Татьяна Богданович

Соль Вычегодская

Строгановы

* * *

© ИП Воробьёв В. А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Часть первая

Всадник

Тихо над Сылвой-рекой, безлюдье. Берег крутой, и лес подступил вплоть к обрыву. Дорога выбегает из лесу и лепится к самому краю. Во впадинах еще снег не стаял, а тепло, на солнце парит – весна.

Вдруг что-то зашумело, затрещало, издали топот – ближе, ближе. На опушку выскочил всадник, без шапки, поводья болтаются, одна нога из стремени выбилась, обеими руками вцепился в гриву. Конь чуть сразу под обрыв не сорвался, заскользил, на всем скаку повернул направо, помчался берегом и скрылся за уступом.

А следом за ним из лесу высыпала целая толпа верховых. В кафтанах, тулупах, в войлочных шапках.

– Прытче гони! Э-эх, беда.

– Обрыв-то!

– Ох, сорвался!

– Гони…

Поворотили, завернули за уступ, и передние сразу попятились.

– О-ox!

– Чего там?

– Убился, знать.

– А все ты.

– Как не я! Вишь, ездок!

И всадник, и лошадь лежали на дороге. Лошадь билась, пыталась вскочить, а всадник раскинул руки и не шевелился. Красный атласный кафтан плавал в луже. Одну ногу прижала лошадь.

Верховые спешились.

– Тьфу, баба! – сказал один, в меховой шапке, с рыжей бородой. Коня не сдержал! Сдох.

– Чего ругаешься, Афонька, сказал другой, черный. – Беда-то какая. Да, может, и не помер… С чего б помереть-то? – прибавил он, подходя ближе, Кровь, мотри, не текет.

– Дурень ты, Мелеха, сказал рыжий Афонька. – Вишь – камень. Сунулся, знать, смаху. Кабы кровь текла, – может, и не помер бы. Кровь ему в нутро вдарила… Все едино дурашный, где ему промыслом ведать. Пущай подыхает… Чего глазы выпучили! – крикнул он другим. – На Пермь, ведомо, не ехать. Взад ворочаться. Подымай коня-то. А там его. Я на конь сяду, а вы мне его через седло перекиньте.

– Не, Афонька, не гоже так, – сказал Мелеха, – не падаль какая. Чай, хозяйский брат. Веток бы наломать да плетенку сплесть.

– И так сволокем, чего там, – сказал Афонька. – Сдох, так какой хозяин – падаль и есть. Ну, да ладно. Живей лишь. Не до ночи тут путаться. Езжай вперед, Мелеха, упреди хозяина.

– Боязно мне, Афонька, – сказал Мелеха, убьет хозяин. Да и Максим Максимыча покинуть жаль будто.

– Вишь, жалостливый! Помер, так чего жалеть. Ну, да чего тут! – крикнул он. Безотменно упредить надобно – сплавят струги, пуще гневаться будет хозяин. Езжай живо! Кто тут старшой? Чай, мне велел Иван Максимович за братом доглядывать.

– Знатно доглядел! – засмеялся кто-то.

Другие тоже захохотали.

– Молчать вы, холопы! – крикнул Афонька. – Мотри, доведу хозяину. Он те посмеется. Езжай живо, Мелеха! И мы следом.

– Ладно уж, – сказал Мелеха, нехотя влезая на лошадь. Он еще раз оглянулся на лежавшего. – Ты, того, Афонька, бережно езжай. Может, не помер он. Так лишь, оказывает.

– Оказывает! Глазы-то у тебя есть? Вишь, лежит, не шелохнется. Помер, туда и дорога, – небось, не оживет. Езжай, знай.

Мелеха натянул поводья и тронул лошадь.

Жив или умер?

Ехать было недалеко. Давно ли выехали они из Соли Вычегодской с Максим Максимычем? В Пермь собирались. Путь не ближний – верст пятьсот будет. А тут… Мелеха сдержал лошадь. Не хотелось ему вперед приезжать. Легкое ли дело хозяину про такую беду сказать – брата родного до смерти убило. Иван Максимович не станет вину разбирать. Так и пристукнет кулаком – с места не сойдешь. Строгановы все нравом круты, а уж Иван Максимович лютей всех. Дня не пройдет без боя или порки. Афонька со зла его подвел, не иначе. Хорошо Афонька вольный он, по найму служит: захочет – уйдет. А ему, Мелехе, куда податься – кабальный он, все равно что холоп – за долг в годы продался. Убёг бы, да жонка тут, ребята малые – изведет хозяин. Эх!

– Мелеха, ты отколь? – окликнул его кто-то.

Мелеха и не заметил, как из леса в поле выехал Строгановский холоп увидел его, поворачивая у дороги соху.

Мелеха только рукой махнул и стегнул коня. Того и гляди, Афонька нагонит. Скорей поле проехал – вот и посад[1]. Он в посад не завернул, поехал берегом вдоль Вычегды, до Солонихи. Посад по одну сторону Солонихи, а собор Благовещенский и строгановские хоромы – по другую. Мелеха переехал мост через Солониху на соборную площадь. Влево, где Солониха впадает в Вычегду, под горкой пристань строгановская, а справа строгановский тын и ворота.

«Слава господу, – подумал Мелеха, – грузят еще струги, не сплавили. Кабы ушли струги, вовсе бы беда».

Подъехал Мелеха к расписным воротам с кровлею, с башенками и стал. Хоть назад поворачивай. Глядит по сторонам, дергает поводья, взмок даже весь сразу, хочет перекреститься – рука не поднимается. Прямо, точно на казнь итти. Кабы не Афонька проклятый позади, в жизнь бы не переступил подворотни, а тут никуда не денешься.

Пока Мелеха думал, конь сам заворотил в ворота.

Весь большущий двор коробьями и мехами завален, холопы суются, приказчики кричат. Влево, на хозяйские хоромы и обернуться не смел Мелеха. На дворе-то, слава богу, нет, видно, хозяина.

– Эй, вы, раззявы! – загремело вдруг сверху. – Шевелись живей! Мотри, поддам жару, запрыгаете у меня.

Мелеха обмер весь. От страху и поводья выпустил. Оглянулся, – на крыльце сам Иван Максимович стоит. Уж, кажется, знал его, а тут со страху показалось, точно первый раз видит – большущий на крыльце стоит, чуть головой в навес не упирается, кафтан красный, на солнце огнем горит, кулаки – точно молоты кузнечные.

Тут как раз обернулся Иван Максимович, борода золотом сверкнула.

– Мелеха, ты отколь? – крикнул он. – А брат где? Ну, чего встал, ровно пень?

Мелеха, не глядя, дернул коня. Конь сразу на короб споткнулся. Тут уж Мелеха догадался соскочить с седла, снял шапку и ни жив, ни мертв пробрался к крыльцу.

– Иван Максимыч… Батюшка, – заговорил он, заикаясь, а глаз все поднять не мог, – беда, слышь… Немилость божья…

– Да говори скорее, не тяни, – понукал Иван Максимович.

– Максим Максимыча… вишь ты… конь скинул…

– В реку? – спросил Иван Максимович.

– Нет, почто в реку, – сказал Мелеха и поднял голову. – На дорогу. Да об камень, вишь, головой сунулся…

– Помер? – спросил Иван Максимович.

– Помер, государь, – сказал Мелеха смелее, оказывает, что помер. Афонька, слышь, везет его…

Мелеха передохнул.

«Неужели пронесло?» – подумал он.

За воротами послышался топот.

– Вон и Афонька, – сказал он. Дорогу-то ослобоните! – крикнул он холопам. Не проехать. Холопы быстро принялись растаскивать коробья. В ворота как раз въехали всадники. Иван Максимович ухватился за перила и весь перегнулся вперед. На переднем коне боком сидел Афонька, на другом, рядом, холоп. А между лошадьми была привешена плетенка, и в ней, протянувшись, закинув голову, лицом белый, как холст, с закрытыми глазами лежал Максим Максимович. Афонька подстегнул лошадь, и голова Максима замоталась.

Во дворе примолкло все. Холопы снимали шапки, крестились. Иван Максимович тоже снял соболью шапку и перекрестился.

Вдруг дверь на крыльцо распахнулась, и из сеней выбежала высокая чернобровая женщина в одном черном волоснике на голове.

– Чего с Максимом? – крикнула она. – Ох, да что ж это?

Иван Максимович молчал.

– Афонька, чего с Максим Максимычем? – крикнула она опять, сбегая с лестницы.

Афонька слез с лошади и стоял, переминаясь и не глядя на молодую хозяйку.

– Чего ж стали? – крикнула она на холопов. – Сымайте хозяина! Мелеха, держи лошадей… И тут беда! – проговорила она тише. – Дал бог муженька. Не изжить с им бед.

– Анна Ефимовна… – заговорил несмело Афонька.

– Ладно, Афонька, – перебила она, в горницу ко мне придешь, и с Мелехой. Несите хозяина.

Холопы отвязали плетенку и, толкаясь на узкой лестнице, ступая не в раз, неловко понесли Максима Максимовича, наверх. Анна Ефимовна шла впереди и придерживала мужу голову.

Иван Максимович пропустил носилки, сошел с крыльца, махнул Афоньке и что-то сказал ему, погрозив перед самым носом кулаком.

Анна Ефимовна, как только вошла в сени, крикнула свою мамку и велела ей бежать за лекарем.

– Почто за лекарем? – шепнула ей мамка. – Помер, вишь, хозяин.

Анна Ефимовна только взглянула на нее сердито.

– Сказано, тотчас сыщи.

Максима Максимовича Анна Ефимовна велела внести налево в свою первую горницу и положить на лавке под окном. Посмотрела она на него и головой покачала. И так-то неказист он был – худой, кожа да кости, бородка жидкая и лицом серый какой-то, а тут еще грязью его всего забрызгало. Однорядка изорвалась вся, рукав от кафтана на пол свис, мокрый, черный. Анна Ефимовна пошла в опочивальню, принесла оттуда рушник и изголовье. Изголовье подложила под голову Максиму Максимовичу, рушником[2] вытерла ему лицо и опять головой покачала. Оглянулась, а у дверей толкутся Афонька и Мелеха. Анна Ефимовна махнула им, чтобы шли поближе, и сама навстречу пошла.

– Ну, Афонька, сказывай, как та беда приключилась, – сказала она, – да мотри, не путай.

– Почто путать, государыня, заговорил Афонька, – все как на духу скажу. – Норовист, вишь, жеребец тот сильно.

– Чего норовист? – заговорил Мелеха. – Покуда ты…

– Молчи, Мелеха, – перебил Афонька, – сам скажу. – Вишь, как норовист жеребец тот…

– Чего ж иного не заседлал, коли тот норовист? – спросила Анна Ефимовна.

– Да, вишь, попервоначалу-то не знать было. Ладно ехали, весел был Максим Максимыч… Да, вишь, не совладать ему…

– С чего ж не совладать, коль ладно ехали.

– Да, вишь, жеребец норовист больно.

– Покуда ты подпругу… – начал опять Мелеха.

– Ну, чего подпругу! – крикнул на него Афонька. – Седло на бок съезжать стало – я и подтянул… Упал бы Максим Максимыч.

– Ничего не понять, Афонька, – рассердилась Анна Ефимовна, – то, говоришь, жеребец норовист, то седло съехало. Чего ж на иного не пересадил?

– Да, вишь, невдомек было, ладно вовсе ехали, – сказал Афонька.

– Э, путаешь ты, холоп! – сказала сердито Анна Ефимовна, – часу лишь нет говорить с тобой. Подь отсель, после доспрошу.

Афонька поклонился и быстро выскочил за дверь, а Мелеха кинулся следом за Анной Ефимовной.

– Анна Ефимовна, матушка, – зашептал он, – не давай ты веры Афоньке, Иванову доводчику да наушнику. Максим Максимыч все на том жеребце…

– Молчи ты, Мелеха, крикнула Анна Ефимовна, – раззявы вы и с хозяином твоим Максим Максимычем. Цельной округой править собирался, а с конем совладать не смог. Подь с глаз моих. И чего лекарь не идет?

Тут как раз дверь отворилась, но вошел не лекарь, а старая ключница.

– Матушка, Анна Ефимовна, – сказала она, – к тебе государыня Марица Михайловна жалует. Анна Ефимовна пошла навстречу свекрови. Ключница широко распахнула дверь, и в горницу вплыла старуха. Строганова – Марица Михайловна. Толстая, дряблая. Синяя телогрея[3] колоколом на ней стояла. С двух сторон ее под руки вели монашка Феония и ближняя девка Агашка. Рядом бежал, подпрыгивая, дурачок Фомушка, босой, безбородый, в длинной холщовой рубахе и с вороньим пером в руке. Сзади толпились сенные девушки. Марица Михайловна, как вошла, так и запричитала:

– Ох, грехи наши тяжкие! Видно, прогневили создателя. Максимушка мой рожоный… Агашка, дай водицу святую покропить.

– Посля, матушка! Дай, ране лекарь поглядит, – сказала Анна Ефимовна.

– Ты уж и лекаря покликала, поспешница? – рассердилась старуха. – Перво бы богу помолиться.

Фомушка пробрался к окну, глядел, как вода с крыш капала, и водил пером по слюде, а потом забормотал:

Капель в землю падет,

Пташка в небо летит.

Монашка Феония дернула за рукав Марицу Михайловну и зашептала ей в ухо:

– Ох, матушка, государыня, не к добру то! Слышь, Фомушка чего молвит: в землю падет. Помер, стало быть, наш Максим Максимович, в землю пойдет. А пташка-то, стало быть, душенька его, в небо летит.

– Ахти, царица небесная! – запричитала Марица Михайловна, – а мне-то и невдомек. Ведомо, так. Фомушке господь открывает. Помер Максимушка мой рожоный, по грехам нашим, знать.

Марица Михайловна заголосила громче. Монашка, девки сенные принялись всхлипывать.

– Матушка, – сказала Анна Ефимовна с сердцем. – Чего голосишь. Рано времени хоронить начала. Лекарь…

– Не лекаря, попа зови, – прикрикнула на нее старуха. – Пущай отходную чтет.

– Да погодь ты, матушка, – сказала Анна Ефимовна, – вон лекарь идет. Пущай хоть поглядит ране.

Лекаря, видно, отливали водой. Пьян был, должно быть. Волосы мокрые висели махрами, кафтан еле сходился на толстом брюхе.

– Ты чего ж, Семеныч, не шел? – сказала Анна Ефимовна. Вишь, Максим Максимыча конь скинул. Лежит, не шелохнется, ровно мертвый. А, может, жив?

Лекарь быстро нагнулся к лавке. Кафтан у него натянулся, две пуговицы на животе с треском отскочили и покатились по полу, а кафтан так и разъехался на обе стороны. Лекарь со страхом покосился на Анну Ефимовну, но она и не заметила. Только монашка Феония всплеснула руками и зашептала что-то Марице Михайловне.

Лекарь, кряхтя, стал на колени, распахнул кафтан на Максиме Максимовиче, разорвал рубаху. Грудь у Максима была узкая, плечи торчали углами. Лекарь глядел на него и качал головой.

В горнице стало тихо. Марица Михайловна сердито бормотала что-то про себя. Анна Ефимовна не отводила глаз от лекаря. Только Фомушка все бубнил свое:

Капель в землю падет…

– Вишь ты, государыня, – сказал лекарь. – Теплый он – Максим Максимович, ровно как живой. А в грудях дыхания словно нет. Будто как померши.

Анна Ефимовна закусила губу, Марица Михайловна всхлипнула и заголосила:

– Помер сыночек мой рожоный, Чуяло сердце мое беду неминучую. Еще как вечор Агашку посошком учить почала, надломился посошок мой. Я тотчас угадала: ох, не к добру то. А вот и сломился дубок молодой, сыночек мой рожоный.

– Полно те причитать, матушка, – сказала Анна Ефимовна, – и без того тошно. Неужли помоги никакой сделать нельзя – обратилась она к лекарю.

– Ты погоди, матушка Анна Ефимовна, – сказал он, – может, и не помер Максим Максимыч, помроки лишь нашли. Вот я ему тотчас кровь жильную отворю, чтобы крови продух дать. А то у его кровь садиться начала. А там винным духом его натру. Может, он и опамятуется. Пущай лежит. Я тотчас нож вострый принесу и снадобье тож.

Лекарь потер себе живот, придержал кафтан и шаром выкатился из горницы.

– Вишь, матушка, может, и не помер Максим, – сказала Анна Ефимовна свекрови.

– Как не помер, – сказала старуха сердито. – Вишь, лежит, не шелохнется. Нехристь – лекарь твой. Покойника резать надумал. Фомушка, чай, правду видит.

А Фомушке надоело глядеть в окно. Он подобрался к Максиму Максимовичу, наклонился над ним и глубоко засунул перышко в нос Максиму Максимовичу.

Вдруг Максим Максимович встрепенулся весь, громко чихнул и открыл глаза, а Фомушка с испугом отскочил.

Девки зашевелились и заохали.

– Ахти, святители, очнулся! – вскричала Марица Михайловна. Вишь, не лекарь твой помог, а Фомушка.

Анна Ефимовна быстро подошла к мужу.

– Анница, – заговорил он слабым голосом. – Отколь ты?

Анна Ефимовна усмехнулась.

– Гадаешь, на Перми ты? Назад воротился.

Максим Максимович попытался подняться и опять упал на лавку.

– Ох! – вскрикнул он. Жеребец-то! Аль взад прискакал?

– Лежи уж, коль на коне не усидел. Хозяин! Лекарь кровь отворять тотчас будет, – сказала Анна Ефимовна.

– Бежи за настоятелем, Феона, – сказала Марица Михайловна, – пущай тотчас идет, поколь опамятовался Максимушка. А то без покаяния сынок помрет.

Фомушка запрыгал на одной ноге, приговаривая:

Сынок помрет,

Капель падет,

Мыша скребет,

Метель метет,

Петел поет,

Ладья плывет.

– Да уйми ты, матушка, дурака своего, – сказала с досадой Анна Ефимовна, и чего ты пугаешь Максима. Очнулся, так, бог даст, не помрет.

– Уж без тебя с сыном и молвить не сумею. Пойдем ин, Фомушка. Не хотят нас, не надобно. Спокаются посля.

Марица Михайловна сердито повернулась к двери, Феония и Агаша подхватили ее под руки. Фомушка скакал за ней и выкрикивал:

Сынок помрет,

Капель падет,

Петел поет…

Девки сенные шли сзади, толкая друг друга и пересмеиваясь.

Анна быстро вышла в сени и отворила наружную дверь. На крыльца стоял Иван Максимович, а по двору бегали холопы с коробьями от ворот к амбарам.

Анна Ефимовна всплеснула руками.

– Иван! – вскричала она, перешагнув порог. – Чего велишь разгружать струги[4]. Полегче Максиму. Даст бог, встанет, поедет, как раз на Каме их захватит.

– Встанет! Поедет! – повторил Иван – Погодь, покуда встанет. Не больно прыток хозяин-то твой!

– Лекарь говорит, здоров будет Максим, – сказала Анна.

– Ну, будет здоров, так ладно. Чего зря товар посылать? Вишь, не терпится тебе. Аль наскучил муженек? И то ему б краше монахом быть, книги честь, аль иконы писать. Ты б ему поговорила, Анна. А? Заперла мужа, и гуляй себе в волюшку! – Иван захохотал.

Анна с сердцем отвернулась от него.

– Чего мелешь, и сам не ведаешь, – сказала она. – Не хошь, видно, на Пермь-то пускать?

– Пустил же. Было б тебе его к седлу ремнями приторочить. Может, и доехал бы.

Анна топнула ногой и переступила порог назад в сени.

– Ну, чего расходилась! – крикнул ей Иван Максимович. Дай срок, Жданка приедет, с Москвы товар привезет, казны. Обменного товару на Пермь отпущу, расторгуется твой Максим. Загуляет, мотри, без тебя.

Анна приостановилась было, но только головой тряхнула.

Иван поглаживал бороду и усмехался.

– Отпустишь ты, как же! – сказала Анна Ефимовна и, не оборачиваясь, пошла в свои горницы.

Иван спустился с лестницы и зашагал к воротам.

– Эй, Галка! – крикнул он через плечо, догляди тут, чтоб коробьи все по местам поставили. Да амбары запри. На посад, я пойду.

– Иван Максимыч, батюшка, – заговорил старый приказчик, вприхромку догоняя хозяина, а грамотки то как же? Сулил ноне в поветь со мной пойти. Я тебе там все грамотки выложил, по каким платить нам надобно.

– А коли надобно, так и плати. Не первый год, чай, у казны сидишь.

– Гневаться б не стал посля, государь, – говорил Галка, не отставая от Ивана Максимовича. – Не так много казны тотчас в дому.

– Чего скулишь, старый? Казны тебе мало. Аль есть кто богаче нас?

– Не к тому я, государь. А что, может, казны той…

Но Иван Максимович так быстро зашагал, что старику не угнаться было за ним. Он покачал головой и побрел, хромая, к амбарам.

Родом Галка был литвин. Там его звали Ягайлой. Молодым парнишкой попал он в плен. Старик Строганов купил его у казны за два алтына. Другие покупщики браковали его за простреленную ногу. Максим Яковлевич узнал, что он грамотный, и сразу пустил его по письменной части. Скоро Галка попал в старшие приказчики и весь век провел у строгановских дел.

Приказчик Жданка

Взлетела палка. Над крышей избы стайкой взвились голуби, а с крыши, сорвавшись, скатился мальчишка. Другой, свесившись, заглянул вниз.

– Данилка! – позвал он негромко.

Мальчишка внизу не откликался.

– Эй, Данилка! Убился, что ль? – крикнул он погромче.

Данилка пошевелился, встал, отряхнулся, потер коленко, поднял голову и погрозил кулаком.

– Погодь, оборву тебе вихры рыжие, Орёлка, сердито крикнул он. – Чего палку рвал?

– Мои ж голуби.

– А изба моя. Слазь!

– Врешь, не твоя. Батькина!

– Моего батьки!

– Нет. Моего. Он в ей живет.

– Весь двор моего батьки. Похочет – твово батьку выгонит.

– Врешь! Мой батька сильней.

– А мой батька Строганов!

– А мой на Москву поехал.

– А кто его на Москву послал? Мой батька послал. Я твоему батьке велел самострел купить. – Ну-у? – сказал мальчишка на крыше.

– Дай голубей погонять, а я тебе стрельнуть дам.

– Ладно. Залазь. Палку-то подыми.

Мальчишка на крыше поднялся и вдруг крикнул:

– Ой, Данилка, погодь, не лезь! Чего я увидал! На Вычегде струги.

– Ну! Отколь?

– С Устюга. Стой, я слезу. То, может батька плывет.

Мальчишка исчез с крыши и через минуту выскочил на крыльцо.

– Бегем на пристань, Данилка.

Мальчишки со всех ног кинулись через двор, в ворота и под горку к пристани. Там было пусто. На берегу, на бревнах, свесив голову, сидел один Максим Максимович и глядел на воду. Он уже давно выздоровел, да все жил в Соли Вычегодской.

– Дядька, дядька! – закричал Данилка, завидев его. – Кажись, Жданка едет. Орёлка с крыши увидал. Он мне самострел везет.

– Батька! Батька! – кричал Орёлка не переставая и прыгал на месте. – Гляди! Гляди!

Из-за поворота реки показался нос большого струга. Потом и весь он вылез. По берегу ползла точно кучка муравьев.

– Струговщики! – крикнул Данилка.

– А на носу, мотри, краснеет. То батька. Ой, батька! Мотри! Повестить всех надобно.

Орёлке не стоялось на месте. Он сорвался и помчался назад к дому.

* * *

– Жданка едет! – кричали дворовые, выбегая из ворот на площадь. – То-то веселье пойдет. Орёлка уже мчался назад, пояс волочился по земле, рубашонка вся взмокла, шапку он где-то потерял, босые ноги так и мелькали, подымая тучи пыли.

– Приехал? – кричал он издали.

На площадь уж набирался народ и со строгановского двора и из посада.

– Хозяина повестить надо, – сказал кто-то. – Угощенье велит струговщикам готовить.

– И-и-х! Загуляет теперь Жданка! – весело крикнул другой.

– Да уж на то его взять. Попразднуем.

А струги уж совсем близко подошли. Струговщики из сил выбивались, торопились к пристани. Жданка, распахнув кафтан, стоял на носу переднего и покрикивал на струговщиков.

– Здорово, Жданка – кричали ему с берега. Заждались. С приездом.

– Батька! Скорей! – визжал Орёлка, высунувшись на самый край пристани.

Струговщики, потные, загорелые, согнувшись в три погибели, мерным шагом прошли мимо пристани. Толпа отступила, пропуская их.

Кормовщик заводил кормовое весло, поворачивая струг к пристани. На борту стоял работник с багром, чтобы ухватиться за пристань.

Из ворот на площадь вышел Иван Максимович. Толпа расступилась перед ним. Он грузно зашагал на помост. Струг причалил. Жданка быстро соскочил на пристань и снял шапку. Орёлка бросился к нему и ухватил его за руку.

– Ух, батька! – крикнул он.

Данилка тоже протиснулся вперед.

– А самострел привез? – спросил он.

Но Жданка только отмахнулся от мальчишек, шагнул к хозяину и низко поклонился.

Иван Максимович зорко поглядел на Жданку, кивнул и спросил:

– Чего долго не ехал? Где соль продал?

– На Коломне, Иван Максимыч, как наказывал, – сказал Жданка негромко.

– И по цене по той, как я велел?

– Не дали той цены, государь, – сказал Жданка, опустив голову.

– Сколь же казны привез? Сказывай, – спросил Иван Максимович, не спуская с Жданки глаз.

– Бракуют, вишь, соль – начал Жданка.

– Зубы не заговаривай, – перебил его Иван Максимович. Сказывай, сколь казны привез?

– Товару закупил, как ты наказывал. А казны…

– Ну?

– Коло двух тыщ…

– Чего?! – крикнул Иван Максимович. Врешь, холоп. Двадцать тыщ велел я! Схоронил, пес! Лжу молвишь.

– Истинно, государь, – заговорил Жданка. – Цены той не дали… Я…

– Врешь, пес! – крикнул Иван Максимович.

Он размахнулся и изо всех сил хватил Жданку по уху. Жданка еле на ногах устоял. Даже пристань закачалась. Орёлка кинулся к хозяину, но Жданка оттолкнул его, повалился в ноги и стукнулся лбом о пристань.

– Помилуй, Иван Максимович! – закричал он. – Как перед истинным. Аль впервой.

– А! Не впервой казну красть – закричал Иван Максимович и так пнул его ногой, что Жданка кубарем покатился по пристани.

Иван Максимович и не взглянул на него. Он повернулся и пошел домой. Крикнул только через плечо:

– Подь в повалушу[5]. Коробья с казной да с грамотками пущай туда несут…

Струговщикам ни слова не сказал, даже не поздоровался. А они, как подвели струг, так и стояли толпой. Ожидали, что хозяин позовет их во двор угощать, как завел старик Строганов.

– Аль и угощенья ноне не будет? – сказал кто-то из них негромко.

– Сунься-ка! – сказал другой. – Вишь, Жданку угостил как.

Толпа тоже примолкла. Один Орёлка с ревом приставал к отцу:

– Батька? Чего он вдарил? Приказчик же ты. Не смеет он.

Жданка молча встал, оттолкнул его, обтер кровь с лица, обернулся к стругу, крикнул подручным, чтоб доставали коробья, а сам, ни на кого не глядя, пошел прямо на людей, точно пьяный. Не поздоровался ни с кем, будто в чужое место приехал.

Орёлка с ревом бежал за ним. Толпа на площади стала расходиться.

– Вот-те и праздник! – сказал кто-то. – Как он его…

– Впервой Жданку-то, – прибавил другой.

– Вовсе озверел, – негромко сказал еще кто-то.

– Держись теперь Жданка.

Понемногу все разошлись. Только струговщики не знали, куда деваться. И спросить было некого. Жданка ушел. Постояли, покачали головами да и побрели на струг, там хоть хлеба по ломтю даст повар да квасу.

Ржавая соль

Перед вечером Анна Ефимовна сидела одна в своей опочивальне. Максим Максимович ушел в собор.

Фрося-кормилица молилась у себя и чулане перед киотом. С тех пор, как выкормила Анну Ефимовну, она не расставалась с ней. Маленькая она была, сухонькая, не выше плеча Анны Ефимовны, а смотрела на нее как на девочку. Ходила за ней по пятам, остерегала. Анна Ефимовна не любила, когда около нее девки болтали и пересмеивались. Оттого в ее горницах жила одна Фрося. Не то, что у Марицы Михайловны, Там было полно сенных девок.

Тихо было на их половине как в монастыре. Анна Ефимовна совсем забылась.

И вдруг шум какой-то в первой горнице, возня. Что там? Драка, что ли? Плачет будто кто. Неужели Фросю кто обидел?

Анна Ефимовна бистро вышла из опочивальни. Глядит – Орёлка, оборванный весь, грязный. Фроська вцепилась ему в плечо, он вырывается. Чуть не колотит ее.

– Вишь, доченька, неслух, – сказала Фрося сердито, – гоню его, а он заладил одно: пусти да пусти к молодой хозяйке.

– Ты чего, Орёлка? – спросила Анна Ефимовна.

– Анна Ефимовна, вели Фроське пустить меня. Расшибся я больно. Ты мне намедни маслица давала, – заговорил Орёлка.

– Чего ж ты мне не сказал, озорник? – рассердилась Фрося. – Я б тебе и сама помазала. В грязи весь вывалялся да к хозяйке и лезешь. Где ты там убился?

Орёлка жалобно глядел на Анну Ефимовну.

– Ну, пусти ты его, Фрося, я погляжу. – Иди, Орёлка.

– Баловство то, доченька. Вишь, озорной парнишка, поучить бы его, а не то что в горницу допускать, – ворчала Фрося.

– Ну, чего ты зашиб? – спросила Анна Ефимовна, переступив порог опочивальни.

Своих детей у Анны Ефимовны не было, так она другой раз Данилку с Орёлкой звала к себе, брала в лес по ягоды или по грибы.

Орёлка молчал.

Анна Ефимовна села па лавку и подозвала его.

– Чего же ревешь? – спросила она. – Созорничал видно, чего?

– Не, Анна Ефимовна, – всхлипывая, зашептал Орёлка и оглянулся на дверь. – Не к тому я… Отодрать, вишь, хозяин сулит.

– Тебя? – спросила Анна Ефимовна.

– Не… батьку мово… – Орёлка опять стал всхлипывать и утирать нос рукавом.

– А, Жданку, – сказала Анна Ефимовна. – Чего же делать станешь? Не угодил, стало быть.

– Ой, мамыньки… Боюся я, – заревел вдруг Орёлка в голос. – Убьет он до смерти…

– Ну, ну, не реви. Не убьет, – сказала Анна Ефимовна.

– Посулился он, – ревел Орёлка, сказал, насмерть запорю.

Он бросился на колени перед Анной Ефимовной и стукнулся рыжей головой об пол:

– Батька послал. На тебя вся надёжа…

– Чего ж сам не пришел? Аль с тобой говорить стану? – сказала Анна Ефимовна.

– Немочно ему, – Орёлка вскочил на ноги, еще раз оглянулся на дверь и зашептал чуть не в самое ухо Анне Ефимовне. – В подклети[6] он, под поварней[7]. Ключница пустила. Сказал, пришла б ты туда, будто доглядеть чего… Государыня, поди ты, Христа ради… Батька мой! Запорет он…

Орёлка опять быстро нырнул и стукнулся головой об пол.

– Ты не бойся, – прибавил он, также быстро вскочив. – Иван Максимович не проведает.

– Дурень ты, Орёлка, – сказала Анна Ефимовна сердито. – Мне что Иван Максимович. Чай, я не холопка. Ладно. Скажи – приду. Беги отсель.

Орёлка кивнул, повернулся, выбежал из комнаты и вихрем пронесся мимо Фроси. Она только покачала головой и вошла в опочивальню. Анна Ефимовна накидывала темный убрус.

– Ты куда, доченька?

– В подклеть. Ключница даве молвила – от капусты будто дух нехороший пошел, надобно доглядеть…

Анна Ефимовна прошла через двор в поварню. Ключница уж ждала ее там с фонарем.

Она подняла погребицу и посветила Анне Ефимовне по темной лестнице.

На Анну Ефимовну так и пахнуло сыростью: капустой запахло, чесноком, медом и еще чем-то. Большая подклеть была вся заставлена. Бочки, ящики, коробья с кызылбашскими[8] сластями, лукошки с яйцами, мешки с мукой, с крупами, – все для хозяйского обихода.

– А Жданка-то где? – тихо сказала Анна Ефимовна, садясь на ящик.

– Тут я, государыня.

Из темного угла выступил Жданка. Ключница посветила на него. Пожалуй, Анна Ефимовна и не узнала бы его. За один день точно на десять лет постарел. Высокий он был, чуть повыше Ивана Максимовича, плечистый и лицом даже на него немного похож, тоже белый, румяный, и глаза веселые. А теперь сгорбился весь, серый стал, волоса вскосматились, лицо перекосило. Левый глаз совсем запух. Кругом черно, точно дегтем смазано.

– Ну, и расписал тебя Иван Максимыч, – сказала Анна Ефимовна. Чем прогневил его? Сказывай.

– Нет моей вины, матушка, Анна Ефимовна, видит бог. Как родителю покойному радел, так и Ивану Максимычу. Со всем усердием.

– Чего ж осерчал он?

– Соль-де продешевил.

– Чего ж продешевил?

– Эх ты, матерь божья! Да не продешевил я, Анна Ефимовна, вот те Христос! Дай ты мне, матушка, по ряду все сказать, как дело было.

– Сказывай, затем и пришла.

– Ну вот, стало быть, как сбирался я, мне Иван Максимович наказывал, чтоб по пяти алтын[9] пуд продавал, не мене. Как при родителе покойном. Ну, плывем мы, стало быть, караваном, соли везу полтораста тыщ пудов. На Коломну сплыли. Пошел я к покупщикам своим, к Грибуниным да к Полуяновым. А они, как увидали меня, и ну меня лаять: «Ах, ты, – кричат, – вычегоцкий вор. Ты чего нам летошний год эку погань всучил! Мы-де на ей вот какой убыток взяли. Мы, мол, к вам в память родителя, Максима Яковлевича. А вы-де против нас, выходит, воры!» Застрамили не знал, куды глаза девать. Пришли на берег – на караван и глядеть не хотят. Стал это Грибунин Прокл, избочась. Кричит: «Пори мех! Не берем без того!» А я им: «Вы чего, аль без ума вовсе? То мне на всю Коломну сором. Нет моего согласу. Другим повезу, продам». А тут струговщики, черти, приступили: «Подавай, – кричат, расчет. До Коломны рядились! Но везем дале!» Ох, Анна Ефимовна, чего и было-то! Ровно бес вертелся. С струговщиками расчесться нечем. В мошне пустым-пусто. А те, Полуянов да Грибунин, стоят, хохочут: «Вишь-де купец-богатей, покуль до расчету! Чего кочевряжишься? Пори-де мех, без того не берем». Ну, перекрестился я, велел сволочь меха два на берег да вспороть. Вспороли, ссыпали. Ух! Матушка, Анна Ефимовна! Чего и было тут! Пинают, на кучу валят. Кричат: «Сам, мол, жри тую погань! Аль, мол, замест соли навозом торговать почали? Куда с ей сунешься?» Дают полтора алтына, да и то кланяться велят. Замест пяти-то!

– Ты что ж? Так и отдал?

– Не, государыня, не отдал. Плюнул на их. Один-то мех, что высыпали, так на берегу и покинул. Другой на струг велел снесть… Вина купил по ведру на струг, улестил струговщиков, чтоб взад до Касимова сплыли. А там слух преж нас дошел. С тем и встречают гости тамошние: «Что-де, от ворот поворот вам вышел?» По алтыну дают беси, «И пороть-де не станем». Свету не взвидел я, Анна Ефимовна! На кулачки полез. Измолотили всего. Кричат, хохочут. «Вот, мол, сват, порченую невесту всучает». Сколь годов соль сплавляю, такого страму не было. Ну, рассуди ты сама, Анна Ефимовна, чего тут делать-то? К Литве податься – казны нет. Струговщики и слухать не хотят. Взад везти – убьет Иван Максимыч. Аж ревмя ревел! Мекал, мекал да и подался вновь на Коломну. Веришь, в ногах у струговщиков валялся – свезли бы. Ну, те, Грибунин да Полуянов, спасибо, от от слова не отреклись, по полтора алтына дали. Вот и вышло у меня близ пяти тыщ. Да струговщикам по полденьге лишку на пуд дать пришлось – всего полторы тыщи, да товару на тыщу слишком купил. Всего две тыщи да полтораста рублев и привез Ивану Максимычу. А он на двадцать тыщ расчет имел.

– Эх, Жданка, слухать я тебя слухала, а веры у меня нет. Как то может статься? То пять алтын за пуд давали, а то полтора. Слыханое ли дело? Соль, она соль и есть. С чего ж бракуют так? – Матушка, Анна Ефимовна. Да ты была ль коли в варницах-то[10] у нас?

– Не, не бывала.

– Ну, вот. При Максиме Яковличе-то, при покойном, цырени-то[11], что ни год, чинили да чистили. А как помер он, Иван Максимович и не заглядывал, почитай, ни разу в варницы. Что там деется, не приведи бог! Ведаешь ты, соль-то в цыренях вываривают. Железные те цырени, ну, в роде ящика агромадного. Рассол туда наливают да над огнем и выпаривают. Соль-то оседает. А железо-то от воды ржавеет. Его чистить надо, да и доски железные, из коих цырень склепана, сменять почаще. А они у нас два года не менены. Соль-то с ржавчиной и живет. А ноне, – сам я спужался, как поглядел, – не соль, а, веришь, ржавчина одна – черная, горькая, железом да гнилью воняет. Истинно – погань. Лошади, и те не жрут.

– Ты что ж, говорил про то Ивану Максимычу?

– Э, матушка, и старший повар варичный, Надейка, сколь разов сказывал. И я нонче пытал. Не слухает хозяин. Одно кричит: «Подавай казну, тать! Насмерть запорю!» Анна Ефимовна, поговори ты ему. Может, тебя послухает. Убьет хозяин. А я тебе, государыня, отслужу. Как перед истинным, все тебе сказал. Веришь, денежкой не попользовался. Ведаю, лют хозяин. При покойнике все бывало рублев с десяток припрячешь. А ноне своих бы приложил. Да где взять?

Жданка поклонился в ноги Анне Ефимовне.

– Ладно, Жданка. Вот тебе мой сказ. Коли про варницы правду сказал и про соль нашу – поговорю Ивану Максимовичу. Ну, а коли лжа то – слова не скажу. Своровал, стало быть. Пущай хоть голову тебе снимет Иван Максимыч.

– Вот те Христос, Анна Ефимовна. Хошь, икону сыму?

– Почто. Сама дознаюсь.

Анна Ефимовна быстро поднялась по лестнице, не глядя на Жданку. Он все еще стоял на коленях. Из-за бочки неслышно вылез Орёлка и бросился к отцу.

– Батька, – зашептал он – Батяня! Ты не того… Не жди от ей, от собаки, заступы. Может, убегешь? И я с тобой. А?

– Полно-ка ты, сынок, сказал Жданка. Куда убечь? Всё одно поймают, – холопы мы. Подь отсель. И мне время. Запрет кума-повариха.

Жданка провел рукой по вихрам мальчишки и тихонько толкнул его к лестнице. Орёлка всхлипнул и нехотя полез вверх.

В Варницах

У дверей в свою горницу Анна Ефимовна встретила Максима Максимовича. Анна молча вошла, потом повернулась к нему и сразу заговорила:

– Слышь, Максим. Не можно так дале. Разоряется промысел наш. Соль вовсе испоганилась. Покупщики брать не хотят. Подь завтра поутру в варницы. Догляди, что там деется.

– Не бывал я там, Анница. Може иного б кого послала?

– Ты хозяин, – строго сказала Анна. – Тебе и доглядеть надобно. Ну, слухай. Сказывать буду, чего спросить надобно. Перво – давно ль починены цырени, год там аль два? Ладно ли чистят их? Пущай покажут, а ты догляди, много ль на тех цыренях ржавчины? Соль тоже погляди, что вновь выварена, – белая аль черная.

– Белая соль-то, Анница. Завсегда белая. Ведаю я.

– Много ты ведаешь. Была белая, а ноне, будто, черная стала. Скажи, бракуют-де нашу соль покупщики, не берут. Может, зевают, не работают, так с того и соль плоха стала. Попужай их: Ивану Максимовичу, скажи, доведешь, он не помилует. Ну, мотри, памятуй, что молвила я. Про все спытай.

Больше и говорить не стала Анна Ефимовна. Про Жданку она и думать забыла. Промысел из ума не шел. Этакое богатство разоряется. Сама она хоть тоже из купеческой семьи была, да из бедной. Братья ее из сил выбивались, гроши выколачивали на торговле, а тут само богатство в руки идет, а хозяева – один пьяница, а другой – богомолец, поклонами лоб прошиб, весь ум вышиб. Старик Строганов по Вологде знал Аннину семью, не посмотрел на бедность. Думал – она хоть Максима к делу приохотит. Да, видно, дурака на ум не наставить. Анна Ефимовна с досады рукой махнула и пошла спать.

Сильно не хотелось Максиму Максимовичу в варницы итти. Утро ясное выдалось, теплое, – посидеть бы на бережку Вычегды, на реку поглядеть, а там в собор зайти, помолиться. Да где ж? Анница велела, гневаться будет. Вадохнул Максим Максимович и пошел влево по площади. Только б не забыть, что наказывала Анница. Как спать лег вечор, про себя повторял, на пальцах откладывал. На пять пальцев достало. Перво – давно ль чинены? Нет, не чинены, а как бишь? Чищены – год аль два? А там…

Перешел мост через Солониху Максим Максимыч и пошел по другому берегу. Речонка узенькая. Невдалеке озеро поблескивает, около озера паставлены варницы. Вдоль берега речки лесок, и дорога в него уходит. Посада с берега и не видно, хоть посад на том же берегу Солонихи, где и варницы.

Загляделся Максим Максимович, как круто дым к небу вьется из кровельных дыр, прямо столбиком, не шелохнется. А как вниз глаза опустил – варницы – черные грязные избы. «Ведомо, давно не чищены», – подумал Максим Максимович.

Работники, верно, увидели, что хозяйский брат идет. Стали выходить из варниц, кланяться ему. Старший повар вышел вперед.

– Здравствуй, Максим Максимыч, сказал он. – Здоров ли? Уж мы за тебя бога молили, как тебя жеребец скинул. Думали неужели помрешь? Вся надёжа у нас, – может, ты хозяином станешь.

– Почто я? – спросил Максим Максимович – Иван хозяин.

– Крут больно Иван Максимыч. А что ему сказываешь, вовсе не слухает. Ладно, что пришел до нас, Максим Максимыч. Сам погляди – аль так можно промысел блюсти? Зайди в варницу-то. – Погоди, Надейка, ране я тебя пытать стану. А ты сказывай.

– Пытай, батюшка, Максим Максимыч. Пытай, все молвлю, не утаю.

– Перво – давно ль чищены варницы, – год аль два?

– Варницы? Избы ж то, чего их чистить-то, Максим Максимыч? Живут и так.

– Да, вишь, черные какие.

– То с воды, Максим Максимыч. Заливает их, как разольется Вычегда. Ноне сильно высока вода была. Доле месяца под водой были варницы.

– А почто ж вновь у самой воды поставили? – спросил Максим Максимович. Зальет же наново?

– А уж не без того, – сказал повар, – в полую воду безотменно зальет.

– А чего ж на горке не поставите. Там бы не затопило.

– На горке? – переспросил повар. – На какой горке?

– А вон там в леску, на поляне.

– Тамо? Да чтой-то ты, батюшка? А рассол-то как? Тут ведь он. Коло берега.

Повар во все глаза поглядел на Максима Максимовича. Ну и хозяин!

– Батюшка, Максим Максимыч, заговорил он. – Варницы-то там ставим, где рассол есть. Тут, стало быть, у озерца копали, копали, до рассола и докопали. Вон она вышка-то, видишь? Там и трубы в землю идут, а по им рассол накачивается, вон в те лари, а оттоль в варницы. Рассол, он завсегда в низком месте живет, зато и…

Но Максим Максимович давно перестал слушать, что говорил повар. Как про чищенье спросил, так один палец загнул, а дальше про что? Про рассол Анница не поминала. «Да, – вспомнил он, – про соль – белая аль черная?»

– Слухай, старик, – перебил его Максим Максимович, – скажи ты мне, белую аль черную соль вы варите?

– Почто черную? – удивился повар. – Черная, та четверговая, пережженная. А! Ты, может, про то, государь, что соль она ноне с ржавчиной?

– Ну, вот! – обрадовался Максим Максимович и быстро загнул третий палец. – То и Анница наказывала, чтоб ты мне ту ржавчину доглядеть дал.

– Дак я ж тебе то и сказываю, батюшка, Максим Максимыч, – войди ты в варницы, погляди сам – вовсе проржавели цырени.

Максим Максимович загнул еще один палец. Вот и про цырени Анна Ефимовна паказывала ему. А повар уж взял его за руку и вел к двери варницы. Низкая дверь. Повар нагнулся и шагнул через порог. Черно там внутри, дымно. Максим Максимович назад даже подался. Но повар не выпустил его. Пришлось и ему нагнуться и шагнуть. Дымом так в лицо и пахнуло.

– Войди, войди, хозяин, ништо. То со свету лишь не разглядеть будто. Вот круг печи-то обойди. Видней будет.

Он взял Максима Максимовича за рукав кафтана и обвел вокруг широкой ямы в земляном полу, откуда шел дым и пыхало жаром. Яма большая, больше трех сажен в поперечнике. Над ней на железных дугах подвешен железный ящик, а в нем что-то кипит и пузырится.

– Вот она – цырень самая, – сказал повар, ударив деревянной мешалкой по краю ящика. – Ты гляди, Максим Максимыч, закраины-те и то ржавые, и дно все как есть буграми – ржавчина наросла. Как соль выпарится, почнешь со дна соскребать, разом и дно скребешь. Соль-то, она вся как есть ржавая.

– Покупщики бракуют, – вспомнил вдруг Максим Максимович и загнул последний палец.

– Как не браковать, – сказал повар. – Такая ль наша соль была? Первая, почитай, наша строгановская соль по всему нашему царству. А ноне, прямо сказать, не соль, а мусор. Глаза б не глядели.

У Максима Максимовича сразу глаза заело, слезы даже побежали. Не хотелось ему больше повара слушать. Подошел к двери, а около уж много работников набралось, с черпаками, с ведрами. Всем хотелось хозяйского брата послушать. Мало только говорил он.

Поглядел на них Максим Максимович. Серые все, а глаза красные, гноятся.

– Надейка, – сказал он. – Глаза-то у их у всех, мотри, болят, либо что. Ржавчина то?

Старик вместе с ним вышел из варницы.

– Да и у тебя тож, – прибавил Максим Максимович.

– То с дыму да с соли, батюшка, Максим Максимович. А руки-то, мотри.

Он протянул Максиму Максимовичу старые, покрытые рубцами руки.

– У меня-то уж присохло, а вон у парней, что рассол таскают, гляди-ка. Покажь, Сысойка! Парень протянул красные руки в глубоких, мокрых язвах.

– Ох, Надейка, – вскрикнул Максим Максимович и закрыл глаза рукой. – Не можно так! Больно ж им. Пусти их ноне. Пущай отдохнут. Может, заживут руки.

– Не, Максим Максимыч, не можно. Покуль соль не выпарится, варю нипочем кончать не можно. А мне без их не справиться. Ништо, обтерпится. Как быть-то? Едучая она, соль-то.

– А, может, вовсе б не варить ее, коль вред от ее? – сказал Максим Максимович.

Старик не то засмеялся, не то закашлялся.

– Кому вред, а кому польза, Максим Максимович, – сказал он. – Родитель твой, Максим Яковлич, на соли-то во какие хоромы поставил, – он показал на высокий затейливый строгановский дом за речкой. Сам в их, чай, живешь.

Максим Максимович с удивленьем посмотрел на него.

– Все богатство строгановское с соли той. Ты поговори Ивану Максимычу, батюшка, может, он тебя послухает. Безотменно цырени чинить надобно.

Максим Максимович стоял на месте, глядел на реку и молчал. Может быть, и не слышал, что ему старик говорил.

Повар поглядел на него, покачал головой и махнул подварку, чтоб шел подкидывать дрова в яму. Парни побежали с ведрами за рассолом, а повар с лопатой вошел в варницу мешать рассол. Максим Максимович опустил голову и тихо пошел назад по берегу. На варницы и не оглянулся.

– Ну, и чуден хозяин тот! – хмыкнул Сысойка. – Чего у его в кулаке-то зажато? Другой рукой придерживает.

– Не варить, слышь, соль! – подхватил другой со смехом. – Чудило!

– Вот бы ему варю-то помешать. Расчихался б, небось!

– Эй, вы, буде лясы точить – крикнул повар из варницы. – Тащи рассол.

Сысойка вдруг сгорбился, свесил голову, вытянул курносую, скуластую рожу и медленно зашагал, сжимая правой рукой левый кулак.

Работники так и загоготали.

Хозяин

Немного Анна. Ефимовна узнала про варницы от Максима Максимовича. Он, как пришел, сел на лавку и все тер глаза.

– Чего трешь? – спросила Анна Ефимовна. – Болят, что ль, глаза?

– То от соли, – сказал Максим Максимович, – едучая она. У всех так.

– Ну, а соль как? Черная?

– Не, не черная. Черная-четверговая, а та с ржавчиной живет.

– Черная же, стало быть?

– Не.

– Эх, не добиться толку от тебя. С ржавчиной же, говоришь. Чего ж не чистят они?

– Повар сказал – и так-де живут. От воды то, заливает.

– Чего заливает? От рассола ж ржавчина. Видал?

– Ох, Анница, у всех у их на глазах. А у меня гляди, нету?

– Чего брешешь, Максим? Как ржавчина на глазах? Про цырени пытаю, не про глаза. Давно ль чинены – год аль два?

– То и я пытал перво-наперво. Так и молвил: коли чищены – год аль два?

– Чинены, не чищены.

– Чинены? Эх, Анница, горе какое: спросил я чищены. Ты не серчай. Я тотчас вновь пойду, спытаю. Памятовал я, как же. На первый палец положено было.

– На какой палец? – удивилась Анна Ефимовна. – И меня-то спутал. Куда уж тебе, недотепа! Сиди дома. Орёлку тотчас пошлю повара Надейку сюда покликать. Сама про все спытаю.

От повара все узнала Анна Ефимовна и послала Фроську поглядеть, дома ль Иван Максимович. Не так за Жданку просить хотелось ей, как про варницы поговорить.

«Не попенять ему, – думала она, – загубит весь промысел. А и попенять надо умеючи, – не Максим, спроста не сунешься».

Фроська пришла, сказала, что Иван Максимович с Галкой в повалуше сидит, да, слыхать, отпускает его, видно, и сам тотчас выйдет.

Накинула на голову убрус Анна Ефимовна и пошла в сени, будто по своим делам. А из повалуши как раз Иван Максимович выходит.

Увидел ее, усмехнулся.

Она и бровью не повела. Поклонилась степенно и сказала:

– Хотела было я женским делом казны малую толику попросить у тебя, Иван Максимович. Пуговиц мне бирюзовых на летник надобно. Да слыхала, казны Жданка ноне мало привез.

– Для тебя, красавица, достанет. Чай не тыщу рублев на пуговицы твои надобно.

– Хоть и не тыщу, а все, коли мало казны, так поважней пуговиц что сыщется. А почто Жданка мене противу летошнего привез?

– Почто? Вор – Жданка! Думал, видно, – молод хозяин, промысла не ведает, сколь ни дам – все ладно. Ну, да меня тож на кривой не объедешь. Небось, все отдаст, как шкуру спущу.

– Может, ему той цены за соль, что летошний год, не дали. Ты в варницы-то заглядывал ли сам-то, Иван Максимыч? Слышно, цырени-то вовсе заржавели. Сменить бы пора.

– Вишь, хитрущая баба! До всего ей дело. Мотри, Анна, с родителем сорвалось, со мной того хуже будет.

– Чего сорвалось? Побойся ты бога, Иван! Про что ты?

– Не смекаешь, простота? А кто родителя подучал мимо меня промысел Максиму отказать? Чай, знал батька, каков Максим хозяин. На тебя метил. Оплела старика. Да, вишь, одумался все же. Не обошел старшего сына. С той поры и нет тебе спокою. Эх, Анна, умная ты баба, а дура! Ну чего твой Максим-то стоит. Дурашный – как есть. Ему бы только на иконы взирать да ворон считать. Хозяин! Да он и голосу-то дать не смеет, не то – выпороть холопа, как след.

– А ты, Иван, кричать да бить – на то тебя взять. А, мотри, выколотишь ли плетью тыщи? Весь-то Жданка тыщи не стоит. Хоть ремней из него надери. Соль-то у нас ноне тьфу! – ржавчина одна! По товару и цена.

– А ты отколь ведаешь, что плоха соль?

– Глаза есть, то и ведаю. Глаз-то вином не заливаю.

– Ой, Анна, не дерзничай! Мотри, не огрел бы.

– Ну что ж, бей! Может, с того соль получше станет.

– И побью! Вишь, муж-то у тебя мокрая курица. И поучить жену не умеет. То и речистая стала. И за что ему экая богатырка досталась? Вот бы мне такая! Наделали бы мы с тобой, Анна, делов. Чертям тошно б стало! А то женка моя, Фимка-покойница, одно знала: с матушкой по церквам ходить да с монашками время проводить. Вот ее твоему бы Максиму под пару. А мне б тебя!

– Полно ты, Иван, и слухать-то такое грех. Чай, я все одно, что сестра тебе. Тебе Максим-то – брат, а мне хозяин.

– Тебе-то хозяин, ведаю. А делу хозяином ему не быть. Так и памятуй. И на Пермь вас с им не пущу. Нет моего изволу. Я хозяин! Пущай тут сидит, иконы пишет. А ты на его любуйся, а в мои дела не вступайся. Кого хочу, того и наказую!

– Мне что? Думаешь, Жданку жалею? Да запори его хоть насмерть. Промысла нашего жалею. В раззор разоришь, сам, небось, жалеть станешь.

– Захочу – разорю! Тебя не спрошу. Не лезь, Анна! Право слово, огрею. Чего воззрилась? Не робливый, не испужаешь. Подь, над Максимом верховодничай. Меня не замай. Все едино из моих рук глядеть будете. Хочу казню, хочу милую.

– Ну, не шибко заносись! Казнить надумал! Чай, и на тебя управа найдется.

– Ты, мотри, Анна, не угрожай. Хуже б не было.

Пятнадцать тысяч

Ушла Анна к себе и все думала: «Неужели век перед таким озорником шею гнуть, из его воли не выступать? Эх, кабы самой вместо Максима быть, поглядел бы Иван, какой он старшой. Живо бы весь промысел наладила».

Только пришла в свою горницу, а Фроська шепчет:

– Доченька, Жданку-то снова во двор поволокли пороть. Орёлка в голос ревет.

Крикнула на нее Анна, даже ногой топнула:

– Чего пристала со Жданкой! Пошла вон, покуда не кликала.

Жданка уж был во дворе. Голый, в одних портках лежал он вверх спиной на козлах. Холопы приторачивали ему руки и ноги ремнями. Жданка молчал. Панька, конюх, смачивал в воде длинную ременную плеть.

Народу во дворе немало набралось, а близко подходить не решались. Иван Максимович злой ходил вокруг козел – кулаки сжал, губы закусил.

– Ну, копайтесь там! Руки, что ль, отсохли? – крикнул он на Паньку. Начинай!

Орёлка кинулся к ногам Ивана Максимовича и ухватил за колени.

– Ой-ой-ой! – закричал он, не бей батьку мово!

– Брысь, щенок! – крикнул Иван Максимович и с силой отшвырнул его ногой.

Орёлка кубарем покатился по двору. Жданка вскрикнул и забился ногами.

– А! Не любишь! – закричал Иван Максимович. Подавай казну! Не то и щенка велю отодрать.

– Нет у меня. Христом-богом клянусь! Помилуй, Иван Максимович! Максиму Яковлевичу еще служил… Попомни.

– Вот я те попомню – крикнул Иван Максимович Панька, круши!

Панька размахнулся, плеть свистнула и змеей обвила плечи Жданки. Второй раз, третий, четвертый…

Жданка стиснул зубы и молчал. На спине вздувались синие бугры.

Орёлка сидел на корточках. Глаза у него стали большие. Он не плакал, только дрожал весь, так что зубы стучали.

Вдруг Жданка крикнул:

– Хозяин! Вели погодить. Скажу все!

– А? Признаешься, вор! Панька!

Панька опустил плеть.

– Ну, сказывай, куда схоронил казну?

– В избе у меня, – хрипло заговорил Жданка. – Орёлке гадал схоронить.

– А! Припас! крикнул Иван Максимович. Богатеем гадал сделать смерденыша.

– Орёлка! – прохрипел Жданка. Подь в избу… Укладка там кованая… под изголовьем. Вечор ключ тебе дал… Отвори… Нет. Лучше сюда… Пущай сам хозяин… Подай ему ключ.

Орёлка сорвал с шеи цепочку с крестом и с ключом и опасливо подал хозяину, а сам стремглав кинулся на задний двор в избу.

– Панька, беги за ним. Один не снесет, – сказал Иван Максимович. Сколь казны!

Панька побежал за мальчишкой.

Все кругом молчали. Иван Максимович переступал с ноги на ногу и потирал руки. Показался Орелка. За ним Панька нес двумя руками окованную жестью укладку со сводчатой крышкой. Он поставил ее на землю перед хозяином.

Иван Максимович отомкнул замок и поднял крышку, схватил сверху суконный кафтан и швырнул на землю. За ним полетели однорядки, портки, новые сапоги, меховая шапка.

– Где же казна? – крикнул Иван Максимович.

Но тут под руку ему попался тяжелый мешочек, туго набитый монетой. Он выхватил его, выкинул прочь всю остальную рухлядь и быстро вскочил. Лицо у него перекосилось, глаза стали белые. Он кинулся к козлам и крикнул:

– А! Издевки! Стервец! Сколь казны тут?

– Сто восемьдесят семь рублев, – пробормотал Жданка. Без тринадцати рублев две сотни! Орёлке прикопил…

– Две сотни – загремел Иван Максимович. Пятнадцать тыщ утаил, да две сотни суешь. Насмеяться вздумал, пес смердячий.

Иван Максимович с размаху швырнул мешок в голову Жданке, а сам вырвал у Паньки плеть и двумя руками, точно топором, полоснул Жданку. Сразу рассек ему спину до хребта. Кровь так и поползла по спине. А Иван Максимович стиснул зубы и, не оглядываясь, взмахивал плетью над головой и рубил, рубил… На губах у него выступила пена, волосы взмокли. Колоду бы в щепы разнес.

Жданка сначала взвыл диким голосом, забился, а потом смолк. Ноги его вытянулись, голова повисла.

На дворе начался какой-то гул. Холопы переговаривались, толкали друг друга, подступали ближе.

Орёлка вдруг метнулся к Ивану Максимовичу и бросился перед ним на колени. Иван Максимович, не глядя, пнул его. Орёлка качнулся, обхватил руками Иванову ногу и вцепился в нее зубами. Иван Максимович вскрикнул, дернул ногой, схватил за шиворот Орёлку и с силой швырнул его прочь. Потом он пошел к крыльцу.

Никто на него не глядел. Все молча давали ему дорогу. У крыльца он повернул голову и крикнул:

– Чего стали? Окатить водой да отвязать!

Панька подошел, развязал веревки.

– Чего окачивать, – сказал он негромко. – Клочья одни остались. Помер, ведомо.

Английский пес

На посаде у Ивана Максимовича было много приятелей – не из хозяев, а больше из хозяйских сынков, которые еще были не при деле. Иван Максимович целыми днями просиживал с ними в кабаке. Пили, песни орали, об заклад бились, кто кого перепьет. Монастырские сборщики поприставали к нему, чтоб покутить на даровщинку. Иван Максимович всех угощал, не скупился.

Как-то прослышал он, что из Вологды вернулся его приятель Тереха Пивоваров и привез щенка диковинного, невиданной породы, выменял у аглицких купцов за две пары соболей. Пошли всем гуртом к Пивоваровым, а во дворе как раз Тереха со щенком.

– Ну и щенок, – захохотал Иван Максимович. – Волк цельный, Слышь, Тереха, дай ты мне его на малое время. Не бойся, не испорчу, в целости ворочу. Я тебя за то заморским вином угощу, от батьки осталось.

– А на что тебе? – спросил Пивоваров.

– Надобно, говорю. Посля скажу. Уважь, Тереха, будь другом, – сказал Иван Максимович. Пивоварову и самому хотелось похвастать щенком перед народом, да Строганову перечить не рука.

– Ладно уж, бери, – сказал. – Мотри лишь, злой он. Аглицкой породы. Дагом его там зовут, аль догом, что ль.

Иван Максимович взял щенка за ошейник и увел к себе.

С тех пор запропал Иван Максимович. На посад и глаз не показывал.

Приятели наконец пришли проведать.

В строгановском дворе им навстречу попался старик Галка.

– Где хозяин? – спросили они.

– В амбаре вон в том хозяин, – ответил Галка, – заперся там. Сказывал – дело у его. Никого пущать не велел.

– Ну, то не про нас, ведомо, – сказал Пивоваров, пошел к глухому бревенчатому амбару и принялся стучать кулаком.

– Эй, кого там нанесло? Проваливай! – раздался изнутри сердитый голос.

– Так-то ты гостей привечаешь, Ивашка! – крикнул со смехом Тереха, Отворяй, чего заперся?

Иван Максимович отодвинул засов и распахнул двери. Парни вошли. Со света и не разглядели, кто там. А потом видят: Иван сидит на боченке и держит за ошейник пса.

– А! То вы, черти, – засмеялся Иван Максимович. – Ну, входите в мою горницу. Дело у меня, вишь, поглядите сами.

Посреди амбара стоял паренек, оборванный весь, голые колени из портков торчат, а на голове высокая боярская шапка, с лазоревым верхом, отороченная соболем. Велика ему, из-под оторочки один нос виден.

– Что за чучело? спросил Пивоваров со смехом.

– А вот гляди… Сымай! – крикнул Иван и отпустил пса.

Тот сразу кинулся на холопа, сбил его с ног, треплет, ворчит. Шапка у того покатилась. Пес бросил холопа, схватил шапку в зубы, подбежал к Ивану и прямо ему в руки подал.

Холоп лежит ни жив, ни мертв, пошевельнуться боится, а Иван хохочет.

– Чего ты его? – спросил Тереха. – Аль провинился в чем? Откуда шапку такую добыл? Стянул, видно?

– Да уж попомнит он шапку ту, – сказал Иван. – Ладно, будет. Идем вина пить.

Привязал пса, холопу дал пинка, чтоб убирался, а шапку на бочку положил и пошел с приятелями на посад.

* * *

На той неделе в Соли Вычегодской был праздник, хоть и не церковный, но не меньше церковного – именины воеводы[12] – Степана Трифоновича.

Степан Трифонович был из рода бояр Голенищевых, но захудалый, оттого царь Михаил Федорович и прислал его воеводой на Соль.

Степан Трифонович держался важно, шапки ни перед кем не снимал, ходил степенно, закинув голову, хоть росту был небольшого и крив на один глаз. Почесть[13] брал, конечно, не хуже других, но подносить ему надобно было умеючи. А больше всего любил он собак. Кто ему достанет хорошего пса, тот ему первый друг.

Иван Максимович знал про то, и сам пустил слух, что откупил он у Пивоварова заморского щенка, чтоб поднести на именины воеводе. В тот день Иван с раннего утра ушел на посад к приятелям и пса с собой забрал. К обедне не пошел. Обедню, как всегда по большим праздникам, служил настоятель. Народу собралось много, – нельзя не поздравить воеводу – обидится. Богачей вычегодских Степан Трифонович после обедни звал к себе на пир.

На площади тоже собралось немало народу. Как обедня отошла, воевода вышел на крыльцо. Гости окружили его, поздравляют, кланяются, а он первым делом надел на голову высокую горлатную шапку – в шапке он сам себе казался повыше – и стал кивать на все стороны.

А тут как раз на глаза ему попался Иван Максимович. Идет прямо на него по площади и за ошейник пса ведет. А за ним приятели гурьбой.

– Ну и пес! – крикнул воевода. Любо-дорого.

И сам шагнул навстречу Ивану.

А Иван подходит, снимает шапку, кланяется воеводе и говорит:

– Здравствуй, Степан Трифонович, Дозволь тебе от всего моего усердия пса заморского поднести. Не побрезгуй, прими, Дагом зовется.

Воевода крикнул и зажмурил здоровый глаз.

– Хорош пес, – сказал он. Вот спасибо, Иван Максимович. И не видывал такого. А умен ли?

– Сказывают – умней его нет, – ответил Иван. – Да вот погляди сам.

– Он выпустил ошейник и сказал негромко: «Сымай».

Что тут случилось, никто не разобрал, Глядят – воевода барахтается на земле, пес всеми лапами на нем, сорвал с него шапку, подбежал к Ивану и подает.

Кинулись все к воеводе, поднимают его. Он красный весь, брызжет слюной, кричит:

– А, ты так! Издевки строишь! В холодную! Пристав!

А Иван снова подходит, подает воеводе шапку и говорит:

– Прости, Христа ради, Степан Трифоныч. Сказывал я – аглицкий то пес. Там у их все друг перед другом шапки сымают. Он, видно, думал – ты забыл мне поклон отдать. Не обессудь.

Воевода схватил шапку, натянул обеими руками на голову, только рот открыл, а пес словно того и ждал. Как кинется опять, никто и не опомнился, а уж он снова подмял под себя воеводу и шапку с головы сорвал.

Шум поднялся, суматоха. Кто воеводу поднимает, кто Ивана ругает, кто на пса замахивается. Иван ждать не стал, бросился к своим воротам. Перебежал площадь, а пес мчится за ним, и шапка в зубах. Подал Ивану шапку и стоит перед ним. Приятели окружили Ивана, хохочут, с места не могут сойти. А от собора пристав бежит вдогонку. Воевода издали орет:

– Держи его, держи! Волоки в холодную!

Иван швырнул приставу шапку, а сам вскочил в ворота. Приятели за ним и перед носом у пристава захлопнули ворота.

– Ну и уморил, Ивашка! – крикнул Тереха Пивоваров – И как ты его научил? Чего на воеводу кинулся, а не на иного кого?

– Видали, как учил-то его намедни. Шапка та на холопе воеводина была, старая. Мне Акилка-подьячий за алтын добыл. Получай пса, Тереха, боле не надобно. Идем ко мне вина пить. Сказал – угощу Тереху заморским. Ты такого и не пробовал. Батька схоронил.

Только подошли было к крыльцу, а с крыльца бежит старый Галка.

– Батюшка, Иван Максимыч. Чего долго не шел? Холопов на посад послали тебя искать. Сам Андрей Семеныч Строганов поутру на Соль приехал. Гневается.

У Ивановых приятелей сразу хмель из головы выскочил. Андрея Семеновича все в Соли знали – старший в строгановском роду.

Пивоваров потоптался на месте и сказал Ивану Максимовичу:

– Ну, Ивашка, не в пору гость – хуже татарина. Не до пиров тебе. Самому б угощенья не попробовать.

Иван Максимович топнул ногой и крикнул:

– Аль не хозяин я в дому? Звал на пир – от слова не отступлюсь. Дядюшку тоже позову.

А Галка все время дергал его за полу и шептал на ухо:

– Иван Максимыч, батюшка, не держи ты их. Худо будет. Гневен Андрей Семеныч.

– Пусти ты, старый, – отмахнулся от него Иван Максимович. – Куда ж вы? обернулся он к приятелям.

Но те уж один за другим шмыгали в ворота, кланялись Ивану издали и кричали:

– Прощай, Иван Максимыч! Иным разом жди!

– Распотешил и так, спасибо!

– Вот и ладно, батюшка, Иван Максимыч, – твердил свое Галка. Уважить надобно Андрея Семеныча. Сам ведаешь – старшой он. В отца место.

– Ну, чего в уши дудишь, балалайка старая! Без тебя не ведаю. Как смел гостей разогнать!

– Батюшка, не серчай ты. Андрей-то Семеныч, как на Соль приехал, так к Марице Михайловне прошел, велел тебя звать и Максима Максимыча, и Анну Ефимовну. Они там все с им и сидели. А тебя нет как нет.

– И Анна тож?

– И Анна Ефимовна, батюшка. Он с ей, слышно, все беседовал. А там к себе пошел, в свои хоромы. Подь, батюшка, переоболокись да кваску испей. Негоже так, поклониться надобно дядюшке.

Только что Иван переодеваться стал, прибежал Данилка.

– Батька, ты что долго не шел? Андрей Семеныч вот как гневался. Тетушку все о промысле спрашивал. А там встал да как крикнет!.. – Данилка помолчал немного и сказал потише: – «Не мне его, мол, щенка ждать! Пущай ко мне придет да покланяется». Бабка просила, просила погодить куда – и меду пить не стал. В свои хоромы ушел. Ты пойдешь, что ли, батя?

– А твое какое дело, щенок! – крикнул Иван Максимович. Спросили тебя? Кнута давно не пробовал. Пошел, покуда тумаков не надавал.

Данилка побежал, но с порога, оглянулся на Галку, точно хотел ему что-то сказать. Галка кивнул головой.

Иван оделся, постоял и сказал:

– Аль плюнуть на старого да удариться на всю ночь на посад?

Галка даже руками всплеснул.

– Батюшка, Иван Максимыч! Да чтой-то ты? Старшой ведь в роду ноне Андрей Семеныч. И батюшка твой покойный уважал его, даром что он в те поры старшой в роду был[14]. А ноне. Андрей Семеныч за весь род строгановский ответчик. Мотри, прогневается на тебя, аль что не покажется ему, государю бы не довел.

– Ну, каркай, ворона старая. Чай, я не ворог роду своему. Давай однорядку, пойду ин.

* * *

О чем говорили между собой старый и молодой Строгановы, так никто потом и не узнал. Ключник Андрея Семеновича в то время сидел в сенях, так он потом рассказывал Галке:

– Уж вот кричал мой-то хозяин в тот раз на твоего, на Ивана Максимыча. Прямо сказать, как на нас, на холопов. Тот было ему что молвить почал, а он как посохом в пол вдарит, аж кубки в поставце зазвенели. Кричал, кричал, аж устал, видно, – кликнул меня, велел меду подать. Вошел я, гляжу, Иван-то Максимыч сидит на лавке, платком лоб утирает, и шапка около. Вспотел, видно. А как уходил Иван Максимыч, наш вновь все посохом об пол стучал, наказывал чего-то. И на порог как Иван Максимыч ступил, наш ему из горницы крикнул: «Мотри ж, все сполни, как наказывал. Родителеву волю уважать надобно…» Ты не ведаешь, Галка, – прибавил ключник, – про каку таку волю Максима Яковлича, Андрей Семеныч поминал?

– Не, не ведаю, Архипыч, – сказал Галка и поглядел в сторону. – Наше дело холопье. Что прикажут, то и ведаем. А про хозяйские дела где нам слыхать.

Архипыч недоверчиво покачал головой, но спрашивать больше не стал.

На Пермь

Совсем другим человеком вернулся Иван Максимович от Андрея Семеновича. Позвал Галку, заперся с ним в повалуше, тот ему до самой ночи грамотки читал. Так и на посад Иван Максимович не пошел в тот день и спать лег трезвый.

А с утра сразу по мастерским пошел, с мастерами поговорил, спросил, в чем недостача, велел Галке записать, чтоб из Москвы выписать. В варницы прошел, посулил цырени починить. И за весь день никому по зубам не попало.

Немного повеселей стало на строгановском дворе. Орёлка один все волком глядел, прятался по углам.

Данилка уж стал на него обижаться. То целыми днями вместе бегали, голубей гоняли, рыбу ловили, за брусникой в лес с другими парнишками ходили, а теперь не дозваться было Орёлки. Забьется к Галке в чулан и не идет оттуда.

Данилка пожаловался тетке:

– Тетушка, вели Орёлке со мной голубей гонять. Не слухает он меня.

– Не замай его, сынок, – сказала Анна. – Вишь, он по батьке сильно убивается. Дай срок, обойдется.

Но Данилке неохота было ждать. Он побежал в Галкин чулан над повалушей Ивана Максимовича в башенке и крикнул Орёлке:

– Орёлка, Анна Ефимовна тебе велела с мной голубей гонять.

– Хошь, возьми моих голубей, – сказал Орёлка, – мне не надобно.

– Вправду? – обрадовался Данилка. – А ты чего хошь? Хошь я тебе кубарь дам, что мне батька летошний год с Москвы привез.

– Не. Не надобно. Дай мне лучше нож, что тебе намедни коваль выковал.

– Ладно. А тотчас пойдем голубей гонять.

– Подь сам. Неможется мне.

– Неможется! Чай, ты не бабка Марица. То ей все неможется. Иди, что ль!

– Не пойду.

– Как ты смеешь мне так молвить! – крикнул Данилка. – Подь тотчас.

– Не пойду.

– А вот погодь, выдерут тебя, как батьку твово.

Орёлка вскочил, кинулся на Данилку, вцепился ему в волосы, повалил на землю, а сам кубарем скатился с лестницы.

Когда Данилка вскочил и с ревом побежал вниз, Орёлки уж и след простыл.

Навстречу ему шел Галка.

– Ты чего, Данилушка? – спросил он ласково, – Аль убился?

– Орёлка! Держи его! – кричал Данилка. Побил меня. Я его отодрать велю.

– Ах, он озорник! Вот я ему ужо ухи надеру, – говорил Галка, удерживая Данилку за плечо. – А ты видал, Данилушка, какой саадак[15] Жданка с Москвы Ивану Максимычу привез. Цельный набор и для коня и для всадника – и нагрудник, и колки, и задки, и шестопер[16], и щит, и кольчуга, хошь покажу? Как жар горит. И твой самострел там повешен.

Данилка еще всхлипывал, но Галку слушал.

– А где то?

– В повети, под повалушей. И ключ у меня.

– Ладно, пойдем. А про Орёлку я батьке скажу. Пущай он его отодрать велит.

– Я его и сам выдеру. Данилушка. Чего Ивану Максимычу докучать. Пойдем-ка в поветь.

* * *

В тот же день Андрей Семенович уезжал в Вологду. Осень уж настала. Того и гляди, морозы ударят, а до Вологды путь не близкий. Хорошо, что плыть по воде – Вычегдой, а потом Сухоной.

С почетом проводили старика. Не одна родня, а и настоятель соборный, и «лучшие люди»[17] вычегодские. Иван кланялся ему в ноги, благодарил за науку, посулил все исполнить, про что дядюшка говорил.

Наутро Иван велел позвать к себе брата.

Долго ждала Анна Ефимовна мужа. Наконец Максим Максимович вернулся, сел на лавку и голову опустил.

– Ты чего, Максим? – спросила она. – Аль ругал тебя за что Иван?

– Не. Не ругал.

– А чего звал-то?

– А на Пермь чтоб ехать.

– Чего? – Анна даже с лавки вскочила. – Да ты в уме, Максим? Кому ехать-то?

– А нам, Анница.

– Да не может того статься! Максимушка! – сказывай ты мне по ряду, чего говорил-то тебе Иван. Ну, как пришел ты к ему, чего он сказал?

– «Чего рот разинул, дурень?»

– Hy?

– Ну, закрыл я, Анница.

– Ну, сказывай, чего памятуешь.

– Про Пермь он тут поминал. И про первопутку. И про голубей. На санях, мол, по первопутке.

– Пошто про голубей?

– Ладно уж. А он?

– Ох, Анница, не серчай ты на меня. Долго он говорил. Невмочь мне все по ряду сказывать.

– По первопутке, мол, голуби летят…

– Путаешь, Максим. Как голуби по первопутке! Припомни-ка ты.

– На санях.

– Э, брешешь, как так голуби на санях?

– То мы, Анница, про нас то!

– А? Чтоб мы по первопутке на Пермь ехали. Так, что ли?

– Так, Анница. Жить чтобы.

– Жить на Перми с тобой? И промысел ведать? – вскричала Анна.

– Так, Анница.

– О, господи, слава тебе! Неужли правда? Аж не верится! Господи, счастье-то какое! Ведь словно в темнице тут! Вот, недаром, знать, я про все Андрею Семенычу поведала. И про духовную, и про соль, и что промысел наш зорит Иван… Максимушка, родной, чего же невеселый ты?

– Истому жалко.

У Максима дрогнули губы, и он низко наклонил голову.

– Какого Истому? Чего ты, Максим?

– Богомаза.

– А! Что иконы пишет? А я и запамятовала вовсе. Там, чай, собор-то есть, Максимушка. Батюшка покойный сказывал – построил он в Чусовом, и иконы там есть. Помолиться будет тебе где.

– Не про то я, Анница.

– А про что ж? Скажи, не утай.

По щеке у него ползла слеза.

Анна подошла к Максиму и приподняла ему голову.

– Да что ты, Максимушка? Ну, скажи скорее.

– Серчать ты станешь.

– Да не, не буду. Радость ты мне какую принес. Веселая я.

– Истома меня иконы писать учил, – тихо сказал Максим.

– Ну?

– Начал я убиение царевича. Дмитрия писать…

– Ну?

– Не кончу, стало быть, как поедем.

Максим еще ниже наклонил голову.

– Эх, Максим! Погоди ты, не горюй, – сказала Анна. – Вот как мы на Перми промысел наладим, цырени починим, торг вновь с вогуличами заведем, как при батюшке, так мы с тобой Истому туда выпишем. Хошь?

– Да ну, Анница! Аль можно то? Не пустит Иван.

– Надобна больно Ивану иконная горница. Он, чай, и не ведает, есть ли, нет ли она. А вот коли ты там как заправский хозяин работать станешь, мы там тож иконную горницу поставим.

– Анница, голубя моя. Все, как велишь, справлять стану. Неужли правда?

– Сказала, так и сполню. Ну, а тотчас за дело браться надобно.

– Анница, – сказал Максим, – еще говорил Иван – много-де не берите.

– Ну, про то мне знать. Ему меня не учить. Не на месяц, чай, едем. Чай, все животы забирать надо, и мои и твои. Да за мной задержки не будет. Живо все справлю. Он бы лишь не держал.

* * *

Анна Ефимовна не любила время зря терять. Сразу же принялась за дело. Мало ли хлопот перед дальней дорогой. Надо все сундуки разобрать. Шубы дорожные вытрясти. Одеяла меховые, однорядки, ферязи, кафтаны Максимовы пересмотреть. Свои телогреи, охабни, кики, убрусы. Коли где что отпоролось, или попортилось, велеть девкам зашить, поправить.

На другой день за посуду взялась. Тоже хотела отобрать кое-что. Надобно же дом как следует наладить. На Перми она полной хозяйкой будет, не то, что здесь. Чтоб не стыдно было гостей принять. Свои приданые кубки, чаши, блюда серебряные хотела взять. Лишнее серебро хранилось у Галки в повети.

Анна Ефимовна велела позвать Галку, чтоб с ним все разобрать.

Не сразу Галку нашли. Самый усердный приказчик он был все где-нибудь во дворе ходит, присматривает. Последний всегда к себе в чулан уходил. А тут в самую рабочую пору забрался туда. Еле его нашли.

Анна Ефимовна начала ему говорить про посуду, а он точно и не слушает, на все только головой кивает. Анна Ефимовна рассердилась даже.

– Ты, что, Галка? – сказала она. – Не проспался, что ль? Аль, может, хлебнул лишнее на старости лет?

Галка поглядел на нее.

– Грех тебе, государыня, этакое про старика молвить… А вот просьбица у меня до тебя есть, да сказать боязно.

– Говори, Галка, да живей. Вишь, время спешное. В путь сбираться надобно. Слыхал, чай?

– Слыхал, матушка, как же. Дай тебе господь! А моя, вишь, просьбица – пройди ты, государыня, в чулан мой на малое время. Показать мне тебе чего надобно.

– Ну, ладно уж, идем, скорей лишь.

Лестница в Галкин чулан вела из маленьких сеней перед повалушей Ивана Максимовича. Лесенка узенькая, крутая, и дверца в чулан низенькая, Анне Ефимовне согнуться пришлось. Первый раз она сюда заглядывала. Под самой крышей чулан, потолок косой, и окошечко круглое выходит на крышу, под окошечком лавка, а на лавке – лежит что-то, закрыто Галкиным тулупом.

– Что тут у тебя, Галка? – спросила Анна Ефимовна.

– Матушка, Анна Ефимовна, зато и привел тебя, не знаю, как и быть.

Галка откинул тулуп, под ним, весь красный, лежал, разметавшись, Орёлка, бормотал что-то, вздрагивал.

– Что ж с им? – спросила Анна Ефимовна. – Занедужил, что ль?

– Да вишь, государыня, дни два альбо три назад повздорил он с Данилушкой. Подрались, что ль, а Данилушка посулил Ивану Максимовичу довести, отодрать чтоб хозяин велел Орёлку. Ну, спужался, что ль, парнишка, аль не в себе был, хватился я его ввечеру – нету, и к ночи не вернулся, и вечор не был. Так и гадал я – убег паренек, пропадет ни за денежку. А ноне поутру, гляжу, идет во двор тяглец[18] незнаемый, а за загривок волокет Орёлку, веревкой спутанного. Ладно, мне встречу попался, а то к хозяину он шел. Орёлка-то как убёг, забрался, стало быть, на струг к Андрею Семенычу, да и схоронился там, промеж коробьев. Гадал – до Москвы его довезут, а там к казакам пробраться норовил. Казаком, вишь, надумал стать, дурной. Сперва-то и не приметили его струговщики, а наутро пес Андрея Семеныча принялся лаять над им, вот и сыскали его, привели к Андрею Семенычу. Орёлка в ногах у него валялся, – сказывал тот мужик, – умаливал в Москву взять. Да Андрей Семеныч разгневался, сказал: «Мало беглых по Руси бродят, мальчишки еще в бега ударятся». Велел поучить его малость и назад отослать с встречным тяглецом к Ивану Максимычу. И поучили-то его легонько, для острастки лишь, а он – мужик сказывает – словно сбесился: как начал на всех бросаться – кусается, ровно волчонок. Связали его, да тому тяглецу и дали. Так связанного и волок за веревку весь путь – не идет, слышь, упирается. Уж он и за ухи-то его, и за волосья, сам-то умаялся-де с им. Еле-де доволок, даром что дюжий мужик. Я взял Орёлку, сказал тяглецу, что хозяину сам все доведу, велел накормить его, два алтына ему из своей казны дал и отправил, – ближний он, из соседней деревни. А Орёлку сюда приволок, благо хозяин не видал. С той поры и спит парнишка. Ума не приложу, матушка, Анна Ефимовна, как быть-то. Сказать хозяину – выпороть велит безотменно, а уж тут беды не избыть. Нескладный вовсе парнишка.

Анна Ефимовна молча слушала Галку.

– Ладно, Галка, – сказала она. – Пущай он покуда у тебя полежит. Может, отойдет. А я Ивана Максимыча попрошу на Пермь мне его дать. Он парнишка смышленый, к делу его приучу, – может, в приказчики выйдет. А уж коль озорничать примется, не спущу. Рука у меня не легче Ивановой.

– Как не поучить, государыня… – сказал Галка.

Орёлка завозился и забормотал:

– Чего лаешь?.. Не дамся… Батька, ты?.. Убегём.

Галка быстро накинул полушубок на голову Орёлке и с испугом поглядел на Анну Ефимовну.

– Про батьку все поминает, – сказал он. – Запамятует, бог даст.

– Ладно, держи его тут, покуда опамятуется. А тотчас поди отвори поветь, где мои приданые сосуды да блюда схоронены. Бережно все укласть надобно, не помялись чтоб дорогой. Галка снял со стены ключ и пошел с Анной Ефимовной в поветь.

* * *

Марица Михайловна погоревала сперва, когда услышала, что Иван отсылает Максима на Пермь жить. Погоревала, а потом и утешилась. Фомушка ее успокоил. Спросила его Марица Михайловна, к худу, аль к добру то будет, что Максимушка экую даль едет.

Фомушка в то время на полу сидел, в камушки играл. Один камушек кругленький из рук у него вырвался, покатился, а другой он между пальцами завертел и волчком пустил. Обрадовался, в ладоши захлопал. А потом на хозяйку взглянул и сказал:

Максимушка катится,

Иванушка вертится.

Марица-то Михайловна сперва и не догадалась, как Фомушкины слова понимать. Но монашенка Феония она от нее ни на шаг не отходила – все ей рассказала:

– То, вишь, матушка, Марица Михайловна, неспроста про камушки молвил Фомушка. Стало быть, как Максим Максимыч оттуль прикатит, дела там всякие важные наделает, так Иван Максимыч, стало быть, перед им и завертится, – ты уж, матушка, на меня не пеняй на таком неудобном слове. Все, стало быть, так и станется, как Максим Яковлич покойный желал. Максим-то Максимыч, стало быть, самым большим хозяином и будет у нас.

– Ну, и дай, господи, – сказала Марица Михайловна. – Максим-то простой, от его отказу мне не будет. А то, мотри, Иван и икону Ивану-юродивому на золоте заказать не хочет. А мне то в стыд. Вишь, Андрей-то Семеныч какую икону богородице донской-то поставил. Всю каменьями изукрасил. А Иван-то юродивый – наш святой, а от нас и иконы ему нету. Я-то ладила Андрею-то нос утереть. Вперед его икону поставить да на золоте. А Иван, прости господи, сказал: «Будет-де с тебя, матушка, и Фомку обряжать. Иван-то юродивый-де и так, чай, у господа в золоте ходит». Богохульник прямой. Вот Максимушка мой, тот богомольный. Анны лишь боюсь. Ехидна баба, округ пальца мужа обводит.

– Что ты, государыня, Марица Михайловна? Неужли Максим Максимыч матушку родную на жену сменяет? Чай, совесть-то у его есть. Да и где ж Анне Ефимовне супротив тебя, матушка? Ты у нас и умом и обычаем, прямо сказать, – королева.

Отвальный обед

Больше недели прошло, Анна Ефимовна все сборы кончила. Вытрясли, что отобрала она, почистили, починили и уложили по местам. Всю первую горницу заставили сундуками коваными, лубяными коробьями, расписными подголовниками, чемоданами кожаными, разными укладками. Сама Анна Ефимовна все пересмотрела, на замки заперла – хоть завтра в путь.

Не терпелось ей. Земля под ногами горела. Вычегда стала. Самое время ехать – до больших морозов. Чего еще ждать.

А Иван все молчит. А когда Анну встретит, скажет ей:

– Чего лотошишься? Поспеешь, красавица, аль тебе с нами не любо? Дай срок, наживетесь там с вогуличами.

Анна спора не затевала. Боялась, как бы лишнего не сказать, не рассердить Ивана. Того и гляди, все дело разладится. И Максима учила: если Иван ему что приказывать будет, чтоб обещал Максим все исполнить, ни в чем из его воли не выходить.

Покоя себе не находила Анна Ефимовна все ей не ворилось, что вправду отпустит их Иван на Пермь.

А все-таки дождалась наконец.

Велел Иван сани дорожные осматривать и повару обед отвальный заказал. Такой обед, какого со смерти Максима Яковлевича не бывало. Да и он не часто такие обеды давал, только когда гости почетные с Москвы наезжали.

Одних кушаньев – пятьдесят перемен.

Велел он повару, чтоб стол был как в Москве у самых лучших бояр. Куря в лапше, куря в щах, утки с луком, фазаны в перьях. И рябь, и папорок лебединый в шафранном взваре. Уха разная, и с курятиной, и со свининой. Капуста пареная и топаная, репа под хреном и каравай яичный. Пироги подовые, пряженые, рассольные и перепеча пшеничная. Рыбы велел всякой закупить. И стерлядь свежепросольную, и щучину, и семжину, и чрево белой рыбины, такой, что одному не в подъем. И чтоб не просто рыбы подавал, а обрядил их, как водится, петухами, курами, селезнями. И сласти чтоб были всякие – лебедь сахарный, мужик леденечный, порося марципанная, сахар зеренчатый, смоквы ягоды, яблоки померанцевые, киселек клюквенный с медом.

Стол велел Иван Максимович готовить в сенях, как по самым большим праздникам. Накрыть шитой атласной скатертью. Поставить жбаны серебряные с разными медами, кувшины с вином, боченки с квасом. А в красном углу, где по обе стороны хозяина сядут самые почетные гости, не лепешки хлебные положить, а тарелки оловянные заморского дела, ложки и ножи, коли кто своего не принесет.

Гостей Иван Максимович позвал самых первых по Соли Вычегодской: воеводу Степана Трифоновича. Тот хоть сердит был на Ивана, а все же пошел. Настоятеля Благовещенского собора отца Тихона, игумна Введенского монастыря. И торговых людей не всех, а самых первых: Усова Якима, Пивоварова Прокла с сыном Терехой, Гогунина Кирилла, Чичерина Ивана, Стрешнева Лукояна и Светешниковых. Чтоб все на посаде знали, как Иван своего брата меньшего жалует. Посылает его полным хозяином на Пермь Великую. В Соли давно поговаривали, что старик Строганов весь промысел меньшему сыну отдать хотел. Пусть же люди знают, что Иван всю Пермскую вотчину Максиму под начало отдает – пускай там всем промыслом ведает.

Данилка, как узнал про пир, так и ходил за отцом по пятам, все упрашивал, чтоб допустил его.

Иван Максимович не хотел сначала, да бабка Марица Михайловна стала говорить:

– И то, Ванюшка, где же Данилке на пиру сидеть. Несмышлен еще парнишка. Выпьет лишнего, занедужит еще, храни бог.

А Иван тут-то и согласился:

– Чего там, матушка, не девчонка. Пущай приучается.

Данилка в ладоши захлопал от радости. Ни разу еще не бывал он на пиру.

Когда гости собираться стали, Анна Ефимовна пошла в опочивальню одеваться. Знала она, что хоть на пиру сидеть и не будет, а обнести гостей вином, наверно, позовут. Нарядилась как на свадьбу. Набелилась, нарумянилась, как московские боярыни. Фрося, как наряжала ее, не могла наглядеться.

– Ну, прямо, словно икона ты, доченька, разукрашенная, – говорила она, охаживая Анну кругом. – Гости-то ахнут.

– Как же, – сказала Анна, – упьются, так и не отличат, что я, что свекровь-матушка.

Не любила Анна свой наряд. Тяжелый очень. Не меньше пуда веса. День проходишь – все плечи оттянет.

Анна вышла в соседнюю с сенями горницу и села послушать.

Сперва степенный говор шел, а дальше громче да громче. Чарки застучали, холопы быстрей забегали, – верно, вина гостям подливали.

«Вишь, Иван разливается, – думала Анна. – Все голоса его голос покрывает. Уж и голосистый же он. Пивоваров гость тоже не отстает. Как в бочку пустую гудит – басисто да гулко. А как захохочет, словно гром прокатится. И отец Тихон туда же, даром, что духовного звания, верещит что-то тоненько. Не отстает. Скажет, а кругом все заржут словно кони, и он подвизгивает. А там воевода, кажись, коротко так говорит, будто лает. Данилкин голос звенит. Туда же и он за гостями. Видно, пить приневоливают. Да он ничего, шустрый. Звонко так отвечает, не разобрать только что. Хохочут все. А вот Максима ровно и нет там, – вовсе голоса не слыхать. А имя его часто Иван кричал. Знать, за здравие его кубок поднимал».

Надоело Анне. Хотела было к себе в опочивальню пойти, хоть на лавке полежать, да тут как раз дверь из сеней распахнулась. Перегаром оттуда пахнуло, точно чадом с поварни.

Афонька вошел. Обрядился тоже. Кафтан с Иванова плеча атласный, чуть не до полу ему. Расчесал рыжую бороду. Глазки маленькие заплыли совсем, – тоже, видно, прихлебывал из кубков, как подавал.

Поклонился Анне и сказал:

– Государыня, Анна Ефимовна, Иван Максимович по тебе прислал. Вышла б ты гостей попотчевать.

Афонька держал жбан с водкой, а ей подал поднос, а на подносе кубок большой. Точно и не видала его раньше Анна. На крышке ангел крылатый, а вместо ножки – мужик голый, без бороды, в одной руке корзина с виноградом, а в другой кисть виноградная. Одной ногой на бочке стоит, а другая поднята.

Сильно не хотелось Анне Ефимовне на пир выходить, да что поделаешь. Испокон веков так повелось.

Открыл Афонька дверь, Анну вперед пропустил. Не первый раз Анне гостей потчевать. С тех пор как Фима умерла, всё ее звали, – а так бы, кажется, назад и убежала. Сени большие, высокие, на стенах факелов много зажжено, а сразу темно кажется – дым, чад, перегаром винным воняет, потом. Не продохнешь. На полу объедков горы, вина лужи. Стол хоть узкий, да длинный – места всем довольно, а завалили так – скатерти не видать. Кости, головы рыбьи, кубки опрокинуты. Лепешка у каждого была для объедков. Так где там. И лепешки-то раскрошили да расшвыряли. И сами-то гости, красные, потные, растрепались все, кто сидит, а кто и поперек стола лежит. Гогочут, икают. Целовать этаких-то!

Скрепилась Анна. Виду не подала. Глаза в пол опустила. Прямо к воеводе подошла. Уж он-то краше всех! Бороденка растрепалась. Волосы взмокли, на лоб свисли. Здоровый глаз заплыл совсем. А туда же, пыжится.

Анна подошла к нему, в пояс поклонилась, пригубила из кубка и ему поднос протягивает. Он как вскочит, стал поворачиваться, – узко между лавкой и столом, – качнулся, хотел за поднос ухватиться, да из рук его у Анны и вышиб. Грохнулось все на пол – и поднос и кубок. Всю телогрею Анне залило.

– Воевода-то! И без пса валится! – крикнул молодой Пивоваров с хохотом.

– Без шапки-то не стоит!

– На лавку его поставь – не видать!

– На поднос хозяйке, заместо кубка! – кричали гости.

Воевода весь кровью налился. Хватил кулаком по столу да как гаркнет:

– Молчать! Не моги! В государево место я! Вроде как сам царь!

Хохот тут такой поднялся, что кубки заплясали.

– Царь одноглазый! – кричат. – Ростом не вышел! Обличьем будто не схож.

Воевода только рот разевает. Вертится во все стороны. Грозит кулаками, топает. Орет, себя не помнит:

– Молчать! Псы! Смерды! В холодную их! Пристава! Вяжи их!

Иван тоже вскочил, по столу стукнул, крикнул:

– Да погодьте вы, что ль, шалые!

А воеводе поклонился и говорит:

– Не гневись, Степан Трифоныч. Выпивши малость, – с того. А мы, Строгановы, царя почитаем. И воеводе уважить рады. Не побрезгуй. Вишь, хозяйка молодая кланяется.

Афонька поднос поднял и кубок снова налил.

Воевода взглянул на Анну, приосанился, голову назад закинул, схватил кубок и выпил весь, а потом, не отерши рта, полез к Анне целоваться.

Она не удержалась, отступила, а он за руку ее схватил и сказал:

– Ништо, красавица, не пужайся. Я хоть и грозен, а кто до меня с почетом, – и я с лаской. Поцеловал Анну, оглянулся кругом гоголем и на лавку брякнулся. А Анна и губ обтереть не посмела – в обиду примет. Поклонилась снова в пояс и дальше пошла гостей обходить. Афонька уж опять кубок налил.

Рядом с воеводой настоятель сидел. Тот упился так, что и подняться с лавки не мог. Сидел, повизгивал, как поросенок, и носом клевал. Старик Усов уж за плечо его потряс, так он повернулся к Анне и забормотал:

– Вишь… красавица… отцу духовному… пригубь… слаже оно…

Руки трясутся, вино из кубка плещется. Еле отхлебнул и сразу выпустил. Хорошо, что Анна из руки не выпускала.

Поклонилась и ему Анна, пошла дальше, к Усову.

Усов почти что не был пьян. Поглядел на Анну, по плечу ее похлопал, сказал:

– Слыхал я, на Пермь едете. Ну, давай тебе бог, молодайка. Муж-то у тебя не больно здоров, – видно, с братом не схож.

Анна подняла голову. Максим сидел в конце стола против Ивана, голову опустил, в лице ни кровинки. Кругом хохочут все, а он и не усмехнется.

Анна кивнула Усову и пошла дальше. С одного боку обошла стол до Максима и опять вернулась и с верхнего конца по другой стороне пошла. А Иван все разливается, видно, тоже выпил, язык развязался, кричит:

– Мы, Строгановы, именитые люди. Сам Грозный царь нас жаловал. Сибирь всю повоевали. Ермак-то! Памятуешь? А может, и поболе Ермака кто сыщется, – все повоюет!

– Ты, что ль, Ермак будешь, Ивашка? – крикнул ему Тереха Пивоваров с другого конца стола.

– А то ты, небось! – захохотал Иван.

Опять до Максима дошла Анна. Кончила, слава господу, всех обошла. Только хотела к стене отойти, а Иван как крикнет:

– Что ж нас-то не попотчевала, невестушка? Ни мужа, ни меня. Аль нелюбы стали? Посля воеводы и глянуть не хошь.

Анна спорить не стала, хоть и не было такого обычая. Афонька снова ей кубок налил, и она прямо пошла к Ивану, поклонилась, пригубила, кубок подала.

Одним духом выпил Иван, рукавом рот обтер, поцеловал Анну прямо в губы и в глаза ей заглянул.

Дерзкий глаз у Ивана. Так и норовит обидеть. Не глядела бы Анна. Отошла поскорей.

А он смеется, усы расправляет.

– Ну-ну, мужа теперь, на заедку! Чай, слаже нет.

Подошла Анна к Максиму, тоже поклонилась, пригубила.

А он ей тихо шепнул:

– Не неволь, Анница. Душа не берет. Напоил Иван.

А за столом снова гомон поднялся. Голоса своего не слышно.

Иван вскочил, по столу кулаком стукнул.

– Эх, с невесткой пил, а с братом родным не выпил. Расстанную. Завтра в путь снаряжаю.

У Анны от радости дух занялся:

«Завтра! При гостях сказал – не отречется. Слава господу!»

Данилку с радости к себе прижала, поцеловала. Не слыхала, как Иван Афоньку за бутылкой романеи заморской посылал и за кубками золотыми – только на свадьбу их и подавали, а то у Ивана в повалуше в поставце стояли.

Афонька пришел, на подносе три кубка. Золотые, с каменьями: один с изумрудом, другой с лалами, третий с бирюзой. А рядом не жбан, а заморская бутылка. Как брал ее Афонька, так на пыли все пальцы отпечатались.

Афонька поставил поднос на стол перед Иваном, бутылку, раскупорили все три кубка до краев налил.

– Три лишь бутылки таких и осталось, – сказал Иван, – то батя с Москвы привез. Шуйский царь, Василий Иванович, ему полдесятка пожаловал. Из тех, что Гришка самозванец с чужих краев завез. На моей свадьбе да на Максимовой по одной роспили. А ноне надолго, может, с братом расстаемся. В самый раз третью распить. Степан Трифоныч, не откажи и ты с нами за братнее здоровье испить.

Подал Иван воеводе один кубок, другой себе взял, а третий Афонька Максиму поднес.

У воеводы аж слюнки потекли, заерзал по лавке, кубок обеими руками схватил, чтоб не расплескать.

Иван пригубил, крякнул и сказал:

– Ну, и винцо! Видно, что заморское. Слаще меду, а жжет что огонь. Ты что, Максим, лено пьешь?

– Упился, брат, – сказал Максим тихо, – уволь. Данилка вот просит.

Данилка вертелся около дяди. Хотелось заморского вина глотнуть. И кубок уж схватил было.

Но Иван стукнул кулаком и крикнул на него сердито:

– Не лезь к дяде, щенок! Вишь, питух тоже. Не, Максим, не гоже то. Не пить до дна, не видать добра. Какой же ты купец будешь?

Гости все обернулись к Максиму. Он на Анну оглянулся. Она ему головой мотнула: пей, дескать. Как Иван сказал, что завтра в путь, душа у нее заиграла, сама бы, кажется, выпила. Максим нехотя допил кубок и на стол поставил.

– Вот за то люблю, – крикнул Иван, – по-нашему! И не захмелел вовсе. Молодец! Видно, что строгановского роду. Даром, что слова не проронишь.

А Данилка вертелся уж около отца, заглядывал ему через руку, не пугливый был мальчишка.

– Ты чего тут суешься, ровно кутенок? – сказал Иван. К заморскому винцу подбираешься? Ну, уж, видно, твое счастье. Не все сразу выпил, допивай.

Данилка схватил кубок, выпил, что осталось, опрокинул над головой и последнюю каплю слизнул языком.

– Ну и парень! – захохотали соседи. – В отца уродился. Ранний. Мотри, под стол не свались. Но Данилка поставил кубок перед отцом, a сам кудрями встряхнул и крикнул:

– То я за дядькино Максимово здоровье!

– Ну-ну, ладно уж, – крикнул Иван. – Разошелся! С Орёлкой тебе голубей гонять, а не кубки подымать. Веди его, Анна, спать. Орёлка, подай квасу.

Анна до тех пор и не видела Орёлки. Маленький он ей показался, кафтан не по нем, волочится по полу. Схватил он со стола большой кувшин хрустальный с квасом – перед Пивоваровым стоял. Тот как раз к соседу обернулся и стукнул головой кувшин. Орёлка отскочил, запутался в кафтане и грохнулся с кувшином на пол. Кувшин разлетелся вдребезги.

Иван вскочил и крикнул ключнику:

– Чего гаденыша того в горницы допустили? В варницы его сдать. Чтоб не видал его больше.

Со многой пищи

Поздно уж, часов в восемь, вернулся Максим с пира. Шататься не шатался, а точно через силу шел.

– Эх ты, горе-богатырь! – сказала ему Анна. – Выпил маленько лишку, так уж с ног валится.

– Не серчай, Анница, с отвычки то. В голове будто… Пройдет.

– Да уж про то что и говорить. Заутро отъезжаем. Ну, ложись скорей, отсыпайся. Встанешь, опохмелиться дам, пройдет все. Ишь у тебя хмель-то невеселый. Поглядел бы на Данилку. Робенок ведь. Идет, шатается, а поет, приплясывает. Смех с им. Еле уложили. Ну, ин ладно, неохота мне бранить тебя. Как вспомню, что Иван сказал – заутро ехать, так бы вот и заплясала. Хошь, кваску испей?

– Дай, Анница. Пил я, а все пить охота.

Анна налила кружку квасу. Максим с жадностью выпил.

– Ну и ложись, что ли. И я лягу. До света вставать буду. А ты поспи подоле. Я разбужу, как надобно.

Максим покорно разделся и лег. Анна тоже легла и свечу задула. Одна лампадка перед образом теплилась.

Долго не могла заснуть Анна Ефимовна. Как вспомнит, что завтра в путь, так сердце и заколотится. Ее бы воля, кажись, тотчас бы запрягать велела, не глядя, что ночь. Благо месят светит. Ворочалась, ворочалась Анна Ефимовна, а все ж заснула, – устала за день.

Проснулась Анна, будто кто-то стонет. А темно еще, окон не видно. Как на грех и лампадка загасла.

– Анница, – слышит она, – Анница, худо мне чего-то.

– Чего еще? – пробормотала Анна. – Спи лучше, ночь ведь. Ить, разбирает тебя хмель-то, Пройдет к утру.

– Дай испить! Горит нутро.

– Эх, беспокойный ты какой! Ну, погодь, огонь вздую.

Долго возилась она со сна, пока вздула огонек и затеплила лампадку. Потом она снова налила из жбана квасу и подала Максиму. Поглядела, а на нем совсем лица нет. Серый весь, а губы синие.

– Да что у тебя? Болит, что ли, что?

– Нутро болит, Анница, ой-ой-ой, мочи нет!

– Эх, ты! Ровно дитя малое. Глаза б мои не глядели. Все с того, что постничаешь да вина не пьешь. Вот не с привычки и разбирает тебя.

Максим только стонал тихонько.

– Ну что ж, аль маслицем теплым тебя растереть, как робят, что животом маются? Погодь, с лампадки налью. Сказывают, с лампадки лучше помогает.

– Ой, не трожь, Анница. Боюсь я. Сильно больно.

Но Анна уже встала, сняла лампадку и подошла к Максиму. Только что она хотела его тронуть, он как закричит и начал кататься по постели. Руки и ноги у него сводит, посинел весь, глаза под лоб ушли.

Анна испугалась.

– Максимушка, да что с тобой? Неужели так болит?

А Максим и говорить не может, только кричит.

Анна накинула опащень, выскочила из опочивальни в чулан, где спала Фроська, и растолкала ее.

– Беда, – сказала она, занедужил шибко Максим, а нам заутро ехать. Бежи к лекарю, добудись его. Пущай тотчас придет.

Сама вбежала в опочивальню, подумала, не лучше ль Максиму стало. Да какое там! Затих было на время, а там опять как закричит, а сказать ничего не может. Анна не знала, как и приступить к нему. У самой руки трясутся. А в голове одно: неужели занедужит надолго, уехать заутро не сможет? Впрямь неудачливый какой-то. Иван-то в тот раз молвил: куда он у тебя годится. Выпил и занедужил. Хуже Данилки. Да нет! Не может того статься. Отлежится к утру. Нельзя, чтоб не уехать нам. Все справлено. На Ивана-то как положишься? Ноне разрешил, а там отменит.

Наконец пришел лекарь. Еле глаза глядят со сна. Кафтан расстегнут, из-под штанов торчит рубаха. Анна кинулась к нему.

– Мотри, Семеныч, что с им сталось? Ума не приложу. Вечор пировал он долго. Пришел, спать лег, а в ночь проснулся, криком кричит. Неужли с того, что выпил лишку?

Лекарь подошел к Максиму, поглядел на него, хотел пощупать, но Максим еще громче закричал и забился.

– Ты не пужайся, государыня, Анна Ефимовна, – сказал лекарь, – то не с вина, то с многой пищи. У Максима Максимыча желудок слабый, бессильный от многого сиденья и от холодных питий. И печень у него, и селезенок заперты. Пища у него колом и встала. Я ему тотчас снадобье принесу, «Лопушниковый корень», чтоб пище продвижку дать. А там кровь жильную отворю, жар из головы вывесть и крови продух дать. Ему и полегчает. Бальзамом тоже живот потру – греет он. Дает бог, к утру здоров будет.

В хоромах зашевелились. Забегали сенные девки. От Марицы Михайловны пришла монашка Феония – спросить, что с Максим Максимовичем. Ваглянула она на него и руками всплеснула:

– Матушка, Анна Ефимовна, то с глазу, сразу видать. Дай ты мне его с уголька спрыснуть. Я с молитвой.

– И то, доченька, – приступила к Анне Фроська-кормилица, – все-то ты лекаря слушаешь. А може, и впрямь с глазу. Вон у воеводы-то, вечор что был, сразу видать, нехороший глаз. А он еще Максима Максимыча похвалил, как в сени вошел.

Максим все кричал. Анна не знала, что и делать. Но тут вернулся лекарь, и она снова схватилась за него.

Целую ночь лекарь бился над больным – пустил кровь, лекарство дал, но лучше Максиму не становилось.

В опочивальню набилось полно народу. Анна и не видала, как входили. Пришла Марица Михайловна с Фомушкой, с Феонией, с девками. Как вошла, так и запричитала:

– Ох, помирает, знать, Максимушка. За настоятелем-то посылано ли? Анна, чай, и не подумала. Бежи, Агашка, вели ключнику тотчас за отцом-настоятелем бечь. Фомушка, что не молвишь, помрет аль нет Максимушка?

А Фомушка подобрался к алому атласному кафтану, который лежал на лавке, и приловчался натянуть на себя.

Зашел. Иван. Спросил лекаря, что за болезнь у Максима приключилась. Неужли с того, что поел лишку?

Подошел к Анне:

– Вишь, напасть какая, – сказал он, – гадал – выедете вы ноне. Возы было грузить приказал. А тут сказывают мне – Максим занедужил. Видать, не выехать вам ноне.

Анна вдруг вскочила.

– Как не выехать? Не может того статься! Вели грузить. Полегчает ему. Вишь, утихать стал. Полегчает! Поедем мы. Сам даве сказал. Не моги отрекаться!

– Да господь с тобой, Анна, аль я отрекаюсь? Езжайте с богом. Лишь бы полегче Максиму стало.

– Ну, и пущай грузят! Мы тотчас.

Анна наклонилась к Максиму:

– Максимушка, родной, полегче тебе? Скажи словечко. Чего же не скажешь мне ничего?

Максим лежал тихо, лицо стало синее. Руками начал обирать. Кругом все замолкли, точно на всех страх напал. Марица Михайловна и та примолкла. Фомушка один, в алом Максимовом кафтане поверх рубахи, прищелкивал языком и приплясывал на месте. Феония дернула его за рукав, так он уж остановился.

Тихо стало. Только свечи в головах у Максима Максимовича потрескивали. Фрося поставила их, не спрашивая у Анны Ефимовны.

Анна все дергала Максима и повторяла ему:

– Максим, Максимушка, полегче тебе?

Фрося потянула ее за рукав.

– Аннушка, доченька, – шепнула она. – Не замай ты его. Аль не видишь? Отходит он.

– Чего! – вскрикнула Анна. – Молчи ты, холопка! Как ты смеешь! Не помрет Максим. Не может того статься. Максимушка! – крикнула она, упала на колени и охватила Максима за плечи. – Максимушка, слышишь меня? Не помрешь ты?

Максим чуть-чуть шевельнул рукой и повел тусклыми глазами.

– Максимушка, слышишь? Мы ж на Пермь тотчас едем. Как же то? Не можно тебе помереть. Возы грузят. Максим, ехать надобно!

У Максима открылся рот, нижняя челюсть отвалилась. Тело вытянулось.

– Помер Максим Максимыч, – сказал лекарь.

Часть вторая

Афонька

Первое время Анна не могла взять в толк, что случилось. Сразу как-то всё обрушилось на нее. То была мужняя жена, хозяйка молодая, а теперь – что? Точно чужая в доме.

И об Максиме горевала она. Тихий он был, простой, жалел ее, угодить старался. Как о таком муже не скорбеть? Вспомнит Анна, как просил ее не гневаться на него, – так слезы сами и побегут.

Думала, думала, а все поверить не могла, что так все и будет. Не про Максима. Нет, уж как помер – не оживет. А про себя. Не верилось ей, что так и век вековать. Сколько надумано было и про Пермь, и про промысел их, и про хозяйство – и вдруг нет ничего. Как же жить-то она будет? С самых тех пор, как старика Строганова не стало, одно только и было у нее в голове – наладить опять строгановский промысел.

«Ведь есть же такие счастливые бабы, – думала она, – сидят себе за пяльцами, в церковь ходят, с девками в светлицах хохочут, песни поют. И весело им. А ей? Как вздумает, что так и век в горнице сидеть, – эх, лучше б с Максимом в могилу лечь. Да нет, не может того статься, не на то она на свет родилась, чтоб в пяльцах шить».

А время шло да шло.

* * *

Второй раз к зиме время подошло. С Иваном так к не говорила ни разу Анна Ефимовна, «И ране-то, – думала она, – все мои речи в смех ему были, а ноне и пытать не к чему. Облает еще». Как снег выпал, Иван Максимович стал на Москву собираться и Данилку хотел взять с собой. Подрастать стал парень. Пятнадцатый год пошел, пора к делу приучать. И сам Данилка теперь не все голубей гонял. Галка брал его с собой по поветям, где запасы сложены, сверял с ним товар по описям. И в мастерские Данилка заглядывал, в шорные, в сапожные, в кузнечные. Отцу пока ничего не говорил он, а про себя замечал – не очень старались работники. Иван Максимович ему слово скажет, или не вовремя под руку сунется, сразу отодрать велит, или в ухо даст, а за работой не смотрит. Холопы гуляют без дела, только норовят хозяину на глаза не попадаться. И приказчики тоже мало смотрят за ними. Первый Афонька. Иван Максимович больше всех ему доверял, а ему и горя мало. Сидит себе у амбара и сибирские орехи щелкает, а в мастерские и не заглянет. А Иван Максимович точно и не видит.

Когда хозяин на Москву собрался, Афонька пристал к нему, чтобы взял его с собой, – женка у него там, на Красной площади, в рядах торговала. Но Иван Максимович уперся – никаким родом не хотел его в Москву брать. Сказал ему, что Галка стар становится и он хочет его, Афоньку, за старшего доверенного оставить на Соли.

Шубу Афоньке Иван Максимович со своего плеча подарил, лисью, почти что не ношеную. Другие приказчики завидовали.

Уехали Иван Максимович с Данилкой, Афонька ходит по двору гоголем, новой шубой снег метет, покрикивает на холопов.

Анна Ефимовна не могла дождаться, как уедет Иван, думала, что от Афоньки легче все про промысел выведает. Стала она во двор выходить, в мастерские заглядывать, думала встретит где-нибудь Афоньку, заведет разговор да обо всем и выпытает. Но не вышло ничего. Никак не могла она поймать Афоньку. Чуть он издали завидит Анну Ефимовну, точно сквозь землю провалится. Сначала удивлялась Анна Ефимовна, а потом начала сердиться. Что, он шутки с ней шутит, что ли? Велела Фроське к себе его познать. Фроська пошла, долго ходила, вернулась и говорит:

– Не сыскать нипочем Афоньки. Надо быть, на посад ушел, доченька. Велела я ключнику послать к тебе, как воротится.

А под вечер пришел ключник и сказал, что воротился Афонька, да пьян вовсе, лыка не вяжет.

Прежде совсем не замечали за ним того. Из всех приказчиков самым трезвым считался Афонька, а последний год стал выпивать. При Иване Максимовиче все-таки не сильно пил, а с того раза, как Анна Ефимовна потребовала его к себе, как прорвало его. Что ни день, уходил в посад и возвращался пьяней вина. О промысле и думать забыл. Пробовал с ним Галка говорить. Пригрозил хозяину про все сказать. Афонька и в ус не дует. Орет на весь двор:

– Подь к лешему и с хозяином со своим. Чорт мне в ем. Похочу, он мне покланяется.

Галка и рукой махнул. Что с пьяным говорить, – одурел малый.

Афонька ходит по двору, песни орет, бахвалится.

Одной Анны Ефимовны он боялся. Как она на крыльцо выйдет, он сейчас куда-нибудь забьется, чтобы на глаза ей не попасться.

Анна Ефимовна долго не могла угадать, чего Афонька от нее хоронится, а потом подумала: «Видно, Иван Максимович настрого ему наказал ни до какого дела ее не допускать».

«И что я сделала. Ивану? – думалось ей. – Ведь не худое думаю, ему ж на пользу. Ну, и ладно, коли так. Не хочет, не падобно. Пущай весь промысел разоряется. Пьянице тому Афоньке больше, чем мне, веры дает».

Очень было досадно Анне. Ни с какой стороны не добраться ей до промысла. А Афонька до того допился, что чуть большой беды не наделал.

Под весну уж было. Со дня на день ждали хозяина, пока дорога не испортилась. Афонька пошел как-то в дальний сарай, хотел нацедить себе чарку и оборонил там лучину. Сарай загорелся. Хорошо еще, что все были на ногах, и погода стояла тихая. Работники растащили сарай по бревнышку, а головни закидали снегом. Если бы ночью – весь двор выгорел бы.

А на другой день как раз Иван Максимович вернулся. Афонька и глаз не показал. Даже поклониться хозяину не вышел. Должно быть, после пожара опять напился и протрезвиться не мог.

Галка рассказал Ивану Максимовичу, как Афонька запивать стал и как пожар сделал и как похвалялся, что захочет – сам хозяин ему кланяться станет. Иван Максимович сильно рассердился, велел разыскать Афоньку, куда бы он ни запрятался: если пьян, окатить водой и сейчас же прислать к нему в повалушу.

Холопы толпились во дворе, всем хотелось узнать, зря похвалялся Афонька или правда хозяин ничего не может с ним сделать. Недолго пришлось ждать. Что у них в повалуше было, со двора никто не слышал, а только вдруг в сенях топот раздался, дверь распахнулась с шумом, на крыльцо выскочил Афонька, Лицо все в крови, у кафтана пола оторвана. Кубарем он с лестницы скатился, обернулся, кулаком вверх грозит и кричит:

– А! ты так! Ужо… Попомнишь Афоньку… Погодь, все воеводе скажу.

А из дверей за ним Иван Максимович. Глаза выкатились. В руке шкворень железный.

– Угроживать вздумал, смерд! – кричит он. – Только твоего и веку было.

Кинулся с лестницы следом за Афонькой, размахивает шкворнем. Еле увернулся Афонька. Метнулся в дверь поварни, Иван Максимович за ним, А Афонька вскочил прямо в печь, благо она еще не топилась, и забился в самую глубину.

Иван Максимович, совсем озверел, кричит повару:

– Затопляй! Кидай дрова! Жарь его, пса, в мою голову. Ну? Чего стал? Сам по голове хошь?

Повар заметался по кухне. Хватает поленья, а сам заслоняет свою голову.

На счастье, тут как раз в поварню зашла Анна Ефимовна. Свекровь послала ее поглядеть, что повар на ужин готовит. Иван Максимович приехал, так надобно еще в прибавку зажарить гуся и поросенка.

Когда Анна вошла, Иван Максимович сразу замолчал и покраснел весь.

Анна Ефимовна остановилась, смотрит, что с поваром: согнулся в три погибели и полено прижал к голове.

Иван Максимович поглядел на Анну, потоптался на месте, пошел было к двери, а потом повернулся и сказал:

– Чего тебе тут, Анна? Подь в горницу. Я сам прикажу.

Анна вся вспыхнула и сказала сердито:

– Не своей волей пришла. Матушка прислала. А ты уж и до стряпни не допущаешь? Ладно, не надобно. Вперед из горницы не выйду.

– Полно ты, Анна. Не к тому я вовсе… – заговорил Иван.

Но Анна и слушать не стала. Вышла из двери и пошла в дом.

Иван еще раз окликнул ее, но она не оглянулась.

Иван стал на пороге, сердитый, в руке все еще шкворень сжимает. Холопы столпились было у дверей поварни, а когда увидели его, кинулись врассыпную. Один Орёлка не успел убежать. Так и стоял перед дверью – глаза круглые, перепуганные. Сам маленький, отцовский тулуп по земле волочится.

Иван Максимович взглянул на него и сразу крикнул:

– Галка! Вновь тот щенок между ног путается. Чего даром хлеб жрет? Приказал я в варницы его сдать. Как смел приказ не сполнить?

Галка испугался.

– Государь, Иван Максимович, – заговорил он – Анна Ефимовна с собой его в ту пору на Пермь взять ладила…

– Ну? Не поехала ж она. Чего посля не сдал?

– Запамятовал, государь. Прости Христа ради. Махонький он, вишь. Не сдюжит…

– Поговори у меня! – крикнул Иван. – Сам давно плетки не пробовал. Ноне ж отослать.

Про Афоньку он как будто и забыл.

Иван Максимович бросил шкворень и пошел в дом.

А тот тем временем выскочил из печки и живо скатился в подполье.

Из-за промысла

Анна, что сказала, то и сделала – совсем перестала из своей горницы выходить, за порог не переступала. Прежде бывало хоть и поварню заглянет, в светлицы, где кружевницы кружево плетут и златошвейки расшивают золотом атласные полосы. А с тех пор, как рассердилась на Ивана, ни во что не стала мешаться. Надумала себе работу.

Когда еще Максим помер, иконный мастер Истома[19] принес ей икону, которую начал было писать молодой хозяин, убиение царевича Димитрия. Сама Анна-то небольшая молельщица была. Взглянула тогда на темную доску с золотым ободком вверху и поставила вниз в киот. Больше ни разу и не посмотрела на нее. Забыла совсем. А тут вдруг вспомнилось ей. Вынула доску, поглядела, и сердце у нее защемило.

«Вишь, – подумала она, – ни разу-то, как жив был Максим, не спросила и его, что он там с Истомой мажет. Не поглядела. А уж как бы рад он был. Корила все больше. А вот помер, – корить-то некого, да и делать стало нечего. Ну, да что там – слезами горю не пособишь. А вот я в память о нем пелену к образу Димитрия вышью. То самое и вышью, что он на иконе написать хотел». Загорелась даже вся Анна Ефимовна. Сейчас и принялась за работу. Фрося ей наладила пяльцы, вставила алую атласную полосу, достала в светлице шелка всех цветов, золото, серебро. Истома принес икону старинного письма, с которой Максим Максимович начал было писать.

С тех пор как вставала Анна Ефимовна, так и садилась за пяльцы и дотемна не отрывалась. Только когда Фрося обед ей приносила, она перейдет к столу, поест и вновь за работу. Все ей думалось – словно она перед Максимом вину свою отрабатывает.

Не один раз Марица Михайловна присылала за ней Феонию – пришла бы Анна Ефимовна к столу в столовую горницу. А Анна говорила ей:

– Скажи матушке: прошу-де не гневаться на меня, занедужила, видно, чего-то. Не в силу мне с горницы выйти.

Иван сперва думал: «Так только, в гневе сказала Анна, что из горницы не выйдет, – одумается и вновь станет выходить. Где такой в горнице усидеть? Да у ней ноги сами нехотя вынесут».

Но нет. Времени много прошло, а Анны все не видать и не видать. Зашел Иван в светлицу, спросил – наведывается аль нет молодая хозяйка?

Ключница сказала:

– И не запомним, когда бывала. Ране каждый день зайдет, а то и не единожды. А ноне с самого поста, никак с вербной седмицы, не заглядывала.

А на вербной неделе Иван как раз вернулся с Москвы. Иван Максимович пошел к матери.

– Что, – сказал он ей, – матушка, никто ноне к девкам в светлицы не заглянет? Аль то порядок? Хоть бы Анна заглядывала.

– Анна? Супротивница наша Анна, – сказала Марица Михайловна. Все норовит свекрови вперекор. К столу посылала звать, и то не идет. Вишь, занедужила-де.

– Занедужила? А что же с ней? Лежит?

– Какое лежит? От пяльцев, слышно, не отходит. Вишь, шить охота припала. То иглы в руки не брала, а то спины не разогнет. И нет, чтоб матери угодить. И тут норовит впоперек.

– А что ж впоперек?

– Да я, вишь, Ивану-юродивому пелену вышить ладила. Да не одолела, – глаза слабые стали. А она, нет чтоб помогу оказать, – надумала убиенье царевича Дмитрия шить.

Иван вздрогнул.

– Что? – спросил он, будто не дослышал.

– Царевича Дмитрия убиенье. Мне впоперек.

– Ты б поговорила ей, матушка. Надо ж кому и за домом смотреть. Тебе не в силу, я – вдовый.

– Ох, Ванюшка, и то все молвить тебе сбираюсь, да боязно. Не осерчал бы. Сколь годов вдовеешь ты. И сыночек один лишь у тебя. А сам, вишь, молодой, из себя пригожий. За тебя всякую боярышню отдадут. Оженился бы ты, сынок. Утешил бы мать-старуху. Вот и Фомушка намедни сказывал: «Один-от кот мяучит». Феона тотчас молвила: не иначе, как про Ивана Максимовича. Ты не серчай, Ванюшка.

– Пошто серчать, матушка, – сказал Иван, – то и мне на мысль вспадало. Может, и приду к тебе, благословенье спрошу.

– О! Ну, и обрадовал ты меня, сынок. Кто ж суженая-то? Скажи, не утай. Аль на Москве боярышню насмотрел, альбо княжую дочь?

– Ну, ну, матушка. Мне княжая дочь ни к чему. Мне хозяйка в дому надобна. Не гадай, все едино не угадаешь. Придет время, скажу.

Иван Максимович поклонился матери и пошел.

Иван, как вышел, так сразу забыл все материны речи. Давно он одно дело задумал, да все откладывал. А тут сразу как прорвало.

«Вишь, – подумал он, – нравная. Никто слова сказать не моги. Не по нраву, тотчас ежом ощетинится. Погоди, голубушка, и на тебя плетка найдется. Наживка-то хороша, лишь бы клюнула. А там уж с крючка не сорвется».

Пошел было к себе Иван, постоял, тряхнул головой и опять вышел в сени, а оттуда – в Максимовы горницы.

После смерти Максима Анна Ефимовна не захотела спать в своей опочивальне. Все горницы ее с Максимом были вряд одна за другой – опочивальня последняя. В первой, в чулане спала Фрося, а во второй у окна, вдоль лавки, рядом со столом Фрося поставила пяльцы. Вечером Фрося придвигала скамейку к другой лавке у задней стены, приносила из опочивальни перину и стелила хозяйке постель. Так Анна Ефимовна весь день и проводила в одной горнице. Только переходила от постели к столу, а от стола к пяльцам.

Иван Максимович еще ни разу со смерти Максима не бывал у нее в горницах. Он распахнул дверь, перешел первую горницу. Во второй у окна за пяльцами сидит Анна и глаз не поднимает от работы. А поодаль Мамка разбирает шелка.

Фрося первая увидала хозяина, вскочила, не знает, куда сунуться. Иван с досадой махнул ей рукой, а сам пошел прямо к Анне.

Анна взглянула на него и только губы сжала.

Он стал против нее и говорит:

– Надобно мне слово тебе сказать, Анна.

– Говори, коли надобно, – ответила Анна, – слушаю я.

Фроська, подь отсель, сказал Иван кормилице.

– Чего Фроську гонишь? Аль и тут не хозяйка уж я? – сказала Анна.

– Эх, Анна, зла ты больно. Один на один говорить с тобой надобно, то и отослал.

– Кажись, тайностей промеж нас никаких нету.

– Аль боишься так меня, Анна? – спросил Иван. Одна остаться не смеешь?

– Чего мне тебя бояться, – ответила Анна. – Подь, Фрося. Позову.

Фрося нехотя вышла.

Иван помолчал. Молчала и Анна.

– Что ж, Анна, аль уж так нелюб тебе? Как домой воротился, ты и с горницы не выходишь.

– А чего ж выходить-то? Чай, за мной дело не стоит. Тут хошь работа у меня. Шью вот.

– Ране ты будто шить не великая охотница была?

– Мало ли. Ране иные дела были. А ноне и на том спасибо. Все не ворон считать.

– Почто ворон считать? Дом у нас большой, Хозяйство, чай, не малое, – доглядеть бы надобно.

– Ну, и гляди.

– У меня промысел. В дому хозяйка голова.

– Ну, матушка пущай глядит. А то молодую хозяйку себе заведи. Не век гулять да бражничать.

– Вот к тому и речь веду, Анна, – сказал Иван. Попрек он мимо ушей пропустил. – Нельзя мне без хозяйки… Анница! Да глянь ты на меня! Чего не глядишь? Хошь хозяйкой моей быть? Анна вскочила с лавки, пяльцы оттолкнула и ногой топнула даже.

– Да ты что? Аль с ума сбрел? То изобидеть норовил, а то на, какое загнул. Да, может, ты и тут с издевкой?

– Полно ты, Анна. Какие издевки? Аль сама не видишь? Не жить мне без тебя, полонила вовсе. На Москву было поехал, гадал забуду. Да куда! Аль запамятовала, что тебе сказал, как на Пермь просилась?

– Чего сказал? С издевкой все. Богатыркой звал.

– Не то, – сказал: чего б мы с тобой наделали, кабы мне да краля такая. Запамятовала? С той поры, да не – ране, как увидал лишь, на сердце мне пала.

– Бог с тобой, Иван! Да я ж мужняя жена была.

– То и не говорил ничего. А ноне ты сама себе голова. Вот и пришел до тебя. Хошь хозяйкой быть? В те поры про хозяйство лишь одна и забота была. Ну, и хозяйствуй. Аль уж так нелюб тебе? Все об Максиме плачешь?

– А что ж? Как не плакать? Максим жалел-то меня как.

– А ты?

– Я-то? То и скорблю ноне, что мало его жалела.

Иван перевел дух.

– Что старое поминать, Анна. Нет его боле. А нам жить. Аль по праву тебе за пяльцами сидеть? С горницы не выходить? Не томи, Анна. Чего молчишь? То речистая была, а то слова не вымолвишь.

– Ох, Иван, не неволь ты меня. Отступись. Мало ль невест на Москве. Любую сватай – пойдет.

– Пустое говоришь, Анна. Ты полюбилась, не иная. Тебя и возьму. Лучше добром иди.

– А не добром, так как? Аль силом уволокешь? Не пужай, не робливая.

– То и полюбилась мне, что не робливая. Силом не взять – ведаю. Коль не пойдешь – так закурю, как свет не видывал! В раззор всю вотчину разорю. Людишек запорю! Данилку по миру пущу.

– Полно ты, Иван. Неподобное говоришь. Чай, ты Строганов. То памятуй. Не холоп. Эк дуром валить…

– А вот иди за меня. Хозяином стану. Я все могу. Промысел наладим. Про варницы все плакалась. Новые поставлю. Чего надобно-то? Чай, и я в поле не обсевок. Ну, вставай, что ли! Идем благословляться.

– Не. Не в силу мне так, Иван. Слушай. Коль не в издевку мне те речи молвил, подь к себе, дай одуматься. Наутро ответ тебе дам. То мой останный сказ.

– Ну, быть по-твоему. До утра погожу. Памятуй: хошь царицей будешь! Отказу ни в чем не будет. А не пойдешь все разорю! Не погляжу, что Строганов.

Только вышел Иван, Анна с места сорвалась. Хотела догнать его, крикнуть; «Не пойду! Нипочем не пойду!» Шаг, другой шагнула, руки за голову закинула, да так и осталась стоять среди горницы.

А тут дверь скрипнула. Взглянула Анна. Нет, то Фроська голову просунула.

– Ушел хозяин-то? – спросила она. – Чего приходил? Аль не угодила чем?

– Не. Не то, Фроська, Сватов, вишь, засылать хочет. Замуж брать.

– Кого же брать-то, доченька, не пойму?

– Кого? Аль с ума выжила, старая? – сказала Анна. – Меня брать хочет.

– Тебя? Полно-ка ты, Аннушка. Почто шутки шутишь над мамкой старой? Вгладь словечка тебе николи не вымолвил. А то – замуж.

– Вишь, сказывает, на сердце ему издавна пала. То и злобился, что не ему досталась. С тоски, видно, и пить начал.

– Ох, ты, доченька моя! Вишь, напасть какая! Куды деться-то ноне. Неприкаянная ты моя. С золовками жить тоже не сласть. А тут со свету сживет, лиходей.

– Да ты что, Фроська? Аль уж за меня ответ дала? А может, я и пойду за него.

– Пойдешь? Господь с тобой, доченька! Да уж лучше к брату Степану Ефимовичу подадимся. Мало горя видала, что на муку экую итти сбираешься?

– Сказал – царицей стану. Ни в чем отказу мне не будет.

– Ох, доченька! Все они попервоначалу так молят. Не. Уж краше с золовками жить. Попреки-то все не плетка.

– Плетка! – вскричала Анна. – Впрямь из ума выжила, старая! Меня-то плеткой? В ногах валяться будет. Дура ты, мамка! Аль меня не ведаешь? Далась я, как же! Все по-моему будет. Пить не велю Ивану. Промысел ведать приневолю. На Пермь поедем. На Москву. Строгановы-то после царя первые люди на русской земле.

– Не спокайся, доченька. Долю нашу бабью запамятовала. Иван-то Максимыч не чета Максим Максимычу. Верховодить-то не дозволит.

– Ну, и я не Фима, – сказала Анна. – Аль мне век в горнице сидеть, в пяльцах шить?

– А что доченька? И мужняя жена в пяльцах шьет. Одной-то, ведомо, скучно тебе. Молода.

– Эх, не то ты все молвишь, старая. Ну, да ладно. Не тебе меня учить. Сказала пойду, и пойду.

* * *

Иван, как вышел от Анны, так и повеселел.

«Пойдет, – подумал. – Не хотела б итти, вовсе б говорить не стала. Нравная. Про хозяйство-то я ладно помянул».

Сразу же он пошел к матери и сказал ей, что надумал. Марица Михайловна сперва и верить не хотела. Думала, что шутит Иван. Но с ним долго не поспоришь. Все равно что надумает, то и сделает.

Только что вышел Иван, Феония приступила к Марице Михайловне и зашептала ей:

– Вишь, матушка, Марица Михайловна. Недаром ты Анну Ефимовну все ехидной звала. Вишь, каку музыку подвела. Тишком да молчком.

– Аль то Анна? Да она и не глядела на Ивана. Слова с им не молвила.

– То с хитрости, государыня. Не иначе, как приворожила она Иван-то Максимыча, матушка, с Фроськой со своей. Вот Иван-то Максимыч и стал по ей сохнуть.

– Ахти, батюшки, а мне и невдомек, – сказала Марица Михайловна, – истинно ехидна! Марица Михайловна стала на колени перед киотом.

Фомушка присел за ней на корточки.

– Владычица небесная, троеручица, – молилась Марица Михайловна, истово крестясь, – прижми ты хвост той охидне да супротивнице! Не дай ты ей Иванушку моего окрутить да надо мной возвеличиться. Я тебе велю за то девкам пелену атласную шелкам да золотом вышить. А коли Иван ее вовсе с дому сгонит, я твою икону велю всю жемчугом изукрасить, не как Андрей – донской богородице. Ожерелья своего тебе, владычица, не пожалею.

Марица Михайловна оглянулась на Фомушку. Тот сидел на корточках и язык показывал.

Златошвейка

На другой день Анна Ефимовна дала Ивану слово.

Марица Михайловна попробовала было заговорить, что на братниной вдове жениться грех. Настоятель, пожалуй, и венчать не станет. Но Иван Максимович написал грамоту в Вологду самому архиерею. А кроме грамоты послал владыке двадцать рублей деньгами на монастырь, а ему самому аксамиту отрез на ризу и соболей на шубу.

Архиерей знал, что Строгановы не такие люди, чтоб от своей воли отступиться. А как без Строгановых прожить? Монастырь и то оскудеет. Подумал, подумал архиерей да и послал Ивану Максимовичу свое пастырское благословение.

Пока Мелеха ездил в Вологду, в доме все приготовили. А как только он привез ответ владыки, так и свадьбу сиграли. Анна Ефимовна опомниться не успела, так все быстро обернулось. Только что сидела затворницей у себя в горнице, точно монашка в келье, – и вдруг первой хозяйкой стала в доме.

Иван Максимович слово свое сдержал: позвал ключника и ключницу и строго-настрого приказал, чтоб слушались во всем молодой хозяйки и обо всем по дому у нее опрашивали. А дом у Строгановых не маленький. Одних холопов во дворе больше трехсот. Семейные сами кормились, приказчики выдавали им месячину[20]. А нанятые работники и кабальные обедали в естовой[21] избе. Девкам швеям, кружевницах и златошвейкам приносили варево в светлицы, чтоб они не теряли времени, пока светло. Работа у них такая, что при лучине испортить можно.

Вскоре после свадьбы Анна Ефимовна первый раз зашла в светлицы. Она хотела передать туда пелену – убиенье царевича Димитрия. Теперь ей некогда было шить, да и не хотелось перед Иваном вспоминать Максима. Лучшая златошвейка была у них Дунька – Жданкина дочь. У Жданки она давно не жила. С самой смерти матери взяли ее в светлицы и стали приучать шить золотом. Анна Ефимовна подошла прямо к ней. Хотела послать ее к себе в горницы за пяльцами с пеленой. Посмотрела, а у Дуньки глаза запухли совсем, красные, гноятся.

– Чего у тебя с глазами-то? – спросила Анна.

Дунька не успела еще ответить, как подоспела старшая мастерица и принялась жаловаться на Дуньку, что она бог ее знает с чего ревет, глаз не осушает, оттого и стали болеть глаза. Была самая первая златошвейка, а теперь так ковыряет, что не глядел бы.

Анна покачала головой и велела дать покуда Дуньке какую-нибудь работу полегче – ну, хоть Данилке рубаху к празднику вышить. А там, коли не пройдут глаза, придется ее на скотный двор отправить – без дела девке в светлице нечего сидеть.

Дунька опустила голову на пяльцы и еще сильней заплакала.

– Не реви, дура, – сказала Анна, нам златошвейки надобны. Коли заживут глаза – оставлю.

А в тот же вечер Феония прибежала к Марице Михайловне и рассказала ей, что Анна Ефимовна вновь принялась за ворожбу, только уж не на Ивана Максимовича ворожит, а на Данилу Ивановича. Наверно, затеяла извести его, чтобы, когда свои сыновья будут, не пришлось бы им Даниле покоряться и из его рук смотреть. Данила Иваныч все равно у Ивана Максимовича старший сын, стало быть, все богатство ему перейдет.

Строгановские деревни

Конец лета время по хозяйству самое хлопотливое. Надо на весь год запасы делать. И варенье варить, и грибы сушить, мед сытить, брагу.

По воде надобно всякий товар выписывать, чтоб потом недостатка не оказалось в чем-нибудь. Мед всегда Строгановы докупали – своего нехватало, кызылбашские сласти выписывали: смокву, изюм, имбирь; из Вологды получали сахар, лимоны, из Астрахани – икру, рыбу соленую, арбузы.

Со всем этим надо управляться до осени. Осенью свои заботы: капусту квасить, привозные огурцы солить. Работы столько, что не передохнуть. Анна Ефимовна с головой в хлопоты ушла. Не хотелось ей в грязь лицом ударить. Уж взялась быть хозяйкой, так дом прежде всего надобно наладить.

Раз как-то выдался теплый день, точно летом. Пришел Иван во двор, – в поварне варили брусничное варенье на меду, – Анна вышла оттуда, пот на лбу выступил, красная вся. Засмеялся Иван.

– Вишь, умаялась как, хозяюшка, – сказал он. – Хошь, повеселю тебя? Ноне после пожинок по деревням девки хороводы водят, песни играют. Тотчас велю телегу заложить да покатаю тебя. Хошь, что ли? Чай, тут и без тебя управятся?

– Как не управиться, Ваня. Не хитрое дело, – сказала Анна весело. Обрадовалась она. – Поедем, родной. Я как приехала до вас, чай, дале собора да Сретенского монастыря и не бывала нигде.

– Не забоишься, что тряско сильно? Телега-то не сани. Мы-то, мужики, верхом все больше. Ну, я сена велю в телегу навалить.

– Ништо, Ваня, не растрясет. Я крепкая.

Скоро конюх подал телегу – три лошади, запряженные гусем.

Анна приоделась как на праздник. Иван помог ей влезть. Сам вскочил, встал на передок, вожжи разобрал, взмахнул длинным бичом, гикнул. Лошади разом подхватили и вынесли из ворот.

Иван сразу повернул вправо мимо двора Андрея Семеновича, вдоль Вычегды. Лошади бежали дружно. Дорога вся изрытая, по ней больше верхом ездили. Колеи как засохли с последнего дождя, так и не размяли их. Глубокие были, твердые, точно в камне вырублены. Телегу так и швыряло. Анна держалась за обе закраины, а то, того и гляди, выскочишь. И не говорила, чтоб язык не откусить. Весело ей было.

Река широкая Вычегда, по берегу ельник, дальше сосна. В лес дорога вошла – смолой пахнет. Обернулся Иван на Анну, придержал лошадей, сел на сено. Весело и ему было.

– Тотчас из лесу выедем, – сказал Иван, – деревни наши пойдут. Рожь-то уж сжали. Да и убрались.

Как на опушку выехали, далеко видно стало. Место ровное. Кое-где лишь овражки да озерца небольшие. И деревеньки раскиданы. Одна у Вычегды – Шетурино, – небольшая, дворов с десяток, не больше, амбары, сараи, повети. И тыном кругом обнесена. Дальше, на Силве, поменьше деревенька Заборье. Дальше, на озерце – Комарицы. И у каждой деревеньки пахота. А между деревеньками кусты да кочки. Коростели кричат.

Дорога шла мимо шешуринских ворот. На заре бубенцы далеко слышны. Крестьяне, верно, услыхали, вышли гурьбой за околицу, издали узнали хозяина. Один стал на колени к краю дороги. Иван придержал лошадей.

– Ты чего? – спросил он, нахмурясь.

– Государь, Иван Максимыч, твоей милости тяглецы мы, староста я. Помилосердуй Христа ради.

– Чего вам?

– Государь милосливый, вовсе без скота остались. На свадьбу твоей милости всех телят и боровов угнали. Вон с Заборья да с Комариц, как подале они, так не брали вовсе.

– Вишь, с чем пристал. Съели, так не воротишь, дурень. Свадьба-то, чай, раз бывает, – захохотал Иван.

– Государь милосливый, житья нет от приказчика. Ноне, вишь, птицу велит…

– А ну тебя, подь к приказчику и скажи. Ну, пошел, раздавлю.

Иван опять встал на ноги, погнал лошадей, взмахнул рукой и сказал:

– Все то наша вотчина, Анна. Вишь, конца-краю не видать. Слышь, пищат, – то в Комарицах, знать, девки песни играют. Хошь, подвезу? Я и орехов забрал да пряников.

Иван хлопнул бичом, присвистнул, лошади снова подхватили. Бубенцы на уздечках и на сбруе так и заливались.

Песня все слышней была, а после оборвалась. Девки, верно, заслышали грохот телеги и звон бубенцов – примолкли.

Подъехали ближе к тыну. Девки жались кучкой у околицы – боялись, не лихие ли люди под вечер катят.

Иван придержал лошадей и крикнул:

– Эй, девки! Чего петь бросили? Аль не признали? Вишь, молодая хозяйка послухать приехала.

Девки переминались с ноги на ногу, толкали друг друга, закрывались локтями, а начать не решались.

– Ну, чего ж вы, дуры? Сказано, пойте! Ловите, я вам гостинцев привез.

Иван вытащил из-за пазухи горсть пряников и бросил девкам. Они с визгом кинулись подбирать. Кто посмелее, подходил ближе к телеге, разглядывал Анну.

Иван насыпал им в подолы телогреек орехов и пряников.

Девки развеселились. Посовали сласти за пазухи, взялись за руки и повели хоровод. Запевала вступила в круг, подмигнула девкам и затянула:

Сметь ли мне песенку запеть, как хозяюшка велит…

Анна стала на колени в телеге и тоже подтягивала.

– Эх, у нас на Вологде не так поют, – сказала она. – Можно, Ваня?

Иван кивнул головой. Она быстро соскочила с телеги, подождала, как кончили песню, вошла в круг и спросила:

– Подтянете, девки?

– Для чего не подтянуть? Подтянем, откликнулись девки.

Анна сложила на груди руки и затянула сильным, звонким голосом:

Зарастай, моя дороженька, частым ельничком, березничком…

Девки начали было подтягивать, а потом оборвали.

Анна сперва было и не заметила, что одна поет. А потом оглянулась и тоже замолчала.

– Вы чего ж кинули меня? – спросила она их.

– Да, вишь, не по-нашему будто, – отозвалась запевала. – Да ништо, ты пой. Мы послухаем. Но у Анны уж пропала охота.

– Едем, что ли, Ваня. Будет.

– Вишь, и не ведал я, что ты петь мастерица, – сказал Иван, когда они отъехали от деревни. – Чего ж дома не поешь?

– В девках была – пела, – сказала Анна. – А тут будто не к месту.

Оба замолчали. Потом Анна оглянулась кругом и сказала:

– Ты гляди, Ваня, сколь земли зря пропадает. А y нас холопов полон двор, даром хлеб жуют. Поверстать бы им ту землю. Пущай пашут. Чай, мы хлебом торгуем, нам то в пользу.

– Ну, и баба ты, Анна, – удивился Иван. И отколь что берется? Только лишь песни пела, а и тут промысел на уме.

– А что? Аль неладно надумала?

– Почто неладно. Может, и ладно. Тебе б воеводой быть, не бабой. Обо всем у тебя забота. Просись у великого государя заместо Степки. То-то заживем!

Иван захохотал и, бросив вожжи, обхватил Анну за плечи.

– Хошь бороться? Погляжу, может, ты и силой с мужиком равняться можешь.

Анна смеясь отбивалась.

Лошади, как почуяли, что ими не правят, свернули в бок пощипать траву. Телега задела за пенек и чуть не опрокинулась.

– Ишь ты, мужик, – сказала Анна со смехом. – Как правишь? Мало не вывернул.

Иван выскочил из телеги, поправил колесо и вывел лошадей на дорогу.

Вернулись, уж Марица Михайловна с Данилой за ужином сидели.

– В Корижемский монастырь, что ль, ездили? – спросила Марица Михайловна. Не терпелось ей узнать, куда Иван Анну возил. Почто Фомушку не взяли? Он бы помолился за нас, да и вам веселей бы.

– Там, матушка, и своих дураков полно, – засмеялся Иван. – Сами б на разводку дали. Да мы и не в монастырь ездили.

– А куда ж, Вінюшка, на ночь-то глядя?

– Девки там по деревням песни поют. Возил Анну послухать.

– Что ты, Ванюшка? Чай, Анна – баба, не девка. Ей то не пристало.

– Э, матушка, пустое. Коли я велю, стало быть, можно. Вон она, может, и здесь во дворе девок соберет, будет хороводы водить да песни играть. Она мастерица.

– Уж ты и скажешь, Ванюшка, – сказала Марица Михайловна с испугом, – чай, то грех. Сатану тешить.

Феония только губы поджала и головой покачала.

Иван в другое время верно бы рассердился. Не любил он, чтоб ему перечили. А теперь засмеялся только, хлопнул Анну по плечу и пошел из горницы.

Все это время Иван был весел. Ни крику, ни побоев на дворе не слышно было. Холопы радовались, думали – вот хозяйка так хозяйка, – и работа спорится, и хозяина угомонила. Но не долго пришлось им радоваться. И опять из-за соли вышел шум. В этот год Мелеху посылал Иван Максимович продавать соль. Первый раз еще доверил. Но и Мелеха не угодил хозяину, тоже продешевил соль. Изругал его последними словами Иван Максимович и потом к обеду вышел хмурый. Анна Ефимовна подошла к нему ласково и спросила:

– Что невесел, Ванюша? Аль напутал чего Мелеха? Не больно прыткий парень, видать. Да и сноровки нет. Кого бы попривычней к делам послать. Коли не пьет нопе Афонька, его б…

Не договорила еще Анна Ефимовна, как вскинулся вдруг Иван:

– Афоньку! – крикнул он. – Аль снюхаться поспела с ненавистником? Где он, Афонька тот, аль ведаешь?

– Что ты, Иван Максимыч, – сказала Анна. – Опамятуйся, Твой же доверенный Афонька, первым слугой почитал. К слову я вспомнила. А мне что он, что иной. И не видала его с коих пор. Иван стих немного, сел к столу, ни слова больше не сказал. Анна тоже примолкла. Невесело ей стало. Данилка поглядывал на нее, рожи ей строил, все хотел рассмешить. Но она не смеялась. А Марице Михайловне на месте не сиделось, все оглядывалась на Феонию. Та стояла в углу за лавкой, покачивала головой и заводила вверх глаза.

Как только все пообедали, богу помолились, Марица Михайловна сказала сыну:

– Ванюшка, родной мой, не проводишь ли меня до моей горницы? Ноги ноне вовсе не ходят.

Хотел было Иван Максимович Данилку послать – бабку проводить, да поглядел – тот около мачехи вьется. Взял мать за руку и пошел с ней.

Марица Михайловна шепнула Феонии, чтобы та дверь заперла и никого к ней не пускала. Сама села на лавку, Ивана Максимовича притянула к себе и сказала ему тихонько:

– Иванушка, лежит у меня на сердце словечко. Да не знать, как и сказать-то. Боюсь, не осерчал бы. А и смолчать грех. За Данилкой приглядывал бы, Ванюшка. Молод еще парень. Несмышлен. Осторожки-то вовсе нет.

– На что ему осторожка-то? Чай, в своем дому живет, – сказал Иван.

– Ох, Ванюшка! И в своем дому подчас беда сторожит. Один сын-то у тебя. Неровен час, случится что. Неспроста Анна Дуньке дала Данилушкину рубаху шить.

– Какую рубаху? Какой Дуньке?

– Да Дуньке-златошвейке. Сговор, вишь, у Анны с ней был, чтоб Данилке рубаху шила.

– Ну?

– А Дунька та ревела, как Анна ее в лес за корнем посылала, чтоб в ту рубаху вшить. Я ту рубаху велела выкрасть.

– Ну? И правда в ей корень?

– Не, Ванюшка. Хитра чародейка. Прознала, видно. Корень-то выняла, а видать – на вороту-то шов вовсе вкривь.

– Ну, коли корня нет, так и говорить не о чем. Да и чего Анне изводить Данилку? Чай, он ей не помеха.

– А своих сынков дожидает. Так им чтобы все.

– Э, полно, матушка, когда еще будут сыны. А до Данилки ласкова ж Анна. Аль не видишь?

– Ванюшка, чародейка она ведомая. Тебя ж приворожила, как есть. С чего бы тебе сохнуть по ней?

Иван поднял голову. Морщины на лбу у него разошлись. В глазах заиграл смех.

– В те поры не посмела я тебя упредить, – заговорила Марица Михайловна. – А ноне уж за один раз…

– Что надумала, матушка, – сказал Иван. – Бабьи молки. Аль не видишь? Королева баба. То и взял за себя. Злыдня та чернохвостая тебе в уши дует. Гони ты ее взашей.

Иван Максимович встал, сердито поглядел на Марицу Михайловну и, не обернувшись, вышел.

Пришел в свою горницу Иван, скинул сапоги и протянулся на лавке.

– Заснуть бы в самую пору, не вовремя матушка бубнить почала, сон лишь прогнала. Лежал, лежал Иван Максимович, нет, не заснуть. Сел на лавку, натянул сапоги, взглянул еще раз на Анну – спит, словно дитя малое. Подумал он, встал и пошел из горницы.

Бобыль

В тот вечер Иван Максимович долго не возвращался. Все уже отужинали, а его все не было. Анна Ефимовна ушла к себе в опочивальню невеселая. Думалось ей, как бы не запил опять Иван. Еще за обедом, когда она про Афоньку заговорила, а Иван крикнул на нее, пришло ей это в голову. Как он ушел в посад, она не видала. А вот теперь ночь на дворе, а он не возвращается. Вслед за Анной и другие разошлись по своим горницам. Затихло все в доме, только в светлицах девки еще не ложились, кончали работу. Старшая мастерица задавала им с утра, кто сколько должен наработать. А сегодня днем приехал из Москвы Мелеха, привез разный запас: золото, бисер, атлас, в светлицы к ним присали целый короб. Пока они разбирали и раскладывали по местам все, времени прошло немало. А мастерица уроков не сбавила. Вот и пришлось им кончать при лучинах.

Девки ворчали, ругали потихоньку мастерицу, а все-таки торопились, шили. Больше всех торопилась Дуня. Она все поглядывала на оконце – совсем уже черно за ним стало, а девки шьют, уткнувшись в пяльцы. Сама Дуня кончила первая. Мастерица поглядела, поворчала, что не очень чисто Дуня нашила, но все-таки не велела пороть, позволила спать ложиться. Но Дунька не сразу легла. Пошла смотреть, кто больше всех отстал. Одна швея у них всегда не поспевала за другими. Дуня присела к ней за пяльцы, принялась помогать. Девки подняли ее насмех – вот дура, чем бы спать завалиться, а она над чужой работой глаза слепит. Ей-то что – пускай Глашка хоть до свету шьет.

Но у Дуньки свое было на уме. Она никого не слушала, все шила да шила. Зато девки почти разом все кончили. Устали до смерти. Подостлали на лавки разную рухлядь и улеглись.

Мастерица задула лучины, оставила одну лампадку и ушла к себе в чулан.

Дуня лежала тихонько, ждала, пока все заснут. Наконец девки примолкли, задышали ровно. Кое-кто захрапел. Дуня встала, накинула на голову сермяжный опашень, сунула за пазуху сверток, подошла тихонько к переднему углу, оглянулась, приподняла светом в лампадке и окунула в масло лоскутки. Потом скатала, обернула в сухой лоскут и тоже сунула за пазуху. Никто не пошевельнулся. Дуня быстро шмыгнула за дверь и сбежала по лестнице в передние сени. Темно там было. Ощупью прошла она в черные сени, нашла дверь на крыльцо, отодвинула засов и выскочила на лестницу. Тут уже посветлее стало, месяц стоял на небе.

Она бегом сбежала по ступенькам, перебежали двор и пролезла в лазейку за амбаром. За тыном сразу берег, а неподалеку мостик. Дуня перебежала через мост на другую сторону Солонихи. На том берегу дорога, за дорогой лесок небольшой. Вот и полянка. Светло тут. Дуня оглянулась – никого.

– Ау! – крикнула она негромко.

Никто не отозвался. Она быстро пробежала лесок к Соленому озерцу, где варницы. У варниц двери раскрыты. Тихо все. Работники спать полегли. Дуня оглядывалась во все стороны. Никого. Пусто. А окликать боялась. Хотела уж назад пойти, но вдруг в ближней варнице точно захлипало что-то. Она подошла, заглянула. Не видно ничего, – и днем-то темно, – только гнилью да дымом обдало.

– Не. Видно, так почудилось, – прошептала Дуня и повернулась уходить, а оттуда вдруг:

– Дунька, ты? Чего прибегла?

– Орёлушка, ты, что ль? – спросила Дуня, – выдь сюда.

Орёлка из темноты дернул Дуню за подол и зашептал:

– Подь сюда скорее. На свету-то не стой.

Дуня шагнула через порог и чуть не упала на скользком земляном полу.

– Не видали тебя? – шептал Орёлка.

– Не, не видали. То и не бывала долго – Фроська у нас спала, а ноне Анна Ефимовна к себе ее покликала.

– Да не, не к тому. Тут, коло варниц?

– Кому ж видать? Спать все полегли. Орелушка, маслица я принесла, руки тебе обвязать. Повариха сказывала – заживет, коль не больно сильно разъело. Почто тут-то спишь? Склизко да дымно. В избу ж тебя Надейка взял.

– Согнал, – сказал тихо Орёлка.

– Почто?

– А вот как ты намедни приходила в лесок, робята лепешки-то и увидали, что ты дала. «Отколь да отколь», а я не сказываю. Ну, бить меня почали. Наушник, в хозяйские хоромы-де бегает, наносит. То-то и сунули к нам того пащенка. Надейка вступился было, так и его лаять почали.

– Чего его-то?

– Чего-де доводит про цырени да про трубы. Пущай и вовсе сгинут, к псам их. А меня с избы согнали. Посулили, коль вновь захватят, в рассол кинут. Злые, ровно псы, «Так тебе и надобно, зажился в хоромах. Хлебни-ка нашего житья». Помру я тут, Дунька. Не руки одни, – глаза, вишь, разъело вовсе, и по телу ровно парша пошла. В пёкле и то, надо быть, лучше.

Дуня заплакала.

– Как быть-то, Орёлушка? Я было гадала: угожу хозяйке молодой, может, упрошу ее с варниц тебя взять. А ноне на скотный согнать посулила.

– С чего? – спросил Орёлка.

– Да, вишь, шить худо стала. Со свадьбы. Гнал больно хозяин. Ночи все с лучиной шила – телогрею новую хозяйке. Глаза-то с той поры худо вовсе видят. Ключница-то стегала уж.

– Слухай, Дунька. Ты до меня боле не суйся. Дожидай. Я тут жить не стану, не пёс я им дался. Сбегу. И тебя заберу, так и памятуй.

– Полно ты, Орёлка. Чай, холопы мы, не вольные. Словят – до смерти запорют. Тем разом кабы не Галка, запорол бы хозяин. Погодь, может, не ослепну я, уж так шить стану, угожу хозяйке. – Много от ей проку. Батане-то нашему помогла, что ль? В ногах валялся тем разом. Боле не стану. Убил бы проклятых. Сказано убегу. Чего ревешь, дура? Не тотчас. Подь, да боле, мотри, не прихаживай.

Орёлка толкал сестру к выходу. На пороге она остановилась.

– Орёлушка, – сказала она. – Не можно тут спать – склизь, дым.

Ништо. Тулуп батький подстилаю. Бобыли всё так.

Дуня усмехнулась.

– Бобыль тоже! Мальчонка, чай, ты.

– Не робенок, – с обидой сказал Орёлка.

– Дай руки-то обвяжу лоскутами, – попросила Дуня.

– Подь, сказано! Лоскуты тоже! Чай, увидят. Молвил: в чану утопят. Вот поснедать коли есть чего – давай. Схороню ноне, не увидают.

Дуня сунула брату сверток и хотела обнять его. Но он толкнул ее и отскочил назад в варницу. Дуня постояла еще немного, оглянулась и бегом побежала через мостик к лазейке в тыне. Она тоже боялась, как бы Фрося не вернулась в светлицу и не заметила, что ее нет. Она взбежала на черную лестницу, потянула дверь – заперто.

– Ох! приметили, стало быть. – прошептала Дуня. – Не миновать порки. Как быть-то?

Дуня постояла на крыльце, потом сбежала вниз и побежала кругом дома. Вдруг, на счастье, переднее крыльцо позабыл Галка запереть. Поднялась крадучись на лестницу, тихонько потянула дверь – подается. Еще самую малость потянула, – господи, в щелку свет блеснул. Неужто Фрося ее караулит? Пропала она, завтра же на скотный сгонят. Дуня вся дрожала, может, погодить, думала она, уйдет Фрося.

Вдруг у ворот поднялся шум. Стучат, кричат, ругаются, сторожа будят. Вот и калитка заскрипела. Вошел кто-то. Двором идут.

– Господи Сусе, матерь божия! – шептала Дуня и прижималась к косяку.

Шаги все ближе… сюда идут, к крыльцу.

– Хозяин! – мелькнуло у Дуни. Она, уж ничего не разбирая, рванула дверь и вскочила в сени.

– Ага, попалась! – завизжал кто-то и схватил Дуню за руку. – Подавай корень!

Дуня взглянула – Феония. Она вырвала у нее руки и бросилась на лестницу. В ту же минуту наружная дверь распахнулась, Феония взвизгнула, выронила фонарь, а Дуня в темноте юркнула в светлицу и плотно притворила за собой дверь.

* * *

Феония, запыхавшись, вбежала в опочивальню Марицы Михайловны и чуть не раздавила сенную девку, спавшую на полу у порога. Девка вскочила и завизжала со сна. За пологом послышался испуганный крик:

– Ой! Чего там? Агашка, Феона! Пожар, что ли?

Феония подбежала к постели Марицы Михайловны и отдернула полог.

– Не, Марица Михайловна, матушка. Того лише! Ох-ох-ох, господи батюшки. Не знать, жива аль нет.

Марица Михайловна, сонная, косматая, копной сидела на постели. В опочивальню сбежались сенные девки. Один Фомушка спал, свернувшись калачиком на подстилке в углу.

– Агатка, зажги свечку! – крикнула Марица Михайловна. – Сказывай, Феония, чего там? Трясавица меня бьет.

– Ох, матушка, сведала ноне все про ведунью-то нашу. Ну и грех! Сказывала я тебе, за Дунькой давно примечала. Иван-то Максимыч веры тебе не дал, а ноне, как ты почивать легла, я фонарик захватила да в сени. Слышу скрипит лестница, – идет, знать, полунощница колдовать. Как она, стало быть, выбегла, я тотчас дверь на засов, да в сенях и притаился. Долго сидела, аж дрема нашла. Вдруг, не с черного крыльца, а с переднего, дверь как распахнется, и Дунька в сени вихрем метнулась, Я на ее. Ухватила, кричу: «Подай корень!» А она рукой лишь махнула – гляжу… ой, и сказать-то боязно… на пороге-то сам нечистый!

Марица Михайловна всплеснула руками и закрестилась.

– Свят-свят свят! Чего ты, Феона? Может, так, привиделось чего?

– Какое, матушка. Вот как тебя вижу, страшенный, рожа в саже, а из глаз пламя так и шибает.

– Господи Сусе, Микола-милосливый, неужли сам нечистый к нам? Девки, девки! – крикнула Марица Михайловна, – затворите накрепко двери-то в сени. Чего делать-то? Чего он до нас сунулся?

– То не иначе, как Дунька наколдовала, вызвала беса. Так за ей следом и прокинулся. А научила, ведомо, Анна Ефимовна.

– Ах, ехидна! Ах, греховодница! Ну, уж ноне не я буду, коль Ванюшке все не выложу…

– Ладно, матушка, ты ложись. Утром повидаешь Ивана Максимыча. Я горницу-то окроплю. Марица Михайловна кряхтя опустилась на подушки, а Феония взяла из киота чашу с освященной водой, обошла опочивальню и побрызгала пальцами во всех углах.

Гуляй-Лобода

Наутро Марица Михайловна поднялась чуть свет и все охала:

– Ох, Феона, неможется мне. Спину всею разломило, и ноженьки гудят. Гляди, опух какой.

– Как не занедужить, матушка, с эких-то страстей. Может, не пойдешь к ранней?

– Не, Феона, как можно, праздник же ноне. Я Ивану юродивому свечу в алтын поставлю. Пущай он Ванюшку оборонит.

Иван Максимович тоже рано встал в то утро. Только что Марица Михайловна с Феонией, с Агашкой и с Фомушкой вышли из своих дверей в сени, навстречу им со своей половины вышел Иван Максимович.

– Ванюшка, заговорила Марица Михайловна, – подь сюда, сынок мой рожоный. Упредить мне тебя надобно. Ох, нечисто у нас в дому, Ванюшка.

– Молвила ж ты мне вечор, матушка. Наговоры, видно, вновь. То ты, залыдня, в уши дуешь матушке. Мотри, сгоню со двора, – сердито сказал Иван, взглянув на Феонию.

– Грешишь ты, Ванюшка, – сказала Марица Михайловна, – гляди, вон на том самом месте нечистый ей явился. Дунька наколдовала, а научила ее…

В ту минуту дверь на половину Максима Максимовича отворилась.

– Ох! – крикнула Феония.

Девки завизжали, Марица Михайловна ахнула и закрестилась.

– Ахти, батюшка! – крикнула она, – да кто ж то, Ванюшка?

На пороге стоял бритый казак в красных шароварах, с багровым шрамом со лба на щеку. Иван Максимович захохотал.

– Феона, ты, может, Лободу нечистым облаяла?

Но Феонии уж не было в сенях, она юркнула за дверь.

– То Гуляй-Лобода, матушка, приятель мой, полковник казачий.

Лобода снял баранью шапку и тряхнул черной косматой гривой.

Марица Михайловна смотрела на него со страхом и молчала. Иван хлопнул Лободу по плечу, засмеялся и увел его во двор.

Феония сейчас же выскочила и зашептала Марице Михайловне:

– Вишь, матушка, сколь бес-то хитер – казаком перекинулся.

* * *

Нагнал казак страху на весь строгановский двор. С горниц Марицы Михайловны по всей дворне прошел слух, что объявился в Соли сам нечистый. Девки, как издали завидят Лободу, визг подымали, бабы старые крестились и отплевывались, а ребята хоть и боялись, а все-таки бегали за ним, – всё хотели разглядеть, нет ли у него хвоста и рогов.

А Лобода и рад был, что его боятся. Выпустит из-под шапки чуб, обернется вдруг, ляскнет зубами, – ребята сразу бросятся врассыпную.

Иван Максимович проводил с ним целые дни, угощал его вином, медом, брагой. В посад, правда, опять перестал ходить, зато дома редкий день трезвым спать ложился.

Анна Ефимовна очень сердилась на нежданого гости. Самое время было Ивану промыслом заняться, а он от Лободы ни на шаг. То пьет с ним, то запрется в повалуше и о чем-то беседует. Пробовала она спросить Ивана, откуда он того пьяницу раздобыл, Но Иван сказал только, что Лобода ему человек надобный, он его сам звал на Соль побывать.

Одно хорошо – недолго пробыл казак в Соли. Как только встала зима, Иван Максимович велел Анне Ефимовне справить разного запасу в дорогу Лободе, а Галке велел Иван Максимович выдать Гуляю казны полсотни рублей, шубу песцовую, одеяло лисье и пищаль новую.

В дорогу велел Иван Максимович запрячь в сани тройку лошадей гусем и отпустил с Лободой трех холопов на лошадях, с пищалями и с саблями. А куда Иван Максимович снарядил Лободу, так никто и не знал.

Не бабья забота

Очень рада была Анна Ефимовна, когда уехал казак, надеялась, что Иван, как проводит его, сразу промыслом займется. Целый день все на него поглядывала. А он точно и не видит, ходит по двору, с Данилкой балагурит.

«Неужели, – думала Анна, Лободу того на Пермь послал Иван? – будто по той дороге поехал. Чего тот питух в промысле понимать может? Надобно мне поговорить Ивану».

На другой день воскресенье было – пошли всем домом в обедне. Благовещенский собор рядом, а крыльцо строгановское прямо против их ворот, только площадь перейти.

Строгановы через особое крыльцо входили в собор и стояли там отдельно, впереди всех. Только воевода с дочкой Устей становились в одном ряду с ними впереди посадских.

Анне в тот раз не до молитвы было, все думала, как с Иваном разговор завести. Иван тоже не очень прилежно молился, все крякал да с ноги на ногу переминался – надоело, верно. «И Данилка туда же, – подумала Анна, – с отца пример берет, не молится вовсе. Куда он все оборачивается?» Оглянулась и Анна. «Помилуй бог, да это он на Устю, воеводину дочку, уставился». Усмехнулась даже Анна, хоть и не годится в соборе, «Вишь, давно ль голубей гонял, а ноне подико – невест высматривает. Да и Устя, та тоже, хоть и тихонько стоит, а примечает, видно, – глазами то и дело вбок поводит».

Обедня отошла, а народ все не расходился. Столпились у дверей, толкались, кричали. Окружили воеводу, когда он к выходу пошел, ему что-то говорили.

– Чего там посадские шумят? – спросила Анна Ивана Максимовича, когда он к ней подошел.

– Сказывают, ноне в ночь лихие люди в посад забрались, почитай все повети, что с того краю, очистили, караульного убили. Воеводе, знать, жалобятся. Идем, что ль? Матушка настоятеля ждать надумала, а Данилка бог весть куда сгинул.

«Видно, на воеводину дочку не наглядится», – подумала про себя Анна, но Ивану не сказала. Боялась, как бы не рассердить его.

Вышли они с Иваном вдвоем. День стоял тихий, ясный, снег так и искрился, а за углом собора толпа шумела и расходилась. Иван ласково поглядел на Анну. Она принарядилась сегодня, опашень голубой, бархатный, серебром расшитый надела с собольим воротником и шапочку соболью, а из-под шапочки выпустила концы белого убруса, вышитые жемчугом.

Иван усмехнулся.

– Летошний год, – сказал он, – как на Москве был, видал, как из Архангельского собора боярыни выходили. Ну, такой красавицы ни одной не было.

Анна засмеялась.

– Добр ты до меня, Ваня. А вот почто пить вновь почал? И приятеля себе такого подобрал, питуха. Благо – уехал.

Иван опять на нее поглядел, засмеялся тоже и сказал:

– Ну, и непокойная ты баба, Анна. И чего неймется тебе? Ай нехватка в чем? Кажись, всего вдоволь. И с почетом до тебя все. Холопов полон двор, слушают пуще хознина. Аль и меня в холопа оборотить захотела? Так нет! Но приучен смолоду. Данилку, вон, приучай за бабий хвост держаться, а меня и приятеля мово не трожь. Сказал – надобный мне человек. Ну, и помалкивай. Вишь, учить все меня охотишься.

– Да полно ты, Ваня. Мне ль тебя учить? Сам, чай, ведаешь. Промысел наш вовсе без хозяина. В варницы-то вовсе не заглядываешь. Цырени так не чинены и живут. Соль год от году плоше. Аль не Строганов сам? Аль вновь Андрей Семеныча ждешь, чтоб на ум наставил?

– Вишь, нрав у тебя, Анна! Почнешь добром, а там так и норовишь в обиду что сказать. Ладно, добр я ноне. Сердца на тебя нету. А наперед памятуй – в дому полная твоя воля. Сказал, хозяйкой будешь и хозяйствуй. А до моих делов не касайся. То не бабья забота.

Тем временем до дому дошли. Иван повернулся и пошел навстречу настоятелю, который потихоньку шел по двору с Марицей Михайловной. Старуху вели с двух сторон девки. Феония шла сзади, просфору несла. Фомушка в одной рубахе, босой, подпрыгивал по снегу.

Анна не стала ждать свекрови. Вперед всех вошла в сени и прямо в свою горницу. Фрося там сняла с нее опашень, Анна подала ей шапочку. Сама села на лавку, руки на коленях сложила, так и просидела, пока ключница пришла обедать звать. Не было ей удачи с Иваном.

Посадские[22]

Иван Максимович только усмехался про себя, когда вспоминал Аннины речи.

«Баба, она баба и есть, – думал он, – заладила одно: цырени да цырени. Знала бы, что у него на уме, не приставала бы. Дай срок, увидит Анна, каков человек. Строганов Иван».

Выспался после обеда Иван Максимович и надумал на посад пойти. Без Лободы ему скучно стало – и выпить не с кем, и побеседовать. Надел шубу Иван Максимович и прямо пошел на Воскресенскую площадь, в кабак. Кабак издали видно – люди пообедали, а над ним из трубы дым идет. Крыльцо стоптано так, что черное все, точно и не зима.

Кто-то дверь отворил, оттуда пар вырвался, шум, крик.

«Э, – подумал Иван Максимович, – да они никак все собрались. Давно с ними не гулял. Соскучились, поди».

Отворил он дверь, со свету темно ему показалось. Потолок черный бревенчатый, сажа хлопьями висит. На поставцах лучины чадят, пар, густой в воздухе. Столы вместе сдвинуты. Навалились все на них. Кто сидит, а кто на коленях на лавке, сзади валенки торчат. Кричат все, галдят, перекоряются. Сперва и не заметили Ивана Максимовича.

– Мир беседе, – крикнул Иван весело, примайте гостя! Потчую всех ноне.

Когда он заговорил, все сразу примолкли. Не глядят на него, точно испугались чего-то. Ерзают по лавкам, толкают друг друга.

– Просим милости, – сказал наконец Пивоваров, подвигаясь на лавке.

– Эй, Тишка! – крикнул Иван Максимович кабатчику, – волоки вина боченок, я ноне плачу. Вишь, народу что набралось, а пьют лено.

Никто не ответил Ивану. Усов младший дергал Пивоварова за рукав и шептал ему в ухо, но тот только отмахивался и головой тряс. Другие поглядывали на них и помалкивали.

– Да вы чего, – сказал Иван, – носы повесили? Гулять я ноне хочу. Давно с вами не гуливал.

– То-то, Ивашка, – сказал Пивоваров, давно на посаде не бывал, а у нас, вишь, дела какие. Чай, слыхал в соборе то?..

– Ты про то, что пошарили в поветях у вас. Чай не все уволокли. С одного разу не обедняете. Вон Тишка вино катит. Гуляй, ребята, в мою голову.

– Вишь, гуляй, – сказал Кузьма Усов. Тебя, чай, лихие люди не тронули.

– Да, за тыном-то сидеть оно ладно, – подхватил Чичерин, – а мы-то ровно в лесу живем. Кто хошь приходи – грабь.

– Чего ж зеваете, – сказал Иван, – ведомо, и стены обвалились, и ров засыпало, и крепости, почитай, ни одной нет. Чего ж не ставите огород[23]?

– Не ставим! – крикнул Усов. Да ты чего? Уговор-то, чай, ведаешь – вместе ставить. Аль одному посаду осилить? Сам сулил, а сам не платишься.

– Вишь, вы к чему подбираетесь! – захохотал Иван. – Не, ребята, то мне не с руки. Не бывать тому. Сами мошны-то порастрясите.

– Погодь, Ивашка, – крикнул опять Усов, – может, и ты поплатишься как.

– Молчи, Кузька! – крикнул Пивоваров и дернул его за рукав.

– Ты чего, Кузька, задираешь? – сказал Иван. – Пей лучше, Аль впервой лихие люди пошаливают?

– То-то давно не бывали, – сказал Пивоваров.

– Видно, гадали, что скучились вы, – засмеялся Иван.

– Тебе все в смех, Иван Максимыч, – сказал Чичерин, – а нам не до смеха. Вишь, караульного досмерти убили.

– Чего ж, панихиду по ем, что ли, служить? Ну и убили. Иного поставите.

– К собору, вишь, Воскресенскому подбирались. – Нехристи, видно, – сказал, кто-то.

– Басурманы[24], вишь, отколь ни возьмись, в Соли объявились – крикнул другой из угла.

– Каки басурманы? – спросил Иван.

Все молчали.

– А хошь бы тот, что с тобой, Ивашка, похаживал, – крикнул Кузька Усов.

– Чего? – крикнул Иван и стукнул кулаком по столу. – Да вы что, аль с ума сбрели! Как со мной говорить почали! Запамятовали, кто я? Не спытал вас, с кем дружбу водить.

– Чего осерчал, Ивашка, – сказал Тереха Пивоваров, – к слову то лишь. Поминали мы намедни, такие же вот, как приятель твой, при Шуйском князе Соль зорили. Еле отсиделись. Всех было вырезали, Тебя-то в те поры не было, Максим Якович, покойник, на Пермь съехал и вас увез. – Да, от их, нехристей, добра не жди, – сказал кто-то.

– Вечор лишь съехал от тебя басурман тот, – сказал Усов, – а в ночь и…

– Кузька! – крикнул Иван и вскочил с лавки, – в морду хошь? Ах ты, смерденок! Какое слово посмел сказать.

– А чего не молвить? – кричал Усов. Он тоже вскочили засучивал рукава. Гадаешь, как Строганов…

Иван кинулся на него. Все повскакали с мест, сразу шум поднялся, тяжелые лавки с грохотом валились. Через столы грудой лезли парни. Одни хватали за руки Усова, другие Ивана. Все кричали в голос.

– Пусти! – орал Усов.

– Попомнит Строганова! – кричал Иван.

– Да уймись ты, Кузька! – пытался перекричать всех Пивоваров. – Оттащите вы дурня того! Ивашка, чего с щенком связался? Упился он, аль не видишь! Сам не ведает, чего брешет.

Усова потащили в угол, но он ругался, отбивался и пытался вырваться.

– Ладно, – сказал Иван, немного остывая. – И то рук марать об гаденыша не пристало. – Он хмуро оглядел всех. – Вишь, говорить почали. Гадаете, в версту вам Строгановы? Погодьте! Покланяетесь еще мне!

Он повернулся и, ни на кого не глядя, вышел из кабака.

Сперва все молчали.

– Эх, ребята! – сказал Пивоваров, не ладно то вышло. А все ты, Кузька. Неймется тебе.

– А чего ж? Так все и спускать ему! – спросил Усов.

– Не спустил, что ли?

– Кабы не кинулись все, показал бы ему! – хвастливо крикнул Усов.

– А дале чего, дурень? – сказал Пивоваров. – Со Строгановами тож связаться не обрадуешься. А тот час надобно кончать дело. Без огорода посаду не быть. Уж как один басурман дорогу нашел, не миновать иных дожидать. Добром ноне Иван не поплатится, осерчал сильно. Сколько время у воеводы грамота лежит, чтоб с Ивана казну сыскать на городьбу. Сказывал и старикам, надобно почесть Степке снесть. Алтына со двора жалели, а ноне на сколь обчистили. Заутро сход соберем, да тем же часом старосту к воеводе пошлем. Сенька Евтифеев – он дока! – пущай улестит Степку. Может, и взыщет он с Ивашки…

Акилка-приказный

Так и сделали. На другое утро посадские собрали сход. Покричали. Меньшие люди[25] пробовали говорить, чтоб разверстать почесть по достатку: с лучших людей по алтыну, с середних по три деньги, а с меньших по деньге. Но не вышло так. Богачи настояли на своем. Хоть их и немного было, но у них всегда на откупу горланы, которые всех на сходе перекричат. Порешили со всех дворов собрать поровну, по три деньги. Собрали казну, вышло больше ста алтын – три рубля слишком, почесть богатая. Послали воеводе во двор четверть мяса, пуд рыбы соленой, муки куль, и деньгами понес Семен Евтифеев воеводе полтора рубля да дьяку десять алтын и приставу алтын сунул.

Пристав, как увидел, что с посада на воеводский двор въехал воз с дарами, так сразу впустил старосту в приказную избу и шепнул дьяку, что не с пустыми руками. Староста поклонился воеводе, подал ему казну и сразу заговорил:

– Государь, Степан Трифоныч, будь милостив, как отец ты наш, заступи сирот твоих. Ведаешь, грамота государева есть, чтоб в доле с нами Иван Максимыч огород ставил. Без огорода нам не жить. Вовсе одолели лихие люди. Вечор-то, ведаешь, почитай все повети обчистили. Не осилить миру без Ивана Максимыча, Крепостей одних четыре надобно, да стены двойные, да ров, мало ли? А он не платится. Похваляется, слышь, что-де царский указ ему нипочем. И ты-де сунуться до его не посмеешь. Он-де твою милость…

Воевода подскочил на лавке и кулаком по столу стукнул.

– Не посмею! Ах, он пес! Воеводу не уважает! Ужо покажу я ему! Эй, Акилка! – крикнул он, – подь тотчас к Строгановым, молви: сам воевода Степан Трифоныч Ивана Максимыча к себе на воеводский двор требует. Безотменно чтоб пришел. По царскому, скажи, указу. Тотчас.

Акилка, подьячий, стоял, выпуча глаза, перед воеводой. Открыл было рот и опять закрыл, не посмел слова сказать. А ноги у него точно приросли к полу. Никак с места не мог сойти.

– Ну! – крикнул воевода, – аль оглох? В холодную захотел?

Степан Трифонович приподнялся с лавки. Но Акилка ждать не стал, живо выскочил в сени. Выскочил и опять будто к полу прирос и в затылке поскреб – воевода лют, как ослушаться? А к Ивану Максимовичу тоже как с таким приказом сунешься? Тот еще лютей, не поглядит, что приказный.

Тут из горницы вышла Устинья Степановна, дочка воеводы.

– Ты что, Акилка, стоишь, ровно муху проглотил? – спросила она и рассмеялась.

Акилка сказал ей, с каким приказом его воевода послал.

– Ну, – сказала Устя, – плохо твое дело, Акилка. Туда еще, может, пойдешь, а назад не иначе как кубарем прикатишься.

А потом, как увидела она, что Акилка весь затрясся, пожалела его. Подумала минутку, а потом прижмурилась, усмехнулась и сказала:

– Ты вот что, Акилка. Ты самому-то Ивану Максимычу не попадайся, а поищи ты Данилу Иваныча, да ему и скажи. Пущай он батюшке своему поведает. Да скажи, что я, мол, тебя научила. Акилка повеселел.

– Спасибо тебе, Устинья Степановна, – сказал он, – то-то добрая душа у тебя. Убил бы меня досмерти Иван Максимыч. Ну, ин побегу.

Акилка выскочил с воеводского двора, перебежал чероз Солониху на соборную площадь, свернул в строгановские ворота и сразу спросил сторожа про Данилу Иваныча.

– А вон, – сказал ему сторож, – в амбаре сидит. Юшка да Пронька мехи с солью вешают, а он запись ведет.

Акилка подошел к амбару, стал в дверях, поклонился Даниле Иванычу и сказал, что ему воевода приказал.

– Чего ж ко мне пришел? – сказал Данила. – Аль я хозяин? К батюшке иди.

– Грозен больно батюшка твой, Данила Иваныч, – ответил Акилка. – Не смею я. Мне Устинья Степановна велела к твоей милости пойти. Наказывала: скажи-де, что я тебя до Данилы Иваныча послала. Он тебя сам отпустит.

– Ой ли? – сказал Данила весело. Ладно! Скажи Устинье Степановне: все, мол, сполню. Может, меня батюшка пришлет.

Акилка поклонился в пояс и давай бог ноги со двора, чтобы не попасться Ивану Максимовичу.

Данила пошел искать отца, а сам все усмехался.

Иван Максимыч сидел в повалуше с ключником.

– Ты, что, Данилка, весел? Аль на пир собрался? – спросил Иван Максимович. – Пора. Не все коло матери сидеть, ровно красная девица.

– Не, батюшка, я не про пир. Воевода, вишь, присал. Просит, не придешь ли ты до его. Дело…

– Чего?! – крикнул Иван и вскочил с лавки. – К воеводе? Не ведаешь, что ль, какого мы роду? Кличь тотчас приказного шпыня. Я ему на спине ответ-то пропишу. Дорогу на наш двор забудут.

– Да он, батюшка, не сыскал тебя, так мне про то сказал и прочь пошел.

– Не сыскал! Чай, ведал, что живому не уйти. А ты как смел пустить его? Аль хозяином стал?

– Сказывал подьячий, – заговорил Данила, по государеву-де указу тебе воевода челом бил притти, – сказал Данила.

– Врет он, пес! Великий государь мне б самому грамоту прислал, не может того статься.

– Батюшка, – сказал Данила. Может, то князь Прозоровский государев указ добыл. Памятуешь, как на Москве были, близко тыщи ты у него в те поры взял. Сулил, как домой воротишься, отдать. С той поры, почитай, боле года прошло.

– То так, взыскивал князь. Да я холопов своих, что на Москве живут, на правеж ставил[26].

– А, може, поплатиться бы Прозоровскому, да и с плеч долой, – сказал опять Данила. – Займовать-то нам будто и не гоже.

– Да ты чего, малый? Аль давно кнута не пробовал? Как с отцом говоришь? Не гоже! Маткины то сказки, она научает.

– Батюшка! Чего ты все – матка да матка. Я и сам, чай, не робенок. Хошь – бей. Из твоей воли не выступаю. А матушкой не кори. Своя голова на плечах.

– Вишь, как говорить почал, щенок! Ну, и ладно, иной раз поучу. Перво с воеводой расправлюсь.

– А, может, ране сведать бы, какой такой государев указ. Дозволь, я до воеводы пойду, спытаю.

– Не по рылу Степке, чтоб сын мой до его прихаживал. Галку пошлю.

– Мне к воеводе пойти бесчестья нет. Я по своей воле. Да и Степан Трифоныч не худого рода – бояр Голенищевых. Галка напутает, заробеет, как воевода кричать почнет.

– А ты не заробеешь?

– Я-то? Чего мне робеть? Чай, я не махонький. Да и Строганов тож.

– Вишь! Памятуешь? Ладно, ин. Подь! Да, мотри, на честь нашу поруху не положь. Скажи ему: я-де его, пса, кнутом обдеру, коль до меня сунется. Не погляжу, что воевода. А чтоб я на его воеводский дворишко пожаловал, так спьяну-де лишь сбрехнуть мог! Не то б я ему язык выдрал. Все молви, как я сказал. Не то не сын ты мне будешь.

Данила поклонился отцу в пояс и степенно вышел из повалуши.

На воеводском дворе

Из сеней Данила бегом побежал в свою горницу, переоделся. Шубу снял, – перепачкался он, как в амбаре сидел, – заодно и кафтан скинул, прост больно, рыжий какой-то. Волосы маслом из лампадки помазал, гребнем расчесал, надел праздничный кафтан брусничный, шапку соболью. Сверху шубу, что ему матушка к зиме выдала, деда еще – бархатом рудо-желтым крытая, – в собор лишь по праздникам надевал Данила. Оглядел себя – ну, чисто боярин, каких на Москве видал. Даже рассмеялся.

Потом подошел он к укладке, отомкнул и достал от туда пару соболей, что отец ему на новую шубу на ворот подарил. Завернул их в платок и сунул за пазуху. Во двор Данила вышел с опаской – отцу бы на глаза не попасться. Да нет, не видать его. Пошел поскорей к воротам, а оттуда влево свернул к посаду.

Воеводский двор стоял на том берегу Солонихи, где начинались посадские дома. Ворота были не заперты. Посреди двора стояла большая приказная изба со светлицей вверху. Данила поднял голову и поглядел вверх на окошки. Да разве зимой через слюдяное оконце разглядишь что? Переплет частый, слюда на солнце разными цветами отливает, – мельтешит точно что-то, а что – не разберешь.

Поднялся на крыльцо Данила и вдруг забоялся. Потоптался он на месте, чтоб снега не нанести, потянул дверь – заскрипела. Перешагнул через порог и вошел. Со свету темно ему там показалось. Оглянулся Данила – никого нет. Скучно стало как-то. Повернул он вправо в приказную горницу, а слева будто дверь скрипнула. Обернулся поскорей на пороге Устя стоит. Увидела она и точно испугалась, вскрикнула:

– Ты, Данила Иваныч! Почто ты? А я… мамку лишь кликнуть… В светлице она. Я пойду. – И она ступила назад.

– Куда ж ты, Устинья Степановна? Погоди малость! – попросил Данила.

– Не, Данила Иваныч, Не гоже мне.

– Малость самую! – просил Данила. Мне тебе сказать надобно.

А что хотел сказать Усте Данила, вдруг у него из головы выскочило.

– Ты чего так обрядился, Данила Иваныч? – спросила вдруг Устя. Аль на пир собрался?

«Во! В одно слово с батюшкой, – подумал Данила. – Дался им тот пир!»

– Да не, Устинья Степановна, – сказал он Усте. – Я все так хожу.

– Неужли так и соль вешаешь? – засмеялась Устя.

«Вишь, Акилка проклятый нахвостил», – подумал Данила с досадой.

– Да не, Устинья Степановна, – сказал он. – Измазался я даве в амбаре-то. То и переоболокся. А потом прибавил: Степана Трифоныча чтоб уважить.

– Батюшка то любит, чтоб уважить ему, – сказала Устя. Грозен он ноне. Не обидел бы тебя, Данила Иваныч. Может, не пойдешь?

– Я не робливый, Устинья Степановна, – ответил Данила. – Я, как с батюшкой на Москву ездил, так всюду с им ходил, и в большие приказы. И до промысла меня ноне допускает батюшка. Я и писать могу, не плоше Галки.

– Вишь ты какой, Данила Иваныч! А я вовсе не ученая. Не ровня тебе.

Устя опять ступила назад в комнату.

– Устинья Степановна! Устинька! – испугался Данила. – Да что ты! Да разве я к тому? Постой малость. Я тебе чего сказать хотел…

– Не, Данила Иваныч. Не держи! Прощай покуда.

– Устинья Степановна! Куда ты? А в собор придешь? Приди в субботу ко всенощной.

– Не. Батюшка не пойдет. А без себя нипочем не пустит. Пуще глаза, берегет. Прощай, Данила Иваныч!

– Устинька! – крикнул Данила.

Но Устя уж захлопнула дверь, А потом все-таки опять приоткрыла, выглянула и опять захлопнула. Данила услышал, как застучали ее сапожки. Он стоял, уставясь на дверь, и почесывая в затылке.

«Вишь ты, ушла! – думал он. – И ничего-то не поспел сказать, чего надумал. Прямой дурень!»

Долго бы он, может быть, так простоял, да на крыльце заскрипели шаги. Он поскорей отскочил от двери, и пошел направо приказной горнице. Открыл дверь. В красном углу под образами сидел воевода. По правую руку от него дьяк, Невежка Меньшой. Перед ними староста, Семен Евтифеев. А у двери – Акилка-подьячий с пером за ухом.

Данила переступил порог, снял шапку, перекрестился на образа и поклонился воеводе. Воевода поклон отдал, а с лавки не встал.

– Здорово, Данила Иваныч, – сказал он. – Почто пожаловал? Батюшку я твоего, Ивана Максимыча, требовал. Когда придет?

– Здравствуй, Степан Трифоныч. Батюшке часу нет ноне. Так он…

Но воевода не дал ему договорить.

– Часу нет! – крикнул он. – Как то может статься коли воевода его перед себя кличет… Аль не ведает, что государев наместник я? Заместо государя почитать меня должон. Да я приводом его привесть велю.

– Не гневись, государь, Степан Трифоныч, Батюшка до тебя с почетом. Делов у него ноне скопилось, так он меня до тебя прислал. Сказывал, как-де я сын его, так заместо его отвечать могу. А я тебе, Степан Трифоныч, завсегда уважить рад.

Воевода немного остыл.

– Ну, ин ладно. Доберусь еще до его. А ноне сказывай, коль ты за его отвечаешь, как вы государев приказ не сполнили?

– Какой приказ, Степан Трифоныч?

– А вот тебе Сенька тотчас скажет.

Семен Евтифеев быстро закланялся.

– Государь, Данила Иваныч, как твой батюшка Иван Максимыч уговор писал, чтоб, стало быть, в доле огород ставить круг Соли, а как батюшка твой казны нипочем не дает и леса рубить не велит…

Данила взглянул на него и крикнул вдруг:

– Так то ты, холоп, на батюшку челом бьешь? Да как ты смел, страдник! Чего на двор к нам не шел? Всыпал бы тебе батюшка горячих. Велел бы челом бить. Почто ж ты, Степап Трифоныч, холопью руку против Строгановых держить?

Воевода кулаком застучал.

– А ты меня, щенок, учить вздумал! Вишь, Строганов тоже! А я кто ведаешь? Голенищевых бояр роду. Почище Строгановых. А тут я заместо царя сижу. Захочу – тотчас тебя в холодную посадить велю. Моя воля.

Данила рассердился.

– Не можно меня в холодную! – крикнул он. – Строганов я…

А потом вспомнил вдруг про соболей, вытащил их из-за пазухи и сказал:

– Чего ты серчаешь, Степан Трифоныч? Чай, мы до тебя с почетом. То на посадских лишь я. Чего они тебе докучают? Коли был уговор, и так поплатимся. Аль казны у нас мало!

Он поклонился воеводе, подал ему соболей и сказал:

– Вот. Степан Трифоныч, тебе батюшка на шапку присылает. Он тебе завсегда уважить рад…

Воевода зажмурил здоровый глаз, поперхнулся, а потом встал, поклонился и сказал степенно:

– Коли к нам с почетом, и мы с милостью. Спасибо Иван Максимычу да и тебе, Данила Иваныч, на добром слове. Ведаю я, что Строгановы именитые люди. Будь покоен, Данила Иваныч, я хошь и грозен, а дело понимать могу. Иди с миром. А ты тут чего торчишь, воеводе докучаешь! – крикнул он на старосту. – Слыхал? Коли был уговор, сполнят все, как надобно. Мало, что ль, казны у Строгановых?

– Не платит вишь, государь… Ты сам даве…

– Чего? Да как ты смеешь, холоп, воеводе поперек молвить? Эй, Акилка, гони его взашей, дай ему пинка.

Акилка с полной охотой ухватил за плечи старосту, поворотил к двери и дал сзади пинка коленом.

Данилка засмеялся, глядя, как у мужика взметнулась длинная борода, как кубарем вылетел он за дверь.

Потом Данила повернулся к воеводе, еще раз поклонился ему и тоже вышел. Очень был рад Данила, что так ловко дело обделал – и отцовскую казну уберег, и воеводу уважил. Когда он шел по двору, оглянулся и посмотрел наверх. У окошка в светлице снова будто мелькнуло что-то, но он и поклониться не посмел, – не увидал бы воевода.

Дьяк из Москвы

Только что Данила вошел к себе во двор – смеркаться уж стало. Вдруг к воротам подскакал вершник[27] с факелом и кричит:

– Дьяк с Москвы от великого государя к Строганову Ивану Максимычу едет. Примайте! Грамоту великого государя везет.

Подивился Данила «Не одно, так другое. Точно сговорились». А по двору уж со всех сторон бежали холопы. Верно, и хозяину дали знать. Иван Максимыч вышел на крыльцо. Данила только успел к себе проскочить, чтоб не заметил отец, как он для воеводы нарядился. Шубу и шапку скинул. Натянул сверху охабень и вышел в сени. На встречу ему попалась Анна, стала его спрашивать, откуда он. Но он только сказал:

– Часу нет, матушка, посля все скажу. Гонец, вишь, от государя. К батюшке надобно. Встретить.

Данила выскочил на крыльцо и стал рядом с отцом.

Строгановские люди поспели уж распахнуть ворота, и поезд как раз въезжал во двор: впереди холопы с факелами, верхами, за ними стрельцы с пищалями, а сзади сани дорожные, запряженные четверкой гусем. В санях двое. А кто – не разобрать. Так в шубы заворочены, что и носа не видно.

Сани подкатили к крыльцу. Ямщик, сидевший на передней лошади, осадил, задние лошади полезли друг на друга и стали. Пар так и валил от лошадей. Иван махнул своим холопам, те живо подскочили и стали вынимать гостей из саней и из верхних шуб разворачивать.

Первый вышел дьяк Казанского приказа Семейко Долженков. Данила видал его, когда был с отцом на Москве. А другой, верно, подьячий.

Иван Максимович сошел с крыльца, поклонился гостям и сказал:

– Здравствуй, Семейко Пахомыч! Всё ли в добром здоровьи? Холода ноне большие. Не поморозил ли чего?

Дьяк тоже поклонился в пояс.

– Здравствуй и ты, Иван Максимыч, спасибо на добром слове. Здоров я. Милостивую грамоту я тебе от великого государя привез.

Иван еще раз низко поклонился.

– Жалует великий государь холопа своего Ивашку не по заслугам. Просим милости до моей избушки. Кланяйся гостю, Данилка.

Данила шагнул вперед и поклонился в пояс.

– Велик сколь стал сынок твой, Иван Максимыч, – сказал дьяк. – Женить надо, на Москву везти.

Данилка нахмурился, но ничего не ответил. Иван Максимыч велел ему сказать матери, чтоб ужин гостям готовили. Сам Иван Максимович прошел с гостями прямо в повалушу. Собрали ужин. Анна послала ключника к столу звать, а сама ушла в опочивальню. Посидела, посидела, да и легла.

«Все едино, – думала она, – до утра ни про что не прознаешь. Иван, ведомо, загуляет с гостями. Пьяный придет. Иной пьяный все выговорит, об чем трезвый и говорить бы не стал. А Иван – нет. Пошутить – пошутит, а про дела говорить не станет».

Иван вернулся не очень поздно и трезвый. Анна подняла голову и спросила:

– С царской милостью тебя, Иван Максимыч?

– Как не милость, – сказал Иван и усмехнулся. – Поминает великий государь, как родитель мой Максим Яковлич многажды его выручал, казны посылал, еще как на престол лишь сел государь. А ноне государство вовсе оскудало, ратным людям и тем платить нечем. Со всех жителей велено пятую деньгу брать – и с бояр, и с гостей, и с посадских, и с крестьян. А к нам-де, Строгановым, сборщиков не посылали. Ожидает государь, что мы и так от усердия своего пошлем великому государю казны неоскудно. А нам за то государь многие милости пожалует.

– Что ж, Ваня, коли государь велит, надобно послать. Чай, хватит?

– Ты считала, что ль? – сказал Иван сердито.

– Неужели нет? – спросила Анна. Вишь, Ваня, сколь разов молвила тебе, не можно так, вовсе разоришь промысел наш. Сказывала я…

– Вся бабья повадка – молвила да сказывала! Не послухали, мол.

– Так и то, Ваня, молвила. Сам ведаешь. Ведь сердце болит, как поглядишь, как все у нас пустошится. А ране-то! Самые первые богачи Строгановы были. Никто равняться не мог.

Иван так посмотрел на Анну, что у нее сразу голос пропал.

– Наскучила ты мне, – сказал он. – Трещишь, что сверчок за печью. Промысел да промысел. А у меня, может, иное на уме. Не чета твоим цыреням.

– А чего, Ваня, скажи, не таись?

– Ладно, ладно, не пой, все едино не поведаю. Погодь, как сполню, чего надумал, будешь знать, питух Иван, аль нет. А ноне спать охота. Не приставай боле.

Анна замолчала.

Плохо спала в эту ночь Анна. Снилось ей, что Иван ближним боярином у царя, а ее будто за Лободу замуж отдает насильно и в Сибирь с ним отсылает.

Проснулась в слезах вся.

«И чего мне тот казак приснился? – подумала она. – И разговору про него не было».

Новый Ермак

На другой день Иван Максимович с почетом проводил дьяка, подарил ему песцовую шубу, а подьячему кафтан на лисьем меху.

Как только дьяк уехал, Иван Максимович позвал к себе Данилку и стал спрашивать, как посмел Степка за ним присылать, и сказал ли Данилка все, как он ему наказывал, что спьяну лишь то Степка сбрехнуть мог, чтоб я на его дворишко прихаживал.

– Все, батюшка, говорил, все, как ты наказывал, – сказал Данилка. Воевода велел тебе сказать, чтоб не серчал ты на него, он до тебя со всем почетом. То посадские лишь больно докучали ему, до государя сулили довести, коль указ он не сполнит.

– Посадские! Ах, они смерды окаянные! Тягаться со мной надумали. Ладно – сунься лишь ко мне староста. И богатеи туда ж! Пивоваровы, да Усовы, да Светешниковы! Приятели тож! Сколь вина на их, псов, стравил. То-то Кузька вечор хорохорился. Спокаются, псы. Дело у меня есть. Гадал Усовым да Пивоваровым нажиться дать, казны у их взять в долг, а ноне пущай у их в пятках свербит. И без их найдется у кого. Шорин, слыхал я, проездом с Перми, у Андрея Семеныча в хоромах стал. Дойди до его, Данилка. Кланяйся, скажи: Иван-де Максимыч просит милости честь ему оказать, до его избушки пожаловать. Дело у его до Василия Степаныча, да и меды-де, скажи, у матушки ладны удались ноне.

Данилка сразу пошел.

Шорин чиниться не стал. Как поспал после обеда, так и пришел.

Иван Максимович велел меду подать в повалушу и Данилку позвал.

Часа три просидели в повалуше. Анна в светлице была. Дверь только открыла назад итти, на лесенку ступила, а они как раз в сени выходят. Шорин – рыжий, приземистый – головой ниже Ивана, – идет, точно ноги у него опутаны, еле переступает, сам в землю глядит. Нет-нет, плечами поведет и в затылке рукой поскребет.

А Иван рядом с ним гоголем шагает. Рад, видно. Сверху вниз на Шорина поглядывает, усмехается. Поставил-де на своем.

Иван с гостем на крыльцо вышли, Анну и не заметили.

Данила сзади шел, заглянул вверх, увидал Анну, взбежал на лестницу и сказал ей:

– Ведаешь, матушка, батюшка у Шорина десять тыщ взять ладит. И дает тот. Просит лишь в залог земли по Чусовой реке, от гор и до самой Камы-реки. А отдавать на Благовещенье через две зимы.

– Неужли отдаст Иван?

– Дает. Лишь бы тотчас казну Шорин выдал. Ныне же Василий Степаныч посчитать сулил, есть ли, нет ли казна. Да ведомо есть. Шибко расторговались Шорины. За нами, вишь, тянутся. Земли норовят поболе к рукам прибрать.

– А чего ж невесел Шорин шел? Я гадала – не по его вышло.

– То так лишь. Цену набивает. А то ему в самый раз. Гадает, видно, – не поплатится батюшка нипочем. Вот земли-то по Чусовой и отойдут к ему.

– Никак тому быть не можно! – крикнула Анна сердито. – Раззор то нам, да и сором.

А тут с крыльца вошел Иван и крикнул:

– Ты чего тут у светлицы топчешься? От баб ни на шаг. А туда же – своя голова на плечах! Подь со мной. Надобен мне.

Данила пошел за отцом. Анна ногой даже топнула. На нее и не взглянул Иван.

Так ничего и не сказал Иван Анне Ефимовне, на что он столько денег у Шорина занимает. Немало времени прошло, покуда все уладилось. Десять тысяч занять не шутка.

Целый месяц прожил на Соли Шорин, То Иван Максимович в нему ходил, то Шорин к Строгановым. Наконец, шепнул матери Данила, покончили дело с Шориным. Уговорную запись Галка написал, что выдает Шорин Ивану десять тысяч, а тот ему все земли по Чусовой реке передает. И чтоб Шорин теми землями два года владел, и с варниц, что там настроены, соль продавали и пушнину у вогуличей выменивал. Строгановым в то не вступаться. А через два года на Благовещенье должен Иван ему те десять тысяч вернуть. А коли не вернет, земли те за ним, за Шориным останутся. И Данила тоже подписал ту уговорную запись. Коли отец ране помрет, он повинен платиться.

Руками побились, грамоты подписали, целых две. Одна у Строгановых в соборе Благовещенском будет храниться, в другую Шорин с собой увезет. Шорин и казну привез. Три коробья денег. В поветь заперли под повалушей. Галка принимал коробья. Целый день пересчитывал деньги мешок за мешком. Он же и расписку дал.

Иван Максимович сразу повеселел, как привезли в дом казну. Заторопился снаряжать Мелеху в Москву. Государю послал три тысячи, и в грамоте Галка написал, чтоб не гневался государь на малом даре. По осени Иван Максимович сулил много больше послать. Данилка рассказал про то матери и сам дивился, откуда отец думает к осени раздобыть казны. Мелехе Иван Максимович дал короб казны для государя, и еще полкороба, а на что – Даниле не говорил. И Галка молчал, хоть и знал наверно.

Когда уезжал Мелеха, Иван Максимович ему строго приказывал вернуться по зимнему пути. Анна Ефимовна довольна была. Совсем пить бросил Иван Максимович, на посад больше не ходил. А самое первое – делом занялся: стал проверять дворовых холопов. Много их было у Строгановых. Еще Максим Яковлевич завел, чтоб было кому защищать, если нападут на Соль поляки или казаки. И оружейный двор свой был у Строгановых, холопы учились стрелять из пищалей, из самопалов. Теперь войны больше не было, Анну Ефимовну давно досада брала, что надобно столько дармоедов кормить.

«Может, земли им поверстают, думала она, – да на пахоту посадят. Говорила я ему тот раз, как в деревню мы ездили. Хозяином становится Иван, – бог даст, за ум возьмется и промысел наладит».

Раз под вечер Анна Ефимовна вышла на крыльцо, Иван в тулупе на завалинке сидит, и Данила рядом с ним. Перед ними холопы толпятся, а Галка со свитком запись ведет.

«Сразу видно хозяина», подумала Анна.

Вдруг издали бубенчики зазвенели, ближе, ближе. Кому бы быть? От посада – не с Москвы, стало быть с пермской стороны. Не Андрей ли Семеныч? Нет, к ним заворачивают, в ворота. Кто ж такой? Шапка баранья – господи! Казак тот – Лобода!

«Вот нанесло окаянного, – подумала Анна. Только лишь одумываться стал Иван, вновь смущать будет, питух непутевый».

Анна Ефимовна с досады ушла к себе в опочивальню и огня не зажгла. Легла на лавку, так в темноте и лежала.

Недолго спустя вошел в переднюю горницу Иван с гостем. Гостя усадил на лавку, а сам прошел через горницу и заглянул в опочивальню. Анну он в темноте и не заметил. А ей не хотелось голоса подать. Велит еще Иван выйти да потчевать гостя.

– Нет никого, – сказал Иван. – Заждался я тебя, Лобода. Терпенья не стало. Выкладывай – где побывал, чего повидал?

– Ну, Иванка, – отвечал Лобода. – Верно ты сказал. Край – конца нет. Хоть три года скачи.

– А посадов много? – спросил Иван.

Какие там посады. Прямо степь, как у нас на Дону, – снег один. А лисиц, а лосей, а оленей! Руками бери. Богатый край, видать. Зима ведь, снег один. А летом-то! Луга, надо быть, То-то благодать! И жилья мало. Дале-то одна самоядь, почитай. Стада, видно, у них несчитанные. А ехать летом надобно, смерзнешь зимой. Водой все – по Вычегде, а там по Пижме, по Печоре и по Усе, до самого Каменя[28]. Разузнал я, верных людей спрашивал. Дорога прямая. Реки-то большие, кое-где только волоком.

Слышит Анна – Иван заходил по горнице.

– Ну, Лобода, коли так, и гадать нечего. Мелеху я на Москву послал за военным запасом, пищалей чтоб купил заморских, самопалов, копий. И велел ему на Москве да в Вологде казаков нанять не мене полсотни. Тут у нас своих холопов наберем сотню. Ты их тотчас учить начинай. Лошадей своих тоже наберем. Как Вычегда пройдет, в тот же час в путь тронемся. За лето весь тот край повоюем. А! Чуешь? Тот край, чай, не мене Сибири. А самоядь ту неужли не повоевать нам? – Самоядь? – крикнул Лобода. – Да ты дай мне десяток казаков, пищалей заморских, а сам дома сиди. Всех их тебе повоюю. Вот как!

– Почто дома? Сам поеду. Воротимся, добра навезем. Государю тем краем челом ударю. А он меня за то ближним боярином пожалует. Пущай все Строганова Ивана ведают! Именитый боярин – царство повоевал. А? Небось, Степка за версту шапку ломать станет. Эх, выпьем на радости, Лобода! Подь в повалушу. Анна бы сюда не пришла. Бабам до времени не к чему сказывать.

– То так. Чай, бабы не для разговору.

– Ну, спасибо, Лобода, – сказал Иван, вставая, – не иначе, как бог мне тебя послал. Памятуешь, в кружале у Замоскворецкого моста впервой сцепились, Мало досмерти ты меня не убил. А там приятелями стали.

Лобода захохотал.

– Ну, и ты, Иванка, таки как примешься человека молотить…

Приятели вышли и громко хлопнули дверью.

Анна вскочила. Сразу точно все перевернулось перед ней. И Иван другим стал, и Лобода. Не бражники они, выходит, не питухи – воины! Оттого, стало быть, о промысле не думал Иван – другое на уме было. Оттого и Лободу выписал. Дело-то какое задумал! Край целый повоевать! Богатырь.

«А ладно ль Иван все то затеял? – подумалось вдруг Анне. – Ермак-то ведь с салтаном сибирским воевал. Тот русские земли зорил, торгу мешал, а самоядь – она мирная. С ней и без того торг можно вести».

«Как бы государь не разгневался. Вместо награды, опалы бы не положил. Да разве Ивана уговоришь? Не послушает все равно».

Сколько ни думала Анна, так ничего и не надумала.

Лукерья – Афонькина женка

Наутро Иван велел седлать и сказал, что они с Лободой в дальние деревни поедут, чтоб не ждали их: может, там и заночуют.

Первый раз, как за Иваном была Анна, одна она осталась. Скучно ей стало к ночи, думалось все про то, что Иван Лободе говорил, а надумать все равно ничего не могла.

«И чего Фроська не идет? – подумала она. – То не прогонишь, а как надобна, так и нет ее. Постель бы постелила, спать лечь поране».

А тут Фроська и вошла.

– Припозднилась я малость, доченька, – сказала она, – ты не серчай. Дело, вишь, какое. Зашла к куме ключнице, а у ей, гляжу, бабка сидит, рекой разливается. И не признала я попервоначалу. А там гляжу – Афонькина женка, Лукерья. По хозяину убивается. Сказывает, с коих пор слуху не было. На Москве ее Афонька покинул, как сам на Соль поехал. В щепетильном ряду[29] у них пол лавки откуплено. Кружевом да иголками торгуют. Сулил ей Афонька тем еще летом побывать. Хозяин-то его на Москву что ни год посылал. А тут второй год пошел – не бывал у ей Афонька и вести не дает. Мелеха, как его хозяин на Москву прислал, зашел к ей побывать, да и сказывает, что Афоньки-де и на Соли нет.

– Так убег же Афонька, сказывал Иван Максимыч, – промолвила Анна.

– Кабы убег, доченька, на Москтве б побывал, Как же. Отсель-то ничего не забрал. Все животы его так в чулане у его и лежат. Не миновал бы на Москве побывать. Да и хозяйку свою жалел Афонька. Дочеришка у их тоже есть. Побывал бы безотменно.

– Так нет же Афоньки тут, – сказала Анна с досадой, – сама ведаешь. И не посылал его Иван Максимыч zикуда. Cтало быть, убег.

– Ох, уж и не знать, что с им сталось! – промолвила Фрося и головой покачала. – Ревет бабка, убивается. Завтра сбирается в соборе панихиду отслужить за упокой души Афоньки. Сказывают, коли по живом панихиду отслужить, беспременно отзовется.

– Все то бабьи молки, Фроська, – с сердцем сказала Анна, лучше б к кому из сродников подалась Лукерья, – может, схоронился у кого холоп. Ведает, что прогневил хозяина. То и на Москву не едет. Опасается, не разыскали б.

Наутро, не успела Анна одеться, как Иван Максимович с Лободой воротились. Иван вошел в опочивальню веселый, раскраснелся с мороза, борода заиндевела. Обхватил он Анну холодными руками за плечи и сказал:

– Ну что, хозяюшка, скучала по муже? Аль, рада была, что не докучал.

– Уж ты скажешь, Ваня, – докучал. И то, ведаешь, скучно было вечор одной-то.

– Ну, ин ладно, – сказал Иван и по спине ее хлопнул, – вишь, приехал. Не уйду никуда. Лошади там у нас отменные. Берегут, видно, холопы. Вели-ка ты Фроське сюда поснедать принесть, а сама покуда мужу сапоги сыми. Замерзли ноги-то. У печки погреюсь.

– Я сама принесу пойду, Фроська-то в собор ушла на панихиду.

– На панихиду? Аль помер кто?

– Да не. Бабьи-то молки. Лукерья, вишь, мужа не сыщет. Говорит, как жив, а панихиду отслужишь, так безотменно отзовется.

– Какая Лукерья? – спросил Иван.

– Да Лукерья, Афонькина женка.

– Афонькина! – крикнул Иван и побелел весь. С лавки вскочил. – В собор! Да как ты смела пущать! Забывать лишь стал, а ты…

Анна тоже вскочила, испугалась.

– Чего ты, Ваня? – сказала она. – Да я и не видала ее. То Фроська…

Иван и не слушал ее больше. Схватил со стены плетку и без шубы, без шапки кинулся из горницы в сени.

Анна побежала за ним, кричала ему вслед:

– Ваня, постой, куда ты? Шапку хоть возьми.

Но он оглянулся на нее и крикнул:

– Не моги за мной! – а сам выскочил из сеней на крыльцо.

Анна со страхом слушала, как он загремел по лестнице, а там увидала в окно, как он бежал по снегу через двор, без шапки в ворота и прямо к собору.

Сердце у Анны замерло.

Минуты не прошло, как с соборного крыльца выкатилась толпа холопов. Все бежали, что есть сил, прыгали через ступени, толкались. Один не удержался, покатился со ступеней. Другие скакали через него. Мужики находу шапки натягивали, бабы подолы подбирали. Все бежали, сломя голову, и со страхом оглядывались назад. За ними выскочил Иван, плетью махает. Кто отстал – наотмашь стегает. Но с крыльца Иван не сошел, остановился, плеть пополам переломил и в снег швырнул. Потом тряхнул головой и снова вошел в собор.

Анна все стояла у окна. Сердце так и колотилось у нее. Никак она не могла в толк взять, чего Иван так вскинулся, – не то осердился, не то словно бы испугался чего.

Тут тихонько задняя дверь скрипнула, и Фроська вошла в сени. Лица на старухе не было, дрожала вся.

– Доченька, – заговорила она, еле дух переводя, что с хозяином-то?.. Нечистый, видно, его. В соборе ведь!.. Отец Лука служил. А он как вскочит с плетью… Не иначе, как нечистый… И ну – стегать всех. «Вызывать вздумали, – кричит. – Я вам вызову…» И сторожа стегать принялся. «Ты, – кричит, – смерденок, набухвостил! Убью!» кричит. Лука в алтарь кинулся, сторож за им. Мы в двери. А хозяин за нами. Стегает по плечам, по головам. Насилу ноги уволокли. Что с им, доченька?

– Иди, Фроська, – сказала Анна, – схоронись где, вон хозяин двором идет. Да Лукерье скажи, пусть уходит отсюда лучше. Нет здесь Афоньки. Попадется она Ивану Максимычу, худа б не было.

Фрося только головой кивнула и скорей ушла в задние двери. Анна тоже ждать не стала, вернулась в свою горницу.

Мелеха

С того самого дня Иван на Анну и смотреть не стал. Точно она в чем-нибудь провинилась перед ним. Да и не на нее одну, на всех глядел волком. Все время проводил с Лободой. Тот принялся холопов учить из пищалей стрелять. Но пищали давно уж в деле не были, лежали в повети, – сыро там, заржавели, ни одна почти не стреляла.

Иван и на то рассердился. Ругал Галку, как он не досмотрел, что пищали в сыром месте лежат. Самую нужную вещь загубили. А больше всего Иван был зол на Мелеху. Каждый день он вспоминал про него, сулил шкуру ему спустить, если по санному пути не вернется. А весна, как на грех, в тот год рано настала. Дорога все стояла хорошая, и вдруг в одну ночь всю развезло ни пройти и проехать. Данила наутро сказал:

– Видно, уж по воде воротится Мелеха.

Иван как крикнул на него:

– Насмерть запорю смерда, коль посмеет воды ждать.

Все в доме притихли. Анна так и не улучила времени заговорить с Иваном про то, что он задумал.

Ужинали раз в столовой горнице. Темно уж стало. Анна собралась в опочивально итти. Марица Михайловна Фомушку медом с ложки кормила – очень он любил мед, вдруг гомон откуда-то пошел. Собаки лай подняли. Под самыми окнами шумят. Иван вскочил с лавки, в сени кинулся. Гуляй за ним, Данила тоже. Марица Михайловна ложку выронила руками всплеснула.

– Ахти, батюшки! – кричит, – Данила, куда ты? Двери запирайте на болты. То, надо быть, поляки вновь воевать нас пришли. Феона, Агашка, в светлицу меня ведите. Там схоронюсь. Фомушка, бежи скорея!

Анна к окну подошла. Во дворе факелы мелькают. Людей нашло много, в шапках бараньих, с пиками.

– Матушка, сказала Анна, – не поляки то. Казаки будто, только пешие.

– Ой, того лише! – закричала Марица Михайловна. Охальники те! Осрамят всех, да и порубят. То уж не Гуляйка ль тот своих вызвал. Чуяло мое сердце, что сгубит он нас.

Задыхается сама. Слушать ничего не хочет. Феония и Агашка под руки ее подхватили. Фомушка на четвереньках скачет. Кричит свое:

Казаки пришли,

Медку привезли.

Потащили Марицу Михайловну в сени. Оттуда по лестнице в светлицу. Агашка вперед идет, за руки тянет, Феония сзади подпирает. А Марица Михайловна пыхтит, ноги поднимает, кричит:

– Скорея! Скорея!

Девки из светлицы повысыпали. Визжат, перегибаются через перила, помогают тащить хозяйку. Как дверь в светлицу захлопнули, сразу стихло в сенях.

Вышла и Анна. Холопы давно разбежались все кто куда. На дворе тоже затихло. Только Иванов голос раздается. Анна приоткрыла наружную дверь, вышла на крылечко – полон двор народу, и все чужие. Свои холопы тоже выбежали, жмутся по сторонам. А те все к крыльцу сгрудились. Много – не меньше сотни, пожалуй. Иван сошел на лестницу, а на ступенях перед Иваном Мелеха на коленях стоит. Шапку на землю кинул, кланяется. Сам в грязи по пояс.

Иван кричит:

– Чего спозднился так, страдник? Гужом, по санному пути запас воинский велел привезть. Где обоз?

– В Устюге складено, на нашем подворье. Дозволь слово молвить, Иван Максимыч. На Москве у меня зимнее время изошло, с пищалями все водили. «Завтра да завтра. Дай срок». Насилу дождался. А за Вологдой враз обняла весна. В самое раскалье в Устюг пришли.

– Не было такой ряды, – закричали казаки, – кой путь пехтурой! Мало гладом не поморил пес! Казаки мы, чай, не землерои.

– Молчать! – гаркнул Иван так, что точно ветром всех качнуло. – Казаки! А кони где, а самопалы? Обдеру всех! Собаками затравлю! Эй, холопы, гони их в чуланы людские на задний двор, потрое в чулан. Поварам велеть в челядиной избе ужин собрать, мыльню истопить.

Казаки как услыхали про баню да про ужин, сразу повеселели.

– Спасибо! – кричат, – оголодали мы. Прикажи вина дать, хозяин. Вот как заслужим!

– Ладно, гони их, чего стали!

Холопы окружили казаков и погнали на задний двор. Мелеха все стоял на коленях перед хозяином и говорил:

– Казаков ты велел, государь, справных нанять. А казаков ноне мало в нашей стороне, к себе ушли, на Дон да на Днепр. Немалое время на их извел. Коих по дороге сманил, а остальных в Вологде наймовал. Справные все, не питухи, не тати.

– А на что казаки, как пищалей нет? Толкуешь тоже, смерд! Как смел запас кинуть? А? – крикнул Иван. – Шкуру спущу, собачий сын! За воинским запасом послан был, пес окаянный! Где запасы?

– Батюшка, Иван Максимыч! Нечем взяться, проезду нет. Ни тебе на санях, ни на колесах. В три дня на барках сплавим, как Сухона пройдет.

– Пройдет! Ах ты, собачье ухо! Да ведаешь ли ты, смерд, что нет мне часу ждать. Сам с половодьем в поход пойду. Тотчас взад ворочайся, в Устюг. Сколь коробьев с запасом покинул там?

– Да полста будет, Иван Максимыч.

– Завтра ж сбирай холопов, полсотни тож аль еще с десяток прихвати. Чем свет в Устюг с ими пойдешь. Пущай на плечах волокут коробья.

– Иван Максимыч, ослобони! Через силу на Соль сволокся. Ноги ободрал, не осилить.

– Да как ты смеешь, худой смерд, хозяину так молвить! Я те ходу дам! Живо побежишь, до самого Устюга.

– Эй, Юшка, Пронька! – крикнул Иван Максимович и хлопнул в ладоши. – Живо козлы во двор! Всыпь Мелехе полста кнутом. Да, мотри, Пронька, не норови Мелехе, не то сам попробуешь.

– Помилуй, Иван Максимыч! – вопил Мелеха, хватая хозяина за полу кафтана. – Умилосердись! Мало не помер в пути. Ноженьки не идут вовсе.

– Ладно пойдут, как всыплют горячих, – сказал Иван. С силой стряхнул с себя Мелеху и вошел в сени.

* * *

Чем свет послал Мелеха Семку своего за кумом ключником и передал ему хозяйский приказ: созвать шесть десятков холопов итти в Устюг за кладью.

Ключник послал по чуланам и холопским избам сгонять дворовых, что помоложе да посильней.

Когда Иван Максимович встал, перед крыльцом в грязи уже топталась толпа челяди. Мелеха чуть живой стоял впереди. Зубы у него стучали, хоть на дворе было не очень холодно.

Иван Максимович и не поглядел на него.

– С богом, робята, – сказал он, – до Устюга рукой подать. Живо отмахаете. Коли ране полой воды возворотитесь, по алтыну всем велю выдать. Мотри, коробья не подмочить. На талый снег ставить не моги! Коли пищали мне сгубите, всех перепорю. Шкуру спущу! Памятуйте.

Холопы поклонились в пояс и побрели за ворота. Мелехина жена шла за ним, утирая рукавом слезы.

Холопы

Строгановский двор совсем переменился. Не узнать. Раньше пусто на нем было, только у амбаров приказчики мехи взвешивали, и Галка записывал, а теперь все время казаки толпились. Иван Максимович велел им выдать новые кафтаны, сапоги, луки со стрелами строгановской работы. Из сельца Введенского пригнали целый табун лошадей. Каждый день под вечер казаки их пробовали. И хозяева и холопы собирались поглядеть.

Гуляй стоит на крыльце, хлопает в ладоши, а казаки скачут без седла, гикают, на все скаку вскакивают ногами на спину коня. А лошади только фыркают и встряхивают головой. Слушаются казаков, как ягнята. Строгановские холопы только рты разевали. Они и сами не плохо ездили. Осенью и весной иначе, как верхом, никак и не проедешь. Поневоле привыкали. А такой езды они и не видывали.

Иван Максимович велел Галке отобрать из холопов сотню и отдал их под начало Гуляя вместе с казаками. Гуляй тоже не пил теперь. Ходил по двору в шапке набекрень, веселый. Только как девка выбежит, он глаза страшные делал. Данила так и ходил за ним. Все пробовал дознаться у него, куда они с отцом собираются. Но Гуляй только усмехался и говорил:

– Батьку своего пытай, я и сам не ведаю.

А Иван Максимович тоже отмалчивался.

Раз Данила не вытерпел, подошел к отцу и прямо спросил:

– А когда ж поедем мы, батюшка?

– Ты что ж гадаешь, с собой тебя возьму? – засмеялся Иван. – А дом да промысел на кого ж кинуть? На Анну? Не гоже бабе. Она, ведаю, охотилась бы, да я не желаю. Ты хозяином полным станешь. И Галке и приказчикам всем накажу тебя слухать. Ты все, как при мне, блюди. Матку почитай, а в делах своим умом ладь. Не робенок. Да дури, мотри, никакой чтоб не было. Ворочусь, на Москву поедем, невесту тебе высватаю. А покуда на девок не пялься, будет время.

– Да я, батюшка…

– Ну-ну, ладно, не в укор я.

– А ты разве надолго, батюшка?

– Да уж ближе Успеньева дня не ждите. А, может, и позднее. По воде ворочусь, до заморозков дома буду.

– Далеко собрался, знать, батюшка.

– Не ближний путь. Да ты уши-то не развешивай. Кабы надобно тебе знать, сам бы сказал. Не твоя забота. Эх, Мелеха не ворочается. Ехать пора. Вишь, Вычегда набухла. Ночью взмоет лед безотменно.

* * *

В ночь и верно взломало лед. Весна в тот год дружная была, сразу лед понесло, запрудило всю реку. Поднялся грохот, точно из пушек пальба. За сутки весь лед пронесло. Хоть сразу струги спускать.

Иван велел осмотреть три больших струга и десяток плоскодонных кочек. Приготовили все, только за Мелехой остановка. А Мелеха все не возвращался. Иван час от часу злей становился. Все люди притихли, норовили на глаза хозяину не попадаться.

Льда и помина не было, когда раз в обед заскрипели ворота, и один за одним стали входить холопы. У всех за плечами были привязаны коробьи. А самые большие ящики тащили на палках подвое. Люди еле ноги волокли. В грязи по пояс. На ком сапоги были, и те расползлись. А от лаптей не осталось и лычка. Шли все босые. Потянулись гуськом к крыльцу, идут ни живы, ни мертвы, не поднимают глаз от земли, из сил выбились, а знают, не помилует хозяин, – опоздали. Иван Максимович садился за стол. Только успел лоб перекрестить, как вошел ключник и сказал:

– С Устюга люди наши пришли, Иван Максимыч.

– С кладью? – спросил Иван.

Отпихнул ногой скамью, вскочил и пошел из горницы, стуча сапогами. Жилы у него на лбу вздулись, кулаки сжал, но молчал, точно злобу в себе копил.

Примолкли все. Марица Михайловна даже закрестилась. Фомушка на пол сел со страха. Данила посмотрел на мать. Анна ему кивнула, он встал и пошел за отцом.

Иван вышел на крыльцо, поглядел на холопов – все стояли, понурившись. Коробья составили на землю перед крыльцом.

– Где Мелеха? – сказал Иван не громко. А только от его голоса точно оборвалось что-то у всех внутри.

Ни один холоп не мог слова вымолвить.

– Оглохли? – спросил Иван погромче. – Ну ты, Климка, – сказал он переднему, – сказывай, где Мелеха? Схоронился пес, аль убег?

– Помер Мелеха, – ответил Климка застуженным голосом. – До Устюга не добрел. Трясавица схватила. Вдвоих волокли. Мало не доходя и помер.

Иван помолчал.

– А с товаром как? – спросил он погодя.

– То и задержка вышла. В Устюг мы его приволокли, Мелеху, на подворье на наше. А там по Устюгу гул пошел: «Строгановские-де холопы мертвое тело приволокли». От воеводы подьячий пришел.

– А воеводино какое дело? – спросил Иван.

– Да не убили ль де кого досмерти. Спросы пошли да расспросы – почто-де в самое раскалье шли? Да как-де человека загубили? А мы что? Не от нас помер, – прибавил Климка зло, но испугался и смолк.

– Ну! – крикнул Иван. – Чего ж воевода?

– Покричал на нас воевода, посулил было в железа посадить, а мы ему сказывали: не своим-де изволом пришли, Иван Максимыч по запас по свой прислал.

– Hy?

– Воевода сказал: Иван-де Максимыч за почестью не постоит, пущай-де идут.

– Вишь, приказное семя, – сказал Иван Максимович, – на всем норовят взять. Данилка, – обернулся он к сыну, – будешь на Устюг посылать, вели воеводе лисиц на шубу свезть. Все коробья тут?

– Все, Иван Максимыч. Полста, как велено. Мало руки-ноги не поломали, бездорожье, зажоры. По брюхо в воде брели.

– А не подмочили, страдники?

– Не, Иван Максимыч. Бережно несли. На угорках лишь ставили, а как бродом шли, на плечах несли. Уморились!

– Ну, пошли по местам, – сказал Иван.

Холопы переступали с ноги на ногу, но не расходились.

– Чего стали? – крикнул Иван. Сказано – пошли.

– Сказывал ты, Иван Максимыч, – несмело заговорил Климка, – по алтыну-де…

– Чего? – крикнул Иван. – По алтыну? А кнута хошь? Сказал, коль до полой воды возворотитесь, а вы коли пришли? Сколь время из-за вас, страдников, зря сгубил. Вас бы всех ободрать надобно. Часу лишь нет. Богу молитесь, что спины целы. По алтыну!..

Холопы не ждали больше. Молча, свесив головы, побрели они на задний двор, по своим чуланам.

В поход

В один день собрался Иван. Кладь уж давно была на стругах, теперь погрузили только военный запас.

Марица Михайловна позвала к себе сына благословить. Дала ему в дорогу любимый образ Ивана-юродивого. Иван Максимыч было пошутил:

– Мне бы лучше Ивана-воина, матушка.

Но Марица Михайловна испугалась, даже руками замахала:

– Что ты, что ты, Ванюшка! То не наш святой. Наш-то в обиду бы себе не взял. Заступник наш перед господом Иван-то юродивый. Вон и Фомушка скажет. Хошь, спытаю Фомушку.

Иван Максимович не рад был, что и начал.

– Ладно, ладно, матушка, я так лишь, в смех.

– А ты не смейся над святыми божьими, сынок. То грех незамолимый. Дай Фомушке денежку, Иванушка, господь тебе сторицей воротит.

Иван торопился. Он развязал кошель, сунул Фоме деньгу и поклонился в ноги перед иконой.

Марица Михайловна долго крестила его, утирая слезы левой рукой, а потом притянула его к себе и зашептала ему в ухо: Ванюшка, неужли беса-то того с собой берешь?

– Какого беса?

– Да Гуляйку того, прости господи.

– А как же, матушка, то мне первая помога.

– Ох, Ванюшка, сам не ведаешь ты, какую беду на себя накликаешь. Не дал ты мне ране-то молвить. Бес ведь то. Перекинулся лишь казаком. Анна то всё.

– А ну, матушка, не переслушаешь тебя, – сказал Иван. – Часу нет. Прощай. Не навек. К осени жди, даров привезу.

Иван поцеловал мать разок, кивнул Фоме и Феонии и вышел. От матери прямо к Анне пошел Иван.

Анна как взглянула на него, так чуть не ахнула. Никогда она его таким не видала. Кольчуга блестящая до самых бедер, на ногах наколенники кожаные, на боку сабля, за поясом нож длинный, в руке шлем медный. Богатырь! Анна скорей в ноги ему поклонилась, чтоб не увидел Иван, как у нее сразу глаза слезами налились.

– Прости, Иван Максимыч, коли в чем не угодила тебе – сказала она.

А когда Иван поднял ее, она обняла его и шепнула:

– Ваня, пошто неласков так до меня? Слова не молвишь. Ровно чужая я тебе.

– Ну-ну, ладно, – сказал Иван, – ведаю я, зла мне не мыслишь. Так лишь – не одной мы запряжки. Больно норовиста. Ну, бог даст, укатаешься, ладней заживем.

Он поцеловал Анну, и в глаза ей заглянул.

– Вишь, – сказал он и усмехнулся. – Иная заревет – не глядел бы, а ты от слез краше лишь. Анна улыбнулась сквозь слезы и обхватила Ивана за шею, точно не хотела пускать его. Но Иван снял с шеи ее руки, поцеловал еще раз и посадил на лавку.

– Сиди, – сказал он, – тут. Во двор не ходи. Данила проводит. Мотри за парнем, не загулял бы. И с Устькой Степкиной чтоб ни-ни! Примечал я, зыркает на нее в соборе. А на промысле – его воля. Не вступайся, как и ноне. Пущай приучается, не дите.

Анна ничего не сказала, только слезы высохли у нее, обидно ей стало. Но Иван и заметить не успел. Кивнул еще разок и быстро пошел к двери.

А Анна, хоть и не велел Иван провожать, тоже не утерпела. Накинула убрус, вышла за ним в сени, отворила дверь и на порог стала. Со двора ее заметить трудно было, а перед ней весь двор на виду.

Во дворе впереди всех красовался на белой лошади Гуляй-Лобода в синих шароварах, в алом атласном кафтане. Седло у него все было разукрашено самоцветными каменьями. Кривая сабля тоже горела как жар. За ним казаки выстроились по четыре в ряд. В бараньих шапках, в красных кафтанах. К седлу копья приткнуты, за спиной пищали, сбоку колчаны со стрелами, через плечо луки. По ноге сабли болтаются, а за поясом плети. Таких воинов не то что самоядь – и татары испугаются. Посчитала Анна – шестьдесят человек, сила немалая. А за казаками свои холопы. Тоже на лошадях и со снарядом воинским. А все же сразу видно – не казаки. Ружье у кого сзади висит, у кого поперек седла. И одеты тоже – на ком тулуп, на ком азям, шапки разные. И лошади под ними будто не те. Кругом бабы обступили, ревут. Между ног лошадиных парнишки вьются.

Ивана сразу и не увидала Анна. Лошадь ему к самому крыльцу подвели, из дверей не видно. Не утерпела она, вышла наружу и заглянула через перила. Как раз в то время Иван вскочил в седло. Конь копытом забил. Иван поводья натянул и выехал вперед, к воротам. Стал там, коня поворотил и крикнул чего-то. Казаки зашевелились и мимо него в ворота проезжать стали. Анна на них и не глядела. Не могла от Ивана глаз отвести. Кольчуга на солнце так и загорелась, шлем тоже. Через левую руку щит стальной вздет. Конь под ним тоже весь разубранный: и голова, и грудь, и бока точно чешуей покрыты. Над глазами и то раковины. А Иван сидит словно на лавке, не шелохнется. Конь голову пригибает, ногами переступает. Воеводой бы Ивану быть на войну полк вести. Где ему промыслом ведать! Вот бы Шорина на коня посадить, как есть мех с солью был бы!

Казаки все прошли, за ними свои холопы потянулись, и бабы туда же, суются, бегут, за ноги их хватают, ревут. Иван приподнялся в стременах, крикнул что-то, взмахнул плетью, бабе одной попало. Поотставали бабы.

А парнишки все же прошмыгнули в ворота. Как выехали ратники из ворот, Данила к отцу подбежал. Галка, приказчики, ключник обступили кругом. Иван говорил им что-то и на Данилку указывал. Данила в ноги отцу поклонился. Иван перекрестил его, потом наклонился с седла, обнял, по плечу похлопал. Слугам поклон отдал, натянул поводья и сам за ворота выехал.

Анна поглядела еще вслед Ивану, потом перешагнула назад через порог, закрыла дверь и пошла к себе в горницу. Села на лавку, слезы к горлу подступили. Сама на себя дивилась. С чего бы горевать? Не жалел ее Иван. И она не по любви за него шла. А ноне хозяйкой полной осталась! Данила из ее воли не выйдет. Чего же слезы лить?

Часть третья

Дворовые и варничные

Всадники повернули влево, вдоль Вычегды, мимо посада. Впереди Иван с Лободой, за ними казаки, а позади ратники из холопов. Дворовые мальчишки наперегонки гнались за ними, холопы и посадские тоже вышли на площадь и смотрели вслед Ивану Максимовичу. И из варниц высыпали работники поглядеть на хозяина в невиданном уборе и на казаков. Двадцать лет в Соли не бывало казаков. Молодые парни только от стариков слышали, как казаки приходили разорять посад. А теперь хозяин с казаком дружит и на службу казаков набрал.

Орёлка притаился в леске у дороги и во все глаза глядел на казаков. «Вот воины, так воины, – думал он, – не то, что холопы. Конь в конь, рядами. А наши гурьбой, словно в Устюг за товарами. И приказчик Неустройка впереди. Вишь, и Рычку своего на седло посадил». Так бы и вскочил Орёлка на лошадь, ускакал куда глаза глядят от тех варниц окаянных.

Проехали всадники, мальчишки один за другим стали отставать. Рычку отец тоже ссадил на землю, и он побежал следом за ребятами.

– Рычка, a Рычка! – крикнул ему Сысойка. – Стой, куды гонишь?

Рычка остановился.

– Чего тебе?

– Куда хозяин-то погнал?

– Эх ты, соленый нос! – крикнул Рычка. – Того не ведаешь!

– А ты, Рычка-затычка, поди, ведаешь?

– Как мне не ведать. Мой батька дозорный, – вперед всех едет.

– Брешешь, вперед казаки, – сказал Сысойка.

– Дурень, то тут. А как выедут, где вороги, так он вперед всех.

– Какие вороги?

– Ну, какие? Ведомо какие. С какими драться будут.

– Аль они воевать станут?

– Гляди-ка, робята, – крикнул Рычка дворовым мальчишкам, – то-то ржа цыренная, ни про чего не слыхивали!

– В рассоле рожоны, в цыренях крещены! – затянул один мальчишка.

Вдруг из-за дерева на него вихрем налетел тощий оборванный парень, вцепился в волосы, повалил на дорогу и принялся тузить.

И варничные и дворовые парни рты разинули.

– Да то наш Орёлка! – крикнул Рычка. – Ты чего вяжешься, клевак[30] цыренный?

Все парни и с варниц и со двора кинулись с кулаками на Орёлку. Но Орёлка бросил первого мальчишку, расшвырял других и так же быстро умчался в лес, как и выскочил оттуда. Ребята с удивлением глядели ему вслед.

– Порченый он, что ль? – спросил Рычка.

– Наушник, – сказал Сысойка. – Доводить было почал, как на варницы его сослали, да мы здорово вздули. Опасается ноне.

– О! – вскричал Рычка – Коли доводчик, ему ноне раздолье. Иван Максимыч как поехал, весь промысел на Данилку покинул. А Орёлка-то с им приятелем был. Голубей ему своих дал, как Жданку хозяин запорол. Пройда парень.

– Видать он к Данилке-то и бегал, – сказал Сысойка. – Да неужели Данилка ныне хозяин? Смехота. Мало поболе Орёлки.

– Ништо! Волк-от и матку сосет, да зубы скалит, – сказал Рычка.

– Рычка, – сказал Сысойка, – кого ж хозяин воевать будет?

– Кого? – Рычка минуту помолчал. – Кого ж? Перского[31] салтана, ведомо. Тот, слышь, Астракан-город повоевал. Вот государь нашего туды и послал выручать.

– А далече тот Стракан-город?

– Далече. Коло Камени[32] – не задумываясь врал Рычка.

– А тот казак, что с хозяином ехал, отколь? – спрашивал Сысойка.

– А то сам казацкий Ермак – вроде первого воеводы у них. Он нашему государю все царства повоевал. Одное Перское царство осталось. Как его повоюет, так наш царь сам салтаном станет.

Рычка и сам не знал, откуда у него чего бралось. Благо варничные ребята слушали его, развесив уши.

– Салтаны, чай, нехристи? – несмело спросил Сысойка.

– То ране было, – сказал Рычка. – Ну да неколи мне с вами, с солеными носами! – крикнул он, чтобы не слушать новых вопросов. – Айда, робята, снедать пора.

Сысойка не ответил на обиду, он сам бежал стремглав через площадь назад к варницам рассказать деду все новости.

– Дедка Надейка, дедка Надейка! – кричал он издали. – Наш хозяин за Камень пошел. Перского салтана воевать, а хозяином Данилка, а наш царь салтаном станет, они ноне крещеные. А Орёлка Данилке голубей дал.

– Коему Данилке? – спросил повар.

– А Иван Максимычеву, – сказал Сысойка, – хозяин ему весь промысел покинул.

Повар захватил парня за ухо и стал драть, приговаривая:

– Кому Данилка, а тебе Данила Иваныч!

Сысойка заревел благим матом, а старик подтянул его к себе и зашептал:

– Мотри, Орёлка доведет, а хозяин тебя отодрать велит.

– Данилка-то? – крикнул Сысойка.

– Вот те и Данилка, неслух дурной! – сказал сердито Надейка и дал внуку подзатыльник.

– Чего там про салтана Сысойка врал? – говорил сам с собой старый повар. – Надолго, стало быть, Иван Максимыч отъехал. Так про варю и не молвил ничего. Оттаяла земля, починать бы варю пора.

Молодой хозяин

На другое утро на берегу Солонихи около варниц толпились работники. Трубные мастера качали рассол, ярыжки таскали дрова, подварки затопляли печи. У первой варницы стоял старый повар и смотрел, как парни выливали в цырень ведра рассола.

– Стой, стой! – крикнул он вдруг, – погодь! Не гомони.

Он прислушался. Дрова сухие, а шипят точно водой политы.

Повар выхватил из печи одно полено, сунул голову под цырень над самой ямой, посветил себе и крикнул подварку:

– Тащи вон поленья! Слышь, шипит, рассол текет. Вовсе проржавели, стало быть, цырени. Чего делать-то? Подь живо по иным варницам. Молви, пущай доглядывают повара. У нас-де текет. Много б рассола враз не лили. И затоплять пущай погодят.

Подварок побежал.

– Грех-то какой, – говорил Надейка, качая головой. – Варя вовсе пропадет. Время-то горячее.

– То и ладно, – сказал один из работников. Хозяин молод, не приметит, а мы тем часом погуляем.

– Молчи, Артюха, – крикнул Сысойка, – у хозяина-то, слышь, тут приятели живут, в одночасье доведут.

– Вишь, дурни, – сказал повар, – не приметит хозяин, что варницы стоят. Чай, дым-то наш и с хозяйского двора видать. Беги, Орёлка, на хозяйский двор, молви Даниле Иванычу, повар-де Надейка просит его тотчас до варниц дойти, беда-де с цыренями приключилась.

– Может, иного кого пошлешь, Надейка? – хмуро сказал Орёлка. – Вишь, чего молвят, черти.

– А ты не слухай дурней. Велю, стало быть, бежи. Ну, живо! Мотри, Данилкой хозяина не кличь.

Орёлка побежал.

– Почто ты его, дедка? – спросил Сысойка. – Сам ведаешь – наушник.

– А чего ему доводить-то? Пущай увидает хозяин, что в чести у нас Орёлка, до его допущаем. Ладней так-то оно, коли впрямь в случай Орёлка попал[33].

Орёлка бежал и ног под собой не слышал. С коих пор он Данилки не видал – голубей вместе гоняли. Неужели запамятовал? Хозяин же он ноне. Похочет – вовсе с варниц возьмет. Может, в приказчики выведет. Не робенок же он. И грамоте научен. Покажет он тем соленым носам…

Завернул Орёлка на площадь, а навстречу ему из ворот сам Данила вышел.

Орёлка так и стал столбом сразбегу.

– Дани… ла Иваныч, – начал он, еле переводя дух.

– Ну, чего? – спросил Данила.

– Надейка… повар… просит… дошел бы ты тотчас до варниц… Беда там…

У Орёлки совсем из головы выскочило, что такое с варницами. Не думал он вовсе об них, пока бежал.

– Какая беда? – спросил Данила.

– Да вишь… – начал он, – цырени там. Не ведаю чего, Данилка… Данила Иваныч.

– Вишь, дурень, – сказал Данила. – На варницах сидишь, а чего приключилось – не ведаешь. Ну, бежи, молви Надейке, тотчас буду.

Орёлка стоял на месте. Данила уж зашагал к пристани.

– Ну! – крикнул он, обернувшись, – чего стоишь ровно пень? Прямой дурень! Бежи, сказано. Орёлка побежал к варницам. «Вот те и вспомнил, – думал он. – Облаял лишь… у проклятый».

– Тотчас придет, – крикнул он издали Надейке.

– Ладно. Живо ты обернулся, – сказал Надейка.

– Видно, хозяин-то не больно с им беседу вел, – засмеялся Артюха.

Орёлка молчал.

– Дай срок, – сказал Сысойка, – хозяин за им ключника пришлет, в хоромы к столу звать.

– Будет вам, дурни, зубы скалить, – сказал Надейка. – Мотри, хозяин идет.

От пристани по берегу Солонихи, закинув назад голову и стараясь шагать пошире, подходил Данила.

– Чего там у тебя приключилось? – спросил он громко.

– Да, вишь, батюшка, Данила Иваныч, – сказал Надейка, – самое время варю весеннюю починать. Затоплять было стали. А рассол-то того, текет.

– Куда текет? – спросил Данила.

– Да скрозь, стало быть. В печь, в огонь. Проржавели вовсе цырени.

– Чего ж не сказывал?

– Как не сказывать, Данила Иваныч? Сколь разов батюшке твому доводил – безотменно-де чинить надобно… Не слухает хозяин. С того ж и соль наша испоганилась вовсе. Бракуют. А ноне и вовсе варить не можно – утекет рассол весь. Кои цырени еще малость держатся, да я не велел затоплять, – може, все разом чинить велишь. Донья бы лишь покуда новые. Полицы[34] же есть, поди. Хошь, погляди сам.

– Ладно, чего глядеть. Матушка еще поминала. – Ладно, Надейка, тотчас пришлю полиц со двора и кузнецов тож. Пошли кого в помощь полицы таскать.

– А вон Орёлку хошь бы. Справный парень, – сказал Надейка. – Може, и вовсе во двор возьмешь?

– Какой справный, – сказал Данила. – Чего приключилось тут – и то не растолковал. Тут пущай работает. А коль слухать не станет, – поучить велю. Озорной парень.

Данила повернулся и быстро пошел к дому.

– Вишь ты, – сказал Надейка и поскреб в затылке.

– То, знать, замест обеда… – начал Сысойка.

– Не замай его, – сердито крикнул Надейка, оглянувшись на Орёлку.

Тот стоял, сжимая кулаки, и молча глядел вслед Даниле.

– Артюха, Сысойка, – сказал Надейка, – бежите на хозяйский двор полицы таскать.

* * *

Данила пришел во двор, кликнул младшего приказчика Федьку Зыкова и велел ему отворить амбар с железным запасом.

В амбаре навалено было много всякого добра – и сверла, и мотыги, и скребки, и клещи, а железных досок не видно было.

– А полицы где? – спросил Данила.

– А вон одна лежит, да еще там в углу три, альбо четыре, – сказал Федька.

– Чего зря мелешь – три, альбо четыре, – перебил его Данила. – Чай, у нас тыща, альбо полторы было. Памятую я, мальчонком еще был – гора цельная тут лежала, с Орёлкой мы лазали… – Чего помянул, Данила Иваныч, тому годов пять, чай, будет, – сказал Федька.

– Ну, так чего ж, – сказал Данила. – С той поры не чинили ж вовсе цыреней. Куда ж девались?

– А Усовым продал хозяин в тот год, как Жданку запорол, что казны мало привез.

– Лжа то, холоп, – рассердился Данила. – Сами мы железо покупаем. Как то может статься, чтоб полицы продал батюшка? Покличь тотчас Галку.

Около амбара топтались Артюха с Сысокой и заглядывали в дверь.

– Вы чего тут суетесь? Спросили вас! – крикнул на них Данила.

– С варниц мы, хозяин. Надейка нас послал полицы таскать.

– Бегите, велите Надейке, сам пущай придет.

Подошел Галка. Данила спросил его, правда ли, что Иван Максимович продавал полицы.

– А вот, подь со мной в черную горницу, Данилушка, – сказал Галка, – сам почитай, благо грамотен.

Данила молча пошел за стариком в горницу, где хранились все счета и грамоты. Галка скоро нашел там усовский счет.

«Лета 7134 от сотворения мира, – написано было там, – а от рождества Христова 1626, маия в осьмой день продал я, Строганов Иван Максимович, Усову Семену Пахомову полиц железных полторы тыщи, по 30 рублев сотню. Получил я, Строганов Иван, от Усова Семена 450 рублев. Строганов Иван. Полицы полторы тыщи получил – Усов Семен».

Данила молча вернул грамоту Галке, а сам вышел во двор. У крыльца его уже ждал старший повар.

– Надейка, – сказал Данила, – подь в повалушу, спросить мне тебя надобно.

– Вишь, Надейка, – начал Данила, сев на лавку.

Повар стоял перед ним, держа шапку в руках.

– Полиц у нас, выходит, нету. Кои цырени покуда держатся, пущай в тех варницах варю починают. А я тем времем Федьку в Вологду пошлю полиц закупить. Как Вычегда разольется, пущай все цырени починят, летнюю варю чтоб с чинеными починать.

– Вот и ладно, Данила Иваныч, на что лучше, – сказал повар радостно. – Давно бы так. А то, вишь, сором. Строгановскую соль да браковать стали покупщики. Видно, ты, хошь и молод, а промысел понимать могешь, Данила Иваныч.

– Ладно, старик, – сказал Данила и погладил подбородок – бороды-то у него еще не было. – Молви ты мне вот чего. Батюшка-то, може, надолго уехал. А мне, вишь, охота к тому времю, как он воротится, соль вовсе выправить. Я тебе про все скажу, чего надумал, – слыхал я, тебе еще дед покойный веру давал. Слухай ты меня. Мы на Москву соль сплавляем – путина-то какая. Провоз один во что стает, а там пошлина дорожная. В Вологде б куда сподручней. Пушнину же в Вологде продаем. Гости заморские покупают. А соль нашу ни по чем не берут, бракуют. Свою из-за моря везут наше сало засаливать. Ты мне вот чего скажи, Надейка, да не зря, мотри. Обмозгуй перво. Коли мы цырени наново починим, станут заморские гости нашу соль покупывать. А?

Надейка поскреб в затылке.

– Да оно, вишь ты, Данила Иваныч… Кто знат… – А пошто тебе заморским продавать? Аль своих не стало?

– Говорил я тебе, кому ж в Вологде, кроме заморских, а на Москву провоз дорог.

– Вишь ты, Данила Иваныч, – заговорил Надейка чего я тебе скажу… Сказать, дед твой, Максим Якович, уж вот был хозяин. Промысел вот сколь берег. Цырени что ни год чинили донья новые ставили…

– Ну?

– Ну, вишь ты, а заморские-те гости ни по чем нашу соль не покупали, браковали же, дьяволы… Сало у нас же покупают, стервецы, а соль со своих краев волокут. Вишь, беси!

– С чего ж так?

– Не ведаю, батюшка. Сам Жданку еще, покойника, пытал. Говорил, будто как с горчинкой соль-то наша, а мы-де привышные, так и не расчухаем. А я так мекаю – заговоренная, может, у их-то соль. Как ей посолишь, то и не тухнет мясо. У нас-то и впрямь солонина-то духовитая бывает, не единожды. Вот ноне, при Анне-то Ефимовне – дай ей бог здоровья – все ладную солонину присылает нам на варницы приказчик. Да и то молвят люди… Зря, може. Не гоже будто тебе и сказывать.

– Говори, старик, все говори, сказываю.

– Да, вишь, молвят люди, Анна-то Ефимовна тогоде.

– Да чего ж?

– Ворожить, мол, она, может.

– Э, Надейка, пустое молвишь! Я гадал, про соль ты чего, а ты бабьи молки сказываешь.

– Чего люди, то и я, Данила Иваныч. А, может, и впрямь напраслину взвели. Хозяйка она – Анна Ефимовна справная. А что спорится у ей все, то, может, и не с того вовсе, что с нечистым она знается.

– Пустое то все, Надейка. Ты мне про соль скажи. Стало быть, гости заморские и при Максим Яковличе соль нашу браковали?

– Браковали, батюшка, Данила Иваныч, браковали. А с чего – подлинно не ведаю.

– Ну, ладно, старик, подь, починай варю, где можно. А к полой воде я полиц выпишу. Чинить станем.

– Правильный хозяин, – думал повар, идя в варницы, – даром, что молод. Даст бог, выправит промысел-то. Не пропадать же. Дурни те парни, гадают, как цырени спортятся, так им работать будет нечего. На ямчуг[35] посадят, того лише будет.

Коровки божьи

Только что Данила собрался пойти к Анне Ефимовне рассказать ей про варницы, как к нему в повалушу вкатилась Феония.

– Батюшка, Данила Иваныч, – затарантила она, – подь скорей к государыне Марице Михайловне. Беда. Скорее, батюшка!

– Занемогла, что ль, бабка Марица? – спросил Данила. За матушкой бежи, Феона.

– Ой, чего и молвишь ты, батюшка. – Феония замахала руками. – Сам-от ты подь, Данила Иваныч. Фомушка там криком кричит.

Данила пошел на половину Марицы Михайловны. Только что он открыл дверь из сеней, как услышал голос Фомушки:

– Ай-ай-ай! больно, ой, больно! Коровки божьи, ой, больно Фомушке.

– Данилушка, голубь ты мой, – кинулась к нему Марица Михайловна вся в слезах. – Оборони ты бабку старую и божьего человека, не дай ведьме погубить.

– Какая ведьма, бабинька? Чего с Фомушкой-то?

– Ох, Данилушка, помирает, знать, Фомушка. Вишь, как прибег, так и кричит, заходится.

– Хвороба у его, что ль, какая, аль чего? – спросил Данила.

– Да уж, ведомо, хвороба. А с чего – сам слышишь: коровки, молвит.

– Какие коровки? – спросил Данила.

– Мне-то и самой невдомек было, Феона лишь растолковала.

– Ой-ой-ой! – кричал Фомушка, не переставая, – ой, коровки божьи, не убейте Фомушку.

– Слышь, Данилушка, коровки. Молочка ноне поутру испил Фомушка, – сказала Марица Михайловна.

– Hy? – спросил Данила.

– А на скотном-то дворе та самая Дунька, что златошвейкой-то была.

– Не пойму. Ну, чего ж Дунька?

– Через ее ж Анна-то и там ворожила, – заговорила Марица Михайловна. – Эх, молоденек ты, Данилушка. Не понять тебе. В рубаху тебе та Дунька корень зашивала. Гуляя того она ж вызвала.

– Дунька? – удивился Данила.

– Ну, Дунька, – повторила Марица Михайловна, – да не своей волей. Анна ж научала ее. Ревела в те поры девка.

Примечать тут за ей стали, так она, ведьма-то, на скотный ее перевела, чтоб вольготней ей. Ну, пока Ванюшка был, остерегалась малость. А как отьехал, вот она и велела ей, Дуньке той, знать, на молоко наговорить. Не пей ты, Данилушка, молока нипочем. И не признала бы, кабы не божий человек Фомушка. Ему Иван-юродивый все открывает. Вишь, он про коровок и заговорил. – Погодь, бабка Марица, – сказал Данила, – чтой-то словно в волдырях весь Фомка-то.

– Во-во, Данилушка, немочь-то волдырями прикинулась. Ох, горе мое, заплакала вновь Марица Михайловна. – Фомушка-то утеха вся моя. Божий человек через ехидну страдать должен. Данила подошел ближе к Фомушке.

– Фомка, спросил он, – какие такие коровки тебя убили?

– Ох, батюшка, Данила Иваныч, – подкатилась к нему Феония. – Не тревожь ты божьего человека. Его душенька с богом беседует.

– Подь, Феона, к бабке Марице, – вишь, кличет она тебя, – сказал Данила.

– Феона, Феона! – звала Марица Михайловна, – гляди – лампадка-то потухла. Ох, не к добру то, чует мое сердце.

– Коровки божьи, – причитал Фомушка, – ой-ой-ой, больно Фомушке… Ой, больно, пошто кусали Фомушку!

Данила наклонился и стал разглядывать лицо и голую грудь Фомушки.

– Фомка, да то, може, пчелы тебя искусали?

– Пчелки, коровки божьи, пошто кусали Фомушку? – причитал Фомка.

– Ты что, аль на пасеку забрался, меду полизать хотел? – спросил Данила.

– Медку Фомушке не дали, кусали Фомушку. Убили Фомушку коровки божьи.

– Бабка Марица, – вскричал Данила, – да полно тебе хоронить Фомку. Вели Агашке земли сырой принесть да на волдыри приложи. Какое молоко! На пасеку он забрался, пчелы его искусали. Мы бывало с Орёлкой сколь разов заберемся туда, а пчелы и покусают. Сырой земли – лучше нет.

– Ох, Данилушка, млад ты, сказываю, осторожки в тебе нет. И Ванюшка-то не остерег. Нечисто у нас. Спокаешься опосля, чего веры мне не дал. Кабы не я извела бы вас ведьма.

– Полно, бабка Марица, и с чего ты не взлюбила матушку? – сказал Данила. – Зря ты Феону слухаешь.

Марица Михайловна вдруг рассердилась.

– Молод ты, Данила, бабку учить. Подь отсель, и слухать тебя не хочу. Вишь, какую силу забрала ехидна та. Ну, не я буду, коль не обличу ее. Подь, сказано тебе, не докучай.

Данила пожал плечами. Но вдруг его разобрал смех, так что он скорей выскочил в сени и громко расхохотался.

– Чего ты, Данилка? – спросила Анна Ефимовна, отворяя дверь из своей горницы.

– Да, матушка, Фомку на пасеке коровы искусали, – хохотал Данила.

– Чего мелешь? Какие коровы на пасеке?

– Божьи, слышь.

– Не понять мне.

– Пчелы его покусали, a он кричит – коровки божьи. Да я, матушка, тебе про иное сказать хотел. Цырени-то вовсе проржавели, а полиц нет. Заутро лажу Федьку Зыкова в Вологду посылать – полиц закупить.

– А казны-то отколь возьмешь? – Аль тебе батюшка на полицы оставил? – спросила Анна.

– Казна у батюшки есть. В повети схоронена, сказывал мне батюшка. И ключ у Галки. Тотчас велю Галке отпереть да сот пять рублев и отсчитать.

– Не ладно так, сынок, – может, та казна батюшке надобна, без его не моги казны брать.

– Полно-ка, матушка. Чего казна без пользы лежать будет? Вернем же, сказываю. Батюшка сам рад будет, коли соль выправится.

– А мой тебе сказ, Данила, не трожь казну! – сказала Анна и строго поглядела на Данилу.

– Ты не гневайся, матушка, мне батюшка велел своим изволом дела вершить. Что по дому Я не вступаюсь, а промысел губить не след.

Анна губу закусила с досады. Но спорить она больше не стала. Поглядела только на Данилу и ушла в опочивальню.

Камень

Галка хоть и покряхтел, а ослушаться Данилы не посмел. Иван Максимыч, когда уезжал, наказал и ему и всем приказчикам, что на промысле полный хозяин Данила, а не Анна Ефимовна. Данила на другой же день снарядил Федьку Зыкова в Вологду. Велел ему за месяц обернуться. Привезти полиц тысячу и варничного мастера заморского, коли найдется.

Сам Данила надумал объехать строгановские деревни, поглядеть, как тяглецы землю пашут. Отец последнее время много ездил по деревням. Посулил было и его брать, а потом, когда Лобода приехал, Иван Максимович все с ним вдвоем разъезжал, Данилку не брал. Были у Данилы и дома дела, надобно было мастерские все обойти, поглядеть, как там работа идет, но очень уж хотелось Даниле на лошади поездить и тяглецам показать, что он хозяин.

Сразу после обеда собрался Данила, подтянул кушак, шапку надел малиновую бархатную, подали ему лошадь к крыльцу. Данила сел, выехал из ворот, хотел было вправо свернуть, вдоль Вычегды, к Шешурину, а потом вдруг захотелось ему мимо воеводских ворот проехать, – может, Устя из светлицы выглянет – увидит, – повернул влево, переехал мост через Солониху, помедлил немного и свернул берегом Солонихи мимо варниц леском на сельцо Воскресенское.

Весело ему было ехать. В лесу за варницами птицы пели, рябина цвела, орешник. Вспомнилось ему, как они с Орёлкой по осени в тот орешник забирались орехи ломать.

«Небось, когда-то тузил меня, – подумал Данила, – а ноне, что похочу, то с им и сделаю. Пущай рассол потаскает, – небось, шелковый станет, драться-то позабудет».

Один раз показалось Даниле, будто за деревьями Орёлкина голова мелькнула. Да нет, почудилось, верно, оттого что вспоминал про него.

Мужики все на пахоте были. Когда Данила проезжал, они оставляли сохи и кланялись ему. Данила степенно кивал им.

Правду сказать, немного он узнал, как объехал деревни, – ну, пашут тяглецы, а хорошо ли, нет ли – бог их ведает. А все-таки пускай видят, что хозяин смотрит за ними.

В деревнях только бабы, ребята и старики оставались. В Шешурине старик один вышел из избы, поклонился Даниле и попросил в избу войти, кваску испить. Данила устал с непривычки. Он слез с лошади, вошел во двор и по крыльцу в избу. Внизу подклеть для скота. И крылечко со двора новое. А в избе так же, как и у них в людских избах, – у Жданки часто он бывал раньше, – летом ничего, только черно, а зимой дым глаза ест.

Старик велел бабе квасу принести ковш. Данила выпил с охотой и стал спрашивать старика, давно ль они тут живут.

– Сыздавна, – сказал старик, – ране-то мы вольные были. Государю лишь подать платили. А там, как царь Борис помер, стали бояре дела вершить, пошла по всей земле гилевщина[36]. Мы-то далече. Сперва нас не зацепало. А там, бог ведает, чего их на нас нанесло.

– Кого? – спросил Данила.

– А кто знат, ляхи, что ль, там, аль, сказывали, казаки. Дед-то твой Максим Якович убег отсель, на Пермь, что ль, посадские – те в Соли отсиживались. А нас гилевщики те под корень извели. Коней всех согнали, животину прирезали. Избы и те спалили, анафемы. Ушли, а нам вот-те нечем взяться и нечем. Судили, судили мужики. А тут дед твой с Перми воротился. Весна вот тож, а у нас – ни тебе семян, ни сох, ни лошадей. Чего робить-то? Ну, и похолопились[37]. Дал он нам справу всею – коней дал, скота, семян там. А мы, стало быть, тяглецами строгановскими поделались… Намедни-то, – продолжал старик, – спужались мы. Кричат бабы, бегут с огороду: «Казаки-де, казаки!» Лихих людей мало ли по дороге шатается, грабят же и нас, хоть и взять, почитай, нечего. Ну, а уж казаки, ведомо… Ну, мы ворота на запор, притаились, глядим, а то Иван Максимыч с казаками да со своими холопами проехал. Куды ж то он? Аль где война поднялась, прости господи?

– Не, то так, на Пермь он, – сказал Данила и встал уходить. Не любил он, когда спрашивали его, куда уехал Иван Максимович. Обидно было, что отец ничего ему не сказал.

Смеркалось уж.

– Может, боязно тебе одному? – спросил старик. Дождись сына, проведет тебя. Тотчас он. Ты как поедешь? Вдоль Вычегды? Глухо больно.

– Не, объездом я, как сюда ехал, на Воскресенское, – сказал Данила и вскочил на лошадь. – Там тихо. Прощай, старик, спасибо за квас. Как звать-то тебя?

– Пятой кличут. Пятеро нас у батьки сынов было. Еремины все. Братаны-то померши. А я вон…

– Данила не дослушал, тронул лошадь и поехал назад вокруг строгановской усадьбы. Он выехал на берег Солонихи, переехал мост на другой берег, где посад и варницы. В лесу теперь тихо было. Не так весело, как днем. Данила покрикивал на лошадь и говорил себе:

«Чего бояться? Далеко ль тут? Темно только. И старик тот про лихих людей поминал. Да ведь не пустое место-то. За лесом на берегу варницы. И лес редеть уж стал. Скоро опушка, а за ней сразу их тын начнется».

Он хлестнул лошадь, и вдруг в кустах затрещало что-то, и перед самой его головой пролетел большущий камень, задев за холку лошади. Лошадь заржала, взвилась на дыбы и понесла. Данила изо всех сил натянул поводья, шапка у него слетела, но на седле он усидел. Он весь дрожал, не то от страха, не то от злобы. Выскочив на опушку, он повернул лошадь и погнал ее берегом назад к варницам. Из одной варницы шел дым. Другие стояли темные, – должно быть, кончали варю.

– Надейка, Надейка! – кричал Данила.

Работники уж услыхали топот и высыпали на дорогу. Старый повар был тут же. Данила натянул поводья.

– Надейка! – крикнул он. – Убили было меня тотчас. Вишь, лошадь покалечили.

У лошади из холки струилась кровь.

– Батюшка, Данила Иваныч, да где ж то? Кто ж тебя? – спрашивал Надейка с испугом. Данила пригнулся к седлу и сжал кулак.

– Где? А! Где? За леском за вашим, вон где! А?

Данила соскочил с лошади. Работники попятились.

– А, лиходеи! Душегубы! То вы, может? А? На хозяина?!

– Батюшка, Данила Иваныч, – забормотал Надейка, – Христос с тобой! Да чтой-то ты! Экое молвишь. Да может ли статься?

– А кто ж боле? – крикнул Данила. – Сказываю, вашим леском. Мотри, Надейка, коль из ваших кто!.. – кричал Данила.

– Да, батюшка, окстись ты Да что ты напраслину экую взводишь! – сказал Надейка. – Да гляди, и работники тут все. Варю мы кончали. А кои кончили, в естовой избе снедали. Не греши, Данил Иваныч. Стар я. Мне скоро богу ответ давать. Да не про тебя я, Надейка, – сказал Данила потише. – В вашем же леску. Кому ж боле?

– А что ж, Данила Иваныч, долго ли до греха? – заговорил Надейка. – Посад-то как обчистили. И до собора намедни добирались. Тут же, коло нас. Мы и то опасаемся. Соль-то коло варниц лежит, в ину пору мстится – а ну, как уволокут в ночь?

Данила молчал.

– Аль можно так, без огорода? Безотменно огород надобно, – продолжал старик. – То все огород был, коло всей Соли. А ноне хоромы лишь ваши за тыном стоят. А лихим людям то и на руку. Тебя, вишь, было не убили, анафемы. На кафтан твой, знать, позарились. А шапка-то у тебя где?

– Слетела, как лошадь понесла, – сказал Данила.

– Ну, шапку не искать. Поживились, стало быть.

– А, может, холопов сбить да пошарить кругом, – сказал Данила.

– Полно ты, Данила Иваныч, – сказал старик, – в ночь-то. Подь лучше домой, мы тебя проведем. Эй, робята, проводьте хозяина. Иди, Орёлка, чего хорошишься? Дикой он, Данила Иваныч, – прибавил старик. Тебя боится.

Ctapocta

Дома Данила и рассказывать не стал, что с ним случилось, боялся он, что разохается Марица Михайловна. Станет причитать над ним, чуть он шаг сделает. А у него так руки и зудили – хотелось побольше дел наделать, пока отца нет. Повар вон и тот похвалил его, что хороший хозяин.

«Толковый тот повар, – думал Данила. – И про огород он дело говорил. Тын что, какая защита? Да и лазейки же есть. Заберутся лихие люди, разграбят, поджечь могут. Убыток-то какой. Зря батюшка с посадскими свару завел. И я-то дурень, – вспомнил Данила, – зря тот раз у воеводы Сеньку-старосту прогнал, толком с ним не поговорил. Не то тем разом в голове-то было – подумал Данила и усмехнулся. – Да чего тут долго-то раздумывать», сказал он сам себе, вышел во двор и послал холопа на посад велеть старосте Сеньке Евтифееву тотчас к нему притти. А сам пошел тем временем поглядеть, как в мастерских работают.

Кузницы и гончарные стояли далеко от хором, за вторым двором – по одну сторону скотный двор, а по другую избы, где с огнем работают, чтоб не заронили огня в дворовые строения. Пока шел через задний двор Данила, все прислушивался – стук надо бы из кузниц слышать, а тихо. И дыма точно нет. Только над поварней вьется. Дворовых никого на дворе не было. Данила поторопился. Стал огибать последний амбар. Вправо – тын вокруг скотного двора видно стало, а влево, за амбаром – кузницы и гончарные. И тихо все. Только где-то голоса слышно. Данила остановился. Вспомнил, что за амбаром сразу бревна сложены, зимой еще из лесу вывезли для пилки.

«Что ж там за люди?» – подумал Данила. И стал слушать. Из-за амбара его не видно было.

– И вот, милаи вы мои, – тянул чей-то бабий голос, – как хозяин-то в те поры в собор скочил с плетью, ровно скаженный[38], еле ноги я уволокла. Фроська-то посля выбегла, наказывает: «Схоронись-де, не то убьет. Лют сильно». Ну, я все на скотном и хоронилась. А как съехал он, я вечор и побегла вновь в собор, гадала: отслужу панафидку по Афоне, авось отзовется. А на грех сторож встрелся. И ну меня лаять: «Куда, молвит, – прешься, чортова баба! Из-за тебя, мол, в тот раз мало не убил меня зверь». И до попа не пущает. С чего б то, а? А мне б панафидку лишь. Сгинул мой Афонюшка.

– Забил, надо быть, до смерти, кнутобойца-то, – сказал какой-то мужик. – Вздохнем хошь малость, как уволок его нечистый тот.

– Аль то впрямь нечистый? – спросил другой.

– Кто его ведает, Агашка тут прибегала как-то. Сказывала, Дунька-де вызвала.

– Вот уж напраслина, милаи, – заговорила баба, – острамили, бо знат почто, девку. Ревет, глаза не осушает.

– Ох, милаи, – затянула опять первая баба, – а мне-то как ноне? Ума не приложу. На Москву надобно, дочеришка же там. Торг – тоже. А люди молвят: где сгинул-де, там безотменно панафидку надобно. Как быть-то? Не пущает сторож.

– А ты снеси чего сторожу. Ну, горшок, что ли, расписной. Вон Петра даст. Щенок-то, чай, не станет куда не надобно нос совать. Его, слышь, вечор…

Тут уж Данила не выдержал. Он выскочил из-за угла. На бревнах сидело десятка два мужиков и баб – кузнецов, гончаров и скотниц. Все в миг один вскочили с бревен и бросились врассыпную.

– А! Вы вон как про хозяев! – кричит Данила. Петра! Угарка! Все едино, видал. Подьте тотчас.

Кузнец и гончар нехотя остановились и медленно побрели назад. От других и следа не осталось.

– Гадаете, как молод я, так норовить вам стану. Чего горны стоят, печи не топлены?

– А вишь, Данила Иваныч, – заговорил запинаясь кузнец, – топить, вишь, нечем… Бревна, вишь, того, как привезены, стало быть, не пилены лежат. Не велел хозяин. А топить нечем.

– Врешь ты все, – сказал Данила сердито.

– Да разрази меня бог! – заторопился кузнец. – С места не сойти. – Он перекрестился. – Сколь разов сказывали мы – топить-де нечем. А Иван Максимыч…

– Ладно. Нонеж пильщиков пошлю. А вас, смерды, коль вновь брехать станете, отодрать велю!

– Да рази мы… господи! Да мы хозяевам. То, вишь, бабка тут пришлая, то она, вишь. В уме, вишь, помутилась. Как хозяин ее, Афонька-то…

– Данила Иваныч! Тут, что ль, хозяин? – кричал кто-то с заднего двора.

– Чего тебе? – сказал Данила и пошел на голос. Не любил он тоже слушать про Афоньку. Он сам думал, не запорол ли отец Афоньку, как Жданку. А Афонька вольный был, не холоп, за него ответить можно.

Во дворе ждал его староста. Когда со строгановского двора зовут, медлить нечего.

– Здравствуй, Данила Иваныч, – сказал он, кланяясь. – Почто кликал меня?

– Да, вишь, – сказал Данила, – тем разом согнал тебя воевода, не поспел я спытать, когда огород ставить надумали?

Староста сразу смекнул, что, видно, Строгановым тоже огород понадобился.

– Ох, Данила Иваныч, батюшка, – начал он, качая головой, – не знать, что и сказать. Уж вот как огород надобен! Одолели вовсе лихие люди. А особо с той поры, как басурмана того батюшка твой…

– Так чего ж не ставите? – перебил его Данила.

– Нечем взяться, батюшка, Данила Иваныч. Сам, чай, ведаешь, много ль у посада лесу. Сулил твой батюшка, да не дал, вишь.

– Ну, лесу дать можно, – сказал Данила. – У нас немало за зиму напасено. Присылай подводы. Десятка два возов отпущу покуда.

– Спасибо тебе, Данил Иваныч. Давно бы так. Так и в уговорной записи писано. Спасибо, государь.

Староста все кланялся.

– Ноне, стало быть, и починать станете?

– Ох, батюшка, Данил Иваныч, уж и не знать, как быть. Ведомо, невмочь тебе того без батюшки. Молоденек ты.

– Да чего там? Батюшка на меня весь промысел покинул. Хозяин я ноне, – сказал Данила, поглаживая подбородок. Говори, какая у вас там неполадка?

– Да вишь ты, – начал староста. – Как, вишь, в те поры, у воеводы-то, осерчал ты… И лесу нам Иван Максимыч нипочем не давал, мы, стало быть, вновь сход собрали – мекали, мекали – вот надобен огород, а не осилить, слышь, одноим, не осилить…

– Так я ж вам ноне лес отпускаю.

– То так, батюшка, Данила Иваныч, на том спасибо тебе. – Староста опять поклонился. – Да взяться-то, вишь, некем. А как тотчас не браться, так уж, стало быть, до того лета… Теплое-то время сойдет…

– Чего ж тотчас не браться? – перебил опять Данила. – Самая пора тотчас.

– Оно так, Данила Иваныч, – заговорил староста, покачивая головой. Да, вишь, как сход приговорил, чтобы, стало быть, ноне не браться, так работные люди, кои на посаде, как Вычегда прошла, все, стало быть, в струговщики понанимались, да и сошли с посада. Некем, слышь, тотчас взяться-то. Батюшка-то твой, может, своих бы холопов дал, так он, мотри, полну сотню с собой забрал, тебе тоже дать некого. Нанять-то оно можно. В Устюге, хошь бы взять, только лишь клич кликни – работных людей полно. Путь не дальний – водой в трои сутки обернешься. Так опять казны у нас ничем ничего. Иван-то Максимыч, может, и казны бы дал – уговор же у нас был и про казну, и в записи писано. А тебе, ведомо, не можно. Молоденек ты… Опять же и не хозяин сам.

– Сказывал я тебе, – рассердился Данила, – полным хозяином меня батюшка оставил. Аль в толк не возьмешь? А сколь казны вам надобно?

– Да близко тыщи. Всего-то Иван Максимыч повинен полторы тыщи уплатить. Да за два раза. Враз, стало быть, восемь сотен, и в другой ряд – семь. То и в уговорной записи писано. У вас в повети список лежит, и у нас в земской избе свой. Да тебе, ведомо, как выдать? Нипочем не выдашь.

– Отчего не выдам?

– Стало быть, будто как молоденек ты…

– Чего ты, дурень, заладил одно. Сказано, полный хозяин я. Вот тотчас велю Галке уговорную запись сыскать. Коль там все, как ты молвил, писано, выдам вам казну, чтоб тотчас вы огород ставить починали.

– Почнем, батюшка, как не почать, – заторопился староста. – Лишь бы взяться кем было. Взяться-то, мол, некем, как все работные люди.

– Ладно, слыхал, – перебил Данила. – Подь, сбирай сход. Коли приговорите тотчас починать, приходи за казной. И земского судейку забери, и грамоту пущай несет. Припишем на ей, что казну получили вы.

– Приведу, батюшка, Данила Иваныч, приведу. Дай тебе бог доброго здоровья. Истинно – хозяин ты.

Староста все кланялся и в то же время отступал к воротам. Про себя он думал:

«Ну, и ладно оборотилось. Ни в жизнь бы Иван Максимыч не дал. А тотчас и огород поставим, и свою казну до случая прибережем».

Галка чуть не плакал, как пришлось ему опять выдавать казну, но Данила и не разговаривал с ним больше. Осмелел.

Через день посадские начали возить лес со строгановского двора. Во дворе тоже пошла работа. Пилили бревна, стучали молоты в кузницах, топились печи у гончаров.

Данила только похаживал по двору. «Иные парни, – думал он, – по семнадцатому году в рюхи играют. А я – хозяин!»

Голландец

Наконец и Федька вернулся из Вологды. Привез он и полиц и мастера-голландца. Когда голландец выходил со струга, на площади столпилось немало народа – и посадских, и строгановских холопов. В Вологде к заморским людям привыкли а в Соли таких и не видывали. Толкали друг друга, смеялись.

– Ну и обрядился! Шапка такая, что коли сверху поглядеть, не увидишь, есть ли и человек под ней. А на кафтан, видно, сукна нехватило, – кургузый, смотреть зазорно. И штаны-то по колено только, а сапог и вовсе нет, так, отопки какие-то, мало поболе лаптей. И собой чуден. Волосы долгие как у попа, а бороденка словно у молодого парнишки, хоть не так, видно, молод.

Данила тоже пришел на берег встречать мастера. Он-то на Москве бывал, всякого народа насмотрелся. Федька сказал ему, что тот мастер давно уж в русской земле живет. Служил он у Правдухиных тоже по соляной части, да они его неправильными деньгами разочли, так он обиделся и ушел. По-русски он все понимает и растолковать может, хоть и не очень чисто говорит. А как его звать, Федька сказать не мог – трудное имя. Голландец сам себя назвал:

– Питер ван-дер-Гун.

Данила велел накормить его, а потом сразу же повел в варницы. Не терпелось ему наладить все поскорей с солью.

Вычегда уж начала разливаться, надо было кончать весеннюю варю, не сегодня – завтра зальет варницы, так и не покажешь мастеру, как у них идет работа. Больше всего хотелось Даниле дознаться, можно ли так выправить соль, чтобы она стала не хуже заморской.

Голландец зашел в первую варницу, попросил посветить, заглянул в цырень, ахнул даже и головой закачал. Потом в ларь с рассолом долго глядел. Зачерпнул ведром, обмакнул палец, облизал и кивнул головой, точно понравилось ему. Хоть работники сами, когда им в рот рассол попадал, не знали как отплеваться. Потом мастер спросил готовую соль. Повар показал ему – за варницей целая куча на рогоже павалена. Правду сказать, и показывать стыдно будто. Непривычный человек и не угадает, что за мусор навален. Мастер поглядел на кучу, потом на повара, потом на Данилу.

– Золь? – спросил он.

– То-то – соль, – сказал Данила. – Сами видим – никуда. А ты скажи, можно ль выправить? Голландец взял в горсть соли, пересыпал с руки на руку, разглядывал, нюхал и потом сказал:

– Чинить сирен надо, белай будет.

– Да про то и молвить нечего, – сказал Данила, – сами то ведаем, за то и полиц выписал. Видал?

Мастер кивнул головой.

– А ты мне скажи, – продолжал Данила, – как починим, станет ли наша соль добрая, не плоше заморской?

Данила смотрел на мастера во все глаза. Голландец оглянулся на ларь с рассолом.

– Там золь хорошь, – сказал он. – Делайть можно. Только работайть многа. Платить многа – дорого будет.

Данила обрадовался.

– Не бойсь, немчин, – сказал он, – Строгановы Правдухиным не чета. Заплачу. Коль выправишь соль, что гости заморские браковать не станут, ничего не пожалею, много боле против уговора заплачу, не стану молвить – дорого-де.

Мастер покачал головой.

– Не надо, – сказал он, – как уговор, так плати, многа не надо.

Данила удивился.

– Сам же молвил, много платить надобно.

– На мне, – сказал голландец. – Кто работай. Работать многа больше надо. Им многа платить.

И он махнул рукой в сторону холопов, издали глядевших на немчина.

Данила еще больше удивился.

– Так то ж холопы, сказал он, – чего ж им платить? Чего велишь, то и сполнят. Ты мотри, Надейка, – повернулся он к повару, – слухай того мастера и работникам вели. Коль на кого с жалобой придет, отодрать велю.

Даниле мастер очень понравился. Знает, видно, толк в соли. И лижет, и нюхает, и на свет глядит. Наладит промысел. А уж коли соль лучше прежней станет, батюшка – и тот подивится, чего Данила только ни наделал тут. Да и не в Соли одной. Данила задумал на Пермь съездить. Полиц туда свезти, тамошние варницы починить. Боялся Данила, что Анна Ефимовна не станет его пускать в такую дальнюю дорогу, но она ничего. Сказала ему сразу:

– Дело, сынок, задумал. Возьми Федьку с собой, толковый он. Полой водой живо съездишь, поглядишь. С коих пор не бывал никто.

Анна Ефимовна даже обрадовалась. Она боялась, что дома Данила, пожалуй, еще что-нибудь затеет, всю казну переведет.

– Когда ж ехать надумал, сынок?

– Да у меня все исправно, хоть завтра в путь. Воскресенья лишь дождусь, в соборе помолюсь и выеду.

– Сказал – скорее надобно. А то воскресенья дожидаться хошь. Богомолен сколь стал, – сказала Анна Ефимовна.

Данила опустил голову, но ничего не сказал.

– Может, дома молебен отслужить? – спросила Анна Ефимовна. – Завтра ж можно к отцу-настоятелю послать.

Данила испугался.

– Ha что, матушка, настоятеля тревожить, я дождусь. – Он взглянул на Анну, а у нее глаза смеются.

– Матушка, сказал Данила, аль неладно я что молвил? Чего смеешься?

– А ты чего хитришь, Данила? Гадаешь, не ведаю я, что тебя в собор манит. На то и к себе звала Устю, посмотреть хотела, на кого мой сынок все глаза проглядел.

– Уж ты скажешь, матушка… А правда, матушка, нет моей Усти краше.

– Уж и твоей, – сказала Анна, – больно ты скор, сынок. Поедешь ноне, – может, и с памяти долой. Дело молодое. И лучше, Данилушка. Батюшка на Москве тебе ладит невесту сыскать.

– Не бывать тому, матушка. Ни на ком, опричь Усти, не женюсь. Так и батюшке скажи.

– Мотри, Данила, большой шум будет. Иван Максимыч сильно воеводу не любит.

– Воевода тож на его гневен, – сказал Данила. – Добром не дадут, все едино – увозом увезу. – Вишь, какой шустрый, – сказала Анна с усмешкой. Ну, да не тотчас. Молод еще жениться ты, Данила. Погодь маленько.

– Годик погожу, – ответил Данила, – а коль сам женить затеет батюшка, право слово – сбегу.

Немецкая соль

Не повезло Анне Ефимовне. Только что Данила уехал, как у нее пошли неполадки. И все с голландцем. На другое же утро прибежал к ней Надейка повар с жалобой.

– Уйми ты, матушка, немчина того, – говорил он. – Вишь, что надумал! Не по нраву ему, что в кровлях посередке дыры. Велит заделывать, а в стенах прорубать. Суматошный.

– Ну чего ты цепляешься к нему, старый, – сказала Анна, – пущай его, как ведает. Аль тебе тех дыр жалко?

– Время-то, матушка, Анна Ефимовна, жаль. Варю, чай, починать пора. Цырени-то больно хороши удались. Соль поглядеть охота.

– Наглядишься, – усмехнулась Анна. – Данила не велел мастеру перечить.

Повар ушел и все ворчал по дороге.

Сделали, как велел голландец, а потом сами радовались. Дым раньше прямо вверх тянуло. Хочешь в цырень заглянуть, как там рассол уваривается, а в глаза дым, не видно и рассола. А теперь дым из ямы вбок потянуло. Стань с другого края и мешай, глаза не ест.

Надейка даже мастеру крикнул:

– Молодец, Ваня! – и на дым показал.

Он с ним всегда разговаривал, как с глухим.

Начали варю. Надейка так и похаживал кругом. Все морщины у него смеялись. Пять лет – шутка ли? – мучился, ночи не спал на тех варницах проклятых. Слезами исходил, мешавши. А соль – тьфу! Дождался-таки. Цырени – не наглядишься. То-то соль будет! Парни посмеивались, когда на него глядели.

– Вишь, радуется старый! Словно его та соль. Руки-то все едино разъедать будет, чистая аль нет.

Ну, а все-таки и самим любопытно было. Молодые хорошей соли и не видали. Будто веселей работалось. Или уж от Надейки. Очень он весел был. Затопили варницы, чуть солнце встало. К вечеру притомились все – день летом долгий. Один Надейка, хоть и старый, а с места не сходил. В других варницах повара сменялись с подварками, то один мешает рассол, то другой, а Надейка со своей мешалкой стоит в темной варнице перед цыренью, точно воевода с саблей перед полком, – не уступает никому места. Сам хочет знать, когда соль садиться начнет. Солнце еще не зашло, как подошел к первой варнице голландец – он все похаживал между варницами – и говорит Надейке:

– Ну иди, ван-Надей. Я буду мешайть.

– Пошто ты? – удивился повар. – Завсегда я мешаю. Кипеж[39], может, скоро почнется. Нельзя мне уйти.

Мастер рассердился.

– Ну, ну, – сказал он, – иди. Я – мейстер. Слушай меня!

Надейка стал было спорить, но мастер взял его за плечо, повернул, а другой рукой мешалку у него отнял. Надейка и оглянуться не успел, как стоял уже за дверью. А голландец на его месте мешал рассол. Надейка и руками всплеснул.

– Вишь, собака-немчин. И силища у его. Согнал с исконного места. Цырени новые, первая варя, а он мешать не дает.

Парни и те нахмурились. Зря обидел деда немчин. Чего станешь делать? Их дело подневольное. Таскай дрова да рассол подливай. Надейка скреб в затылке, руками разводил, но все тут же около своей варницы топтался. Вдруг мастер высунулся из двери и крикнул:

– Оля! Берить черпаки! Выливать раззол от сирени.

Повар даже вскрикнул.

– Ахти, святители! Неужли вновь протекла цырень? Новая-то! Как чинили-то!

Но мастер и не глядел на него, только покрикивал на работников:

– Жив! Жив! Скор!

Парни принялись черпать рассол и выливать на землю, а Надейка все причитал:

– Ой, беда! Господи батюшки! И надо ж, чтоб моя цырень протекла. Дай ты поглядеть, Ваня, где текет-то?

Но мастер стоял у порога и не пускал повара, чтоб не мешал парням вычерпывать. Чуть не до дна они вычерпали, когда мастер сказал:

– Носи из река чистый вода! Лей уф сирень.

Ай! – крикнул Надейка. – Да чтой-то? С ума сбрел немчин. С чистой воды соль варить! Ой, не слухайте его, робята!

Но мастер взял опять Надейку за плечо, повернул и толкнул легонько в спину, сказав:

– Молчайть! Я тут мейстер. Жив! Жив! Таскайть вода! Ну? Скор!

Голландец так посмотрел на парней, что они и пикнуть не посмели. Кинулись с ведрами к Вычегде и живо начали наливать цырень. Надейка только охал.

– О-о-о! Пропала моя варя! Хошь бы иную какую загубил. А то, гляди, на мою, басурман кинулся. И с чего у его ум-то помутился? Аль на хозяйский двор бегчи, сказать?

Но и отойти Надейка никак не мог. А мастер все стоял с мешалкой, мешал в цырени и приказывал подварку подкидывать дрова.

– Вишь, блажной, воду мешает, – вздыхал Надейка.

– Мешай! – сказал он подварку, сунул ему мешалку, а сам быстро зашагал ко второй варнице. Больш не носить! – крикнул мастер.

Надейка и парни побежали за ним. Он вошел в дверь варницы, а через минуту оттуда вышел повар Труба.

– Прогнал? – крикнул Надейка. – Неужли и ту загубить ладит? Православные! Да неужли дадим всю варю сгубить нехристю оглашенному?

Парни переминались с ноги на ногу и переглядывались.

А, може, он боле не станет, – сказал кто-то.

Но тут мастер вышел на порог и крикнул:

– Черпайть раззол. А ты, ван-Надей, ходи во все варниц, вели раззол выливайт. Времья. Надейка всплеснул руками:

– Братцы! Православные! Видали? Все сгубить ладит, басурман проклятый! А нам хозяину ответ давать. Вяжите его. Скаженный он. Аль не видите? Запорет нас хозяин. Новые-то цырени. Не дам я!

Надейка бросился к мастеру. Тот в ту же минуту скинул кафтан и засучил рукава.

– Бокс? – спросил он, наступая на повара с поднятыми кулаками.

Но тут из толпы выскочил Орёлка и оттолкнул Надейку.

– Ты чего? Старика бить ладишь? – крикнул он и кинулся на мастера.

Мастер сразу повернулся и что он сделал, никто не заметил, но Орёлка уж лежал на земле. Мастер оглянулся кругом.

– Черпай раззол! Жив! – крикнул он.

– Не станем! Сам черпай, чорт заморский! Вишь, окаянный, чего надумал! Не твои холопы. – Молодец, Орёлка! – кричали со всех сторон.

– Русски дурни! – крикнул сердито мастер, схватил кафтан, плюнул и зашагал к первой варнице.

Все глядели ему вслед.

– Отстояли все ж! – сказал Надейка. – Спасибо тебе, Орёлка. Ну, братцы, время-то терять неколи. Ступайте по своим варницам, не загубить бы варю. Дай ты мне, Труба, я хошь твою помешаю, – обратился он к повару из второй варницы. – Чай, кипеж начался. Труба охотно отдал Надейке свою мешалку. А ты, Орёлка, с Сысойкой, что ль, подьте, покараульте у моей варницы. Коль чудить начнет немчин, покличьте народ.

На варницах затихло. К полуночи по всем варницам кончилась варя. Соль соскребли на противни сушиться, а работники пошли по избам спать. Только в первой варнице голландец все мешал чего-то. И подварок подкидывал дрова, пересмеиваясь с Орёлкой и с Сысойкой.

Наутро сам Надейка пошел на хозяйский двор и рассказал Анне Ефимовне, что новый мастер с ума сбрел. Всю ночь чистую воду мешал. Анна Ефимовна позвала Галку и сама пошла к варницам. Подошли, а голландец стоит на пороге первой варницы и усмехается.

– Ты чего, Ваня? – заговорила Анна Ефимовна с опаской, – неможется тебе? Лекарь у нас есть. Хошь, полечит?

– Не надо, – сказал голландец. – Я здорова. Золь больной бил. Я лечил. Пробуй теперь. Лизай!

Он протянул Анне Ефимовне лист с орешника. На нем лежала кучка сырой, но чистой соли.

– Соль? – крикнул Надейка. – Ой, колдун, ведомо колдун! Не бери, Анна Ефимовна. Наговорная та соль, колдовская. С чистой-то воды!

– Золь не с чистой вода, – сказал мастер. – С раззола золь.

– Так ты ж рассол вычерпать велел, басурман! – крикнул Надейка.

– Золь на дно садился. Тогда черпать велел. Горьки раззол оставался. Если весь раззол выкипайт – золь горьки. Я горьки раззол вылил, а чистый вода налил. Золь хорошо вымыл, чтоб горьки не был. Теперь пробуй, не горьки золь. Совсем хорош золь.

Все слушали мастера, разинув рты. Анна Ефимовна взяла щепотку соли и попробовала.

– А ну-ка, Надейка, – сказала она, – подь, принеси, чего ноне выпарил.

Надейка неохотно пошел ко второй варнице и принес в горсти сырой соли.

– Вишь, Анна Ефимовна, – сказал он, – как цырени починили, соль-то вовсе без ржавчины, чистая. Как просохнет, белая будет.

– То так, Надейка, – сказала Анна Ефимовна и попробовала соль. – Ну, а та, что мастер варил, все лучше. Горечи в ей вовсе нет. Испробуй сам, Надейка.

– Ну уж, государыня, век прожил, не поганился, на старости не неволь колдовское зелье пробовать.

– Да пошто ж колдовское? – сказала Анна Ефимовна – Слыхал, что мастер сказывал – не из чистой воды варил. Из того ж рассола. Водой промыл лишь…

– Эх, вы, бабы! – прибавила Анна Ефимовна, поглядев на работников. – Неужли соль лизнуть забоялись?

– Я не боюсь, – крикнул Орёлка. Протиснулся к мастеру, взял щепотку и положил в рот.

– И мне дай, – выскочил за ним Сысойка.

– Ты куда? – крикнул на него повар и схватил за руку.

Но Сысойка увернулся и тоже сунул в рот щепотку.

– Правильная соль, – сказал он.

Нечистый

Голландец усердно принялся за работу. От варниц почти не отходил. Смотрел, чтоб так варили соль, как он научил. Работники скоро поняли, что по-новому выходит для них много хуже. Раньше они, как нальют рассол, так только и остается дрова таскать. Мешают и скребут повар с подварком. А теперь – раз налей, да потом вычерпай, да воды налей. Не передохнуть. Анне Ефимовне жаловались – не помогло. Мастеру пробовали жаловаться. А он совсем несуразное заговорил. Требуйте, говорит, чтоб больше платили вам. Не понимает, что холопы они. Ничего им хозяин не платит, только кормит. Кормить же больше не станет. Вольным одним платят по уговору. Но вольных на варницах мало. И все из-за того, что придумал оглашенный промывать соль. Правда, зато мастер затеял, чтоб после каждой вари день роздыху давать рабочим. Надейка и на то головой качал – все по-новому тот нехристь ладит. Но знал он, что в чести мастер у Анны Ефимовны, и не совался больше. Она и не слышала про те новые порядки.

Работники, понятно, рады были. Сутки работают, не разгибая спины, а сутки спят без просыпа или вина раздобудут, напьются, передерутся и опять спят. Голландец только удивлялся на них. Сам он, когда варницы не работали, на месте усидеть не мог. Очень любопытный был. Про Строгановых он много слышал еще в Вологде. И про богатство их, и про иконную мастерскую, и про шитье. Анна Ефимовна позволила ему всветлицу пойти, поглядеть, как девки шьют. В иконную горницу его Галка свел, познакомил с Истомой. Голландец много ему рассказывал про заморских мастеров. Так раззадорил Истому, что тот не отставал от него, все спрашивал про заморские края. Галка сводил тоже голландца в повети. Показал ему кубки, блюда, оружие, камни самоцветные. Мастер очень удивлялся, как могли Строгановы такие богатства накопить.

– Долго сбирали, – сказал Галка. – Деды еще почали. Задолго до раззора.

Голландец слышал уж, что во время войны поляки приходили разорять Соль. Затем, верно, и шли в такую даль, что слыхали про строгановские богатства.

– Как же уцелели они? – спрашивал он Галку. – И сам-то Строганов, слышно, убежал.

– То так, Максим Яковлич покойный убег в ту пору, – сказал Галка, – да богачества свои так припрятал, что не добрались ляхи.

– А куда? – спросил голландец.

– Подцерковье, вишь, у его было вырыто. Под собором, под тем вот, под Благовещенским. Туда все и стаскали. И замуровали, будто и нет ничего. Потом, как вернулись, разрыли, да сюда перетаскали. А ходы и по сей день остались.

Загорелось тут мастеру посмотреть те ходы. Но Галка ни за что не хотел.

– Нечисто то место, – говорил он, – бесу в собор ходу нет, вот он под землей грешников-то и сторожит. И не проси, Ваня, не пойду.

Все у Строгановых звали мастера Ваней, хоть имя его было Питер. С самого приезда так пошло. Ваня Дергун. Сам он себя называл – ван-дер-Гун. Так голландец и ушел ни с чем от Галки. Не согласился тот показать ему подцерковье. На другой день поутру – понедельник то был – Анна Ефимовна вышла во двор в поварню, слышит – крик во дворе, люди бегут к воротам, а оттуда кого-то несут во двор. Пошла и она в ту сторону. Глядит – голландца-мастера тащут, а на голове у него кровь. Анна велела внести его в естовую челядиную избу и послала за лекарем. Вошла и сама за ним. Голландца положили на лавку под окно, повариха принесла свое изголовье и сунула ему под голову. Мастер открыл глаза, и Анна спросила его:

– Кто тебя убил, Ваня? Назови. Тотчас наказать велю.

– Нэ знай, – сказал мастер тихонько.

– Как так не знаешь? Да ты не покрывай убойцу, не бойся. Выпороть велю и к воеводе отошлю. Он в темную посадит.

– Не знай, сам не знай, – повторял мастер.

Тут как раз пришел лекарь и стал смывать с головы голландца кровь. Анна ушла. Во дворе она встретила Галку. Он шел тоже проведать мастера. Анна велела ему расспросить голландца и притти ей сказать, кто смел нужного человека покалечить. Неужли варничные работники злобятся на него, что соль велел промывать?

Перед обедом пришел Галка к Анне Ефимовне и сказал ей:

– Вишь ты, Анна Ефимовна, матушка, не иначе, как нечистый его уволочь норовил, да, видно, встречу кто попался, он и кинул.

– Чего зря болтаешь, Галка. Какой нечистый? Ведомо, холопы, – не взлюбили, видно, немчина.

– Каки холопы, государыня? Вишь, непокойный тот немчин. Залез куда не надобно. Подцерковье, слышь, поглядеть норовил. Сказывает, после вечерен притаился в соборе и фонарь, вишь, забрал. Как сторож ушел, он и стал ходу искать. Ну, в притворе и увидал дыру. А под ей ступени, а там ход. Пошел и пошел. Страху у их, у немчинов, нету. Далеко, сказывает, зашел. И вдруг – ровно кто человечьим голосом говорит да стонет, да будто железо брякает. Ему б скорей взад, уж видно – нечисто дело. А ему, вишь, неймется. Он дале. А тут, сказывает, сзади быдто загремело что, затопало, ровно нагоняет его кто, да как налетит со спины, да по голове его. А боле и не помнит ничего. Очнулся уж на берегу под утро.

– Да правду ли он молвит, Галка? Может, выпивши был, попритчилось ему.

– Не пьет, государыня. Попробовал было нашего вина – плюется. Сказывает, у их пиво больно хорошо. У нас-де такого нету.

– Надо бы сторожа церковного поспрошать, – сказала Анна.

– Приходил сторож, государыня. Сказывает, посля вечерен запер собор, так и не заглядывал до утра. Сказывает, нипочем-де в подцерковье не пойдет. Нечистый-де там озорует. Человечьим голосом кричит. Да ништо, Анна Ефимовна, получше мастеру. Голова-то не проломлена, лекарь сказывает. Кожа лишь во многих местах до кости разодрана. Ох, государыня, не иначе как нечистый когтями его уцепил, да и поволок.

– Ну, мотри, Галка, вели за варничными приглядывать. Не будет ли похваляться кто в кружале, что мастера поучили. Да скажи, коли наново что с немчином приключится. Даниле Иванычу скажу. Он их всех перепороть велит. Тот Дергун сильно ему надобен.

Орёлка – бунтовщик

Вскоре после того случая и Данила вернулся из Перми. Веселый приехал. Пришел он сейчас же к Анне Ефимовне и стал ей рассказывать, что он там видел. Богатый край – и соль, и железо есть. Одно ему обидно было: лучшие, земли по Чусовой реке за Шориным оставались. И варниц по Чусовой много, да и не в варницах одних дело – по Чусовой главный торг с Сибирью шел. Пушнину по ней везут вогуличи.

– Ну, да ладно, и иной тоже путь есть, – говорил Данила, – прознал я. По Вишере. Отсюда с Соли нам тем путем и сподручней. Я уж и наладил там кой-чего. Холопы там есть старые, что при деде еще служили, велел я им вогуличей разыскать, с коими дед торг вел. Ноне же пошлю Федьку в Вологду обменного товара закупить. К ледоставу он оборотится, а я по первопутку с тем товаром на Пермь и съеду да и наменяю у вогуличей пушнины. А тем временем батюшка воротится. Не иначе как и он тож пушнины навезет. Вот мы всю ту пушнину и сплавим в Вологду заморским купцам. Вот кабы им и соль продать – весь бы долг Шорину выплатили. А, матушка? Ну, а с варницами тут как?

Анна рассказала Даниле, что тут мастер без него надумал.

Данила, как услышал, вскочил и по горнице козлом запрыгал, забыл, что и хозяином стал. А потом кинулся Анну обнимать.

– Да неужли правда, матушка? – закричал он. – Вовсе без горечи? Ох, как бы так! Ну, и молодец мастер! Тотчас побегу туда.

Данила, как был, не переодевшись, выскочил во двор и побежал. К бабке поздороваться не зашел. А мастер и сам к нему навстречу идет. Данила тут же у ворот сел на завалинке и велел мастеру все по порядку рассказать, как у него работа идет.

Развеселился как мальчишка Данила, слушая мастера, по плечу его хлопал. Тот даже улыбаться начал. Очень уж обрадовался Данила, что удалось все, как ему хотелось.

– Ну, Ваня, разодолжил ты меня, – сказал он, когда кончил голландец: – чего хошь проси, все тебе дам. Хошь – соболей одинцов на ворот и на шапку и шубу песцовую? Аль невесте убор жемчужный? Невеста-то есть у тебя, что ль?

– Есть в Гаага, – сказал голландец и ухмыльнулся.

– Ну, вот гагаре своей и пошлешь, – сказал Данила.

Он подумал, что мастер назвал так свою невесту, вроде как у нас голубкой называют. Не знал он, что Гаага – город.

– А тотчас, – прибавил он, – веди меня в варницы. Хочу поглядеть, как по-новому соль варится.

– Нэ варит тот день, – сказал мастер.

– He варится тотчас соль? – переспросил Данила. – А с чего?

– Вечор день вариль.

– Ну? Вечор варилась. А нонче чего ж нет?

Мастер начал объяснять Даниле, что по-новому стало работникам вдвое больше работы. Прежде варя скорей кончалась. Утром начнут, а к ночи конец, а теперь до другого утра, и работать больше приходится. То-и-дело наливать да вычерпывать, да опять наливать. Руки не просыхают. Полные сутки в работе. С вечера до вечера.

– Hy? – сказал Данила. – Ночь переспит, а день-то почто ж гулять? Не, Ваня. Так соли мене наваришь. То нам убыток. Сам рассуди. Оно, правда, коли соль лучше стала, нам за ее боле дадут. А как мы мене выпарим, так одно на одно и выйдет. Пущай, как ране, работают. Ништо, привышные. То, може, у вас так, за морем жидкий народ. Наши выдюжат. Велю им поне с приезда вина ведро поставить, а с того дня и починай, как ране.

Голландец покачал головой, но спорить не стал – не его дело. Пускай сами работники говорят.

В тот же день Данила стал снаряжать Федьку в Вологду за обменным товаром. Взял с повети еще тысячу рублей – Галка уж и спорить перестал, хотя там из трех тысяч осталось всего семьсот рублей. Анна Ефимовна подумала было рассказать Даниле, какой она слышала разговор у Ивана с Лободой, но потом отдумала. Нехорошо сыну про отца наушничать. Данила, правда, мало говорил с ней теперь, у него свои заботы не переводились. И опять с варницами.

Прошла неделя с тех пор, как Данила велел работать без перерыва. Сутки работать ночь спать, опять сутки работать – день спать. Не то что отдохнуть как следует – выпить и то не стало времени работникам. Холопы совсем из сил выбились, а все-таки работали. Может, если бы мастер так велел, они бы не стерпели, а когда сам хозяин приказал – как быть. Никому и на ум не приходило ослушаться. Так и пошло, с понедельника до субботы, а в субботу утром приходит к Даниле мастер, хмурый, и говорит ему:

– Золь портиль, ван-Даниль. Варю губиля.

– Кто соль испортил? – крикнул Данила, вскочив с лавки.

– Я портиля, – сказал голландец угрюмо.

– Чего ж ты так? – спросил Данила. Он так удивился, что даже рассердиться не успел.

– Сказывай все по ряду.

Голландец рассказал, что накануне с раннего утра начали они новую варю. День прошел ничего, работали как всегда, а вечером – темно уж было – стал он звать парней рассол вычерпывать, а они не идут. Вышел он из варницы, глядит, а они все на берег попадали и спят. Он стал будить, – встанет один, он примется за другого, обернется, а первый уж снова упал и спит. Полночи над ними промучился. А рассол тем временем кипел да кипел, пока весь не выкипел, – стало быть, соль опять вышла горькая.

– Ах, они, псы окаянные! – вскричал Данила. – Перепороть их всех, страдников. Соль погубили, черти.

– Я золь губиля, – спокойно повторил мастер.

– Как же ты? – удивился опять Данила. Они ж дрыхли, плесень дохлая.

– Я забиля огонь в печи гасить. Огонь не горела бы, соль бы не кипель.

– Ну, и чуден ты, Дергун, – сказал Данила. – Сам себя виноватишь. Мне б про то и на ум не вспало. А неужли никак не можно ту соль справить?

– Немошно, – сказал голландец. – Знова вода лить – золь распускалься и знова варить и знова вылить.

– Стало быть, три раза варить?

Мастер кивнул головой.

– Ну, подь, справляй соль, – сказал Данила. – А с теми лежебоками сам я говорить буду.

В тот же день к вечеру Данила пошел в варницы.

Повара и подварки соскребали готовую соль, а парни таскали из печей несгоревшие поленья, чтобы цырени не портились. Чад стоял такой, что в горле першило. Завидев хозяина, работники побросали поленья и низко кланялись ему.

– Вы чего ж? Плетки захотели? – крикнул Данила. – Добро портите! И сами того не стоите, что та соль. Мастер за вас заступился, не то всех бы перепороть велел. Небось, глаза-то бы продрали. Мотрите у меня, коль вновь за работой дрыхнуть станете – выдеру.

Работники стояли молча, свесив головы.

Данила уж повернулся уходить, как вдруг кто-то из толпы сказал негромко:

– Данила Иваныч!

Данила сразу обернулся. Работники со страхом попятились в разные стороны, а перед Данилой оказался Орёлка.

– Орёлка! – крикнул Данила сердито. – Ты чего?

– Не можно так… – начал он, не спамши. Руки опять же. – И он протянул Даниле изъеденные в кровь руки.

– А! Не можно тебе! – закричал Данила. – Руки попортил. Было бы не озорничать ране. А спина цела? Эй, вяжи его, тащи во двор. Там всего распишут. Забудешь дрыхнуть.

Орёлка оглядывался, точно волк, окруженный сворой. Бежать было некуда. Работники сдвинулись вокруг, но не трогали его.

– Ну, чего стали! – крикнул Данила. – Сами кнута захотели?

Кто-то сдернул с себя кушак, другой схватил Орёлку за плечи, и в одну минуту скрутили ему руки. Голландец отвернулся и отошел.

Когда Орёлку вели по двору, навстречу попалась Анна Ефимовна.

– Зря ты его, Данилка, – сказала она. – Мотри – глаза у него ровно у волка горят.

– Есть у меня время на глазы их глядеть, – сказал Данила. – Ништо! Иным не повадно будет. Вишь, на работе дрыхнуть вздумали.

Отец и сын

Приехал из Вологды Федька, но отправлять товар водой в Пермь уж поздно было, холода настали. По ночам морозило. На реке пошли забереги. А Иван Максимович все не возвращался. Думали уж, что и не воротится по воде. Но раз поздно вечером, все уже спать легли, ворота заперли и собак спустили, как вдруг сразу грохот поднялся. Застучали в ворота, собаки лай подняли. Анна проснулась, накинула опашень, подбежала к окну, смотрит – факелы по двору мелькают, тени мечутся. В опочивальню вбежала Фрося.

– Погодь, доченька, – крикнула она, – я побегу, разведалю.

Но Анна не стала ждать. Натянула валенки, накинула убрус и выбежала в сени. Из других дверей Феония высунула острый нос, ключник выбежал с фонарем, Галка. А тут по ступени крыльца заскрипели тяжелые шаги, и кто-то дернул дверь.

– Эй, отворите! Долго ль ждать?

– Иван! – крикнула Анна.

Она подбежала к дверям, а ключник уж торопится отодвинуть засов. Распахнул двери и кланяется. Анна кинулась к Ивану, протянула руки, хотела его обнять, а он взглянул на нее неласково и сказал:

– Порядки забыла. Куда лезешь?

Анна отступила, точно ее по голове ударили. Поклонилась в ноги Ивану и спросила:

– Все ли в добром здоровьи, Иван Максимыч?

– Здоров. Ну, а дома что? Где Данилка? Чего отца не встречает?

А Данилка уж бежал. Он крепко спал и не слыхал шуму. Федька уж разбудил его.

Данила вбежал веселый, натягивая находу кафтан.

– Батюшка! – крикнул он. – Вот-то радость! – И он поклонился отцу в ноги.

Иван поднял его, поцеловал и сам как будто немного повеселел.

А тут выплыла Марица Михайловна. Волосник у нее съехал набок, седые волосы выбились. Она, видно, торопилась, и убруса не надела. Феония и Агаша вели ее под руки. А она только всхлипывала находу.

– Ванюшка ты мой, касатик ты мой! – запричитала она, как только порог переступила. – Не чаяла дождаться. Слава заступнице да Ивану-юродивому, что в добром здоровьи домой воротился.

Иван поклонился матери в ноги, встал, обнял ее и сказал:

– Не больно, видно, матушка, юродивый-то твой у бога в чести. Аль уж сильно докучаешь ты ему? Плохо берег нас.

– Ох, Ванюшка, родимый, что и молвишь ты? Господь с тобой!

Марица Михайловна с испугу перекрестилась.

– Аль что недоброе приключилось тебе, сынок? Ахти, батюшки! – всплеснула она руками. – Из головы вон. Сказывала я тебе в тот раз: на золоте надо бы Ивану-юродивому икону написать. Отказал ты, Иванушка. Вот и прогневался он. И я-то, старая, запамятовала тебе помянуть.

– Вишь, матушка, сквалыга какой выходит юродивый то твой.

– Ванюшка, Христос с тобой! Да как ты можешь?!

Марица Михайловна перепугалась совсем, не знала, что и делать.

– Фомушка! – закричала она. Фомушка! Молись скорея. Скорея, Фомушка! Молви: то так лишь, с устатку лишь хозяин-де вымолвил. Он-де безотменно икону золотую ему пожертвует. Не осерчал бы лишь Иван-юродивый. Скорея молись, Фомушка!

– Зря сулишь, матушка. Самому казна надобна, – сказал Иван. – Устал я, спать пойду. Идем, Анна.

– А где ж приятель твой, Лобода тот? – спросила Анна, взглянув на дверь.

– Что? Аль соскучилась? – усмехнулся Иван. Ништо, погодишь.

Феония зашептала на ухо Марице Михайловне.

– Поужинаешь, может, Ваня? – сказала Анна Ефимовна.

Ей как-то не хотелось оставаться одной с Иваном.

– Не. Не надобно, – ответил Иван коротко. – Идем, что ль.

Он кивнул матери, хлопнул по плечу Данилу и пошел в опочивальню. Анна за ним.

Марица Михайловна и рот закрыть забыла. Bce стояла посреди сеней.

Анна напрасно боялась, что Иван станет спрашивать про хозяйство. Он ничего не спросил. Анна тоже не посмела расспрашивать. Хоть и раньше часто Иван был неласков с ней, но таким Анна его не видала. Полгода всего дома не был, а точно десять лет прошло. Совсем на себя не похож. Лицо у Ивана всегда было белое, а тут обветрело все, красное, кожа полупилась, волосы свалялись, точно войлок. Незаметно, что и вились. Борода выросла чуть не до пояса, косматая, должно быть, давно в бане не бывал и не расчесывался. И одежда вся обтрепалась. Сапоги грязные. Иван заметил, что Анна глядит на него, и усмехнулся сердито.

– Что, не пригож муженек? Аль краше его насмотрела?

– Полно ты, Ваня. Неподобное говоришь. Притомился, видно, сильно. Поспи. Ложись. Завтра скажешь, как ездилось.

Иван быстро разделся и лег.

Анна все ждала, – может быть, еще что скажет. Но через минуту Иван уже храпел. Верно, и правда – сильно устал.

На другое утро Анна встала рано, Иван еще спал. Она прошла в столовую горницу. Там сидел Данила и дожидался отца. Смотрел он невесело. Он рассказал Анне, что, видно, отец неладно расторговался. Или ограбили его. Он спросил утром Невежку Босого, который ездил с Иваном, велел ли батюшка разгружать баржи – не затерло бы льдом. А Невежка сказал: «И выгружать, почитай, нечего… Рухлядишка какая была, с собой забрали, а лошадей мало назад пришло. Почитай, все дорогой пали».

Анна промолчала. Она пошла поговорить с ключницей, что на обед готовить и хозяйскому повару и челядиному. Казаков ведь надо кормить. Ключница сильно жаловалась на казаков. Пришли они голодные, словно волки, злые. На хозяина ругаются. «Мы ему, молвят, – не холопы дались, драться охоч. Коль не разочтет нас, как рядились, мы ему, – молвят, – красного петуха пустим. А в другой раз-де мы с ним не ходоки. Пущай-де иных дураков сыщет».

«И что только с ним приключилось?» думала Анна, но спрашивать холопов не хотелось ей. Она пошла домой, отворила дверь в столовую горницу – Иван немытый, нечесаный стоял перед Данилой и хмуро слушал его.

– …цырени новые? – перебил он. – А отколь полиц взял?

– В Вологду посылал, батюшка…

– А казна отколь?

– Оставил же ты, батюшка…

– Тебе оставил? – крикнул Иван и шагнул к Даниле. Как смел тронуть, щенок?

– На промысел же, батюшка. Ты велел промысел блюсти, я…

Блюсти велел, за холопами смотреть. Не казну переводить. Много ль взять посмел?

– На полицы пятьсот рублев, батюшка, – начал Данила.

– Пятьсот рублев! – крикнул Иван.

– Батюшка, – заговорил Данила. – Да ты на соль погляди… Соль у нас…

– Вновь про соль завели. – Иван искоса поглядел на Анну. – Матка, видно, научила. Дорвалась. А ты, дурень, все бабьим умом живешь.

– Не, батюшка, сам я. Матушка не приказывала, а я…

– А коль не приказывала, – как смел?

– Батюшка, так на промысел же, не на иное что.

– Ноне за нашу соль добрую цену дадут.

– У, дурень! Далась тебе та соль.

– Не одна соль, батюшка, и пушнина тож. На Перми я был, с вогуличами торг наладил. Ноне ж можно обменный товар туда послать.

– Какой товар? – спросил Иван.

– На Вологду я посылал…

– Чего? – крикнул Иван. – Казну вновь тронул?

– Да как помыслить смел, щенок?!

– Вернется ж, батюшка… – начал Данила.

– Молчать, поскудник! Гадал, впрямь хозяином стал, маткин обсосок! Ведомо, она научила. – Батюшка! – крикнул Данила. – Богом клянусь, сам я!

– Сам, стервеныш! Погодь ты у меня. Увидишь, кто хозяин! Сказывай тотчас, чего еще напрокудил? Еще казну трогал?

– Убили было меня лихие люди, батюшка, – заговорил несмело Данила. – Так на городьбу, как писано, посадским…

– Посадским! Врешь, крысиный помет! Ужли посмел? Убью! Казну разграбил! Сказывай, сколь осталось?

– Семьсот, – пробормотал Данила.

Иван даже назад отпрянул. И вдруг заскрипел зубами, присел и как кинется на Данилу.

– Семьсот! – заревел он.

Он сгреб Данилу, швырнул его на пол, пнул ногой в живот, вцепился в горло, стукнул об землю головой и кричал, как бешеный:

– Ограбил! Тать! Лиходей! Убью!

– Иван! Стой! – кричала Анна, хватая ero за плечи. – Досмерти убьешь.

Иван отшвырнул ее в дальний угол. Анна стукнулась об лавку, вскочила и кинулась в сени с криком:

– Сюда! Помогите! Убьет!

Иван бросил Данилу и перехватил ее за руку.

– Стакнулись! – крикнул он. – Погодь, и с тобой… – Он пнул еще раз сапогом Данилу и потащил Анну в опочивальню. Там он швырнул ее на лавку и стал перед ней, тяжело переводя дух.

– Все ты, супротивница, – сказал он. Чуть их дому – по-своему все!

– Да сказывал же тебе Данила, не приказывала я. Сам его на промысле оставил.

– За мальчишку хоронишься?! – крикнул Иван.

– Не хоронюсь я, – сказала Анна. – Истину сказываю. Ну, и бей, не боюсь я. С бабой воевать, не с самоядью!

Иван ахнул и сел на скамью.

– Змея, – сказал он тихо. – Куда больней – норовит ужалить.

Потом вдруг он вскочил и закричал:

– Отколь проведала? Сказывай! Неужли впрямь с Лободой снюхалась? Матушка-то.

– Полно, Ваня, – перебила его Анна. – Вовсе несуразное молвишь. Сам с казаком кричал в той горнице, а я тут лежала, ну и слыхала.

– Раззвонила, поди, всем, пустобреха? Данила с того и расходился. Не чаял, знать, что ворочусь.

Анна отвернулась и молчала. Иван дернул ее за руку.

Ну! – сказал он. – Чего молчишь? Сказывай – набрехала парню? Гадала, – може, убьют там. Поди, радовалась?

Анна все молчала. Только плечи у нее стали вздрагивать. Наконец она упала головой на стол и зарыдала, приговаривая:

– Словечка не промолвила… Никому-то… Ночи не спала. Грех тебе… Не молвишь, где и был.

Иван молча смотрел на Анну. Потом сел на лавку и заговорил, точно и не кидался перед тем на нее:

– Трусы та самоядь… Как ни завидят казаков – бежать. Шли, шли, не даются, собаки. И оленей угоняют. Надо б до самого моря полночного их гнать, там бы, небось, податься некуда, – либо воевать, либо покориться, а казаки уперлись, и Лободу не слухают. Убил он, было, одного, так мало не разорвали нас. Не идут дале. Не было-де ряды зимовать, с голоду-де подохнем. Лошади пали, – гиблый край: мох да болота. Лобода молвил – степь-де там. Какая степь! И травы-то доброй нет. Проклятый край… Да погодь. Дай срок. Лобода сказывает, не казаки то вовсе, бродяги. На Дон услал я его. Всю казну, что было, отдал. Из своих казаков сотню наберет. По весне вновь пойдем. Доберусь, повоюю их. Будут знать Строгановых. Он поднял голову, посмотрел на Анну, точно вдруг заметил, что она его слушает.

– Мотри, Анна, – сказал он, – коль слово молвишь – убью.

Анна ничего не отвечала.

Себе в убыток

Иван на другой день с утра пошел в собор. Анна даже обрадовалась. Подумала, – может, помолится подобреет. Она разыскала Данилу и сказала ему:

– Иван Максимович в собор пошел. Подь-ка и ты за им. Грех на отца злобу держать. Повинись там, простит он.

Данила пошел. Но во дворе встретился ему голландец. Он шел спросить, куда складывать на зиму варничный запас. Только что они поговорили немного, Данила посмотрел, а Иван Максимыч уж из собора идет. Недолго намолился. И сразу видно – опять сердитый. Данила все же пошел ему навстречу и голландца с собой позвал.

– Вот, батюшка, – сказал Данила, – наш новый варничный мастер.

Голландец шляпу снял, а Иван как крикнет:

– А! Тот самый! – развернулся да как даст ему в ухо.

Голландец, хоть и крепкий был, как сколоченный, да не устоял, грохнулся на землю, и шляпа покатилась по двору.

Данила рот разинул. С чего отец на мастера-то вскинулся? И откуда узнал про него? Не говорил же он ни с кем.

А голландец вскочил, красный весь, взъерошенный. Живо кафтан скинул, засучает рукава и прямо на Ивана наступает – драться.

Холопы кинулись на него со всех сторон. Хватают за руки, хохочут, кричат:

– Да то ж хозяин! Старшой самый! Али с ним можно?

Иван не посмотрел на мастера, отвернулся и пошел прочь.

Голландец поднял шляпу, отряхнул, подошел к Даниле и сказал:

– Давай деньги. Ехать буду. Бить не позволяй.

Данила удивился.

– Аль сильно так зашиб тебя батя? То он так лишь. Видно, спал худо. Ништо, Ваня, заживет. Дай ему, Галка, полтину.

Но голландец только головой тряс и твердил свое:

– Бить не позволяй. Ехать буду.

Данила рукой махнул. «Вишь, упрямый немчин». Велел Галке уговорить его, а сам подумал: «Все едино, покуль снегу нет – не уедет». Очень ему не хотелось отпускать мастера. Данила догнал отца и спросил его: чем ему тот мастер не угодил?

– На что он? – сказал Иван Максимович. – Своих холопов девать некуда, а ты немчина выписал. Шныряет тут, куда не надобно. Нос всюду сует. Тать, може.

– Не, батюшка, тот немчин правильный. Не вор. Впервой он в наш край попал, то и дознается до всего. Хвалит. Сказывает, шитье больно хорошо и иконы.

– Нечего нехристю в собор православный лазать.

– Да он не в соборе, батюшка, – сказал Данила, он в иконной горнице на иконы дивился у Истомы.

Иван только посмотрел на Данилу сердито.

Про хозяйство Иван совсем ничего не расспрашивал. Ходил по двору как чужой. С Данилой и не разговаривал. Казаков велел Галке рассчитать и отпустить. Сам и не попрощался с ними.

Мороз ударил. Снег выпал. Данила все выбирал день спросить отца, не пора ли обоз послать на Пермь. Думал он, что, может быть, Иван Максимович велит ему самому с товаром ехать. Он хотел и голландца тогда с собой забрать. Мастер все ворчал и грозился уехать.

Раз как-то вошел Данила в сени, а там отец разговаривает с Федькой. Данила остановился – слышит, что разговор про Вологду. Иван Максимович расспрашивает Федьку, у кого он последний раз товар забирал.

– Как заведено, Иван Максимыч, – ответил Федька, – у Босовых да у Ревякиных.

– Снаряжайся, Федька, – сказал Иван Максимович, – назад на Вологду вновь с тем товаром поедешь.

– Как на Вологду? – не удержался Данила. – На Вологде тот товар не в цене. Убыток возьмем. На Пермь ладил я…

– Помалкивай, – сказал Иван Максимович, – вогуличи, чай, казны не дадут, а мне казна надобна.

– Батюшка, не серчай ты, дай слово молвить, – за говорил Данила. – Прикажи мне на Пермь с тем товаром съехать. Выменяю самую добрую пушнину, соболей… К масленой ворочусь, а там, по воде, ту пушнину на Вологду сплавим. С лихвой казна вернется.

– Прямой дурень, – сказал Иван Максимович. Есть мне время ждать, покуль ты торг вести станешь. Мне казна тотчас надобна. По весне я сам вновь поеду. Молчи лучше. Было б не изводить казну… Сбирайся, Федька, погрузишь обоз, и прямо к Босовым тем да к Ревякиным. Молви, как давнее знакомство меж нас, может, по той же цене товар заберут.

– Вряд, Иван Максимыч, – сказал Федька.

– Ну, пущай на тыще полсотни скостят, альбо в крайности сотню. Такое, молви, дело вышло, не надобен стал товар. Прошиблись.

– Батюшка, – сказал несмело Данила, – в смех то им будет.

– Не суйся, – сказал Иван Максимович. – Не бывать тому, чтоб Строгановых кто в смех брал. Как товар продашь, – говорил он Федьке, – тотчас на Москву подайся и с подводами. Там все закупишь, что велел, – Галка список списал, даст тебе, и казны еще три сотни даст. Ну, собирайся, да поживей!

Федька поглядел на Ивана Максимовича, на Данилу, поскреб в затылке, открыл было рот и снова закрыл. Потом он поклонился хозяину, пошел и опять обернулся. Иван Максимович стоял на месте и глядел на него.

– А как… – начал Федька…

Иван нахмурился.

– Hy?. – сказал он.

– Как боле сотни скинут, продавать, аль нет? – спросил Федька.

– Не может того статься, – сказал Иван, – крест то, чай, есть на них. Ну, полста еще, коли так, скинь.

– Батюшка, – не удержался опять Данила.

– Да ты чего? – крикнул на него Иван. – Спросили тебя? Аль о двух головах? Подь, Федька, справляйся.

Федька быстро нахлобучил шапку и вышел на крыльцо.

Иван Максимович злобно глядел на сына.

– Видно, впрямь умней отца себя мнишь, щенок. Мало палок о тебя обломал. Слышь, мой останный сказ: не перечь мне, худо будет. Я большое дело надумал. Ты мне с варницами своими да с пушниной промеж ног не суйся. Голову снесу. Вот как покончу, назад ворочусь – хозяйствуй. На Москву я поеду. Може, там и жить стану. А тебя тут покину, вари себе соль, коли столь люба. А ноне не моги помехи чинить. И то от твоей дурости займовать придется. Чтоб голосу твово не слыхал. Не то, видит бог, отодрать велю как холопа.

Иван Максимович хлопнул дверью и ушел на посад.

* * *

В Соли в то время как раз праздник был. Началась Введенская ярмарка. На площади торг шел, веселье. Со всей округи съехался народ. Кто товар продавать, кто обновок накупать. Нищие-слепые, сборщики на построение храма хватали за полы, тянули свое:

– На колоколо господне пожертвуйте, православные… Слепеньким подайте Христа ради. Лучшие люди в два обхвата, в атласных шубах до пят степенно плыли по среднему проходу. Кичились друг перед другом обновками – собольими шапками, хрустальными пуговицами, золотым кружевом.

Иван Максимович накупил сластей и пробрался к возам, где деревенские девки торговали рушниками и ширинками.

– Эй, девки, лови пряники! – кричал он – Скачи с возов, становись в ряд! Не видите, сват пришел, невесту выбирать.

– А тебе какую надобно? Може, у нас таких нету – крикнула девка побойчей.

– Как не быть? Вишь, как на подбор. Одна ядрена, друга солена. У той нос словно кочка, та сама словно бочка. Та с косоротинкой, та с кривобочинкой. Не знать, кого взять. Придется жеребий метать.

– Вишь, зубоскал! Всех охаял, – хохотали девки. – А чего ж жениха схоронил? Може, он у тебя горбатый, аль сопатый?

– Показал бы жениха – боюсь передеретесь. Пузатый, вишь, да вороватый, ножки малость коротки, зато шапка высока. Глаз кривой, а боярин, видать, большой. Кто угадает, тому красный платок да меду горшок.

Девки визжали от хохота, толкали друг друга, закрывались рукавами. Вдруг одна закричала:

– Ой, девоньки! Мотри, воевода пришел.

По среднему проходу, откинув голову в высокой шапке, важно выступал воевода, поглядывая здоровым глазом на ларьки с товаром. Акилка семенил за ним. Порой воевода останавливался, оборачивался к Акилке и кивал ему на ларек. Акилка бросался к торговцу и шептал ему, показывая на кусок золотого кружева или па лисью шкурку. А воевода шел дальше.

– Эй, девки, – сказал Иван, – мотри, там медвежатник идет. Зови его сюда и с медведем. Расступись-ка маленько.

Сани немного раздвинули, народ раздался, и на площадку вышел поводырь с медведем.

– Здорово, купец, – сказал поводырь, кланяясь Ивану, – потешить тебя? Эй, Мишка, покажи, как купец богу молится.

Медведь встал на задние лапы, повел головой на обе стороны, выставил вперед брюхо и начал махать по нему лапой. Девки завизжали.

– Покажи, Мишка, как купец с пира домой ворочается.

Медведь пошел вперевалку на задних лапах, качаясь из стороны в сторону. Потом упал на четвереньки, потоптался, мотая головой, и растянулся на снегу. Народу набралось много. Все хохотали, кричали:

– Молодец, Мишка! Упился, знать! Дороги не найдет.

– Мишка, – крикнул Иван, оглянувшись назад.

К площадке подходил воевода.

– Мишка, покажи, как кривой мужик по базару похаживает да в ларьки глаз запускает. Вожатый испугался, завертелся на месте, замахал руками. Девки прятались друг за друга, закрывались рукавами, иные полезли на возы. А Иван не унимался.

– Ну, Мишка, – кричал он, – чего ж ты? Аль глаз закрыть не можешь? Дай обвяжу. А ты покажь, как мужик одним глазом по ларькам зыркает.

Воевода уж стоял перед Иваном, ногой топал и рот раскрывал, но ничего не мог сказать.

– А, Степан Трифоныч, здорово, – сказал Иван, – а я тебя и не приметил. Мишку поглядеть пришел?

Воевода обернулся к поводырю и закричал наконец на него, брызжа слюной:

– Ты чего тут? Торгу мешаешь! Лошадей пужаешь! В холодную его, и с Мишкой.

Вожатый повалился в ноги.

– Помилуй, государь! – вопил он, – ярмарка. Дал посбирать.

– Пошел! – кричал воевода. – Запорю! Тащи его!

– Не серчай, Степан Трифоныч, вступился Иван, – то я его покликал – девок повеселить. Просил лишь показать.

Но воевода все топал ногами и кричал:

– Издевки строишь! Воеводу не уважаешь! Мотри, не спокайся.

– А чего мне каяться, Степан Трифоныч? Чай, я в чужой карман не лазаю, по ларькам не шарю.

– А! Ты так! – завизжал воевода. – Гадаешь, не прицепиться к тебе? Мотри, похочу, найду зацепу.

– Какую зацепу? – спросил Иван.

– Сыщу, дай срок. Воевода вдруг вспомнил. – А мужика кто запорол?

– Я в своих холопах волен, – сказал Иван.

– Ан не холопа – вольного.

– Вольного? – спросил Иван.

– Запамятовал? – крикнул воевода. – А Русинова Афоньку? Женка летось жалилась.

Иван вдруг весь посерел.

– Афоньку! – крикнул он. – Лжа то!

И, не оглядываясь, он быстро зашагал с площади.

Воевода даже рот раскрыл, а потом засмеялся.

– Вишь, – пробормотал он, – не любит Ивашка, как про его. Погодь, доберусь я.

Иван, ни на кого не глядя, пробирался через площадь. Миновав ее, он вышел из посада, перешел мост через Солониху и прямо пошел к собору.

Из строгановских ворот как раз вышел Данила, он тоже собрался на ярмарку. Данила поглядел на отца и удивился – с чего он в непоказное время в собор собрался. А Иван взбежал на крыльцо, рванул дверь так, что самого себя чуть по лбу не стукнул, и бросился в притвор.

А через минуту дверь опять распахнулась, и Иван выскочил назад, таща за волосы сторожа.

– Ты все, ты все, смерд проклятый! – кричал он. – Сказал – убью.

Он бросил его на лестницу и стал топтать ногами.

Данила испугался.

– «А ну, как впрямь убьет, – подумал он, – отвечать придется – не наш холоп».

Он побежал через площадь и закричал:

– Батюшка, за что ты его? Брось лучше!

Иван выпрямился, оглянулся и завопил:

– Хвостишь, щенок! За отцом шныришь!

Данила со страху чуть не сел на снег, но опомнился и что есть духу помчался вдоль тына. Иван бросился было вдогонку, потом плюнул и повернул обратно к собору. Но сторож, как только Иван оставил его, скатился с лестницы и забился под крыльцо в кучу мусора.

Иван махнул рукой и пошел домой.

Казаки

Орёлка бродил как потерянный с тех пор, как Данила велел его выпороть. Своими бы руками задавил проклятого. Товарищи были, а он… зверь, как и отец. Убежать бы от них, где бы и не слыхивали про Строгановых.

Летом с варниц не уйдешь. А зимой варничные работники ездили в санях далеко от Соли лес рубить, топливо заготовлять. И Орёлка с ними. Тут бы в самую пору уйти. После работы в обед заваливались все по саням спать. Пробовал Орёлка подбивать Артюху с Сысойкой – они с ним теперь дружней жили. Уговаривал их – забраться втроем в одни сани и, когда другие работники захрапят, удрать. Да никак не сговориться было с ними. Трусили. Вот и сейчас – поели, на Орёлку и не глянули, завалились спать в одни сани с другими работниками.

Сюда они все приехали в трех санях. Орёлку тоже кто-то позвал из саней, но он и не откликнулся. Сел на пенек и чуть не заревел со зла. Неужели так и не надумает он ничего? Холод стал пробирать. Орёлка вскочил, потоптался на месте, похлопал руками, хотел было в сани залезть, а потом плюнул, надвинул шапку на уши, залез с ногами на ствол срубленной сосны, привалился к веткам да и заснул. Проснулся – что такое? – шум, крик, лошади, шапки бараньи. Всю просеку запрудили. Казаки, что ли?

Окружили передние сани, кричат чего-то, хохочут, стегают плетками работников, один саблей машет. А работники только глубже в солому зарываются. И на других санях ни один не шелохнулся. Старший с кривой саблей опять закричал что-то. Один казак спрыгнул с седла, отвязал лошадь с санями от дерева, вывел на дорогу и хлестнул плетью. Лошадь сразу понесла вскачь по дороге.

У Орёлки в глазах потемнело. В полон забрали, стало-быть! Он соскочил с сосны и бросился между лошадьми к старшему казаку.

– Куда ты их? – кричал он. – Вор! То ж работные люди, холопы. Нет у их ничего.

Казак как взглянул на Орёлку, так и покатился со смеху.

– Эге, крикнул он, – вот так вояка! Не забоялся. Чего ж с ими делать? Мы их про дорогу пытали, а они молчат, словно оглохли. Ну, мы их малость побудили. Ты дорогу на Соль ведаешь? – Ведаю, – сказал Орёлка.

– Ну, геть с нами. Залазь на коня, эй хлопцы киньте их!

Казаки отстали от саней и вернулись на просеку, веселые, красные. Махают плетками, гикают.

– Эй, ребята! – крикнул старший, видали, какой вояка? Один на все войско донское пошел. То теперь наш атаман. Гей, атаман, веди нас на Соль!

Орёлка робко оглянулся на сани. А там точно и нет никого. Только тулупы горой лежат, и валенки торчат. А голов совсем не видно. С передних саней, как только казаки их кинули, работники кучей вывалились в снег и побежали в лес. Взглянул Орёлка на старшего, – точно знакомый кто-то. А тот глядит на него и усмехается. Что тут будешь делать? Один казак посадил Орёлку на лошадь, хлестнул ее, и Орёлка поскакал вперед по дороге.

* * *

Когда Орёлка под вечер пробирался в варницы, он об одном только и думал: вот бы с кем уйти! Те, небось, никого не боятся. «Наши-то работники, – вспоминал Орёлка, – забились в солому, словно мыши в овине. Да что холопы, – как посадом ехали, весь народ по избам разбежался, ворота позапирали. А казаки едут себе, хохочут, шутки шутят».

Когда работники вернулись из лесу, они сильно удивились, что Орёлка уж дома. Стали расспрашивать, что с ним те казаки сделали и куда он их привел. Орёлка сказал, что привел он их на хозяйский двор. Сам хозяин их встретил, обрадовался, а начальника их в хоромы к себе повел.

– Ага! – крикнул Сысойка, – то и я мекал, он – тот летошний казак, что с хозяином в поход ушел.

– Так, – сказал Орёлка, – Гуляй-Лобода его звать. Ноне тож с хозяином в поход пойдут царство воевать.

– Вишь ты, – вздохнул Надейка, неймется нашему-то. Нет, чтоб промысел блюсти.

– Надейка-то наш, – засмеялся Артюха, одна у его забота – промысел. Не плачь, Данилка останется, он те соблюдет!

Грамота с прочетом

Иван Максимович очень был рад казакам. Лобода привел полную сотню, как обещал, и не таких, как прошлый год Мелеха нанял, – на конях, с оружием, строю воинскому обученные, настоящее казачье войско. И Федька по-время вернулся. Правда, на товаре большой убыток взял – полторы сотни на тысяче, да зато все по списку закупил, что велел Иван Максимович. Можно бы хоть сейчас в путь. Но как назло зима крутая выдалась. Пост великий настал, а морозы – как в Рождество. Иван злой ходил: не терпелось ему в путь уехать.

А Лобода нашел себе забаву – устроил катанье в санях с берега на Вычегду. Подговорил Данилу, попросил Ивана дворовых девок отпускать после обеда. Холопы расчистили дорогу от самого собора до средины реки. Только пообедают, хозяева спать уйдут, а Лобода с Данилкой на берег, и девки из челядиных изб за ними. Веселье на берегу поднимается, визг, хохот.

На вербной неделе, перед вечером, только что они разыгрались, вдруг с московской стороны бубенцы раздались. Данилка выбежал на площадь – думал, не к ним ли кто. Нет, на мостик не выехали, свернули на воеводский двор. Немного погодя из воеводского двора опрометью выскочил Акилка, перебежал Солониху на Соборную площадь и прямо в строгановские ворота.

– Эх, – сказал Данила, – не пойти ли домой? К батьке, видно, воевода послал.

– А ну его к бесу, сказал Лобода. Поиграем еще малость.

Акилка вошел в ворота, поглядел кругом, спросил сторожа, где Данила Иванович, а сторож сказал, что молодой хозяин ушел на Вычегду.

Нечего делать – пришлось Акилке самому итти к Ивану Максимовичу. Вошел он в сени, а Иван Максимович как раз выходит из своей горницы и потягивается после сна.

– Ты отколь? спросил Иван Максимович.

– От воеводы я, государь, – начал Акилка.

– Чего надобно? – перебил Иван сердито. Со сна он всего злей бывал.

– По тебя, государь, Иван Максимыч, воевода прислал. С Москвы от великого государя грамота тебе.

– Чего ж мне не прислал грамоту? – спросил Иван.

– С прочетом[40], государь, грамота, воевода велел, до его-де ты…

– До его! – крикнул Иван. – Покуль до его, а до тебя тотчас, шпынь[41] приказный.

Иван шагнул и дал Акилке в ухо, так что Акилка отлетел в другой угол.

– Подь, покажь воеводе мою грамоту.

Акилка весь дрожал, а уйти не смел. Знал он, что воевода тоже не помилует.

– Ну! Чего стал? Еще хошь?

– Умилосердись, государь, – молвил Акилка. – Убьет воевода, веры не даст. Может, отпишешь.

– А! Отписать тебе? – закричал Иван. – То можно. Эй, Галка, вели Юшке козлы тащить, живо отпишу.

Иван шагнул к Акилке, но тот не стал ждать. Пулей выскочил из сеней, скатился с лестницы и побежал назад, потирая ухо.

Иван схватил со стены собачью плеть, вышел во двор и велел холопам запереть ворота. Знал он, что воевода еще кого-нибудь пришлет. Ужо, примет Иван посланного с честью, закается Степка присылать за ним, точно за посадским старостой.

Ветер в тот день поднялся сильный, хотя и не холодный. Первый раз еще мороз сломился. Ставни хлопали, снег с крыши мело. У Ивана полы разметало, когда он ходил по двору.

На площади зазвенели бубенцы, заскрипели полозья и остановились. Иван тоже стал против ворот, весь насторожился. В ворота застучали.

– Эй, кого нанесло? – крикнул Иван.

– Отворяйте! Сам воевода к Ивану Максимычу.

– Почто пожаловал, не знал, не прошен? – спросил Иван.

– Как смеешь! – раздался воеводин голос. – Отворяй тотчас! Царская грамота к тебе.

– Врешь! – крикнул тоже Иван и махнул холопам, чтобы отворили ворота.

Ворота быстро распахнулись, и воевода шагнул через подворотню. Приказные робко жались за ним сзади. Иван, сжимая плеть, стал перед воеводой.

– Пожаловал, Степан Трифоныч! закричал он. – Ну, уж не обессудь на угощеньи.

Он взмахнул плетью и ударил воеводу по высокой шапке. Шапка слетела, а воевода, не помня себя, кинулся на Ивана, крича:

– Воеводу посмел! Замест царя! Берите его! В железа тотчас! Пристав! Акилка!

– Ах, ты так, пузо приказное! – крикнул Иван. – Погодь ты у меня. Эй, Юшка, держи его! Панька, разоблокай!

Холопы несмело подходили. Воевода визжал, топал ногами. Ветер трепал ему волосы, рвал длинные рукава.

Иван держал его за воротник и хлестал плетью по плечам.

– Иван Максимыч, опомнись! – заговорил вдруг кто-то громко.

Иван оглянулся. Перед ним стоял московский дьяк Семейко Пахомыч. Никто и не заметил, как он вылез из саней и вошел в ворота.

– А, Семейко Пахомыч, просим милости, – сказал Иван, не выпуская воеводы. – Дай лишь незваного гостя отпотчевать.

– Супостат! – кричал воевода, – царский ослушник! На дыбу! В железа! Голову снять!

– Вишь, расходился, боров одноглазый, – крикнул Иван. – Покуль ты с меня голову, я с тебя шубу да кафтан. Покуль ты меня на дыбу, я тебя пузом на козлы. Отдеру, – небось, закаешься на строгановский двор соваться. Ну, чего стали? – обернулся Иван к холопам. – Рвите шубу, ништо, согреем, не застудится.

– Полно ты, Иван Максимыч, – сказал дьяк, дергая Ивана за рукав. – Государь гневаться будет. Грамоту он тебе прислал, а ты…

– Я государю верный слуга, – сказал Иван Максимович, крепко держа воеводу, который изо всех сил рвался и не переставал кричать:

– Охальник! Пусти тотчас! Как смеешь?

– Оставь, Иван Максимыч, – повторял дьяк, – не гоже так. Говорю я тебе, с грамотой я. То государю охула. Пусти воеводу.

– Ну, ладно, Семейко Пахомыч, для тебя лишь, – сказал Иван. – Ступай, Степка. Мотри, коль иной раз сунешься – спрысну.

Иван тряхнул воеводу за ворот и дал ему пинка коленом. Степан Трифонович перелетел подворотню и кубарем покатился по площади, прямо под ноги Лободе и Даниле, которые шли с санями с Вычегды.

– Эге! – крикнул Лобода, – то, видно, Иванка его проводил. А ну, Данила, прокатим пана воеводу. – Он быстро подхватил воеводу, бросил его в сани и, раньше чем Данила успел помешать, толкнул сани под горку.

Сани покатились. Данила бросился за ними. Воевода барахтался в санях, визжал, как зарезанный, хватался за борты, а сани все быстрей неслись под откос.

Иван в воротах хохотал, держась за бока. Лобода тоже хохотал. Приказные опомнились, подхватили шапку воеводы, побежали за санями. Но их уж было не догнать. Они скатились на реку, наскочили на сугроб и опрокинулись. Воевода вывалился в снег. С берега за ним бежали приказные и Данила. Он помог воеводе выбраться из сугроба. Пристав подал ему шапку. Акилка стал было отряхивать снег, но воевода толкнул его ногой, натянул шапку и зашагал домой, не оглянувшись на Данилу.

Иван Максимович тем временем подошел к дьяку, поклонился ему и сказал:

– Просим милости, Семейко Пахомыч, до моей избушки. Не побрезгул моим хлебом-солью. Я государевых посланцев завсегда чествовать рад. Пойдем в повалушу, прочтешь мне грамоту великого государя. А тем временем ужин сготовят.

Дьяк было заговорил:

– Ведаешь, Иван Максимыч, с прочетом грамоты на воеводском дворе честь надобно.

– Ну и чти посля, Семейко Пахомыч. А уж мне уважь, на дому прочитай. Я тебя за то почествую.

Дьяк оглянулся на подьячего, который незаметно подошел к нему. Подьячий повел глазами. Семейко Пахомыч повернулся к Ивану Максимовичу и сказал:

– Ну, ин быть по-твоему, Иван Максимыч. Посля воеводу ублажу.

В повалуше дьяк читал Ивану Максимовичу царскую грамоту:

«От царя и великого князя Михаила Федоровича всея России, на Соль Вычегодскую воеводе нашему, Степану Трифоновичу Голенищеву, а ему ту грамоту честь Строганову Ивану Максимовичу.

В нынешнем, во сто сороковом, году, августа в пятый день писал к нам и грамоту прислал пустозерский воевода, Мелентий Петров, сын Свербеев. Пустозерские поселенцы с прошлых годов торг ведут с самоядью, пушнину от них закупают и оленей тож. А в нынешнем, во сто сороковом, году Иван Максимович Строганов с казацким войском пришел на ту сторону и самоядь ту разогнал и за Камень угнал, и русским людям через то великий убыток сделал. Торг им вести стало не с кем и нашего ясаку платити не с чего, и сами они от такого насильства стали голодны. И нам бы их пожаловати, велети тому Ивану Максимовичу с великою пригрозою такого насильства не чинить, и ту самоядь не угонять и оленей ее не бить. И мы на ту грамоту постановили: объявить про то Строганову Ивану Максимовичу и велеть ему с великой пригрозою такого насильства впредь не чинить и с казаками ту мирную самоядь не гонять, и русским людям на Усть-Ижоре и Усть-Цильме разору не чинить и голодной смертью их не морить. А коли Иван Максимович Строганов того нашего указу не послушает, быть ему от нас за то в великой опале.

Писана та грамота лета семь тысяч сто сорокового, февраля в двадцатый день».

Иван Максимович грамоту прослушал и сказал, что государю он ответ отпишет и пошлет ему соболей одинцов и голубых лисиц. А Семейку Пахомычу тотчас велит дать на шубу песцов и деньгами десять рублев.

После того дьяк про воеводу и не поминал. А про самоядь спросил только Ивана Максимовича, чего он ее гонял. Иван Максимович ничего ему на то не сказал и позвал дьяка к столу. А подьячего велел Галке угостить.

За столом гость с хозяином хорошо выпили. Ужинали они вдвоем. На этот раз Иван Максимович и Данилу не позвал к столу. Сначала разговор у них шел про Москву, про царя и про бояр кто нынче в чести у великого государя. А к концу ужина, когда уже хорошо выпито было, Иван Максимович хлопнул по столу кулаком и сказал:

– Эх, Семейко Пахомыч, давно я тебя, друг, ведаю. Некому мне тут на Соли слово сказать. Не выдай ты меня, друг. Большое я тебе дело открою. Вот ты про самоядь пытал, чего я гонял ее. Дело я такое замыслил. Самоядь та не мирная, хоть и ведет торг, а ясака не платит, то мне подлинно ведомо. А я их повоевать хочу. Чтоб весь тот край за Печорой-рекой до самого моря полночного и за Камень до Обдорска повоевать и государю им челом побить. Владей-де, великий государь, и ясак бери. А мне за то опричь чести ничего не надобно. А? Что скажешь, Семейко Пахомыч, знатно, небось? Не плоше Ермака!

У дьяка давно глаза посоловели. Не очень он понимал, чего Иван Максимович похваляется. Он больше в приказах лавки просиживал и по царскому веленью в санях болтался, в шубу завернувшись, из конца в конец земли русской. Знал он указы да грамоты царские, а рассудить, надо ли ту самоядь воевать или нет – было ему не по силам. А уж после ужина и меду хмельного и совсем он ничего разобрать не мог. Глазки у него слиплись. Не хотелось ему хозяину перечить. Он и сказал:

– Знатно. Иван Максимыч. То ты, тово, знатно… Ну, и мед же у тебя, Иван Максимыч! С лавки не встать.

И он засмеялся длинным смехом, а голова у него клонилась все ниже.

Иван Максимович позвал ключника и Галку и велел им дьяка проводить в гостиную горницу и уложить спать.

Наутро дьяк и не вспомнил ничего, что ему Иван Максимович за ужином говорил. Он поблагодарил его за почести и пошел с подьячим на воеводский двор.

Воевода

Воевода накануне без памяти прибежал с площади домой. Приказные еле живы протиснулись за ним в двери. В сенях воевода обернулся к ним и закричал:

– Черти! Неслухи окаянные! Где были, как Ивашка охальничал? Пошто не взяли его? Невежка, сук корявый, куда схоронился?

– Государь, – забормотал дьяк, не приступиться к ему, холопы.

– Молчать! – крикнул воевода и дал ему по уху.

Акилка и пристав бросились на колени и стукались лбом в землю. Воевода кинулся на них и сразу вцепился в волосы и приставу и Акилке. У пристава волосы были редкие, он быстро вывернулся и откатился в сторону. А Акилку воевода принялся таскать по сеням, приговаривая:

– Я тебе, смерденок, все волосья выдеру! Зубы выломаю! В железах сгною!

Акилка ползал на коленях и тихонько скулил, пригибая голову к полу. Воевода наконец совсем запыхался и бросил Акилку, стукнув его лбом об пол. Дьяк тем временем юркнул в приказную горницу. Воевода вошел туда же отдуваясь и с порога накинулся на дьяка:

– Забрался под иконы, гребень петуший! Гадаешь, оттуда не выволоку за козью бороду? Сошлю тебя с приказной избы да кнутом отодрать велю. Как смел Ивашке норовить!

– Государь, Степан Трифоныч. Дозволь слово молвить. Силом Ивашку не взять. Холопов у его полон двор. Государю бы на его извет отписать. Государь на его за самоядь гневен – не помилует.

Воевода кивнул головой, бросил шапку на лавку, расстегнул шубу и сел.

– То так, – сказал он. – Пиши тотчас. Семейко Пахомыч взад поедет, с им пошлю. Почнешь, как надобно, а там пиши… Ну, скоро ты? Пиши тотчас: «Доводит тебе, великий государь, вычегодский воевода Степка Трифонов, сын Голенищев, на Ивашку Строганова. Тот Ивашка Строганов вор и бездельник. На твое государское имя пес охулку положил. Твоей, великий государь, грамоты с прочетом и слухать, пес смердячий, не похотел и надругался над ей. А как я, твой, великого государя, слуга, Степка Трифонов, на его дворишко вшел, с твоим, великого государя, дьяком, Семейном Пахомовым, а он, Ивашка тот, вор и душегубец, учал меня плетью стегать и шапку с меня сбил, и шубу, чортов сын, изодрал, и кривым боровом меня лаял, и на козлы пузом, смерд собачий, сулил привязать, и кнутом отодрать… И пинками и топуньками меня бил, а приказные, страдники…»

Тут воевода снова сжал кулаки и вскочил с лавки. Не мог он на месте сидеть и глядеть, как дьяк еле-еле водит по бумаге гусиным пером и рыжей бородой заметает. Так бы и рванул его за ту бороденку. Да без дьяка и извета не напишешь. Оглянулся больше нет никого. Акилка с приставом схоронились куда-то.

– Пиши! – крикнул воевода дьяку, а сам опять выскочил в сени. Но и там никого не было. А надобно было воеводе на ком-нибудь сердце сорвать. Он распахнул дверь в жилую горницу.

На лавке перед пяльцами сидела Устя и глядела в окно. А перед ней стояла мамка и что-то говорила ей.

– Ты чего, наушница, боярышне в уши дудишь? – крикнул воевода. На птичий двор сгоню, страдница! Вон пошла… А ты чего не шьешь, в окно пялишься? Кого выглядываешь?

– Ты чего вскинулся, батюшка! – сказала Устя с обидой. – Шила я, только лишь мамку за шелком в светлицу посылала.

– Ведаю я, каки шелки! – сказал воевода. Про парней, чай, плетки плетет, поскудница. Мотри ты у меня! Примечаю я, Данилка строгановский коло дома похаживает. Убью!

Устя заплакала.

– Чтой-то ты, батюшка, – сказала она, грех тебе. Аль я непутевая какая? Неужли сором на твою наведу?

– Не про то я. Вишь, дура, – воевода немного смяк. – Коли сватать вздумает Данилка думать не моги. Вот про что… Не в версту нам Строгановы. На Москве за боярина отдам… Ну? Чего ревешь?

Устя не поднимала головы от пяльцев.

Воевода потоптался на месте.

– Ну, чего ревешь? – повторил он и тронул рукой голову Усти. Сказал, за боярина отдам, за молодого да за богатого.

Устя все плакала. Воевода снова начал сердиться.

– Вишь, дура – ревет! Слухать отца не хочет. Да ты ведаешь, кто я, аль запамятовала? Разбаловалась. Мало учена.

Устя подняла голову, взяла руку Степана Трифоновича и жалобно поглядела на него снизу.

– Нет у меня матушки родной, – сказала она, – а батюшка не жалеет дочку.

Воевода сразу подобрел. Он притянул к себе Устю, потрепал по щеке и сказал:

– Ну-ну, чего зря говоришь. Подь, вели ужинать сбирать. Тотчас я.

Он пошел в приказную горницу и отпустил дьяка.

Вычегда прошла

– Ну, Гуляй, – сказал Иван Максимович, проводив Московского дьяка, прогневался на меня государь. Да то дело малое. Иван Васильевич, Грозный царь, сколь на батюшку гневен был, как Ермак на Сибирь походом пошел. А как царство повоевал да батюшка ему тем царством челом побил – чествовать почал. Покуль Семейко на Москву поедет, нам отсель выбраться надобно. Но не воротимся, покуль ту самоядь чортову не поворем. Молви ты мне в останный раз, Гуляй, доброе ль то войско новое?

– Как не доброе, – сказал Лобода, одно слово – казаки. За мной на край света пойдут. Было б чем поживиться.

На счастье Ивана, с того самого дня, как он воеводу прогнал, весной потянуло. Ветры пошли теплые. Снег живо стаял. На страстной неделе подснежники пробились. В великую субботу крестьяне с опаской реку переходили, пробираясь к заутрене. В Благовещенском соборе не продохнуть было – столько народу сошлось. Не одни строгановские холопы, а и казаки пришли, вся сотня. С посада девки тоже прибежали крадучись – в собор на казаков поглядеть. Лобода, когда входил, заметил у двери Орёлку.

– Э, атаман, – сказал он, – ты куда запропал? Чего не приходил с гор кататься?

– Недосуг было, – сказал Орёлка, – лес возил.

Тут как раз в собор вошли гурьбой дворовые девки. Только Дуня шла одна позади всех. Она сразу увидала Орёлку и ласково кивнула ему.

– Э! Красавица какая на тебя поглядывает, – сказал Лобода Орёлке.

– То сестра моя, – ответил сердито Орёлка.

– Марица Михайловна, матушка, – нашептывала тем временем Феония на ухо хозяйке, медленно плывшей по среднему проходу, – гляди-ка, Дунька-то колдунья с басурманом переглядывается. То уж, ведомо, Анна Ефимовна вновь ворожит.

Марица Михайловна только вздыхала и крестилась, поглядывая на Анну.

– Неужели и в храме святом ворожит, греховодница?

Из алтаря вынесли иконы, хоругви. Священство вышло. Потянулся крестный ход. В храме опустело. Иван Максимович тронул Анну за локоть, но она только рукой махнула, не пошла за ним. Марица Михайловна поглядела и тоже с места не сошла и Феонию не пустила.

Сейчас колокола ударят. «Христос воскресе» запоют… И вдруг вместо того загудело что-то вдали, загрохотало, точно гром прокатился. Ближе – бах! бах! И колоколов не слышно, хотя не только в Благовещенском соборе, а и в семи посадских церквах начался перезвон.

Марица Михайловна со страху на колени упала, головой в пол. Потянула Феонию за полу и зашептала ей:

– Ой, чтой-то, Феона? Неужели света преставление? Архангел вострубил… Фомушка-то, Фомушка где? Покличь его, Феона. Пущай коло меня, не отходит. Он-то, ведомо, к богу пойдет. И я с им.

– Не тревожь себя, матушка, Марица Михайловна, не к тому то, – отвечала Феония. – Не иначе, как знамение то. Глянь-ка, глянь, ворожея-то наша! С крестным ходом не пошла, а тут и завертелась. Чует неладное.

Тут как раз распахнулись двери, и сразу ворвался и грохот, и перезвон, и пение «Христос воскресе», и откуда-то издали ребячьи крики: «Вычегда пошла! Лед ломает! Не ходитё-ё!»

– Мотри, мотри, матушка, Иван-то Максимыч веселый идет, радошный. А она шепчет ему чего-то. И басурман за им, мотри, ус крутит. Ох, не к добру то!

Иван Максимович подошел к матери.

– Христос воскресе, матушка, сказал он ей весело, помогая встать, – слышь, Вычегда прошла. Воистину праздник мне ноне. На святой и в путь можно.

– Ахти, батюшка! – всплеснула руками Марица Михайловна. – Вишь, как есть – наколдовала еретица. Ванюшка, не к добру то.

– Вновь надумала, матушка, – с досадой сказал Иван. И в храме-то неймется тебе.

Часть четвертая

Письмо

На этот раз, хоть и постарше стал Данила и сноровки у него прибавилось, а много труднее ему было, когда отец уехал.

Иван Максимович перед самым отъездом призвал Данилу к себе в горницу, – Анна с Галкой тоже тут были, – и сказал ему:

– Мотри, Данилка, вновь на тебя промысел покидаю. Ну, памятуй лишь – не хозяин ты, а вроде приказчика старшего. Затейки все свои брось. Как при мне, так чтоб и без меня. Не то – ой, худо будет. Ведаешь меня. Тем разом спустил, ноне не помилую. Не дури, парень, спокаешься. Ну, да и взяться-то тебе нечем – казну всю с собой заберу… А еще на Степкину выдру не смей зариться. Сказал, на Москве невесту сыщу. Гляди, Данилка, останный раз тебе веру даю, – обманешь, лучше тебе на свете не жить. И матку не слухай, коль научать станет. Ты, Анна, помалкивай. Ведаю я тебя. Хоть и не перечишь, а на уме свое держишь. Погодь, ворочусь, обоих взнуздаю!

Данила поклонился отцу в ноги, а сказать ничего не сказал. Анна тоже молчала, хоть и обидно ей было слушать такие слова.

Иван Максимович уехал, а Данила не мог ни за что приняться. Все ему думалось: «Не иначе как Галка всем холопам поведал, что не хозяин я ноне». Ходил по двору, на всех поглядывал искоса, а распорядиться ничем не хотел. Уж и Анна заметила, позвала к себе Данилу и спросила:

– Ты что, Данилка, смутен стал? Все на отца гнев держишь?

– Не, матушка, промысла нашего вот как жалею. Летошний год гадал я, – батюшка охоты большой не имеет до хозяйской справы, а как я все, как надобно, налажу, он и сам рад будет. Ан, как оно обернулось, – памятуешь? А ноне и вовсе руки мне завязал. Ты мыслишь обида во мне? То бы еще с полгоря. Ты-то, матушка, и сама не ведаешь, сколь долгов у нас. Шорину на Благовещенье платиться надобно. Кабы по-моему поплатились бы. А ноне – отколь взять? А батюшке и горя мало. Про то и не вспомянул, что по весне все земли наши по Чусовой Шорину отойдут, а по иным долгам тутошние вотчины пойдут. В раззор все разорится. И торговлишка наша станет. Я было тоже налаживать почал, а ноне… Гадаешь, дожидать нас станут? Зубы-то, чай, у всех разгорелись. Не то у Шориных, а и у Пивоваровых и Гогуниных. По нашему следу пойдут. Останный кусок из горла вырвут. Станут поминать, – были-де именитые люди, первые по русской земле гости, а ноне-де из последнего тянутся. Эх, матушка, зря и говорить-то почал! Сердце лишь растревожил. А помоги все едино неоткудова ждать.

Анна сидела молча. Потом подняла голову, посмотрела на Данилу и сказала:

– Все ты ладно рассудил, сынок, одно лишь запамятовал.

Данила посмотрел на мать с удивлением.

– Чего запамятовал-то, матушка?

– А то, что не один ты в том деле хозяин.

– Эх, матушка! – с досадой сказал Данила, – как чай, запамятовать? Сколь разов про то батюшка поминал да кулаком вколачивал. Не запамятуешь.

– Не о том ты вовсе, сынок. Не одни вы с батюшкой Строгановы. Тем и промысел строгановский крепок был, что один за одного стояли Строгановы. Сообча промысел вели. Иван-то Максимыч норовил на особицу, а и то, как Андрей Семеныч приезжал, – и ты, небось, памятуешь, – из его воли выступить не посмел. Тотчас снарядил Максима на Пермь. Кабы не помер Максим, нипочем чусовские земли Шорину не попали бы. А ты, Данила, кажись, и вовсе запамятовал, что старшие в строгановском роду есть – Андрей да Петр Семенычи?

– То так, матушка, винюсь, – сказал Данила, – и на ум про их не вспадало.

– Вишь. А в самую пору ноне про их вспомянуть. Поезжай-ка ты на Пермь, сынок, поклонись дядьям, – может, и присоветуют чего, выручат. Все им по ряду скажи. Не таись, не чужаки. Пущай тебе Галка все грамотки про долги спишет, покажь им. И про варницы помяни, как ноне соль варим. Может, и вступятся они, наставят на ум Ивана Максимыча.

– Ну, матушка, – сказал Данила, – батюшка-то не зря сказал: ты хошь и молчишь, а думка у тебя своя есть. Ладно ты то надумала. Все, как ты говоришь, сполню. Тотчас же на Пермь подамся. Маленько лишь тут налажу. Ровно по твоему слову и силы у меня прибыло.

– Ну вот, сынок, чего так-то маяться. Может, и соблюдешь промысел.

* * *

Повеселел Данила. Первым делом в варницы собрался. Да и итти не пришлось, мастер сам к нему во двор пришел. Неладно весенняя варя начиналась. Наемные работники: трубочные мастера и из поваров человек прямо сказали: коли прибавки не будет, к Троице уйдут. По два с полтиной на год просили они лишку. Всего поварам платил шестнадцать рублей за год, а трубочным мастерам четырнадцать. А холопы хоть ничего не говорят, а только как мастер отойдет, так они и ведра бросают.

Данила сильно рассердился. Но мастеру ничего не сказал. Велел только соль варить, как начали, а с работниками ни про что не говорить. «Не может немчин тех дел понимать», думал Данила. Когда мастер ушел, Данила позвал молодого приказчика из кабальных Демку Дикого. Он отживал у Строгановых отцов долг – пятьдесят пять рублей. Два года за долг и за рост еще год. Парень был бойкий, вологодский, и с варничными работниками знакомства не вел. Данила определил его в варницы, велел зорко глядеть за холопами, а коли лено работать станут, месячину убавить, небось, голод не тетка, возьмутся за ум. А наемным посулить к Троице прибавку. На том и порешил. Демка, сразу видно, справится с варничными. А во дворе Данила Федьку оставил. Велел за мастерскими строго приглядывать.

«Уж коли батюшка казны не оставил, – думал Данила, – развернуться не с чем, так хоть дома поболе наработать. На том выгоду получить. Приказчики добрые, приглядят. Да и он ненадолго в Пермь». Можно бы хоть сейчас в путь, одно только – как с Устей быть. В возраст вошла семнадцатый год девке, как бы замуж не отдал воевода, пока Данила в отъезде будет. А самому свататься времени сейчас нет. Да и сильно гневен на них воевода – прогонит.

Думал, думал Данила и надумал, что никак ему уехать, не повидав Усти. Знал он, что дело это не легкое – нельзя девушке с чужим парнем встречаться, а все-таки хотел попытать, написать Усте грамотку. Пошел к Галке, попросил у него полосу бумаги перо с чернилами, сел у себя за стол, часа два сидел написал:

«Друг моя Устинья Степановна. Отъежаю я на Пермь. Повидайся ты со мною, сердце мое. Ей, много говорить с тобою надобно. Послушай, друг моя, тошно мне больно стало. Выдь ко мне, сердце мое, на огород свой, к тыну у Солонихи, сегодня, как все спать излягут. Я дождусь по за тыном. Да не води с собой никого. Только бы мне тебя не жаль было, я бы к тебе и не писал. Послушай, сердце мое, выдь, да выдь бережно, не увидал бы кто. Я на тебя надеюсь. Гораздо мне то нужно. Люба ты мне сильно. Разве смерть меня с тобой разлучит. Послушай меня, друг моя, выдь, я буду. Не омани. А грамотку мою издери для береженья».

Написать написал Данила, а кому доверить, – не мог придумать. Свертел свиток, оторвал от кафтана завязку камчатую, завязал, сунул за пазуху и вышел во двор. Федьку послать – раззвонит холоп, ославит Устю. Кабы Орёлку не выпорол, его бы можно, а теперь волком смотрит.

Так и вышел Данила со двора, ничего не надумав, пошел к посаду. Только через мост перешел, из воеводских ворот как раз Акилка выходит. Данила прибавил шагу, догнал Акилку, подошел сзади и по плечу его хлопнул. Акилка оглянулся да так и присел со страху, думал, что бить его хочет молодой Строганов.

– Ты чего спужался, Акилка? – сказал Данила – Я ведь не батюшка, от меня обиды тебе не было.

Акилка глядел на него, вылупив глаза. Данила почуял, что не с того конца начал. Крякнул и спросил прямо:

– А что, Акилка, добра до тебя Устинья Степановна?

У Акилки сразу страх пропал, как заговорил про Устю Данила.

– Добра, – сказал он. – Посмеется иной раз, а там и пожалеет.

– А ты ей службу сослужить можешь?

Я-то? – сказал Акилка. – Да я за Устинью Стенановну каждому горло перерву.

Данила посмотрел на Акилку: тот был ему ростом по плечо и хлипкий с виду. Он засмеялся.

– Воевода велит всех гнать, кто коло нашего двора похаживает да в светлицу поглядывает, – прибавил Акилка хмуро. – Я и бока намять могу.

– Это ты ладно, обрадовался Данила. – Не пущай охальников. Да я не с тем. За себя я Устинью Степановну взять лажу. Да воевода зол на нас, поспрошать ее надобно. Грамотку я ей списал, а послать не с кем. Сделай милость, подай ты ей, да бережно, чтоб воевода наипаче не проведал.

Акилка кивал головой. Данила вынул из-за пазухи свиток и подал ему.

– А вот тебе за ту службу от меня гривна денег, – сказал Данила.

У Акилки даже дух занялся: никогда у него сразу таких денег не было.

– Гривна? – повторил он с испугом.

А потом все лицо у него расплылось, и он хотел броситься Даниле в ноги.

– Тихо ты, дурень, увидят, – сказал Данила. Ну, только мотри, коли молвишь кому, не быть тебе живу, досмерти изобью.

– Вот те Христос, Данила Иваныч. Да разрази меня бог, да как перед истинным! – заклялся Акилка.

– Ладно, ин, – сказал Данила, – подь, не вышел бы кто.

Вишневый кафтан

Данила не знал, как вечера дождаться. День тянулся точно неделя. Поужинали все, но спать не ложились, точно сговорились. Теплынь. Девки песни играть на переднем дворе затеяли. Данила вышел на крыльцо, глядел на них и думал:

– Вишь, пропасти на вас нет. Разорались, ровно жабы на болоте. Пугнуть бы, да боязно: пересмешницы, – доглядят – ославят Устю.

А девки видят, что молодой хозяин слушает, и еще больше заливаются.

Данила повернулся, ушел в сени и дверью хлопнул. Сел у себя в горнице и все думал: ведь этак всю ночь, пожалуй, горло драть станут девки. Рады, что батюшки нет.

На счастье Данилы, вышла Феония. Марица Михайловна ее прислала разогнать девок, чтоб беса не тешили.

Данила подождал еще – тихо будто. Он скинул домашний кафтан, надел праздничный вишневый с золотыми пуговицами и ворот соболий сверху пристегнул. Вышел в сени. Галка уже и засов на дверях задвинул. Данила тихонько отодвинул засов, отворил дверь. Темно везде, тихо. Сошел с лестницы и через двор перешел к амбару, а за амбаром в лазейку пролез, прямо на берег Солонихи, а там пустился бежать вдоль тына по берегу. Пусто там, кому ночью ходить. Данила все боялся: а ну как Устя выйдет, не найдет его, и уйдет назад. Перебежал он мостик через Солониху и пошел берегом. Воеводин тын почти к самой воде спустился, высокий тын, и лазеек в нем Данила не знал. Как быть? Бревна стоячие, скользкие, вверху острые, не уцепишься. Данила вспомнил про кушак. Размотал, взял за два конца, закинул за верхушку бревна и подтянулся. Вскарабкался кое-как на тын, сел верхом между острыми верхушками бревен, поглядел – пусто будто на огороде, и в избе воеводиной нигде свету не видно. Тоже, видно, все спать полегли. Неужели не придет Устя? Только подумал Данила, слышит – на воеводином черном крыльце дверь тихонько скрипнула. Устя! Данила сразу другую ногу перекинул, руками оттолкнулся, полы и не подумал подобрать, спрыгнул вниз, а кафтан и зацепись за верхушку бревна. Данила ни вниз, ни вверх. Висит на заборе, точно его для просушки вывесили. Скользит ногами по бревнам, дергается хоть бы разорвался проклятый кафтан. А. Устя все ближе подходит. Слышно, как пробирается между кустов. Тут уж у Данилы терпения не стало – не висеть же перед Устей, словно дохлая дичина. Рванул он кафтан обеими руками за полы, пуговицы все разом отскочили, и он, как поросенок из мешка, вывалился из кафтана на землю. В одной рубахе да в портах.

Устя только было из-за куста выглянула, увидела, что с тына валится что-то, перепугалась, вскрикнула и кинулась бегом назад к дому. Данила вскочил – и за ней.

– Устинька! крикнул он негромко, – то я, Данила, не пужайся.

Устя остановилась было, оглянулась, да вдруг как вскрикнет:

– Ох, а там кто ж лезет? – и опять к дому побежала.

Оглянулся и Данила. На заборе его кафтан висит. Острое бревно проткнуло подол сзади, а рукава внизу болтаются.

– Устинька, – крикнул он, – то мой кафтан. Не пужайся. Да постой же…

Наконец догнал он Устю, поймал за руку. Она взглянула на него и вырвала руку.

– Почто разоболокся, Данила Иваныч? – сказала она сердито. – Не гоже так. Пусти. Уйду я.

– Устинька, – заговорил Данила. – Да не… О, господи!.. Вишь, самый лучший кафтан надел, как к тебе шел, да вишь… как перелезал, зацепил да и…

Устя еще раз поглядела на Данилу и вдруг засмеялась и рукавом закрылась.

– Ворот-то, – сказала она, – вишь… на рубахе-то ворот!

Данила схватился за шею: поверх рубахи остался у него соболий ворот от кафтана. Он даже ногой топнул с досады. Сорвал ворот и бросил на землю.

– Чего кидаешь, Данила Иваныч, сказала Устя, – к иному кафтану сгодится, коли тот негож. Ну, прощай покуда, Данила Иваныч, я пойду. Не хватилась бы мамка.

– Устинька, да что ты! – взмолился Данила, – да я и не сказал тебе, на что звал-то тебя. Все тот кафтан проклятый. Погодь хоть маленько.

– Не, Данила Иваныч, не проси, боязно мне. Ну, как батюшке мамка молвит, – убьет он.

– Чего ж вышла, коли так? – сказал Данила нахмурясь.

– И то каюсь. По грамотке лишь по твоей… пожалела.

Данила кинулся к Усте, обхватил ее за плечи, но Устя ловко вывернулась от него и сказала: – Не замай, Данила Иваныч, чай, я отецкая дочь, не непутевая какая.

– Устинька, да я… аль я что?.. – испугался Данила. – Я б тотчас сватов заслал, да гневен больно Степан Трифоныч на батюшку, – не отдаст.

– Нипочем не отдаст, – сказала Устя. – Лучше, молвил, убью.

– Как быть-то, Устинья Степановна? Хошь – увозом увезу?

– Что ты, что ты, Данила Иваныч! Сором то на батюшку.

– Мой батюшка тож не велит, да я не погляжу, – сказал Данила угрюмо, – а ты – не люб, видно, то и не хошь.

– Вишь ты, Данила Иваныч, то и не люб, а сам и не попытаешь, сказала Устя с укором.

– Устинька, да что ты! крикнул Данила. – Сама ж сказала… да я… тотчас сватов зашлю.

– Не, и говорить не станет батюшка. Сказывал – взашей выгоню.

– Вишь. А ты говоришь – пошто не попытаю?

– Не про сватов я. Батюшка любит, чтоб с почетом до его… А ты… не зайдешь николи, не почествуешь.

– Чего ж не почествовать, с охотой я. Тотчас на Пермь еду я. А как ворочусь, то и приду, почесть принесу. Одно лишь – а как ране просватает? То и звал тебя, Устинька. Дождешь, что ль? На дворе за домом вдруг залаяла собака. Устя испугалась.

– Ой, пусти, Данила Иваныч, как бы батюшка не пробудился.

Данила крепко обхватил Устю за плечи.

– Не пущу, коль не молвишь, дождешь, аль нет, как с Перми ворочусь?

– Дождусь, – сказала Устя, вырываясь, – пусти Данила Иваныч, пусти, боязно мне. Дождусь я. Данила еще крепче притянул к себе Устю, поцеловал ее и отпустил.

Устя вырвалась и кинулась к дому.

– Не обмани, мотри, – крикнул ей вслед Данила – Дождись!

– Коль не сильно долго, – ответила со смехом Устя и взбежала на крыльцо.

Данила открыл было рот, но Устя уж скользнула в дверь и тихо притворила ее за собой. Данила постоял еще немного, поскреб в затылке, покачал головой и пошел к тыну. Кафтан все еще болтался на том же месте. Данила схватился за него, подтянулся наверх, с досадой сорвал кафтан с бревна, бросил на другую сторону тына и сам соскочил.

Та же кровь

Данила шел домой и думал – хоть вовсе не ложиться. Ночь короткая, до сна ли ему. А как лег на лавку – как в воду.

Данила открыл глаза, а на дворе уж шум, железо лязгает. Он велел с вечера вынуть кое-что из амбаров – гвоздей, болтов, клещей – взять с собой в пермские варницы. Солнце уж высоко было. Данила вскочил скорей и натянул сапоги. Точно крылья у него за ночь выросли. «Не страшно ничего. Все уладится», подумал он. И дядьям он покажет, что не плохой хозяин. Данила пошел к Анне. Она подивилась, как взглянула на него. Точно не тот Данила. Вчера еще стариком глядел, а ныне глаза веселые, и весь так ходуном и ходит.

«Вот, – подумала она, в час, видно, добрый совет дала про дядьев-то…»

А Данила обнял ее и сказал:

– Ну, матушка, наутро и в Пермь. Чего долго думать. Тут ты и без меня справишься. А?

– Справлюсь, сынок. Для чего не справиться, не впервой.

– А я что надумал, матушка, – сказал Данила, хоть только сейчас та мысль ему в голову пришла. – Чего я с пустыми руками на Пермь поплыву, не ближний свет. Больно мне охота пушнины наменять. Хоть и не столь много, как думалось.

– А на что ж менять станешь, Данила?

– А у нас в амбарах да в поветях не мало товару всякого хранится. Своего, не купленного. Ширинки, что девки ткут, кружева попроще, кубки оловянные, пуговицы финифтяные. Вогуличи до тех товаров больно лакомы.

– Что ты, Данилушка, – сказала Анна, как без батюшки те товары тронуть? Памятуешь, что наказывал-то он. Осерчает пуще, чем за казну тем разом.

– Э, матушка, казна батюшке на поход надобна, а те товары на что? Чай, и не вспомянет про их. Нет, и не говори лучше, надумал я так. Что товару без пользы лежать?

Анна только головой покачала. А Данила уж кивнул ей и пошел Галку разыскивать. Как сказал Данила Галке, что он хочет взять, тот сильно испугался.

– Бог с тобой, Данила Иваныч, – сказал он, – и думать не моги. Аль то мочно?

– Чего же не мочно? – спросил Данила, нахмурясь.

– Иван Максимыч наказывал, все чтоб как при ем. Не смею я с поветей аль с амбаров что выдать.

– Как смеешь мне так говорить, холоп! – крикнул Данила. – Аль не холоп ты? Что велю, то и повинен сполнить.

– Не мочно, Данила Иваныч, не неволь.

– Да ты и впрямь перечить мне вздумал! Разбаловал тебя батюшка.

– Данила Иваныч, – сказал Галка, – дитей тебя на руках нашивал, кубки да чашки чеканные в поветях показывал.

– Вишь, что помянул. Гадаешь, и ноне робенок. Не. Вырос. Ну, некогда мне твои молки слухать. Неси ключи. Пойду в повети, скажу, что брать стану.

– Данила Иваныч, – просил Галка, – богом молю! Не тронь запасу.

Данила схватил Галку за плечо и потряс его.

– Ты чего!? Верховодить мной гадаешь? Подь, сказываю, бери ключи. Не то тотчас Юшку крикну, отодрать велю.

Галка не верил. Думал он, только. Не может статься, чтоб на старика руку поднял.

– Батюшка, – начал он, – Дани… – да взглянул на Данилу и смолк.

У Данилы лицо потемнело, ноздри раздулись. Ни дать ни взять Иван Максимович.

Галка охнул даже. Не договорил, пошел к поставцу и вынул тяжелые ключи.

– То-то, – сказал Данила. – Ну, веди в повети, где сосуды, а ввечеру счета мне все спишешь.

Монах

Анна Ефимовна сама посылала Данилу на Пермь, а когда он уехал, заскучала. Сама бы она не сказала, что переменилось. Только не так все стало. Данила везде завел новые порядки. И не плохие порядки, а только беспокойно было с ними. Каждый день приходили к Анне приказчики, жаловались на холопов – работают плохо, не слушают, озорничают. Анна и сама замечала, когда ходила по двору, что холопы глядят искоса и поклоны отдают нехотя.

Раз вечером пришла к ней Фрося и начала говорить:

– И чего тебе, доченька, за хозяйством так убиваться? На то приказчики. Не бабье то дело. Вон Иван Максимыч сколь борзый был, и то по кузницам да по варницам не совался. То уж Данила Иваныч горазд прыток. Ну, тому в охотку, молод еще. А ты в летах уже, – еще, не ровен час, обидит кто. Народ ноне озорной, особливо вольные. А уж после казаков тех вовсе разбаловались. Не было б беды.

– Чего каркаешь, старая? – сказала Анна Ефимовна. – Чай, я хозяйка. Коль нет Иван Максимыча да Данилы Иваныча, кому ж и смотреть, как не мне?

– Да, вишь, обижаются больно на Данилу Иваныча. Сильно-де работой прижал. Уморил вовсе. И едово хуже, и спать-де вовсе не дает. А ты по его все. Мотри, не обидели б тебя. Боязно мне.

Анна Ефимовна рассердилась.

– Молчи, мамка, – сказала она, – разленились холопы, то и не по сердцу, как доглядывают за ними. Не бывать тому, чтоб я холопей оберегаться стала. Они пущай хозяйки опасаются. Сколь пуглива стала, Фроська, не плоше Марицы Михайловны!

– Ой, и я-то, старая, запамятовала вовсе. Феония давече заходила, молвила: свекровушка-де твоя побывать велела к ней.

– Чего ж сряду не сказала? Гневаться будет. Чего ей надобно?

Анна Ефимовна встала и нехотя пошла к Марице Михайловне. Знала она, что свекровь не любит ее. Видно, случилось что-нибудь, коли позвала.

Марица Михайловна встретила Анну в тревоге.

– Аннушка, – сказала она, – беда нам, прогневили мы, знать, господа. Ума не приложу, что и делать. Данилушка-то сплыл. Чует мое сердце, не вернуться ему.

– Чего ж такое, матушка? – спросила Анна. – Аль Фомушка что молвил?

– Не, не Фомушка. Ох, не в силу мне. Саввушка, подь, поведай Анне, что тебе Иона открыл.

Тут только Анна заметила, что у дверей, прислонясь к притолоке, стоял худой монах с черной бородою. Все в горнице глаз с него не сводили: и Феония, и Агаша, и сенные девки. Все сбились в кучу, словно стадо овец, и со страхом смотрели на инока. Только Фомушка сидел на полу и раскладывал щепочки.

– Какой Иона, матушка? – спросила Анна.

– Аль не ведаешь? Благовещенского собора дьякон.

Монах шагнул шага два, стал перед Анной, уставил на нее черные глаза и заговорил глухим отрывистым голосом:

– Иона к богу прилежит. Дьяконица померши, он от мира уйти тщится. Соблазн в миру. Хошь бы и в соборе тож. Отца-настоятеля взять. Духовного звания, а все мирским норовит. Наипаче богатеям. Мирские дары емлет, а о душах не печется. Страх божий забыл. Знамения не зрит. Участились ноне знамения. Гневен бог господь.

Монах поднял руку и потряс ею. Глаза у него сверкали. Марица Михайловна громко вздыхала.

– А какие знамения? – спросила Анна.

– Не ведаешь? Собаками люди лают. Козлами блекочут. Сороками стрекотят. За грехи то. Во святую обитель и то грех проник. У нас старец Измаил хвостить почал. Смуту меж братией завел. Благо, отец игумен строг, не спущает. Кто соблажнится, посохом биет нещадно, и огнем в груди тычет, и разными пытками пытает. Укрощает плоть. Непокорных в железа сажает.

– О-О-Оx, святители, – вздохнула Феония, – братиев-то?

– Чего скулишь? – обернулся к ней Савва. – Кто соблажнился, тот сатане брат.

– Саввушка, – умильно заговорила Марица Михайловна. – Молви Аннушке, кое новое знамение поведал тебе Иона.

– Грозное знамение. Беда дому сему и всем, яже в нем. Открылся мне Иона. Смутился дух его. В ночи, как спать полегли все, восстал Иона и пошел в собор. Макриде святой свечу затеплить диаконице обещался. Лишь вступил в притвор храма, зрит диру черную отверстую и оттуда чепи бряцание и глас дальний глуховитый:

«Покайтесь! Покайтесь! Обличу убойцу!»

Страх объял Иону, и он обратился вспять. Помолился и спать возлег. А в ночи диаконица Макрида ему явилась. Укоряла горестно, что обета не выполнил. Темно ей в нощи, как у святой Макриды свеща не возжена. В другую ночь вновь Иона в храм пошед. И вновь диру узрел и чепи бряцание, и глас воззвал: «Обличу убойцу! Главу сыму! Разорю хоромы его! Взыщу долг его!» Ринулся тут Иона из врат и на паперти пал, и до свету, как неживой, лежал. А наутро, пришед ко мне, поведал о знамении сем и изрек, что призывает его господь к покаянию. С той поры положил Иона в сердце своем – от мира отречься и святое пострижение принять.

Марица Михайловна давно плакала, Феония всхлипала, девки сенные тоже.

– Матушка, – сказала Анна, – чего ж убиваешься? То знамение Ионе было. Иона пострижение примет, в обители все грехи свои замолит.

Монах строго посмотрел на Анну.

– О, дщерь маловерная! – сказал он. – Не зришь знамения божия. А про какие хоромы глас вещал. Едины хоромы тут – строгановские хоромы. С кого долг взыщется? Кто много имеет. Ране страх божий в хоромах сих жил. Многие дары обители святой слались. А ноне оскудела десница дающего, и милосердие божее оскудеет. Ох, горе дому сему и владыкам его! Коли не принесут покаяния и не отверзут щедрот своих. А аз грешный, отрясу прах от ног своих и покину делающих злая.

Монах повернулся и шагнул к двери.

Марица Михайловна протянула к нему руки и пыталась встать. Она вся ослабела от страха и не могла подняться с лавки.

– Саввушка, – воскликнула она дрожащим голосом. – Не покинь ты нас. Научи нас, как избыть беды. Тебя господь разумом одарил. Не остави. Слезно молю тебя!

– Не мне молись, – гремел монах. – Богу молись! Покайся! И ты покайся, маловерная! – обернулся он к Анне. – Не то разорит господь хоромы ваши и сокровища в прах обратит. И будете вы, как Иов многострадальный, черепками гной из гнойниц выскребать.

Старуха громко зарыдала. Потом вдруг она спохватилась, подняла голову и вскричала:

– Феона, Феона, возьми ключ, открой поставец, что у изголовья у моего. Укладка там малая серебряная чеканная. Подай сюда!

Феония быстро побежала, открыла поставец и достала укладку.

– Подай, подай сюда! – торопила Марица Михайловна.

Феония подала укладку, а сама так и прилипла к полу, не могла глаз от нее отвести. Монах тоже остановился и ждал. Марица Михайловна отомкнула маленьким ключом укладку. Там так и засверкали камни – яхонты, изумруды, жемчуг, бирюза. У Феонии даже руки задрожали, когда Марица Михайловна стала перебирать камни. Фомушка тоже подполз и заглядывал в укладку.

– Фомушке камушка, – бормотал ой, – ясненького камушка.

– Погодь, Фомушка, погодь, – говорила Марица Михайловна.

Наконец, она нашла то, что искала, – жемчужное ожерелье с большим изумрудом посредине.

– Вот, Саввушка, – сказала она, – по усердию моему. Прими, Христа ради, Иову многострадальному на икону. Може, он на нас воззрит. И ты, Саввушка, помолись за нас, грешных. Може, и помилует нас господь по молитве твоей.

– Рука дающего не оскудевает, – сказал монах, глядя на укладку. – Новую икону поставили мы в обители, Даниилу святому. Не украшена лишь.

– Даниилу? – заторопилась Марица Михайловна. – Данилушкину заступнику? Ох, надобно украсить, надобно.

Марица Михайловна отобрала пять крупных бурмицких зерен и подала монаху. Тот вынул кошель и положил в него то и другое.

Феония громко вздохнула. Фомушка заплакал.

– Фомушке камушка, Фомушке!

Марица Михайловна выбрала небольшой яхонт и дала его Фомушке.

– Прими, божий человек, – сказала она. – Не потеряй, мотри, Фомушка!

– Еще Фомушке, – бормотал тот и тянулся к укладке.

Феония не выдержала.

– Почто даешь, государыня? – прошипела она, – потеряет Фомушка. Экое богачество!

– Прах то земной, – сказал монах. – На небесах ищи сокровища.

Феония со злобой посмотрела на монаха и присела на пол около Фомушки. Он подбрасывал яхонт, ловил его и громко смеялся.

– Мир дому сему! – сказал монах и пошел к двери.

Извет[42]

На этот раз недолго ездил Данила. Воротился на самого «Петра и Павла»[43]. Ладей с собой привел целый караван. Расторговался и соль весеннюю привез.

Анна Ефимовна точно из повети душной вышла, как услыхала, что на Вычегде завидели ладьи. Кроме молодого хозяина, некому. Анна велела на стол скатерть камчатную постлать, меду к обеду достать, браги.

Очень обрадовалась Анна.

Данила прибежал прямо к ней, обнял, расцеловал, а потом вспомнил и засмеялся.

– Ох, – сказал он, – прости, матушка, поклон-то и забыл отдать!

– Ладно, – сказала Анна, – сказывай, хорошо ли ездил?

– Враз и не скажешь, матушка, – ответил Данила, – плохого нет, расторговался нехудо. И с дядьями видался. А чего мы с ними надумали, про то посля скажу, ввечеру лучше. Пойду бабке поклонюсь, а то разгневается. Да и в собор заглянуть надобно, поклон положить.

Анна не перечила, хоть и думала, что вряд ли бабка у парня на уме, да и в собор в будний день ни когда он не хаживал.

Данила и сам не знал, как про собор сказалось. Не сиделось ему дома. Хоть за ворота выглянуть, мимо воеводского двора пройти. Во дворе холопы толпились, приказчики вышли, ключник. Данила поздоровался со всеми, а про дела и их не стал спрашивать. Сказал, что устал с дороги и в собор надумал зайти, помолиться.

– Помолиться дело доброе, дело доброе, – холопы разошлись все.

А Данила скорей за ворота. И ведь вот недаром на месте ему не сиделось: только подворотню перешагнул, глядит, – Акилка словно из-под земли вырос. Увидал Данилу, остановился и кланяется.

– С приездом, Данила Иваныч, – сказал Акилка, – ладно ль ездилось?

– Здорово, Акилка, – ответил Данила, куда собрался?

– В собор шел, Данила Иваныч, свечу поставить.

Данила подивился чего вдруг Акилка после обедни в собор собрался, и свечи в руках нет.

– Ну, – сказал он, – идем, коли так. И я в собор.

Только что они в притвор вошли, – пусто там было, – Акилка тронул Данилу за рукав и сказал:

– Данила Иваныч, не гневайся лишь, не в собор я шел, тебя караулил. Как прошел слух, что воротился ты, так и пошел.

– От себя, аль…

– От себя, Данила Иваныч, – сказал Акилка. – Наказывала мне Устинья Степановна: как-де проведаю я, что воротился ты, тотчас чтоб повидал тебя, да и сказал про все.

– Про чего про все, Акилка? Сказывай скорее. Не просватали ль Устинью Степановну?

– Просватали? За кого? – спросил Акилка.

– Да я ж тебя и пытаю про то, – сказал Данила.

– Про то молки не было. Аль слыхал чего, Данила Иваныч?

– Где ж мне слыхать. Не было ж меня. Гадал, – может, Степан Трифоныч надумал?

– А, может, и надумал, – сказал Акилка, – не ведаю, Данила Иваныч.

– Ин ладно. Да чего ж Устинья Степановна поведать велела? Не занедужила ль, храни бог? – Не, не видать, чтоб хворая была, – сказал Акилка. – В светлице сидит, с девками песни поет.

– Молви ж, Акилка, с чем прислала тебя, Устинья Степановна? – торопил Данила.

– Не присылала Устинья Степановна. Сам я пошел. Как она ономнясь покараулить велела да молвить про все про то.

– Да про чего?

– Да вишь ты, Данила Иваныч, неладное…

– Чего неладное?

– Извет, вишь, на Ивана Максимыча воеводе, – сказал Акилка, в убойстве смертном.

– B убойстве? – вскричал Данила. – Лжа то, Акилка. Какое убойство? А извет от кого?

– Не сказывал Степан Трифоныч, да я сам видал. Ономнясь перед Троицей, ввечеру, воевода один в приказе сидел, – дьяк в мыльню[44] отпросился поране, да и я тож. Вышел я в сени, а тут сторож из собора. Пытает: воевода-де тут? А я ему: «А тебе на что?» А он: «Не твоеде дело, подь, куды сбирался», а сам в приказ вошел. А малое время спустя Устинья Степановна на огороде мне повстречалась – за редькой я пошел – да и сказывает: «Акилка, беда-де Строгановым. Батюшка сказывал, на Иван Максимыча извет в убойстве смертном. Покарауль Данилу Иваныча, как воротится, да скажи ему».

– А воевода сам не сказывал ничего? – спросил Данила.

– Не! Угроживал лишь воевода. Говорил: «Погодь-де, Иван Максимыч. Доберусь-де до тебя». Пытал его дьяк: «А чего, мол, надумал, Степан Трифоныч?» А воевода ему. «Не я надумал, сам он делов наделал. Извет на его». А дьяк: «От кого извет?» А воевода: «Не твое дело». Опасается, видно, воевода, не накупил бы дьяка ты, альбо Анна Ефимовна, то и молвить не стал. Акилка с ожиданием посмотрел на Данилу Иваныча.

Тот вынул кошель, развязал и дал Акилке три алтына. Деньги не малые, но Акилка с того раза гривны ждал, а тут вышло на две деньги меньше. Он все же поклонился, поблагодарил. Данила и не заметил, что Акилка не очень обрадовался. Данила наказал Устинье Степановне поклон отдать и поблагодарить, что упредила.

Когда Акилка ушел, Данила постоял в притворе, поскреб в затылке и пошел вон. В собор так и не заходил.

Деловая запись[45]

К вечеру Данила пришел к Ание Ефимовне. Она сразу заметила, что Данила не так весел, как был утром.

Данила сказал ей, что ему говорил Акилка. Анна схватилась за грудь.

– Не может статься, – пробормотала она. И вдруг вскричала: – Ох, Данилушка, не к тому ли знамение было?

– Какое знамение, матушка? – спросил Данила.

Анна рассказала ему про монаха. Но Данила только засмеялся.

– Пустое то, матушка, – выпил, видно, с горя дьякон, вот на паперти-то и задрых.

– Глас-то то же вещал: «обличу убойцу, взыщу!» – сказала Анна.

– Э, матушка, какой там глас. Приснилось ему спьяну.

– В обитель же пошел с того гласу дьякон, – сказала Анна.

– Ну и пущай его, – сказал Данила, – чего ему в миру-то вдовому. Монахи-то вон какие гладкие живут. То не наша забота. А вот про извет-то чего мыслишь, матушка? Неужли впрямь до смерти убил кого батюшка?

– Эх, Данилушка, лют Иван Максимыч, как в гнев введут, сам ведаешь. Лишь бы не казака. Беда с вольными. До государя доведут… О, Данила, – сказала она вдруг, – ведаешь, про кого то? – Про Жданку, что до смерти засек Иван Максимыч, как Максим еще жив был. Запамятовал?

– Памятую, матушка, еще опомнясь Федька поминал.

– Вишь ты, – с радостью сказала Анна Ефимовна от холопов то, видно, и пошло. Злы они ноне. Да Жданка холоп же был, за него какой ответ?

– А, може, не про его, матушка?

– Про его, сынок, не иначе. Говорю тебе, злы ноне холопы. Не чаяла я, как и дождаться тебя. Не слухают приказчиков. Николи-де столь много не работали. При Иван Максимыче того не было и при Максим Яковличе.

– То так, – сказал Данила, – батюшка, тот вовсе хозяйство запустошил, сама ведаешь. А дед, тот все новых земель домогался. Воевал да у государя грамоты вымаливал, с того и богател. А мы вон, поколь кои и были земли, из рук выпущаем. Коль не поплатимся, в иные руки вотчины уйдут. Надо хошь хозяйство наладить, чтоб все свое было, не покупывать – и хлеб и железо. Надумал я на Перми руду добывать, как дед сбирался.

– А батюшка велит ли?

– Во. Ин поведаю тебе, матушка, что мне Андрей да Петр Семенычи наказали. Больно они осерчали, как я им про долги про наши напрямки поведал. Сильно злы на батюшку, сказывают – в раззор-де разорит всю вотчину. Велели им по ряду сказывать, как у нас в Соли промысел и куда батюшка съехал. Как сказал я, что в поход на полночь, еще пуще разгневались, – быть-де ему от государя в великой опале. Судили-рядили, почитай ден пять, альбо шесть. То меня звали, то промеж себя, а там позвали и говорят: «Слухай, Данила, на чем порешили. Хошь вотчину сберегчи?» – «Как, мол, не похотеть». – «Ну так спишем мы государю челобитье, мы, мол, Шорину поплатимся и иным тож, а великий-де государь чтоб всю Пермскую вотчину и по Каме и по Чусовой за тебя бы записал понеже. Чтоб отец-де твой деловую запись записал. И быть тебе тут, на Перми, полным хозяином. Ты-де, видать, хозяин справный. Мы тебя неволить не станем. Как промысел наладишь, отдашь нам долг».

Анна слушала, не отводя от Данилы глаз.

– А ты как? – спросила она коротко, когда он замолк.

– Как быть-то, матушка? Сгубит промысел батюшка мой. Аль он заплатит долги? Все земли по Чусовой Шорин заберет. А иные по иным долгам отойдут. В раззор разорит вотчину.

– Сговорился, стало быть, с дядьями, Данила, – вскричала Анна. – Государю на отца родного жалиться! Да и вотчину дедовскую дробить. Не того я от их дожидала.

– А ты чего ж думала, матушка? – несмело спросил Данила.

– Не чужие, чай, – дядья. Старшие в роду. Самим бы мочно. Тем разом послушал же Иван Андрея Семеныча. Сплыли б сюда, хоть бы вновь Андрей Семеныч тот. Поговорил бы Ивану, а ты отцу повинился бы. Как воротится ноне, в другой ряд не поедет уж. Поговорили бы ему, постращали дядья, он бы и послухал, за промысел бы принялся. При ем бы, чай, холопы озорничать не стали. И вотчину бы не дробить. Так бы и пошло, как при Максим Яковличе.

– Эх, матушка, аль не видишь ты? Батюшка до промыслу вовсе недосуж.

– Ты, что ль, досужий? Вишь, сколь возвысился. Отца судить стал! Погодь, воротится Иван Максимыч небось, хвост-то подожмешь.

– А я и дожидать не стану, матушка. Андрей-то Семеныч ноне ж на Москву справился. Коль государь повелит делиться, я тотчас на Пермь съеду. Устю высватаю, а как не отдаст воевода, увозом увезу. Свадьбу сыграю – и на Пермь.

Анна поднялась со скамьи.

– А! Ты вон как говорить почал! – сказала она полным голосом. – По своей воле все! Отца с матерью не почитаешь. Что ж, и на то дядья тебе благословенье дали, без отцовской воли ожениться?

– Про то разговору не было, матушка, – сказал Данила, – то я сам.

– Сам! Ин ладно. Не сын ты мне, коли так, ослушник. Из-за девки видно, и на отца злобился. Дядьям-то, небось, не посмел сказать. Потакать бы не стали!

– Матушка! – вскричал Данила. – Да не из-за Усти я вовсе. Сама ж посылала на Пермь, что в раззор разоряется вотчина помоги у дядьев искать.

– Помоги! А они чего? Сгубить норовят Ивана, государю челом бить. И ты на отца руку поднял, Данила. Не будет тебе доли! Подь от меня, глядеть на тебя неохота.

Бунт в Варницах

Данила все в затылке почесывал, как шел от Анны. Никак он не ждал, что она за отца заступаться станет. А он еще и не все ей сказал, что они с дядьями надумали. Коли отец за ум не возьмется, думали они челом бить государю – все вотчины от него отобрать. «Сама ж матушка о промысле тужила, – думал Данила. А как наладил дело не по ее – гляди, что вышло. Эх, бабы! Свяжись с ими, досадовал он. В том правда была батюшкина, чтоб до хозяйских справ не допущать их. Моя Устя, небось, не станет, куда не надобно, нос совать. Правильная девка». Данила улыбнулся, как вспомнил про Устю. И сразу стал думать, как бы поскорее сватовство наладить, чтоб отец не воротился раньше времени, да не помешал. Сватов заслать? Найти не хитро. Усов старик. Гогунин не откажут Даниле, коль он попросит. А ну, как прогонит их воевода, а Устю к сродникам отправит? Из-под Смоленска они родом – ищи потом. Там и замуж отдадут. «Нет, уж лучше самому пойти, в ноги воеводе поклониться, и все напрямик сказать, что они с дядьями надумали. Может, и отдаст добром. Со Строгановыми породниться честь ему, одноглазому, – думал Данила, – в мошне-то, небось, не густо. Почестями лишь и живет».

Так и решил Данила: пойдет сам свататься, хоть и не по обычаю. Только дождется Степанова дня, чтоб воевода подобрел от даров. До того дня еще две недели оставалось. Данила не знал, как и дождаться. Но тут такие дела подошли, что и сватовство из головы выскочило.

О том, что Анна про холопов говорила, Данила и не вспоминал больше, – злы, не злы, ему какое дело, лишь бы работали. Неужели он холопов бояться будет, коли отца не забоялся? А тут как-то, незадолго до Степанова дня, Данила шел по двору из кузницы, поднял голову – что-то дыму варничного не видно. Данила подозвал Федьку и спросил его, не знает ли он, почему варницы не топят. Федька замялся, заговорил несуразное что-то. Данила прикрикнул на него:

– Ну, чего путаешь? Сказывай, чего там приключилось?

– Да вишь ты, – заговорил нехотя Федька, – шум там с утра идет, Данила Иваныч. И не затопляли.

– Чего ж не сказал мне ране?

– Не посмел я, Данила Иваныч, – сказал Федька. – Гадал, сам Демка управится. Да, видно, не управился.

– Сбери живо парней дворовых, десятка два, веревок пущай заберут да плеток, и ступай за мной.

– Обождал бы малость, Данила Иваныч, – сказал Федька. – Озорные там парни есть, не обидели бы.

– Хозяина-то? – сказал Данила и, не оборачиваясь, пошел к воротам.

Федька побежал на задний двор и скоро вышел следом за Данилой с гурьбой дворовых. От самых ворот слышен был какой-то гул со стороны варниц.

Данила вышел на берег Солонихи, откуда варницы видно. Так и есть – свалку подняли. Кричат, не разобрать ничего. Сбились в кучу на самом берегу, руками машут – бьют, что ли, кого? Вой точно.

Данила перешел мостик и побежал бегом. Никто и не смотрел в ту сторону. Вон мастер кричит чего-то. Не его, стало быть, бьют. Надейка тоже надрывается. Данила уж недалеко был, как вдруг стихло все разом, толпа раздалась.

– Убили, черти! – крикнул Надейка.

– Сам чорт был! – огрызнулся чей-то голос.

Данила подошел ближе.

– Хозяин, – пробормотал кто-то, и все сразу бросились врассыпную.

– Куда? – крикнул Данила во весь голос. – Стой, убойцы окаянные! Кого прикончили?

На берегу лежало тело, затоптанное и избитое так, что и не узнать было.

– Демка то Дикой, Данила Иваныч, сказал тихо Надейка. – Давно, вишь, злобились на его парни. Больно на руку скор он был. Озорной тоже парень.

– Убойц покрываешь, Надейка, Мотри ты у меня, – сказал хмуро Данила. – Вольного человека порешили. Ответят. В железа посажу убойц. Батюшка ужо рассудит. Без его то дело не разобрать. Он своим холопам судья. – Эй, Федька, – крикнул он, – вяжи убойц! В поветь запрешь.

– Кого вязать-то, Данила Иваныч? – сказал Федька, подходя ближе.

Толпа варничных работников стояла молча.

– Чего стоите! – крикнул Надейка. – Кланяйтесь в ноги хозяину. Може, сам отодрать велит, да помилует. Винитесь!

– Чего учишь, Надейка? – перебил его Данила. Впрямь потакать надумал! Кто верховодил, сказывай? Тех в железа, а иных перепорю.

Толпа грохнулась на колени.

– Батюшка, Данила Иваныч! – кричали холопы, – помилуй! Бес попутал! Умилосердись! Сами не рады. Сгноил вовсе на работе, еле живы. Не спамши вовсе.

– Черти окаянные! – закричал Данила, – сгноишь вас, дармоедов! Работать не хотите, убойцы! Винитесь, кто заводчик? Не то всем худо будет.

Работники переглядывались, толкали друг друга локтями.

– Молчите? – крикнул Данила. – Вяжи передних, Федька!

Федька и несколько дворовых с веревками нехотя подошли к толпе, стоявшей на коленях. Данила тоже пододвинулся. Надейка хватал его за полу.

– Батюшка, Данила Иваныч, ты не гляди, кто спереди. Спутались они. Гуртом били.

– Чего суешься? Не тебя вяжут! отмахнулся Данила. – Аль норовишь кому? Э, да тут внук твой, кажись, – Сысойка? Вишь, и кафтан изодран. Вяжи его. Артюха? Тож бери. Задирала парень! и Труба тут! Мешалка старая, туда же!

– Батюшка, Данила Иваныч, милостивец – кричал повар, хватая Данилу за полу, – умилосердись, затолкали парни. Сам не ведаю, как попал. Не убивал я Демку. Батюшка, вели лучше выпороть! Убьет Иван Максимыч!

– Со второй варницы повар? – спросил Данила Надейку.

– Так, батюшка, повар он, годов двадесять, чай. Батюшка, дозволь слово молвить.

– Ладно, брось его, Федька, – сказал Данила, не слушая Надейку, – лучше постегать. Без повара-то как. Ну дальше вяжи. А! Орёлка! Мало тебя тем разом отодрали. Где шум, уж он, ведомо, там. Первый гилевщик, поножовщик. Погодь, батюшка тебя не так отпочтует. Навек закаешься озорничать.

– Не озорничал я – угрюмо пробормотал Орёлка.

– Молчать! – крикнул Данила и, размахнувшись, ударил его по уху.

Орёлка пошатнулся, но устоял. Руки у него были связаны за спиной, и он только поглядел исподлобья на Данилу.

– Вон еще тех двоих еще вяжи, – сказал Данила Федьке, – и домой ведите. Пущай Галка ключ даст от повети, что под повалушей. Туда их запри. Демку тож убрать. А вы, страдники, обернулся Данила к варничным рабочим, тотчас варю починайте! Приказчика со двора пришлю. Коль вперед жалиться на вас не станет, справно работа пойдет, може и не скажу на вас батюшке, сам выпорю.

Данила повернулся и подошел к мастеру. Толпа молча вставала с колен и медленно расходилась. Связанных окружили дворовые и повели к дому. Двое подняли труп Демки и понесли.

– Сколь ноне пудов с одной вари уваривается, Ваня? – спросил Данила мастера.

Голландец с удивлением посмотрел на него и сказал:

– Я той Дема в Вологда знал. У его отец варниц своя бил.

– Так, – сказал Данила, – батюшка мой ему на варницу и казны давал, пятьдесят пять рублев. Демка-то за долг и заживал. Да, вишь, не отжил долга.

Степанов день

Подошел и Степанов день. Данила велел с раннего утра отвезти на воеводский двор соли куль да муки ржаной два куля, да пшеничной куль, мяса четверть, рыбы свежей, меду боченок и сластей кызылбашских короб. Сам Данила взял чеканный серебряный кубок с медведем на крышке и положил туда два рубля серебряными деньгами. Он завернул кубок в платок и взял с собой в собор к обедне.

Степан Трифоныч пришел с Устей. Она и не взглянула на Данилу, хоть первый раз еще встречала его с той ночи. Данила поклонился воеводе. Тот ничего, не рассердился. Видно, угодил Данила ему почестью.

Никогда еще такой долгой обедни не служил настоятель, точно в великий пост. Данила думал, что и не кончится никогда. Но кончилась все-таки. Данила подошел к воеводе и спросил его, не дозволит ли воевода в дом к нему притти поздравить. Воевода насупился, но Данила вовремя переложил из руки в руку шапку, и в кубке деньги зазвякали. Воевода сразу забыл про обиду.

– Просим милости, Данила Иваныч, – сказал он. Мы гостям завсегда рады. Приди хлеба-соли откушать.

– Коль дозволишь, Степан Трифоныч, – спросил Данила, – я б от обедни враз к тебе зашел. С очей на очи перемолвиться.

– Ладно, Данила Иваныч, – сказал воевода.

Тут его обступили торговые люди, стали поздравлять. Данила отошел, а к Усте все-таки не подходил. Дождался, когда Степан Трифоныч пошел из собора с дьяком. Тут и он с ними вышел. Когда они к дому подошли, воевода отпустил дьяка, а Данилу попросил в горницы. Данила еще раз поклонился хозяину, вынул кубок и сказал:

– Не прогневайся, Степан Трифоныч, чем богаты, тем и рады.

Воевода взял кубок, развернул, поднял крышку и заглянул внутрь.

– Спасибо, – сказал он, – Данила Иваныч, на твоей ласке. Знатный кубок. Ноне ж с него меду твоего испробую. Слыхал я, большая мастерица меды сытить Анна Ефимовна.

– Матушка хозяйка добрая, – сказал Данила.

– Садись, Данила Иваныч, гость будешь, – сказал воевода и сам сел на лавку.

Данила переминался с ноги на ногу.

– Степан Трифоныч, – начал он и шагнул к воеводе, – не по обычаю я говорить с тобой хочу. Надо б сватов заслать, а я…

Воевода и договорить ему не дал.

– Сватов! – крикнул он. – Не бывать тому! Не по тебе товар. Гадаешь, как Строганов, так кого хошь, того и сватай. Я сам Голенищев!

– Степан Трифоныч, – сказал Данила, – не гневись ты. Сам ведаю, боярского ты роду. Ну, и мы тож не обсевки в поле. Государь до нас милостив. Тож с «вичем»[46] пишемся.

– Гадаешь, как с «вичем», так и нет вас боле! Воеводу не почитаете. Сватать надумал! А пса кто травил? А со двора кто плетью гнал? Запамятовал!

Воевода посинел весь. Здоровый глаз выкатил, уперся кулаками в лавку и перевесился к Даниле.

Данила попятился даже. А потом упал на колени и заговорил:

– Прости Христа ради, Степан Трифоныч! Не я то. Сам ведаешь, батюшка мой.

– С того ж дерева лист гнилой.

– Послухай ты меня, Степан Трифоныч. Как на духу, тебе поведаю. Батюшка мой, сам ведаешь, – удержу ему нет. Государя великого не слухает. Быть ему в великой опале. Да Строганов-то, ведаешь, не он один. Дядья на его сильно обижаются. Ноне, как на Перми я был, порешили мы деловую запись писать, государю челом бить, чтобы на Перми мне полным хозяином быть. А коль не уймется батюшка, и вовсе б от него вотчины отобрать, мне передать, а его чтоб в монастырь.

У воеводы даже дух занялся. Смотрел он на Данилу, раскрывши рот.

– Вишь ты! – сказал он, когда Данила замолчал. – Ну и надумали! А как не похочет великий государь?

– Андрей Семеныч сам на Москву поехал челом бить государю. А государь на батюшку гневен, – похочет… Степан Трифоныч, – заговорил опять Данила, отдай за меня Устю. Вот как беречь буду! Батюшки до весны не будет, до его и свадьбу сыграем. Я на Пермь с Устей поеду. В Чусовом городке жить станем.

– Ладно то все ты сказываешь, Данила Иваныч, – начал воевода, помолчав. – А так ли все станется, как замыслил ты? Молоденек еще ты будто экие дела вершить.

Данила быстро вскочил с колен.

– Ну, коли не даешь мне веры, Степан Трифоныч, – вскричал он, – стало быть, и говорить нам не о чем. Постарше кого поищи.

– Вишь, горяч ты сколь, Данила Иваныч, – сказал воевода, усмехнувшись. – На тебя я сердца не имел. Коль повелит государь деловую писать, что ж, перечить не стану, засылай сватов.

Данила засмеялся.

– Ой! – вскричал он, – ну и спасибо! Не спокаешься, Степан Трифоныч. Уважу тебе. И Устю беречь стану.

Воевода встал и обнял Данилу.

Утица

Данила совсем захлопотался. Скоро свадьбу играть, а в доме казны ни денежки. Надо было Федьку в Вологду снаряжать, продавать пушнину и соль. Может быть, и возьмут заморские купцы. В Москву посылать времени нет. А потом сани дорожные надо осмотреть, сбрую. В Чусовой городок послать приказчика и мастеров – дом там осмотреть, починить, что надобно. За хлопотами Данила совсем забыл, что хотел выпороть варничных работников. И про тех, которые в повети сидели, тоже не вспоминал. Один Галка наведывался к ним раза по три в день, приносил им поесть.

У Данилы теперь другая забота была. К Анне Ефимовне он больше и подступиться не смел. А надобно было кому-нибудь к венцу его благословить. Без того нельзя. Оставалась бабка Марица Михайловна. Правда, она, как и Иван Максимович, прочила ему в жены московскую боярышню. Но Данила был не промах. Понял, с какого конца за дело взяться. Он подкараулил как-то Феонию, зазвал к себе в горницу, дал ей камки кусок на телогрею и посулил, коли она уговорит бабку, ей лисиц на шубу и рубль денег. Феония сначала было поахала, а потом сказала, она и сама видит – кому ж против Устиньи Степановны? – Истинно яблочко райское! Попросила она еще у Данилы пуговиц хрустальных на телогрею. Данила обещал и пуговицы.

Феония в тот же день шепнула Марице Михайловне:

– Матушка, Марица Михайловна, прознала я, ворожея-то наша на Данилу Иваныча злобится. Беды! Ох, не извела бы впрямь!

– Да чего узнала-то, скажи скорее? – торопила Марица Михайловна.

– Аль не приметила ты, государыня, на кого в соборе-то поглядывал внучек твой? – умильно говорила Феона. Назвать воеводину дочку она боялась.

– В соборе? Неужели на Устьку воеводину? – вскричала Марица Михайловна. – Как то может статься? Не, не по ем та Устька! Ему московскую боярышню отец высватает.

– Ох, матушка, Марица Михайловна, – заговорила нараспев Феония, – еще какая боярышня попадет. Ина чванливая да переборчивая. Чем тебе Устинья Степановна не по нраву? Не спесивилась, угождала бы тебе во всем. Вот и Фомушка ноне поутру говорил, – может, слыхала ты, матушка? – «Вычегодска уточка краше московских курочек». Я-то, перво, и не смекнула, к чему тот сказ, а то, ведомо, про Устинью Степановну.

– Как, как Фомушка молвил? – спросила Марица Михайловна.

– Вычегодска уточка краше московских курочек – повторила Феона.

– Вишь ты. Ты гадаешь, про Устинью то?

– А как же, матушка, – сказала Феония, – ведомо про Устинью Степановну. Да ты послушай, он вновь чего-то про утицу поет.

Фомушка сидел на полу и бормотал:

Утицу поймать

Нужды-горя не видать.

– Вишь, Марица Михайловна, матушка, – заговорила Феония, не иначе как Иван-юродивый его наставляет.

– Ахти, господи! – вздохнула Марица Михайловна – а я-то гадала – на Москву поедем свадьбу играть.

– А уж Анна-то Ефимовна как злобится, – быстро заговорила Феония, – чует, что Данила Иваныч на ее боле и глядеть не станет.

– Так ей и надобно, ехидне, – сказала Марица Михайловна.

У Данилы гора с плеч свалилась, когда бабка обещала ему благословить его.

Тут как раз посланный из Москвы привез грамоту от Андрея Семеновича. Государь принял его милостиво. Челобитье прочитал и сказал, что Ивашка Строганов воли его ослушался, вновь пошел походом на полночь, донесли про то государю, и он великую опалу на Ивашку наложит, не велит ему из Соли выезжать и на свои государские очи являться. И деловую с сыном Данилой велит ему написать, чтоб пермские вотчины сохранить в строгановском роду.

Данила сейчас же пошел с той грамотой к воеводе. Тот обрадовался и позволил Даниле сватов засылать. Сватов Данила сразу ж нашел: Усова, Нила Терентьева, и Гогунина, Прокофия Петрова. Усов, правда, спросил было Данилу, чего он так спешит со свадьбой, не подождет родителя. Но Данила сказал, что Андрей Семеныч торопит его на Пермь, промыслом ведать, а отец на целый год уехал, рано не воротится. Андрея Семеныча в Соли все почитали больше, чем Ивана Максимовича. Если с его ведома делается, значит, так тому и быть. К тому же и мать тут. Чужим мешаться нечего.

Сваты справили все, как полагается. Поехали к воеводе с поезжанами и высватали Даниле Устю. Стал Данила жених. А там все пошло одно за другим рукобитье, сговор. Данила торопил со свадьбой, чтоб до рождественского поста обвенчаться, а к Рождеству на Пермь с молодой женой уехать.

Суета началась в доме.

Одна Анна сидела у себя и не хотела ни во что мешаться. Данила приходил к ней, в ноги ей кланялся, просил снять с него свой гнев. Но она приняла его не ласково. Сказала, что помехи ему не чинит, но и помоги от нее чтобы не ждал он. Коли от отца он отрекся, и ее не сын он больше. Спросила только Анна Данилу, что ему тесть нареченный говорил про тот извет, про который Акилка ему рассказывал. Данила тут только и вспомнил о нем. С хлопотами да со свадьбой совсем из головы у него выскочило. Но матери Данила побоялся признаться в том. Сказал, что не захотел воевода про то говорить, – пустое, мол, дело.

Анна поглядела на Данилу – он глаза прячет. Сразу она поняла, что соврал он, и разговаривать с ним больше не стала. Точно чужой ей стал Данила. Не радовалась она на него. Свадьба в доме, а ей чудится, точно похороны готовят, и все Иван из головы не идет. Мало ей от него было радости, а теперь душа вся изныла.

Где он? Может, и нет его на белом свете. Замерз там у моря полночного. Или казаки прикончили. Один он там с казаками да с холопами. Нравом крут – проучит кого-нибудь, а они все на него. Да как Демку Дикого.

А и жив если, сюда воротится, не на радость тож, – и у воеводы извет, и знаменье то. Все бы ничего. Сын родной на отца пошел. Все, все на него.

Сидит Анна у себя без выхода, и мысли, как нитка на клубок, навиваются в голове. Одни и те же всё.

Гость на свадьбе

Незаметно и свадьба подошла. День выдался на удивленье. Тихий, солнечный, мороз небольшой. Снег во дворе так и сверкает. В доме за неделю все чистили и мыли. По горницам новые атласные полавочники постлали, меховые наоконники, ковры кызылбашские раскинули. Стол накрыли в сенях, а для двории в челядиной избе. Холопам выдали новые кафтаны, бабам и девкам телогреи, платки.

Марица Михайловна со стариком Усовым – он был посаженым отцом – благословили Данилу иконой Даниила святого. Во дворе стояло трое разукрашенных саней, чтобы ехать поездом за невестой, когда Данила войдет в собор. В сенях толпились дружки провожать жениха. Вышла и Анна Ефимовна. Тоже нарядная, в расшитой золотом телогрее, с жемчужной ниткой поверх белого камчатного убруса. Набелилась, нарумянилась. Все сделала, чтоб люди не заметили, что неладно у них в доме. Только смотрела невесело.

Данилу ждали. Его задержала Марица Михайловна. Наконец и он вышел, лазоревый кафтан атласный, грудь вся жемчугом расшита, воротник соболин до плеч. Обступили его дружки, хлопают по плечу, смеются, и вдруг распахнулась с крыльца дверь, вихрем ворвался Федька, растолкал всех и прямо к Даниле.

– Данила Иванович!.. бубенцы… казаки скачут… к воротам!..

Данила пошатнулся. Вся кровь сразу от лица. Он толкнул Федьку и, не говоря ни слова, выскочил крыльцо. Глядит, – ворота настежь стояли, – казаки скачут, холопы, запрудили весь двор, а за ними дорожные сани, запряженные четверкой гусем. И в санях стоит Иван Максимович. Шубу распахнул, шапку сдвинул назад, глядит во все стороны – на холопов, на разукрашенные сани.

Лошади подскакали к крыльцу. Иван Максимович точно не к себе домой приехал. Стоит в сенях, смотрит, а на крыльце стоит Данила разнаряженный. Данила и глаз на отца не поднял, сразу упал ему в ноги. Иван Максимович поглядел еще раз кругом. Дворовые холопы перепугались насмерть. Никто не бросился навстречу хозяину помочь ему из саней выйти.

Иван Максимович повернулся к Даниле:

– Ты чего? Пиры задаешь? Гостей сзываешь? Ну что ж, примай гостя нежданого. Выпьем с дороги.

Данила все не поднимал головы от земли.

– Да ты чего ж лежишь? Не выйти из саней. В дом отца не пущаешь? Аль гостям казать не хошь? Ладно, и я переоболокусь. Где Анна?

Данила встал, хотел заговорить, но язык у него не слушался.

– Чего спужался? – спросил Иван Максимович. Аль неладное чего затеял? Сказывай!

Иван Максимович занес было ногу, чтобы вылезти из саней, но вдруг отдернул и нахмурился.

– А пошто собор открыт да красным ковром крыльцо застлано? – вспомнил он вдруг.

– Батюшка, – выговорил вдруг Данила, – благослови! Свадьба моя ноне. Женюсь я.

– Свадьба! – крикнул Иван Максимович так, что лошади шарахнулись и сам он пошатнулся, а у холопов колени подогнулись. Многие на снег сели. – Да как ты смел, щенок! Сказал – жди! Ну, погодь ты у меня, благо поспел. Будет тебе свадьба! На ком?

– На Голенищевой боярышне, Устинье Степановне.

– На Степкиной – крикнул Иван Максимович. Он быстро выскочил из саней и кинулся на Данилу.

Суета началась в доме.

Тот соскочил с крыльца в снег и закричал:

– Батюшка, не мочно! Невеста ждет. Настоятель в соборе. Благослови! Богом молю! – И Данила снова кинулся отцу в ноги.

– Не бывать тому! – кричал Иван. – Сказано – вон всех! А тебя выдеру да в поветь запру. Эй, Панька, Юшка, вяжи его!

Данила вскочил, глаза у него налились кровью. Он закинул за плечи рукава, отступил к стене и ждал. Холопы топтались на месте. Из сеней выглядывали перепуганные гости.

– Ну! – крикнул Иван Максимович, – чего стали? Аль забоялись? Хватайте, не то казаков кликну.

Панька сделал шаг, но Данила размахнулся и двинул его в грудь, так что он отлетел на сажень.

– Вишь, волчонок, – не дается! – сказал Иван. – Эй, Остап, Ворон, заарканьте-ка мне жениха. Казаки спрыгивали с лошадей, холопы шарахались в стороны.

– Батюшка – завопил Данила. – Неужли?.

Но на него уж набросились два казака и Панька с Юшкой. Он отбивался, сколько хватало силы. Но его повалили в снег и скрутили кушаками. Иван глядел с крыльца и приговаривал:

– Так его! Так! Лупи! Вяжи туже!

А когда Данилу связали и подняли, он сказал:

– Галка, веди в поветь, что под повалушей, там запрешь.

Галка молча взошел на крыльцо. За ним Панька с Юшкой вели Данилу. На губе у него была кровь, лазоревый кафтан висел клочьями, ворот на снегу валялся. Иван шел за ним.

– Кланяйся гостям, жених, – сказал он, переступив порог, благодарствуй за честь. – Ноги ему там свяжите, – приказал Иван и вошел следом в сени.

Дружки столпились кучей в заднем углу. Всем не по себе было. Иван взглянул на них, усмехнулся и сказал:

– Ну, гости дорогие, не прошены пришли, не провожены вон пошли!

Парни молча, толкая друг друга, выбрались из сеней, нахлобучивая находу шапки.

Иван круто повернулся и поглядел на Анну. Он сразу ее заметил, но не подавал вида. Анна шагнула к нему и поклонилась в ноги.

– Вновь напрокудила? – проговорил Иван Максимович негромко.

Анну всю точно морозом обдало. Она промолчала.

– Свадьбу без меня играть затеяла! Тем разом помиловал, ноне не жди. Пошла в опочивальню. Ране с холопами разделаюсь.

Анна повернулась, не сказала ни слова и пошла в свою горницу.

Иван хотел выйти на крыльцо, но тут из других дврей вышла Марица Михайловна с Усовым.

– А, Нил Терентьев! – сказал Иван Максимович. На мать он и не посмотрел. – Ты тут, надо быть, намест отца? Невесту сыну высватал? Спасибо на том! Да вишь, не к месту послуга твоя. Пущай нной кто тот товар берет. Нам не к лицу облезлый мех покупывать.

– Пошто порочишь девицу, Иван Максимыч? – сказал Усов, – Устинья Степановна всем взяла – и лицом и обычаем.

– Ну и сватай, коли так, за своего Кузьку, – перебил его Иван Максимович. – А нас не замай.

– Ванюшка, – заговорила Марица Михайловна. Почто гневаешься? То господня воля. Фомушка молвил. Утица.

– Э, матушка, вновь ты с дурнем со своим. Сгоню со двора дармоеда. Прощенья просим, Нил Терентьев, обернулся он к Усову.

– Прости и ты, Иван Максимыч, – сказал Усов, – попомним, как Строгановы гостей чествуют да за послугу благодарствуют.

– А тебе б, Нил Терентьев, меж отца с сыном не встревать да самовольству не потакать.

– Ладно, Иван Максимыч, спасибо за наставленьи. Молод еще стариков учить. Бог даст, и своим умом проживу.

Усов сердито повернулся, застегнул шубу, надел шапку и вышел из сеней.

Иван постоял немного, на мать и не взглянул, и тоже прошел на крыльцо.

Во дворе все еще толпились холопы – домашние и приезжие. Никто не смел уйти. Казаки тоже стояли у лошадей, ждали, что будет. Иван, как вышел, так и загремел сразу:

– А! Стервецы! Запамятовали, кто хозяин! Обрадовались! Новые кафтаны понадевали! Ладно, и новые скинуть мочно… Эй, казаки, хватай их всех по череду, пори. Неустройка, тащи козлы. Плети, чай, у самих есть.

Казаки топтались на месте, поглядывали то на холопов, то на хозяина. Hеустройка притащил козлы.

– Ну! – крикнул Иван, сжимая кулаки. – Не слухать! Расчет получить хошь? Не станете пороть, расчета не будет. Так и знайте. Вон старика тащи первом. – Иван указал на вышедшего из сеней Галку. Три десятка с него хватит.

– Иван Максимович! – крикнул Галка, – твое же добро берег, ровно пес.

– Пес и есть. Как смел Данилку слухать! Не давал бы запасу нипочем. Ложись, не то лишку накину.

Два казака взяли Галку за плечи и не спеша повели к козлам. Они еще думали, не отменит ли хозяин.

– Мотри, не смей норовить! – крикнул Иван Максимович. – Не жалеть плетей, сам глядеть буду.

Галке седьмой десяток пошел. Лет тридцать уж он плетей не пробовал. Казаки, и те отступили, как сдернули с него кафтан и рубаху и увидели желтую сухую кожу. Но Иван Максимович не дал им раздумывать – он кричал, грозил, торопил, и Галку привязали к козлам. Сначала казаки стегали точно нехотя, но как только показалась первая кровь, они сразу озверели. Хлестали без памяти. На двадцать третьем ударе Галка и кричать перестал. Иван Максимович крикнул: «Хватит!» Галку сняли с козел.

За ним пришел черед Федьки, потом других приказчиков, ключника, поваров, сторожа. Казаки не жалели плетей, и рук не жалели. Все стали точно пьяные. Толпой обступили козлы, красные потные, рвут плети друг у друга из рук. Крутом козел весь снег кровью забрызгали. Старики тут же на дворе отлеживались. Бабы ревели над ними в голос, причитали. Кто помоложе, убегал к себе, как только казаки спускали с козел. Когда двадцатого холопа снимали с козел, Иван махнул рукой и сказал:

– Будет, иных на завтра оставим. Эй, бабы, накормить казаков и вина по чарке им выдать. Сам повернулся и пошел в сени.

Угрозы

Анна все ходила из угла в угол по своей горнице. Страх на нее нашел. Со двора нет-нет крик донесется. Иван холопов порет. Не за себя она боялась, хоть и знала – не втолкуешь теперь Ивану, что не она затеяла ту свадьбу. За Ивана же и боялась. Что-то станется с ним? Все сошлось – и извет, и знамение, и челобитная государю. Все на него ополчились, а он еще гостей разогнал и свадьбу расстроил. Теперь и Данила и воевода рады будут извести его. Посадских – и то всех изобидел. А тут еще извет тот. В убойстве смертном. И глас в соборе. Господи! Как оборонить Ивана? Настанет ночь, а воевода соберет посадских и придет к ним во двор. Пустят холопы, злы они на Ивана. И в дом проведут. Заберет воевода Ивана сонного и отправит в колодках на Москву. Вот оно, знамение-то. Снимут ему там голову! Ему сказать слушать не станет. Все равно что пьяный он теперь. У кого ж помоги искать?

– Казак! – вдруг подумалось Анне. – Лобода! Иван его другом звал. И тот за Иваном на край света пошел, – верно, любит. Его позвать. Может, присоветует что, защитит Ивана.

Анна быстро подошла к двери и заглянула в первую горницу, – нет Фроси, никого нет. Она прошла горницу, отворила дверь в сени. Со двора сразу крик донесся.

«Ох! – подумала Анна, – порет все Иван холопов».

Оглянулась она – пусто и тут. Нет, сидит кто-то на лестнице в светлицу. Темнеть уж начинало. Анна шагнула к лестнице.

– Дунька? – спросила она. – Ты чего тут?

– К тебе шла, государыня, прошептала Дунька, – не посмела… Освободил Галка Орёлку и иных, как Данилу Иваныча в поветь свел…

Анна слушала, как во сне. Она совсем забыла про варничных рабочих, да и о Даниле не вспоминала.

– Ну и ладно, коль свободил, – сказала она, – чего ж ревешь-то?

– Прибег ко мне на скотный двор Орёлка, – бормотала Дуня, – не в себе вовсе. Кричит: «Засек Галку до смерти хозяин. Помер, как батька. Не стерпеть мне… я-де…» – а там убег… боязно мне… Неужли пороть его будут?

Но Анна не слушала ее.

– Отживет Галка, – оказала Анна. Потом помолчала немного и заговорила опять: – Слухай меня, Дунька, ведаешь казака того, полковника, что с Иваном Максимычем ездил?

Дунька вдруг вспомнила заутреню и покраснела.

– Ведаю, Анна Ефимовна, – сказала она робко.

– Надобно мне его повидать. Безотменно надобно. Коль ты его сыщешь и ко мне проведешь, выпрошу твово Орёлку с варниц взять в горницы. Мотри лишь, черными сенями проведи, чтоб не проведал никто. Не в мои горницы, а в Максимовы, дождусь я там.

Дунька быстро убежала, а Анна Ефимовна пошла в свои прежние горницы, где со смерти Максима Максмовича никто не жил.

Только что она ушла, дверь по другую сторону сеней притворилась, – Анна и не заметила, что та дверь была неплотно заперта, – хлопнула другая дверь, и в горницу к Марице Михайловне вбежала Феония:

– Матушка, Марица Михайловна, вот уж ноне попалась греховодница! – заговорила она, еле переводя дух, прямо в силок так сама и сунулась.

– Ох, не таранти ты, Феона, неможется мне ноне, – сказала Марица Михайловна. – Иванушка-то и не поглядел на меня. Осерчал вовсе. Анна-то, видно, не зря на Данилушку гневалась. Вишь, на ее руку все и оборотилось. Вновь Ванюшка к ей прилепится.

– Ах-а-ах, матушка, государыня, – заверещала Феония, кабы знала ты, кабы ведала, чего усмыслила ворожея та. Ой, кабы своими ушами не слыхала, сама бы не поверила.

– Ну, сказывай уж, скорее лишь, – нехотя сказала Марица Михайловна.

– Государыня, – заговорила Феония медленно, слово за словом. – Тотчас Дунька поведет самого того басурмана в горницы Максим Максимыча, а Анна Ефимовна там его дожидает.

– Ой, да чтой-то ты! Не может того статься! – крикнула Марица Михайловна.

– Государыня, – снова заговорила Феония побыстрей, – хошь тотчас икону богородицы-троеручицы сыму, на ей заклянусь. Чтоб мне света божьего не видать николи, чтоб с места мне не сойти, чтоб скаредной смертью помереть! Своими ушами слыхала.

Марица Михайловна сидела, как пораженная громом.

– Государыня, – не унималась Феония, – коли упустишь ведьму, изведет она весь строгановский корень. А коль наведешь Иван Максимыча, – ну уж не быть ей тогда живу.

– Как быть-то, Феона? – пробормотала Марица Михайловна.

– Я, стало быть, вновь в сенях караулить стану, – сказала Феония, может, он уж там с ей колдует, я у тех дверей послухаю. Вишь, темнеть почало. Иван Максимыч, стало быть, в сени воротится, я тотчас тебя упрежу. Ты выдь да и укажи ему.

– Ну, иди, Феона, а я помолюсь тем часом Ивану юродивому, чтоб укрепил он меня во спасение.

Не успела Марица Михайловна двух молитв прочитать, как опять вбежала Феония и заторопила ее:

– Матушка, Марица Михайловна, подь скорея. Там они, греховодники. Только лишь провела его Дунька, а тут Иван Максимович с крыльца идет. К столу подошел, стал вина наливать, а я за тобой. Поспеши, государыня, не ушел бы.

Феония подхватила Марицу Михайловну под руку и потащила ее к дверям. Марица Михайловна кряхтела и охала, но послушно ковыляла через первую горницу к сеням.

В сенях было почти темно. На стене горел один фонарь. На большом свадебном столе тускло поблескивали чаши, братины, кубки. Никто в тот день не обедал, и никто не подумал убрать со стола. На лавке перед столом сидел Иван и жевал ломоть хлеба.

– Ванюшка! – несмело начала Марица Михайловна.

– Чего? – коротко отозвался Иван, не поднимая головы.

– Упредить тебя хочу…

– Вновь наговоры. Ведаю сам, чего надобно, – оборвал Иван.

– Ведаешь ли Ванюшка? – говорила Марица Михайловна. – Послухай лишь. Жонка-то твоя с Лободой колдует.

– Лжа то, матушка, – сказал Иван нехотя.

– Ох, не лжа, сыночек! Подь, сам послухай. Недалече. В Максимовой горнице притаилась с басурманом тем.

– Ну, матушка, – сказал Иван, тяжело поглядев на нее, – мотри, останный раз слухаю тебя. Не спущу. Али тебе, али ей в ответе быть. Коль и впрямь с Лободой… – Иван хрустнул пальцами. – Где, говоришь? – спросил он.

– А вот, – государь, Иван Максимыч, – подоспела Феония, – тут в дверь-то войди. Во второй они горнице. И дверь та отперта.

– Вновь ты, чернохвостая! – сказал Иван и оттолкнул ее локтем.

Он подошел к двери, открыл. В первой горнице было темно, во второй виднелся свет и слышен был тихий голос. Иван Максимыч перешагнул порог и, неслышно шагая, дошел до средины горницы. Марица Михайловна и Феония пробрались за ним.

– …затем и покликала тебя, Лобода, – слышался голос Анны, – не к кому боле…

Феония толкнула локтем Марицу Михайловну.

– … все на Ивана… один он. Ты, ведаю, дружишь с им. Оборони ты его… И казаки у тебя… боязно мне. Челобитье государю на него подали и извет у воеводы, зол он на Ивана. Ноне ж в ночь, мотри, придет. Заберет Ивана… Ох, не стерпеть мне того!.

Иван оглянулся, но Феонии уже не было в горнице. У Марицы Михайловны от страха колени задрожали, когда Иван посмотрел на нее. Но он только рукой махнул и быстро вошел в заднюю горницу.

– Воевода-то заберет? – сказал он громко. – Руки коротки!

Лобода и Анна не тронулись с места, только посмотрели на него со страхом.

– Ты чего тут сторожа мне наймовать надумала? Подь, Лобода, не надобен ты мне.

Лобода быстро вышел.

Иван посмотрел на Анну. Она стояла, опустив глаза.

– Какое челобитье? – спросил ее Иван коротко.

– На тебя дядья подали, что вотчину ты зоришь. Земли в заклад отдал. Чтоб деловую ты писал. От Пермской вотчины отступился.

– Им, что ль, владеть? – спросил Иван.

– Не, не им, – неохотно сказала Анна, – Данилке.

– Данилке! – крикнул Иван. – убью гаденыша! Ты, что ль, научила?

– Ваня! – сказала Анна с обидой, – слыхал же ты. Чего б жалеть стала, кабы сама научала?

С вами, с бабьем, и все так, – сказал Иван, – напрокудят да и в рев.

Анна молчала.

– Вишь забоялась, – заговорил опять Иван, – не робливая ране была!

Анна все молчала.

– Эх ты, баба! Неужели Степка кривой напужал столь? Отстегаю вновь плеткой, – кубарем выкатится.

– Не один Степка, – сказала наконец Анна. – Одно к одному все. Знамение тож.

– Ха! – удивился Иван. – Неужели Фомка напужал? Эх ты, Анна! А я гадал, умная ты баба.

– Не Фомка. Дьякон там один. Глас ему был в ночи в соборе.

– В соборе? – спросил Иван. – А чего сказал?

– Обличу возгласил, – убойцу!

– А! – крикнул Иван, вон чего! То ладно, что сказала мне. Aгa! Ну, не трусь, не будет боле гласа того. Так и дьякону скажи.

– Да он в обитель ушел.

– Все едино. – Иван заходил по горнице, сжимая кулаки. Аль тотчас пойти? – сказал он сам себе.

– Ваня, куда ты? – спросила Анна. – Ночь ведь. Притомился ты. Ляг – лучше, поди.

Иван остановился перед Анной.

– Про извет еще помянула, – сказал он. – Неужли Данилка посмел?

– Не, Ваня, не Данилка. В убойстве смертном… то и боязно мне. Какое убойство? Неужли вольного убил досмерти? На Москву повезут.

– Кого вольного? – спросил Иван. – Не было того. Лжа то! Отколь извет-то?

– Не ведаю. Сторож-де соборный принес воеводе.

– Сторож! – Иван вдруг схватил Анну за обе руки и уставился на нее широко раскрытыми глазами. – Ведаешь? Говори тотчас!

– Чего ведаю? Ой, Ваня, чего ты так? Боязно мне. Чего ведаю?

– Сторожа видала? – спросил еще Иван.

– Да нет, Ваня, – сказала Анна. – Ох, и я дура! – вскричала она вдруг, – не велела там Данилке сторожа спытать.

– И Данилка не видал, стало быть?

– He… Девка лишь на уме у Данилки.

– Ну и ладно, – сказал Иван с облегчением.

Анна удивленно поглядела на него.

– Пойду я, – сказал он вдруг.

– Куда ты, Ваня? Ночь ведь. Боязно мне… Лобода там… покараулит он.

– Лобода? – усмехнулся Иван. Стол-то в сенях видала? Упился, чай, да и дрыхнет… Много с него проку, хошь бы и с Лободы того… Эх, как вина не стало, все те казаки, и он с ими… ну, да чего поминать… и то притомился. Лягу, пойду. Заутро уж все.

– Ляжь, Ваня, – сказала Анна, – я послухаю. Коль в ворота застучат.

– Да чего ты, дура, – сказал Иван, – гадаешь, впрямь воевода придет. Не посмеет, говорю тебе. Заутро сам до его дойду. Запляшет у меня Степка, ништо!

Пожар

Настала ночь – темная, безлунная. В строгановских хоромах все затихло. Одни лампадки мерцали перед иконами по всем горницам. Все притаились по своим углам. Иван Максимович, когда шел к себе, сам задвинул засовы и в передних и в задних сенях. Больше никто и шевельнуться не смел. Все напуганы были. Рано и спать улеглись.

Про Лободу Иван Максимович верно угадал. Как только он вошел в сени, увидел на столе кубки и братины с вином, так сразу и забыл, что ему говорила Анна Ефимовна. Припал к вину и тянул, не отрываясь, пока не свалился с лавки. Хотел подняться и закатился прямо под стол, под камчатную скатерть, там и заснул, как свинец в воду канул. Казаки тоже спали по чуланам. Никто не караулил. Да и не приходил никто стучать в ворота. Во дворе затихло все, ни одна собака не пролаяла.

Анна долго слушала. Иван уж спал, а она все подходила к окну, черно, не видно ничего. И тихо, нигде не стукнет, не брякнет. Спят, верно, все. И ее, наконец, сон сморил – прилегла на лавку, не раздеваясь, и заснула.

А во дворе неслышно копошился кто-то. В густой тьме мелькали люди, то тут, то там кто-то высовывался из-за угла и опять прятался. Кто-то тихо пробирался вдоль амбаров, согнувшись, перебегал через двор и долго стоял, прижавшись к стене хором.

Вот один залез под крыльцо. Другой притаился у башенки под повалушей, а там еще кто-то пополз вокруг дома, к заднему крыльцу. Тихонько зашуршало под крыльцом и у башенки, блеснуло, опять погасло. Снова неслышно замелькали по снегу какие-то люди и пропали на заднем дворе. И вдруг под крыльцом затрещало, а по стене башенки пополз вверх золотой ручеек. Затрещало, вспыхнуло, и красный язык лизнул слюдяное окно под самой крышей, как раз в том чулане, где жил Галка.

В тот день Галку замертво приволокли в чулан. Положили ничком на лавку и оставили, не до него было. Коли не помер – оживет. Он и ожил к ночи. Но долго не мог пошевельнуться. Все тело болело, и не давала покоя кровная обида. Во рту у него пересохло, язык не поворотить, а квас далеко. Галка охая поднялся с лавки, нашел ощупью жбан квасу, пригнул к себе и напился. Ноги дрожат, стоять трудно, и лечь трудно. Помереть бы. Он только склонился головой к окну, как в самые глаза его сверкнуло пламя. Он откинулся назад, вскрикнул. Опять. Трещит. Полыхает. Неужли пожар? Галка заметался по чулану. Дверь не найти впотьмах.

– Царица небесная! А Данила-то в повети связанный, – вспомнил он вдруг. – И ключ тут. Ноги дрожат у Галки, суетится, как слепой. Вот нашарил наконец ключ. Нож под руку попался.

– Слава господу! Вот она, дверь.

Охая скатился Галка с узенькой лестницы, кинулся в сенцы перед повалушей. В повалуше уж видно было – окна светились. Бросился к двери в поветь, чуть не скатился вниз с лестницы, а в повети опять темно. И Данила не слышит – не отзовется. Спит, что ли? Вот он, на лавке. Так и есть, спит. Галка схватил его за плечи, трясет, кричит ему в ухо:

– Данилушка, очнись! – А руки дрожат, никак не перепилить веревку.

– Чего? Не дамся! – крикнул Данила спросонок.

– Пожар, Данилушка, вставай скорея.

– Где пожар? В посаде? – крикнул он.

– У нас пожар. Хоромы горят, скорея ты.

Данила быстро разрезал веревки на ногах, вскочил и кинулся вверх по лестнице. Галка еле поспевал за ним. В повалуше уж светло было. В окна так и билось пламя. Гудел огонь, трещал. Данила без памяти помчался в сени. Кричит во весь голос:

– Пожар! Горим! Спасайся!

У дверей отцовских горниц навстречу ему выскочил Иван, всклокоченный, заспанный.

– Подожгли, стервецы – кричал он, грозя кулаками. – Анна, сюда! За бабкой беги, Данила! Анна сразу прибежала, и Фрося с ней. В светлицах услышали. Девки подняли визг, кучей посыпались по лестнице. Выскочил ключник с фонарем. Иван кинулся к наружным дверям, отодвинул засов, рванул дверь, а навстречу ему с воем метнулось пламя. Он быстро захлопнул и крикнул:

– Кузька, бежи в черные сени!

Ключник помчался с фонарем, девки гурьбой за ним. А тут с оханием, с причитаниями выкатилась Марица Михайловна, без волосника, косматая, об одном валенке, Данила с Агашкой волокли ее под руки. Феония, Фомушка, девки сонные визжали на все голоса.

– И там не открыть, – огонь! – крикнул, вбегая, ключник.

А над головами уж крыша трещала. Хорошо, что стены толстые, дубовые – тес только горит. И окна мелкие, слюдяные, стекла бы давно полопались. И не вырваться никуда. Оба крыльца горят. И никто не заливает, лестниц не несет. Спят, что ли?

Все головы потеряли, бросились в другие горницы, кричали, ругались, опять сбивались в кучу. Данила кидался от окна к окну. Всюду пламя гудит. Да и не выскочить – высоко. В суматохе Галка протиснулся к Ивану, схватил его за плечо и крикнул в самое ухо:

– Через поветь мочно. Ход там подземный, на Солониху.

Иван вдруг вспомнил, что и отец говорил ему про тот ход. Сулил показать, да не поспел, – помер.

– Тихо! – крикнул он во весь голос. – В повалушу, за мной! Анна, иди! Матушку веди, Данила!

Он схватил одной рукой Анну, другой Галку и побежал через столовую горницу в повалушу. Там уж окна полопались, и пламя ворвалось с треском, с воем. Наоконники загорелись, карнизы, лавки. Девки завизжали, шарахнулись назад.

– Сгорите, дуры! – крикнул им Данила и потащил вперед визжавшую бабку.

Иван начал уж спускаться в поветь, как вдруг Галка рванулся у него и закричал:

– Ключ-то в чулане у меня.

– Чего ж не принес, дурень! – крикнул Иван. Сгорим из-за тебя. Бежи скорее!

Галка кинулся назад в сенцы и на свою лестницу. Еле вскарабкался. Окно в чулане лопнуло, потолок горел, и лестница тоже занималась. Так и обдало его жаром. Слава господу, ключ на виду, на стене. Галка схватил его и кинулся назад. Обернулся – лестница горит. Все равно, другого хода нет. Жжет, дух захватывает, дым глаза ест. В рот, в нос забивается. Кругом огонь, треск, грохот. Лесенка узкая, деревянная. Сбежит, или нет? Нет, не выдержала лестница, подломилась, и вместе с Галкой рухнула вниз. Данила сунул бабку ключнику и бросился к груде обломков. Расшвырял их ногами, обжигая руки, схватил Галку поперек тела, сорвал с него горящий кафтан и помчался к лестнице в поветь. Все уж сбежали вниз.

– Ключ! крикнул Иван. – Дверь запирай!

– Данила обернулся на лестницу, перехватил одной рукой Галку, а другой захлопнул за собой дверь. Иван кинулся к нему. Руки Галки болтались вниз, но в одной был крепко зажат ключ. Данила положил Галку на лавку, где он сам только что лежал.

– А ход где? – кричал Иван, подступая к Галке. – В западню заманил, дьявол! Нет хода!

– Тихо ты, – сказала ему Анна, – отступи. Обмер он. Умрет, мотри.

Анна наклонилась над Галкой. Он лежал закопченпый весь, половина бороды обгорела, глаза закрыты были.

– Нет ли вина у кого? – спросила Анна.

Иван сразу вспомнил, что в той самой повети спрятаны были заморские бутылки… Максима еще угощал он… Две остаться должны.

Он пошел в угол. Там на полке, все в паутине, в пыли, так и стояли две бутылки. Он взял одну и подошел к Анне.

– Открой, – сказала она.

Иван поглядел кругом, поднял с земли камень и отшиб горлышко.

Анна взяла бутылку, кивнула Даниле, тот приподнял Галку за плечи.

Все столпились кругом. Коль не оживет, не покажет хода – всем пропадать. Назад не выйти. Наверху треск, грохот. Верно, крыша обвалилась, в повалуше стены горели. Сюда-то не скоро огонь заберется стены и потолки кирпичные, дверь окована железом. От пожара поветь и построена. А все-таки вдруг своды рухнут – не выдержат.

Анна взяла у Ивана ножик, разжала Галке зубы и тихонько влила в рот вина. Густая, красная, как кровь, струйка потекла по обгорелой бороде. Но вот что-то дрогнуло в лице у Галки. Он поперхнулся, закашлялся и проглотил вино. Губы у него зашевелились, веки поднялись. Он обвел всех мутным взглядом.

– Галка, – сказала Анна тихо, пожар, слышь. Памятуешь, где ход потайной?

Галка опять зашевелил губами, но потом повернул голову и пробормотал:

– Сундук тот сдвинь…

Рот у него остался открытым, но глаза опять закрылись.

Иван с ключником бросились в угол, к громадному сундуку. Сундук не поддавался. Данила опустил Галку и тоже подбежал. Втроем еле сдвинули его. Под ним была подъемная дверь с чугунным кольцом и медным запором. Иван всунул ключ вдруг не тот. Ключ пошел, но не поворачивался. Заржавел, верно. Иван даже покраснел весь от натуги. Данила подбежал к матери отнял у нее бутылку и полил в пробой. Наконец ключ со скрипом повернулся. Данила схватился за кольцо и еле оторвал от полу тяжелую дубовую дверь. Под ней было черно. Пахнуло сыростью, холодом. Ключник опустил фонарь. Блеснули черные мокрые ступени.

– Чего глядеть? – сказал Иван, – иного пути нет. Лезть надобно. Веди бабку, Данила, Анна, иди!

– А Галка как? – спросила Анна.

Иван оглянулся. Галка лежал, не двигаясь.

– Да он, гляди, помер, – ответил Иван нехотя.

– Оживет, може, – сказала Анна. – Не пойду, коли кинешь. Сгорели бы без его. Аль креста на нас нет?

Иван сердито поглядел на Анну, но подошел, схватил Галку и перекинул его через плечо. Руки и ноги старика висели как плети.

Марица Михайловна разахалась перед черной лестницей, боялась лезть. Но Данила, не слушая, схватил ее в охапку и стал спускаться за ключником. Девки напирали на них сзади.

– Фомушка, Фомушка где? – кричала Марица Михайловна.

– Вперед он шмыгнул, – сказала Феония.

Фомушка и то оказался всех прытче. Первый скатился по лестнице.

– А Лобода где? – спохватился вдруг Иван Максимович. Оглянулся – Лободы в повети не было. – Надо быть, в посад ушел бражничать, – прибавил он сам.

Долго спускались, скользили, падали, визжали.

– Не бойтесь, – крикнул снизу ключник. – Сошел я, ход будто есть.

Далила, пыхтя, стащил бабку и опустил на землю.

– Ну, волоки ее дале, – сказал он ключнику. – Дай-ка мне фонарь.

Данила сильно боялся: вдруг засыпало выход? Погибать им всем тут. И Устю не повидать боле. Он шел вперед, спотыкался об камни, скользил, а впереди все было черно. Кое-где земляной потолок так низко спустился, что приходилось пробираться чуть не ползком. Потом опять становилось просторней. Но вот впереди точно посветлело. Данила поставил фонарь на землю и побежал бегом. Все светлей, светлей.

Чего же светится? – подумал он. – Ночь ведь была, как загорелось. Неужли день уж? Да и свет красный. Неужли и тут пожар? Чему ж гореть-то? От дома далеко ушли. На свету замелькали какие-то ветки, дальше и не пройти. Кусты. Нарочно, верно, дед посадил, чтоб с берега не видно было хода. У Данилы все руки были обожжены, а тут он еще в кровь их ободрал, ломая ветки. Все-таки продрался, выскочил.

– Варницы! – крикнул он сразу.

На другом берегу Солонихи, за леском, варницы горели, точно свечки. Многие догорали уже, а работников никого не видно было.

– Подожгли, окаянные, – сказал Данила сам себе. – Перекинуться неоткуда. Он, и собор горит! – крикнул он, оглянувшись.

Рядом с ним стоял Фомка и смотрел туда же.

– Не горит. Светится лишь, – сказал Фомка непривычным голосом.

Данила с удивлением посмотрел на дурачка.

– Вишь ты! Разобрал, – сказал он.

Фомка сразу съежился, присел на корточки, стал подкидывать в горсти снег, бормоча:

Церква горит.

Снежок валит.

Фомушка глядит.

Данилушка не велит.

Но Данила уже забыл о нем. Он помогал ключнику протаскивать через кусты стонавшую бабку. За ней в широкий пролаз одна за другой высыпали девки, и наконец показались Иван с Галкой и Анна с Фросей.

– Батюшка! – крикнул Данила. Оба они точно и забыли про вчерашнее. – Собор, гляди, не загорелся бы. Бежим скорее.

Иван, не глядя, свалил Галку на снег и крикнул Анне:

– За матушкой присмотри.

А сам с Данилой стал продираться мимо тына к площади. Когда выскочили они на площадь, сразу весь собор открылся. Он не горел. Только зарево от хором ярко светилось на нем.

Убойца

На площади шумела толпа. Иногда вырывался чей-нибудь вскрик.

– Головни заливай! – надсаживался кто-то, – должно быть, воевода.

– Ведра тащи!

– Воды отколь?

– Снегом мочно, – отзывались голоса.

Издали доносился треск и гул пожара. Иван и Данила, оборванные, грязные, с ободранными в кровь лицами, выбежали на свет.

– Хозяин! Данила! – раздались испуганные голоса. Мать честная! С нами крестная сила. Не сгорели! Отколь бегут-то? С Солонихи?

Люди шарахались от них, точно от выходцев с того света.

Иван, сжав кулаки, прямо бросился на толпу.

– Подожгли, душегубы! – кричал он. – Гадали – живьем сгорим, дьяволы! Головы срублю! В желез их убойц! Воевода, вели вязать!

Иван кинулся к воеводе, забыв все ссоры.

Но в эту минуту в соборе на строгановском крыльце распахнулась дверь, и показался освещенный заревом человек. На плечах у него лежала широкая деревянная колодка. Голова, обросшая волосами, покачивалась посредине, седая борода сталась по колодке и свешивалась с нее вниз. По бокам из колодки торчали руки.

Толпа замерла.

Иван схватился за голову и громко крикнул:

– Афонька!

– Признал, – сказал колодник глухо, точно заржавленным голосом, пятый год на чепи держишь[47].

Толпа все молчала. Иван метнулся к воеводе.

– Вели увесть! Скаженный! Аль не видишь? То и на чепи держал, – кричал он.

– Лжа то, – заговорил опять колодник, – не моги тронуть. На колодке на сей извет тебе писал[48], – повернулся он к воеводе пошевелил скрюченными пальцами. – Пошто не послухал? А ноне не моги тронуть.

Колодник все повышал голос. Толпа слушала, окаменев.

– Взывал я из темницы своей, из подцерковья. Покаюсь! Миру покаюсь! Убойцу обличу! Ноне час настал.

Иван опять рванулся.

– Вели молчать! Скаженный то!

– Стой, Иван Максимыч, – сказал воевода. – Не твоя справа. А ты, Афонька, погодь. Пожар тотчас тушить надобно. Чего стали, черти! Заливай головни.

Толпа зашевелилась, но никто не тронулся с места.

– Ништо! Затихает пожар, – послышались голоса, – пущай молвит! Не замай. Молви, Афонька!

– Слухайте, православные, – заговорил снова колодник. – Грешник я великий. За грех стражду. Убойца я. Ноне миру винюсь.

Колодник тяжело рухнул на колени и стукнулся колодкой об мерзлое крыльцо. За ним показался соборный сторож. Он помог ему подняться. Колодник шагнул вперед. Забрякала железная цепь, – конец ее держал сторож. Афонька выпрямился, точно вырос, и затряс кистями рук.

– Покаялся я, а тотчас обличу. Не своей я волей душегубом стал. Вон он, убойца смертный! Глядите, православные!

Иван Максимович сорвался с места и ринулся на крыльцо.

– Лжа то! – кричал он. – Скаженный он! Не слухайте. Молчи, смерд!

Но толпа зашумела. Бросились за Иваном, схватили за руки, за кафтан и потащили вниз со ступенек.

– Стой! Слухай! Не трожь! – кричали голоса. Молви, Афонька, не дадим.

Колодник опять заговорил, и сразу настала тишина. Только вдали слышно было, как трещат и рассыпаются бревна.

– Смертный убойца! – говорил колодник, – великий грешник перед господом. Брата родного убил Иван Строганов!

Толпа глухо ахнула, но из всех голосов вырвался один отчаянный женский крик:

– Лжа то! Ваня!

Иван Максимович оглянулся, рванулся вперед, но десятки рук крепко держали его.

– Лжа! – кричал он. – Молчи, смерд! Убью!

– Стой! Помалкивай! кричали сзади. – Оказывай, как было, Афонька.

– Слухайте, – заговорил опять колодник. – Памятуете, как на Пермь Максим Максимыч собрался, да жеребец скинул. То я, окаянный, камушек вострый задвинул, как подпругу подтягивал. Да не сам я. Хозяин велел. Десять рублев посулил и кабальную изодрать.

– Ох, грех-то! – крикнул кто-то в толпе. Но на него закричали: Погодь! Дай молвить!

– Не попустил бог греху, – продолжал Афонька негромко, но всякое слово его разносилось по площади. – А хозяин мне молвил: «Кончай, не то не отпущу. Прикончишь – двадцать рублев и вольным станешь». Попутал нечистый. На пиру, на отвальном… кубок я дал Максим Максимычу, бирюзовый. А в тот кубок хозяин загодя отраву всыпал. С того и помер.

Толпа вся всколыхнулась, загудела. Вырвался дикий женский крик. В одном месте расступились, и, точно воронка в тесте, осталась прогалина.

Откуда-то выскочил Данила и, не глядя на отца, закричал:

– Не может того статься! Лжу молвит смерд! Род марает! Не было того у Строгановых.

– Не было! – закричали в толпе, напирая на Ивана. – Молвит тоже! Кровопийцы! Душегубы! Жданку кто засек? Запамятовал? Мелеху? Не люди мы, что ль? И ты тож. Ироды проклятые! Кнутобойцы. Из огня выскочили! Тотчас не уйдут. Бей их, робята! В клочья разорвем. Ивана и Данилу притиснули к самому крыльцу. Над головами замелькали кулаки. Вдруг из толпы выскочил Орёлка. Глаза у него горели как угли, в руке он сжимал топор. Он взмахнул над головой Ивана. Но Иван со страшной силой дернулся и одним прыжком вскочил на крыльцо.

– Слухайте, православные, – крикнул он, – каяться хочу. Слухайте!

Орёлка и передние из толпы кинулись было за ним, но Афонька опять ступил вперед, затряс головой крикнул:

– Слухайте! Виниться хочет.

Иван оглянулся. Бежать некуда, отовсюду напирают. Зарубят, в клочья разорвут. Каяться – больше нечего. Он отступил на шаг, упал на колени и стукнулся головой об крыльцо.

– Мой грех, – сказал он глухо, подымаясь на ноги, – дьявол попутал. Винюсь миру. Толпа точно перевела дух. Кулаки разжимались, тянутые шеи опускались. Один Орёлка не опускал топора.

Иван заговорил громче:

– Винюсь миру. Не погубите душу. Раз единый грешил. Дайте перед богом грех замолить. С рода бесчестье снять. Схиму приму. Под начало пойду. Все стерплю. Пустите постричься.

Толпа загудела, но не отступала. Слышались выкрики:

– Им и в обители житье. Вишь, рассудил. Раз один! А мы-то? Псы, что ль?

Данила пробрался к воеводе и быстро говорил ему:

– Степан Трифоныч, не дай смердам надругаться. На род охула падет.

Толпа опять начала напирать.

Воевода протиснулся к крыльцу, взошел на ступеньки и крикнул:

– Куда прете? Вишь, волю взяли! Не напирай! Убери топор! Забыли, кто царев наместник? Сам разберу в приказе, на Москву ль отослать, аль в обитель пустить?

Толпа на минуту отступила, но сразу же опять надвинулась.

– Снюхались! – закричали голоса. – Зятю норовит толстопузый! Не дадим в приказ! Тут порешим! Душегуба обелять? Воевода тож!

Воевода закричал, замахал руками, но его не слушали, напирали, лезли на крыльцо. Орёлка впереди всех размахивал топором. Иван оглянулся, как затравленный волк. Схватят, сейчас схватят. Вдруг он прыгнул назад, пихнул сторожа и ворвался в соборную дверь.

– Держи, держи, не пущай! – кричали задние. Передние бросились к двери, но она была заперта изнутри.

– Убегет, окаянный! Иным ходом убегет! – кричали кругом. Высаживай дверь! Кругом бежите!

С площади толпа бросилась вокруг собора.

– Заперто там! – крикнул сторож. – Снаружи заперто. Не убегет.

На крыльцо лезли все новые. Воеводу и Данилу прижали к стене. Афоньку стиснули со всех сторон.

– Куда прете, оглашенные! – крикнул сторож. – Убьете Афоньку-то. На чепи пять лет выжил, а тут…

– Ослобоните, православные! – хрипел Афонька.

– И то не напирай, робята! – крикнул кто-то с крыльца. – Подай топор лучше.

Орёлка с топором протиснулся к двери.

– Православные, – заговорил снова Афонька, – аль собор громить станете? Грех то.

Воевода, весь багровый, с трудом протиснулся вперед и заорал так, что в ушах зазвенело: – Чего! Своевольничать! Собор рушить! Государя не слухать! Запорю! В железа посажу! Ближние попятились с лестницы. Перила треснули и вместе с людьми рухнули на снег. Воевода все кричал, напирая на оставшихся:

– Забыли, кто царев наместник! Пристава, вяжи их! В холодную их! В железа!

Передние топтались на месте, спускались со ступенек, прыгали в снег. Крыльцо опустело. Остались только воевода, Данила, Афонька и сторож. Воевода расправил плечи и оглянулся на Данилу.

– Ну, чего ждете! – крикнул он опять толпе. – Караул приставим. До утра просидит. Ништо. Тотчас пожар тушить надобно. Не чуете? Подувать стало. Мотри, вновь разгорится. Подь во двор, Данила Иваныч, холопов возьми. Гляди, не занялось бы строение дворовое. А ты, Невежка, крикнул он дьяку, – забери людей да варницы осмотри! Снегом пущай закидают. На посад бы не перекинулось. Афоньку в сторожку отведи. Там колодку отобьешь, – сказал он сторожу. – Наутро приставов пришлю, старосту, судейку. Пущай разом с Иваном в приказ ведут. Разберу.

– Оправишь, небось! Свояки! – раздался откуда-то издали голос.

– Чего! – гаркнул снова воевода, грозя кулаками. – Волю забрали, смерды! Царева наместника не уважать! Всех перепорю!

Но голос уж оборвался. Толпа молчала. Орёлки не видно было. Данила спустился с лестницы. Ему дали дорогу. Кое-кто из холопов поплелся за ним. Дьяк скликал охотников тушить варницы. Толпа на площади стала редеть. Воевода махнул Акилке.

– Сиди тут со сторожем. Карауль, сказал он. – До утра недалече. Эй! – крикнул он, – караульных с посада послать сюда. Пущай дозором ходят до свету круг собора, Ну! Чего? Расходись!

Толпа, понурив головы, разбредалась, – кто в посад, кто на строгановский двор, кто к варницам. Воевода поглядел кругом, поправил шапку, махнул приставу и пошел на свой двор через Солониху.

Пожар затихал.

Побег

Все разошлись. На площади стало пусто. Только Фрося хлопотала около Анны Ефимовны. Та лежала на снегу и не открывала глаз. Фрося сбегала во двор, принесла баранью шубу, окутала ее всю, а добудиться не могла. Уж она и трясла ее, и голову к себе прижимала, и приговаривала:

– Доченька! Очкнись ты! Зазнобишься, Домой надобно, Аннинька. Свекровушка-то давно ушла. Очкнись, милушка.

Наконец она взяла снегу и стала тереть Анне лицо. Анна Ефимовна пошевелилась, открыла глаза, поглядела на мамку и спросила:

– Ты чего, Фроська?

Потом вдруг вскочила и вскрикнула:

Где он? Где Иван? Убили?

– В соборе схоронился, доченька. Заперся. В монастырь, слышь, отдадут под начал, – сказала мамка.

Анна побежала к собору.

– Куда, доченька? – зашептала Фрося, хватая за рукав. – Стой ты. Послухай меня ране.

Анна приостановилась.

– Стерегут его. Не пустят тебя, – заговорила Фрося. – Вишь, на крыльце на строгановском Акилка сидит да сторож. А округ караульные ходят.

– Накупить мочно. Пустят, – сказала Анна.

– Всех не накупишь, доченька. Акилка, може, и пустил бы, а как стучать почнешь, караульные заслышат. Не мочно, доченька.

Анна молча рванулась.

– Да постой ты, доченька. Иное я надумала. Большой-то ход снаружи заперт на замок. А ключ-то, поди, у настоятеля. До его бы, может, как. А?

– Беги, Фроська, доберись до его. В ноги ему кинься. Скажи, ничего не пожалею.

Анна быстро сорвала с себя жемчужное ожерелье.

– Повидаю лишь, скажи. А там вновь ему ключ снесешь. Бежи, мамка, да, мотри, бережно. А я по-за караульными проберусь. На крыльце укроюсь. Туда и принеси.

Фрося быстро побежала к церковному дому, а Анна, оглядываясь во все стороны, перебежала площадь, прижалась к стене собора, дождалась, когда караульные прошли мимо, и стала пробираться вдоль стены. Вот и главное крыльцо. Не заметили караульные, дальше прошли. Анна перевела дух, оглянулась – никого. Она быстро взбежала по лестнице и прижалась за столбиком.

Большой замок. Не принесет Фроська ключа, ничего с ним не поделаешь. Сколько-то времени? До света, верно, недалеко. Скоро ль Фроська? Шаги заскрипели. Анна крепче прижалась за столбиком. Выглянула, караульные обходили собор. Анна приткнулась головой и так и стояла, не помнила сколько времени. Опять шаги. Снова караульные. Только что прошли они, вдруг кто-то над самым ухом шепнул:

– Аннушка…

Вздрогнула она вся, чуть не вскрикнула. Глядит – Фрося. И не видела она, откуда та взялась. Фрося подошла к двери, сунула ключ, повернула, вынула замок и отодвинула засов. Заскрипел он так, что они обе вздрогнули. Хорошо, что караульные были по другую сторону собора. Анна тихонько приотворила дверь и шепнула кормилице:

– Дождись меня тут. Недолго я.

Она проскользнула в дверь и притворила ее за собой. Темно было в соборе, тихо. Только впереди у иконостаса чадила большая лампада. Анна тихонько прошла притвор, вступила в собор, оглянулась – темно, не видно ничего. Где же он? Что с ним? Не жив, может. Все-таки пошла дальше. Что там… вон перед иконостасом на ступеньке?

– Ваня! – негромко вскрикнула Анна. Она протянула руки, шагнула еще, остановилась.

Иван поднял голову, вскочил. бросился к ней и тоже остановился.

– Ты слыхала? Выдал колодник проклятый.

– Правда, стало быть прошептала Анна. – А я думала – лжу, может, Афонька…

– Не, не лжу. Прикончил бы я его, Афоньку окаянного, после пира, не сидел бы тут. А, может, накупить его? А? И воеводу тоже?

– Ты ж миру повинился, Ваня. Всех не накупишь.

– Повинился! Разорвали бы псы окаянные, кабы не повинился. А ноне не жить мне. Под клобук что в могилу. А тебе и горя мало. Из-за промысла того проклятого шла за меня.

– То так, Ваня, – заговорила Анна медленно. – Тошно мне в горнице было, ровно в могиле. Гадала – на путь тебя выведу, до промысла приохочу. А ты… не по-моему все… А как ушел ты в поход, веришь, и до промысла охоты не стало. И Данила ненавистен стал. Боязно за тебя стало – вот как!

Иван посмотрел на нее.

– Боязно? – спросил он. – Анна! А, может, простишь? Слухай, Анна, – заговорил он вдруг быстро, – коль простишь, не пойду я в монахи. Выпусти лишь меня. Ведаешь, никому я не говорил. Татарин один мне сказывал, дальний. За морем, за Байкальским, близ Амур-реки, на самом краю света камень есть желтый, – то они золото так зовут, – много, сказывал, поверх земли лежит. Туда бы пробрался я. И вотчин не надобно. Богатеем враз бы стал. И царь бы помиловал.

Анна молча смотрела на него.

– Анна! Не веришь, что ли? Гадаешь, может, от тебя уйти надумал? Верное слово, ворочусь за тобой. На Москву поедем… А?

– А Максим? – сказала Анна. – Убил ты его.

– Монахи отмолят. А нет, – сам, как стар стану, в монастырь пойду… Не нонче лишь. Ты то смекни: поверх земли золото лежит, бери лишь. Только бы добраться. А? Пустишь?

Анна все молчала и не глядела на Ивана. Тихо было в соборе. Дышать тяжело.

– Анна! Аль не слыхала? – сказал Иван.

Анна вздрогнула, повернулась и сказала:

– Подь за мной.

У дверей остановилась и опять сказала тихо:

– Стой тут, выгляну я. Караульные ходят. Как пройдут, ты за ими вдоль собора. А как на нашу сторону выйдешь, оглянись; коль нет никого – бежи к тыну нашему, за угол завернешь, а там берегом до пролаза. Залезь в ход подале, там до той ночи сиди. Я тебе казны принесу. Камней, коль найду. А може и коня выведу.

Анна потянула дверь. Иван отдернул ее руку и зашептал:

– Анна! Не мочно так. Коль не веришь, не пойду я. И золота не надобно. Не пойду… пущай в монастырь, все едино.

– Какой ты монах! – сказала Анна. – Нагрешишь пуще. Сама отмолю. Иди.

Она приотворила дверь. На дворе чуть-чуть серело. Фрося стояла, прижавшись к столбу. Анна шагнула к ней.

Ходят? – спросила она.

– Ходят, ответила Фрося. – Схоронись. Тотчас пойдут, надо быть.

Анна стала за другой столбик. Три караульщика, зевая и скрипя валенками, брели мимо. Как только они прошли, Анна шепнула Фросе:

– Добежи тихонько до нашего крыльца. Глянь, может, заснул Акилка аль сторож.

Фрося быстро побежала вдоль собора. Забежала за угол и скоро вернулась.

– Обои спят, доченька. Храпят.

– Ступай сюда. Караульные! – шепнула Анна.

Как только они прошли, Анна приотворила дверь и потянула Ивана за рукав.

– Бежи, – сказала она, – мотри, осторожно. Светать почало.

– Мотри, жди, – прошептал Иван. – Ворочусь, золота навезу. Поживем еще с тобой. Увидают, какой я есть человек – Иван Строганов!

– Ладно. Бежи. Спозднишься.

Анна слегка подтолкнула его в плечо, и Иван, легко ступая, побежал вдоль стены собора. Вот уж огибать угол стал, оглянулся, махнул рукой, вот уж и не видно его. А вот опять мелькнул на снегу, на площади. Ворота миновал.

Анна перевела дух и обернулась к Фросе. Та уж задвинула засов и вынула ключ из замка. – Тотчас, как пройдут они, – сказала Анна, – бежи к настоятелю. Ничего не сказывай. Ключ лишь подай. Трясется там, поди. А я во двор пойду. Коль и увидят – ништо.

Они спрятались за столбами. Караульные прошли, и Фрося быстро побежала к церковному дому. Анна сошла с крыльца и медленно пошла наперерез площади к воротам. Снежок начал падать. Пусто было во дворе. Ворота стояли настежь. Двор точно чужой, черно все, курится, одна труба торчит. Двор истоптан весь. Анна стала в воротах, поджидая Фросю…

Вдруг страшный крик откуда-то из-за амбаров. С Солонихи, что ль? С варниц? Еще. Шум, вой, визг…

– Иван! – крикнула Анна и, не помня себя, бросилась на голос.

Еще крик. Хриплый, протяжный, и все смолкло, оборвалось. Сразу тишина. Только сзади бегут точно. Вот на том берегу варницы обгорелые, тут сейчас и пролаз…

– Ох! – вскрикнула Анна.

На снегу, у самых кустов, краснела незастывшая кровь и лежали неподвижно два тела, одно ничком в снег, другое вверх лицом, с раскроенным черепом. Поодаль валялся окровавленный топор.

– Иван! – крикнула Анна, подбегая. – А другой кто мелькнуло у нее в голове. – Убойца, что ли?

Она кинулась на снег и обхватила обеими руками Ивана, пытаясь приподнять его. Потом опустила и прижалась головой к его груди.

– Не простила, – прошептала она, – непрощеный помер.

От собора бежали Фрося, Акилка, сторож, караульные.

– Иван Максимыч! – крикнул Акилка. – Отколь он? Заперто ж кругом. Ох, нечистый, знать, выволок!

– Сам ты нечистый, – огрызнулась Фрося. – А убил-то кто?

– А вон лежит, – сказал сторож, – носом в снег. Один одного, стало быть. Семка, подымем его.

Сторож с караульным подняли второй труп.

– Галка! – вскрикнул он. – Неужли он хозяина?

– Дурень, – сказала Фрося. – Даве еще помер Галка. На пожаре убило. Хозяин и вынес. Чего глядите? Бежите во двор. Данилу Иваныча сыщите.

Мужики неохотно повернулись и, покачивая головами, побрели вдоль тына к площади.

– Аннушка, – сказала тихо Фрося, наклонясь над Анной. – Встань, доченька. Встань, бессчастная ты моя. Подь до дому. И хозяина туда ж снесут. Там и поголосишь над ним.

Анна лежала молча.

Фрося сняла с себя шубу и бережно покрыла Анну, подвернув полы под ноги.

– Зазнобится так-то, – прошептала она про себя и села рядом на пенек.

Крепкий корень

Так и не узнал никто, как Иван Максимович вышел из собора и кто его прикончил.

Анна Ефимовна и Фрося, когда подошел пост, открыли только отцу настоятелю на исповеди свой грех. Настоятель простил им и себе разом. А людям говорить – на что? Один соблазн.

Толков в народе много было. А потом все сошлись на одном – нечистый уволок. К тому же и казак Лобода в ту же ночь сгинул. Думали – в посад он ушел, так не оказалось там. А из дому все до одного вышли через потайной ход. Только Галку и убило, и того вынесли. Не иначе, как тот Лобода в трубу вылетел. А там порскнул в собор, да в трубу ж Ивана Максимовича и выволок. А как нес, видно, передрались они. Неохота было хозяину живьем в пекло. Вот бес его об земь и шваркнул. Ему что ж? Все одно – душа к нему ж прилетит в преисподнюю – без покаяния же кончился Иван Максимович.

– Ну, да и то сказать. Туда ему и дорога, – прибавлял рассказчик, – не тем будь помянут покойник. Одна беда корень-то весь на земле остался. Крепкий. Даром, что молод, а почище батюшки будет Данила Иваныч.

Доходили и до Данилы те толки, но он не очень об них раздумывал. Про себя ему иной раз думалось, – может, так оно и лучше, а то пошел бы суд да дело, докопались бы, до чего и не надобно вовсе. А так написали они с воеводой на Москву: приключился-де от незнаемой причины пожар, и на пожаре Ивану Максимовичу и кончина живота пришла. С тем и концы в воду… Самому-то Даниле кое-что на ум вспадало, да он про себя держал. Знал он, что первая Анна Ефимовна к Ивану Максимовичу прибежала, а где она перед тем была, он не распытывал.

Не один Лобода тоже и пропал в ту ночь, Орёлки нигде не сыскать было. Дунька рекой разливалась. Слова от нее добиться нельзя было, хоть и велел Данила в свинарник ее запереть и голодом морить. Холопы, когда спрашивал их Данила Иванович, только глаза косили, говорили: «Погорел-де, видно, в варнице», – ну да то так лишь, чтобы не молчать на спрос. «Сам, видно, и поджег, дьявол, – думал Данила, – а не то, что погореть».

Велел Данила сундук Орёлкин открыть. В избе у Надейки он стоял. И что ж там объявилось? Своего-то почти ничего, а лежала там красная шапка бархатная, соболем отороченная. Данила сразу узнал ее, как только поглядел. Та шапка была на нем в тот раз, как на деревню он ездил. Данила поднял шапку, показал варничным работникам, стоявшим кругом, и сказал:

– Видали? Убойца Орёлка ваш! Супостат! Памятуете, тем разом, за варницами, убили было меня. То он, выходит, камнем метнул. Мало не убил, лиходей. А шапку подобрал, вор, да схоронил. Только бы объявился. На дыбу его! Голову срубить! Мотри, коль покрывать кто станет, и тому не быть живу.

Работники только в затылке у себя скребли. Избави бог хозяину молодому в руки попасться. Эх! И в огне не горит. Нечистый и то от его отступился. Видно, так с им и век вековать. Афонька старого-то обличил, а на молодом тоже зубы сломал. Про Афоньку больше и не слышно было. Попросил было он вольную у Данилы, но Данила сказал, что вольную он ему не даст, а отошлет на Пермь с Федькой. Афонька заговорил было, что государю жалобу напишет, но Данила сказал, что сам же Афонька при народе в убойстве смертном повинился, а иного убойцы нет. Может, он на батюшку и поклеп взвел. Послухов тому делу не было. Так пусть Афонька памятует: чуть что, поглядит Данила, крепко ль у него, у Афоньки, голова на плечах приделана. Не попортила ль колодка шеи. Афонька и язык проглотил. Уехал с Федькой на Пермь, недели не прошло с пожара. Данила торопился. Дел у него по горло подошло. Сам про Пермь и думать не мог. Где ж? Тут полны руки хлопот. Хотел было Анну Ефимовну туда отправить. Что тут-то на пожарище сидеть да слезы лить? А в промысле все же малость понимала она. И ей даже сказал было. Да она поглядела лишь на него и говорить не стала.

«Разбери, поди, тех баб, думал Данила с досадой, – то за промыслом лишь и скучала, а как ее полной хозяйкой делают, так и слухать не хочет. Ну, коли так, пускай в монастырь идет, батькин грех замаливает».

Сперва было Марица Михайловна обижалась сильно, что Анна ей дорогу перебежала, прежде ее в обитель собралась, да Феония ее уговорила. Как же Даниле Иванычу одному без бабки на свете прожить? Молодешенек, обидят. К тому же и Фомушка проговорил: «Ворона с дому летит, а курочка на яичках сидит». Ворона, ведомо, Анна, в черном убрусе, а уж курочка на тот раз выходит Марица Михайловна, – сидит на яичках, добро берегет. Против того и Марице Михайловне сказать было нечего.

Данила не очень в те дела и мешался. Пускай их, кто хочет, в монастырь идет. Не то у него на уме было. Главное – всему делу он теперь голова. Чего надумает, то и сполнит. А надумал он немало. Покажет он, каков Данила Строганов. Правду сказать, иной раз брал он греха на душу – думал: не иначе как в пользу ему господь бог пожар тот послал. С той поры во всем ему удача пошла. Первое дело – хозяином он полным стал, и вотчину дробить не пришлось. Ну, да и матушка в монастырь ушла. Он хоть и любил ее, а без нее все ж вольготней. Да и ей не худо там. Казакам, что с отцом вернулись, тоже платить не пришлось. Не с ним договор был, он и не знал, плачено им или нет. Прогнал – и все. Хоть и ругались они, а сами видят – погорели хозяева, что с них возьмешь. Погореть-то погорели, а убыток с того не так чтоб очень велик был. Повети, где весь запас хранился – каменья, сосуды, шитье золотое, – целы остались. Строение дворовое, мастеровые избы, иконная горница – все уцелело. Варницы одни сгорели. Да и то сказать, может, и к лучшему. Совсем никуда варницы были. Так бы еще когда собрались чинить, а тут сразу новые мастер поставил, и не такие, как были а по заморскому образцу, и числом вдвое против него. Соль на удивление теперь стала, всех солеваров за пояс заткнул Данила Иванович.

Долгов он больше не боялся. Знал, что с промысла все покроет. А вотчины по Чусовой в ту же весну дядья выкупили у Шорина и ему вернули.

Двух лет не прошло, таким хозяином стал Данила Иванович, каким и дед Максим Яковлевич не бывал. Вычегодские гости диву давались, шапки перед ним ломали, хоть он моложе всех был. Куда им до него! И не одни вычегодцы дивились ему. И на Перми, и по всему Поволжью, и на Москве все знали именитого гостя Данилу Ивановича Строганова. Да что на Москве – он и в заморские края ехать собирался, с заморскими гостями у него давно торг шел. Он им теперь и соль продавал, и пушнину, и сало, и мед, и воск, и хлеб. Сам государь, Михаил Федорович, принимал его с лаской – от такого гостя всей русской земли честь, да и выгода тоже. Словом, кого ни спроси, всякий Данилу Ивановича похвалит.

Только на своем дворе не стоит спрашивать, в мастерских и в варницах. В варницы свежему человеку лучше и не заглядывать. Нехорошо на холопов строгановских смотреть – обтянуло их, одни кости остались. Руки и ноги в язвах, глаза гноятся, зубы оскалены. Только бояться их зубов нечего. Прошло то время, как варничные работники поднимали шум. Теперь, они и ворчать-то не смели. Вольных среди них никого не осталось. Данила Иванович помаленьку всех похолопил – давал в долг щедрой рукой, писал кабальную, а уж из кабальной никому не удавалось выбиться. И забот теперь никаких не было с холопами у Данилы Ивановича. Работали они на него не хуже скота. В этом тоже пожар пошел ему на пользу. Избавил его от Орёлки. Конечно, Орёлка не велика птица, отодрать его Данила Иванович мог как любого холопа, и драл не один раз, а Орёлка все волком смотрел.

«Ну, да что поминать, – думал Данила, смерз, ведомо, в лесу паскудыш».

Но Орёлка не смерз, и Даниле довелось-таки опять вспомнить про него.

Раз как-то, когда у Данилы Ивановича в новых хоромах пировали заморские гости и Устинья Степановна обносила их чарою, на строгановский двор ворвались неведомые гости, вроде казаков, на конях, с пищалями, и впереди их Орёлка… Холопы перепугались, разбежались кто куда, а Орёлка проскакал на скотный двор, забрал там сестру свою Дуньку и ускакал обратно с товарищами. Данила Иванович только успел на крыльцо выскочить, стал ругать холопов, а Орёлка в воротах обернулся и крикнул ему:

– Хороша ль ноне соль, хозяин? Мотри, чтоб самому солоно не пришлось.

С тем и ускакал. Как ветром унесло всю вольницу. Не то обидно было Даниле, что Дуньку выкрал Орёлка, – пропади она пропадом! Надругаться посмел над ним холоп – вот чего не снести ему было. Все по-своему повернул Данила Иванович – холопы голосу не подавали, лучшие люди шапки ломали, а тут смерденок последний похваляется.

Так и остался Орёлка у Данилы Ивановича, точно заноза в пальце. Растет, ширится его промысел, соль по всей Руси ходит, казна сама в руки плывет, а в голове нет-нет стукнет:

– Мотри, чтоб солоно не пришлось.

Примечания

1

Посад – торговый город или часть города, где жили торговцы и ремесленники.

2

Рушник – полотенце.

3

Телогрея – длинная женская одежда.

4

Струги – большие лодки, в которых прежде перевозили товары.

5

Повалуша – комната хозяина.

6

Подклеть – нижний этаж дома, где держали товары или скот.

7

Поварня – кухня.

8

Кызыльбашские – персидские.

9

Алтын – три копейки.

10

Варницы – солеварни.

11

Цырень – железный чан, в котором вываривают соль.

12

Воевода – начальник города или волости, назначенный царем.

13

Почесть – взятка.

14

Максим Яковлевич и Андрей Семенович были двоюродные братья. Отец Максима Яковлевича был старший сын Аники Строганова, а отец Андрея Семеновича – третий сын того же Аники.

15

Саадак – полное вооружение для всадника.

16

Шестопер – палица с шестью перьями.

17

«Лучшими людьми» называли тогда богачей, а бедняков – «меньшими».

18

Тяглец – крестьянин.

19

Истома – живописец, один из основателей известной строгановской школы старорусской иконной живописи, образцы которой хранятся в русском музее.

20

Месячина – провизия, которая выдавалась холопам на месяц.

21

Естовая изба – изба, где холопы обедали.

22

Посадские – жители города, занимавшиеся торговлей и ремеслом. В Соли Вычегодской посадские составляли все население, так как там бояр не было, а приказных (чиновников) было очень мало.

23

Огородом называлась высокая стена вокруг города, окруженная рвом с крепостями по углам и у ворот.

24

Басурманами назывались в то время иноверцы.

25

Меньшими людьми называли тогда бедняков.

26

На правеж ставили неисправных должников. Их приводили в земскую избу и там били батогами по ногам каждый день, пока не уплатят долга. Богатые люди посылали в место себя на правеж холопов, которых били иногда месяцами.

27

Вершник – верховой, едущий впереди.

28

Камнем назывался в то время Уральский хребет.

29

Щепетильный товар – приклад. В то время каждый товар продавался в Москве в особом ряду на Красной площади.

30

Клевак – молоток.

31

Перский – персидский.

32

Камень – Уральский хребет.

33

Попасть в случай значило попасть в милость.

34

Полицы – железные доски, из которых делали цырени.

35

Ямчуг – селитра. Строгановы делали свой порох, и для этого добывали селитру. Условия этой работы были еще тяжелее, чем на солеварнях.

36

Гилевщина – смута, поножовщина.

37

Похолопились, т. е. стали строгановскими крепостными.

38

Скаженный – сумасшедший.

39

Кипеж – кипение рассола.

40

Грамота «с прочетом» читалась вслух в приказной избе при том, к кому она относилась.

41

Шпынь – шут.

42

Извет – донос.

43

День памяти христианских святых Петра и Павла праздновался православной церковью июня.

44

Мыльня – баня.

45

Деловая запись – запись о разделе имущества.

46

С «вичем», т. е. так, как писали бояре – Данила Иванович, а не Данила Иванов, как писали ремесленники и купцы. Строгановым было дано царем это отличие за их крупные пожертвования государству.

47

Исторический факт. Иван Строганов действительно держал своего приказчика Афоньку пять лет на цепи в подземелье под собором, и он был выпущен во время пожара. Сохранилась жалоба Афоньки царю Михаил Федоровичу.

48

Такая записка, написанная колодочником на колодке сохранилась до нашего времени.

Content

Татьяна Богданович
Соль Вычегодская
Строгановы

Часть первая

Всадник

Жив или умер?

Приказчик Жданка

Ржавая соль

В Варницах

Хозяин

Пятнадцать тысяч

Английский пес

На Пермь

Отвальный обед

Со многой пищи

Часть вторая

Афонька

Из-за промысла

Златошвейка

Строгановские деревни

Бобыль

Гуляй-Лобода

Не бабья забота

Посадские

Акилка-приказный

На воеводском дворе

Дьяк из Москвы

Новый Ермак

Лукерья – Афонькина женка

Мелеха

Холопы

В поход

Часть третья

Дворовые и варничные

Молодой хозяин

Коровки божьи

Камень

Ctapocta

Голландец

Немецкая соль

Нечистый

Орёлка – бунтовщик

Отец и сын

Себе в убыток

Казаки

Грамота с прочетом

Воевода

Вычегда прошла

Часть четвертая

Письмо

Вишневый кафтан

Та же кровь

Монах

Извет

Деловая запись

Бунт в Варницах

Степанов день

Утица

Гость на свадьбе

Угрозы

Пожар

Убойца

Побег

Крепкий корень

Примечания