. Наверно, она давно не видела обыкновенных людей.

Мы приехали на кафедру, где уже томился корреспондент. Удивительно ученый человек. Он так и сыпал научными терминами. Лисоцкий ходил с ним по коридору и чего-то пел ему про подковы.

– А вот и наш самородок! – сказал Лисоцкий.

Корреспондент достал блокнот и посмотрел Фомичу в зубы. Фомич сморщился, будто съел килограмм клюквы.

– Мы начнем интригующе, – сказал корреспондент и рассмеялся от счастья. Он был счастлив находкой. – Сначала история подковы. От египетских фараонов через крестовые походы до наших дней. Подкова уже отживает свой век. Она, можно сказать, при последнем издыхании. И вот тут-то… Второе рождение! Да, именно так это будет называться.

Корреспондента срочно нужно было остановить, потому что Фомич весь побелел. Наверное, его хватил приступ ностальгии. Я побежал к себе, а оттуда позвонил в лабораторию Лисоцкого. Вызвал корреспондента.

– Слушаю, – сказал корреспондент в трубку.

– Говорят из радио, – сказал я. – Нам срочно нужен материал в выпуск. Вести из лабораторий ученых. Две страницы на машинке. Подчеркните народнохозяйственное значение открытия товарища Смирного.

– Когда? – спросил корреспондент.

– Через час.

– Схвачено! – сказал корреспондент. – Продиктую по телефону. Ваш номер?

Я назвал ему номер моей тети. Она у меня одинокая пенсионерка. Ей интересно будет послушать. Потом я позвонил тете и попросил принять для меня телефонограмму.

Когда я вернулся в лабораторию Лисоцкого, там вовсю кипел эксперимент. Фомич выглядел вяловато, может быть поэтому ток в подкове был поменьше, чем вчера. Лампочка светила совсем слабо. Но корреспондент уже строчил про народнохозяйственное значение.

Он закончил быстрее, чем Фомич, и тут же все изложил моей тете. Начиная с египетских фараонов. Лицо его светилось вдохновением. После этого он помчался в газету.

– Надо звонить на телевидение, – сказал Лисоцкий.

– Звоните, – сказал я. – А мы пока пойдем в Эрмитаж. Человек ни разу не был в Эрмитаже.

Следуя указаниям шефа, я показал Фомичу в Эрмитаже кулибинское яйцо. К сожалению, его нельзя было тут же разобрать. Поэтому Фомич повертелся у музейной витрины, и мы пошли смотреть живопись. Фомича потряс Пикассо. Он долго стоял, обозревая какую-то композицию, а потом проговорил:

– Где билеты продают на поезд?

Уходя, он оглядывался на картину с опаской, будто она могла кинуться за ним, как собака. Окончательно добил его Матисс. Фомич вышел из музея как в воду опущенный. В цирк идти отказался.

– Пойдем выпьем, Петя, – предложил он.

Мне стало страшно за Фомича. Я повел его обратно в гостиницу. Там был бар. Фомич сел за стойку рядом с юношей, похожим на девушку. Или наоборот. Бармен придвинул ему коктейль с соломинкой. Фомич опрокинул бокал вместе со льдом и стал меланхолично жевать соломинку.

– Пресновата, – сказал он. – А так ничего, закусывать можно.

Вокруг галдели на иностранном языке. Фомич разомлел и уставился на носок своего сапога. Что-то он все обдумывал. Группа туристов захотела с ним сфотографироваться. А-ля рюс. Фомич слез с круглого сиденья, горестно махнул рукой и куда-то пошел. Две иностранки в блестящих брюках, похожие на голодающих марсианок, устремились за ним. Они подхватили Фомича под руку, и тут он им что-то сказал. У них чуть глаза не выпали из-под очков. Они вернулись к своим и долго о чем-то шептались.

А Фомич покрутился в холле, как слепой на танцплощадке. Его уже хотел вывести швейцар с галунами, но тут вмешался я. Я обнял Фомича за плечи и мягко повлек его в номер. Там он не выдержал и разрыдался. Я дал ему элениум, который ношу с собой с некоторых пор. А точнее, со дня начала истории с Бруммом. Вы что думаете, она мне легко дается? Ошибаетесь.

Я уложил Фомича в постель, и он заснул, вздрагивая всем телом. Я вышел от него на цыпочках и предупредил дежурную, чтобы она за ним следила.

10. Выступаем

Утром я заглянул к Лисоцкому. Он бурлил. Творчество так из него и било. На стене его лаборатории уже висела схема с подковой, вычерченная тушью. Лаборанты шлифовали дужки.

– Я договорился, – не разжимая зубов, сказал мне Лисоцкий. – Сегодня нас записывают на телевидении. Поезжай за Смирным и не отпускай никуда. Запись в четырнадцать.

Я затосковал. Интересно, когда мне дадут заниматься наукой? Но, с другой стороны, Фомич без меня пропадет. Он уже ко мне привык. Он мне верит.

Опять я к нему поехал и прогуливал до обеда. Я постарался выбрать спокойные места. Летний сад, Таврический сад, музей Суворова. Фомич был меланхоличен до неузнаваемости.

Наконец я отвлек его внимание и привез на студию. Там, в вестибюле, уже бегал Лисоцкий, одетый во все праздничное. Режиссер посмотрел на сапоги Фомича и хмыкнул.

– Одеть! – крикнул он через плечо.

Фомича схватили и куда-то поволокли. Он упирался, бедный, и смотрел на меня так, что я почувствовал себя предателем. Поэтому я пошел следом.

Две девушки очень властного вида привели Фомича в костюмерную. С ним они не разговаривали. Это не входило в их обязанности. Они толковали между собой.

– Фрак ему не пойдет, – сказала одна. – Лицо простовато.

– Может быть, китель? – спросила другая задумчиво. – Как будто он отставной офицер.

– Тогда уж гимнастерку, – вставил слово Фомич.

– И противогаз, – сказал я сзади.

Девушки обернулись и посмотрели на меня, как на идиота.

– Джемперок и брючки! – придумала первая. – Будет смотреться.

Они заставили Фомича напялить белый джемпер и брюки в полосочку. Как у Дина Рида. Сапоги заменили лаковыми штиблетами. Фомич был просто молодцом! Он зачесал волосы на пробор и стал похож на чечеточника.

– Ух, курносые! – воскликнул Фомич, пытаясь ущипнуть обеих девушек сразу. При этом он подмигнул мне. Девушки с трудом сохранили ледяную надменность. Я понял Фомича.

– Меня тоже нужно одеть, – сказал я. – Режиссер сказал, во что-нибудь средневековое.

Девушки поверили. Они там ко всему привычные. Мы с Фомичом еле сдерживались, чтобы не расхохотаться на всю студию. Но хохотать было нельзя. Рядом шли передачи.

Я выбрал такую черную кофточку с жабо. И стал как Ромео. Девушки были поразительно серьезны. Они старались вовсю.

Когда нас привели к режиссеру, он чуть не прослезился. По-моему, обе девушки схлопотали взыскания по службе. Нас опять переодели во что-то нейтральное.

Мы вошли в студию и начали репетировать. Лисоцкий вел передачу. Он так расписал про подковы, что оператор не мог нас снимать. Он уткнулся носом в камеру и там беззвучно смеялся. Удивительно, что Фомич приободрился. Он сидел с видом «пропадать, так с музыкой».

Сразу после репетиции, которая прошла поверхностно, начали запись. Оператор уже отсмеялся и был грустен. Надоело ему, наверное, каждый день снимать чепуху. Я его понимаю.

Когда дело дошло до Фомича, он встал, подошел к подготовленной аппаратуре и зажег свечу. С важным видом. Потом он стал греть подкову. К подкове был присоединен вентилятор.

– Обратите внимание, сейчас ток поступит в электромотор, и вентилятор начнет вращаться, – сказал Лисоцкий в камеру.

Вентилятор на эти слова не прореагировал.

– Сейчас, – сказал Лисоцкий, все еще улыбаясь.

Фомич аккуратно потушил свечу пальцами, сел на место и сказал загадочные слова:

– Наука умеет много гитик.

– Стоп! – крикнул режиссер по радио. Через минуту он прибежал в студию.

– Почему нет эффекта? – спросил режиссер.

– Кураж не тот, – сказал Фомич.

– Какой кураж? – спросил Лисоцкий, бледнея.

И тут Фомича прорвало. Он показал характер. Он дал понять, что обо всем этом думает. Я был счастлив.

– Все свободны, – сказал режиссер. – Наука умеет много гитик. Это гениально!

Не смеялся один Лисоцкий. Он собрал свои листки и незаметно выскользнул из студии. А мы с Фомичом опять переоделись и поехали покупать билет на поезд.

11. Провожаю Фомича

Мы с Фомичом сидели у меня дома и пили чай. Фомич излагал свои взгляды на жизнь. И на физику. А я свои. Нам было интересно друг с другом.

– Понимаешь, – сказал Фомич, – что нам с тобой главное? Не то, чтобы людей удивить. И денег нам с тобой не надо. Главное, это когда всей душой устремишься и вдруг сделаешь что-нибудь. И оно только душою и держится. Вынь душу – пропадет все.

– А объективная реальность, данная нам в ощущении? – спросил я. Это я на материю намекал. Я, как уже говорилось, материалист.

– Данная? – спросил Фомич. – А кем она данная? А?

– Ну, данная, и все, – ответил я.

– Э-э! – помахал пальцем Фомич. – Кем-то, видать, данная.

– Вы что, Василий Фомич, верующий? – спросил я прямо.

– Верующий, – сказал Фомич. – В науку верующий. В душу верующий.

– Это не одно и то же, – сказал я.

– У вас не одно и то же, а вообще так одно. Вот ты мне давеча про Эйнштейна толковал. А я думаю – поверил он в свою придумку так, что она и воплотилась. А если бы для денег или еще для чего – никакой твоей относительности и не было бы.

– Другой бы открыл, – сказал я.

– Это кто другой? Ну я, может быть, и открыл бы. Или ты, – раздобрился Фомич. – А этот Лисоцкий – нипочем. Даже если бы у него голова с силосную башню была.

Я живо представил себе Лисоцкого с силосной башней на плечах. Получилось внушительно.

– Или возьми Брумма, – продолжал Фомич. – Тоже был хороший мужик. Не лез в телевизор.

Мы попили чаю и стали собирать Фомича. Собственно, собирать было нечего. Вся аппаратура осталась у Лисоцкого. Был только осциллограф, который мы подарили Фомичу. Как я и обещал.

Мы поехали по ночному городу. Фомич задумался. Я решил его расшевелить.

– А Лисоцкий не ожидал все-таки такого фиаско, – сказал я.

– Фигаско, – сказал Фомич.

Я не понял, шутит он или нет.

– С него как с гуся вода, – сказал я.

– То-то и оно, – вздохнул Фомич. – Ну, Бог его простит.

На платформе мы обнялись. Фомич был добрым человеком. Он меня пожалел.

– Поехали, Петя, со мной, – предложил он. – А то пропадешь здесь. Ей-Богу, пропадешь.

– А семья? – спросил я.

– А наука? – сказал Фомич. – Если любит, приедет.

Последние слова относились к моей жене. Но все-таки я не поехал. Сдержался.

Поезд свистнул, ухнул, зашевелил колесами и унес Фомича в деревню Верхние Петушки. Красный огонек последнего вагона еще долго болтался в пространстве, пока я стоял на платформе.

12. Получаю письмо

– Поздравляю, – сказал шеф на следующее утро. – Наверное, гора с плеч свалилась?

У меня не было такого ощущения. Я все вспоминал бескорыстные глаза Фомича.

– Ладно, Петя, – сказал шеф. – Побаловались подковами и хватит. Нужно думать о диссертации.

А мне совсем не хотелось думать о диссертации. Мне хотелось думать о том, как бегают по кристаллической решетке электроны, как они друг с другом сталкиваются, перемигиваются и бегут дальше, взявшись за руки и образуя электрический ток. Мне хотелось понять их намерения и залезть им в душу, как сказал бы Фомич. Я понял, что если не залезешь к ним в душу, ученого из тебя не выйдет.

С Бруммом было почти покончено. Только Лисоцкий взял его на вооружение и срочно вставлял в свою диссертацию. Он все подковы извел, но никакого толка не добился. Пробовал ко мне подъезжать, выяснял, не было ли у Фомича какого секрета.

– Был, – сказал я. – Бескорыстная преданность науке.

Лисоцкий обиделся и больше меня не беспокоил. Тем не менее сделал несколько докладов по Брумму в разных организациях и, кажется, даже заключил с кем-то договор.

А я стал спокойно обдумывать свой опыт по анизотропии. Я всю зиму думал. Смотрел, как падает снег. Слушал, как шумит ветер. Это мне здорово помогало. К весне я придумал. Я уже знал, что будет, когда я все присоединю и включу приборы. По-другому быть не могло. Конечно, это не эффект Брумма, но все-таки.

Со мною все как-то стали по-другому обходиться. Уже не пихали во всякие дырки. Зауважали, что ли?

Даже Рыбаков однажды сказал:

– Слушай, Петя, а ведь ты начинаешь прорезаться.

С чего он взял?

Наконец наступила весна, и я собрал схему. Когда я все включил и вставил образец в держатель, стрелки приборов исполнили тихий танец и застыли там, где я хотел.

Потому что я очень этого хотел.

Я не заметил, что собрался народ. Все стояли молча, как тогда, при опытах Фомича. И не все еще верили в результат.

– Удивительно, – сказал шеф.

– Мистика! – сказал Лисоцкий. – Фомич номер два.

– Кстати, о Фомиче, – сказал шеф. – Он снова нам написал.

– Ха-ха-ха! – сказал Лисоцкий и ушел. Наверное, разволновался.

– Это не нам, а только мне, – сказал я, открыв письмо.

Там было написано:

«Здравствуй, Петр Николаевич! Спешу поделиться радостью. Плазма у меня пошла. Бился всю зиму. Пошла, родимая! Вчера растопил печь березовыми полешками, угольку добавил и выскочил на крыльцо. Смотрю, а над трубой в магнитной ловушке – голубой шарик! Висит, стервец, как звездочка или планета, и потрескивает чуток. Я чуть не заплакал от радости. Долго висел. Я снежок слепил и запустил в него. Тут он и взорвался. Полное небо искр. Как салют в честь Дня Победы. Напиши, как идут исследования. И приезжай летом отдохнуть. Разберемся с твоей анизотропией. До скорого свидания. Остаюсь твой Василий Смирный».

И я тоже чуть не заплакал, представив себе, как чуть не заплакал Фомич.

13. Пишу диссертацию

В конце концов мне все-таки пришлось писать диссертацию. А в диссертации следовало указать, как это у меня получился такой удивительный для науки результат. Я сел и написал честно. То есть по сути честно, а в подробностях немного приукрашивал. Чтобы диссертацию интересно было читать.

Там все было по порядку. Как я получил от Фомича письмо, как поехал в Петушки, как вернулся обратно и что из этого вышло. В результате у меня получилась первая глава диссертации. Я назвал ее «Введение в историю проблемы».

Шеф прочитал мое «Введение», как детектив, не отрываясь. Я никогда не видел, чтобы он с таким интересом читал научные работы. При этом он хохотал, вытирая лоб платком. Тем самым, о котором я уже упоминал.

Шеф прочитал, откинулся на стуле, и лицо его стало серьезным.

– Петя, что это такое? – спросил он, указывая на диссертацию.

– Диссертация. Первая глава, – сказал я. – Там же написано.

– Петя, вы когда-нибудь видели диссертации? – спросил шеф.

– Видел, – ответил я. – Они все скучные. А у меня нет.

– Еще бы! – закричал шеф. – Я и не подозревал, что у вас фантазия пятилетнего ребенка. Где вы это все взяли? Подковы, плазма в печке… Этого же ничего не было!

– А Фомич был? – спросил я.

– Ну, Фомич был, – согласился шеф. – Но ведь плазму в печке он не получил! И вообще никаких особенных результатов не добился.

И тут я сказал, что это не главное. Для меня главное – это его отношение к делу. Я сказал, что науку нужно делать с интересом. И с душой. И, кроме того, чистыми руками.

Примерно так, как делает ее Фомич.

– Все это прекрасно, – заявил шеф. – Но это не диссертация. Ученые будут смеяться.

– И пускай смеются! – сказал я. – Разве это плохо?

– Для диссертации плохо. Назовите это по-другому.

И я назвал это по-другому. А диссертации писать так и не стал, потому что у меня, как выяснилось, нет способностей к диссертациям.

1975

Сено-солома

1. Добровольцы

Летом у нас на кафедре тихо, как в санатории. Если по коридору летит муха – это уже событие. Преподаватели в отпуске, студенты строят коровники в Казахстане, а мы играем в настольный теннис. Мы – это оставшиеся на работе.

В этот день была жара, и я не нашел партнера. Прошелся по лабораториям, покричал, но безрезультатно. Все будто вымерли. Тогда я от нечего делать решил поработать.

В жару работать вредно. Об этом даже в газете писали. Предупреждали, что не следует злоупотреблять. Поэтому я начал полегоньку. Сел за лазер и плавными движениями стал стирать с него пыль. Я старался, чтобы пыли хватило до конца рабочего дня.

Тут вошла Любочка, наш профорг. Она меня долго искала между шкафами, но все-таки нашла. Любочка очень обрадовалась и сказала:

– Петя! Какое счастье! От кафедры нужно двух человек в совхоз на сено. На две недели. Дело сугубо добровольное. Ты ведь в отпуске еще не был? Это то же самое. Даже лучше.

– Кормить будут? – зачем-то спросил я. В таких случаях нужно сразу отказываться. Но я сразу отказаться не могу, боюсь обидеть человека.

– Еще как! – просияла Любочка. И она принялась рисовать картины природы. Молоко, сено, купание в озере, прогулки при луне и прочее. На прогулки и прочее она намекала с каким-то подтекстом.

– Не могу я, – сказал я уныло. – У меня жена и ребенок.

– Дядя Федя согласился, – сказала Любочка. – А у него даже внуки.

– Ладно, я поговорю с женой, – сказал я.

Жена у меня, надо сказать, очень хорошая женщина. Она умеет решать за меня разные вопросы. Исключая чисто научные. Я сказал ей, что нужно помочь совхозу. Совхоз стонет от недостатка кадров.

– Знаем мы эти кадры, – сказала жена. – Езжай. Это будет вместо отпуска. Только не теряй там голову.

– Все относительно, – сказал я.

– Кроме денег. Их всегда абсолютно нет.

Мы в очередной раз посмеялись над этим обстоятельством жизни, и тема была исчерпана. Жена вынула из кладовки джинсы, в которых я делал ремонт. Почему-то их забыли выбросить в свое время.

На следующий день я сказал Любочке, что согласен. Она меня похвалила.

– Молодец! Все равно бы послали, – сказала она. – А так все-таки легче.

После обеда нас собрали в актовом зале. Народу со всех кафедр набралось человек тридцать. В основном, лаборанты и техники. Были и студенты, которые не успели уехать в Казахстан. Младших научных сотрудников было двое – я и Барабыкина с аэродинамики. Барабыкиной лет тридцать семь, она давно младший научный сотрудник. Теперь, наверное, уже пожизненно.

Выяснилось, что самым главным будет Лисоцкий Казимир Анатольевич. Он не успел уйти в отпуск, его и прихватили. С одной стороны, приятно, что Лисоцкого прихватили. Это редко бывает.

Дядя Федя, стеклодув, сидел рядом со мной и уже строил планы. Тематически его планы всегда известны. Но он умеет их разнообразить нюансами.

– Лучше брать с собой, – сказал дядя Федя. – Чтобы там зря не бегать.

Тут как раз начал говорить Лисоцкий. Он хорошо говорит.

– Товарищи! Нам выпала… – начал Лисоцкий, а дальше я начал регистрировать глаголы. Вся суть в глаголах. Умение слушать глаголы экономит время. И нервную энергию тоже. Глаголы были такие: доказать, показать, умеем, знаем, не знаем, косить, сушить, пропалывать, есть, жить, три раза будем, хочу предостеречь, пить и выполним. Еще много раз было «должны», но я не уверен, что это глагол.

Я в это время рассматривал коллектив. Сплошная молодежь. Судя по виду, энтузиасты. Женщин было семь. Шесть молоденьких и Барабыкина.

С этими глаголами я чуть не пропустил, когда и как ехать. Ехать нужно было до платформы Великое. Поселок назывался Соловьевка, а совхоз «Пролетарский».

– Годится! – сказал дядя Федя. – Значит, должен быть магазин.

Не знаю, почему он так решил.

2. Стратегия и тактика

Нас встретил управляющий отделением. Управляющий был в кожаной куртке и молодой. Веселый и энергичный. Он посмотрел на нас, как старшина на новобранцев, и сказал:

– Ну, сено-солома! Повышенных обязательств мы брать не будем. Главная наша задача – это прокормиться. Продукты мы вам будем отпускать. Но только за ваши заработанные деньги. Понятно?

Мы кивнули. Чего же тут непонятного? Жалко, что не было дяди Феди, он бы чего-нибудь спросил. Дядя Федя перед отходом электрички побежал в магазин и не вернулся. Так что в Соловьевку пока приехал лишь его чемоданчик.

Управляющий сказал, что завтра в восемь выход на работу, и ушел, уведя с собою девушек. Их должны были разместить отдельно. А мы заняли большой и красивый сарай с одним окошком. В сарае были нары, больше ничего. Стены сарая внутри были расписаны, как в храме. Здесь я увидел автографы нескольких поколений, афоризмы и рисунки типа наскальных у австралопитеков.

Я занял места на нарах себе и дяде Феде и вышел взглянуть на природу.

Сарай стоял на пригорке. В двадцати метрах располагалась летняя кухня. Рядом навес, под которым стоял стол. Это, значит, столовая. Чуть дальше две будочки типа сторожевых. Это, значит, тоже понятно.

Внизу блестело озеро. В озере отражался лес. По воде прогуливались равномерные волны, отчего изображение леса было как на стиральной доске. Правее было поле. На нем возвышался огромный сеновал под крышей. Еще дальше болтались вокруг колышков две козы. Они выедали траву по окружности.

Пришли откуда-то стайкой наши девушки. Барабыкина среди них была как воспитательница детсада. Знакомство с девушками началось еще в электричке. Теперь оно продолжилось.

Девушки были девятнадцати-двадцати лет. Кроме Инны Барабыкиной. Остальных звали так: Наташа, Наташа, Наташа, Вера, Надежда, Любовь.

Ей-Богу, я не шучу! Вера, Надежда, Любовь. Любовь была уже замужем, а Барабыкина уже нет. Остальные, следовательно, были невестами.

Чтобы проще было ориентироваться, мы впоследствии разделили Наташ на просто Наташу, Наташу-бис и Тату. Тата вела себя очень бойко. Кто-то уже попытался к ней подъехать, но тут же отъехал.

Из сарая вышел Лисоцкий в белой панамке. Он положил руки себе на живот и тоже принялся рассматривать окрестности. Потом Лисоцкий предложил провести организационное собрание.

– Все слышали? – сказал Лисоцкий. – Чем больше заработаем, тем лучше поедим. Это будет наша стратегия. Петр Николаевич, – обратился он ко мне. – Попрошу вас быть моим заместителем. Вы человек уже опытный, будете руководить молодежью.

– Шишка на ровном месте, – сказала молодежь Тата.

– Нами нужно руководить, – кокетливо сказала Барабыкина. Ей понравилось, что она тоже молодежь. Но Лисоцкий охладил ее пыл.

– Инна Ивановна будет поваром, – галантно сказал он. – Вручаем наши желудки в ваши руки.

– Никогда! – заявила Барабыкина. – Не умею и не хочу. Я даже мужу бывшему не готовила.

Понятно теперь, почему он от нее сбежал. Все посмотрели на Барабыкину с сожалением. А в повара пошли наша Вера и наша Надежда.

А с любовью обстояло много сложнее. Лисоцкий это понимал, поэтому после собрания оставил меня на конфиденциальную беседу. Мы говорили как мужчина с мужчиной.

– Надо что-то делать, – сказал Лисоцкий, глядя мне в глаза. Это чтобы я понимал подтекст.

– С чем? – спросил я, не понимая подтекста.

– Люди крайне молоды, – сказал Лисоцкий. – Природа настраивает на лирический лад. Вы понимаете?

– Нет, – сказал я.

– Не исключена возможность любви, – прямо сказал Лисоцкий.

– А! – сказал я.

– Вы представляете мое положение как руководителя. Проконтролировать всех я не смогу. Они начнут встречаться, ходить за ягодами, может быть, даже целоваться.

– А потом поженятся, – сказал я.

– А если не поженятся?

– Могут и не пожениться, – согласился я.

– Вот то-то и оно! Тогда возникнут неприятности. Представьте себе, что кто-нибудь из девушек… Вы понимаете?

– Нет, – сказал я.

– Петр Николаевич! – воскликнул Лисоцкий.

– А! Понимаю, – сказал я. – Кто-нибудь из девушек ..

– Господь с вами! – закричал Лисоцкий. – Об этом я и думать боюсь.

– А вы не думайте, – предложил я.

– Я не могу не думать. Я руководитель… Нужно принять профилактические меры.

Как выяснилось, Лисоцкий имел в виду средства морального воздействия. Нужно было проводить культурные мероприятия, чтобы у них не оставалось времени на любовь. Этим должен был заниматься я. Учитывая мою относительную молодость.

– Работа, еда, физические упражнения, подвижные игры. Песен у костра лучше не надо. Они настраивают лирически. Такова будет наша тактика, – сказал Лисоцкий.

Таким образом, я оказался заместителем Лисоцкого в поле, поскольку он взялся вести учет и контроль в конторе, а также массовиком-затейником по предупреждению любви.Поэтому я сразу же стал приглядываться к народу. Кто на кого смотрит, как смотрит и зачем. Больше всего я опасался амбалов.

3. Амбалы

Вы знаете, что такое амбалы? Нет, вы не знаете, что они такое.

Так написал бы Николай Васильевич Гоголь. Но при Гоголе амбалов еще не было. Они появились совсем недавно. Короче говоря, как я узнал, амбалы – это молодые люди, перенесшие процесс акселерации. То есть ускоренного физического развития.

Первое упоминание об амбалах я услышал еще в электричке. Двое молодых людей, каждый на голову выше меня, пели такую песню:

Амбалы отличаются от прочих

Размерами, умом, а также тем,

Что могут заменять чернорабочих

В любой из государственных систем.

В общем, типичная самореклама.

Насчет размеров – это они верно. Умом, как я понял, они тоже отличаются. Просто удивительно, насколько количество мозгового вещества может быть непропорционально росту. Последствия подобного диссонанса я опишу позже.

Вообще амбалы очень милы, но энергии у них больше, чем потребности в ней. В нашем отряде я насчитал восемнадцать амбалов. О троих стоит рассказать подробнее. Они уже в электричке образовали эстрадную группу.

Амбал Яша выше всех. Такое впечатление, что он не совсем хорошо понимает, что происходит внизу, на земле. Он витает где-то высоко, на уровне верхушек деревьев. Представьте себе белокурого пятилетнего мальчика, которого растянули в длину, как сливочную тянучку. Метра на два. Выражение лица и вес остались прежними. Это будет Яша.

Яша играет на гитаре, как Паганини на скрипке. На одной струне. Его пальцы обхватывают гриф, оборачиваясь вокруг него дважды. Еще Яша пишет стихи.

Амбал Леша похож на боксера. Когда в тренировочном костюме. А когда снимет, то нет. Глаза у него голубые, как его биография. Ясли, детский сад, школа. Леша был идеологом амбалов. Он постоянно напоминал, что амбалы, мол, сделаны из другого теста. И лучше с ними не связываться.

Леша был наиболее опасен в смысле моей миссии. Еще на вокзале, обозрев девушек, Леша воскликнул:

– Кадры в порядке!— так выразился Леша, обозрев наших девушек.

Третий амбал Юра, откровенно говоря, амбалом как таковым не являлся. Роста он был ниже среднего. Амбалом его делала прическа. Мало того, что у него были длинные волосы, как у всех амбалов. Каждый волосок у Юры был, как пружинка, если его рассматривать отдельно. Цвета вылупившегося цыпленка. Все вместе это напоминало одуванчик.

Эта компания первая понеслась к сеновалу, размахивая наматрацниками. За ними остальные. Девушки к этому моменту успели переодеться в шортики и прочие штучки. Как бы между прочим. Они шли, будто бы не обращая на амбалов внимания.

Амбалы уже прыгали по сену, проваливаясь в него по пояс. Потому что были тонкие. Я забеспокоился, как бы они не потерялись в стогу. Потом они стали скидывать охапки сена девушкам. А девушки набивали мешки.

Я тоже набил мешок. Он стал как аэростат. И дяди Федин как аэростат. В итоге два аэростата.

– Девушки, будьте добры, зашейте матрацы, – попросил я. – У меня ниток нет.

– У начальника нет ниток, – сказала Тата.

– Надо помочь начальнику, – сказала Наташа-бис.

И они принялись зашивать мои матрацы, отвратительно хихикая. Барабыкина влезла на сеновал, отчего он сразу сплющился, и работала там. Амбалам надоело скидывать сено, и они начали заигрывать с девушками. Барабыкину они игнорировали. Она для них была женщина другой эпохи.

– Девушки, что вечером делаем? – спросил Леша.

Я насторожился.

– А что вы можете предложить? – спросила Барабыкина сверху.

– Приходите, тетя Лошадь, нашу детку покачать, – сказал Яша меланхолично. – Стихи Маршака.

Все заржали. Я ничего не понял.

– Готово! – сказала Тата, перекусив нитку. – Вам помочь донести?

– Я сам, – сказал я и взвалил аэростат на спину. Он был не слишком тяжелый, но громоздкий. Ветер его сдувал со спины, поэтому я качался, удерживая равновесие.

– Начальник у нас хилый, – услышал я сзади голос Таты.

Она проговорила это почти с нежностью. Я на секунду потерял бдительность, и проклятый мешок сдуло. Он перекатился через голову и плюхнулся у меня перед носом. А я плюхнулся на него. Я просто физически чувствовал, как улетучивается мой авторитет руководителя.

Мимо прошла Барабыкина. Она играючи несла свой матрац на макушке, как африканка. Я снова схватил аэростат за угол и дернул. На этот раз вышло еще хуже. Я ухватился не за тот конец, и зашитая сторона оказалась внизу. Нитки, естественно, лопнули, и все сено осталось на земле. А я остался с пустым мешком в руках.

– Кто так зашивает? – закричал я.

– А кто так носит? – ответила Тата.

Я схватил матрац дяди Феди и поволок его по траве к нашему сараю. Там я встретил самого дядю Федю. Вид у него был немного виноватый.

– Очередь большая была, – сказал дядя Федя. – Припоздал.

Мы взвалили мешок на нары, потом принесли мой. Девушки успели его снова зашить. Рядом со мной постелил свой матрац Лисоцкий. Совхоз выдал ему ватный тюфячок как руководителю. Наши мешки возвышались над ним примерно на метр.

– Умнется, – сказал дядя Федя.

Амбалы уже устроились и горячо что-то обсуждали в углу. Вид у них был деловой. Потом они пошуршали рублями, и Юра побежал куда-то с рюкзаком. Лисоцкий понял, что назревает вечер встречи. Поэтому он отозвал меня в сторону и сказал:

– Петр Николаевич, я пойду пройдусь. Посмотрю поселок… Следите, чтобы знали меру. И к женщинам не заходите. Они могут перепугаться.

– Да, как же! – сказал я.

Мы выпили вина в столовой под навесом. Солнце закатилось за лес. Местные жители ходили поодаль и посматривали на нас с любовью. Возле стола появилась рыжая собака. Собака была доверчивая и глупая. Ее назвали Казимиром. По-моему, этим выразили симпатию отсутствующему Лисоцкому.

– Пойдем знакомиться с девушками! Они скучают, – сказал Леша.

– Может быть, не стоит? – сказал я. – Девушки устали.

– Пошли! Пошли! – загудел дядя Федя. – Нечего! Только я не пойду. Я спать пойду.

Некоторые последовали примеру дяди Феди. Кое-кто снова побежал в магазин. А к девушкам отправились несколько амбалов, собака Казимир и я. Я решил быть на самом горячем участке.

4. Дитя века

Девушек мы нашли быстро. Их поселили в конторе управляющего отделением. Через дорогу магазин. Рядом клуб. В общем, очень культурное место.

Поселок уже спал. Только местная молодежь гоняла на мопедах по шоссе. Мы заглянули в окошко к девушкам. Они сидели на нарах с каким-то ожидающим видом. Как на вокзале. Все были причесаны, глазки подведены и так далее.

Мы постучали. За дверью возник маленький переполох, а потом голос Барабыкиной сказал:

– Кто там?

– Мы! – мужественными голосами сказали мы.

Барабыкина нам открыла. Все девушки уже лежали на своих матрацах с таким видом, будто собирались вот-вот уснуть.

– Мы в гости, – сказали мы.

– Поздновато, – сухо сказала Барабыкина.

– Мы спать хотим, – заявила Наташа-бис.

– Ладно, тогда мы завтра, – сказал я.

– Ну, уж если пришли… – сказала Барабыкина.

– Что же с вами делать, – вздохнули Вера и Надя.

Амбалы не ожидали такого приема. Это лишний раз доказывает их неопытность. Они, видите ли, полагали, что женщины будут кричать «ура!» и в воздух – как это там? – чепчики бросать. Совершенно не знают женщин.

У девушек в комнатке было уютно. Удивительно, как это женщины умеют из ничего создавать уют. И еще у них был стол. И печка, которая торчала из стены одним боком.

Мы поставили на стол, что принесли. Девушки немного помялись, а потом вытащили из-под матрацев три бутылки рислинга. Сказали, что это им подарили в дорогу родители. А они так прямо не знали, что с ними делать. С бутылками, имеется в виду.

Через двадцать минут все уже были на «ты». Включая Барабыкину. Амбалы расползлись по нарам, образовав с девушками живописные группы. Девушки держались дружески, но не больше. Люба сидела, поджав коленки к груди, и размещала правую руку так, чтобы всем было видно ее обручальное колечко. Она полагала, что это ее обезопасит от амбалов.

Яша взял гитару и стал перебирать струны. В дверь кто-то заскребся. Девушки открыли, и в комнату вбежала радостная собака Казимир. Казимир был вне себя от счастья, что его допустили в компанию. Девушки сразу же переключили все внимание на Казимира. Тому досталось столько нежности, что я испугался, как бы пес не рехнулся с непривычки. Для девушек это единственный способ излить свои сдерживаемые эмоции. Не амбалов же гладить, в самом деле!

Допили рислинг и стали петь. Песни были какие-то неизвестные мне. Тут только я окончательно осознал, что мы принадлежим к разным поколениям. Я подпевал без слов, а про себя думал о трудностях руководства людьми. Я еще никогда об этом не думал. Незачем было.

Вот они сейчас ко мне запросто. Петя, Петь, а девушки даже Петечка. А ведь завтра нужно вести их в поле.

С другой стороны, держаться на расстоянии тоже тоскливо. Хочется быть с людьми. Не такой уж я старик. Двадцать девять лет.

Пока я так размышлял, Юра с Верой ушли смотреть на луну. Чего они нашли особенного в луне, не понимаю. Яша все перебирал струны, а Леша постепенно перемещался на нарах ближе к Тате. Тата увлеченно пела песни, но замечала эту тенденцию. Это было видно по безразличному выражению ее лица.

Леша уже готовился открыть рот, чтобы пригласить Тату смотреть луну. Должно быть, он обдумывал окончание фразы. Но я его опередил.

– Надо воды принести. Пить хочется, – сказал я. – Тата, ты не знаешь, где тут колодец?

– Ой, он далеко, – сказала Тата.

– Ну, покажешь, – сказал я с легким оттенком приказа.

Тата спрыгнула с нар, провожаемая взглядом Леши. Такой взгляд бывает у рыболова, когда рыбка срывается с крючка и шлепается обратно в водоем. Я взял ведро, и мы с Татой выскользнули наружу.

На крыльце Юра показывал Вере луну. Луна висела над крышей клуба, как дорожный знак «Проезд запрещен». Юра уже держал Веру за руку, это я заметил краем глаза. Темпы довольно большие, но не безумные. В пределах нормы.

– Мы идем за водой, – объявила им Тата. Чтобы они не подумали, не дай Бог, чего-нибудь другого.

– Угу, – промычал амбал Юра. В лучах луны его копна волос светилась электрическим светом.

Позвякивая ведром, мы пошли по улице. Поселок досматривал первую серию сна. Собаки подбегали к заборам, мимо которых мы шли, и оттуда лаяли изо всех сил. Потому что были в безопасности.

Давно я не гулял с девушками при луне. Да еще с ведром. Сразу нахлынули какие-то романтические мысли. Я искоса взглянул на Тату. Она делала вид, что у нее этих мыслей нет.

– Вот за этим забором колодец, – сказала Тата.

Я нашел калитку и убедился, что на ней имеется табличка относительно злой собаки.  Повернуть назад - значило навсегда потерять престиж руководителя и мужчины вообще. Я подумал, что если от собаки отбиваться ведром, проснется вся деревня. Больше я ничего не подумал. Просунул руку сквозь калитку и приподнял крючок.

Как только мы вошли во двор и калитка за нами закрылась, злая собака нехотя появилась из будки. Она потянулась и посмотрела на меня с удивлением. Она, по-видимому, решила, что я не умею читать. Собаке очень хотелось спать, но нужно было оправдывать табличку на калитке.

– Р-р-р… – лениво начала собака.

– Послушай, – сказал я рассудительно. – Мы тебя не видели, и ты нас не видела. Договорились?

– Р-р-р… – продолжала собака.

– Ну чего ты рычишь, как мотоцикл?

Вопрос застал собаку врасплох. Она изумленно приподняла брови. Так мне показалось. И на минуту смешалась.

– Спи, – сказал я. – Не теряй времени даром.

Собака, видимо, подумала, что над нею издеваются. Обиженно тявкнув, она устремилась к моей ноге. Я успел повернуть ведро внутренностью к собаке и попытался надеть ей на морду. Собака уворачивалась. Произошла небольшая коррида.

– Ну, не надо, Шарик, не надо, – сказала Тата. – Это свой.

Она подошла к Шарику и потрепала его между ушей. Шарик посмотрел на меня с презрением и заполз в будку. Я нацепил ведро на крючок и бросил в колодец. Ручка ворота закрутилась, как пропеллер. Крючок вернулся без ведра.

– Утопло, – сказал я.

– Утонуло, – поправила Тата. – Пошли дурака Богу молиться!..

Все! Никакой дистанции между нами уже не было. Меня разжаловали в рядовые. Я даже немного обрадовался, потому что теперь было проще.

– Самой, между прочим, нужно мозгами шевелить, – сказал я. – Знакома ведь с этой системой.

– Знакома, – согласилась Тата. – Это уже второе ведро. Первое было днем.

– К концу нашей работы заполним весь колодец, – сказал я.

– Нужно достать кошку, – сказала Тата.

– Тебе собаки мало?

– Крючок такой. Кошка называется, – сказала Тата. – Чтобы ведра доставать.

– Хорошая погода, – сказал я, пытаясь сменить тему разговора.

– А можно багром.

– Воздух-то какой! – сказал я.

– Я хочу спать! – вдруг капризно заявила Тата.

Мы вышли со двора, но пошли почему-то не в ту сторону. Улица скоро кончилась, и мы пошли по траве. Трава была теплая. Тихо было вокруг. Где-то далеко блестело озеро.

Посреди поля росло толстое дерево. Ветки у него начинались почти от земли. Мы влезли на дерево и устроились наверху, как птички.

– И что? – спросила Тата. Она находилась веткой ниже.

– Тихо! – сказал я. И начал читать такие стихи: «Выхожу один я на дорогу. Сквозь туман кремнистый путь блестит…»

– Лермонтов! – объявила Тата. – В школе проходили.

Я посмотрел на нее со сдерживаемой ненавистью. Раз в школе проходили, значит уже и не волнует?

– «Ночь тиха, пустыня внемлет Богу, и звезда с звездою говорит…» – упрямо продолжал я.

– Ты что, охмурить меня хочешь? – спросила Тата деловито.

– Дура! – пропел я с верхней ветки. – Продукт эпохи.

– Как-как? – заинтересовалась Тата.

– Дитя века, – пояснил я, – бесчувственное дитя века.

– Старый чемодан, – сказала Тата и спрыгнула с дерева. – Чао!

И она исчезла в темноте. Господи, что за походка! В каждом движении было столько презрения и чувства интеллектуального превосходства, что мне стало страшно за себя. Когда она ушла, я прочитал стихотворение до конца. Это чтобы успокоиться.

Потом я добрел в потемках до нашего сарая и завалился спать. Рядом храпел дядя Федя. Внизу, подо мной, спал на тюфячке Лисоцкий. Спали и амбалы, мирно светясь в темноте белыми пятками.

5. Личный пример

Утром мы съели первый свой завтрак, который соорудили Вера и Надя. И пошли в поле.

Поле было близко. Мы бы никогда не догадались, что это поле. Нам это объяснил управляющий. Мы думали, это джунгли. Трава была в человеческий рост.

– Там, внизу, посажен турнепс, – сказал управляющий. – Нужно дать ему возможность вырасти, то есть выдернуть сорняки.

– А как он выглядит, турнепс? – спросил Яша.

– Сено-солома! Да вы увидите. Маленькие такие листочки у земли…

Дядя Федя нырнул в траву и несколько минут ползал там на четвереньках. Потом он вернулся. В руке у него был бледно-зеленый листок.

– Вот! – сказал дядя Федя. – Это турнепс.

И снова уполз сажать его обратно.

Все заняли грядки и управляющий ушел. Народ тут же организовал вече.

– Колючки колются, – сказала Тата.

– Плотют плохо, – сказал дядя Федя.

– Мы сено убирать приехали, а не полоть, – сказал Леша.

– Пошел бы дождь! – мечтательно произнесла Люба.

– Надо бы поработать, – неуверенно сказал я.

Губит меня эта проклятая неуверенность! Нет у меня в голосе металла, необходимого руководителю. Люди это чувствуют и садятся на шею. И в данном случае все сразу же взгромоздились мне на шею. Они покинули грядки и разлеглись в тени под деревом. А поле осталось лежать суровым укором руководителю.

– Жрать хотите? Надо полоть! – сказал я.

– Не! Жрать не хотим, – сказал дядя Федя. – У меня живот болит.

– Что, Петечка? – игриво спросила Тата. – Между двух огней оказался? И вашим, и нашим?

Она сидела на траве в своих брючках из эластика, опираясь на руку. С нее можно было делать рекламную фотографию: «Отдыхайте в Карелии!» Остальные просто напоминали лежбище котиков.

– Я тебе не Петечка! – заорал я, белея.

– Мужлан! – сказала Тата.

– Ах, так? – закричал я. – Допустим!

И я бросился на сорняки, как князь Игорь на половцев. Я крошил их, выдергивал с корнем, бил промеж глаз, клал на лопатки, выбрасывал за канаты ринга, кажется, даже кусал. Земля сыпалась с корней, сорняки ложились направо и налево.

Я углубился в поле, оставляя за собою ровную просеку. Назад я не оглядывался и не разгибался. Колючки царапались зверски. Кое-где попадался турнепс, но не слишком часто. Врагов было так много, что хотелось применить атомную бомбу.

Наконец я достиг горизонта и вышел на пригорок по другую сторону поля. Поясница ныла, руки были исцарапаны до плеч, глаза слезились. Вот так выглядят победители.

Я растянулся на пригорке и с удивлением заметил, что слева и справа от моей просеки воюют наши люди. Просека незаметно растворялась в общей широкой полосе. Первым меня догнал Леша. Он смахнул пот с бровей и растянулся рядом со мной.

– Обалдеть можно, – сказал Леша. Амбалы любят это слово.

Потом закончили грядки Наташа и Наташа-бис, затем Яша и другие. Последними выползли на пригорок Тата с дядей Федей. Я не стал распространяться относительно их трудовой победы, а снова кинулся в сорняки.

– Держите его, сено-солома! – закричал дядя Федя. – Этак нам на завтра не останется!

Но я уже летел в обратном направлении, как торпедный катер. На этот раз первым прийти не удалось. Меня опередил Леша. Я посмотрел на его грядку. Она была чистой, точно вспахана трактором. Ни одной травинки.

– А где турнепс? – спросил я.

– Увлекся, – сказал Леша. – Выдернул все под горячую руку.

Я объяснил, что пользы от такой прополки мало. Леша согласился. Потом я осмотрел остальные грядки. В основном народ правильно разобрался, где турнепс, а где сорняки. Только Яша вместо турнепса оставил какие-то цветочки. Но ему простительно. Он поэт и ко всему подходит эстетически.

Интересная все-таки штука – личный пример! По-моему, дело тут в том, что у людей просыпается совесть. Неудобно им смотреть, как один надрывается. Нужно иметь большое мужество, чтобы послать работающего руководителя ко всем чертям. В нашем отряде таких людей не оказалось.

Тата не переставала ехидничать по поводу моего рвения. Глазки ее зло сверкали, но траву она дергала. И даже обставила дядю Федю. Он к концу дня как-то сник и стал жаловаться на печень. Я знаю, откуда у него эти замашки. Он работает в лаборатории, где у начальника больная печень. Поэтому дядя Федя заимствовал всю терминологию у него. А он сам, я думаю, и не подозревает, где находится эта самая печень.

Как-то незаметно пропололи половину поля. На поле посматривали с любовью. Говорили уже: наше поле… Моя грядка… Ходили друг к другу и тщательно проверяли качество. Я совсем не руководил, стараясь только делать быстрее и лучше. Я даже о времени забыл.

Тата пошепталась о чем-то с амбалами и подошла ко мне.

– Петя! – жалобно сказала она. – Может, хватит на сегодня? Завтра сделаем больше.

Во какие разговоры начались! Я разогнулся и сказал:

– Конечно, хватит! Уже две нормы сделали. Я совсем офонарел.

Тоже словечко из словаря амбалов. Очень колоритное. Тата обрадовалась, что начальник наконец офонарел, запрыгала и закричала, размахивая платком:

– Конец работы! Конец работы!

И мы потянулись к своему сараю. Устал я предельно. Но было как-то приятно на душе. По дороге зашли в контору к девушкам. Тата вынесла мне воды в ковшике. Я попил, как в кино, когда запыленные солдаты проходят через деревню, а девушки дают им напиться. Струйки текли с краев ковшика за рубашку. Я чувствовал себя мужчиной. А Тата, вероятно, женщиной. Но я не знаю, не спрашивал.

6. Дождь

Проработали мы таким манером три дня. Закончили поле, потом еще одно. А потом пошел дождь.

В дождь мы официально не работаем. Потому что сыро, и можно запросто простудиться. Но едим. Вера и Надя не отходили от плиты. Дядя Федя к тому времени уже попросился постоянным рабочим на кухню. Лисоцкий ему разрешил. В помощь дяде Феде каждый день назначался еще кто-нибудь. Они пилили дрова, таскали воду и рубили мясо.

Когда пошел дождь, народ сначала возликовал. Ликование продолжалось до вечера. Мы опять сидели на нарах, пили сухое вино и пели песни. К вечеру песни кончились. А дождь нет. В отряде начали проявляться симптомы загнивания.

– Петр Николаевич! – сказал Лисоцкий, придя из конторы в прорезиненном плаще. – Я сейчас наблюдал, как Алексей в одних трусах валяется на нарах у девушек. И кладет голову, простите, им на бедра. Что это означает?

– Это означает, – объяснил я, – что он сушит брюки у них на печке. Кроме того, это означает, что бедра мягче подушки… А на чьи бедра, кстати, он кладет голову?

– Этой… Как ее? Маленькой, черненькой…

– Тате, что ли?

– Ну, да. Кажется, вы ее так называете.

– Кретин! – возмутился я. – Нашел бедра! Там что, Барабыкиной нету? Вот где бедра.

– Петр Николаевич, – сказал Лисоцкий. – Я попросил бы вас не отзываться так об Инне Ивановне.

– Простите, – пробормотал я. – Я просто хотел сказать, что у нее бедра…

– Я не хочу ничего слышать, – прошептал Лисоцкий. У него задергалась щека, и он растворился в мутной пелене дождя.

Я схватил кусок полиэтилена, набросил его на голову и помчался к девушкам. Там все происходило так, как описал Лисоцкий. Леша в плавках лежал поперек нар от стены до стены. Голова его была на коленях у Таты. Тата сидела задумчиво и от нечего делать заплетала Леше косички. Косички получались длинные и тонкие. Леша лежал, прикрыв глаза, в состоянии, близком к нирване.

Барабыкина сидела по-турецки и курила, смотря в стенку. Собака Казимир спала на чьей-то подушке. Наташа-бис вязала. За столом Юра, Наташа и Яша играли в карты. В дурачка.

В общем, притон.

– Тата, – сказал я. – Ты видела картину «Снятие с креста»? Там все как у вас, Леша похож на Иисуса, а ты на Магдалину.

Видимо, Тата что-то слышала о Магдалине. Она стряхнула Лешу с колен и сказала:

– В гробу я ее видела, твою Магдалину. В белых тапочках.

Для тех, кто не понимает, могу перевести. Смысл этой фразы таков: знаем историю не хуже вашего, кто такая Магдалина и чем она занималась. Только этим нас не смутишь, и вообще, не ваше собачье дело. Вы, Петр Николаевич, глубоко мне безразличны и не вызываете никакой симпатии. Можете проваливать, откуда пришли.

Вот так это будет на русском языке. Видите, как длинно.

Леша с Евангелием был плохо знаком. Поэтому он пока молчал. А я продолжил разговор на том же языке.

– Быстро ты подклеилась, – сказал я.

Ну, это Леша прекрасно понял. Он сел и посмотрел на меня угрожающе.

– Мальчики, – сказала Барабыкина. – Кончайте петушиться. Давайте чем-нибудь займемся. Яша, почитай стихи! Про любовь...

Яша оторвался от карт, томно взглянул на Барабыкину и нараспев произнес:

– Ты меня не любишь, не жалеешь… Разве я немного не красив?

– Ты давай свое, – сказала Инна Ивановна.

Яша покраснел, но прочитал свое стихотворение, где сообщалось, как он ушел ночью в зеленый туман, а девушка, стоя на углу, роняла слезы на тротуар. Слезы свертывались в пыли шариками и бежали по тротуару вдогонку за Яшей. Как мыши. По форме это тоже было красиво.

– Не бывает зеленого тумана, – наставительно произнесла Барабыкина.

Яша зевнул и сказал:

– Ничего вы не понимаете в поэзии.

– У нас Петя специалист по поэзии, – сказала Тата. – Он выучил стихотворение Лермонтова. И пудрит мозги девушкам.

Я плюнул и растворился в мутной пелене дождя. Как Лисоцкий. Только щека у меня еще не дергалась. Но задергается, я уже чувствовал. Интересно знать, почему Тата так умеет действовать мне на нервы? Редко кому это удается.

Я шел по мокрой тропинке, скользил и проклинал Тату. Еще я проклинал себя, потому что надо быть выше этого. Нужно быть бесстрастным и не обращать на эти штучки внимания. В гробу я видел эти штучки. Переводить не буду, потому что в данном случае это непереводимо.

Я пришел в сарай, где спал в одиночестве Лисоцкий. Я улегся рядом и заснул прескверным сном выброшенного из жизни неудачника. Перед самым засыпанием я успел подумать о том, как приятно, должно быть, лежать головой на коленке Таты и быть заплетаемым в косички.

«Отрастить, что ли, волосы?» – подумал я уже во сне.

7. Технология сенокоса

Снова наступила жара, и мы стали работать на сене. Сено дают коровам зимой, чтобы они его ели. В сене много витаминов. Сено хранят в таких больших стогах, которые называются скирдами. Все эти сведения сообщил нам управляющий.

Нас разбили на бригады по шесть человек и каждое утро развозили по разным полям. В моей бригаде оказались амбалы, Тата и Барабыкина.

Каждой бригаде придавался дед из местных жителей. Дед был главным специалистом по кладке скирды. Оказывается, это целая наука – класть скирду. И высшего образования тут мало.

Вообще, заготовка сена – интересное дело. Вот как это делается, на тот случай, если вам придется помогать какому-нибудь совхозу.

Сначала косят траву. Это делает специальная машина, которая называется косилкой. Можно и вручную, косой. Трава лежит, разбросанная по всему полю, пока не пожелтеет. Когда она пожелтеет, ее сгребают большим граблями, которые тащит лошадь. На граблях сидит мальчик. Он время от времени нажимает на рычаг, чтобы освободить грабли от сена. Еще он ругает лошадь. Больше он ничего не делает.

Когда мальчик с лошадью сгребут сено в валки, приходим мы. У каждого из нас есть вилы. Этими вилами мы изготовляем так называемые копны. Небольшие такие горки сена. Поле становится будто в веснушках от этих копен. А дальше начинается самое главное.

Дальше приходит дед. Тот самый. Он закуривает «Беломор» и говорит:

– Здесь будем ставить.

Потом дед уходит докуривать «Беломор» в тень. А к нам приезжает трактор. Я здесь описываю идеальный случай. Бывает, что сразу после того, как мы изготовили копны, начинается дождь. Тогда нужно его переждать, снова разбросать сено по полю, высушить и начать сначала.

Бывает, что дождя нет, но и трактора тоже нет. Трактор сломался. Трактор не лошадь - он ломается часто. Тогда мы сидим вокруг дерева и разговариваем о жизни. Какая она была до революции, а потом до войны. Наконец приезжает трактор. Из него выходит тракторист Миша с наколкой на руке: «Нет в жизни счастья».

Миша рубит первую попавшуюся березу и привязывает ее обрубленным концом к трактору. Получается волокуша. А дальше он ездит с этой волокушей от копны к копне, а мы бегаем за ним и перебрасываем сено на березу. В результате на березе получается большая гора сена, похожая на женскую прическу с начесом. И все это подвозится к деду.

Я понятно излагаю?

Теперь мы перебрасываем сено с березы на деда. Миша в это время уходит на соседнее поле есть горох. Дед хватает вилами наше сено и закладывает основание скирды. Когда мы докапываемся до веток березы, дед уже ходит на высоте одного метра над землей.

Самое интересное начинается, когда дед ходит уже высоко. А мы вшестером пытаемся завалить его сеном. Дед, не выпуская «Беломора» из зубов, спокойно разбрасывает сено по скирде. И еще ходит, утаптывает. Длины вил начинает не хватать. Мы уже подпрыгиваем, чтобы забросить сено вверх, тогда дед говорит:

– Насаживайте на шесты.

Мы насаживаем вилы на длинные шесты. Шест с острым концом, чтобы втыкать его в землю. Тут начинается цирк. Пронзаешь вилами копну, делаешь упор на колено – и р-раз!

Копна тяжелая, шест не втыкается, а скользит по земле. И ты бежишь, стараясь сохранить равновесие. Потом конец шеста за что-то цепляется, копна медленно плывет вверх; а там, наверху, благополучно рассыпается и падает тебе на голову. Деду достаются три травинки.

Когда я повторил этот номер пять раз, Миша не выдержал:

– Откуда у тебя руки растут? – закричал он.

– Из плечей! – огрызнулся я, отплевываясь сеном.

– Умственный работник! – сказал Миша. – Смотри!

Он схватил вилы и принялся закидывать копны вверх. Под наколкой относительно счастья в жизни перекатывались приличные мускулы.

– Пригнали столько народу! А работать не умеют!

– Если всю вашу деревню пригнать к нам в лабораторию на помощь, – сказал я, – тоже неизвестно, что получится.

– Не беспокойсь! – сказал Миша. – Получится.

Я немного потренировался и тоже научился закидывать копны наверх. А на следующий день попросился к деду в ассистенты. Мне хотелось овладеть искусством кладки скирд. Я люблю заниматься деятельностью, для которой не предназначен.

– Давай, лезь, – сказал дед. – Навивай на углы. Смотри, чтобы не заваливались. Середку забивай и утаптывай.

Сначала я в основном утаптывал. Амбалы старались вовсю, пытаясь забросать меня сеном. Они меня чуть не проткнули вилами. Я едва успевал уворачиваться.

Все было бы хорошо, если бы не слепни. Они кусались в самый неподходящий момент, когда несешь вилами копну. Слепни были толстые, как огрызки карандашей. Они просто сосали из нас кровь.

Мы долго терпели, но потом решили все-таки, что у нас не так много крови, чтобы раздаривать ее слепням. Поэтому мы попросили наших девушек работать перехватчиками слепней. Одна наводила другую.

– У Леши на шее! – кричала Тата. – У Яши на боку.

Барабыкина прыгала между амбалами и хлопала их по спинам и животам. Она вошла в такой азарт, что я испугался, как бы она не перебила амбалов заодно со слепнями. Яшу она хлопнула по боку так, что он рухнул на копну и минут пять извивался на ней от боли. А слепень все равно улетел, потому что у Барабыкиной плохая реакция.

После такого пекла мы искупались в озере, и только тут до нас дошло, что первая рабочая неделя кончилась.

8. Культурный отдых

Чтобы иметь средства для отдыха, мы сдали бутылки. Амбалы ползали под нарами и собирали их, как грибы. Дядя Федя был ошеломлен вырученной суммой.

– И чего, спрашивается, мы работаем? – задумчиво спросил он. – Можно месяц прожить на бутылках.

Потом мы стали готовиться к танцам. По субботам в местном клубе танцы. Приезжает ансамбль из военно-спортивного лагеря для трудновоспитуемых подростков. И подростки тоже приезжают. Мальчики пятнадцати-шестнадцати лет. Получаются такие танцы, что с ума можно сойти.

В семь часов мы постучались в окошко к девушкам. Одеты мы были живописно. Яша в тельняшке навыпуск и с платочком вокруг горла. Леша в синем тренировочном костюме, а я в пятнистых джинсах и кедах. Я сначала не хотел идти на танцы, думал, что несолидно. Но меня уговорили.

Девушки уже накрасились и ждали нас. Мы призваны были защищать их от местных хулиганов. Местные хулиганы прибывали на грузовиках из соседних поселков. С ними прибывали девушки с распущенными волосами и в белых брюках.

Увидев наших девушек во всеоружии, я понял, что нам придется туго. По моим расчетам, местные хулиганы не должны были упустить такую добычу.

– Если будут бить ногами, – шепнул я Яше, – закрывай лицо.

– А что, тебя уже били ногами? – поинтересовался Яша.

– Пока нет, – сказал я.

Я сбегал в наш сарай предупредить народ, чтобы были в боевой готовности. Если что. Народ в сарае играл в настольные игры. Мой клич был встречен без энтузиазма.

– Чего вы туда поперлись? – сказал дядя Федя. – Начистят вам фотокарточки, и вся любовь.

– Федор Степанович абсолютно прав, – сказал Лисоцкий. – Могут быть неприятности.

– Вы же сами говорили о физических упражнениях, – сказал я. – Современные танцы не настраивают лирически. Партнер и партнерша не контачат. Энергии они теряют вагон. Лучшее средство от любви.

– Не понимаю, – сказал Лисоцкий. – А Инна Ивановна тоже пойдет?

– Конечно, – сказал я.

– Не понимаю, – повторил Лисоцкий.

Когда я вернулся в клуб, наши уже плясали. Там было не протолкнуться. На сцене пятеро мальчиков в синих пиджаках с золотыми пуговицами что-то кричали. По-английски. Трое с электрогитарами, один на барабане, а один на электрооргане. Все как положено. Они были страшно серьезны.

Теперь танцуют коллективно. Так проще, потому что все равно неизвестно, где твоя партнерша. Я пригласил Наташу-бис, но она тут же потерялась в толпе. Я оказался в кружке девушек с распущенными волосами. Они выделывали что-то ногами, и плечами, и головой, а ручками ритмично поводили у лица. Как умывающиеся кошечки.

Я тоже стал дергать ручками у лица. И ножками шевелил очень активно. Слава Богу, девочки меня не замечали. Они были самоуглублены.

Грохот стоял такой, что я пожалел колхозных коров, находившихся неподалеку в коровнике. От такого грохота у них могло свернуться молоко. И вообще, они могли заболеть нервным расстройством. Нам-то что! А вот коровам это наверняка вредно.

Пока я думал о коровах, меня оттеснили дальше, и я стал прыгать рядом с местным хулиганом, который плясал что-то совсем уж замысловатое. Я позавидовал его координации. Руками он чертил окружности в разных плоскостях, а ногами стриг, точно ножницами. Он взглянул на меня и чего-то разоткровенничался.

– Во дают! – сказал он.

– Неплохо, – ответил я вежливо.

– Потрясно! – заметил хулиган.

– Вы не знаете, что это за песня? – спросил я, чтобы поддержать разговор.

– Ай лав дифферент сабджектс, – сказал местный хулиган. – Битловая.

– Какая? – спросил я.

– Битловая, – сказал он. Вероятно, это означало высшую степень похвалы.

Грохот оборвался, и я снова нашел наших. От них шел пар. Яшу уже можно было выжимать. А на щеках девушек можно было жарить блины. Так они пылали.

Тут снова запели какую-то содержательную песню. На этот раз по-русски. «Люди встречаются, люди влюбляются, женятся…» Такая элементарная схема жизненного процесса. «Мне не везет с этим так, что просто беда…»

Я пригласил на эту песню Тату. То есть, как пригласил? Я взял ее за руку, притянул к себе и прокричал в ухо:

– Пойдем танцевать?!

Тата что-то крикнула в ответ, и мы, не сходя с места, принялись снова прыгать. Я потом узнал, что мы танцевали шейк. Никогда не подозревал, что я умею танцевать этот танец. Рядом плясали амбалы. Все-таки городские амбалы лучше танцуют. Виртуознее. Яша умудрялся протаскивать Любу у себя под коленкой. Для этого он лишь слегка приподымал ногу. И вообще они вытворяли штучки почище Пахомовой и Горшкова.

Потом все устали, и был объявлен перерыв. Для восстановления сил и выяснения некоторых отношений. Толпа высыпала на улицу курить. Кого-то уже ловили в темноте. Но нас пока не трогали. Присматривались.

Подошел Леша с местной девушкой. Отважный человек. Девушка мило улыбалась, но в разговор не вступала. Позже выяснилось, что она работает телятницей. Звали ее Элеонора. Для такого имени она была чуточку курносее, чем нужно.

– Отпусти Элеонору, – сказал я Леше. – Из-за твоей Элеоноры нам намылят шею.

– Пусть попробуют! – сказал Леша.

Мы вернулись в зал, и Леша стал демонстративно танцевать с Элеонорой, прижавшись. При этом он холодно посматривал на Тату. Элеонора обхватила нашего Лешу руками за шею и повисла на нем, как полотенце. А Тата повисла на Яше. В буквальном смысле слова. Она тоже держала его за шею, но ноги у нее не доставали до пола. Яша таскал ее на шее, как хомут.

Тогда я пригласил Барабыкину. Ее еще никто не приглашал. Наверное, местные хулиганы принимали ее за чью-нибудь маму. Инна Ивановна прильнула ко мне немного по-старинному, но тоже достаточно плотно. И мы стали топтаться на месте, слившись в экстазе. Я чувствовал, как у меня из-под мышек текут струйки пота. Это было неприятно, потому что разрушало экстаз.

– Петя, пойдем на воздух, – сказала Инна Ивановна, коснувшись моего уха губами.

– Зачем? – спросил я.

– Жарко, – прошептала Инна, вкладывая в это слово много эмоций.

– Пойдем, – сказал я. – Только ненадолго. Мне нужно следить за порядком.

Мы вышли на улицу и сели на скамеечку под деревом. Мимо прошел какой-то тип, который нас внимательно осмотрел. Я подумал, что сейчас меня примут за кого-нибудь другого. Меня часто принимают за кого-то другого. От этого одни неприятности.

– Дети… – вздохнула Барабыкина.

– Кто? – спросил я.

– Все, – сказала Инна Ивановна. – У них совершенно не развиты чувства. Как-то все примитивно просто…

Я молчал, соображая, куда она клонит.

– Все-таки в наше время было не так… Правда?

Я не стал уточнять, какое время она имеет в виду. Поэтому на всякий случай кивнул. Инна Ивановна взяла мою ладонь и стала всматриваться. Не знаю, чего она там увидела в темноте.

– Много увлечений, – читала она по ладони. – Но серьезен. Энергичен. Сильная линия любви…

И она сделала многозначительную паузу. Не отпуская моей ладошки.

– Мне нравятся застенчивые мужчины, – сказала она.

С чего она взяла, что я застенчив? Что я не полез с нею сразу целоваться, что ли? А мне не хочется. Если бы хотелось, я бы полез.

На крыльцо клуба вскочил одуванчик Юра.

– Наших бьют! – крикнул он и помчался за подкреплением.

Пришлось вернуться в зал. Хотя туда не очень хотелось.

Юра немного преувеличил. Наших еще не били. Просто человека три из местных стояли напротив Леши с глубокомысленным выражением на лице. Бить или не бить? Между ними и Лешей происходили какие-то дебаты. Обычно это тянется от двух до десяти минут, пока кто-нибудь, устав от бесперспективности разговора, не съездит оппоненту по уху. Нужно четко почувствовать этот момент. И бить первым. Иначе можно уже не успеть.

Я протолкался в круг вместе с Барабыкиной.

– Ну, чего? – спросил я.

– А ничего! – ответил один из оппонентов.

– Ты чего? – сказал я.

– А ты чего?

– А ничего! – сказал я.

Разговор зашел в тупик. Никто ничего. Самый момент бить по уху. А танцы, между прочим, шли своим чередом. Публика только освободила место для возможной драки. Барабыкина надвинулась на меня грудью и умоляюще произнесла:

– Петр Николаевич! Не надо! Не бейте их, я вас прошу. Они извинятся.

Оппоненты были озадачены. Во-первых, тем, что не они будут бить, а их будут бить. А во-вторых, они никак не могли взять в толк, за что нужно извиняться.

– Это за что же извиняться? – недоуменно спросили они.

– За бестактность! – заявила Барабыкина.

Местные хулиганы совсем завяли от такого интеллигентного разговора.

– Пошли, Генка, – сказал один. – Чего с ними связываться? Чокнутые какие-то.

В этот момент в зале появился Лисоцкий с красной повязкой дружинника. В сопровождении дяди Феди и кое-кого из наших.

– Для работников охраны общественного порядка мы исполняем «Йеллоу ривер», – провозгласил мальчик со сцены.

И они завыли «Йеллоу ривер». Желтая река, в переводе.

Мордобоя не получилось. Хулиганы отвалили в недоумении. Лисоцкий прошелся по залу в повязке, очень довольный собой. Потом Лисоцкий снял повязку и пригласил Барабыкину. Он закружил ее, держа руку на отлете.

Я приглашал наших девушек в строгой очередности. Чтобы не дать им привыкнуть к амбалам. Каждой я шептал что-то нежное. Для профилактики. Только Тате я почему-то не мог шептать нежного.

Все наши дружинники плясали. Только дядя Федя пристроился на стуле у стены и совершенно внезапно заснул. Под адский рев динамика.

Наплясавшись, мы разбудили дядю Федю и проводили девушек. Лисоцкий еще раньше исчез куда-то с Барабыкиной. Леша исчез с Элеонорой. Все-таки он достукается! Дядя Федя просто исчез.

Было три часа ночи. Фактически, уже утро.

9. Воскресные разговорчики

На следующий день, в воскресенье, мы отходили от танцев. За завтраком Лисоцкий был какой-то вялый. Он долго смотрел в кашу, шевеля ее ложкой, будто хотел там чего-то найти. Леша загадочно улыбался по поводу Элеоноры. Барабыкина смотрела на меня укоризненно. Тата была почему-то злая. Один дядя Федя был добрый. Он рассказывал, как мы вчера победили местных хулиганов.

После завтрака народ двинулся загорать и купаться. Кроме Леши с дядей Федей. Леша заступил дежурным на кухню. И они с дядей Федей принялись пилить дрова.

Лисоцкий предложил мне сыграть в шахматы. Мы начали.

– Загадочный народ эти женщины, – сказал Лисоцкий, передвигая пешку.

– По-моему, не очень, – сказал я, передвигая свою.

– Вы еще не все понимаете. Простите, – сказал Лисоцкий, выводя слона.

– А что вы имеете в виду? – осторожно поинтересовался я, толкая еще одну пешку.

– Как вы относитесь к Инне Ивановне? – спросил Лисоцкий, делая ход конем.

– Как к старшему товарищу, – ответил я.

– А она, между прочим, вас любит, – сказал Лисоцкий, объявляя мне шах.

– Вы преувеличиваете, – парировал я, защищаясь слоном.

– Да, любит. Она мне  вчера призналась, – сказал Лисоцкий, усиливая давление.

– Этого нам только не хватало, – пробормотал я, делая рокировку.

– Вы с этим не шутите, – предупредил Лисоцкий и передвинул ладью на линию «Е».

– Какие уж тут шутки… – задумался я. – А как же ваша тактика? Как же борьба с влюбляемостью?

– Инна Ивановна – особая статья. Она взрослая женщина и отвечает за себя… Вы будете ходить или нет?

– Нет, – сказал я. – Я сдаюсь.

– У вас же хорошая позиция! – закричал Лисоцкий.

– Все равно сдаюсь, – сказал я.

– Будьте мужчиной, – предложил Лисоцкий.

– Как это?

– Проявите твердость, – посоветовал он.

– Спасибо, – поблагодарил я и ушел проявлять твердость. Я пошел проявлять твердость на озеро. Необходимо было срочно охладиться.

Я спустился к озеру и зашел в кусты натянуть плавки. В кустах стояла Инна Ивановна. Она тоже чего-то натягивала. Ее сиреневый халатик валялся на траве. Инна Ивановна напоминала «Русскую Венеру» художника Кустодиева.

– Ах! – сказала Инна Ивановна.

– Елки-палки! – сказал я. – Простите…

Барабыкина не спеша продолжала натягивать купальник. При этом она смотрела мне в глаза гипнотически. Я застыл, как кролик, проявляя чудеса твердости. Инна подошла ко мне и прошептала:

– Петя, я тебя не волную?

– Почему же… – пробормотал я.

– Пойдем купаться, – сказала она, дотрагиваясь до меня чем-то теплым.

– Плавки, – пискнул я.

– Надень, я отвернусь.

Дрожащими руками я натянул плавки, не попадая в дырку для ноги. «Тоже мне, Тарзан! – думал я. – Супермен чахоточный!» Это я про себя.

Мы вышли из кустов и плюхнулись в озеро. На берегу сидела и лежала наша публика. Все, конечно, обратили на нас внимание. Яша сидел на камне с гитарой и пел только что сочиненную им песню о вчерашних танцах:

Танцы в сельском клубе.

Пятеро на сцене.

Я прижался к Любе,

Позабыв о сене.

Кто-то дышит сзади

Шумно, как корова.

Я прижался к Наде,

А она ни слова.

Знаю, в прошлой эре

Так не разрешалось.

Я прижался к Вере,

И она прижалась.

В этакой малине

Я совсем смешался.

Я прижался к Инне…

Тут я и попался!

Все дружно посмотрели на нас с Барабыкиной и заржали. Инна Ивановна чуть не потонула от возмущения. Она повернула голову к берегу и сказала:

– Дурачье!

– Яша, я с тобой потом поговорю, – пообещал я.

Все заржали еще пуще. А Тата подошла к Яше и демонстративно его поцеловала в лобик. Яша закатил глаза и рухнул на траву, вне себя от счастья.

– Бывают же такие любвеобильные начальники, – сказала Тата.

У меня вдруг свело ногу. Я зашлепал руками по воде, поднимая массу брызг. Инна Ивановна плыла рядом, удивленно на меня поглядывая.

– Тону, – сказал я не очень уверенно.

Барабыкина будто этого ждала. Двумя мощными гребками она приблизилась ко мне, схватила меня за руку и забросила к себе на спину.

– Не надо, – сказал я. – Лучше я утону.

– Молчи, глупыш, – нежно сказала Инна и поволокла меня к берегу. Я лег на траву и принялся растирать ногу. Барабыкина попыталась сделать мне искусственное дыхание. Я отказался. Тата смеялась до слез. Настроение у меня совсем упало. Я лежал под солнцем и мысленно посылал всех к чертям. Себя в первую очередь.

Слух о том, как меня спасла Барабыкина, разнесся быстро. Все ее поздравляли. И меня тоже. Дядя Федя после обеда отозвал меня в сторону и сказал:

– Казимир нервничает.

– Собака? – спросил я.

– Лисоцкий, – сказал дядя Федя. – Я его давно знаю. Ему такие женщины страсть как нравятся. А тут ты встрял.

– Да я не хотел вовсе…

– Крути лучше с этой пигалицей, с Таткой. Она тоже по тебе сохнет.

– Не хочу я ни с кем крутить! – заорал я. – И никто по мне не сохнет. Я задание выполняю, чтобы они не влюблялись.

– Ну, смотри, – сказал дядя Федя. – Не перевыполни его, задание.

Вечером произошло ЧП. Леша растопил плиту, а потом неосторожно на нее упал. Падая, он оперся на плиту рукой и поджарил ладошку. Она стала как ватрушка. Я повел его к девушкам, потому что у них были всякие лекарства.

Мы с Татой намазали ладошку мылом. Не помогло. Потом вазелином. Не помогло. Потом питательным кремом для лица. То же самое. Леша лежал на нарах весь белый от боли. Держался он мужественно.

– Сейчас я умру, – сказал он сквозь зубы.

Тата наклонилась к нему и поцеловала. Настоящая сестра милосердия. Как ни странно, это помогло. Леша затих и закрыл глаза. Тата нежно гладила его и приговаривала:

– Ну, потерпи, потерпи… Скоро пройдет.

Почему это дядя Федя решил, что Тата по мне сохнет? Вот по кому она сохнет. Это было как на ладони.

Я незаметно ретировался и пошел домой. По дороге мне встретился Лисоцкий. Он прошел мимо без единого слова, гордо неся голову. Глаза его блуждали. Его сжигал огонь ревности.

«Сено-солома! Как все сложно!» – в тоске подумал я.

10. Памятник

В понедельник обнаружилось, что наш дед, который кладет скирды, заболел.  И наша бригада осталась без специалиста.

– Я сам сложу скирду, – сказал я управляющему.

– Спасибо, – сказал он. – Чтобы ее осенью ветром сдуло? Да?

– Я умею, – сказал я.

– На словах все мастера, – сказал управляющий.

– Спросите у деда, – предложил я.

Мы с управляющим пошли к деду. Дед лежал на кровати в валенках. Он постанывал и поматывал головой.

– Погоди трястись, Нилыч, – сказал управляющий. – Говорили тебе вчера, сено-солома, – не пей шампанского! Не привычен ты к шампанскому.

– И то правда, – промычал дед.

– Ты лучше скажи, этот парень сможет скирду поставить? Или нет?

Дед оторвал голову от подушки и посмотрел на меня, с трудом узнавая.

– Могет, – прохрипел он. – Этот могет.

– Лады, – сказал управляющий. – Под твою ответственность, Нилыч. Бери трактор и валяй, – сказал он мне.

Мы выехали в поле, я встал посередине и сказал, как дед:

– Здесь будем ставить.

Потом я отсчитал восемь шагов в длину и четыре в ширину. Это я размечал основание. Амбалы в это время нагружали волокушу. Тата с Барабыкиной потихоньку копнили.

Приехало сено, и я стал махать вилами. Миша, тракторист, скептически хмыкал, но сено возил. Я размахивал вилами до обеда и за это время сложил прямоугольный параллелепипед. Размерами восемь на четыре на два метра. Правда, он был не совсем прямоугольный. Чуть-чуть косоватый параллелепипед.

– После обеда начинай затягивать, – сказал Миша. – А то нам до темноты не управиться. И сена не хватит на верхушку.

Затягивать – это значит понемногу скашивать углы. Чтобы получилось похоже на домик с крышей. Тут вся штука в том, чтобы правильно выбрать угол. Если сильно затянешь – сено останется. А если слабо – его не хватит. И скирда выйдет высокая, вилами не достать.

Я стал затягивать, видимо, слабо. Затягиваю, затягиваю, а до верхушки далеко. Снизу мне все подавали советы. Особенно Тата и Инна Ивановна. Они обе очень болели за меня, чтобы скирда получилась нормальная. Как у людей.

Миша привез волокушу и сказал:

– Все. На этом поле сена больше нет.

– А сколько еще до верхушки? – спросил я сверху.

– Волокуши две, – оценил Миша. – Ну, поехали у соседей тянуть. Может, у них еще осталось.

Он усадил амбалов на волокушу и уехал с ними куда-то. А я разлегся на скирде и оттуда вел беседу с женщинами.

– Соскучился по дому. По жене, – сказал я, как бы между прочим.

– Это понятно, – вздохнула Инна Ивановна.

– Что-то не видно, – сказала Тата.

– У тебя молодая жена? – спросила Барабыкина.

– Молодая, – ответил я. – Моего возраста.

Тата прыснула. Для нее женщина старше двадцати пяти была уже древняя, как русско-турецкая война.

– Нынешние девушки довольно испорчены,— заметила Инна Ивановна, холодно взглянув на Тату.

– А нынешние бабушки большие зануды, – сказала Тата, выгибаясь на траве, как кошка.

К счастью, приехали амбалы с волокушей. А то женщины могли затеять поединок на вилах. Амбалы принялись снова кидать мне сено. А я рос и рос вместе со скирдой.

Отсюда хорошо было видно вокруг. Продувал ветерок. Поля желтели между лесами, как кусочки печенья. По полям ползали тракторы, выпуская из коротких труб синеватые столбики дыма. Люди заготовляли корма. А зимой они будут использовать эти корма и готовиться к следующей заготовке. И так каждый год. Можно сказать, вечно.

В этом было что-то непреходящее. Это выходило за рамки человеческой жизни. Причем, в обе стороны. В самом деле, мы могли решить только локальную задачу. Заготовить корма на зиму. И так во всем.

Мы всегда решаем только локальные задачи. Закончить институт. Жениться. Написать диссертацию. Получить квартиру. Еще чего-нибудь получить. А что-то, наоборот, отдать. Но последнее — реже.

А заготовка кормов – это всеобщая и вечная задача. Как рождение детей. Нельзя народить всех детей и больше к этому вопросу не возвращаться. Рано или поздно их потребуется родить еще.

Вот так это будет в философском плане.

Я философствовал попутно с самой заготовкой. Откуда у меня силы брались, ума не приложу. Неужели Тата на меня действовала? Очень может быть. Я смутно начинал чувствовать, что влюбился. Признаться себе открыто я не мог. Господи, было бы в кого!

Площадка, по которой я ходил, стала совсем узенькой. Я был уже на гребне. Теперь только двухметровый Яша мог достать до меня длинным шестом. Он аккуратно доставлял мне копнушки, которые я столь же аккуратно укладывал себе под ноги. Дело близилось к блистательной победе. У меня внутри уже звенели фанфары.

Прикатил на мотоцикле управляющий. На заднем сиденье он привез Лисоцкого. Они задрали головы и смотрели на меня, как на акробата в цирке. Между прочим, не зря. Свалиться оттуда – пара пустяков. А высота скирды получилась метров шесть. Если снизу считать. А сверху казалось в два раза выше.

– Ай, молодец, сено-солома! – кричал управляющий. – Давно я такой скирды не видал!

– Очень способный товарищ. Мастер на все руки, – сказал Лисоцкий, тепло посмотрев на меня.

Тракторист Миша изготовил из длинных веток перекидки. Они кладутся на гребень, чтобы верхний слой не сдувало. Или для красоты, я не знаю. Я положил перекидки, сбросил вилы вниз и гордо выпрямился на самом верху.

– Все! – закричал я. – Как получилось?

– Памятник! – завопили амбалы. – Ты похож на памятник!

– Мемориальную доску нужно прибить, – сказала Тата.

Лисоцкий с управляющим замерили скирду и тут же составили наряд.

– Хорошо заработали, – сказал управляющий.

– Молодцы! – похвалил Лисоцкий. – Ну, пошли ужинать.

И они направились ужинать.

– Эй! – закричал я. – А меня забыли? Как я отсюда слезу?

– В самом деле, – сказал управляющий. – Не годится так его оставлять.

И они стали меня снимать. Яша протянул вилы. Вероятно, он хотел насадить меня на них, как жука. И таким образом спасти. Я надоумил его подать вилы другим концом. Внизу соорудили копну, чтобы я не очень разбился, когда упаду. Я ухватился за конец шеста и поехал по склону скирды, как на санках. Шест вырвался у меня из рук, я закрыл глаза и грохнулся мимо спасательной копны.

Амбалы несли меня домой на шестах. Впереди процессии шла Тата со скорбным лицом. Она пела траурный марш Шопена. У живота она несла подушечку, изготовленную из собственного платка. На подушечке вместо ордена лежал наряд, подписанный управляющим.

– Это Петя, – объясняла Тата встречным людям. – Он только что соорудил себе памятник.

11. Разрушитель сердец

Я не умер. Слухи о моей смерти оказались сильно преувеличенными. Как сказал Марк Твен. Я даже ничего не сломал. Только ушиб локоть. И на следующее утро наша бригада явилась к конторе в полном составе.

На дверях конторы висела «молния»: «Привет бригаде П. Верлухина, заготовившей шесть тонн высококачественного сена». Со мною здоровались за руку. Прихромал больной Нилыч и ходил рядом, гордился. Управляющий предложил мне переходить к ним на постоянную работу. Ввиду острой нехватки молодых специалистов. Мы вышли в поле с маршем. Его опять сочинил Яша. Текст там такой:

Я иду поселком Соловьевка,

Напеваю песню ни о чем.

Я доволен. Вилы, как винтовка,

На плече покоятся моем.

А вокруг такая уйма сена,

Для коров такая благодать,

Что признаюсь, братцы, откровенно:

Захотелось мне коровой стать.

Чтоб меня кормили и поили,

Попусту скотинку не браня,

Чтобы руки женские доили

Горячо и трепетно меня.

В самом деле, это было б славно!

А за все – такие пустяки! —

Я давал бы молоко исправно

И мычал могучие стихи.

В этот день я опять поставил скирду. А на следующий день мы поставили две скирды и установили тем самым местный рекорд. Думаю, что он никогда не будет побит.

Тата уже не отпускала в мой адрес шпилек. Она посматривала на меня как-то жалобно. Доконал я ее своей работой. А Инна Ивановна смотрела на меня с восхищением. Теперь я знаю, за что любят мужчин. Их любят за ударный труд.

Не думайте, что поставить две скирды так же легко, как почистить, допустим, пару ботинок. В тот день я едва добрел до конторы, зашел в комнату девушек, а там потерял сознание. Упал в обморок, так сказать. Замечу, что у нас в лаборатории я никогда в обморок не падал. Даже если приходилось вкалывать по первое число.

Когда я очнулся, было уже темно. Я лежал на нарах, а Тата прикладывала мне ко лбу мокрую тряпку. В комнате находились также Люба и Барабыкина. Барабыкина лежала в своем углу, отвернувшись от нас с Татой.

Я приподнял голову и сказал голосом умирающего лебедя:

– Пить…

– Слава Богу! – сказала Тата. – Ожил! Петя, мы так перепугались! Что с тобой?

– Наверное, солнечный удар, – сказал я.

Она подала мне воды в кружке и держала ее, пока я пил. Потом она устроила мою голову поудобнее и принялась нежно шевелить мне волосы на затылке. Ощущение, я вам скажу, небесное. Ее пальчики были будто заряжены электричеством.

– Тата! – сказал я. – Как хорошо!

Люба толкнула Барабыкину в бок и выразительно на нее посмотрела. А потом вышла из комнаты. Инна нехотя повернулась к нам, сделала понимающее, но достаточно кислое лицо, и тоже ушла.

Я обхватил Тату за шею, притянул к себе и поцеловал в щеку. Без всякой подготовки.

– Действительно, ожил! – сказала Тата. – Наконец.

– Что наконец? – спросил я.

– Я думала, что ты только стихи можешь читать.

– Ага! Значит, ты уже думала на этот счет?

– Петя, какой ты наивный, – с любовью сказала Тата. – А ты правда женат?

– Угу, – промычал я, уткнувшись ей в шею носом. – Правда.

– А чего же ты со мной целуешься? – строго спросила Тата.

– А хочется, – признался я. Это была святая правда.

– Мало ли кому чего хочется, – заметила Тата, отрывая меня от себя.

– Брось, – сказал я. – Я же целуюсь, больше ничего.

Я хотел сказать, что это вполне допустимо. В пределах морального кодекса.

– Знаем мы вас, – опытно сказала Тата. – Где ты воспитывался? Даже целоваться не умеешь.

Ловким движением она поймала мои губы и впилась в них так, будто хотела высосать из меня душу. Такое впечатление, что я прилип к трубе пылесоса. В голове у меня образовался легкий смерч, и мне стало плохо. Вернее, хорошо.

– Старый чемодан, – успел услышать я ее воркование. И снова впал в обморок.

На этот раз ненадолго. Я быстро очнулся, и мы стали снова целоваться, и целовались, пока не устали. Мне даже немножко надоело.

На крылечке сидели все наши девушки. Они вежливо ждали, пока мы закончим. Как только я вышел, они дружно пошли спать. Со мною осталась только Инна Ивановна. Я почему-то боялся на нее смотреть. Нужно было сразу уйти, но я промедлил, и Барабыкина начала разговор.

– Оказывается, Петя, ты мальчик, – сказал Инна элегически.

– Конечно, мальчик, – сказал я. – А вы думали, девочка?

– Я думала – ты мужик! – страстно проговорила Барабыкина, приближаясь ко мне на опасное расстояние.

– Что вы, что вы, что вы… – зашептал я.

Но было уже поздно. Инна Ивановна придвинула меня к себе и запечатлела на моих устах поцелуй. Чем-то он отличался от поцелуев Таты.

– Чтобы ты понимал разницу, – сказала Инна и отбросила меня в сторону. – Живи! – сказал она.

Я поблагодарил, и на этом мы расстались. Думаю, что навсегда.

Я добрел до нашего сарая в смятении чувств. Никогда я не попадал в такой переплет. Дядя Федя внимательно на меня посмотрел и сказал:

– Плюнь, сено-солома! Хочешь выпить?

– Хочу, – сказал я.

Я выпил стакан жидкости, предложенной дядей Федей, и мне стало все до лампочки. Это значит – до фонаря. Не понимаете? Я сам не понимаю, но так говорят амбалы.

Пришел Лисоцкий и стал укладываться спать. Он залез под одеяло, поворочался, но все же не выдержал. Отвел душу.

– Удивляюсь я вам, Петр Николаевич, – сказал он. – И работать вы мастер, и выпить не дурак. Да еще первый разрушитель сердец. Как у вас хватает на все энергии?

– Вы сами боялись бесконтрольной любви, – сказал я. – Так вот, я ее контролирую. Как пакет акций. Чем вы недовольны?

– Чем?! – выкрикнул дядя Федя. – Сено-солома!

– Да что вы! Я просто вне себя от счастья, – сказал Лисоцкий и повернулся на другой бок.

– Дернем еще, разрушитель? – сказал дядя Федя. –

12. Прощание с Соловьевкой

Слава Богу, что нас послали за две недели, а не на два месяца! Слава Богу! За два месяца вполне можно было бы наломать таких дров, что мурашки по коже бегут. Это я о любви.

Мы соорудили еще три скирды, и сено в совхозе кончилось. Оно все уже было заготовлено. Наступил час расплаты. Сено-солома.

Все очень боялись, что мы останемся в минусе. То есть придется доплачивать за питание. А доплачивать нечем. В субботу Лисоцкий заперся с управляющим в конторе, и они там торговались, как на базаре. Мы с амбалами сидели, как всегда, у девушек и слушали через стенку, как решается наша судьба.

– А ту скирду вы учли? – кричал Лисоцкий. – С которой Верлухин упал?

– Я еще на поле им наряд выписал! – кричал управляющий.

– А сверхурочные?

– Нет у нас сверхурочных, сено-солома! У нас одни урочные, – отбивался управляющий.

– Семьдесят восемь тонн! – кричал Лисоцкий.

– Пятьдесят шесть, – корректировал управляющий.

Потом они затихли, по-видимому, изготовляя денежные документы. А у нас было чемоданное настроение. Мы с Татой сидели в обнимку, потому что теперь было уже все равно. Все посматривали на нас с сочувствием, понимая бесперспективность такой любви. Тату ждал в городе какой-то жених. Меня, вероятно, ждала жена. У нас с Татой не было будущего, а только чрезвычайно коротенькое прошлое.

Пришли Лисоцкий с управляющим и объявили, что деньги дадут через два часа. Управляющий нас поблагодарил. Сказал, чтобы приезжали еще. И мы отправились в лес, поесть напоследок черники.

В лесу было печально, как на Луне. Сухо, пустынно и печально. Черника росла на упругих кустиках, точно на пружинках. Мы с Татой уселись рядышком в чернику и принялись забрасывать ягоды друг другу в рот. Так мы боролись со своим чувством. Потом мы все-таки не выдержали и принялись целоваться черными от ягод губами.

Было сладко. От черники или от любви, не знаю.

– Угораздило же меня, – вздохнула Тата. – Женатый тип.

– И меня, – вздохнул я. – Дитя эпохи. Ничего романтического.

– Балбес, – сказала Тата с любовью.

– Я, между прочим, на десять лет старше тебя, – заметил я.

– Поэтому и балбес, – сказала Тата.

Я хотел обидеться, но не обиделся. Просто девушка не знает других слов. Никто ей не намекнул в свое время, что есть такие слова: милый, хороший, любимый и так далее.

– Сено-солома, – вздохнул я, поглаживая Тату по щеке. Прицепилось ко мне это словечко!

– Сено-солома, – печально согласилась Тата.

Мы вернулись к нашей столовой. Там готовился праздничный обед. Вера с Надей за две недели прилично научились готовить. Они сделали нам харчо и жареную телятину с гарниром. Управляющий напоследок раздобрился на телятину.

Мы ели, пили, поднимали тосты и чествовали ударников. А потом собрали вещи и пошли на станцию. Навстречу нам шло совхозное стадо коров. Их гнали домой с пастбища.

– Родимые! – закричал Яша коровам. – Это для вас мы старались! Жертвовали своим молодым здоровьем! Кушайте, родимые! Не забывайте амбалов!

От стада коров отделился бык и твердым шагом направился к нам. Очевидно, он хотел произнести ответное слово. Мы дунули по дороге что есть сил. Бык не стал за нами бежать, а элегантно махнул хвостом и пошел к своим коровам.

Мы взяли поезд штурмом, точно махновцы в гражданскую войну. Пассажиры сразу же перешли в соседние вагоны. А мы стали петь песни. Поезд ехал мимо полей. На полях аккуратными домиками стояли наши скирды. Издали они казались совсем крошечными, как пирожные. Было удивительно приятно их наблюдать.

Я сидел у окошка и смотрел на окружающий мир. Я подводил итоги. Я люблю подводить итоги, даже незначительные.

Итоги всегда грустны, сено-солома. Потому что, как бы хорошо тебе ни было, это проходит. Как бы весело ты ни смеялся, на дне всегда остается осадок грусти. Сейчас я допивал этот осадок.

Да, мне не будет больше девятнадцать лет, а будет тридцать. А потом сорок и так далее. Приходится с этим мириться, а мириться не хочется. Здесь, в Соловьевке, я переключился на две недели. Две недели мне было девятнадцать лет. И я был свободен, весел и счастлив, как жаворонок.

Жаворонок, сено-солома! Вот именно.

Эта девочка, эта Тата, как стрекоза, подняла свои радужные крылышки перед моими глазами. И я увидел цветной, переливающийся красками мир, и кровь гоняла у меня по сосудам в два раза быстрее.

Теперь стрекоза опустила крылышки и сидела поодаль с глазами на мокром месте. Мы решили больше не встречаться, сено-солома. Ни к чему это. Потому что я возвратился в свое время, а она осталась там, где была. Ей еще только предстояло выйти замуж, создать семью, родить кого-то там и взрослеть, медленно догоняя меня.

Такие пироги, сено-солома.

Кстати, о соломе. Соломы я в глаза не видел. Сено было, очень много сена. Оно снилось мне даже по ночам, сухое, душистое и мягкое. Сейчас оно проплывало за окошком, сложенное нами в домики. Я всегда знал, что любовь окрыляет. Но не догадывался, что любовь может заставить сложить огромное количество тонн сена в домики.

Это были памятники нашей любви. Недолговечные, как сама любовь. Зимой это сено сжуют коровы, удивляясь, какое оно сладкое. Вероятно, они вспомнят нас. И не только Тату и меня, а всех амбалов, и девушек, и дядю Федю, и Барабыкину, и даже Лисоцкого.

Вот и все, сено-солома…

1973

Content

АЛЕКСАНДР ЖИТИНСКИЙ
Голоса

Голоса

Глава 1. Названая родина. На чердаке. Кое-что о сетях и полях. Разговор с печной трубой

Глава 2. Витька. Страшная ночь. Голоса первые и вторые. Встреча с лошадью

Глава 3. После разлуки. Односторонняя поверхность. Дед Василий. Нашлись!..

Глава 4. Светелка. Наука «для себя». Аппарат познания. Начнем сначала!

Глава 5. Кризис миновал. Поздние гости. Письмо. Инцидент за столом. Снова голоса

Глава 6. Привет, муравейник! Старые фотографии. Примерка кофточки. «Пускай эта курица побегает…» Сын своего времени

Глава 7. Митины рассуждения и выкладки. Время, время, время… Кое-что о нейтрино. Кисти красной смородины.

Глава 8. Возобновление знакомства. Витька. Банные удовольствия. Голоса спорят. Экспедиция в Кайлы

Глава 9. Поле сознания. Взгляд как физический объект. Инцидент исчерпан. Сгустки времени

Глава 10. Ночной разговор

Глава 11. Знакомые голоса. Оплата труда сдельная! Еще о поле сознания. Несостоявшееся убиение курицы

Глава 12. Письма и телеграммы. Метод участия. Светлана Чижова. Нити и ниточки. Вот в чем штука!

Вчера, сегодня, позавчера…

Тетрадь моего деда

Стрелочник

Пора снегопада

Подарок

Желтые лошади

Прыжок в высоту

Глагол «инженер»

1. Без пяти минут

2. Грузинские фамилии

3. Дверь с шифром

4. Заткни фонтан!

5. Кутырьма

6. Фиктивная жизнь

7. Свадьба понарошке

8. Гений

9. Миг удачи

10. В объятиях заказчиков

11. Распределение

12. Happy end

Эпилог. Кто где

Эффект Брумма

1. Пишу письмо

2. Провожу эксперимент

3. Собираюсь

4. Еду

5. Знакомлюсь с Фомичом

6. Экспериментируем вместе

7. Едем обратно

8. Носимся с Фомичом (1)

9. Носимся с Фомичом (2)

10. Выступаем

11. Провожаю Фомича

12. Получаю письмо

13. Пишу диссертацию

Сено-солома

1. Добровольцы

2. Стратегия и тактика

3. Амбалы

4. Дитя века

5. Личный пример

6. Дождь

7. Технология сенокоса

8. Культурный отдых

9. Воскресные разговорчики

10. Памятник

11. Разрушитель сердец

12. Прощание с Соловьевкой