Школьные тайны и геометрия первой любви

Американские приключения русской учительницы

Татьяна Мануковская

© Татьяна Мануковская, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Приговор, сумерки разума и другая реальность

Ослепительно яркий, несмотря на октябрьский день, желток Калифорнийского солнца упрямо растекался по раскалённой сковороде высохшего, скучавшего по дождю, неба. Дождь не навещал его два с половиной года. Было только девять часов утра, но машины, крыши и очень редкие пешеходы уже молили светило о пощаде. И только верные стражи Окружного Суда: Холодный Закон и Скучный Порядок не давали упрямому солнцу ни малейшего шанса согреть зал заседаний и пошутить с теми, кто там находился.

Судья — невысокая, с усталым потухшим взглядом дама — зачитывала приговор сухо и отрывисто. Но до Винсии доносились только обрывки фраз:

— Направить ученицу двенадцатого…

— «Розового Заката»

— Ламентия Суавес будет находиться…

Два крепких мужчины быстро подошли к Ламентии. Её испуганные глаза заметались по залу. Зал затих. Взгляд девушки нашёл того, кого искал, и стал по-детски жалобным и обиженным:

— А как же наш приговор? Меня уводят… А ты молчишь…

Дверь за ней закрылась.

Винсия плакала. Тихо и беззвучно. В ней плакало всё: сжавшиеся в комок мускулы, ставшее маленьким сердце, бесполезные, в своей беспомощности удержать, руки. Яркие зелёные глаза как будто провалились так глубоко в глазницы, что она чувствовала их затылком. И там, где она их чувствовала, было особенно больно.

В следующую минуту тихо открылась входная дверь. На пороге комнаты заседаний стояла тоненькая девушка. Из-под неяркого мусульманского платка на Винсию смотрели тёплые, всё понимающие, всех прощающие, терпеливо любящие глаза Саният.

— Я опоздала?! — выдохнула она с такой печалью, что немногочисленная публика в зале замерла. Все склонили головы и отвели глаза. Только Винсия бросилась к подруге, на ходу заметив, что вслед на Саният в зал мягко, но с удивительным достоинством, вошла её мама.

— Слушай, — жарко и горячечно зашептала Винсия. — Я прямо чувствую, что Ламентия докопалась до какой-то тайны. Она что-то скрывала в последнее время. И эти её ночные исчезновения…

— Я тоже об этом думаю, — поддержала подругу Саният. — Эта тайна, мне кажется, как-то связана с её братом.

— Он — страшно неприятный человек.

— А мне он иногда кажется просто страшным, — не согласилась Саният с Винсией.

— Так и я о том же. И ноги у этой тайны растут из Мексики. Я в этом почти уверена.

— А ещё это как-то связано с отцом Ламентии. Не зря же и мать, и брат сделали всё, чтобы она не узнала, кто он.

— А вдруг Ламентия на банду какую-нибудь вышла?! Или на настоящую мафию! Она ведь рискованная. Да ещё все эти любовные неудачи. От безнадёжности люди иногда…

— Либо подвиги, либо глупости совершают, — поспешила закончить разговор Саният, видя, как к ним уверенной походкой приближается её мама.

Она щедро обняла девочек, ласково, но уверенно повторяя:

— Чшшш… Чшшш… Всё обойдётся. Верьте мне. Мы ведь вместе, да? А, значит, мы всё решим. А сейчас пойдёмте. Я вас отвезу к нам домой. Отдохнём и обдумаем, что можно сделать.

Когда я «влетела» в приёмную здания суда, из зала заседаний уже выходили последние присутствовавшие. Я поискала глазами Винсию. Её нигде не было. Не было и третьей закадычной подружки — Саният. А про Ламентию я всё поняла, увидев отъезжающую от здания суда служебную, с решётчатыми окнами машину.

Я стояла, опустив плечи. Вот так стоять и страдать, может, и было уместно, но помочь это не могло никому. Не сейчас.

Бывают такие моменты в нашей жизни, с которыми надо тихо и мудро смириться. Смирение уменьшает, а иногда и побеждает сопротивление. И когда сопротивление тает в волне кротости и принятия, на его место тихо и решительно просачивается мудрость. А вместе с ней к нам приходят понимание и верное решение.

Все эти мысли пронеслись в моей голове за секунду.

В следующее мгновение я была в своей машине. Меня ожидал напряжённый рабочий день. Опять новая школа, новые коллеги, новые ученики. Я не могла себе позволить затащить старые проблемы в эту новую «реальность». Тем более, что она, эта реальность, обещала быть из разряда «невообразимых» и даже «фантастических».

Так, во всяком случае, мне было сказано в отделе образования. Когда я вошла в кабинет начальницы, она, поздоровавшись, отвела глаза в сторону.

— Миссис Ти! Мы хотим попросить Вас вести Новейшую Историю в школе Золотой Рощи.

— В каком классе?

— В одиннадцатом. Но хочу Вас предупредить: ничему не удивляйтесь. Там вы можете столкнуться… Как бы помягче выразиться… С другой реальностью… С фантастическими героями и… Дама замолчала и даже слегка покраснела.

— А если удивлюсь? Я же всё-таки человек. Да, притом, из России. У меня обычно всё на лице написано. Видимо, практики по политкорректности не хватает.

— А мне говорили, что Вы — профессионал, — разочарованно протянула начальница.

— Спасибо, конечно, на добром слове. Но, наверное, те, кто меня рекомендовал, преувеличили.

— Но смогли же Вы научить читать по-английски мексиканских детей! Да ещё и на матрацах не разрешили им валяться. Мы все были приятно удивлены.

— Может быть, у меня единичный взрыв педагогической фантазии тогда случился! А в этот раз Вы же не просите меня применить нестандартные методы обучения. Вы просите не удивляться.

— Не набивайте себе цену, миссис Ти! Вы, как никто, прекрасно знаете, что такое «непробиваемый учительский апломб». Вот и спрячьте за ним свои эмоции!

— Хорошо. Предположим, эмоции похоронила. Ненужные. А преподавать в этом классе получится? Я потому спрашиваю, что чувствую здесь какой-то подвох. Вы что-то не договариваете. Какой-то секрет храните за своим профессиональным апломбом.

— И откуда такие выводы?

— Да всё очень просто. Если бы вам был нужен просто ничему не удивляющийся преподаватель, вы бы пригласили американца или американку. В жизни не видела более «без — эмоциональных» и правильно запрограммированных учителей. Но вам зачем-то потребовалась русская голова и русская академическая школа.

— Всего я Вам объяснить не могу, да и не собираюсь. А учить и заинтересовать детей в этом классе действительно очень желательно.

— Ну а если не получится заинтересовать их историей? Да ещё в моём изложении?

— Примените инновационные методики. Рассказывайте, что угодно, лишь бы было интересно. Только не идите у них на поводу.

— И всё-таки, почему я? У вас столько опытных преподавателей американцев. А я человек другой культуры, другой ментальности. Да у меня и «психотип» (не в том смысле, что я типа «псих», а в смысле психологических подходов к учащимся) другой.

— Так вот именно поэтому директор школы, миссис Вия, попросила назначить в этот класс Вас, миссис Ти. Во-первых, она из Латвии и верит в российскую методику обучения. Во-вторых, в этом классе учатся её дети (в этом месте начальница покраснела, опять опустила глаза и откашлялась). Её не совсем простые дети…

Вернее, её совсем непростые дети… Вернее…

Тут начальница промыла свою словесную шелуху стаканом воды, твёрдо на меня посмотрела и скомандовала:

— Приступайте завтра! Проблемы будем решать по мере поступления. Но лучше бы, чтобы их не было.

И она подтолкнула меня к двери, чтобы я не успела открыть рот.

Вот в эту Золотую Рощу я сейчас и направлялась. Одна мысль меня согревала: Хорошо, что это школа Рощи. Всё-таки не Чаща. Из Чащи можно и не выбраться. А в Роще всегда можно найти лучик света и солнечную полянку.

Шёл третий год моего пребывания в Калифорнии. Я была уверена, что каждый год должен бы считаться за два. Как для тех, кто работает в России на Севере.

Одно вождение выматывало так, как ни один самый пакостливый «Вовочка с последней парты» не исхитрился бы этого сделать. Конечно, это была моя проблема, но проще от этого она не становилась. Каждый раз, беря себя в руки в тот момент, когда руки брались за руль машины, я почти с нежностью вспоминала наши потрёпанные российские автобусы, лениво ползущие трамваи и даже бесшабашные уродливые маршрутки. В тех местах золотого штата, где я жила и работала, ничего из перечисленного просто не было. Была, зато, очень меткая поговорка: «You drive or you die». Либо води машину, либо помирай. Конечно, когда до ближайшей булочной — не меньше двадцати километров, а большинство дорог не манили пройтись по их тротуарам потому, что их, то есть тротуаров, просто не было, о «свободе выбора» транспортного средства и не мечталось. Демократии было много. Выбора — мало.

Я научилась совмещать обе части поговорки, выкинув из неё союз «либо», и заменив его на «и». Я водила машину и каждый раз чуть-чуть умирала от страха и напряжения.

Да и «культурный шок» был всегда со мной. А, может, это я была с ним. Но мы жили и работали вместе.

Занятая этими размышлениями, я и не заметила, как подъехала к школьной ограде и стала вспоминать свою встречу с директрисой Вией.

Я вошла в её кабинет, набросив на рот дежурную улыбку и размягчив все вредные и непокорные мысли, которые обычно набрасываются на меня перед встречей с начальством. Иначе говоря, я вошла этакой счастливой овечкой, отключив механизм критического мышления. То, что его надо выключать перед всеми «рабочими интервью», я поняла далеко не сразу. И первые двенадцать из них я с треском провалила.

Но стоило мне начать работу и в начале каждого семестра подписывать инструкцию, где языком для «простейших» перечислялось, что мне надо делать, что можно и что нельзя, — как я поняла все свои ошибки на собеседованиях. Потому что каждая инструкция заканчивалась фразой: «Развитие критического мышления у школьников запрещается».

— Господи, да как же легко, оказывается, научить всех граждан чувствовать себя счастливыми, — в великом озарении подумала я. И с тех пор тренировалась ежедневно: включаю критический взгляд, выключаю. Включаю, выключаю.

Естественно, перед тем, как предстать перед боссами, я моё «тоталитарно критическое (как у большинства русских) мышление» «вырубала» как свет за неуплату. Сумерки разума делали меня гораздо сговорчивей.

Каково же было моё потрясение, когда директриса Вия встретила меня словами:

— Надеюсь, миссис Ти, Вы не разучились развивать критическое мышление у своих учащихся? И питаю надежду, что Вы не растеряли способности вовлекать студентов в групповые дискуссии и поиски альтернативных ответов.

Высокая белокурая дама сказала всё это на ломанном русско-латышском языке. Сказала уверенно и твёрдо. Но, взглянув ей прямо в глаза, я замерла от неловкости.

Большие голубые глаза не могли спрятать глубокую печаль ни за напускной холодностью, ни, за напускным же, безразличием.

Миссис Вия, между тем, продолжила, но очень кратко.

— Вы будете вести Историю в одиннадцатом классе. Новейший, послевоенный период.

Мы верим в ваше образование, доверяем методике и надеемся на взаимно — обогащающее сотрудничество.

Это говорилось уже на английском с приятным латышским акцентом.

В тот раз я отказалась от предложенной должности. По ряду причин: школа была очень далеко от меня, я готовилась начать работу в колледже и только что записалась на курс Мировой Истории профессора Вебстера, который прибыл к нам всего на пол — года из Шотландии. Мне показалось, что я сказала «Спасибо, нет» очень твёрдо и однозначно. Но, как оказалось, моё «Нет» означало «Нет» только для меня. Пришлось смириться.

Встряхнув все эти мысли в нужном отделе головы, я их отключила, включила «Позитивный настрой» и «Я сделаю это!» и направилась в кампус. Я быстро нашла кабинет истории, встала за дверью и прислушалась. То, что я могла уловить правым ухом, меня насторожило. Когда, загнув оба уха в форме локаторов, я буквально прилипла к двери и прислушалась получше, я испугалась. То, что я слышала, не было ни криками, ни громкими ударами. Всё было намного хуже.

Глава 2. Розовый закат на чёрном озере, живой покойник и подвал ужасов

Вечеринка по случаю Хэллоувина была в разгаре. Впервые им разрешили праздновать этот не всеми любимый праздник по-взрослому: без родителей, на заброшенной даче Сэма. Сама дача и её расположение придавали особый, тревожный привкус «неправедному сборищу чёрной силы», как назвали этот праздник сами празднующие. Все они были учениками выпускного, двенадцатого класса лучшей школы в округе с поэтичным названием «Школа Розового Заката».

Дача, скрипевшая и стонущая старыми балками от каждого порыва злого, нетипичного для Калифорнии ветра, возвышалась довольно уродливой пирамидой на берегу «Чёрного озера». Само озеро славилось тем, что напоминало кальмара, протянувшего кривые щупальца в глубину хоть и небольшого, но дикого лохматого леса.

— Эй, Сэм, не пора ли нам открыть папин ящик с пивом? — гнусаво протянул Боб. — Мы же знаем, что он всегда прячет пару ящичков в подвале.

Девочки затарахтели все разом, возражая.

— Сэм, ты же бойскаут! Бойскауты не пьют!

— И это не наше пиво!

— И, вообще, пора в страшилки играть.

— Так вот и поиграем! Кто пойдёт в чёрный, чёрный подвал по очень старой и гнилой лестнице? — не сдавался Боб.

— Ты и иди! — закричал Призрак с огромными ушами и сверкнул Очками Ужаса с батарейками. При каждом резком движении головы батарейки включались, и глаза сверкали противным, иногда просто мерзостным, чёрно-болотным светом.

В этот момент Сэм что-то разглядел в окне и истошно закричал:

— Покойник! Там… На дереве…

Самая крупная и невозмутимая девочка презрительно хмыкнула и подошла ближе к оконному стеклу.

О май год!!! Oh, my God, oh my God!! — завопила она. — Он открывает рот! Он дёргается и открывает рот!!! Девушка закрыла глаза руками и села на пол.

Староста класса, всегда прямой и несгибаемый Джесс, решил взять ситуацию в свои руки.

— Сэм и Боб, идите за мной! Накиньте накидки или плащи, дождь пошёл!

Это было невероятно! После двух лет засухи косой, путающийся в фалдах ветра мощный ливень, решил, видимо, подыграть всем любителям нечистой силы и превратил окрестности в декорации фильма «Всемирный потоп. Пробуждение водной стихии».

Внезапно стало тихо. Все в растерянности оглядывались по сторонам, ища Фанки. Фанки был мастером на розыгрыши (не всегда безобидные) и на всякие невероятные переодевания. Он так в этом преуспел, что однажды учитель религии чуть не поверил в раздвоение собственной личности, зайдя в класс и столкнувшись нос к носу с самим собой, стоящим у доски и торжественно поющим псалом «К радости». После этого Фанки долго не ходил в школу, откуда его исключили на целый месяц, но исправно ходил в местный центр Коррекции Умственного Здоровья, куда добровольно поместил себя учитель религии. Фанки, несмотря на истеричные протесты учителя, считал своим долгом навещать его.

Джесс в сопровождении друзей выбежал на улицу, остановился и прислушался. Со стороны леса действительно неслись сдавленные, слабые стоны. Иногда они переходили в душу холодящие хрипы.

Ребята подкрались к дереву, с которого что-то свисало, и тут же в ужасе остановились: под деревом лежал ещё один покойник. Бледный, начинавший синеть двойник Фанки.

Джесс призвал всю свою бойскаутскую силу воли и дотронулся до ног свисающего человека. Ноги дёрнулись.

— Сэм, лезь на дерево! Боб, принеси нож, пилу и нашатырный спирт! — чётко отдавал команды староста.

Сам он подставил крепкие плечи под ноги свисающего человека, чтобы ослабить силу тяжести и натяжение верёвки. Через несколько минут настоящий, но полуживой Фанки, лежал на сырой земле и пробовал открыть глаза. Рядом валялся его Хэллоувинский двойник-покойник.

Что произошло, стало ясно только спустя полчаса. Именно столько понадобилось Фанки Шутнику, чтобы придти в себя и начать говорить.

Будучи «пофигистом», когда дело касалось учёбы, Фанки был абсолютным перфекционистом, как только речь заходила о «приколах» и розыгрышах. В эту чёрную ночь, на берегу Чёрного озера, набухавшего чёрными дождевыми и грязевыми потоками, он решил разыграть всех по-чёрному. Целый месяц Фанки изготовлял себя самого, только тряпичного (не без помощи мамы, от которой он и набрался этой страсти к пугалкам), чтобы устроить «Чёрную Вечеринку Века». Он незаметно вышел из комнаты и направился к ближайшему от окна дереву, под которым его ждал приготовленный заранее табурет, и, не спеша, приступил к выполнению плана.

Будучи, как уже отмечалось, перфекционистом, он добивался абсолютной правдивости создаваемых образов. Чтобы понять, как «правильно», то есть естественно, должен свисать труп с дерева, он решил поупражняться на себе.

— Я влез на табурет, обернул петлю вокруг шеи, запомнил, на какое место какой ветки надо будет повесить «себя», и стал готовиться к спуску на землю.

Но Фанки не подумал о том, во что превратится пластмассовый табурет под таким сильным дождём. Нога соскользнула с мокрого сиденья, — и он повис. Повис, действительно, очень натурально и естественно. Чем бы всё кончилось, если бы не взгляд Сэма в окно, ребята решили не думать. Зато все дружно согласились открыть коробку пива в подвале.

Возражали только две девочки. Серьёзная, разумная, рассудительная Софья и её лучшая подруга: взбалмошная, необыкновенно живая, всегда всем сочувствующая хохотушка Тришка. Так все называли её с первого класса, начисто забыв красивое, но слишком длинное для «эсэсмэсок» имя Патриция.

— Мы вообще не должны были устраивать эту вечеринку сегодня! — решительно и громко сказала Софья.

— Вот иименна, — тихо поддержала подругу Тришка. Она всегда тянула гласные, которые ей нравились, и не утруждала свой пухленький ротик правильным произношением последних звуков.

— Это ещё почему?! — взвопил, вытянув толстую шею с красным следом от верёвки, всё ещё иссиня — бледный Фанки.

— Потому что сегодня случилось несчастье с Ламентией. Когда нашему товарищу так плохо, мы не должны что-то там праздновать, — уверенная в своей правоте Софья говорила, как их нелюбимый учитель физики: повелительно и с выражением превосходства на слишком красивом для отличницы лице.

— Да кто вообще круглых отличников будет слушать? — встал на сторону друга Сэм.

— И, вообще… Ламентия сама во всём виновата, — вступил в разговор староста Джесс.

Джесс был из тех, из кого «прорастают» правильные республиканцы, будущие губернаторы и члены конгресса: всегда в отлично сидящем на нём костюме с умно подобранной, застёгнутой на все пуговицы, рубашкой в элегантную мелкую полоску, которую оттенял строгий, в меру яркий, галстук. Всегда счастливый и позитивный староста умудрился даже на «нечестивую» вечеринку придумать «благочестивый» костюм. Он облачился в тогу судьи и намеревался выносить Высший Приговор всяким неправедным недоумкам, вроде Слепой Летучей Мыши или, свихнувшемуся от безделья, Призраку Печали. Какие печали могут быть у здорового молодого человека в великой, счастливой Америке?

— Ламентия никогда не отличалась сдержанностью. Так что я считаю, что общение с хорошим психиатром пойдёт ей на пользу, — не без удовольствия огласил свой «приговор» Джесс.

— Ты что, вееришь её браату?! — не без злости протянула Тришка. — Да он самовлюблёённый, избааалованный, нааглый лгун!

— Если бы только лгун — резко вступила в спор Софья. — Я уверена, что он замешан в преступном бизнесе. И не в одном. Как может не очень образованный, почти неработающий, «красавчик» из Мексики позволить себе ездить на Инфинити последней модели и держать в гараже кабриолет? А как он со всеми разговаривает? Смотрит на тебя, как будто монетами осыпает и ждёт нижайшего за то поклона.

— А глааза? Вы сматреели в его глзааза?! Нет! Не сматреели! Потому что он их отвоодит. Пошныыркает ими тууда-сююда, и тут же устаавится в какую-нибудь точку. Он только на тех, кто слабее или млаадше него, смотрит. Причёём, всегда сверху вниз. И только на деевочек. С парняями ваабще старается взглядом не встречаааться. Я его боюсь с первой встрееечи, когда он пришёл за Ламентией в школу, а она не хотеела с ним уходить.

— Ладно, брату вы не верите. Ну а камере наблюдения?

— А у тебя дома, в вашей кухне и холле, есть камеры наблюдения?

— Конечно, нет. Что за чушь ты несёшь? — возмутился Джесс, но резко замолк и понял, что попался.

— Вот именно!!! Зачем в бедном доме иммигрантов, где все живут на пособие, кроме, кстати, Ламентии, которая работает с шести лет, нужны камеры наблюдения? Почему ни судья, ни адвокат этого вопроса не задали?

— Это спрашивайте у них. Что касается меня, я своими глазами видел, как на видеозаписи Ламентия несётся с ножом за своей мамашей. И только брат спасает обеих: мать от убийства, а Ламентию от тюрьмы.

— Ой-ёй-ёй! На-сме-шил! Ламентия с маленьким бойскаутским ножиком, пригодным разве что листья с веток очищать, собирается нанести удар в сердце своей мамаше, причём, сзади и находясь в 5 метрах от неё!!!

— Ну, не знаю, — стал сдаваться Джесс. — И вообще, хватит дебатов! Мы же не на факультативе по риторике. Давайте уже пиво пить. Кто пойдёт в подвал?

— Так Фанки и пойдёт, — рявкнул Сэм. — Это же из-за него вся вечеринка рухнула.

Фанки лениво поднялся с дивана, на котором «отходил» от самоповешения, и бодро направился к чёрной, с огромным замком, двери.

— А где ключ? — повернулся он к другу, но тут же понял, что замок был открыт. Он висел на одной скобе и криво ухмылялся беззубым железным ртом. Фанки открыл дверь, которая издала ржавый писк, и исчез в темноте. Ребята молча ждали. Говорить почему-то никому не хотелось.

Когда круглая голова Фанки не появилась из подвала ни через пять, ни через десять минут, Сэм занервничал. Они с Джессом переглянулись, боясь поверить собственной догадке.

— Ты думаешь, нам надо спуститься? — шёпотом спросил Сэм старосту.

— Я думаю, да. Надо быть готовыми к неприятностям покруче, чем покойник на дереве.

— Неужели он на это способен?

— Фанки способен на всё. Даже на то, чтобы всю коробку пива самому оприходовать.

В этот момент из подвала донёсся крик. Кричал, явно, не Фанки. Голос был абсолютно чужой. Глухой и хриплый. Так мог бы рычать разбуженный среди спячки старый, уставший медведь. Не крик, а жалостливый рык.

В следующую секунду к рыку присоединился резкий, истошный вопль Фанки.

Сэм бросился за ружьём в кладовку, а девочки проявили чудеса храбрости и на цыпочках, прячась за невысокую, но крепкую спину Тришки, направились к входу в чёрную пасть подвала. Женское любопытство лишний раз доказало своё превосходство над мужским здравым смыслом.

Первой заглянула вниз Тришка. Она не закричала, не завопила, а, наоборот, застыла не шелохнувшись. Тришка обернулась к девочкам, положила на губы палец и жестом приказала всем молчать. Снизу теперь тоже не доносилось ни звука. Через пару секунд из подвала раздался треск. Треск мог принадлежать скелету, который решил пройтись или попрыгать, зная, что у него артрит, артроз и хондроз во всех костях и суставах. Это был отчётливый звук дребезжащих, ломающихся или насильно сгибаемых костей. Потом всё затихло. На две долгие секунды. Затем затрещало опять. Только в этот раз скелет решил выбраться из могилы и трещал всеми костями разом. А следом раздались глухие звуки:

— Всё равно мы мёртвые… Не старайтесь… Мы всё равно мёртвые…

На последнем слове «мёртвые» вполне живой Фанки и, мало похожий на скелета, здоровенный мужик показались на верхней ступеньке. За мужиком тянулась какая-то проволока. На её противоположном конце громыхало нечто, напоминающее радиоприёмник, который таковым и оказался. Мужик выглядел как старый дворовый пёс, к хвосту которого привязали пустую консервную банку и заставили бегать и развлекать не очень добрых детишек.

Фанки, а за ним и мужик, бросились в поисках убежища. Фанки выбежал на улицу и в панике готов был опять залезть на дерево, которое едва не стало для него виселицей. Мужик оказался поспокойнее и закрылся в туалете. Через минуту он приоткрыл дверь, но, увидев Сэма с ружьём, замуровался возле туалетного бачка намертво.

Джесс и Призрак с Мигающими Глазами приволокли с улицы онемевшего Фанки.

Его опять уложили на продавленный диван и все на него воззрились в немом вопросе:

— Что, чёрт возьми, произошло?

Фанки молчал и вздрагивал. Вздрагивал и опять молчал. Иногда тихонечко скулил.

Всем надоело ждать. Ребята решительно подошли к туалету и Сэм гаркнул:

— Эй, мужик, выходи! Не выйдешь сам, буду стрелять. Ты в мою собственность проник. И полицию вызову.

Бачок в туалете хрюкнул, раздались шаги и дверь открылась.

Перед детьми был типичный бомж: небритый, немытый, дурно пахнущий, с проволокой в руке.

— Рассказывай всё! И честно! Как в подвал попал, что там делал и почему орал. Быстро! И подробно!

Бомж оказался безобидным бродяжкой их Детройта. Всю жизнь он работал на заводах Форда, на жизнь хватало, но отложить что-то не удавалось. Когда дети (а их было трое) выросли, продажи американских машин, наоборот, резко упали. Бомжа уволили. Лет ему было немало, и новую работу в разорившемся городе-призраке Детройте никто ему не предлагал. Он решил податься в солнечную Калифорнию. Здесь можно почти весь год спать на улице и питаться тем, что тысячи ресторанов выбрасывали, даже не надкусив.

— А жена? Она где? — спросила Софья. Звучала она строго и осуждающе.

— Дык она сразу от меня того… ушла, то бишь, смылась. Как только я работу потерял.

Гость говорил с таким деревенским, провинциальным акцентом, что девочки разулыбались и смягчили тон «допроса».

— А почему Вы кричали и рычали в подвале? И что Вы там делали? И как вообще здесь оказались?

— Дык я сюдой часто наведываюсь: погреться, пивка попи…

Бедняга не договорил. Услышав про «пивко», Фанки пришёл в себя, скатился с кушетки и бросился к мужику на шею. Обниматься он не собирался, а вот стукнуть его пару раз точно захотел. Но Тришка, которая занималась боксом с шести лет, влепила ему такой боди — апперкот слева, что он тихо вздохнул, присел и затих. Сегодня, явно, был не его день.

— Чего орал-то? Сидел бы себе тихо да пивко попивал.

— Да энтого вашего, ну… энтого, который напротиву меня сидит, испужался. Глядь, а на меня висельник идёт. На шее полоса от верёвки свяркает, рожа синяя, а губы белыя. Тут зарычишь.

Первым согнулся в хохоте Боб. В сильном возбуждении от всей этой истории, он стал дёргать своего друга Призрака за руки, приглашая повеселиться вместе. Г олова с Очками Ужаса затряслась, и глаза замигали жутью и грязно-чёрными болотными отблесками. Мужик закрыл голову руками и завыл. В этот раз он подвывал, как койот на неудачной охоте. Хор получился на славу: бомж вопил истошно и тонко, Боб рассыпался фальшивыми гитарными аккордами на три ноты, староста с Сэмом благородно смеялись, стараясь подчёркивать мужественные нотки в своих молодых баритонах, а Призрак катался по полу, издавая те звуки, которые получалось издавать.

И только девочки заливались красивыми влажными трелями, хлюпая носами и вытирая слёзы.

Насмеявшись, дети решили выяснить, что за проволоку тянул за собой «подвальный сиделец». И кто «вещал» о том, что они мёртвые.

Гость оказался бывшим радиотехником. Много лет он устанавливал навороченные стереосистемы и автомобильные телевизоры в машины требовательных клиентов на заводах Форда. Короче говоря, занимался радио и теле тюнингом высокого класса. В этот Хэллоувин бедняга доковылял до дачи засветло. Чёрное озеро кишело празднующими, а его берега превратились в одну большую парковку. Некоторые машины были с антеннами. Некоторые с радиоприёмниками. Самые навороченные — с телевизорами. Мужик решил, что будет справедливо, если он найдёт какой-нибудь Форд, напичканный аудио и видео гаджетами, и позаимствует из него кое-что для своего личного праздника.

Тут блеклые глаза пленника хитро сверкнули и он важно изрёк:

— А хтоть его знает… Может, я эти штуковины сам им и прилаживал. А, значить, имею право… Попользоваться.

Недолго думая, он вытащил одну антенну и один радиоприёмник из незакрытого автомобиля и скрылся в подвале дачи. Настроил всё это на местную волну и начал праздновать.

Дальше ребята всё поняли сами. Каждый Хэллоувин находились «прикольщики радиолюбители», пугающие легковерных старушек и слишком доверчивых домохозяек «Эфиром из Преисподней». Местная полиция их ловила, наказывала, но каждый год кто-нибудь «вёл прямой репортаж» либо из свежей могилы, либо из местного морга, а некоторые предлагали позвонить на прямую горячую линию самому Принцу Тьмы. И ведь звонили же!!!

За окном, между тем, тихий сумеречный свет разогнал все тучи. Лес выдохнул на озеро облако свежего воздуха. Вода начала кокетливо подмигивать стройным елям маленькими шкодливыми волнами, и озеро покрылось нежной, глубокого зелёного цвета рябью. Девочки выбежали на улицу. Им хотелось помолчать и не спеша прогуляться вдоль водоёма, в котором уже плавал и кувыркался хрупкий полумесяц, добавляя в изумруд воды брызги золотых россыпей.

Если бы они знали, как сильно ждали их бравые друзья-бойскауты этого момента. Едва за девушками закрылась дверь, бомж скользнул в подвал и вскоре …вечеринка началась. За полчаса пиво было выпито, животы окончательно надорваны, подорваны и почти оторваны в новых и новых конвульсиях смеха. К тому времени, когда подруги достигли противоположного берега, парни принялись за вторую коробку. А когда девушки вернулись, со второй коробкой тоже было покончено.

Фанки «разпушился и расхвостился», как главный индюк птичьего двора, и решил подправить свою сначала подвешенную, затем подмятую, а потом и вовсе нокаутированную репутацию. Он принял решение идти домой пешком. Да, через дикий лес! Да, через ямы и ухабы! Да, через овраг, где водилась по таким вот Чёрным праздникам нечистая сила! В общем, навстречу всем этим худосочным призракам леса.

Отговорить его не удалось. Он встал, расправил увесистые плечи, и, ступая не очень твёрдо, ушёл.

Остальные ребята вызвали такси, разрешив бомжу пересидеть на даче до утра. Девочки объявили бойкот, погрузились в «молчанку» и заявили, что доберутся домой сами. Тришка позвонила старшему брату и попросила забрать их через час. Они хотели навести хоть какой-то порядок на притихшей, обалдевшей от приключений, со слегка поехавшей крышей даче.

В последнюю минуту Призрак озаботился судьбой «бедного Фанки» и наотрез отказался садиться в такси. Он решил последовать за другом. Пешком, в тёмный лес и через нехороший овраг. Удержать его не удалось.

Глава 3. Встреча цивилизаций и полёты перед доской

Только взявшись за дверную ручку, я вспомнила, что сегодня был Хэллоувин. От этой мысли мне даже полегчало. Наверняка, то, что раздавалось за стенами кабинета истории, было какой-нибудь Хэллоувинской штучкой. И я смело вошла в класс.

Не знаю, как я выглядела, увидев тех, кого мне предстояло обучать Новейшей Истории.

Догадываюсь, что не очень радостно. Более того, вполне возможно, они приняли меня за одного из «своих». Из тех, кто не совсем здесь и не совсем в себе.

Половина класса разговаривала на очень странном, никогда мной не слыханном языке.

Язык звучал примитивно и смешно. Я сразу вспомнила нашу известную комедию:

— Кин — дза-дза..

— Куу…

На меня смотрели (нет, это сильно сказано), поглядывали через прорези амуниции Штурмовики. Пара Имперских гвардейцев вращала глазами, скрытыми за прицельными монокулярными визорами. Из-под тяжёлой светящейся короны меня старался уничтожить своенравный взгляд принцессы Падме. Её величество Лея пыталась заморозить непрошеную пришелицу властными «световыми» брызгами из-под слишком большой, нелепо сидящей на её маленькой головке, диадемы.

Дарт Вейдер злобно косился в мою сторону, приподняв капюшон грязно-коричневого балахона. И только Люк Скайуотер не смотрел на меня вообще. Я его внимания не заслуживала. Я поискала мудрого Бена Кеноби, но он отсутствовал. Может, ушёл, забрав остатки ума у непокорных, своенравных повстанцев и не желающего взрослеть ученика.

— Добро пожаловать в новый эпизод Звёздных Войн местного образца — поняла я.

Остальные шесть человек выглядели вполне по-человечески, но все до одного разговаривали на непонятных, каких-то экзотических языках. И ни один не прервал милую беседу с товарищем или подругой при моём появлении.

На раздумья у меня были секунды.

— Хотите поиграть, ребятишки? — недобро подумала я. — Сейчас поиграем! Тоже мне, нашли, чем удивить и заморозить! Другая цивилизация у них, видите ли! Они такие особые, что на всех языках, кроме английского разговаривают! Ну, подождите, будет вам и межгалактическая битва, и радостная встреча с новой планетарной системой. Здесь один человек, который, действительно, выходец из другой цивилизации. И это точно не вы!

Я начала урок. Внутри меня лёгким облачком порхала детская радость: ведь заговорила я на родном, богатом и гибком, русском языке, не забывая вставлять эмоциональные пассажи на итальянском и приперчивая свой монолог звучными испанскими фразами.

Каждое новое слово, произнесённое на русском, наполняло меня весёлой уверенностью в себе. Представившись и нимало не заботясь о том, поняли они что-нибудь или нет, я подошла к карте мира и классной доске.

Написав цифру 1945 год, а под ней три даты: 8мая, 9 мая и 2 сентября, я приступила к рассказу о разгроме Германии, окончанию Великой Отечественной и Второй мировой войн. Неожиданно вспомнив школу Станиславского и уроки актёрского мастерства, на которые нас «загоняли» преподаватели Лингвистического университета, я лихо разыграла историческую драму «Гитлер капут, мы победили, фашизм не пройдёт».

Когда я дошла до самоубийства фюрера, над моей губой появились гаденькие усики, нарисованные чёрным маркером, а затем я лихо плюнула на ладошку и размазала по лбу косую чёлку. Я вошла в образ так глубоко, что когда свалилась в агонии на журнальный столик, у меня не было желания с него подниматься: такого персонажа хотелось упокоить навсегда!

Я бегала перед картой, изображая самолёты всех видов: разведчики, бомбардировщики и даже штурмовики. Я надувала щёки и безобразно свистела, изображая бомбардировку Хиросимы и Нагасаки американскими лётчиками, вышагивала на Параде Победы в Москве и выступала с обвинительной речью на Нюрнбергском процессе. Возможность говорить на родном языке меня так окрылила и смягчила душу, что я старалась с каждой фразой употреблять всё больше международных слов, понятных каждому. И проговаривать их мед-лен-но и внят-но.

«Сражение» заменялось на «баталию», «самолёт» на «аэрокрафт», «захватили» звучало как «арестовали», а «остановить наступление» превращалось в его «блокировку» и далее «по списку». Я даже пару раз упомянула имя Джорджа Лукаса, режиссёра «Звёздных войн». Он просмотрел много документальных фильмов о войне и, особенно, о лётчиках, прежде чем написал многие батальные эпизоды.

Наконец, я выдохнула остатки задора и замолчала.

Доброе учительское сердце нашёптывала мне вопрос, который следовало задать. Шептало оно на английском:

— Any questions? Вопросы есть?

Но строгий преподаватель внутри меня говорил:

— Не поддавайся! Ни одного слова по-английски! Они начали эту игру в молчанку, они и должны её прервать. Иначе ты проиграешь. Кто здесь учитель, в конце концов?!

Тогда я подошла к доске и нарисовала несколько вопросительных знаков, тараща и вертя глазами во всех направлениях. Мне казалось, что таким макаром я подсказываю им, что делать.

Было тихо. Не разговаривал никто. Даже капризная и своевольная Лея сидела как пай девочка, сняв нелепую диадему и подперев нежную пухлую щёчку рукой. Её необычно глубокого песочного цвета волосы заиграли всеми красками золотых Балтийских дюн. Я поняла, кто здесь дочка миссис Вии.

Вопрос пришёл, откуда я не ожидала. Самый тихий, смуглый мальчик подмигнул мне бархатным шоколадным глазом и сказал на мягком, с азиатским акцентом, английском:

— А нам кого спрашивать? Вас или Гитлера? Вы же до сих пор с усами и приклеенной чёлкой.

Я застыла в ступоре. На секундочку. Ну, может, две. А потом все мы взорвались хохотом. Мы смеялись так хорошо, так дружно и безобидно, что вся классная комната потеплела и очеловечилась. Нет, чуда не случилось. Костюмы никто не снял. Но недобрая атмосфера таяла на глазах. Правильно сказал, по-моему, Будда: «Там ужаса нет, где есть смех».

Пока я стирала усы и расклеивала чёлку, в классе поднялись сразу две руки.

Первая принадлежала девушке с первой парты. Я сразу выделила её среди всех учеников. На неправдоподобно красивом чёрном лице жили своей жизнью блестящие, полные дерзкой непокорности, мудрые глаза много повидавшего человека. От одного взгляда её карих, с тигриной желтизной глаз, мне становилось неловко. Как будто она знала и понимала больше меня.

— А у Вас дети есть? — с вызовом спросила девушка.

— Двое, — коротко ответила я.

— А у меня пять — отрубила она и подняла опять руку.

— Да, ещё вопрос?

— А настоящую войну Вы вблизи видели? От смерти спасались?

— Нет.

— А я от неё, от войны, убегала. И убежала. А от горя и предательства — не смогла.

Я заметила шок на лицах «звёздных принцесс», и поняла, что ученики этого класса ничего друг о друге не знают. Или почти ничего.

— А из какой страны ты от войны убегала? — это подал некрепкий голос сам Люк Скайуотер.

— Из Южного Судана.

— Вы знаете — я попыталась вступить в разговор. — Мы Вам будем очень благодарны, если на одном из уроков Вы нам расскажете свою историю. Ведь эти толстые учебники (я показала на тома Новейшей Истории в шкафу) не могут говорить человеческими голосами. И страдать они не могут. И горе отдельного человека им передать не под силу. Так что самая драматичная и важная часть истории будет звучать вашими голосами. Договорились?

Все тихо и разом закивали головой.

Поднялся черноглазый, шустрый на вид, подросток, сидевший рядом с похожей на него девочкой.

— А когда мы будем смотреть кино?

— Какое кино?

— Ну… По истории. Мы на уроках истории всё время кино смотрим.

— И какие же фильмы вам запомнились?

Мальчик молчал. Несмело, срывающимся голосом, ответила его соседка:

— Спасти рядового Райена.

— А ещё?

— Звёздные войны. В этом классе мы всё время только их и смотрим.

— Это интересно! И кто же мне расскажет в 3–5 предложениях сюжет и основную идею этих фильмов? Я их не видела.

— Почему?! Да такого быть не может!!!

— Скучно. Для детей. А спецэффекты меня в сон вгоняют. Я их называю словами Шекспира: «Много шума из ничего». У него такая комедия есть.

Но идея и тема фильма интересные. Я сценарий читала. Так кто меня просветит?

Тут заговорили все разом. Громче всех звучал голос императора Палпатина из второго эпизода:

— Это фильм про войны, про умных джедаев, про Мёртвую звезду.

Остальные говорили что-то в подобном духе. Сыпались режущие ухо имена, искусственно придуманные режиссёром слова, упоминались световые мечи и торпедные бомбы. Но ни один не мог сказать, про что фильм и что хотел сказать им всем, своим поклонникам, режиссёр Лукас.

Тогда взяла слово я.

— Как вы думаете, что может заставить человека сесть за стол и начать писать книгу или сценарий? Быть часами одному, заставлять себя писать в полном одиночестве, когда другие гуляют, веселятся или в бейсбол играют?

— Может, этот человек хочет много денег заработать? — спросил один из «штурмовиков».

— Верно. Это одна из причин. Но на бирже или в строительном бизнесе денег заработать куда легче. А люди зачастую бросают самые прибыльный бизнес или работу и начинают писать. Почему?

— Может, они прославиться хотят? Брокеров много, их в лицо никто не знает. А фамилию Лукас сейчас знает весь мир.

— И это — сущая правда. А сколько других известных фамилий писателей или режиссёров вам приходят на ум, кроме Лукаса? Ведь их — тысячи.

Все молчали.

— А почему именно его кино-эпопея вас так «на крючок» поймала?

— Потому что она о подростках.

— В ней много приключений.

— Там интересно говорится про тёмные силы и светлые силы.

— Этот фильм о том, как стать Героем.

— Вы все правы. Идея Лукаса состояла в том, чтобы показать «правильный» жизненный путь юноши-подростка: его духовный рост, возмужание и превращение в Героя. Многие думают, что это ему удалось. В конце фильма все понимают, что без «подключения» к межгалактическому энергетическому полю силу обрести невозможно.

— А как к нему подключиться? Как наполниться силой энергии? — это серьёзно, без

иронии, спросил Люк Скайуокер.

— Учиться. Набираться опыта, делая что-то конкретное, стоящее. Не бояться приключений и всего нового. И никогда не подчиняться слепо приказам, инструкциям, не обдумав их критически.

— Вот это да! Даже в своих наставниках сомневаться?

— Даже в школьных инструкциях?

— Конечно! В фильме есть герой, который был настолько верен своему наставнику, что выполнял все его приказы и директивы с точностью до буквы. И что с ним стало? Я говорю о Дарт Моле с планеты Иридония. Или возьмите штурмовиков: абсолютно в любой ситуации они верны империи. Послушно бегают по Звезде Смерти там и туда, куда им начальник прикажет. А результат? Ни одного сражения выиграть не могут.

А фашистские армии? Я говорю о реальных фашистах. Нацистские солдаты и офицеры были образцом бездумного подчинения и слепого преданного служения фюреру. И чем всё закончилось? Не зря ваш любимый режиссёр воплотил самые отвратительные, бесчеловечные черты Гитлера в образах Палпатина и Дарта Мола.

Так что Джорж Лукас взялся за перо потому, что очень хотел поделиться со всеми вами своими мыслями, мечтами, идеями. Кстати, Лукас очень любит читать. У него есть несколько самых любимых книг.

— А какие книги любит читать Лукас? — спросил «Дарт Вейдер»

— Айзека Айзимова «Основание», Фрэнка Герберта «Дюна», Эдгара Райза Барроуза (все его книги), Э. Э. Смита «Линзмен». И многие другие. Ещё Лукасу нравятся японские истории и сказки о самураях. А японский режиссёр Акиро Куросава — это его кумир.

Между тем, шустрый черноглазый мальчик упрямо повторил вопрос:

— А кино мы когда смотреть будем?

— А мы не будем смотреть кино. Мы будем по-другому изучать историю, — очень твёрдо ответила я. К моему облегчению, никто не возразил.

Время урока вышло. Мы попрощались. И только выходя из кабинета, один из ребят выкрикнул:

— А Вы на русском языке бегали перед доской?

Из-за того, что он ошибся, вопрос получился вполне из разряда «Школьных приколов». Всех опять обуял смех. А я ответила:

— К Италии на итальянском подлетала.

И мы расстались.

Глава 4. Русская подводная лодка, призраки в яме и весёлая ночь в больнице

Домой я добиралась долго. К вечеру пошёл дождь, и движение на дорогах встало так, как у нас в России оно может встать только в сильнейший снегопад.

Так как это был вечер Дня Нечистой Силы, то и дождик включился в праздничные розыгрыши. Он то серел и темнел, заливаясь ехидными всхлипами, то впадал в ярость и так барабанил по крыше машины, как будто умолял впустить его внутрь. Но через минуту уставал, затихал и начинал подыгрывать серебристыми капельками весёлым лучам заходящего солнца. И всё вокруг вмиг становилось цветастым, свежим и радостным.

Перед тем, как лечь спать, я всегда слушала радио. Для языковой практики я, естественно, выбирала разговорные станции. Так я сделала и в этот раз.

Я перекусила, прочитала, как делала каждый вечер, двадцать восемь страниц американского блогера Джонсона про Россию (про его «письма» я напишу позже), и блаженно вытянулась на своей узкой американской кровати. У американцев, вообще-то, кровати и матрасы (многие спят на них, не тратясь на «кроватную» роскошь) широченные. Очень большие. Как они сами говорят: «Мы большая страна, и у нас всё большое: машины, дороги, кровати и женщины». Я же, не без труда, умудрилась купить себе узкую. С одной стороны, это никак не влияло на размер моей родной страны. С другой, лёжа на узкой коечке, я лучше ощущала «широту» своего русского мышления и очень скромный размер моего кармана.

Я потянулась, прикрыла глаза и нажала кнопку приёмника.

— Тревога!!! Уровень пятый! Перископ российской подводной лодки только что показался в заливе Нью Йорка!!! Атомная атака может начаться в любую минуту!!!

Меня встряхнуло и передёрнуло. В следующую секунду я вскочила.

— Повторяем! У вас осталось несколько минут до возможной атомной атаки с борта Российской подводной лодки! Торопитесь!!! Покидайте дома и немедленно включите телевизоры!

В панике, я покрутила настройку приёмника. Если начинается война, то ведь все станции должны прервать передачи и оповещать граждан.

Первая же радиостанция обдала меня вкрадчивым тёплым голосом Фрэнка Синатры. «It’s my way..» уверенно выводил любимец женщин, оповещая всех о том, что у него «Свой путь». О войне и пути в бомбоубежище Синатра не заикнулся.

Следующий голос оказался женским. Тоненько и смущённо дамочка щебетала о своём, о женском: как угождать мужу, что одевать, если он пригласит тебя в ресторан, и т. д. и т. п. Я крутанула ручку назад:

— До атаки осталось, возможно, пара минут! Но они у вас ещё есть! Вы ещё можете купить «Набор для чрезвычайных ситуаций». С нашим набором вам не страшна даже атомная атака с Российской подводной лодки. Скидки действуют для тех, кто позвонит в телестудию «Магазина на диване» прямо сейчас. В набор включены 10 батареек, упаковка….

Я рухнула на пол. Меня трясло от злости. Гнев начал «активировать» мой мозг, и я включила «критическое мышление» на полную катушку. Лихорадочно дыша, я набрала номер телефона, который как в нирване повторял ведущий: позвони мне, позвони… набери 6359…

— Здрааавствуйте… — приторно пропела я в трубку. — А набор для психически больных и нестабильных у вас есть? Ну, для тех, кто в такой ситуации ничего не соображает и буйствует?

— Одну минутку, мэм, — радостно заворковал продавец. — Вот, уже нашли!

— А два?

— Конечно, мэм, и два найдём.

— Слушай, мужик, съешь их оба разом! Один тебе не поможет! А я сейчас позвоню в Российское посольство, рекламку вашу им передам.

Я повесила трубку. Мужик из рекламной кампании взял, видимо, перерыв на приём лекарства. Крики прекратились, полилась джазовая композиция Дюка Эллингтона.

Но не зря же говорят: не поминай лиха. Моё «лихо» тут же достало меня звонком… откуда бы вы думали? Правильно! Из Клиники Психического здоровья (или нездоровья, я никак в их названиях не могла разобраться).

— Это миссис Ти? — вежливо и устало спросил мужской голос. Убедившись, что попал по нужному номеру, мужчина представился:

— Меня зовут доктор Хат. Я звоню из клиники Коррекции Психического Здоровья.

Я в очередной раз почувствовала, что стала оседать на пол.

— Чем я могу Вам помочь? — спросила я доктора, тут же осознав, как глупо прозвучал мой вопрос. Я покраснела и, почти не дыша, крепче сжала трубку.

— Очень даже можете, мы надеемся. К нам тут полиция доставила двух ваших учащихся. Из двенадцатого класса школы «Розового Заката». Они утверждают… скорее, бормочут, что Вы, миссис Ти, их классный руководитель. Наставник, так сказать.

— Допустим. Но у них есть родители. Мне кажется, что Вам лучше связаться с ними.

— В том то и дело, что они умоляют не звонить родителям. Как недавний студент, я их понимаю. Вы знаете, я интерн, отрабатываю свои два года до лицензирования.

Вы своих студентов всё-таки знаете. Поможете разобраться. Мы в сомнении: надо их госпитализировать или можно отпустить домой.

— А Ламентию Суавес тоже к вам поместили? — выпалила я, пока юный доктор не вспомнил о врачебной тайне.

— Да! Ох, да ведь я не должен был говорить.

— Всё нормально. Я не из Америки, умею молчать и быть благодарной. Я подъеду. Буду через полчаса.

Мелкий дождь погрузил городок Эскондидо и скоростную «дорогу безумцев» I-15 в унылое облако мороси. Знаменитая трасса Ай 15 вела прямиком в Лас Вегас, без остановок, и славилась безумными водителями. Направляясь в пятничный вечер в игорное королевство, люди горели шальным желанием выиграть безумно много денег. И машины они вели соответственно: 150–180 километров в час было обычной скоростью, с которой водители нагло обгоняли патрульные машины и успешно скрывались от полиции. По словам знакомого полицейского, на этой трассе движением командовали Призрак Удачи на пути в игорный рай (или ад) и Бес Отчаяния по дороге домой.

Так что я не стала искушать судьбу и решила добираться до больницы по «старушке» 101. Я полюбила эту дорогу с первых дней своего вождения: машин в три раза меньше, полоумных водителей, спешащих на небеса без направления доктора, почти нет, а сама дорога окружена приятными зелёными холмами и разноцветными, сельского вида, домиками. Один участок дороги прилегал почти вплотную к кряжистым, загоревшим до красной пузырчатой шкурки, горам. В этот раз я замедлила скорость, огибая высокую, выжженную до последней травинки гору, которая мне всегда нравилась. Она изящно, но сильно, тянула вверх свои четыре руки — отрога, раскрыв их ладонями к небу как в вечной молитве. Но в этот раз что-то на правой «ладошке» зацепило мой взгляд.

— О, господи, да это же цветок! — выдохнула я. Цветок победно тянулся вверх, как большой палец руки, крича на всю округу: «Вот здорово! Я расцвёл! Я победил!».

Я остановила машину, заметив, что ко мне присоединились ещё несколько человек, проезжавших мимо. Мы все улыбались, вглядываясь в яркие оранжевые лепестки. Цветок, ни грамма не смущаясь, храбро играл с ветром, быстро и хитро отворачиваясь от его дождливых вздохов и пряча гордую головку за крепким стеблем. Вскоре даже дождик сдался, и ленивыми косыми скачками уполз за гору, оставив цветок царствовать на четырёхглавой башне коричнево-красного каменного «замка».

— Это волшебный аленький цветочек? — услышала я мягкий детский голос позади себя.

— Да, милая. Это он и есть, — ответил уверенный мужской бас.

— А он чудеса может делать?

— Без сомнения. Если он каким-то чудом вырос из огромного камня и так крепко за него уцепился, что никакой бурей его оттуда не прогонишь, — значит, это по-настоящему волшебный цветок. Загадывай желание. Смотри на цветок с любовью. Пожелай ему долгой жизни и много деточек, таких же красивых и храбрых — и все твои мечты сбудутся.

— А ещё я хочу попросить его научить меня быть такой же смелой и сильной.

— Закрой глаза, моя милая, и попроси его об этом. И у тебя всё получится.

Слушая этот разговор ребёнка с папой, я впала в полное детство сама. Я тоже загадала желание. Я послушно закрыла глаза и тихо умоляла цветочек дать мне мужества, гибкости ума и терпения. Ведь меня ждала не самая весёлая больница и совсем невесёлые проблемы.

Однако, жизнь щедра на добрые сюрпризы, когда на них и не надеешься.

Улыбаясь, я добралась до Центра Психического Нездоровья (нет, всё-таки пусть будет Здоровья) и припарковала машину на почти пустой стоянке.

Попасть в Америке к доктору — дело непростое. Например, ваши почки возжелали показать себя Урологу. Не тут — то было! Сначала надо записаться по телефону к Врачу Общей Практики. К тому самому, который на четверть Терапевт, на четвертинку Ухо-Горло-Нос, на треть Травматолог и на остальную пятую часть всё вместе: уролог, гинеколог, кардиолог и…

Потом надо подождать 4–8 недель, пока он/она Вас примет (если, конечно, к этому времени почки сами не отвалятся). Затем, прорвавшись сквозь «заградительный отряд» медсестёр, Вы попадаете в заветную комнатку, где спокойно и радостно ждёте врача. Того, который не конкретный врач, а в общем-то врач, или «врач, общий для всех». У врача на Вас 4–6 минут. За это время от Вас требуется только одно: убедить его дать направление к специалисту. Это удаётся не всегда. Доктор сопротивляется, говорит, что выглядите Вы хорошо, на больного не очень похожи, и предлагает сдать сначала много анализов, а там посмотрим. Лично меня так «мурыжила» доктор Шеридан. Где-то пару лет назад. Целых три месяца. Анализы терялись два раза, и я уже отчаялась попасть к специалисту, пока вдруг мне не стало совсем плохо. Теперь уже все заговорили об операции. Но назначить её на конкретный день никак не могли: то ли не хотели, то ли не могли, то ли не считали нужным. Между тем, мне предстояла поездка в Латинскую Америку. Через Панамский Канал, на океанском лайнере. Поездка была уже оплачена. Как-то вечером меня навестила подруга американка. Элла из Техаса. Строгая учительница английского или «дама с пистолетом», как я её называла. При ней всегда было оружие. Вот и в этот раз, усевшись в кресле со своим увесистым, совсем не дамским, пистолетом на коленях, она властно меня спросила:

— И долго ты так будешь валяться? — У тебя вторую неделю температура под сорок. И кровоизлияние в левом глазу.

— Правда?!! — в ужасе переспросила я и уставилась в поданное мне зеркальце. Лицо испугать могло кого угодно (но только не американских медиков). Под глазами висели лиловые мешки, левый глаз по-вампирски сверкал зрачком сквозь кровавую плёнку. Правое верхнее веко устало до того, что решило прикорнуть и сползло чуть-чуть вниз, остановленное пока ещё крепкими ресницами.

— Но что я могу поделать?! Обещали позвонить, когда моя операция будет включена в расписание.

— Детка, ты в Америке, здесь ты сама о себе заботиться должна. У тебя когда поездка в Мексику?

— Через две недели.

— И ты не знаешь, что делать?!!! Давай бумагу. Диктуй все даты, когда ты к врачу обращалась. Дай мне данные о поездке и её стоимость. Лежи и жди.

Она быстро и грамотно написала заявление главному врачу больницы (поликлиник в Америке нет), пригрозив взыскать стоимость поездки в стократном размере, если из-за неоказания мне положенной по страховке медицинской помощи я эту поездку буду вынуждена отменить. Потом заставила меня его подписать. Я не спорила.

Письмо мы доставили врачу в четверг (вести машину сама я физически не могла, а больница была в 110 километрах от моего дома), а на понедельник, то есть через три дня, мне назначили операцию.

В той стране, где я родилась, в Советском Союзе, был лозунг: «Кадры решают всё». В той стране, где я сейчас временно жила и работала, в США, я бы везде вывешивала стикер: «Деньги решают всё». Что вам нравится больше, решайте сами.

Итак, я заглушила двигатель, зачем-то захватила зонтик, (ведь выезжала я в дождь) и, спрятав смятение и неуверенность за властным учительским голосом, потребовала от администратора немедленно пригласить доктора Хат. Замороженная улыбка появилась на бесцветном, без всякого выражения, лице девушки и исчезла. Пошептавшись со своим компьютером, она вяло махнула безвольной рукой куда-то вправо. Я не стала переспрашивать и поспешила в том направлении, куда она показала.

В узком белом коридоре одна дверь была распахнута. В неё я и вошла. Кабинетик оказался меньше, чем я ожидала. Два на три метра, не больше. Тюремный стандарт. Да и внутри было как в камере: какие-то нары, один стул, ни окна, ни картинки на стене, ни даже жизнеутверждающих плакатов типа «Если в пустой комнате ты слышишь голоса, не пугайся: все писатели с этого начинали».

Или, например, что-то типа «Не впадай в психоз сразу. Дождись, когда тебе принесут счёт за оплату больницы!».

Но стены были серыми и унылыми до безобразия.

Вдруг раздались шаги и чей-то голос. И то и другое доносилось из коридора. Я выглянула. Ко мне направлялся клоун. В такой больнице, как эта, клоуном в ночь Хэллоуина мог быть кто угодно: пациент, врач, применяющий творческие методы лечения, волонтёр, пришедший развлечь больных. Тот, который спешил ко мне, походил на живого настоящего клоуна из самого настоящего цирка. На носу красный шарик. На голове рыжий парик. Глаза заводные. Походка с приволакиванием обеих ног, которые путались в непомерно широких и длинных горошковых штанах на одной лямке.

Я, на всякий случай, поздоровалась.

— Оу, оу, привет зрителям! Вас поместили в одиночную камеру? — весело затараторил циркач.

— Похоже на то, — бодро поддержала разговор я.

— И что же Вы натворили?

— Диктору с радио нагрубила.

— Грубить плохо. Надо веселить…

С этими словами он захлопнул мою дверь и двинулся дальше. В один прыжок я оказалась рядом с дверью и стала её трясти, пытаясь открыть. Я нападала на неё сбоку, в фас и с разбегу. Бесполезно. Потом я вспомнила Шурика из «Кавказской пленницы», громко рассмеялась и стала думать. Это же не простая больница. И замки у них непростые:

— К нам — добро пожаловать! А вот наружу — это как доктор решит!

Доктора, между тем, не было. А желание выбраться из этой клетки росло с нездоровой скоростью.

На ум пришло маленькое происшествие, которое случилось со мной на днях. По пути на работу я ежедневно проезжала мимо новостройки. Рабочие возводили целый микрорайон из небольших частных домиков. Я была поражена, как быстро они их строили. Каждые 8—10 дней я насчитывала одним домом больше. Наконец, любопытство стало нестерпимым, и я остановилась рядом с группой рабочих. Я решила спросить, как они умудряются строить так быстро. В чём секрет?

— Ну, во-первых, мы не закладываем фундамент. Дома стоят прямо на земле, — объяснил мне бригадир.

— Во-вторых, мы же возводим их из готовых конструкций. А конструкции эти очень лёгкие, практически из гипсокартона. Собрать из них дом — сущий пустяк.

Тут его позвали, а я решила проверить информацию. Тихонько, стараясь быть незамеченной, я вошла внутрь и выбрала для опыта одну стенку. Размахнувшись левой ногой (для чистоты эксперимента я использовала более слабую ногу), я «вжахнула» подошвой туфли по этой перегородке. Туфля вместе с подошвой исчезли из виду. Они оказались по другую сторону стены, в которой зияла большая дыра. В панике, я нашла выход, рядом с которым не было строителей, махом вылетела из строения, мухой влетела в машину, газанула так рьяно, как мне до этого ни разу не удавалось, и натурально «смылась» с места происшествия.

Я вспомнила всё это, глядя на зонтик. Потом встала со стула, крепко зажала его в руке, предварительно плотно сложив, и со всей силы ткнула им в противоположную от двери стену. Зонтик в моей руке ополовинился в ту же секунду. Вторая его часть оказалась в соседней комнате. Вытащив её назад, я, быстро соображая, спрятала зонт в свою большую учительскую сумку и «вставила» глаз в дырку.

Я не поверила своим глазам. Передо мной был тот же самый клоун. Он, казалось, репетировал сцену «клоун в зоопарке». Он становился на четвереньки, полз к непонятно кому, строил этому «никому» разные страшные и смешные рожи, а потом резко отпрыгивал и залезал на кровать. Там он начинал «отрываться по полной»: танцевал, делал «хип-хоп» и хитрым голосом вопил:

— Вот тебе! Кукиш с маслом, а не моя голова! Вот тебе, волосатый!

Тут, повернувшись на одном прыжке к стене с дыркой, он увидел мой глаз. Клоун подскочил к стене и зашептал:

— Ты чей? — обращался он явно напрямую к глазу.

— Это мой глаз, — зашептала я в ответ.

— А как ты дырку в стене просверлил?

— А у меня волшебный зонт.

— Ты, что ли, фокусник?

— Да… А ещё дрессировщик, в школе…

При слове «дрессировщик» клоун буквально взвыл. Он кинулся к двери и стал звать на помощь. Санитар был в его палате через минуту. Клоун показывал на дырку, долдонил что-то про дрессированного фокусника и закрывал голову ладонями. Санитар успокаивал его, мягко и бережно обняв, а сам вызывал по мобильному доктора.

Скоро меня открыли. На пороге стоял очень худой, с подвижным, но мягким лицом индиец. Кроткие, усталые, с розовыми от бессонницы прожилками глаза, смотрели на меня с укором. Я чувствовала себя вроде как виноватой, а, с другой стороны, вроде как потерпевшей. «Виноватость» я отключила за ненадобностью, включила так любимую американцами «эффективность», и твёрдо спросила:

— У вас всех посетителей так принимают? Или только преподавателей?

— А Вы кто?

— Та, кого Вы просили приехать и помочь Вам.

— Так Вы миссис Ти?

— Ну да…

— А почему Вы в этой комнате для буйных, оказались? И как Вы дырку в стене проделали?

Чем спокойнее и профессиональнее он со мной разговаривал, тем больше меня душил хохот. В этот раз передо мной возникла бесподобная Наталья Крачковская из «Ивана Васильевича…», которая с блаженной улыбкой говорила:

— И тебя полечат. И меня полечат…

Я ничего не могла с этим хохотом поделать. Я присела на «нары» для буйных и зашлась в смехе. Умом я понимала, как это выглядит и что может подумать доктор, но сердце требовало «отдушки», — оно у меня привыкло жить в радости.

Насмеявшись, я уверенным тоном сказала, что к дырке в стене никакого отношения не имею. У них, видите ли, комната для буйных открыта всю ночь, а они ещё дыркам в стенах удивляются.

Но клоун предательски «частил» и тыкал в мою сторону пальцем.

— У неё волшебный зонт. Она фокусник… Она дрессировщик… В клетку её!

Мы с доктором вышли и направились к его кабинету.

— А кто этот клоун? — спросила я. Не всё мне вопросы задавать, я тоже имею право поинтересоваться.

— Это очень хороший и всеми уважаемый человек. Он настоящий клоун. Больше двадцати лет в цирке отработал.

— А что же случилось?

— Да всё самомнение непомерное виновато, — тут доктор Хат так на меня глянул, что я опустила глаза.

— Возомнил себя «клоуном, зверей укрощающих», и решил льва рассмешить.

— Что?! Кого рассмешить?

— Льва. Циркового льва. Зашёл к нему в клетку сразу после ветеринара, поспорив с тем на 100 долларов, что заставит льва скулить от радости, как младенца. Вернее, он заполз к нему. И стал рожи строить. Но не долго. Лев зарычал, поднял лапу, приподнялся и прыгнул ему на голову, обхватив обеими лапами. Что самое интересное, лев и не думал его на куски рвать или кусать. Он так по-своему, по-львиному, играть с ним стал. У львов ведь своё чувство юмора. Ветеринар, между тем, вопил на весь цирк и звал дрессировщика. Тот прибежал, освободил фокусника, а льва успокоил.

— И что было дальше?

— А дальше Вы и сами видели. Второй месяц у нас «отдыхает». Мы стараемся его таблетками особо не пичкать. Психотерапию применяем.

— Помогает?

— Да, понемножку помогает. Да вот только страховки медицинской у фокусника нет. А пребывание в больнице очень дорогое.

Тут я вспомнила свой вариант плаката про «психоз при предъявлении счёта за лечение».

— И кто же за него платит?

— Пока «Ассоциация защиты дикой природы». Они считают, что фокусник показал всему миру пример гуманного, человеческого отношения к хищникам. А что дальше будет, мы не знаем.

Мы дошли до его кабинета, вернее, похожей на кладовку комнаты, которая действительно оказалась направо от администратора, но в самом конце коридора.

Там, издавая при каждом движении скулящие звуки, и источая, даже в неподвижном состоянии, едкий хлорно-туалетный запах, сидели Фанки и Призрак. Они, было, бросились ко мне, но я отскочила. И так в каморке бедного врача дышать было нечем.

Доктор велел им помолчать и коротко рассказал, что случилось.

Этих двоих к нему доставили полицейские пару часов назад. Из леса. Из старой заброшенной выгребной ямы, которой пользовались владельцы давно снесённого дома. Доктор увидел на шее у Фанки полосу от верёвки и решил, что перед ним типичный самоубийца. А таких положено класть на обследование. Призрак вообще ничего внятного не говорил, он никак не мог отойти от шока. А таких тоже положено задержать на пару дней в больнице. Но понять, что произошло, доктору так и не удалось. И он позвонил мне.

Мы все глубоко вздохнули, доктор дал нам по кружке ароматного кофе, и я начала «допрос с пристрастием». Минут через пятнадцать наш добрый «мозгоправ» смеялся не хуже меня в комнате для буйных. Но это было только начало истории, про вечеринку. Фанки приступил ко второй части. Про лес.

— Иду я, песни пою, и вдруг: хрясть, проваливаюсь в яму. Вонища стоит, хуже, чем в преисподней. Пытаюсь выбраться, но стены этим, ну, сами понимаете, чем покрыты…

И ухватиться не за что. Всё скользкое и жидкое. Стал на помощь звать. Кричал на всю округу. Даже нечистую силу помянул. И тут бац: на меня призрак с болотными «зеньками» падает. Я вообще кричать прекратил. У меня язык парализовало. Я давай призрака с себя стряхивать. А он ни в какую. Кричит:

— Фанки, я же тебя спасти пришёл! Нам надо держаться вместе! Возьми меня с собой!

Тут я чуть с катушек не слетел. Отпихнул его ногами так, что он согнулся. Потом ему на спину встал и вылез всё-таки.

Услышав такое, Призрак пришёл в себя и бросился на Фанки с кулаками. Доктор пригрозил обоим смирительными рубашками, и они затихли. Дальше говорил Призрак:

— Тут я вспомнил про сотовый телефон. Головой потряс, Очки Ужаса загорелись. Я набрал 911. Только вот адреса не знал, и когда дежурная в третий раз про адрес спросила я и сказал:

— Чёрный лес, выгребная яма. Чёрный лес, выгребная яма. Ну, полиция, и отключилась.

Мы с доктором не просто смеялись. Мы подвывали от удовольствия, сотрясались в хохочущих рыданиях и топали руками и ногами.

Фанки с Призраком даже обиделись. Они надулись и замолчали. Пришлось им по второй кружке кофе наливать, чтобы задобрить. Рассказывал Фанки.

— Я побежал. Орал во всю глотку и бежал. Издалека заметил трассу. Побежал туда. Вдруг вижу, а мне навстречу мотоциклист в костюме полицейского мчится. На голове прибор ночного видения. Шлем как у Шумахера. И голосит вовсю:

— Есть кто живой?! Есть кто живой!? Откликнитесь!

Я ещё больше перепугался. В жизни такого не видел.

Доктор Хат извинился и вступил в разговор:

— Это и был полицейский. После звонка Призрака дежурный задумался.

Вспомнил о Хэллоувине и решил, на всякий случай, прочесать лес. Машина там пройти не может, поэтому отправили мобильного полицейского на мотоцикле. Но Фанки от него спрятался. Полицейский поехал дальше, освещая и осматривая каждый метр. И, наконец, обнаружил Призрака. Вытащил его, стал спрашивать, один ли он был или с товарищем. Тот только мычал и в сторону дачи пальцем тыкал. Поехали на дачу. Там девочки рассказали про Фанки. Вернулись в лес. И, наконец, нашли его под одной из ёлок. Он в иголки зарылся и спрятался. Вот тогда-то полицейский доставил их до трассы, а там уже их ожидала дежурная машина. И они — сразу к нам!

Я упросила доктора отправить «героев» в душ, а их одежду отдать в больничную прачечную. Я заплатила ночной нянечке 20 долларов, и она, поворчав и крутя носом от отвращения, забрала бельё в стирку, предварительно выбросив в урну Очки Ужаса и наложив на себя крест.

Пока Фанки с Призраком пыхтели от удовольствия в больничном душе, мы с доктором разговаривали о Ламентии. Я умоляла его не давать ей сильных лекарств и, если получится, «назначить себя» её основным лечащим врачом.

Доктор Хат нравился мне всё больше и больше. Он, действительно, был из Индии, из семьи потомственных лекарей. Говорил он так мягко, так тщательно подбирал самые нужные для данного момента слова, что я безоговорочно ему поверила.

Доктор не стал будить Ламентию, но пообещал устроить большое, длинное свидание с ней для меня и её подруг послезавтра вечером.

Прощаясь, доктор задумчиво погладил себя по лбу, по тому месту между бровями, где, по мнению йогов, у нас находится «третий глаз», «ашна чакра», центр интуиции и внутреннего прозрения. Потом он сказал:

— Миссис Ти, можно попросить Вас принести мне некоторые письменные работы Ламентии и её подруг.

— По какому предмету?

— Насколько я понял из разговора с «сидельцами из Чёрного леса», Вы у них преподаёте социологию. А этот предмет изучает межличностные отношения: дружбу, любовь, групповое поведение и прочее.

— Да, так всё и обстоит.

— Дети же, наверняка, пишут эссе на эти темы.

— Конечно, пишут.

— Я Вам буду очень благодарен, если Вы отберёте для меня такие работы, которые помогут мне понять характер, проблемы, взлёты и падения Ламентии. Кстати, а это правда, что она, мексиканская католичка, дружит с мусульманкой, да ещё из Чечни, из России, и типичной белой американской протестанткой?

— Сущая правда. У них такой крепкий «тройственный союз», что их дружбе самые сильные и благородные мужчины могут позавидовать. Я такую дружбу только в Советском Союзе встречала. Потом, как только страна в свободное рыночное плавание пустилась и распалась, следом и многие дружбы стали распадаться. Раньше мы шли в одном направлении, но разными путями. А с началом Перестройки каждый побежал в своём направлении, но по одному пути: делай деньги, остальное приложится. Ошибка вышла. Не всё к деньгам прикладывается с лёгкостью и удовольствием.

— А Вы сами верите в женскую дружбу?

— Да! Больше, чем в мужскую.

— Вы знаете, я тоже. У мужчин зачастую не поймёшь, где заканчивается соперничество и начинается дружба. Или наоборот? — улыбнулся он.

Мы уже прощались, договорившись, что он вызовет такси для Фанки и Призрака, когда я почувствовала укол совести. Прямо в сердце. Как будто там зияла та самая дырка от зонтика. Не без труда, краснея и смущаясь, я протянула доктору 200 долларов (всё, что у меня было в кошельке).

— Вы меня простите, доктор Хат, но дырку в стене проделала, конечно, я. У Вас могут быть неприятности: ведь это случилось в Ваше дежурство. Может, этих денег хватит, чтобы заплатить завхозу и попросить залепить дыру прямо сейчас? Мне очень стыдно…

Я насильно вложила деньги в изящную руку с тонкими, чуткими пальцами и выбежала на улицу. Похоже, день, наконец-то, действительно закончился.

Глава 5. Шесть глаз, три рояльных ноги и пожизненный приговор

«Я уныло тыркала одним пальцем по случайным нотам рояля. Рояль стоял в школьной библиотеке, вернее, в уютном концертном зале, прячущимся за высокими книжными полками. Было скучно. Ожидать — всегда тоска смертная, а ожидать неизвестно чего — и того хуже.

— Давай дружить, — раздалось откуда-то слева и снизу.

Следом, над благородной чернотой рояльной талии на трёх ножках, показались два таких же чёрных глаза. Глаза просто умоляли меня заговорить с ними.

— У тебя подружка в этой школе есть? — в этот раз к глазам присоединилась две овальные щёчки. Щёчки подрагивали в такт аккуратным кренделькам из двух тёмных блестящих косичек, закреплённых большими бантами над совсем маленькими ушками. Всё в девочке готово было рассмеяться и расплакаться одновременно. Прошло несколько лет, прежде чем я поняла, что в этом и была главная особенность Ламентии: хранить улыбку и печаль в одном и том же месте. Кто-то скажет, в сердце. Другие предпочитают назначить «хранилищем» нашу голову. Многие американцы считают, что это желудок.

— Меня зовут Ламентия, — голос девочки начинал опасно дрожать, и я поспешила ответить:

— У меня нет подруги в этой школе.

— Так ты хочешь со мной дружить? — почти на выдохе, шёпотом переспросила незнакомка. Глаза, щёчки и крендельки дрожали так испуганно, как дрожат лепестки Сакуры, дожидаясь первого порыв ветра, который унесёт их в неизвестность.

— Хочу! — глубоко и радостно вздохнула я. — Моя мама сейчас в школьном офисе. Записывает меня во второй класс.

Ламентия не успела ответить, потому что из-за нотного шкафа раздался какой-то шорох. Мы замерли. Ламентия застыла с открытым ртом и всё ещё улыбающимися глазами. Шкаф шевельнулся, закачался, передумал падать и стал смотреть на нас огромными голубыми глазищами. Их свет исходил из щели между второй и третьей полками. Потом из-за шкафа показалась аккуратная головка, прикрытая кокетливым, но элегантно повязанным мусульманским платком. Маленькая девочка в школьной форме тихонечко выползла из-за полок. Она отряхнула юбку, пригладила русую прядь волос, заползшую на правое ухо в виде вопросительного знака, и сказала:

— А меня к себе примите?

— Куда тебе принять? — спросила я, не совсем её понимая.

— В дружбу — смешно ответила девочка. — Меня зовут Саният. Моя мама тоже сейчас в офисе. Я тоже буду ходить во второй класс.

— Конечно, примем!

Мы подошли друг к другу и взялись за руки.

— А давайте составим Договор о Дружбе! — предложила я.

— Нет, лучше Приговор, — серьёзно и тихо возразила Саният.

— А что такое Приговор? — прошептала Ламентия.

— Это такое решение, которому все обязаны подчиняться. Я в газете читала, — уверенно просветила нас Саният. Мы не стали спорить. «Приговор» звучало торжественно и твёрдо. Нам слово понравилось. Мы решили, что Дружба — это наш пожизненный Приговор и поклялись его соблюдать.

— Винсия, ты где от меня прячешься? — донёсся голос моей мамы. Судя по его громкости, она была где-то близко.

— Ты что, Ламентия, издеваешься над нами? — раздался звонкий, но режущий женский голос прямо за дверью библиотеки.

Мы с девочками быстро обнялись и поклялись, что будем ходить в один и тот же класс и никогда не будем ссориться из-за мальчишек.

В комнату уверенно шагнула яркая, кричаще красивая темноволосая женщина.

Она резко подошла к Ламентии, твёрдо и жёстко схватила дочку за руку и, не обратив ни капли внимания, ни на нас, ни на мою маму, которая стояла в дверях, волоком потянула её за собой, говоря что-то очень громко и сердито. Говорила она на испанском.

Я даже не успела подбежать к своей маме, как их, то есть мам, оказалось на пороге две. Вторая, не моя мама, была высокой голубоглазой красавицей. Чего у неё практически не было, так это талии. Вернее, талия была такой тонкой, а женщина — такой стройной, что многие подиумы были бы счастливы заманить её на свои коварные подмостки. Но одного взгляда на неё хватало, чтобы понять: нет таких денег в мире, за которые она, пошла бы демонстрировать себя жаждущей зрелищ, публике. Женщина казалось укутанной неяркий плащ Мягкого Достоинства.

Саният бросилась к маме, но перед тем, как дать себя обнять протянутым рукам, успокоилась и как-то потеплела. Моя мама смотрела то на меня, то на них со своей всегда печальной доброй улыбкой. Я подбежала к ней, зарылась в подол её любимой ярко-синей юбки и показала головой на Саният:

— Мы теперь подруги.

Мама Саният, которая представилась нам как Лина, тепло улыбнулась и пригласила нас к себе домой. Она пошутила, что День Дружбы надо справлять так же, как День Свадьбы: разделяя радость и еду с хорошими людьми.

— Ну что, Винсия, примем приглашение? — нагнулась к моему уху мама.

— Да, да — запрыгали и закричали мы с Саният.

Так я впервые в жизни попала в мусульманский дом. Да не в простой, а в российский, вернее, чеченский. Семья Саният оказалась родом именно оттуда. С Северного Кавказа, из города Грозного, столицы Чеченской республики. Они не были иммигрантами. Отец Саният был уважаемым профессором в области «Сравнительного религиоведения». Так как он говорил на шести языках, включая арабский (на котором даже американские переводчики говорят с трудом), английский, французский и испанский, его пригласили читать лекции в Университет Южной Калифорнии. Так они здесь и оказались. Все, кроме старшей сестры. Она была замужем и жила то в Москве, то в Чечне: её муж был крупным бизнесменом. Специалистом в выведении элитных пород скаковых лошадей. Два старших сына миссис Лины, братья Саният, жили с семьёй в Калифорнии. Один был лётчиком малой авиации. Он давал частные уроки управления лёгкими чешскими самолётиками Чесна тем, у кого на это были деньги и время. Второй брат учился. В колледже. Он набирал баллы, чтобы потом поступить в университет.

Обо всём этом мы с мамой узнали, пока шли к припаркованной в самом дальнем углу стоянки, машине миссис Лины. Наши мамы сидели спереди, а мы, кипя от почти лихорадочной радости, которую может подарить только первая, только настоящая школьная дружба, расположились сзади. Мы взялись за руки и начали… что? Конечно, шептаться, чисто по-детски сплетничать и делиться секретами. Говорили мы о Ламентии, вернее, о её маме.

— Как может такая красивая тётя быть такой злой? — горячо шептала мне в ухо Саният.

— Не знаю… Может, у неё жизнь такая злая?

— Моя мама говорит, что никогда нельзя ругать жизнь. Нам и так повезло, что мы живём. А как мы живём, зависит от нас.

— Моя мама тоже так говорит. Она меня учит быть доброй, но уметь сказать «нет» недобрым и плохим людям.

— А кто твой папа?

— Военный. Он много воевал, не помню сейчас в каких странах… Где-то далеко…

— В Афганистане?

— Точно! А ты откуда знаешь?

— А у меня дома карта над кроватью висит. Мой второй брат хочет стать моряком. Ну, после школы. Так он всю карту наизусть знает. И вообще всё-всё про мир знает. И меня учит.

— Мой папа с этих войн другим вернулся.

— Как это, другим?

— Холодным. Слишком строгим. И… И…

— Ну, говори, что «и…»

— Он как будто нас с мамой разлюбил.

Я заплакала. Тихо, заталкивая слёзы назад, вовнутрь, чтобы они не успевали скатываться вниз печальными ручейками. Тёплая ладошка обняла моё плечо, а русая головка ткнулась своим носиком в мой покрасневший нос. Маленькие пальчики подобрали новые слёзы прямо на выходе, не дав им скатиться к дрожавшим губам.

Это был первый раз, когда Саният приняла в своё маленькое тёплое сердце часть моей большой боли.

Так я поняла, что дружба — это такое благословение, такой подарок судьбы, который нельзя сравнить ни с чем. Даже с первой любовью. С этого момента я знала, что дружба может лечить душу, а может в приступе ревности накинуться на неё как хищница. Дружба может разрывать сердце своей открытостью и откровением признаний. Но она же умеет так сладко растопить все льдинки в душе в момент примирения. Дружба одаряет нас таким уровнем доверия, обмена мыслями, такими смелыми и безумными мечтами, что электризует наш мозг, возбуждает воображение и учит сердце любить и прощать. Ничто и никто не может научить наши сердца быть умными и сочувствующими. Только благородный дар верной дружбы.

Тем временем, мы доехали до дома Саният, вышли из машины и были несказанно удивлены тем, что увидели: нас встречали три симпатичных мужчины с широкими белозубыми улыбками. Самый старший подошёл первым и представился. Это был папа моей новой подруги. Её два брата пожали моей маме руку, склонив головы в уважительном поклоне, а потом один, средний брат, весело подмигнул мне голубым глазом, и мужчины удалились. Миссис Лина предложила нам пройти в женскую половину дома. Само здание было типичным американским домом: вытянутым в длину, с двумя входами, встроенным гаражом и лужайкой с цветами перед крыльцом.

Но вот задний дворик выглядел по-другому: это был небольшой, аккуратный, умно спланированный огород.

— И что же вы здесь выращиваете? — спросила моя мама.

— Зелень, много разной зелени. Помидоры, огурцы. Свою, настоящую, ароматную клубнику. Чеснок, капусту, черемшу.

— Через что?! — спросила мама, округлив глаза.

— Не через что, а че-рем-шу. Это дикий чеснок. Сейчас попробуете, — рассмеялась Лина.

Мы вошли в большую комнату. Я встала как вкопанная. Я не могла понять, как в таком небольшом доме может быть такая огромная и просторная комната.

— Винсия, что это ты вдруг замолкла? А с глазами что: они у тебя как у неваляшки выкатились и застыли? — продолжала шутить мама Саният.

И тут до меня дошло: комната была обычной, но необычным было почти полное отсутствие мебели и бумажного хлама. В наших американских домах бумаг, файлов, папок будет скоро больше, чем людей. Американцы хранят каждый чек из кофейни. Каждый билет на поезд или самолёт. Все свои налоговые отчёты. Переписку с магазинами, докторами, работодателями и всякого рода бюрократами: депутатами, чиновниками из муниципалитетов и т. п. и т. д., и в таком роде и в таком духе…

В этой комнате был диванчик, что-то наподобие старинного инкрустированного сундучка (в него, я узнала позже, собирали приданное для Саният), толстый ковёр на полу и небольшой столик с низкими табуретками вокруг него. Ни телевизора, ни огромного музыкального центра, ни громоздких шкафов и кушеток. Открытое для общения, душевного разговора и долгого чаепития пространство. Как мне здесь понравилось! Сразу и навсегда!

Наши мамы ушли на кухню, но очень скоро вернулись с блюдами, тарелками, ложками-вилками и большой, ручной работы скатертью.

— Мы вас накормим Жижиг-Галнашем, салатом из свежей и жареной черемши и нашими лепёшками.

— А как они называются? — спросила моя мама.

— Боюсь, вы и не выговорите: хингалш.

— А что внутри этих лепёшек?

— У меня сегодня они с творогом. Домашним творогом. У вас в Америке ни творога, ни сметаны купить невозможно.

— Да что Вы? Сметаны полно, любой…

— Это вы считаете то, что вам продают, сметаной. Те, кто из России приехал, чувствуют огромную разницу между настоящей сметаной и тем, что называется сметаной здесь. Так что мы покупаем настоящее молоко у фермера…

— Вы пьёте настоящее, жирное коровье молоко?!! — почти с ужасом спросила мама, прервав Лину.

— Конечно! Молоко должно быть от коровы, а не «от пакетика» с сухим порошком. И оно должно быть жирное, чтобы из него сделать творог и сливки.

Моя мама разве что челюсть умудрялась придерживать, чтобы уж не выглядеть совсем дикой и невежливой.

На столе, между тем, появилось огромное блюдо с мясом и какими-то белыми колобками вокруг. О, господи, как оно пахло: лугом, промытым дождём и согретым солнцем. Лесной завалинкой в тучный осенний день. Жменькой хрустально чистой воды, набранной в жаркий день из холодного родника. Жарким мексиканским перцем и изысканно тонкими восточными приправами. Альпийскими лугами, источающими мягкий, ни с чем несравнимый, сухой аромат прогретых до последнего лепестка и зёрнышка трав и цветов. Скошенной травой и деревенской проталинкой…

Белые колобки вокруг мяса оказались «галушками». Рядом с мясом появилась супница с бульоном. А к бульону Лина принесла свои творожные лепёшки — хингалш.

Я в жизни так вкусно не ела!!! Даже мама, которая с опаской подносила первую лепёшку ко рту, заохала и «замнямила», едва откусив первый кусок. Наши причмокивания, сладостные «Аааа…», полноротые «Ммммм…» были лучшими комплиментами хозяйке.

Лина не позволила маме помочь убрать со стола. Ловко, красиво и бесшумно они управились с пустыми блюдами вдвоём с Саният. А потом мы пили «долгий» чай и разговаривали.

— Лина, Вы самая настоящая чеченка? — спросила мама и покраснела.

— Конечно, чистокровная чеченка. А вы, американцы, какими нас, чеченок, представляли? — с улыбкой поддержала разговор Лина. Её глаза так и брызгали на нас задорными голубыми смешинками.

— Тёмными… Темнокожими, черноволосыми, черноглазыми.

— В общем, сплошная темнота и забитость, — рассмеялась Лина.

— Да нет, что Вы… Не совсем так. Но… по большому счёту… правда в Ваших словах есть, — моя мама смущалась и заикалась всё больше. — Мы только и слышим, как угнетают всех мусульманок. Как одевают в чёрные коконы, которые и одеждой-то не назовёшь. Как девочкам и девушкам запрещают учиться. Как насильно замуж отдают…

Мама остановилась, отдышалась и взглянула на Лину с виноватой улыбкой.

— Что же тут возразить? В некоторых странах так и есть. Но не у нас. Хотя и мы стараемся одеваться красиво, модно и опрятно, но скромно. Очень любим узкие длинные юбки, как на мне сейчас. Я сейчас пройдусь, а вы все оцените: женственно я выгляжу или нет?

Лина встала и маленькими, соблазнительными шажками, держа спину так прямо, что казалась выше ростом, прошлась по комнате. Плыла плавно, очень женственно, ни на секунду не забывая о гордой посадке головы. Это был почти танец! Такими женщинами любуются. Таких женщин уважают. За любовь такой женщины мужчины борются. Мы захлопали в ладоши.

Лина присела и сказала фразу, которая осталась со мной на всю жизнь:

— Женщины могут полуобнажиться, в знак феминистского протеста, например. Или даже оголиться. На публике. Только ни одну из них это свободной и счастливой не сделало. Я, кстати, врач. Кардиолог, — продолжила Лина. В России в санатории работала.

Тут она пристально взглянула на мою маму. Та вздрогнула.

— Я бы хотела Вас осмотреть, — сказала Лина.

Мама молча кивнула, и они вышли в соседнюю комнату.

Когда они вернулись, обе были бледными и расстроенными. В глазах своей мамы я прочла Печальный Приговор. Нет, не приговор дружбы. Совсем другой».

Из эссе «О дружбе» ученицы 12 класса Винсии В.

Глава 6. Верблюд — внедорожник, недетская война и выжить вопреки

Когда я открыла дверь в кабинет истории на следующий день, я тешилась лукавой надеждой, что после моего «блистательного» актёрского дебюта перед картой мира на прошлом уроке, одиннадцатый класс встретит меня по-человечески.

Как бы ни так! Обе принцессы смотрели куда-то в пустоту и с вызовом переговаривались на своём корявом языке.

Люк Скайуокер решил, видимо, придерживаться «тёмной стороны» своего папаши Энакина и мрачно, почти злобно ругался на тарабарщине с Дарт Вейдером. Причём, и принцессы и прочие «войнозвёздовцы» употребляли одни и те же слова. Снова и снова. Как у них самих уши не вяли, не представляю.

Звучало это, приблизительно так:

— Ты зат! Ту дат! Шааа!

— Зат ты ту! Ту зат зад! Шааа!

— Кашшшш!

— Ты кашшшш! Поп зат ты! — и в таком духе, притом с кислейшим выражением на лицах.

Мальчик с бархатными глазами говорил на каком-то, похожим на индийский (огни, анахата, шушасана — доносилось до меня), языке с девушкой за соседней партой. Два подростка-штурмовика шептались на совершенно незнакомом мне языке. И только многодетная чернокожая красавица со смешливыми, ироничными глазами, пыталась докричаться на чистом английском до девочки, которая почти лежала на последней парте. Девочка была чем-то на неё похожа: такие же мелкие, я бы сказала, деликатные черты лица и ироничный взгляд не детских глаз.

Я не очень представляла, что мне делать. Но знала точно, чего мне делать было нельзя. Я даже чувствовала, что и миссис Вия, директриса, очень бы не хотела, чтобы я это делала: обращать хоть толику своего учительского внимания на шутовскую группу в костюмах и заигрывать с ними.

Я поздоровалась. Написала тему урока: «Послевоенный мир: опять война? История в лицах: Судан».

— Как Вас зовут? — обратилась я к девушке на первой парте.

— Сиша

— Вы давно живёте в США?

— Два года.

— Вы сказали, что родились, жили, а потом бежали из Судана. Так?

— Да.

Я повесила на стену большую карту мира, показала, где находится Судан и коротко о нём рассказала.

— Судан — страна с долгой, трудной историей и богатой культурой. Это страна, которая своими богатствами всегда манила завоевателей. Мастер колониализма, Британия, и, родина древнейших цивилизаций, Египет поделили страну надвое в самом конце девятнадцатого века. С тех пор хрупкий мир в этой стране покинул её окончательно.

— А почему он был хрупким? — спросил на неплохом английском один из штурмовиков.

— Может быть, нам Сиша ответит, — предложила я.

— Настоящего мира у нас никогда не было. В стране живут самые разные племена. Причём, каждое считает себя главным. И постоянно это доказывает оружием. Те, кто занимается разведением верблюдов на продажу, одни из самых богатых.

— Почему?

— Потому что верблюд для пустыни — всё равно, что классный внедорожник для американских фермеров. Только лучше.

— Верблюд лучше внедорожника? Вы там, в Африке, видимо, совсем дикие, — не унимался «штурмовик». Лица за плотной маской было не видно.

— Может, и дикие. Только в 16 лет мы в памперсах не ходим, как ты. От тебя уже попахивает, между прочим. Ещё пару дней в этом дурацком костюме — и от тебя люди будут шарахаться.

Класс дружно захихикал. Все, кроме второго штурмовика. Я не вмешивалась. Мне было интересно, чем это может закончиться. Да и, по правде сказать, мой культурный шок резко накинулся на меня ворохом мыслей. «Неужели они не снимают свои костюмы даже ночью? А вдруг, меня, русскую, специально послали в класс, где у детей психические расстройства? И почему родители с этим мирятся? И т. д. и т. п.»

А Сиша продолжала:

— Некоторые племена — полностью кочевые. У них женщины даже детей на верблюдах рожают. Не останавливаясь по такому «ничтожному» поводу. Они и, правда, дикие. Тут ты прав — она посмотрела в прорези маски «штурмовика».

— Некоторые народности живут цивилизованно, по берегам рек. Они занимаются сельским хозяйством. Скот разводят. У нас много талантливых людей: художников, ремесленников, строителей. Но мы все говорим на разных языках.

— Но почему? — спросил мальчик с бархатным взглядом.

— Официально, те, кто на Севере, мусульмане, говорят на арабском. Мы, живущие на Юге, должны все говорить по-английски. Так власти требуют. А на самом деле каждый говорит, как может и на чём может. Многие говорят на языке Динка. Другие на Нуаре. И таких местных языков много.

— А ты на каком языке с детства говорила? — спросила вдруг «принцесса Лея».

— На английском и Динка. Ещё я читаю на арабском, но говорю на нём с трудом.

— Ничего себе!!! — подала голос миниатюрная, с приятным азиатским овалом лица, девочка. Она второй урок сидела рядом с «бархатноглазым», не издавая звука, но слушая почтительно всех, кто говорил.

— Да уж! Наверное, привираешь! — ехидно «молвила слово» вторая принцесса. — Мы за восемь лет испанский выучить не можем. А она, видите ли, три языка в африканских кустах изучила.

Сиша проигнорировала её, как нечто настолько пустое, что на это и грамма энергии и внимания тратить жалко. Она продолжила.

— Мой папа был известным политиком в нашей округе. Он закончил два университета. Мама была медсестрой. Папа был христианином, чёрным христианином. А моя мама — родом из Египта. А значит, мусульманка. Это она меня арабскому учила. Жили мы в любви и достатке. Хотя вокруг нас войны, большие и маленькие, не прекращались. Они начались между лидерами племён сразу после того, как мы стали свободными. Свободными и от Англии, и от Египта.

— А когда это случилось?

— В 1956 году. Но мир «задержался» на наших землях только на пару лет. А уж когда нефть обнаружили в Бентью, недалеко от нашего городка, война превратилась в настоящую гражданскую войну. Из тех, когда семья на семью, брат на брата идёт.

Тут решилась вступить в разговор я.

— Сиша, а что Вы можете сказать об Освободительной Народной Армии Юга?

— Она точно не была ни народной, ни освободительной, — мы, люди в Южном Судане так думаем. — Да, конечно, они стали бороться за выход из-под контроля Севера. Потому что там, на Севере страны, где находилась резиденция президента, вскоре был введён Закон Шариата. Север становился всё больше настоящим исламским государством. А мы, на Юге, были христиане. Особенно в тех провинциях, где были школы, больницы, библиотеки. Дети учились на английском. Женщины были уважаемы мужьями и властями. И жить по законам Шариата, как в Средние века, никто не хотел. Но, правду сказать, война началась, в основном, из-за нефти. Почти двадцать лет все воевали против всех: так нам, детям, казалось. Освободительной армии все боялись не меньше, чем правительственных войск.

— Но почему? Ведь эта армия за вашу свободу боролась? — спросил так неожиданно Люк Скайуокер, что все замолчали резко и «громко». Громкое молчание — это такая тишина, когда даже дыхание кажется неуместно громким.

— Я думаю, что война, любая война — межгалактическая, как у вас там, в Звёздных Войнах, или межплеменная, как у нас, — превращает воюющих в бездушных дроидов. В роботов. И очень быстро. Зверства обрушились на простых людей с обеих сторон. Те, кто из Освободительной Армии, стали арестовывать всех мужчин из посёлков и городов. Некоторые пропадали. Большинство насильно становились солдатами. Девочек и женщин похищали. Многих отдавали замуж. За военных командиров. Даже десятилетних. Непокорных убивали.

— А с твоей семьёй что было? — неохотно «выдавила «из себя вопрос принцесса Падме. Вероятно, её любопытство оказалось всё-таки сильнее, чем показное высокомерие.

— Папу забрали в Армию. Мама стала ходить в полицию и спрашивать, где он. После третьего раза ей пригрозили арестом. Вечером на наш дом напали: выбили все стёкла, увели скот, подожгли постройки во дворе. А утром следующего дня мы собрали пожитки и ушли. Мы решили добираться до города Джуба, на самом Юге. Там жил папин брат. Мы шли и шли. На третий день кончилась пища. Потом вода.

— А сколько вас было?

— Трое. Мама, моя сестра и я.

— Тебе сколько лет было?

— Мне — двенадцать, сестре — восемнадцать.

— И что дальше было?

— Мама поила нас своей слюной. Капала нам её в рот. Чтобы мы от жажды не умерли. Питались листьями. Иногда находили манго. Траву ели. Наконец, мы дошли до Джубы. Нашли дядю, и он нас принял как родных. Через неделю мама взяла нас за руки, и мы пошли к дороге, по которой пришли в город. Она остановилась, обняла нас и сказала:

— Больше вас я люблю только вашего отца. А он в беде. Я должна идти и быть с ним. О вас позаботятся. А отец — совсем один.

Она так плакала, когда всё это говорила, что мы и слов то разобрать не могли.

И она ушла. Больше мы её не видели.

Через три месяца война пришла в дом нашего дяди. Пока он отстреливался от солдат правительственной армии, мы с сестрой спрятались в кустах. Там мы просидели весь день, а ночью пошли. Я хорошо знала географию. Мы решили идти в лагерь для беженцев, на северо-восток. Мы шли днём, по жаре, потому что солдаты в это время спали. Было слишком жарко воевать. Они нападали на мирных жителей по ночам и ближе к рассвету. Поэтому ночью мы прятались в кустах. Однажды нас разбудили громкие крики на арабском. Это были правительственные солдаты. Они забрали нас в казарму. Меня поставили чистить туалеты, мыть обувь и собирать хворост для костров. А сестру отдали в жёны командиру.

— Вас хоть кормили?

— Почти что нет. А били каждый день. То не так на них посмотрела. То туалет не выдраила как следует. То на английском с сестрой разговаривала. Поводы были ежедневно. А скоро и меня замуж отдали. Заместителю командира.

Мы решили опять бежать. Дождались дня, когда солдаты легли отдыхать. Мы сначала спрятались в кустах, потом побежали. У нас даже одежды на смену не было.

— А куда, в этот раз, вы решили скрыться?

— Мы опять пошли на северо-восток. Туда, где были Красный Крест и где регистрировали беженцев. Сестра была беременная. Я отдавала ей и свою воду и фрукты, которые мы изредка находили.

— Сколько же вы шли?

— Где-то месяц. Наконец, мы увидели палатки и людей. Идти мы уже не могли. Мы поранили ноги, подхватили инфекцию, и ноги распухли. Страшно распухли. Стали толщиной с наши туловища. Так что к лагерю мы не подошли, а подкатились: мы легли на бок и катились по земле, помогая себе руками. Вскоре нас подобрали. Это оказался военный лагерь Освободительной Армии. Меня забрал в жёны их командир. Сестру заставили работать прачкой и поваром. Но она не могла. Её ноги становились всё толще и очень болели. Тогда её били. Я решила, что сбегу в соседнюю деревню, видневшуюся с холма, и найду доктора или лекаря.

— И тебе удалось? — шёпотом спросила принцесса Лея.

— Да. Хотя и у меня ноги ещё болели, но я доковыляла до деревни. Там нашла лекаря. Его звали Амос. Амос дал мне мазь и отвар. Он велел мне исхитриться и «доставить» сестру к нему в дом, чтобы вылечить её до конца. Через пару недель сестре стало лучше, и мы решили бежать в деревню. К Амосу.

— И что?! Неужели удалось? — громко, с уважением вскрикнул сам… Дарт Вейдер!

— Удалось. Мы стали жить у него. Амос же и роды у сестры принял. Родился мальчик. А меня вскоре Амос взял в жёны. Я его за это стала ненавидеть! А тут ещё он, то есть Амос, начал возмущаться тем, что младенец слишком голосистый. Он даже сестру пару раз избил: дескать, младенец спать ему не даёт. Когда ребёнку было месяца три, в дом лекаря нагрянули солдаты. Первым в хижину ворвался мой муж, заместитель командира отряда. Ни слова не говоря, он взвёл курок своего пистолета и прицелился в моё сердце. Так мне казалось… Что прямо в сердце.

— Он успел выстрелить?

— А где была сестра?

— А ты хоть на пол упала?

Резкий, режущий уши звук заставил всех вздрогнуть. Но это был всего-навсего дерзкий и громкий школьный звонок.

Всё, — сказала я. — Урок окончен. Мы очень благодарны Сише за то, с каким мужеством и достоинством она делится с нами своей историей. Мы дослушаем её на следующем уроке. И… спасибо всем.

Выходя из класса, я заметила, что штурмовики что-то яростно обсуждают, а Дарт Вейдер снимает свой плащ, капюшон и маску, закрывавшую глаза. И тут я его узнала! Это был точно он! Меня охватила неловкость смятения. Почти детский страх, глупый в сущности, но угнетающий тем, что ты не знаешь, как вести себя в такой ситуации.

Я вышла в коридор, вздохнула и решила, что следующий урок сам даст мне нужные подсказки. И успокоилась.

Глава 7. Счастье на колёсах, засада для старосты и вечеринка трёх сюрпризов

Социология была последним уроком в двенадцатом классе. В том самом, где я была «наставником». Урок прошёл быстро, легко и весело. Мы разговаривали о счастье. Но так как день был не совсем обычный — у старосты Джесса был День рождения, то разговор получился несерьёзным и шутливым.

Двадцати двум учащимся из двадцати семи (столько было в классе) хватило бы новой «крутой» машины, чтобы почувствовать себя по-настоящему счастливыми. Однако, семи оставшимся этого было мало. Они хотели мира, любви и взаимопонимания в своих семьях. В своих очень неблагополучных семьях.

На втором месте по популярности была мечта поступить в престижный колледж или университет. В Америке ежемесячные результаты тестов отсылаются во все высшие учебные заведения. Так что к двенадцатому классу выпускники получают приглашения из тех вузов, которым они «приглянулись». Часто «взаимной любви» не случается. Студент хочет в один колледж, но там ему не предлагают ни стипендии, ни работы, чтобы оплачивать образование. Обещают только дешёвый кредит, который он/она будут выплачивать почти пожизненно. Не меньше 25–30 лет. Мне даже страшно подумать, что случится, если в какой-то период (за эти 30 лет) выпускник окажется без работы. Я встречала таких людей. Они продают всё, чтобы расплатиться с банком: дома, машины, мебель. Потом начинают с нуля. И даже не жалуются. Говорят, что это возможность почувствовать себя молодым, голодным студентом и предпринять «свежий старт». За это я американцев очень уважаю.

Но своим детям такого бы не пожелала. Ни за какие «свободы»: слова, печати или ношения оружия. Я лучше бы попридержала язык (тем более, что никого не волнует моё «свободное мнение»), но была уверена, что детям и внукам не придётся однажды сидеть на узлах перед бывшим домом и объяснять своим детям, что в свободной стране ты свободен умереть с голоду или жить в ночлежке.

Желание быть счастливым в любви оказалось на седьмом месте. О своей семье, как о возможном центре счастья, не мечтал никто. Американцы задумываются об этом после тридцати пяти — сорока. Может быть, по этой причине большинство американских пап старые, скучные и важные. Они всегда во что-то «погружены»: в бизнес, работу, банковские долги и счета. Многие из тех, кого я встречала, неприступны для детей и почти всегда недоступны для жён.

Была, правда, одна девушка в этом классе, для которой любовь, и только любовь, казалась единственным правильным местом, где люди находят и своё счастье, и себя самих, настоящих, — но этой девушки на уроке не было. Это была Ламентия. И в данный момент Центр коррекции умственного здоровья как раз занимался тем, что корректировал эту её «наивную, эмоционально незрелую и по сути опасную» веру в целительную силу любви.

В начале урока мы коротко поздравили Джесса и отпустили его к отцу. Тот позвонил мне рано утром (он был уважаемым шерифом нашего округа) и попросил об одолжении: сказать Джессу, что его срочно хочет видеть отец, но не говорить, почему. Я догадалась, что речь шла о каком-то необычном подарке такому прекрасному, правильному, всегда ответственному сыну, каким был наш староста. Так что, когда отличница Софья вышла к доске и попросила желающих сказать пару добрых слов о Джессе, поднялся лес рук.

— С ним все считаются: и учителя, и тренер бейсбольной команды, и мы — твёрдо сказал единственный чёрный мальчик в классе. Его хитроватые глаза светились добрым уважением.

— Он всегда выручит, — добавил Фанки.

— Он — лучший питчер в округе. Только он может заставить команду бегать 10 раз по лестницам трибун на стадионе, когда воздух такой горячий, что вздохнёшь — и как крапивой по горлу полоснули.

— Он не употребляет грязных слов в разговоре с девочками.

— Он умный и много знает. Правда, списать ни за что не даст, но помочь эссе по-честному написать — не откажется.

— Он в нашей бейсбольной команде — лучший! Сколько раз игру спасал! Даже когда уже никто не наделся.

— Он симпатиичный, — лукаво подмигнув Джессу, пропела Тришка.

Тут я вспомнила, что пару раз видела Джесса, прикрывающего лицо капюшоном и чёрными очками, на последних скамейках спортзала, когда там проходили соревнования девочек по боксу. Мне показалось, что его глаза были «замагничены» на крепкой фигурке нашей Тришки: каждый её пасс, каждый выпад, подскок и оборот мистическим образом «управляли» головой Джесса. Она, голова, толкала вдруг челюсть вперёд. Или неожиданно резко дёргалась назад, как будто уворачивалась от удара. Иногда всё тело старосты подпрыгивало, и было видно, каких усилий ему стоило не броситься на арену и не «вырубить» окончательно соперницу Тришки.

При словах Тришки Джесс пошёл розовыми пятнами. Я решила его «спасти» и сообщила, что его срочно ждёт отец.

— Увидимся! — широко улыбнулся всем Джесс и поспешил к своей машине. Ездил он на стареньком Форд Фокусе. Его родители старались не баловать своего «успешного» сына и поощряли все его попытки начать зарабатывать деньги самому. Три раза в неделю Джесс развозил газеты. Ему приходилось вставать около часа ночи, чтобы до двух успеть в редакцию и забрать свежие пачки популярных изданий: ведь подписчики привыкли находить свежие новости под своей дверью к четырём утра. По воскресеньям он подрабатывал промоутером. Одетый в костюм Микки Мауса, он приглашал детей на детские сеансы, в кафе мороженное или просто фотографировался с малышами и туристами. Один раз в неделю он работал волонтёром в школьной библиотеке. Ему там не платили, но в его характеристике, знал Джесс, будет подробно написано, как профессионально он помогал иностранным учащимся работать с каталогом и находить нужную информацию в интернете. Джесс действительно был замечательным парнем.

Некоторые, правда, думали, что дружить с ним не получается. И никогда не получится.

Как говорила другая «звезда» школы Софья, он был слишком, даже чересчур правильным. А, значит, скучным и нудным.

В своей повести «Записки из подполья» Ф. М. Достоевский заметил, что общество, любое общество, никогда не будет полностью хорошим, благополучным и правильно организованным. Причина в том, что каждый отдельный человек имеет право на «каприз». На что-то, что государство не приветствует, люди вокруг тебя не понимают, а общественная мораль осуждает.

Но вот беда! Без этого «каприза» каждый, по отдельности, чувствует себя несчастливым. Капризы у нас разные. Значит, и тащат нас эти капризы в разные стороны. Какое уж тут общественное согласие и всеобщая «нирвана» благополучия!

Так вот… Когда мы обсуждали эту проблему на уроке, Софья заметила:

— Это Достоевский погорячился…. Насчёт того, что каждый свой каприз имеет. Он нашего Джесса не знал! Если бы общество состояло из таких, как Джесс, мы бы точно умерли со скуки в «раю всеобщего благополучия и единства».

— А ты что, считаешь, что надо поощрять всякие капризы? Все беспорядки с них начинаются. А заканчивается всё анархией и бунтом.

— А чем всё заканчивается, если наши капризы и маленькие прихоти насильно в себе прятать и подавлять? — не сдавалась Софья.

— Депрессией в каждом четвёртом американце, — поддержала подругу Тришка.

— Стрельбой по одноклассникам и учителям, — вставил своё слово Фанки.

— Нацией, сидящей на таблетке счастья. Я имею в виду всем известное лекарство, — прогнусавил Боб

— Наркотиками, — тихо, но очень жёстко сказал черноглазый, чернокожий, очень яркий в своей небесно голубой парке с капюшоном Рой.

Я вспомнила эту дискуссию, провожая взглядом скрывшегося за дверью нашего уважаемого старосту.

Вечером мы готовились устроить «surprise party» в его доме. Вернее, во дворе. Мама Джесса идею поддержала: она тоже переживала из-за того, что её такой серьёзный, хороший мальчик не имел настоящего друга. Поэтому она приветствовала всякие розыгрыши и шутки, надеясь, что Джесс хоть на время забудет о том, как надо и как правильно и будет веселиться, как получится и как захочется.

Винсия и Саният, которые тоже учились в этом классе, извинились за то, что не смогут помочь в организации вечеринки, и поехали с мамой Саният в больницу к Ламентии. У неё накануне случился нервный срыв после посещения матери и брата. Как выразилась Тришка:

— Когда у тебя нарыв, легче станет только после того, как он прорвётся. А у Ламентии мамаша с братцем — это особый вид нервного вируса. Называется «стервозник». К кому прилепится — у того и «нервный нарыв». Естественно, что он прорывается наружу в виде «срыва»: нервная система так себя защищает. Ведь от яда надо очищаться… Вы там Ламентию не журите за её срывы. И передайте ей, что мы её понимаем и любим.

Девочки ушли. Я принялась за проверку эссе. Читать, что думают мои взрослые ученики о любви, было так интересно, что я забыла о времени.

Джесс вошёл в большой строгий кабинет отца. Он не был уверен, чего ждать от этого внезапного вызова, но надеялся на приятный сюрприз. Он втайне думал, что отец получил ответ из Массачусетского Технологического Института. Положительный ответ. С приглашением стать студентом их сына Джесса Н. с предоставлением стипендии на весь курс обучения.

Но у отца в руках не было никакого конверта. На правой вытянутой ладони лежали какие-то ключи. Джесс замялся, не зная, что сказать. Отец широко раскрыл руки, подошёл к сыну и, неловко обняв и похлопав по плечу левой рукой, протянул правую Джессу.

— Это твои ключи от новой машины, сынок. Ты заслужил хороший мужской подарок к восемнадцатилетию. Мы с мамой так гордимся тобой, сын. Я — особенно!

У обоих мужчин повлажнели глаза. Именно ради таких моментов и жил, в сущности, Джесс. С ранних лет он знал, в чём цель его жизни. Быть лучшим! Быть первым! Быть правильным! Быть отцовской гордостью! И он сделал это!

Отец подвёл его к окну. Перед полицейским управлением, выделяясь как белый лебедь серди чёрных уток полицейских машин, горделиво сверкал белизной новенький Ниcсан GTR. Машина, которая стала мечтой стольких американских подростков после реалити шоу «Большой тур». Джесс ещё раз обнял отца. Расплывшись в почти детской, мальчишеской улыбке, он сбежал вниз, на парковку и под радостный полицейский хор «Happy birthday to you!» сел в машину.

— Ну, сынок, с богом! Ты знаешь, как вести себя за рулём и на дорогах. Помни, что твой отец не совершил ни одной аварии за 32 года вождения. Будь достоин нашей семейной традиции.

Джесс газанул, счастливо помахал рукой «хору полицейских» и рванул вперёд. Он решил добираться до дома по безупречно гладкой, скоростной 75ой трассе. Напевая любимую «дорожную» песню отца «Hit a road Jack…», Джесс старался не разгоняться больше, чем 70 миль в час, но на новой машине это оказалось делом трудным. Автомобиль летел как ласточка: казалось, колёса вот-вот потеряют сцепление с дорогой, и он будет парить над идеально ровным полотном. Он даже ударил лихо по рулю и, подпрыгнув, неожиданно для себя самого заголосил песенку из известного клипа «And I am happy!» Я счастлив! Для полного счастья, однако, чего-то не хватало. Может, каприза, о котором «развела» дискуссию миссис Ти? Ну да русские всегда всё усложняют. Им всегда чего-то не хватает для счастья. Джесс задумался. Но ведь и ему явно хотелось чего-то ещё, чтобы быть совсем счастливым. Может, русский писатель прав.

И тут он понял, что было его, только его, Джесса Н. капризом. Но впустить это «озарение» в ум, душу и сердце он не успел. Пришлось сосредоточиться на быстрой смене полос. Со скоростной левой ему надо было срочно перестроиться в крайнюю правую и приготовиться к выезду на сто первую окружную дорогу. А оттуда рукой было подать до дома. Он решил обдумать свой каприз чуть позже. Однако, оказавшись на родной «старушке» 101, он с трудом поверил своим глазам: правая полоса, которая ему была нужна, была перекрыта. Какой-то жёлтой в крапинку лентой. Такой, какими в фильмах огораживают место преступления. За лентой что-то лежало. Нечто, похожее на куль.

Джесс с сожалением заглушил мотор и вышел из машины. В следующую секунду на него набросились три человека в масках, чёрных, армейского стиля плащах, и таких же чёрных беретах. Джесс успел заметить, что они выскочили из густых кустов на обочине. Потом он отключился: глаза закрыла чёрная повязка. Тело оказалось туго связанным верёвками. Во рту кляп. Он чувствовал, как его куда-то волокут. Бандиты тихо переговаривались, а один даже подхахатывал. Джесс ощутил царапающие пальцы на лице. Это могли быть ветки кустов ежевики, щедро растущей вдоль дороги. Тело ныло от врезавшихся верёвок. Но он, спортсмен, мог эту боль просто не замечать.

Ужас заморозил его волю в тот момент, когда он услышал звук взревевшего мотора своего Нисана. Звук быстро удалялся. Скоро он совсем затих. Но тут взревел всей мощью молодого натренированного тела сам Джесс. Это не помогло. Тряпка и не думала покидать его рот. Тогда он стал копить слюну и мочить то, что было во рту. Он надеялся, что сумеет напрячь лёгкие и вытолкать языком и потоком воздуха мокрый и скользкий кляп. Одновременно он подставил руки под острые ветки и стал перетирать верёвку. Он понимал, что у него может ничего не получиться. Но голос тренера: «Ты это сделаешь, сынок!» заряжал его злым упрямством.

Компания «отрывалась» по полной. Радио переполняло салон звуками последних «дорожных» хитов, мотор работал, как сто раз проверенный ракетный двигатель, а дорога была нереально пустая для этого времени дня. Солнце уходило с дежурства, лениво перебирая лучами по вершинам зелёных холмов. Сладкий океанский бриз добрался, наконец, до раскрытых окон машины, но остудить слишком раскалённые головы угонщиков ему не удалось. Пассажиры на заднем сиденье завопили в два голоса простенькие слова очередной глупой песни, и автомобиль рванул вперёд ещё мощнее. Никто и не подумал останавливаться, когда окрестности наполнили громкие полицейские команды.

— Нисан Джи Ти Ар! Немедленно прижаться к обочине и остановиться! Повторяю…

Друзья ничего не слышали, потому что никак не ожидали услышать нечто подобное. Ведь всё было продумано до мелочей.

Но об одной «крупной мелочи» они не знали. Прежде чем благословить сына в дорогу, его папа установил в машине жучок. На всякий случай… Подростки такие непредсказуемые!

Когда шериф, он же отец Джесса, увидел тех, кого полицейские выводили из машины, он остолбенел. Он, крутой коп, повидавший за свою службу всякого и разного, застыл, как перепуганный на смерть мальчуган. Говорить он не мог. Да и говорить было нечего. Такой безобразной, невероятно наглой ситуации он и в мыслях не допускал. Его руки сами сложились в могучие кулаки-кувалды, и он медленно, глубоко дыша на каждом шаге, подошёл к одетым в чёрное угонщикам.

— Где Джесс? — прорычал он, оставив все выяснения на потом.

— Там, в кустах… Ну, сразу после съезда с семьдесят пятой…

Пока двое полицейских упаковывали хулиганов в свою машину, отец именинника круто развернул свою Тойоту и умчался в обратном направлении.

Джесса на обочине дороги не было. Шериф нашёл примятые и местами сломанные кусты ежевики, след и вмятины от тела, которое либо ползло, либо волочилось по земле в чьих-то руках, но никаких следов крови или борьбы не обнаружил.

Отец пропавшего парня расправил плечи и, не давая себе и секунды на размышления, почти взмыл над дорогой по пути в полицейский участок.

Глава 8. Четвёртый лепесток, парашют любви и мистер очарование

«Я всегда была четвёртым лепестком в ромашке», — сказала я.

— Как это так — четвёртым лепестком? — не поняла Винсия.

— Ну, ты же знаешь, как гадают на ромашке: любит — не любит. Так вот, если у ромашки только четыре лепестка, то всегда получается «не любит».

— А на кого ты гадаешь?

— Да ни на кого. Это я — четвёртый лепесток. Это меня никто никогда не любил. И не полюбит.

— С чего это ты взяла, что тебя не любят? А мама? Брат? Папа?

— Я — случайная дочка. Так мне мама объяснила, когда первый раз на улицу выгнала.

— На улицу? А сколько тебе лет было?

— Четыре. У неё ухажёр был. Богатый. Злой. Все в нашем баррио его боялись. Он пришёл, она меня и выгнала. Хотя знала, что в нашей деревне неспокойно. Стреляют.

— У вас что, война была?

— Почти. Всё из-за подпольной торговли. Мы же в Мексике прямо на границе жили. То в кустах стреляют, то рядом с дорогой взорвётся что-нибудь. Я убежала в овраг, неподалёку. Нашла там пару кустов, под ними и спряталась. Было очень жарко. Я голову под нижние ветки просунула, а ноги под себя поджала. Так и пролежала до вечера. Пока не стемнело. Пить очень хотелось. Прямо умирала от жажды. Но не шевелилась. А домой к ночи вернулась

— И мама тебя не искала?

— Нет. Ещё накричала, что рано пришла. Гость её всё никак не уходил.

— Жених, что ли? У тебя мама очень красивая. Как с конкурса красоты…

— Она и была королевой красоты в школе. Или позже. Не знаю. Знаю только, что папаша моего брата тогда её к себе в дом и забрал. Но не женился. Скоро он её с ребёнком из дома выкинул. Так она рассказывала.

— А твой папа? Он куда делся?

— Он был американцем. Бабушка говорила, что он в маму сильно влюбился. Потом уехал. В Америку вернулся. Писал маме, но она почему-то запретила о нём говорить. Даже имени его слышать не могла. А мне сказала, что я — случайный ребёнок, о котором она бога не просила.

— Странная история. А ты письма его не пробовала тайком почитать?

— Мама эти письма сжигала. И когда жгла, злобой исходила. Ненавистью. А иногда казалось, что она боялась его писем.

— Ну, может, хоть одно сохранилось? Мы бы папу твоего нашли. Он бы так обрадовался, узнав, какая умная и красивая у него дочка.

Я заплакала. Бабушка осталась в Мексике и здесь, в Соединённых Штатах я была с матерью, которую ненавидела, и братом, которого боялась. Деньги на переезд собрал брат. Он надолго исчезал из нашей деревни. Потом появлялся. Иногда с молодыми красивыми девушками. Каждый раз с новой, и каждый раз говорил, что это его невеста. Потом они уезжали в город. Обычно на 2–3 месяца. А возвращался он всегда с деньгами либо один, либо с новой «невестой».

Была ещё одна вещь, которую я не понимала. Мой брат ненавидел моего отца даже больше, чем мать. Называл его не иначе как «америкос» и запрещал бабушке даже вспоминать о нём.

Я работала с малых лет. Вот уж «кто» меня любил — так это работа. Улицы мела. В подъездах кондоминиумов убиралась. Булочки из пекарни клиентам в пять утра разносила.

— Ламентия, милая, но здесь, в Калифорнии, тебе стало легче жить?

— Труднее. Да, всё изменилось, когда мы приехали жить в Америку. Здесь я встретила тебя и Саният. И, к своему несчастью, поняла, что такое дружба и любовь.

— Но почему «к несчастью»? Я так и обидеться могу, — ничего не понимая, возразила Винсия.

— Всё просто. До этого я не знала, как сильно меня не любят. Почувствовав любовь, я поняла, что такое «абсолютная нелюбовь». Теперь, когда я встречаю любовь, то радоваться долго не умею. Потому что там же, где парит парашют любви, во мне всегда летает белый, намертво оторванный от цветка, лепесток «нелюбви».

— Слушай, Ламентия, ты так красиво и изящно говоришь! Ведь и правда, любить — это как на большом розовом парашюте в небе лететь. И дух захватывает, и сердце холодеет, и голова кружится от счастья. И всегда немного страшно: а вдруг счастье кончится, стоит на землю опуститься? А вдруг не удастся благополучно приземлиться?

— Ты тоже об этом думаешь? Хотя бы иногда?

— Конечно! Только вот выразить свои чувства так, как ты, не умею. У тебя писательский талант. Тебе надо записаться на курс «креативного, творческого письма».

— Уже записалась. А ещё не факультатив по русской поэзии. Мне Лермонтов очень нравится. Я думаю, что он был таким же несчастливым, а, может, и нелюбимым как я. Только в тысячу раз умнее.

— Ух ты! Будет о чём поговорить в нашей любимой комнате, дома у Саният. А я сейчас религиозные источники на трёх языках читаю.

— Это на факультативе по «Сравнительному Религиоведению»?

— Да. Так интересно! Коран читаю на арабском. Библию на латыни и английском. А Пятикнижье на иврите. Юмор в том, что ни на одном из этих языков я не говорю.

— А я никак не могу дописать сочинение-рассуждение о любви. По социологии. Ладно, пора взять себя в руки и закончить его. Я побегу в библиотеку. Увидимся у Саният.

— Слушай, Ламентия, пожалуйста, принеси своё эссе к Саният. Почитаем вместе. Поспорим.

— Я подумаю. Было бы что нести… Пока!

Глава 8. Четвёртый лепесток, парашют любви и мистер «очарование»

«День, когда я родилась, был влажным, серым и печальным. Так, во всяком случае, говорила моя бабушка. Над нашим посёлком висела мелкая сетка мокрой взвеси. Таких маленьких капелек, которым не хватает силы превратиться в дождь и упасть на землю, блаженно расползаясь лужами и ручейками. Таких робких и испуганных, что им не хватает смелости прицепиться к пузырькам воздуха, налиться светом и влагой и зашуметь весело и беззаботно, тарабаня по крышам, игольчато щекоча листья деревьев и нежно умывая цветы и травинки.

Я иногда думаю, что уныние, расползшееся по нашей деревне в тот день, умудрилось «пометить меня», прикоснувшись к сердцу своей вялой липкой рукой. С того самого момента, когда я осознала себя человеком, а было мне четыре года, я чувствовала, где во мне живут уныние и тоска. Сначала они были маленькими и трусливыми. Но я росла, и они росли вместе со мной. Они, правда, очень испугались и даже решили сбежать, когда я вступила в «Приговор Дружбы». Винсия и Саният так согревали меня своим сочувствием и пониманием, что, тусклые по своей природе тоска с унынием, хитро уползали в свои убежища и сидели там смирно. До поры до времени. Потом накидывались на меня с новой силой. Уныние гасило все яркие мысли и мечты. Оно исподтишка, коварно и незаметно растворяло их в скучной и промозглой влаге сомнения. А тоска любила подкрасться к сердцу и, привечая его притворной заботой, принималась за генеральную уборку. Она начисто выметала из него радость и надежду, а в освободившиеся уголки тут же просачивались печаль и безверие.

Но однажды всё изменилось. Мне было 14 лет, когда я встретила Его. Он был братом школьной знакомой, которой я помогала с испанским языком. Он был старше. Он был умнее. И он был счастливее меня по натуре. В его глазах всегда плясали искорки смеха, а лицо украшала неизменная дружелюбная улыбка. Лицо было неправильным, но притягивающим к себе взгляды всех девушек. Глаза, голубые, как не проснувшееся до конца небо, смотрели на собеседника с забавным интересом. Он как будто радовался каждому новому встречному, потому что каждый новый встречный обещал новые тайны, новые чувства и новый опыт. Было невозможно не улыбнуться ему в ответ. Было немыслимо не заговорить с ним после первого приветствия. Было неправильным не раскрыть ему душу. Было невообразимым не разрешить ему прикоснуться к себе. Поэтому я ему сдалась со всей мыслимой, вообразимой и возможной радостью. И была уверена, что это — правильно.

Я чувствовала себя нужной. Я думала о себе, как о ценности, которую открыл во мне Он. Я ходила в школу с глупейшим выражением «всемирного счастья и благоденствия» на лице. Я даже избегала встреч с подругами, боясь потерять хотя бы минуту из того времени, которое могла дать ему. Я продолжала работать в кафе три раза в неделю, но даже там всё изменилось. Потоки моей доброжелательности прямо-таки «дырявили» карманы посетителей, и они оставляли мне всё больше чаевых. Те, кто помоложе, неуклюже просили меня о свидании. Те, что постарше, обращались ко мне «дочка» и спрашивали, где меня так хорошо воспитали.

Но самое невероятное было впереди. Однажды Он заехал за мной домой. Мы собирались в кино. Моя привычно недовольная мамаша вышла меня проводить. Он стоял на крыльце, и, увидев её, заулыбался с таким искренним изумлением, так ловко поцеловал ей руку и смущённо заглянул в её глаза, что она выпрямилась, как на кастинге перед камерами и заворковала голосом весенней певчей птички. Вечером, когда я вернулась, мамаша даже буркнула о Нём пару одобрительных фраз.

Так я летала, парила, совершала самые рискованные пируэты на своём первом парашюте любви. Я не думала об искусстве приземления. Я не вспоминала о стропах безопасности. Я выбрала «не думать» об опасностях падения. Я просто многого не знала и не понимала в свои 14 лет.

Я не знала, что очаровательный мужчина очаровывает всех. Я не хотела думать о том, что очарование для всех означает отсутствие любви для одной. Я в упор отказывалась замечать, что Он назначает встречи всё реже. Я беспечно верила Ему, когда он исчезал на пару-тройку дней: работа есть работа.

Я так и не приземлилась. У меня даже не было шанса коснуться ногами твёрдой, пусть и недоброй, земли. Я просто упала в такое гнилое болото тоски, из которого до конца мне выбраться так и не удалось.

Часть I сочинения-рассуждения «О любви» ученицы 12 класса Ламентии С.

P.S.

Уважаемая миссис Ти! Диалог с Винсией включён в эту работу с её согласия. Я обещаю написать вторую часть на следующей неделе».

Я грустно вздохнула и положила в папку эссе Винсии о дружбе и сочинение Ламентии о любви. Доктору Хат они могут оказаться полезными.

Тихо и грустно захлопнулась за мной дверь класса. Но тут громко и заливисто затараторил мой телефон.

— Это Миссис Ти? — голосом шерифа прорычала телефонная трубка.

— Да. Это я.

— У школы Вас ожидает полицейская машина. Выходите, садитесь, не задавайте глупых вопросов и …. Мы Вас ждём.

— Где ждёте?! Кто ждёт?! — но трубка недоумённо молчала. Я поспешила к выходу.

На парковке действительно стоял всем известный автомобиль самого шерифа. За рулём сидел незнакомый мне полицейский. Я молча расположилась на заднем сидении, промямлила «здравствуйте, сэр», и автомобиль рванулся с места, как безумная крышка с перекипевшего чайника.

Глава 9. Сюрприз № 2, трусы в полосочку и торт из Канады

Машина остановилась так же бесцеремонно и неожиданно, как десять минут назад сорвалась со школьной парковки. Меня тряхнуло, да так грубо, что я чуть не прикусила себе язык.

— Это нехороший знак, — кольнуло в мозгу. — А, может, наоборот? К тому, что язык надо попридержать в безопасном месте и сильно им не размахивать?

Эти мысли меня развеселили, и в полицейский участок я вошла в хорошем, задорном расположении духа. Моё настроение подскочило до шкалы «Ух ты!», как только я прислушалась к звукам, доносившимся со второго этажа. Я поняла, что меня позвали на репетицию. Скорее всего, здесь последний раз «прогоняли» мини спектакль для именинника Джесса.

— Я всяких оболтусов повидал!!! Я злодеев всех марок и калибров обезвреживал!!! Но такого…??!! — бархатистые раскаты густого, хорошо поставленного баритона, почти оглушили меня.

Вероятно, репетировали какую-то сцену на ферме или в цирке. Тоненькое блеяние и, похожее на лисье, жалобное тявканье грустно затянули свою партию, как бы подчёркивая властную мужественность основного героя.

Интересно, чего они от меня хотят? — мелькнуло в голове. — Может, я им на роль мудрой черепахи или злодейки вороны нужна? — развлекала я себя глупыми догадками.

В тот момент, когда моя нога шагнула на облезлый пол коридора, за дверью справа раздалось:

— Но это же часть Сюрприза! Всё вышло круче, чем ожидалось! — «разразился» менее бархатным, но тоже очень сочным и уверенным баритоном второй герой.

Я вошла в комнату. Прямо напротив двери сидели арестованные злодеи. Я поняла, что они арестованы, разглядев наручники на уныло лежащих на коленях руках. То, что именно они и есть злодеи, было легко понять, поймав испепеляющий взгляд шерифа, обращённый к трём поникшим лицам. Ну а догадаться, как зовут злодеев, не составляло труда даже мне: Фанки, Боб и Печальный призрак. Смущало только их облачение: длинные полувоенные френчи, дурацкие чёрные береты и под этим всем…

потрёпанные, рваные, как того требовала мода, непомерно огромные, мешковатые джинсы.

— В этом спектакле все роли уже заняты, — поняла я. — Зрителей не хватает! И злого театрального критика. А, может, наоборот, доброго.

Действие, между тем, продолжалось.

— Как ты посмел связать моего сына и угнать новёхонькую машину?! Это же ты всё придумал?! Ты же у нас главный школьный клоун! Джокер № 2! Так ты себя называешь?! — дрожжи гнева раздули щёки шерифа до ушей. Гордый крючковатый нос неведомым образом «обкурносился», и дырки ноздрей угрожающе приподнялись, извергая горячее презрение. Они казались двумя дополнительными глазами, сверлящими подозреваемого.

Фанки, которому адресовался яркий монолог главного героя, опять невнятно заблеял.

— Встать, когда с тобой шериф разговаривает! В камере, на нарах насидишься!

В обычной ситуации новомодные джинсы-мешки обязывали героя лихо втянуть носом воздух, издавая как можно более неприличный звук, а следом также лихо, особым жестом подтянуть джинсы и подняться с места, нацепив наглую, туповатую ухмылку на небрежно открытый рот. Но не сейчас…

Фанки проворно вскочил, джинсы резво и весело поехали вниз, и нам предстали вполне семейные широкие трусы в жёлто-голубую полосочку. Трусы выглядели нарядно и, главное, безобидно. На них все и уставились.

Хохот, более напоминающий гоготание молодых гусей на воле, развеселил даже решётки на окнах. Они заскрипели, задрожали и пустились беззаботно дрыгаться и дребезжать, поддерживая компанию. Громче всех смеялся шериф. Он не мог даже стоять на месте. Согнувшись пополам, он переползал из одного угла комнаты допросов в другой, держась за всё, что попадалось под руку. Даже моему хвосту на голове досталось. Мой слишком натуральный крик и прекратил эту вакханалию.

— Так вы что, такие простенькие и глупые, что поверили в ваш арест?!! Или вы вообще не американцы, чёрт бы вас побрал?!! Вы же знаете, что настоящая вечеринка-сюрприз, это такая, где первый сюрприз выглядит «невинным сюрпризиком», а вот второй, тот которого никто не ожидает, — это и есть сюрприз!

— А третий бывает? — почти со страхом спросила я, хотя на тот момент не понимала ничего ни про первый, ни про второй. Я просто подумала, что, может быть, меня в качестве третьего пригласили. Что там после ареста следует?! Ага, тюрьма. А что? Все на вечеринке спрашивают:

— А почему миссис Ти не пришла? Может, с ней что-то случилось?

И тут раздаётся звонок из полиции (а, может, из центра психического нездоровья, благо, что он рядом с участком):

— Ваша учительница у нас. В камере. Демонстрировала буйное поведение. Выпустим под залог в 5 тысяч баксов. Собирайте… собирайте…

Мои нездоровые фантазии прервал Джесс. Захлёбываясь от восторга, он рассказал, как классно его упаковали в верёвки, кинули в колючие кусты и угнали его красавицу! Новёхонькую модель Nissan GTR.

Когда его отец прибыл на «место преступления», сына он там не обнаружил. Это был единственный момент, когда он действительно испугался.

Джесс объяснил, что в их бойскаутском отряде 112А были японские школьники. Они и научили бравого старосту выпутываться из самых тугих пут. Джесс на ощупь нашёл особо колючую ветку и стал спокойно, но сильно перетирать верёвки на правой руке о колючки. Как только он освободил руку, развязать остальные верёвки оказалось делом пяти минут. Он выбрался на дорогу, остановил машину и добрался до полицейского участка ещё до того, как туда доставили арестованных «угонщиков». Джесс был совершенно счастлив! Джесс пылал благодарностью и симпатией к друзьям, которые устроили такой незабываемый День Рождения. Понемногу все расслабились и успокоились. Основным героем всё же был шериф, так натурально разыгравший арест и неминуемое наказание обнаглевших злоумышленников. Сюрприз № 2 удался!

Между тем, телефон в «допросной» не умолкал. Звонили шерифу, допытываясь, куда пропал Джесс. Он должен был приехать домой где-то с час назад. Все гости, не говоря о маме, заволновались и обзванивали всех подряд: соседей, школу, полицию.

Надо было торопиться и успокоить собравшихся гостей. Тем более, что Сюрприз-пати только начиналась.

Я ехать со всеми не собиралась. Мне надо было доставить в больницу творческие работы Винсии и Ламентии. Возможно, доктор Хат их ждёт не дождётся. Извинившись и поздравив ещё раз Джесса, я намеревалась тихонько ускользнуть. Не тут-то было! Мягкая, но тяжёлая рука шерифа прилепила мои ноги к полу.

— Что это Вы, миссис Ти, как ящерица от крокодила уползаете? Вас у нас дома столько детей ожидают! Да и моя супруга кое о чём хотела с Вами пошептаться.

Я извинилась ещё раз и объяснила ситуацию. Шериф посерьёзнел за какую-то долю секунды.

— Кстати… У меня к Вам тоже секретный разговор имеется. Отойдём в сторонку.

Вы знаете, что сегодня ко мне заходили Саният с мамой и Винсия?

— Нет.

— Они заявление оставили.

— На кого? И по поводу чего? — задняя стенка изрядно потрёпанного учительского горла вдруг стала сухой и шершавой, как наждачная бумага. Я беспомощно искала воду. Горло першило и горело.

Отец Джесса понял, что со мной что-то не так, усадил меня на стул и открыл бутылку питьевой воды.

Пока я успокаивалась, он взял со стола, заполненный мелким подчерком Лины (мамы Саният), бланк и поднёс к глазам.

— Не переживайте Вы так! Заявление написано не на кого-то, а о чём-то. Официальная, я бы сказал, просьба. Они просят меня начать процедуру установления личности и места проживания биологического отца Ламентии. Брат Саният проходил практику в Мексике, в Акапулько. Устроился докером в порт. Перед отъездом Ламентия попросила его отыскать её бабушку, которая живёт в деревне, высоко в горах, в окрестностях Акапулько. Красивейший, кстати, город. Вы там были?

— Была. Меня там мафия чуть «навечно» не оставила. Пейзажем любоваться.

— Да что Вы? Вот это приключение! И как Вам удалось на них нарваться? Это ведь как постараться надо, чтобы мафиози лицом к лицу встретить!

— Я стала фотографировать людей, живущих в коробках, ящиках, рваных палатках прямо на крышах жилых зданий. Взобралась сначала на дерево. Потом осмелела и решила с этими несчастными поговорить. Я ведь свободно на испанском говорю. Как бандиты подошли, я не заметила. Вдруг мой фотоаппарат полетел на землю. Руки оказались за спиной. А сама я ни двинуться, ни головой повернуть не могла: меня взяли «в замок» четверо больших и накаченных гериллос.

— И как же Вы сбежали? Как скрыться удалось?

— А я и не сбегала. Это было невозможно. Я просто начала разговаривать с ними.

Сначала они рты раскрыли и кулачищи расслабили от удивления. Они были уверены, что я — гринго! Американка с круизного лайнера. Журналистка. А когда я им растолковала, что родилась в Советском союзе, Испанский выучила в Российском университете, где преподавателями были испанские антифашисты, участники Гражданской войны 1936–1939 г. — эти бандиты превратились в симпатичных гостеприимных хозяев. Меня накормили. Показали, в каких унизительных условиях живут миллионы (по их словам) людей. Накупили мне сувениров, рассказали всю историю Мексики, начиная с Кортеса, и проводили на корабль. В подарок мне подарили волшебной красоты и тонкой ручной работы мексиканское бальное платье. Белое с чёрными кружевами. В тот же вечер я выиграла главный приз на конкурсе «Мексиканские Мотивы». На корабле. Вот такие у меня воспоминания об Акапулько.

Шериф слушал мой рассказ со слегка отвисшей челюстью. Но ни одного вопроса он не задал.

— Ну, значит, Вы знаете, что Акапулько окружён горами. Растительность там такая густая, что скрыться от властей труда не составляет. Вот почему многие обездоленные, совсем без средств люди, селятся в маленьких деревушках среди джунглей, скрываясь и от налогов, и от бандитов. Одно такое место Ламентия и показала на карте, попросив держать всё в полной тайне. Брат Саният бабушку Ламентии нашёл. Она тяжело болеет, соседи за ней ухаживают. Ум у старушки ясный, и она вспомнила, как звали отца Саният, где и кем он работал.

— И что же он делал в Мексике?

— О! Это самое интересное! Похоже, вот он-то как раз и был журналистом. И не простым. Он работал на правительство. Как я могу догадаться, добывал информацию о подпольном бизнесе: торговля людьми, рабский труд, войны между нарко — баронами.

— Да где же сейчас рабский труд используется? Ведь XXI век на дворе!

— Да везде! У нас, в США, например. Особенно детский и женский труд. Мы думаем, не менее трёхсот тысяч рабов здесь, под носом у всех, трудятся. Ну да речь сейчас не об этом. Я принял заявление и намерен начать поиски. Просто решил Вас поставить в известность. Так будет правильно.

Я поднялась и протянула шерифу благодарную руку. Пожатие было крепким и обнадёживающим.

— А по поводу бумаг для доктора Хата не беспокойтесь. Мы сейчас нашего курьера к нему пошлём. Кстати, человеку в форме всегда легче добраться до врачей в этом центре. А Вы сейчас помчитесь догонять компанию. На мотоцикле.

В этот раз челюсть провисла у меня.

— Мобильный полицейский отряд такие Харли Дэвидсоны получил! За пять минут долетите до места! Или Вы боитесь?

— Ещё чего! В городе Коврове, недалеко от Москвы, где я прожила 19 лет, каждый второй на мотоцикле в школу и магазин ездил. Так что я привычная.

На том мы с отцом Джесса и распрощались. Он пообещал пригнать мою Вольвочку прямо к дому.

Я, конечно, приврала о каждом втором. Скорее, каждый четвёртый в городе Коврове зажигал на маленьких, но очень юрких и шумных местных байках. Ну а насчёт того, что я привычная к быстрой езде, я не просто приврала, а крупно наплела. Но кое-какой опыт у меня был. Так что я дала мотто — копу обрядить себя в шлем, и мы помчались.

Путь к дому Джесса оказался необычным. Основная часть дороги тянулась неровной береговой линией вдоль быстрого ручья. Правая сторона этой узкой, больше похожей на тропинку дороги, была сплошной стеной довольно густого, душистого леса. Один раз на дорогу выпрыгнул кролик, и водитель так резко свернул в сторону, что я в панике ухватилась за его форму, почти стянув бедного парня на землю.

Джесс жил на ранчо. Большой старинный дом был низеньким, как все дома в Калифорнии, но длинным и умно спланированным. На лужайке перед домом нас встретили разгорячённые ожиданием и неизвестностью гости. Именинник стоял около закрытой входной двери и что-то на ней изучал. Это оказалась часть третья «Сюрприз-пати». На плакате я прочитала: «Твой главный сюрприз требует таланта кладоискателя! Так что в путь! Первый пункт с инструкцией находится на дереве, с которого ты упал в 5 лет. Инструкцию тебе передаст агент, которого ты должен приятно удивить. Удачи!».

Глупо и счастливо улыбаясь, наш староста отправился в чащу сразу за задним двориком дома. Все поспешили за ним. Джесс ходил туда-сюда, по кругу и назад, но вспомнить, с какого дерева он упал тринадцать лет назад, он не мог. Вдруг нежный голосок пропел:

— Иди прямо. К заходящему солнцу. Я жду тебя.

Джесс рванул вперёд покруче, чем Харли Дэвидсон, и через пару минут оказался рядом с развесистым старым тополем. На нижней ветке сидела Тришка. Она была прекрасна: элегантно убранные в локоны волосы открывали высокий лоб с умными, хитрющими серыми глазами. Романтическая причёска подчёркивала скорее дерзкое и шкодливое, чем сентиментальное, выражение яркого лица. Казалось, что всё в этой девочке противоречит друг другу. Великоватый для нежного овала лица нос задиристо и курносо спорил с мягкими скулами. Сами скулы так победно тянулись к вискам, что выражение лица у Тришки всегда было немного удивлённое и радостное. Небольшой рот вечно соперничал с пухлыми щёчками на тему: кто первый заставит хозяйку улыбнуться. И все эти несуразицы (с точки зрения скучного специалиста по красоте) изливались на вас таким потоком обаяния и тёплой энергии, что в присутствии этой девочки невзгоды казались мельче, радость глубже, а мир — добрее.

Тришка держала в руке послание. Нетерпеливый хор закричал:

— Ну же, Джесс! Ты должен её приятно удивить!

Джесс побледнел, встряхнулся, как будто избавляясь от своего аршина прямолинейности и занозы неловкости, и, глядя прямо в глаза девушки, твёрдо и громко сказал:

— Ты — мой каприз! Без тебя в моей жизни нет радости…

Он помог Тришке спуститься вниз и, ловя момент полного молчания собравшихся, продолжил:

— Будь моей девушкой, Патриция, и я никому тебя в обиду не дам.

Тришка встала на цыпочки, бесцеремонно притянула правое ухо Джесса к своим губам и что-то тихо ему шепнула. Наш староста одарил нас такой счастливой и глуповатой улыбкой, что все всё поняли и зааплодировали. Я с изумлением увидела слезу на лице Фанки. Слеза была светлая и лёгкая.

Джесс прочитал инструкцию и устремился вглубь леса. Мы поспешили за ним. Пройдя не меньше километра, Джесс остановился. Перед ним лежала старая газовая труба. Труба была длинной, её другой конец терялся в густых кустах на обочине леса. Не раздумывая, Джесс встал на корточки и заполз в широкое чёрное отверстие. Мы прочитали брошенную им записку: «Проползи до конца трубы, там тебя встретит следующий агент с указаниями, что делать дальше».

Через несколько минут нас оглушил вой и истошный крик. Все замерли. Тришка первой бросилась вдоль трубы, но на том конце никого не было. Вопли неслись из трубы. Фанки, не долго думая, вполз внутрь с другой стороны и скоро тоже растворился в ржавом тёмном пространстве. Крики повторились, потом затихли, и вскоре из мрачного отверстия показался мощный зад Фанки. Он тащил наружу своё упитанное тело, двигаясь задом наперёд, напоминая полугодовалого карапуза: ведь дети начинают ползать сначала назад, как раки, и только позже учатся управлять телом и ползут вперёд. Следом за Фанки появился сосед Джесса, паренёк, с которым тот с ранних лет «осваивал» окрестности, нырял в ледяную воду пруда и даже ходил на охоту на… волка. Паренёк не подвёл и в этот раз. Он приготовил аттракцион: череп хохочет. В череп со светящимися глазами и отвалившейся челюстью, сосед вмонтировал маленький, крошечный магнитофончик. Когда Джесс был на полпути к выходу, паренёк загородил собой весь проход, добиваясь абсолютной темноты, и включил «Happy birthday to you». Причём, каждая строчка заканчивалась противным скребущим хохотом в исполнении кривляющегося покойника с мерцающими глазами.

Сценарием такое творческое решение не предусматривалось.

Отсмеявшись и нашутившись, Джесс прочитал следующее задание: найти дупло в старом дубе, в котором он спрятал свой дневник с двойкой по математике, когда учился в четвёртом классе. Это оказалось самым сложным. Наш именинник прочесал всю опушку возле дома. Он взбирался на одно дерево за другим, надеясь, что дупло может оказаться достаточно высоко. Ни дупла, ни подарка отыскать он не мог. Тут в игру включилась его мама.

— Джесс, вспомни, как это было. Ты шёл к дому со стороны дороги, где тебя высадил школьный автобус. А я…

— Всё!!! Вспомнил!

Лицо строгого старосты потеплело от виноватой, по-детски беззащитной улыбки во весь рот, и он бросился к старой беседке. Та уютно пряталась в тени джакаранды, прикрывавшей её ветхую крышу роскошными ветками, плотно усеянными розовыми цветами. Рядом с этим вызывающим буйством красоты, скромно доживал свой век старый, так и не нашедший в себе силы вытянуться вверх (а, может, просто усохший от любви к высокомерной соседке) небольшой дуб. Он прятал своё дупло от пронзительных розовых очей шикарной соседки, прикрывая его молодой порослью и старыми заплатами мха.

— Я ждала тебя в беседке, — продолжала мама. — Я уже слышала твои шаги. И вдруг всё затихло.

— Ну да, я всё вспомнил. Я снял туфли и босиком подкрался к дубу. Я же не знал, что ты была в беседке и всё видела.

Они обнялись и пошли к старому дуплу. Джесс засунул туда руку… Замолчал… Прекратил дышать… И с победным боевым кличем запрыгал вокруг дерева.

В руке он держал… Нет, не один конверт с яркими университетскими печатями. Конвертов была два! Джесс в изумлении стал читать адрес. Замолк ещё загадочнее. А потом со словами «Господи, спасибо! Господи, за что мне такое счастье?» подбежал к Тришке.

— Ты знала?! Ты ведь знала?!

— Конечно, знала. Письмо из Массачусетса пришло мне в тот же день, что и тебе. Это твоя мама посоветовала оба конверта сделать главным сюрпризом.

Джесс, почти не дыша, смотрел на маму.

— Ты догадывалась? И молчала?

— Я, сын, просто тебя чувствовала.

Мы все таяли от счастья за Джесса и Тришку. Но и таять надо с умом. Лёд, конечно, растопить неплохо. Но развалиться на части как забытый во дворе снеговик, тоже никому не хотелось. Все поспешили к столам, накрытым на лужайке. Гирлянды разноцветных фонариков освещали незамысловатые закуски. В Америке не принято ожидать от хозяйки  «кулинарного самопожертвования». Обычно гости сами приносят закуски, горячее и десерт. Так было и в этот раз. Все нанесли еды «наугад». У нас оказалось штук двадцать рыбных салатов, ни одного горячего блюда, горы куриных сэндвичей и …ни одного десерта. Но меню только добавило веселья. Молодёжь стала танцевать. Я уже собиралась вызвать такси и ехать домой, как вдруг откуда-то из кустов раздался холодный, заунывный голос.

— Мы здесь! Мы ждём! Вот как сейчас выпрыгнем!

Все замолкли. Джесс заслонил собой Тришку. Девочки завизжали и бросились к дому.

И только мама Джесса хитро улыбалась, но помалкивала.

Кусты затрещали, из них стало выкатываться что-то большое, холодное и белое, В этот же момент завизжали колёса резко затормозившей машины. Визг и вопли разнеслись по всему лесу.

И тут из-за кустов, следом за большим, белым и холодным выползли две уморительные фигуры. Фигурки держались за руки и одновременно катили на нас, похожую на хирургический столик тележку. Площадка опустела, но в ту же минуту именинник, в полном шоке узнавания, бросился с радостным криком к «пришельцам».

— Бабуля, дедуля, как вы здесь оказались? Вы же живёте в Канаде!

— Так ведь и самолёты, внучёк, ещё не отменили. Или у тебя другие сведения? — бодро проворковала пожилая, похожая чертами лица на шерифа, симпатичная дама.

— Ты что, надеялся, что я пропущу тусовку, где столько красивых молодых цыпочек? — закудахтал скороговоркой её почтенный супруг.

— А что это за хирургический столик? — робко рискнула спросить Тришка.

— А это… Это…

— Это большой канадский торт для именинника! — пробаритонил кто-то, срывая белую кружевную скатерть с такого же белоснежного, с шоколадными прожилками торта. Я поняла, что к нам, наконец, присоединился отец Джесса.

— Ну и как вам «сюрприз № 3»? — загрохотал всеми переливами своего мощного голоса шериф.

— Круто! Но всё — таки № 2 был самый крутой, — твёрдо и с уважением сказал Фанки.

На всех опять напал гомерический хохот. Даже наша непоколебимая красавица, отличница, умница-разумница Софья смеялась до икоты. Праздник продолжался. Ну а я его покидала. Усталость накинулась на меня, придавив плечи почти физической болью. Голова гудела мыслями, обрывками разговора с шерифом и планами предстоящих уроков. И ещё я думала о Ламентии. Как хорошо, что Саният с мамой и Винсией сейчас с ней.

Такси прибыло минут через пятнадцать. Я успела попробовать воздушный канадский торт, узнать у шерифа, передали ли бумаги доктору Хату и распрощаться со своими учениками. Сразу замечу, что такой бесшабашной, весёлой и уморительной вечеринки сюрпризов я больше не встречала. Всё-таки неплохо, когда Джокер № 2 учится в твоём классе. Ведь, нет места ужасу там, где есть смех.

Глава 10. Тайна трёх, слезливая машина и магазинный переполох

Ламентия не поверила своим глазам, увидев в холле больницы, куда её пригласил доктор Хат, Винсию, Саният и Лину, её маму. Она думала, что уж в этот день о ней никто и не вспомнит. Это же была особая дата: бессменный староста класса Джесс праздновал свой восемнадцатый день рождения. Тем приятнее было видеть эту необычную троицу у себя «в гостях». Странной эта компания казалось каждому, кто бросал на них даже мимолётный взгляд

Рыжая, всегда вспененная мелкими завитками жёстких густых волос, голова Винсии окрашивала всю группу в солнечно-оранжевые блики непокорности и, одновременно, готовой забить ключом, радости. Рядом с ней мягким синим светом сияли глаза Лины. Странным было то, что ласковый, спокойный взгляд этой женщины, усмирял все остальные бунтарские краски, оттенки и полутона вокруг. При ней не хотелось кричать, закатывать истерики или плакать навзрыд, захлёбываясь жалостью к себе. Рядом с ней просто верилось в лучшее. И всё. Так вот просто.

Третья фигура сбивала «зрителей» с толку окончательно. Элегантный, кокетливо повязанный мусульманский платок не мог скрыть буйной радости крупных локонов тёмно-русых волос, тугие кудри которых всегда находили возможность пощекотать пухлые щёчки девушки. Не удавалось ему усмирить и яркий блеск широко распахнутых серо-голубых глаз. Они не просто светились, они мерцали любопытством. Но любопытством особого рода. Добрым, готовым к сочувствию, сопричастности и пониманию. Не зря Саният, с одобрения всей семьи, готовилась стать доктором. И не просто доктором. Её интерес ко всему новому, особенно, если это новое требовало её участия и помощи, определил и выбор специальности: только акушерство и гинекология. Помогать новой жизни безопасно и уверенно войти в этот мир! «Это достойное занятие», — одобрили её выбор папа с мамой.

Все эти три красавицы смотрелись вместе, как модернистская картина в модном «Три Д» формате: жаркое лето, ранняя тёплая весна и плодоносная осень решили придти и оглушить человечество своими дарами одновременно!

Не задумываясь о человечестве, Ламентия засияла всеми красками всех времён года и бросилась в объятия подруг. Когда лёгкая рука Лины погладила её чёрные, гладкие как нежные нити дорогой шёлковой ткани, волосы, она уткнулась ей в плечо.

— Не «тыкайся» слишком сильно! Испортишь такую красоту, — пошутила Лина и ласково пощекотала маленький, идеально ровный носик девушки.

— Ну, ты нам, наконец, расскажешь, что у вас дома произошло? — бойко зачастила звонким голосом Винсия.

— А ещё лучше, если всё по порядку объяснишь, — мягко добавила Саният.

— Ух… Это трудно… И долго…

— Меня муж на весь вечер отпустил. Так что мы тебя торопить не будем, — опять улыбнулась Лина.

— Всё началось с письма.

— От бабушки? — невинно спросила Саният. Мама ущипнула её за локоть, но было поздно. Ламентия что-то заподозрила.

— А ты откуда знаешь? Может, прав мой брат, когда убеждает меня в том, что я ничего не помню, в собственной жизни путаюсь и выдумываю вещи, которых никогда не было? Я уверена, что никому про письмо не говорила.

— Ламентия. Мы, наверное, очень виноваты перед тобой, — взяла на себя трудную миссию признания Лина. — Наша вина в том, что не рассказали тебе о своих планах разыскать твою бабушку.

— Но зачем вам надо было её разыскивать?

— Через неё мы надеемся найти твоего отца. Так что, когда брат Саният (тот, кто мечтает о море) устроился на работу в Акапулько, в Мексике, мы дали ему карту.

— А! Так вот почему вы ко мне приставали с вопросом, где может жить бабуля. Целый допрос устроили. Покажи да покажи на карте место, где она может быть. Я и ткнула на точку в горах. Почти наугад.

— Наугад или сердце тебе подсказало, то нам неведомо. Но мой сын твою бабушку нашёл. И она рассказала ему всё, что смогла вспомнить о твоём отце.

— И адрес мой тоже Ваш сын ей дал?

— Получается, что так. Не надо было этого делать?

— Не знаю. Не уверена. Но лучше бы она писала для меня, но не в мой дом.

— Но почему? Что такого может сообщить старая больная женщина, которая живёт в глухой деревне посреди дикого леса? — с возмущением спросила Винсия.

— Вот это для меня тайна тайн, — задумалась Ламентия. — Чувствую, что мамаша с братом не успокоятся, пока бабушка жива и может рассказать что-то, чего они боятся. Я, может, и ошибаюсь, но выглядит всё так, как я сказала. Хотя, брату много чего надо бояться. И без бабушкиных воспоминаний я такое про него узнала! Только говорить об этом боюсь. Он и так догадался, что мне кое-что известно.

— Мы тебя хоть раз подводили? Ты же знаешь, как мы умеем хранить секреты. Говори всё, что узнала.

— Девочки, помните, я вам рассказывала про странных невест брата в Мексике?

— Конечно! Он их менял каждые 3–4 месяца. Потом они куда-то исчезали. Но ведь это было давно! Почему ты сейчас об этом вспомнила?

— Потому что здесь, в Америке, его жизнь стала мне вообще непонятной.

— Что конкретно ты не понимала? Тебя что-то пугало? Настораживало?

— И пугало. И настораживало. И заполняло мою голову кучей вопросов.

— Ага, понятно. Когда такая красивая головка пухнет от трудных вопросов, на них нужно найти ответы, хотя бы из уважения к собственной голове — Лина по-прежнему старалась придать разговору немного шутливый характер. Она боялась вспышки гнева или ярости, которые уже привели Ламентию в эти унылые больничные стены.

— Бывает так, что ответ на один вопрос приносит целый колючий куст новых, ещё более странных и опасных вопросов, — Ламентия не поддержала попытки мамы Саният упростить и облегчить разговор. Лина поняла, что всё, что они сейчас услышат, надо воспринять серьёзно и с доверием.

— Так что ты имела в виду, когда говорила о странной жизни брата в Америке? — прямо и ясно спросила Саният.

— Во-первых, он и здесь стал регулярно пропадать из дома. Поживёт недели две-три, и куда-то исчезает. Возвращается через пару-другую месяцев. Обычно с деньгами. И каким-то другим.

— Ты не преувеличиваешь? — вновь заволновалась Лина. Она пыталась избежать слишком трудных и «топких» тем разговора.

— Нет. Наоборот. Я не договариваю.

— Так договаривай, наконец! — с силой зашептала Винсия.

— Он возвращался наглым, раздувающимся от самодовольства и презрения ко мне, моим учителям, к вам, моим подругам. Знаете, некоторые люди всегда имеют такое выражение лица, как будто вокруг них чем-то воняет. Ноздри втянуты, нижняя губа выпячена так, что слюна вот-вот капать начнёт, лоб собирается к переносице, а глаза смотрят на тебя в упор как два дула двустволки.

— Ой, так наш учитель физики почти такой же! Тот, который всегда в чёрном полувоенном френче ходит, в чёрных ковбойских сапогах, а лысину прикрывает какой-то грязно-коричневой тарелкой, которую называет беретом, — поддакнула Саният.

Неожиданно на всех напал смех. Учитель физики был школьной достопримечательностью. И человеком, которого активно не любили. Он не умел разговаривать на равных: сам его голос, трескучий и механический, вызывал холодный озноб у собеседника. К этому добавлялась его непередаваемо «гавкающая» интонация. Он не говорил. Он «вылаивал» команды, инструкции и распоряжения. Женскому полу он демонстрировал своё «повелительное» снисхождение. Как хозяин, с руки которого кормится домашнее животное, в приступе любви к себе самому, благодетелю, зачастую демонстрирует «всепрощение» бедной твари, с которой и взять то нечего: ну нагадила, ну набезобразничала. Так ведь она и есть тварь неразумная.

Ученики не раз просили директора школы уволить «полуфренча» (как его прозвали студенты), но, не возражая в принципе, директор просто с ним мирился. Найти в Америке учителя физики — дело ювелирной ловкости. Поэтому учеников просили потерпеть… опять… и опять.

Насмеявшись, подруги продолжили «совещание».

— Кроме того, его карманы просто «взбухали» от денег. Либо в гараже новая машина появлялась. И я решила проследить за ним.

— Ой, как интересно! — протянула, открыв глаза почти до рыжих висков, Винсия.

— Ой, как глупо, — тихонько охнула Саният

— Ой, как необдуманно и опасно! — прошептала её мама.

— Ой, ой, ой! Вот из-за ваших «ой» я вам ничего и не говорила. Наступил день, когда брат засобирался в дорогу: сумку сложил, с матерью о чём-то шептался, звонки какие-то странные делал. Я прислушивалась к каждому названию в его разговорах. Я пыталась найти некоторые слова на карте. В Америке я ничего не нашла. Тогда стала искать в Мексике. Потом в Венесуэле. В Колумбии. Обнаружила два-три городка, которые звучали похоже на те, что упоминал брат в разговорах. А когда расслышала слово «трамвай», у меня как лампочка в голове зажглась.

— Слушай, — давясь тихим смехом, перебила её Винсия. — Ты только доктору про лампочку во лбу, или где она у тебя там зажглась, не говори. Вдруг он напрямую это поймёт. И спрячет от тебя все электрические приборы. Больница-то у вас непростая…

Тут стали смеяться все. Даже Лина. Впрочем, именно она была главной хохотушкой в семье. Правильно учёные заметили, что чем больше у человека чувства юмора, тем он здоровее умственно и душевно. Первый признак аутистов — это неспособность понимать шутку, иронию и шутить самому. Следом идёт неспособность любить и быть эмоционально тёплым человеком. Зато многие из них становятся прекрасными компьютерщиками. Да здравствует Силиконовая Долина!

Вытерев весёлые слёзы облегчения, Ламентия вернулась к рассказу.

— Как только я расслышала слово «трамвай», я поняла, что он едет в Тихуану из Лос Анжелеса. Самый безопасный путь в приграничную Мексику. Я пропустила школу (наплела что-то миссис Ти про работу в региональной библиотеке) и поехала на такси следом за братцем. Всё сошлось. Он сел на трамвай и исчез на пару месяцев. А когда вернулся, к гаражу нам подогнали новую машину.

— Тот самый кабриолет? Серый металик?

— Именно. Брат переночевал, дал матери какие-то деньги, и… опять засобирался. Как он всегда делала после «командировок». Куда-то недалеко.

— А как ты узнала, что недалеко?

— Сумку дорожную с собой не брал, а мамашу заверил, что через день-два будет дома.

— И ты опять решила за ним следом отправиться? — прошептала с ужасом Саният.

— Конечно. Пока он был в Мексике, я ночные смены в ресторане дважды в неделю брала. Деньги откладывала.

— А… теперь понятно, почему ты творческие работы сдать в срок не могла. Ты просто «уработала» себя в «лохмотья усталости». И ведь хоть бы к нам за помощью обратилась. Подруга называется, — попробовала возмутиться Винсия.

— Я вас не хотела впутывать во всё это, потому что мой брат — человек опасный. И очень жестокий. Ко всему, по мстительности, равных ему тоже трудно найти. Да и друзья у него не простые. Так сказать, хорошо «организованные».

— Ты имеешь в виду организованную преступность? Мафию?

— Я не знаю, мафия это или нет, но кто-то в полиции им точно покровительствует. Иначе они не могли бы такие дела проворачивать.

— Да что за дела? Что ты могла за одну слежку разузнать? — не отставала Винсия.

— Может, ты вообще больше нафантазировала, чем разузнала? — мягко, с почти виноватой улыбкой, спросила Саният. И тут же получила больной щипок в руку. От мамы.

— Вот, вот… Вам только скажи… Ты сейчас, почти как мой брат, говоришь. Ещё добавь, что у меня галлюцинации, раздвоение или «рас-строение» личности и навязчивые идеи, — Ламентия, к ужасу Лины и полному замешательству подруг, начала плакать. Девушка дышала всё быстрее, глаза собрались в две мокрые щёлочки, прикрытые чёрными, необычно длинными и густыми ресницами. Не прошло и минуты, как тучная, безразмерная медсестра оказалась рядом с ней. Она положила мощную руку на худенькие плечи и повела Ламентию к выходу из холла. Обернувшись, медсестра громко сказала:

— А вам надо покинуть больницу немедленно. Думаю, всю ближайшую неделю в посещении вам будет отказано.

Рыжая голова Винсии как будто поблекла, когда она закрыла лицо руками и уронила её на грудь. Лина, не говоря ни слова, обнимала тоненько хныкающую дочку.

Группа вышла на сумрачную, в этот вечерний час, парковку.

— Сейчас едем к нам. Успокоимся. Решим, что делать. Часто выход прячется там же, где был вход, — мягко, но решительно сказала Лина.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Саният. Она держала глаза неестественно открытыми, пытаясь сделать невозможное: заставить выползающие из них слёзы закатиться назад.

— Всё дело, я думаю, в брате. Из-за него она попала в это заведение, «через» него и выйдет. Теперь это и наша проблема: узнать, чем он занимается.

Все трое сели в машину, Лина поставила ногу на газ, но Винсия вдруг остановила её.

— Мне с вами нельзя.

— Это ещё почему? Мой муж доставит тебя попозже прямо к дверям твоего нового дома.

— Не дома, а приёмного дома. Пятого по счёту после смерти мамы. И самого нелюбимого. Не понимаю я этих социальных работников. Я побывала уже в пяти приёмных семьях! И только в третьей мне были рады. Я чувствовала себя так хорошо с миссис и мистером Софт. Так нет же. За один день эти «социальные благодетели» разрушили всё: просто пришли и забрали меня. Сказали, что есть решение поместить Винсию М. в новую семью. И так со всеми приёмными детьми делают. Без объяснений. А к этим новым, Тафам, я никогда не привыкну! Они набрали нас 7 человек, бизнес на нас делают и бахвалятся на всю округу: «У нас миссия такая — давать сиротам приют и заботу». Называют себя «профессиональными родителями», а сами дрессируют нас по полной программе. Они же христианские фундаменталисты.

— Не волнуйся, Винсия. Я им позвоню, извинюсь за задержку и скажу, чтобы ждали нас с подарком. Спеку что-нибудь для всех вас. Они подарки ой как любят!

— А что такое «христианские фундаменталисты»? — неуверенно поддержала разговор Саният, поставив и глаза, и хлюпающий нос на место. — Они чем-то отличаются от просто христиан?

— Ещё как! Недаром же называются «фундаменталистами». От слова «фундамент», я думаю. Вот как голая, крепкая, построенная точно по чертежу коробка для дома отличается от живого, настоящего дома.

— Вы с Ламентией таким цветастым языком изъясняетесь, что мне иногда вас трудно понять. Я же начинающий медработник, практику в больнице прохожу. Там всё точно: инструменты, дозы, уколы. Объясни попроще.

— Как же мне это по-другому сказать? Представь себе тёплый уютный дом. В нём, вроде бы, тоже всё по правилам организовано, но что-то всегда этим правилам не подчиняется. С белой стены вдруг ярко оранжевые подсолнухи Ван Гога в комнату заглядывают. На полу игрушка брошенная валяется. На кресле моток ниток с недовязанным шарфиком кто-то забыл. На кухонном столе — разводы муки. Её ещё не убрали после приготовления теста для лепёшек. Письменный стол потеет под кучами бумаг. В общем, жизнь вокруг. А не холодная геометрия в цементе.

— А в твоём приёмном доме разве не так? Ну, мука на столе… Цветное пятно на стене…

— В том то и дело, что там всё, как на чертежах. Прямо, ровно, скучно и без жизни. Сама миссис Таф кроме Библии ничего в своей жизни не читала. Как вышла замуж в 18 лет, так в этом возрасте и осталась: решений принимать ей не позволено, да она и не умеет. Одежду себе выбирать не разрешено. Деньги тратить на себя она не имеет права. А своё мнение у неё должно отсутствовать по определению, по умолчанию, выражаясь компьютерным языком. Безжизненная, безвольная, глубоко несчастливая и ограниченная женщина. Но не жестокая. Просто покорная. И подруги у неё такие же.

— Представляю, что бы моя мама сказала и как бы на папу посмотрела, если бы он влезал в её дела по домашнему хозяйству. У нас все семейные траты, покупки, подарки — всё это царство матери-королевы, — с гордостью сказала Саният.

Лина счастливо рассмеялась. Потому что дочь говорила правду. В чеченских семьях муж никогда не унизит себя, пытаясь поучать жену, как вести хозяйство и распределять семейный бюджет. Он отвечает за то, чтобы жене было что распределять. А если трудности с этим возникнут, тогда семейный совет решит, что делать.

— Да! Твоя мама — особенная. Да и папа такой воспитанный, такой приветливый. Голос Винсию подвёл: он задрожал и стал влажным. Пришёл её черёд захлюпать носом.

— Лина, я ведь всё поняла… про маму… в тот первый день, когда мы у вас в гостях были. Вы её решили тогда осмотреть. Как опытный кардиолог. Помните? Она вернулась в комнату со своим приговором в глазах. Я всё поняла, как только в них заглянула — девочка всхлипнула. Жалобно и виновато.

— Твоя мама была одной из лучших мам и женщин, каких я встретила в своей жизни. А какая красавица! Ты должна быть успешной, Винсия! Ты должна быть счастливой! Ты просто обязана прожить хорошую жизнь. Твоя мама так в тебя верила! К сожалению, твой отец надорвал её сердце. Мы, чеченцы, разводов ох как не любим! Но твоей маме надо было развестись сразу же, как только он стал издеваться над ней: рассказывать о своих романах, говорить, что она никому не нужна, что она «отработанный материал». А ведь твоя мама, ко всему, была прекрасным ландшафтным дизайнером. Это от неё у тебя такое тонкое чувство красоты и страсть к тайнам дикой природы.

— Да, я уговаривала её уйти от отца. Но она твердила одно и то же: не представляю себе жизни без него. Вот и оборвалась её жизнь, когда пришлось всё-таки остаться без него. После того, как он к другой женщине ушёл, она больше и не жила. Только плакала и плакала. И таяла. Как ставшая никому ненужной снегурочка под слишком горячим солнцем. Винсия горестно всхлипнула опять, и тут же почувствовала мягкую руку Саният на своих щеках. Добрые пальчики собирали её слёзы. И слёзы неохотно стали высыхать.

— Винсия, а что случилось в тот день, когда ты к нам поздно вечером прибежала: одна, через весь город, в темноте. Ты, по-моему, с отцом и его подругой тогда жила?

— Об этом даже сейчас мне неловко говорить. Можете, ведь, и не поверить.

Саният взяла руку подруги в свою:

— Поверим! Каждому слову! Я свой урок на сегодня уже выучила.

— Мне было 11 лет, когда мамы не стало. Меня забрал к себе отец. Он жил с крикливой, смазливой и истеричной барышней. Но меня старался не обижать. Помогал с уроками.

Когда мне было 12, я в первый раз влюбилась. С этим мальчиком мы стали дружить Больше года дружили: в библиотеку вместе ходили. На автомобильные гонки, на калифорнийское ралли вместе ездили. На скейтбордах вместе катались. А потом, совершенно неожиданно, он мне сказал: «Я тебя терпел больше года. Я ждал, когда кто-нибудь получше подвернётся. Вчера я такую встретил. Забудь про меня. И не вздумай встреч со мной искать».

Я по натуре сильная. Нюни распускать, — не в моих правилах. Но на душе было кисло. Всё кислее и кислее. И я решила с папой поделиться. И всё ему рассказала.

— И что он? Пожалел? Совет умный дал?

— Можно и так сказать. Он втянул носом воздух, погонял его там, а потом смачно высморкался в ладонь. Подошёл ко мне и размазал сопли по моим волосам. Со словами:

— Вот теперь у тебя есть реальная проблема: вычесать сопли из своих куделей. Этим и займись. А то, про что ты говоришь, — бред избалованной барышни. По материнским стопам решила пойти? Любовь тебе подавай?

И стал хохотать. Я дождалась, когда он спать уйдёт, и к вам убежала.

В машине стало тихо. Как в больнице. Даже мотор гудел как-то пристыжено, как будто извинялся за жестокость и бессердечность рода людского. Как будто сожалел, что не может заполнить тишину чем-то более добрым и человечным, чем бесперебойным стуком своих железок.

Лина быстро думала, что делать. Оставлять девочек в таком мрачном и пасмурном и настроении было нельзя.

— Девчонки! А давайте в торговый центр заскочим! Тебе, Саният, давно пора пару новых юбок себе купить. А школьная блузка Винсии так и просится в мусорный пакет. Скоро всеми своими потёртостями и пятнышками кричать начнёт: выброси меня, ну, давай же! Не видишь что ли, как я устала с тобой на уроки ходить и рукава свои в библиотеках протирать…

Двигатель задорно фыркнул и застрекотал веселее. Машина рванулась вперёд. Моросящий дождик из девчачьих носиков прекратился.

В огромном Шопинг Моле Лина дала девочкам деньги, развернула их лицом к длинным, в километр, торговым рядам с одеждой и сказала:

— Вам сорок пять минут на покупки. Встречаемся под часами в 20.00. Я пойду в секцию подарков. У папы скоро День рождения. Хотя бы посмотрю, что они там интересного могут предложить «крутым кавказским парням»…

Со смехом она исчезла.

Девочки побрели к длинным стойкам с юбками и блузками для подростков. Особого куража от «шопинг забегов» ни Саният, ни Винсия никогда не испытывали. Они почти ненавидели бесконечные примерки, всегда приносящие разочарование. То, что нравилось, было либо большим, либо узким, либо слишком дорогим. А то, что подходило, всегда почему-то нравилось меньше.

Но не в этот раз! Всё-таки, наверное, горестей и радостей отпускается «сверху» поровну на каждый день. А жёваное — пережёванное выражение «Сегодня не мой день» для тех, кто мигом скисает и скукоживается при первой неприятности: удача не любит прилепляться к хмурым и недовольным. Она — дама жизнерадостная.

Первая же юбка, которую примерила Саният, просто преобразила её: она стала как будто выше и стройнее. Вторая так кокетливо легла на её бёдра, что девушка выплыла из примерочной этакой изысканной восточной вазой благородного серо-голубого оттенка.

Винсия же с удивлением смотрела на рыжеволосую, зелёноглазую «красотку», уверенно взирающую на неё из зеркала: коричневый шоколад блузки подчёркивал все радостные, по-летнему яркие краски её лица. Блузка идеально спадала с мягких плеч и гордо облегала высокую грудь и длинные, тонкие руки.

Саният схватила блузку, не давая подруге взглянуть на ценник, и тут же принесла вторую: зелёную, как только что раскрывшийся берёзовый лист. И эта обняла тонкую фигурку Винсии, как будто была сшита на заказ.

К обновкам захотелось прикупить новые туфли. Между тем, до встречи с Линой оставалось десять минут. Девочки ринулись в обувной отдел. Они ловко лавировали между непостижимо упитанными, дородными, откормленными до полной неповоротливости телесами покупателей. Таких, фантастически раздобревших на «здоровой», но (вероятно, по просьбе самих американских граждан), генетически модифицированной продукции, было абсолютное большинство. Не было на свете портного, который бы додумался, как сделать так, чтобы джинсы, брюки, легинсы, шорты и просто штаны не спадали с выдающихся задов их владельцев. Поэтому подруги не удивились, заметив юркого японца, обвешанного гаджетами, который прятался за колонной и снимал каждую торчащую наружу попу, проплывающую мимо.

Хихикая и отпуская шуточки по поводу увиденного, девочки добрались до полки с туфлями, схватили по паре изящных, на тонких невысоких каблучках чёрных туфель, и примерили их на свои уставшие за день ножки. Чудо продолжалось! Удача с ними подружилась! Туфли ощущались на ногах почти как разношенные тапочки.

Сияя и радуясь своему везению, подруги помчались вслед за своими тележками к кассам. Оставался один щекотливый момент: расплатиться. Обе принципиально не смотрели на цены. Обе доверились капризной фортуне. И фортуна не подвела!

— Папа! Мой папа стоит прямо у кассы! Побежали, «подбросим» ему покупки, он за всё и заплатит! — затараторила Саният. Она взяла в охапку все обновки и стала прокладывать дорогу вперёд, извиняясь и улыбаясь каждому, кого толкала, пихала или просто задевала шустрыми локтями. Добравшись до кассы, Саният бросила всю охапку на прилавок и с радостным «Заплати!» и пролетела мимо.

Винсия не могла понять, что случилось после этого. Так быстро и неожиданно всё произошло.

— Стоять! Встаньте там, где находитесь! Опустите руки! — громко кричали два охранника, подбегая к Саният.

— Нахалка какая! Мошенница! — вопил, между тем, мужик у кассы. — Думала, я не замечу, что за чужие «шмотки» платить придётся! Ещё и «папой» обзывается!

— Да она, может, вообще террористка! Граждане, не трогайте эти вещи! В них наверняка бомба подложена! — исходила ядовитым криком кассирша.

Винсия попробовала объяснить ошибку, но её тут же приняли за сообщницу и задержали вместе с Саният. Люди стали разбегаться от кассы с криками:

«Бомба! Террористы в зале! Спасайтесь!!!»

Углом глаза Саният заметила бегущую к ней маму. Однако, охранники и, присоединившийся к ним, полицейский, Лину к дочери не пропускали.

— Да послушайте же вы меня! Ну, пожалуйста, — твердила Саният. К группе «задержанных» спешил топ менеджер торгового центра. Он оказался самым разумным и, как и положено менеджеру, прекрасным переговорщиком. Покупателей он терять не хотел. А потому и обижать их не позволял. Стоило ему взглянуть на двух перепуганных девочек и рвущуюся к ним красивую, полную благородства даму, как он попросил дать слово «подозреваемым».

Всё разъяснилось через пару минут. Девочка просто обозналась. А мужчина всего-навсего «перереагировал», так как её ошибка не стоила и десятой части его воплей и возмущений. На смену страху и напряжению тут же «запрыгнули» смех и бесшабашная радость. Лина расплатилась за покупки, не убирая выражения «оскорблённого покупательского достоинства» на гордо поднятом лице, а подруги принимали извинения менеджера. Тот даже предложил подарок за доставленное неудобство. Девочки благосклонно согласились. Через две минуты к ним подкатили тележку с двумя красочными упаковками. Это были белоснежные банные халаты из чистого хлопка. Сделав вид, что они ожидали большего, девушки буркнули спасибо и поспешили на улицу. Следом, испепеляя охранников космически холодной голубизной глаз, проплыла Лина.

Вот здесь-то, наконец, дурашливый, ничем не сдерживаемый хохот охватил всех троих.

Линино сердце теплело от захлёбывающихся трелей почти детского, беззаботного смеха. Всё-таки удалось завершить этот трудный день джазовой композицией «Весёлые покупки», а не тоскливым тренировочным этюдом «Печальные ноты».

Глава 11. Ночь кукарачей, ползучие колбаски и странности любви

Было поздно. Я чувствовала себя измученной долгим суетливым днём. Но я должна была прочитать вторую часть сочинения Ламентии. Просто обязана. Чтобы понять. Чтобы почувствовать её беды изнутри. Чтобы попробовать помочь. И я открыла тетрадь.

«Страшись любви, она пройдёт

Она мечтой твой ум встревожит

Тоска по ней тебя убьёт,

Ничто воскреснуть не поможет».

М. Ю. Лермонтов «Два брата»

«Я упала быстро. Ещё быстрее я поняла, что падение моё только началось. Трясина безнадёжности на то и трясина, чтобы спеленать тебя туго, уложить в болото тоски мягко и подталкивать вниз почти незаметно. Ведь физически на тебя никто не давит. Ни одна душа не подстрекает тебя падать всё ниже. Всего-навсего, надо уметь создать «правильное болото», в нужный момент и точно рассчитать маршрут жертвы — и она просто обязана в эту топь как бы нечаянно провалиться. А там уж её ждут и ядовито пузырятся три чахлые кикиморы отчаяния: слепая ревность, глухая злоба и равнодушная к счастью хандра.

Сценарий моего маршрута был расписан и продуман моей матерью, и полностью поддержан и одобрен моим братом.

В тот день я, как всегда, пошла на работу. В свой простенький, но радушный, всем по карману ресторанчик. Я зашла в зал и поняла, что там что-то происходит. Вокруг двигались люди, одетые в устрашающие белые балахоны. Все они были в уродливых, со шлангами, масках и с заплечными баллонами, в которых что-то шипело. Ни дать, ни взять — съёмки эпизода Звёздных войн «Штурмовики перекусывают перед очередным поражением».

Оказалось, санэпидстанция закрыла нас на ночь «кукарачей». Так весело принято в Калифорнии называть ночь обработки помещений по уничтожению всяких несъедобных тварей: москитов, тараканов, термитов и прочих, и всяких, и разных… Началось всё ранним утром, когда ресторан подавал завтраки.

С утра одной даме, которая, как принято в маленьких американских городках, пришла на завтрак в бигудях, зуд в волосах воспрепятствовал наслаждению, с которым она поглощала все 12 гренок, входящих в блюдо «Французский тост». Столик дамочка выбрала угловой. Как раз впритык к дорожке, которую проложили муравьи, сходившие с ума от жары и засухи в тот непростой год: Калифорния безрезультатно ждала дождя семьсот шестьдесят восемь дней. Видимо, несчастные почуяли такой манящий букет запахов, исходящий от дамы в букольках, что накинулись на неё со здоровым аппетитом и всем известной армейской дисциплиной, отличающей этих насекомых. Сильнее всех пахли бигуди: лак, напитавшийся влагой от только что вымытых волос, подействовал на «агрессоров» как пьянящий газ. Строго следуя за вожаком, все батальоны, полки и дивизии муравьиного войска передислоцировались, перестроились и сманеврировали на голову дамы. Она, между тем, была на седьмом небе от счастья, так как принялась за седьмую гренку из двенадцати, блаженно откинувшись отяжелевшим телом на близстоящую стену. Как известно, счастливые ни часов, ни муравьёв не наблюдают. Дама, почёсываясь и поругивая качество бигудей, смаковала десятый сочный, обсыпанный ванильным сахаром кусок, когда первая рота муравьёв, обпившись и объевшись того, что было на голове, стала в припадочном счастье падать в её тарелку.

— Менеджера! Всех менеджеров ко мне!!! — взвизгнула дама, сдирая с себя бигуди и начиная прыгать, скакать и бегать по залу. Бигуди сваливались на пол, как чёрные, в крапинку, колбаски и… к ужасу одних и громогласной радости других посетителей, расползались по залу. Видя, как её новейшие «буклевёртки» уползают от неё своим ходом, дама решила упасть в обморок.

Менеджер, молодая студентка, наступив на ползущую колбаску сомнительного вида, ахнула и решила последовать за дамой. Тихо и красиво она упала в полуобморок в руки старшего официанта, который мечтал об этом вот уже две недели. Он, которому свалилось такое счастье без всяких усилий с его стороны, глупо улыбался и даже не думал что-то предпринять, чтобы привести всех в чувство.

Ситуацию спасла кассирша, которая вытолкала из ресторана всех посетителей и позвонила в санэпидстанцию. Так мы накликали на себя «Ночь Кукарачей».

Я насмеялась от души, слушая кассиршу, изображавшую весь утренний «перфоманс» в лицах и звуках. Моя помощь не требовалась. Я могла идти домой.

Я позвонила матери и предупредила, что приду раньше. Она буркнула «Угу» и сказала:

— Когда вернёшься, в мою комнату не ломись. Я буду с гостем. На кухне подожди.

Пребывая всё ещё в дурашливо бесшабашном настроении, я позвонила Ему. Он не ответил. Ни на первый, ни на следующие несколько звонков. Я приготовила ужин, вымыла, почти выскребла простой деревянный пол на кухне и принялась читать Лермонтова. Мою любимую повесть «Герой нашего времени». Слова Печорина:

«Моя любовь никому не принесла счастья, потому что я ничем не жертвовал для тех, кого любил: я любил для себя, для собственного удовольствия: я только удовлетворял странную потребность сердца, с жадностью поглощая их чувства, их радости и страдания — и никак не мог насытиться», — повергли меня в блаженство «открытия истины». В наслаждение раздумий!

Значит, и такая любовь имеет право жить в сердце человека умного, интересного, размышляющего о сути жизни, о добре и зле!!!

Может быть, мои мать и брат — не такие уж плохие люди. Вероятно, я чего-то не знаю об их жизни и только поэтому не могу понять и принять ни их равнодушия ко мне, ни их регулярной, как калифорнийская жара, жестокости.

Мой взгляд упал на цитату в моей тетради: «В природе противоположные причины часто производят одинаковые действия: Лошадь равно падает на ноги от застоя и от излишней езды». М. Ю. Лермонтов «Я хочу рассказать вам».

Интересно, а они, те, кто так ко мне холоден и несправедлив, отчего «упали»? От отсутствия тепла, любви и заботы? Или от избытка притворных страстей, наигранной любви и хитро спланированных интрижек?

Я задумалась. В этот момент стукнула закрывшаяся дверь маминой комнаты. С крыльца спускался мужчина. Он оглянулся, увидел в окне кухни моё лицо и помахал рукой. Это был он. Мистер Очарование.

Я вдруг стала переходить в какое-то другое состояние.

Я превратилась в «НИЧТО». НИЧТО было таким жалким, что даже мне его было не жаль. Оно было таким никчемным, что даже мне оно было не нужно.

НИЧТО коченело, потом заледенело. Потом стало нагреваться изнутри. Но только слева. Оно нагревалось, набухало… и больно раскололось на горячие льдинки. Льдинки росли. Они стали колоть, резать, ломать на куски ту часть моего НИЧТО, которая вмиг превратилась в нарыв. Нарыв стал пульсировать болью.

Я не шевелилась. Я не могла повернуть голову. Не могла заплакать, крикнуть, топнуть ногой или просто открыть рот. НИЧТО тащило меня в болото бессилия. Скоро было больно и холодно везде.

— Так и будешь замороженной бабой сидеть? — раздалось над ухом. Голос был женский.

— Так ведь наша «цаца» не перенесёт такого удара по её нежному, чувствительному сердцу! — ватно и вязко сказал кто-то мужским голосом. — Того и гляди, разумом тронется.

— Да она давно не в ту сторону, чем могла, тронулась — женский голос звучал всё тише и туманнее. — Ты чего сосулькой сибирской со стула свисаешь?

Я вдруг поняла, что стою. Потом мне показалось, что я двигаюсь. Очнулась я в ванной комнате. На полу. Было темно и спокойно. Ноги подпирали подбородок. Пол приятно холодил левый бок. Тот, где дрались кусочки льда. Двигаться не хотелось. Думать не моглось. Жить не получалось. Оставалось вот так лежать и ждать, что будет дальше.

А дальше было утро. Брат взломал дверь, вытащил меня в коридор и позвонил школьному психологу. Через час я сидела в её кабинете.

— Ламентия! У тебя до этого были галлюцинации? Может, тебе и раньше казалось что-то, чего на самом деле не было?

Я заплакала. Мне так захотелось, чтобы вчерашнего вечера и, правда, не было.

Но почему она, врач, говорит о галлюцинациях? А не о том, как мне пережить вчерашнюю боль? Как справиться с отчаянием, унижением и позором? Её задача была изгнать из меня НИЧТО, освободить место для самоуважения, надежды и, хоть самой крохотной, но радости.

— Ламентия! Ты меня слышишь?

— Я Вас прекрасно слышу. А вот Вы слышите только моего брата… или мамашу…

— Так ведь я обязана слушать родственников. Тем более, они так обеспокоены твоими видениями, фантазиями и перепадами настроений.

Я почти завыла. Я заскулила! Я ныла тоненько и безнадёжно. Я не могла остановиться. Потом я испугалась. Психолог пошла к телефону, и я поняла, что она собиралась делать.

Я взяла себя в руки, мысленно положив голову на доброе плечо мудрой Лины. Она никогда бы не позволила себе «умываться хлюпами из носа» только потому, что какой-то мистер «дутое очарование» оказался «Уууупс! Полным разочарованием… полной ж…».

А мамаша? Я что, открыла для себя что-то новое? Чего я о ней не знала?

Винсия сейчас бы шепнула мне на ушко: «Стареет твоя мамаша! Объедки за тобой подбирает! На неё саму никто не смотрит, вот и приходится у дочери женихов подворовывать…»

Все эти мысли пронеслись, как поисковик последнего поколения: за долю секунды. А облегчение принесли на месяцы вперёд.

Я спокойно рассказала Психологу, что произошло. Она слушала серьёзно и тихо. Главным же было то, что в тот раз она мне поверила. Миссис врач была настолько добра, что отвезла меня в дом к Саният и выписала мне больничный на пару дней. Чтобы я могла согреться и оттаять в тепле маленького гостевого домика, куда меня зазвала Лина на «женские посиделки» и «часок откровения». Когда из школы пришла Саният, я могла даже шутить.

Но тот слишком ранний опыт взрослой любви отправил меня в бурное, почти всегда мутное и грязно-пенистое плавание в поисках всё новых встреч, свежих страстей и запретных плодов. Так и не научившись управлять парашютом любви, я прыгала в вихревые потоки любовных историй, понимая, что время парений и восторгов всё уменьшается, а количество больных, калечащих душу и тело приземлений, только растёт.

После той истории я попыталась «перенастроиться». Забыть про такие ценности, как верность, преданность, нежность, сердечная привязанность. Это казалось делом лёгким. Особенно после трёхмесячного «мини романа» с местным рок музыкантом. Он не поленился и прочитал мне целую лекцию на тему «Счастье и любовь по-американски». Никогда не забуду тот вечер.

Мы пришли в самое дешёвое летнее кафе в округе. «Мистер Рок» был жадным до такой степени, что даже там мы брали по одной порции на двоих и делили её. Особенно, если я неэкономно и эгоистично хотела десерта в конце «пиршества».

— Скажи мне, — начал он одну из своих любимых бесед. О свободе. — Ты отдаёшь себе отчёт, что живёшь в самой свободной стране мира?

— Ещё бы! И в самой эффективной, продуктивной и динамичной. А в целом, самой несчастливой стране на этой планете. Особенно для женщин и детей.

— Что за чушь ты несёшь? Может, это ваша русская учительница тебе мозги отравляет? Русские не могут что-то просто так говорить. Они могут только пропагандой заниматься.

— А американцы не могут просто так пропагандой заниматься. Между собой. Тихо и с пользой промывать мозги друг другу. Так ведь нет! У них же миссия! Они обязаны всей планете «мозги на место поставить»: научить демократии, ценности устаревшие обновить, то есть «апгрэйдить». А то даже мадам Европа не совсем по нашим правилам живёт.

— Слушай, Ламентия. Я не ругаться пришёл. И не спорить…

— Удивил!!! Кто это из вас, американских парней, умеет спорить? Вы ведь возражений не терпите, а, значит, и отвечать на них не умеете. Только «великодушно» позволяете себя выслушивать. Ладно, что ты там хотел мне поведать о свободе?

— Мы — не просто самая свободная страна. Мы — сознательно свободное общество. А это требует определённых усилий и игры по правилам.

Мой язык так и рвался наружу, чтобы съязвить: игра по правилам, да ещё сознательная, под прессом усилий — это, вообще то, классический пример несвободы. Но рот был занят моей половиной пиццы, и я промолчала.

— Так как дружба, любовь, приятельство — это тоже игра, то правила распространяются и на них.

— А усилия? Только на женскую половину?

— В определённой степени ты права. Вам требуются усилия…

— Чтобы играть по мужским правилам? — перебила я его.

— Не по мужским, а по американским, куколка.

— В нашей стране это одно и то же.

— Ну, пусть будет так. Мы, мужчины, всё-таки гораздо разумнее и рациональнее. А вы живёте одними эмоциями…

— Ты так плоско пошутил, потому что я больше тебя пиццы съела? Не вы ли жалуетесь всему миру, что американские женщины сухие, не тёплые, не эмоциональные и вообще неспособные любить?! А вот русские дамы — полная противоположность: заботливые, ласковые, женственные и готовы пококетничать даже с собственным мужем. Может, они, русские женщины такие потому, что им русские мужчины позволяют быть именно такими? И даже вдохновляют оставаться чувственными, непредсказуемыми, иногда слабыми, женщинами?

— Опять пропаганда. Вернёмся, однако, в Америку. Да, мы, американские мужчины хотим, чтобы вы играли по общим, а не по своим, женским правилам.

— И что же это за правила?

— Правило одно: оставаться свободным. В Америке нет пут традиций. Мы не признаём бремя обязанностей. Личные обязательства партнёров — понятие устаревшее. Такое же устаревшее, как рабство.

Я даже выплюнула кусок яблочного пирога, чтобы возразить:

— Наш шериф накануне лекцию нам читал. О рабском труде в Америке. О тех, кому почти не платят. О тех, кого продают. О тех, кого избивают, лишают еды, сна, жилища. И вот таких у нас около трёхсот тысяч человек. Большинство из них — конечно, «свободные и счастливые» женщины и дети.

— Да это чушь какая то! Может, это всё эмигранты, из других стран?

— Есть там и эмигранты. Но 43 % этих несчастных — это белые американцы. А что ты удивляешься? Каждый день в нашей самой лучшей стране голодают 49 миллионов человек. А ещё два миллиона детей живут на улице, потому что они бездомные.

— Ну, знаешь, это ещё проверить надо. Может, они…

— Такую свободу сами выбрали? — опять прервала я его, — Замусоленный, надо сказать, либеральный аргумент.

— Да ты мне не даёшь слова сказать! — попробовал рыкнуть мистер Рок. Я решила доесть пирог (хотя бы из принципа!) и занять рот более приятным делом, чем говорить что-то тому, который тебя всё равно не слышит.

— Продолжаю. В свободной стране, между свободными мужчиной и женщиной, нет и быть не может никаких обязательств. И никто ничего никому не должен. Точка.

Я согласилась с последним аргументом и поставила жирную точку на наших отношениях.

Но, к великой своей досаде, я стала учиться играть по мужским правилам.

Встречи — от скуки. Отношения — как получится. Привязанность — упаси господь. Ревность — а что это такое, вообще?

Те типы, которые мне попадались, были один другого паршивее.

Каждый умудрялся вытаскивать самое плохое из меня. И это плохое получало жизнь.

Один оказался активистом «Движения за права мужчин». Из тех, кто возмущается даже недельным отпуском женщине по беременности и ходит в пикете с подушкой на животе, требуя равных отпусков мужьям. По беременности жены.

Второй был просто… уродом. Однажды, когда я ждала его из колледжа у него дома, ко мне «подкатил» его папаша. Так как к тому времени я занималась автоспортом (уговорила меня Винсия), то 3 раза в неделю у нас были силовые тренировки. Перед вождением. Я неплохо дралась. И ещё лучше умела себя защитить. Скоро «папа» валялся возле дивана, прикрывая руками всё, что я ему отбила, и истошно кричал. Пришёл мой бойфренд. И сразу накинулся с кулаками на меня. Оказалось, что это он попросил «папу» соблазнить меня, так как хотел проверить, будет ли он, бойфренд, интересен мне, достигнув возраста своего папика. Тому было 56.

Следующий оказался совсем «странным». Назову это так. Он был очень ласковым. Чесал меня за ушком. Любил погладить мне спину, когда я с хрустом и больной шеей поднималась из-за компьютера (я писала свои первые статьи для музыкального журнала). Любил в шутку потереться со мной носом. Интересовался панк роком. Помогал мне с математикой. Но всё это до первого моего прихода к нему в гости. Пока его мама готовила чай, я сидела на диване. В комнату вошёл огромный чёрный кот. За ним — мой друг. За другом — мама.

— Ну, разве она не прелесть? — оживлённо спросил бойфренд свою маму, показывая на меня.

— Абсолютно с тобой согласна! Она даже лучше, чем я себе представляла! Эти чёрные волосы! Чисто кошачьи, с желтизной глаза!

Не успела я зарумяниться от похвал, как мама продолжила:

— Жалко, что у неё хвоста нет! Тогда была бы точной копией Враньки.

— А кто это? Вранька?

— Да наша кошка. Та, что на Вас так зло уставилась, — запела мамаша.

— Это она ревнует, — объяснил мне бойфренд. — Чувствует, что ты мне тоже нравишься. Конечно, не так, как она… но, по-своему, ты тоже ничего.

Мстительно наступив на Вранькин хвост, я гордо направилась к выходу. Уходила я чисто по-английски: не прощаясь и не забыв забрать с собой своё достоинство! И тут, глядя на мою спину, мамочка с восторгом заверещала:

— Oh, my god! Oh, my god! Да у неё даже хвост есть! На голове! Не такой, конечно, пушистый как у Враньки…

Я вылетела из дома в полном смешении чувств. Смех рвался из глубин живота, заставляя меня присесть. Злость и язвительность переполняли сердце и «одеревеняли» ноги и руки: я шла как на ходулях, широко ступая негнущимися ногами и размахивая руками, как инспектор Гаи размахивает своей дубинкой. Больше «кошатника» я не видела.

В одиннадцатом классе я почти влюбилась. Или убедила себя, что могу влюбиться. Не хватило времени разобраться в своих чувствах. К счастью.

Мне с ним было спокойно. Иногда весело. Престижно, так как он был капитаном школьной баскетбольной команды. Я ему доверяла. Нам даже было о чём поговорить!

Однажды, забыв про «правила свободных отношений, я позволила себе «чувствовать». Пустила в сердце запретную нежность, замешанную на дрожжах признательности, и шепнула ему на ухо: «Знаешь, ты — ты самое хорошее, что случилось со мной за последний год».

На следующий день я получила e-mail: «Уведомляю, что я расстаюсь с тобой. Не ищи встреч, потому что у тебя «нездоровое» отношение ко мне. Самое хорошее в нашей жизни — это успех, карьера, материальное благополучие. Один человек не должен значить для другого больше, чем все вышеперечисленные ценности. Ты стала слишком эмоциональной. А это опасно. Прощай!».

Потом были мелкие, похожие на детские мыльные пузыри, встречи, «романчики» и неизменные разрывы. Один исправлял все ошибки в моих письмах и указывал, какие параграфы учебника повторить. Другой отнёс моё почти любовное письмо учителю. Сказал, что оно тянет на эссе. Хорошо, что это была миссис Ти. Она мне его просто отдала. Не читая.

А потом я встретила своего Героя. Так мне хотелось верить. Это была любовь с первого взгляда.

У него было необычное лицо. Абсолютно прямые светлые брови были такими густыми, что придавали взгляду пугающую глубину. Серые глаза могли вдруг заиграть искорками смеха, а в следующую секунду увлажниться росинками печали. Иногда они становились почти зелёными и почему-то строгими. Но главное в них было не это. Когда он с кем-то разговаривал, тому, второму, казалось, что глаза изливают на него столько внимания, сочувствия, сожаления, сопереживания или радости, что этот, второй, чувствовал себя важным и значительным. Интересным и незаменимым. Другими словами, чувствовал себя самим собой. Ну, или таким собой, каким хотел бы стать. Можно сказать, что глаза Героя дарили собеседнику его «Лучшее Я».

Лицо было больше круглым, чем овальным. Но острый треугольник подбородка говорил о сильном характере. Круг, овал и треугольник красиво обрамлялись короткой светлой чёлкой. Чёлка была такой несерьёзной, что приглашала улыбнуться и поделиться с владельцем самым откровенным. Густой ёжик русых волос подчёркивал упрямость подбородка.

В нём сливались в один поток столько разных ручейков энергии, интеллекта и эмоционального тепла, что в этот поток хотелось запрыгнуть. В нём хотелось остаться. В нём хотелось жить. И не хотелось ничего вне этого потока.

И я в нём растворилась. Стала ещё одним ручейком. Жизнь казалась неестественно радостной и лёгкой. Я закрыла свой ум и превратилась в губку, впитывающую его мудрость. Я перестала что-либо решать, и с восторгом текла по руслу его решений. Я заполняла душевные прорехи его интересами. Я пропускала мир сквозь его глаза, и только потом решалась открыть свои. Я с восторгом потеряла личность, не задумываясь, можно ли вернуть её обратно, если понадобится.

Мой случай был точным торжеством мечты над умом. Мы долго были вместе. Но только позже, заглянув в любимого Лермонтова, я поняла почему.

«Все хотят, чтобы другие были счастливы по их образу мыслей» — верил Лермонтов.

Добавь к этим словам мысль «Самолюбие, а не сердце, самая слабая часть мужчины…» — и ответ готов.

Моя преданность так льстила его самолюбию, я с такой бесшабашной радостью была счастлива его образом мысли, я так мало беспокоилась о своём сердце, которое он не боялся уязвить, жадно поглощая мою любовь, — что его всё это просто устраивало.

Кроме того, я была старше. Когда парень из десятого класса крутит роман с девушкой из одиннадцатого, — это предмет зависти и уважения со стороны приятелей.

Был вечер. Я была у него дома. Зазвонил мобильный. Его мобильный. Выслушав звонившего, он сказал: «О кей! Сейчас буду. Вы на какой трибуне?»

Я стала собираться: взяла сумку, накинула на шею шарф и, тронув его за плечо, тая от нежности даже от этого лёгкого касания, спросила: «Куда едем в этот раз?».

— Еду я. У тебя вечер свободен, — безразлично, как будто произнося математическую формулу перед учителем, сказал он. — Кстати, тебе пора продумать, чем ты будешь занимать своё время впредь.

— Не понимаю… Ты о чём?

— О том, что я еду к друзьям. На стадион. О том, что я хочу посмотреть бейсбол с ними, а не с тобой. А потом хочу с ними, а не с тобой, пойти в кафе. Хочу встретить новых симпатичных девчонок. Хочу чувствовать себя свободным от тебя. Я ясно всё изложил?

— Ты шутишь?! Ты меня тестируешь? Мы же любим друг друга. Я думала, что мы поженимся после школы. У меня нет цели в жизни без тебя. Я хочу жить для тебя. Я умею жить только твоими заботами, твоими интересами. Я дышу любовью к тебе…

— Я тебе не обещал ни долгой любви, ни «жилетки», в которую ты будешь всю жизнь плакаться, если что-то идёт не так. Я просто хочу жить весело и интересно. Я хочу развлечься и отвлечься.

— Уф! Так это только сегодня? Да развлекайся, отвлекайся, только жизнь дели со мной.

— Ты ничего не поняла. Я хочу разнообразия. Целый год ты мне это разнообразие давала. Мы хорошо развлеклись.

— Я была развлечением?

— Конечно! Как бейсбол, как ночные гонки по фривэю, как крутой блокбастер. Что здесь неправильного? Пришло время, когда другие развлечения влекут меня больше. Спасибо тебе за то, что нам было весело. Пока. И не вздумай меня «доставать» звонками, письмами и прочей белибердой.

И он ушёл. А я осталась. Во мне зашевелилось тоскливое, тягучее, безликое «Ничто». «Ничто» набрало номер телефона школьного психолога. Через час я лежала в палате коррекционного центра и плакала в потолок. В голове вертелись строчки Цветаевой:

«Стать тем, что никому не мило,

— О! Стать как лёд! —

не зная ни того, что было,

ни что придёт.

Забыть, как сердце раскололось —

И вновь срослось,

Забыть свои слова и голос,

И блеск волос…»

Голос психолога разорвал Цветаевскую мысль.

— Ламентия, почему ты так часто ищешь ответы на вполне американские вопросы у русских авторов? Наши, американские болячки надо лечить американскими методами. И ответы надо искать в американской литературе. Ты понимаешь, что у тебя происходит «наложение» неправильной матрицы на твои проблемы? Так и до раздвоения сознания недалеко…

— Только русские понимают, что такое любовь, — сказала я уставшим, скучным голосом. Больше добавить мне было нечего. Она, типичная американская жена и бизнесвумэн — всё равно ничего не поймёт. Она умеет быть прагматичной, рациональной и здравомыслящей во всех ситуациях. Но такие, как она, никогда не напишут:

«Вчера ещё в глаза глядел,

А нынче — всё косится в сторону!

Вчера ещё до птиц сидел, —

Все жаворонки нынче — вороны!

Я глупая, а ты умён,

Живой, а я остолбенелая.

О вопль женщин всех времён:

«Мой милый, что тебе я сделала?»

— Я думаю, тебе надо сменить семинар, — ватно, как из-под перины, донёсся до меня ровный голос.

— Тебе надо не русскую прозу и поэзию изучать, а нашу, американскую социологию. Впрочем, нет. Там же опять миссис Ти со своим русским мышлением и подходами

Ламентия, а давай тебя запишем на мой курс «Деловая женщина: секреты и подсказки». Ты же хочешь быть журналисткой. Значит, пора учиться, как строить карьеру. Здесь. В США. А не в непонятной холодной России.

— Я подумаю, — покорно сказала я. Хотелось только одного: чтобы она ушла.

И она ушла. Я безвольно растворилась в своём Ничто. Ничто почему-то разговорилось. Не знаю, какой вселенский семинар по «никчемности» Оно посещало, но говорило Ничто голосом Марины Цветаевой:

«Жить приучил в самом огне,

Сам бросил — в степь заледенелую!

Вот, что ты, милый сделал — мне.

Мой милый, что тебе — я сделала?

Я больше ничего не помню о том дне. Говорят, я спала почти трое суток. Помню, что проснулась я в тех же никчемных слезах, обращённых к белому потолку.

Я извиняюсь за слишком длинное сочинение. Думаю, что бессознательно, я опробовала а этих строчках курс «само-психо-терапии». Мне, действительно, стало легче после того, как я всё это написала».

Сочинение-рассуждение «О любви» ученицы 12ого класса Ламентии С. Часть II»

Я положила сочинение в папку и задумалась.

Завтра мне придётся смотреть в те самые серые, с зелёными искорками, глаза под прямыми бровями. В одиннадцатом классе школы «Золотая Роща». И не выдать себя ни интонацией, ни жестом, ни взглядом. Постараться «развлечься» игрой: «Я тебя угадала… угадай меня ты».

Глава 12. Весёлое нападение, американские секреты и как слёзы превратить в смех

Сегодня мой урок истории начинался в 11 утра. Я приехала в школу «Золотой Чащи» пораньше, потому что хотела познакомиться с коллегами и не спеша покопаться в шкафу с методическими материалами. Я неторопливо шла по длинному школьному коридору, прислушиваясь к тому, что происходило за дверями классов.

Заставив меня вздрогнуть и припуститься вперёд, из кабинета географии вдруг выскочила разъярённая, красная, гневно трясущая руками, учительница. Мне она была совершенно незнакома. Вникать в её проблемы в мои планы не входило. Особенно перед собственными двумя уроками среди штурмовиков и злобных принцесс. Поэтому я поспешила к учительской, ускоривши шаг до лёгкой трусцы.

— Я так и думала, что это Вы!!! — злобный рывок правого плеча назад заставил меня ойкнуть от боли. Незнакомка прошипела что-то на сочном американском слэнге (который я, к счастью, знала на рахитичную четвёрку) и продолжала меня трясти.

— Если Вы считаете наши методы обучения неправильными, это не даёт Вам права срывать уроки!!! — визжала преподавательница, перейдя на стандартный английский. — Отдайте его немедленно мне!

В коридор стали выглядывать заинтересованные. Учителя смотрели с иронией, забавляясь необычной ситуацией, а ученики «пышели» радостью: одна училка колотит другую! Так обеим и надо!

— Отдай мне его! Немедленно! Я сразу поняла, что уроком кто-то из коридора руководит, — разъяривалась и разогревала себя всё больше географичка. Мне она рта не давала даже приоткрыть.

Мне хотелось вытащить мобильник и вызвать скорую. Отдавать мне было нечего, но без этого «нечего» в её руках истеричная дама отпускать меня не собиралась.

— Да в чём дело? Она что-то украла у Вас? Прямо из классной комнаты? — решительно вмешался учитель математики и грозно подошёл ко мне.

— Нет!!! Она его из дома принесла! — ещё громче завопила географичка. — Ей, видите ли, не нравится, что мы на уроках мультимедийными средствами пользуемся! Она в своей России не научилась, видимо, телевизор включать. А потому, как клоун, сама спектакли на уроках показывает. А другим людям современные уроки срывает!

— Да что она сделала? — не отставал математик. На меня он по-прежнему смотрел с неприязнью.

Мне было не по себе. Мне хотелось домой. Мне была почти ненавистна надувшаяся злобой физиономия «коллеги». Я без малого готова была заплакать.

Но маленькие «почти» и «без малого» оказались сильнее моих слабостей и жалостей к себе. Я вспомнила, как на уроках «разговорного английского» в колледже, моя любимая директор устроила однажды тест на независимость и силу воли среди нас, студентов (я проходила двухмесячный курс «Английский на Улицах Америки).

Она пригласила спортивного инструктора, который захватывал нашу руку, имитируя нападение в глухом переулке. Мы, студенты из разных стран мира, должны были эту руку выдернуть методом кручения и так «рявкнуть» на нападавшего, чтобы ему захотелось убежать.

После того, как испытания закончились, директриса попросила тренера оценить уровень независимости и сопротивления разных студенток. Они использовали специальную шкалу. Самыми покорными оказались японки и кореянки. Самыми независимыми и волевыми — русские и девушка из Ирана. Помню, как сильно я удивилась, услышав результат.

Я представила на месте географички того инструктора и так рванула свою руку из её захвата, что свою освободила, а её выкрутила начисто. Она взвизгнула и отскочила от меня. Одиннадцатый класс ревел от удовольствия. Даже принцессы разразились аплодисментами. Учителя недовольно молчали. Ученики помладше веселились от души: смех заполнил коридор школы, как будто к ним приехал цирк.

— И не вздумайте меня ещё раз схватить, — грозно, как бандиту в тёмном переулке, сказала я нервной преподавательнице. — В суд подам за нападение и унижение в общественном месте. У меня три диплома. Один — юридический.

Конечно, я несла чушь. Никакой юридический диплом, кроме американского, здесь ничего не значил. Но она-то не знала, что за диплом у меня!

Нападающая вмиг остыла, но твердила по-прежнему свою глупейшую фразу:

— Отдайте мне его! Поигрались — и хватит.

— Вы у неё мужа, что ли увели? — предположил Люк Скайуокер.

— Да нет! Она же, ну та, первая, сказала, что миссис Ти его из дома принесла. Не мужа ведь!

— А кто её знает! Скрутила и принесла, — со смехом, но уважением, громко сказала Сиша, красавица из Судана.

Математик крепко взял меня под руку и повёл в учительскую. Психованная преподавательница от меня не отставала. Непрестанно болтая, крутя головой во все стороны сразу, совершая уморительные движения носом (она нервно водила им слева направо и наоборот, описывая этакую «носопырчатую» дугу), дама рвалась в учительскую как альпинист на вершину горы.

Мы вошли в небольшую, похожую на канцелярию, комнату. Я остановилась.

— Обыщите её! Всю! — энергично причмокивая, потребовала моя противница.

— А у Вас ордер на обыск есть? — вспомнила я коронную фразу всех закоренелых преступников из американских сериалов.

— Тогда сами…

— Уж не хотите ли Вы, чтобы я разделась? В школе? В комнате для учителей! Да на Вас в Полицию Нравов надо подавать! Что я сейчас и сделаю! Так и скажу: учительница географии хочет превратить школу в сомнительное увеселительное заведение. У неё болезненный интерес к раздеванию коллег в присутствии коллектива.

— Тогда просто мне егоотдайте!

— Вы можете сказать, что Вам отдать?

— То, что из дома принесли.

Я вдруг поняла, что комната лопается от смеха. Смеялись все. Кто-то тихонько и интеллигентно. Кто-то разливался птичьими трелями. Физрук гудел хорошим православным колоколом. Преподавательница французского выдавала изящные стаккато из «Болеро» Равеля. Математик издавал Ха-Ха-Ха, напоминавшие уравнения с двумя неизвестными. Но лучше всех смеялась директриса Вия. Её хохотки накатывали на присутствующих прохладными волнами Балтийского моря и рассыпались по лицам лёгкими песчинками прибрежных дюн. Я влилась в общий «смеховой маразм», потому что иначе это безумие я назвать не могла. Но и не веселиться, когда все вокруг что-то так искренне празднуют, я не могла. Только несчастная географичка стояла каменной бабой с острова Пасхи и протягивала ко мне руку.

— Вы не это ищите? — сказала директор и мягко развернула даму в противоположную сторону.

У двери стояла маленькая, хитролицая девушка в кудряшках. На её руке мирно лежал новейший, стильный, универсальный телевизионный пульт. Учительница выдохнула нечто вроде змеиного «Хшшссссс» и схватила блестящую чёрную штучку.

— Так это ты два урока подряд меняла каналы?! Это ты издевалась надо мной?! Это из-за тебя мы в Арктике кактусы наблюдали, а вместо белого медведя по экрану обезьяны прыгали?

Смех в святая святых любой школы — учительской — грозил перейти в стихийное бедствие. Не помогала ни вода, пущенная по кругу учителем ОБЖ, ни умоляющие «охи» пострадавшей, ни хлынувшие из хитрых глаз ученицы потоки жидкого раскаяния. В чувство всех нас привёл обычный школьный звонок. Что значит профессиональная закалка! Он прозвенел. Мы все вздрогнули. И успокоились.

— А что Вы в коридоре делали почти за полчаса до Вашего урока? — вдруг подозрительно спросил математик.

— Пришла пораньше, чтобы методички посмотреть и с коллегами познакомиться.

— Вот так познакомились! — прогудел набатом физрук. Все опять согнулись в приступах смеха. Но в этот раз ненадолго. Ко мне подходили коллеги. Мне представлялись. Мне улыбались. Со мной разговаривали. Кое — что о работе учителей в американских школах я узнала из первых уст как раз на той самой перемене.

Американские педагоги, так же, как многие их коллеги в России, сетуют на низкую, унизительную зарплату. Так же, как мы, они вынуждены регулярно тратить свои деньги, покупая необходимые для классной комнаты пособия, канцелярские штучки-дрючки, литературу и т. д. и т. п.

На мой вопрос, какая средняя зарплата у учителя средней школы, (в начальной школе зарплаты меньше) ответом была круглая цифра — 40 000 долларов в год. В месяц приблизительно 3400. Без вычетов.

— А что у вас вычитают? — не успокаивалась я.

— Налоги, пенсионные и медицинские взносы. После этих трёх платежей остаётся где-то 2100–2200 долларов.

— Ну, неплохо, — не подумав, как следует, бодро прокомментировала я.

И тут на меня мягко, но занозливо, посыпались несогласные реплики коллег.

— Что значит неплохо? На эти деньги прожить нельзя! — твёрдо приземлил меня учитель физкультуры (и, как оказалось, химии).

— У каждого из нас куча непогашенных кхедитов (кредитов, надо понимать), — мягко грассировала француженка (как оказалось, «Р.» она не выговаривала по жизни, потому и выбрала французский язык).

— А какие самые типичные кредиты у американцев? — не отставало от коллег моё живое любопытство.

В разговор вступила симпатичная, вся кругленькая, мягкая, сдобно-дружелюбная дама.

— Меня зовут Ники, — представилась она. Я — учитель «Социологии Семьи и Брака» и «Современных Коммуникаций». Я замужем. С тремя детьми: три сына. Муж — профессор Истории. В колледже. Мы выплачиваем кредит по ипотеке, кредит за три машины, а муж до сих пор расплачивается с банком за свой кредит на образование. Слава богу, у меня его не было: мои родители мне помогли. Да и сама я работала с 11лет.

— Да зачем вам нужны три машины? Так всю жизнь за них платить придётся! — я округлила глаза, заметив, что у остальных они округлились даже больше моих. Настолько неуместным, глупым и детским показался всем мой вопрос. Учительская зашумела.

— Тише Вы! Я Вам сейчас объясню. У нас у всех по две-три машины. И Вы правы. Мы за них всю жизнь платим, и платим, и платим. Дом у нас в Сан Маркосе. Я работаю в Эскондидо и в Сан Маркосе. Там у нас своя небольшая химчистка. Круглосуточная. Муж работает в Сан Бернардино и в Сан Маркосе. Потому что мы все работаем в химчистке по очереди. В свободное от другой работы время. Один сын учится в Сан Диего. В колледже медицинском. Второй — в Ла Хойе, в специализированной частной школе. Он хочет стать фармацевтом, и мы с великим трудом нашли школу с углублённым изучением химии. И как нам прикажете добираться во все эти города? Автобусов регулярных нет. А на такси обанкротишься за месяц.

Учителя одобрительно гудели, кивали и соглашались с Никой, издавая эмоциональные: «Всё так!», «Верно!», «Ты, чёрт побери, совершенно права!».

— А третий сын? Он…

— Он в армии, — глаза Ники заблестели. Не от гордости, а от сдерживаемых слезинок. — Где-то в Ираке. Пошёл в армию, потому что там льготы обещали при поступлении в Вуз. И поманили военной ипотекой на выгодных условиях.

— А у меня дочка, Лилечка моя, в Германии служит. На американской базе. Школу закончила, и тут же ушла в армию добровольцем. Хочет сама на образование заработать. Она мечтает о лётной школе. После армии у неё и льготы, и стипендия будут, — тяжело вздохнула недавно кричавшая учительница географии.

Она ещё раз вздохнула, подняла грустное отечное лицо и прошептала:

— Я так сожалею об инциденте. Простите, если можете.

Я её уже десять раз простила. Только не говорила этого вслух. В конце концов, повеселились все на славу. И только благодаря ей! Так что мы с ней обнялись и примирились.

— Но если вы все столько банкам должны, что у вас на жизнь остаётся? — решила я понять американский образ жизни и американскую мечту здесь и сейчас. И только из первых рук! От прямых носителей непробиваемого оптимизма и всепобеждающего патриотизма.

— Так мы все, почти все, на двух-трёх работах «развлекаемся», — подмигнув, звонко воскликнула преподавательница английского и креативного письма. — Я за богатым инвалидом ухаживаю. Три ночи в неделю. И налоги с этой зарплаты не плачу. А дети мои почту развозят да в гольф клубе клюшки за богатыми бездельниками по полю носят. Работа — чудо! Пейзажем любуются. Свежим воздухом бесплатно дышат. Да и связи полезные, знакомства разные заводят. Среди элиты. Без этого карьеру не построишь.

— Я официанткой каждый день подрабатываю. В Дэнис. В вечернюю смену. Там одних чаевых я получаю больше, чем вся моя зарплата в школе. Но школу и детей я люблю. А в ресторане просто себя обеспечиваю. Вот на первый взнос за дом накоплю, и меньше буду работать. Я деньги откладываю с 10 лет, — всё это мелодично и ласково поведала мне молодая преподавательница в ярком платье и с кучей несерьёзных бантиков на голове.

— В школе мы можем рассчитывать на государственные пенсионные планы. Да и страховка медицинская меньше стоит. В конце концов, мы работаем много, потому что живём в свободной стране. Не то, что эти… в социалистической Европе! У нас правительство не забирает 60 % налогов, как в Скандинавии. Те работают меньше, отдают больше, — продолжил дискуссию мрачный математик.

— И получают образование и медицинскую помощь бесплатно, — вставила я своё слово, не дав ему договорить.

— Вот именно! Социальное государство! Почти социализм!!! — лицо математика приняло выражение крайнего презрения. Ники решила сменить тему:

— А Вы в каком классе историю ведёте?

— В одиннадцатом.

Учительская мигом замолкла, неловко опустила глаза и превратилась в просто скучную комнату для учителей. Прозвенел звонок. Все засобирались на уроки.

Я помедлила секунду перед кабинетом истории, осветила лицо радостной американской улыбкой и уверенно открыла дверь.

Изменилось только одно. Дарт Вейдер превратился а Героя. В того самого сероглазого соблазнителя душ, которого так точно описала Ламентия.

Люк, казалось, даже пыль со своего костюма не стряхнул. А штурмовики, как я стала понимать, просто жили в своих белых унылых коробках. И что делать с этим звёздным паноптикумом, — я не представляла.

— Только не удивляться! Только не интересоваться! Только не относиться к ним особо! — мысленно повторяла я заклинания.

— Итак, на прошлом уроке мы начали изучать новейшую историю государства Судан в лицах. Мы остановились на самом драматическом эпизоде. В дом, где жили Сиша с сестрой, нагрянули военные. Те самые, от которых девочкам удалось сбежать. Командир ранее принудил старшую сестру выйти за него замуж. А его заместитель вскоре вынудил Сишу жить с ним. Так что они пришли в дом Амоса, сельского лекаря, который вылечил девушек от сильной инфекции ног, но оказался грубым и жестоким хозяином. Что же произошло в доме?

— Я помогла сестре с младенцем спрятаться в кустах, а сама убежать не успела.

Командир сразу заорал:

— Где моя жена?! Я перестреляю всю вашу паршивую деревушку, если ты мне её не отдашь.

— Его заместитель схватил меня за волосы, поставил лицом к стене и прицелился в мой затылок.

— Не стреляй!!! — кричал Амос. — Она теперь моя рабыня!

Амос вытащил наган из-под куртки и выстрелил в зама. В ту же секунду командир выстрелил в него. Но Амос, вероятно, был только ранен. Потому что раздался новый выстрел, и командир упал. Солдаты подскочили к нему, пытаясь помочь, а я в этой суматохе просто убежала.

Я с трудом нашла сестру. Если бы младенец не запищал, я бы её вообще не нашла. И мы опять пошли. Всё дальше и дальше от этого места.

— Я такого даже в кино не видел! — восхищённо подал голос мальчик с шоколадными глазами.

— Но куда вы могли идти? На что надеялись?

— Да… Вы же не могли просто так по лесу ходить. Без еды, питья, — вполне по-человечески, сочувственно спросили одна за другой принцессы.

— Пока мы жили в деревне, мы каждый день готовились к побегу. Я разузнала, что неподалёку был лагерь для беженцев. Его организовала какая-то группа добровольцев от Организации Объединённых Наций. «Ооновский», так все его звали. Там даже помогали жертвам войны уехать в другую страну. В основном, в Австралию. Нам было всё равно куда. Лишь бы спастись.

— И долго вы его разыскивали?

— Да. Долго. Не меньше двух недель. Наконец, нашли.

— И как там люди живут? В лагерях для беженцев? — не смог сдержать любопытства один из штурмовиков.

— Ужасно!!! Размещают их в двух больших шалашах. В каждом — около ста человек. Я когда в первый зашла, сразу хотела оттуда выскочить и назад в лес убежать.

— Из-за чего? Тебя плохо приняли?

Сиша снисходительно улыбнулась штурмовику. Так может усмехаться мудрая женщина, глядя на несмышленого ребёнка, и ответила:

— Запах! Тяжёлый, густой запах грязных тел, нестиранного белья, даже гнилых зубов. У многих детей был понос. Иногда сильный, с кровью. Туалетов не было. Нечто вроде горшков стояло здесь же, рядом с циновками для сна. Некоторые люди страдали язвами. У нескольких человек была высокая температура, они стонали, просили о помощи. Остальные говорили все разом. Казалось, что они говорили всё время, не останавливаясь. Шалаш гудел, плакал, хныкал, кричал. Мне стало страшно. Захотелось в лес, к речке, к запаху травы и земли.

— А кормили хоть хорошо? — штурмовик звучал всё человечнее. Эта история его явно «зацепила». Он даже повернулся к Сише всей неуклюжестью своей белой коробки.

— Еды было либо мало, либо не было вовсе. Одежды тоже. Но медпункт был. Самое страшное началось через 3 месяца. Когда за нами пришли.

— Кто? Родители?

Сиша горько усмехнулась.

— Если бы это были родители, я бы сейчас здесь не сидела. Я бы жила с ними. Родственники убитых пришли. Командира, его зама и Амоса. Пришли нас убить. Отомстить.

— Вот это блокбастер! — воскликнул темноглазый парень.

— Да уж! Звёздные войны — просто дешёвая детская сказка для дурачков, по сравнению с вашей историей, — очень дружелюбно, с искренним сочувствием и восхищением промолвил сероглазый Герой. То есть бывший Дарт Вейдер.

— Мы умоляли добровольцев из других стран защитить нас. Мы зашли в их домик и отказались оттуда выходить. Делать было нечего, и они нас спрятали. Так мы и просидели в подвальчике почти месяц. Пока наши убийцы не убрались.

— Ну а дальше что было?

— А дальше нам повезло. Одному парню пришёл вызов из Австралии. Но он туда ехать не хотел. Он предложил нам купить вызов, оформить его на одну из нас, а потом потребовать такой же для второй, потому что мы сёстры. Да ещё у нас младенец на руках был.

— А деньги у вас были? Для того, чтобы заплатить? — это была опять принцесса.

— Откуда? Ни копейки.

— И что же вы сделали? Украли вызов? — спросил Герой.

— Замочили парня? — с нехорошей улыбкой протянул Скайуокер.

— Это вы там, на своих безумных планетах всех «мочите». Особенно вон эти, — Сиша с неприязнью ткнула пальцем в сторону штурмовиков. Те сидели тихо и непривычно скромно.

— Мы предложили добровольцам из ООН работать на них. За минимальную плату. Уговорили их. Я стала документы оформлять. По английскому я в классе была лучшей. Разные петиции, просьбы, вызовы по 12 часов в день писала. На трёх языках.

А сестра в школе медицину немного изучала. Да и в доме Амоса она траволечению научилась. Им медсёстры, хоть какие, были очень нужны. Очень!!! Она и поносы, и малярию, и нарывы всякие лечила. Я от страха за неё тряслась: в любую минуту могла инфекцию подхватить. Так мы работали семь месяцев.

— Целых семь месяцев зарабатывали на какую-то бумажку?!! — не поверила принцесса.

— Да. И ничего плохого ни со мной, ни с сестрой за это время не случилось. Выживать мы научились. А вот жить по-человечески, как оказалось, нет.

— Так если вы в Австралию уехали, как ты здесь оказалась, в Калифорнии?

— Мы заплатили за вызов-приглашение, и я пошла с ним к тому мужчине, которому помогала документы писать и переводить. Он отнёсся ко мне по-человечески. Сказал, что может обменять этот вызов на другой. От социальных служб Америки. Сразу для нас двоих. Но придётся потерпеть ещё три месяца. Столько занимает вся эта канитель с чиновниками. Мы согласились. За те три месяца, что мы работали, моя сестра умудрилась опять забеременеть. И наотрез отказалась сказать мне, кто отец. Так что мы прибыли сюда, к вам, с младенцем почти двух лет и ещё с одним на подходе.

— Вот это да! — добавив почти изумрудной зелени в свои облачно-серые глаза с восхищением выкрикнул Герой.

— А сколько ты уже здесь? — выдавил из себя Скайуокер, придав голосу льдинку безразличия, но глядя на Сишу почти с изумлением.

— Три года. Из них один — в тюрьме. За торговлю запрещёнными препаратами и всякой нелегальной дребеденью.

После минуты полного, очень неловкого молчания, первым очнулся любопытный штурмовик.

— А сестра? Что с ней?

— Сестра работать не могла, она всё же подхватила инфекцию перед самым отъездом. Здесь её вылечили. Она родила ещё одного мальчика, и нашла себе бой-френда. В той самой больнице, где лежала неделю. Очень плохого боя, и никудышного френда, на самом деле. Он её подсадил на наркотики. О детях она не заботилась. И постепенно «уходила» из этого мира. Так что о племянниках пришлось думать мне. Вот и влезла я в уличную банду, которых у вас здесь больше, чем школ. Зарабатывала я прилично. На детей хватало. А на душе было так паршиво, так гадко. Сиша впервые склонила голову вниз и стала похожей на усталую, горемычную девочку-подростка.

— Мои мама с папой предпочли бы умереть, чем такими делами заниматься. Поэтому, когда, однажды вечером, меня арестовали, я тайно, какой-то частью сердца, обрадовалась. Я хотела быть наказанной. Ведь то, что я делала, убивало и разрушало других. Таких, как моя сестра. Она к этому времени уже умерла.

— А что с детьми стало? — совсем шёпотом, с настоящим сочувствием в голосе, спросили обе принцессы разом. Это вышло забавно. Все заулыбались, и напряжение стало таять.

— Детей временно разместили в патронажной семье. Им повезло. В семье была дочка 16 лет, которая их почти полюбила. Сердечная, добрая девушка. Мы и сейчас дружим.

— А где было легче: в тюрьме или лагере? — не скрывая любопытства, спросил бархатистым уважительным голосом «шоколадный» мальчик.

Сиша посмотрела на него сверху вниз, не скрывая снисходительной усмешки:

— Конечно, в тюрьме. Это была специальная колония для несовершеннолетних. С очень строгим режимом. Но желающие могли учиться. И я там прошла программу трёх классов. Поэтому меня и приняли в одиннадцатый, хотя в Африке я закончила только семь.

И ещё я встретила в тюрьме замечательного человека.

— Влюбилась, что ли? — с кривоватой ухмылкой спросил Герой.

— Почти. Он был раньше военным. Потом, после ранения в Колумбии, пошёл служить в полицию. А в той колонии он отвечал за воспитательную работу. Мы подружились. Я ему помогала ладить с некоторыми наиболее трудными подростками. Оказалось, что он вдовец. С тремя детьми на руках. И мы решили дождаться, когда мне исполнится 18, и пожениться. Так всё и вышло. Теперь у нас семья. И мы воспитываем пять детей: троих мальчиков и двух девочек. И я очень счастлива.

— А сколько ему лет? Он намного старше тебя? — такой вопрос пришёл, конечно, от принцесс.

— Старше. Годами. А по жизненному опыту я ему не уступаю. Так что мы ладим прекрасно. И ещё мне моя работа помогает быть счастливой.

— Ты ещё и работаешь?!! — впервые рискнула задать вопрос девочка с такими же шоколадными глазами, как парень, сидевший с ней рядом.

— Да! У меня своё комедийное шоу на концертной площадке гольф клуба.

— У тебя?!!! Комедийное?!!! Шоу?!!! — почти закричал Скайуокер. Ему, видимо, не удалось побороть коварное человеческое любопытство, которое он так решительно прятал под маской всегалактической сверх — силы.

— Да! Надоумила меня соцработник в колонии. Большая, добрая на весь свой немыслимый размер, женщина. Я ей рассказывала, что с нами произошло в Африке, и… вдруг… она как начала хохотать! Я оторопела. Я даже обидеться хотела. Но она положила мне ладонь на руку и сказала:

— Девочка! Да из тебя такая комедийная актриса может получиться! Единственная в мире! Уникальная! Ты можешь самые страшные истории превратить в смех!

Ты сама подумай: за вами пришла банда вооружённых мужиков. К Амосу, так? А в итоге?

Она согнулась в смехе. И тут до меня дошло. Я уже знала, что я буду говорить, стоя перед избалованной, сытой, но не очень-то счастливой публикой.

— Это почему несчастливой?! — в злом несогласии вскрикнули штурмовики.

— А вы что, от великого счастья в дурацких коробках от жизни прячетесь? — не смущаясь, ответила Сиша и продолжила. — Я выхожу на сцену и говорю:

— Леди! Из-за вас, когда вам было четырнадцать лет, стрелялись разом три мужика? И так, чтобы наповал все три? — и зал хохочет в ту же секунду. А я продолжаю:

— А из-за меня стрелялись. Ну, и дальше в том же духе. А когда говорю, что я здесь стою и шучу, потому что это единственный способ от детей отдохнуть, которых в мои восемнадцать лет у меня пятеро, они вообще визжат от радости. Я не одна выступаю. Со мной иногда в паре работает женщина с церебральным параличом. Она всё время трясётся. Как пьяная. Ну и её шутки начинаются именно с этого. Как так расслабиться, чтобы всё время «навеселе» быть. А потом я объясняю публике, что и как. Но всё это с юмором. Кстати, та женщина тоже замужем. Зарабатываем мы очень хорошо. Часть номеров я сама пишу. Некоторые пишет для нас профессиональный юморист.

Мы все молчали. Мне думалось о том, как легко я и мои знакомые позволяем себе «быть несчастными», непонятыми, недооцененными. Как любим мы воображать себя жертвами обстоятельств, недобрых людей, невезения. И какими мелкими и смешными кажутся мне сейчас все мои неприятности, трудности и проблемы. И так хочется над ними посмеяться. И преодолеть. И радоваться. И ценить жизнь.

Я подошла к Сише, пожала ей руку и обняла её. А весь класс, все без исключения, захлопал в ладоши. И они хлопали и улыбались. Смеялись и добрели…

Перед тем, как попрощаться, я спросила мальчика и девочку с последних парт, откуда они. Оказалось, из Непала. Сероглазый Герой сам вызвался подготовить дома краткий рассказ о послевоенной истории Непала. А детям, которые оказались братом с сестрой, мы предоставим слово после него.

Урок закончился. Я вышла в коридор. Какая-то мысль, идея полоснула мой мозг молнией озарения, но быстро погасла. Что же это было? Я думала до боли в висках. Но вернуть «озарение» не смогла. Ладно, возможно, позже оно само забежит на огонёк.

Глава 13. Преследование, зловещая ферма и призрак превращается в рыцаря

Домой я приехала в приподнятом настроении. У меня была уйма времени до сна.

Каждый вечер, без исключения, я читала прессу. Вернее, всё, что могла найти в газетах, журналах (а их я выписывала шесть) и в Интернете про Россию. Я упоминала «письма Джонсона», которые были разновидностью живого журнала о России. Двадцать восемь страниц, написанных американцами и, изредка, англичанами. Всего я прочла ДЕВЯТЬ ТЫСЯЧ ЧЕТЫРЕСТА страниц! Так что имею право делать выводы.

Все, за исключением двух статей, сочились таким ядом, что прошло больше года, прежде чем я приучила себя не давать сердцу и уму впадать в депрессию от каждой новой строчки. В Америке своих «депрессированных» некуда девать! Их на порядок больше, чем у нас было репрессированных за всю сложную, но такую яркую Советскую историю. Каждая страна «болеет» по-своему.

Ещё я прочла учебники истории, изданные в послевоенный период. Если кратко, то это были учебники неприязни, неприятия, а зачастую, и прямой ненависти к моей стране. Но одёжки, в которые эту необъяснимую (для меня) ненависть, одевали, были разными.

Учебник, изданный в середине шестидесятых, дышал ненавистью, закутанной в плащ страха. Отдельные параграфы, рассказывающие о нашем образовании и медицине, даже позволяли себе «аксессуары» в виде недоумённого восхищения нашими учащимися, учителями и бесплатными зубными врачами.

«Такие дисциплинированные, умные дети в таком ужасном государстве!» — звучало припевом в конце главы. Ни о спутнике, ни о полёте Гагарина, правда, не упоминалось.

Увесистые труды, опубликованные в конце 70х, прикрывали язвительность фиговым листком «сдержанности».

Всё, что писалось в эпоху перестройки, пахло нескрываемым презрением. Нас уничтожали в глазах «цивилизованного» мира так хитро и так исподволь, что я недоумевала, кто и как воспитывал, образовывал и взращивал этих писак. Потом я поняла, кто. Система. Более организованной и тонко продуманной тоталитарной государственной системы, чем в США, я думаю, найти трудно. Нет, конечно, и наша система могла потягаться с их по части «тотальной организованности», но только до середины восьмидесятых.

А потом мы «подавались» к завтраку западных читателей в виде «распавшейся, загнивающей, умирающей, криминальной страны, которая вместо самолётов и космических кораблей выпускает самые плохие в мире кастрюли и экспортирует самое лучшее и дорогое, что у неё есть: русских женщин и русских математиков».

Начиная с двухтысячных, ненависть стали облачать в новые одежды. Сначала она носила «очки недоумения». Затем её выпустили в мир в новых, возмутительно скрипящих при каждом шаге и натирающих «идеологические мозоли» башмаках «глубокого раздражения». Вскоре, ненависть стала просто «ненавидящей», а значит, и слабо видящей. Всем известно, что эта дама, на букву «Н», ослепляет своего куратора вмиг.

Но презрения к моей стране больше не было. Ну а ненависть тем больше, чем значительнее и сильнее обозначенный противник. Мы в противники не просились. Но у НАТО, как написал журнал «News Week», одна надежда на Россию: либо сделать из неё врага и получить много-много денег на перевооружение. Либо «само-ликвидироваться», потому что противостоять некому.

Залив все эти мысли сладким чаем, я легла спать. Вставать мне предстояло в 5 утра.

Следующий день выдался спокойным. В двенадцатом классе мы готовили тезисы для эссе по феминизму. Ребята работали с учебниками, компьютерами, кто-то пошёл в библиотеку поискать нужную литературу.

После уроков я поехала в колледж, где начинала работу на следующей неделе. Мне предстояло вести предмет, который звучал скучно: «Гендерная социология». То есть наука о том, как мужчины и женщины уживаются (или не уживаются) друг с другом в обществе, семье, на рабочем месте. Я была уверена, что на уроках по этому предмету будут такие дебаты и споры, что скучно никому не будет. Я взяла программу, уточнила расписание и поехала к Ламентии.

Девушка встретила меня улыбкой. Смешливой, детской и радостной.

— А от меня только что ушёл клоун! — весело сказала она. — Насмешил так, что до завтрашнего утра хватит на хорошее настроение.

Мы обнялись. Ламентия всегда была хрупкой, а сейчас стала почти ломкой. Все острые уголки её фигурки вылезли наружу: коленки и локти, легко считаемые, даже под кофточкой, позвонки, тонкие фаланги длинных пальцев.

— А почему девчонки ко мне не приходят?

Накануне Лина рассказала мне о том, что произошло в больнице. Но я не хотела даже намекнуть Ламентии, что её слёзы на прошлом свидании на время закрыли двери центра для Винсии и Саният.

— Ой, у них какой-то там проект «горит». Ты же знаешь, какая выдумщица наша Винсия. Изучает не то пещерные реки, не то речные пещеры. В общем, что-то, связанное с водой. Ну а Саният ей помогает. Винсия у нас экстремалка, без приключений жить не может. Я думаю, что на днях они прибегут и сами всё расскажут. Я решила сменить тему:

— Ламентия! Ты же знаешь, как хорошо я умею хранить секреты. Может, всё-таки шепнёшь мне на ушко, что произошло.

— То, что случилось, — это только последняя нота в пьесе. И отнюдь не музыкальной, а криминальной. Как только я стала узнавать главных героев, их жертв и… Что там, в драмах должно быть, конфликт?

— Да, коллизия, конфликт, схватка…

— Вот, вот. Стоило мне разгадать эту самую «коллизию», как я навлекла и конфликт, и схватку, и побоище прямо на свою голову.

— Милая девочка, убей меня, но я не понимаю, о чём ты говоришь. Начнём сначала. С самого начала. О какой коллизии ты говоришь?

— У меня одна проблема и постоянная коллизия: это мой брат. Я Вам намекала, что он чем-то нехорошим и в Мексике занимался, и здесь продолжает.

— Да, ты про его странные исчезновения рассказывала. Про новых и новых «невест», которые потом тоже исчезали. Но ведь нет никаких доказательств, что это связано с криминалом.

— Теперь есть. Они у меня. И мать с братом это знают. Потому им и понадобилось избавиться от меня. Любым путём. Хоть на время.

— Тогда рассказывай.

— А Вы не будете отпускать шуточки? Вроде того, что у меня на почве русской поэзии воображение слишком разыгралось? Или про то, как пагубно влияет на молодую неокрепшую душу семинар по «Творческому письму и интерпретационным технологиям восприятия текстов»?

— Я не буду, — тихо сказала я. — Я тебе верю. Я отнесусь к этому, как к твоему первому настоящему журналистскому расследованию.

Лицо Ламентии просияло: пухленькие щёчки украсили себя кокетливыми ямочками, подбородок подпрыгнул к аккуратненьким ушкам, а глаза смотрели на меня хоть и серьёзно, но ясно и по-детски доверчиво. Когда на тебя так смотрят, ты сам становишься другим: что-то сладко тает внутри и одновременно подмораживает. До озноба. Я думаю, это тает излишняя «взрослость», а подмораживает ответственность.

Впрочем, некоторые чувства трудно объяснить.

— Брат регулярно ездил в Мексику. На два-три месяца. Возвращался с деньгами, с подарками для матери и «отдыхал» пару-тройку дней дома. Потом опять исчезал. Но ненадолго. Я решила, что, значит, после Мексики он свои дела делает где-то здесь, в Калифорнии. Решила проследить за ним.

— Но как ты могла это сделать? У тебя ни машины, ни даже велосипеда нет.

— Я два месяца на этот случай деньги копила: ночные смены в ресторане брала. Я подумала, что на такси даже безопасней будет выследить, куда он уезжает и что там происходит. Так что, когда две недели назад он созвонился с кем-то и сказал, что встречаются у Макдональдса на выезде из Сан-Диего, я заказала такси и поджидала его уже там, на ближайшей парковке.

— А он, что, при тебе договаривался по телефону? Даже не скрывал своих планов?

— Честно говоря, я подслушала. Я старалась подслушивать все его разговоры последние полгода. Иногда удавалось. Чаще — нет. В тот раз повезло.

— И таксист согласился следовать за машиной брата?! Не побоялся?

— Во-первых, таксистка, а не таксист. Я её немного знала. Она любила в мою смену в ресторан приходить. Сама она называла себя «безбашенной». Говорила, что её в жизни «перчинки» не хватает. Всё мечтала «в историю какую-нибудь попасть». Это я её цитирую. Так что, когда я ей предложила двойную оплату и возможную погоню, она согласилась сразу. Тем более, что она только что закончила «Курсы экстремального вождения». И ей требовалась практика.

— И куда же твой брат направлялся?

— О! Он направлялся туда не один. Рядом с нашим такси, на парковке, стоял фургон для мебели. Знаете, с такой популярной надписью: «Квартирный переезд». Когда брат встретился с подельником, они сначала пошли к фургону.

— А ты сидела в такси прямо рядом? Он же мог тебя заметить!

— Мы всё предусмотрели. Ли (таксистка) взяла большой плед. На всякий случай. Вы же видите, какая я маленькая.

— Ты не маленькая. Ты красивая и миниатюрная.

— Пусть так. Главное, что под сложенным вчетверо пледом я даже холмиком не «обозначаюсь».

— И что брату от фургона было нужно? Может быть, разгадка простая: он стал мебельными перевозками заниматься?

— И такая мысль у меня промелькнула. Я даже обрадовалась, что, возможно, брат уважаемым бизнесом занялся. Но мне, как Вы догадываетесь, из-под пледа было не разглядеть, что там, в фургоне «пряталось».

— И он сел в фургон?

— Нет. Он открыл заднюю дверь, что-то рявкнул вовнутрь (это мне таксистка, Ли, позже сказала), переговорил с водителем и пошёл к своей машине. Они с другом сели в неё и поехали. А фургон медленно двинулся за ними. Мы с Ли — за фургоном.

— Да у вас целый караван образовался! И никто не заметил, что вы за первыми двумя машинами следили?

— Брат же ехал первым, нас от него, к счастью, фургон отделял. Так мы незамеченными до места и добрались.

— И долго вам пришлось ехать?

— Часа два. Наконец, обе машины остановились. Метрах в двухстах от чего-то, напоминавшего фермерский домик.

— Но вы же не могли припарковать такси рядышком, в чистом поле и на виду у всех? — Не могли. Метрах в 500–700 от дороги к домику была маленькая заправка. Ли оставила меня там залить в бак бензина, а сама пошла к придорожным кустам. С большим морским биноклем. Стоил он мне всю месячную зарплату. Но я не пожалела о своей покупке. Ли спряталась в кустах и стала наблюдать.

— И что же ей удалось увидеть?

— Торговлю людьми. Девушками и молодыми женщинами. Так мы это назвали.

— Ламентия, милая, да может, они были обычными наёмными работницами, приехавшими в США на заработки.

— Мы об этом думали. Только Ли сказала, что выглядели они все до одной странно: как будто не в себе. Некоторые даже идти толком не могли: настолько они казались измученными, а некоторые просто избитыми. Ещё она видела, как здоровый мужик с ружьём, который встретил фургон, с братом наличными расплачивался. А девушек загнали, как скот, в пристройку, похожую на большой сарай.

— И что было дальше? Вы благополучно уехали?

— Ещё чего! Стоило тогда приезжать! Я решила остаться. На ночь. Я хотела подождать, пока мужик с ружьём куда-нибудь отлучится, и встретиться с девушками.

— И Ли тебя не отговорила?

— Наоборот! Она пообещала забрать меня ближе к утру. Между четырьмя и пятью. Когда все особенно крепко спят. Ли уехала. Я взяла с собой бутылку воды, сэндвичи и залегла в кустах. У меня с собой был крутой смартфон. Последнего поколения. Я решила записать всё, что увижу, на видео.

— А его ты где раздобыла? Я про телефон.

— Ли одолжила. Она классная. Хоть и совсем взрослая. Ей уже двадцать восемь лет.

— Твой брат тебя не заметил, когда они с фермы уезжали?

— Нет. Но страху я натерпелась. Они тоже остановились на заправке. И пока второй парень машину заправлял, брата в кусты потянуло. Я сначала не поняла, куда он направляется. Я была уверена, что туалет на заправке есть, так что никаких причин идти в кусты, вроде бы, не было. А потом я так струхнула! Вижу, он сам что-то вроде камеры достаёт. Снимать что-то собирается. Я и пошевелиться боюсь, и отползти поглубже в кусты хочется. Вся холодным потом покрылась. Лежу, а что делать не знаю.

— О, господи! Тогда он тебя и увидел? Да?

— Нет. Он разобрал свой телефон, достал сим-карту, бросил её на землю и давай ногами топтать. Растоптал, а потом всю эту пыль ещё и в кусты ногой отбросил. Тут уж я точно поняла, что то, чем он занимается, очень дурно пахнет. И ещё до меня дошло, как сильно он боится оставить хоть какие-то следы от своих «сделок». А потом они с другом уехали.

— А ты, разве, не беспокоилась о том, что мать с братом тебя дома хватятся и что-нибудь заподозрят?

— Беспокоилась. Но я предупредила, что работаю в ночную смену. Они к этому привыкли. Их устраивало: меньше любопытных глаз дома и меньше трат на меня.

— И что же было дальше?

— Дальше я наблюдала за фермой. Девушек из постройки не выпускали. Еду туда не относили. Через пару часов мужик с ружьём завёл свой бортовой Форд — пикап и куда-то срулил.

— А ты вот так и лежала на солнцепёке, несколько часов?

— Сначала лежала. Потом решила идти к сараю, где заперли женщин.

— А если бы в доме кто-нибудь оставался? Тебя ведь и пристрелить могли за вторжение в частную собственность!

— Могли. Но я больше двух часов ждала. И ни одной живой души не заметила. Только собаку. Страшенного бультерьера. Но его мужик с собой взял. Тот в кабину машины запрыгнул, — и они поехали. Я подождала ещё минут пятнадцать, да и двинулась к дому. Боялась ужасно! Но любопытство было сильнее.

— Добралась ты до пристройки, и дальше что? Ведь всё закрыто. Что ты могла разузнать?

— Не скажите. Уже в бинокль было видно, что сарай, где «пленниц» держали, весь дырявый. Из каких-то прутьев сделан. Может, он и крепкий, но щели в стенах в два-три пальца шириной. Так что я подползла к нему сзади и стала внутрь заглядывать. Почти всё можно было разглядеть.

— И что же ты увидела?

— Восемь девушек и женщин, лежащих вповалку на полу. Кто-то стонал, кто-то молча смотрел в потолок. Да так странно… Стеклянно. Без всякого человеческого выражения. И тут я увидела Её! У меня даже руки и ноги затряслись.

— Кого её?

Ламентия говорила это с таким ужасом в глазах, что я испугалась и за неё, и за этот «безумный» разговор, который я затеяла, не подумав семь раз наперёд, как он может обернуться и к чему привести. Но Ламентия твёрдо продолжила:

— Его самую первую «невесту». Ту, которую я лучше всех остальных запомнила. Ведь я поверила брату. Ждала, что она скоро станет мне сестрой.

— Боже, Ламентия, — сказала я, сомневаясь и в себе, и в том, что слышала, всё больше. — Как ты могла её запомнить? Ты была ребёнком! Это было семь или восемь лет назад…

— Запомнила! — в голосе девушки звучало разочарование. Во мне. Она не скрывала раздражения, смотря мне прямо в глаза. Она укоряла меня печалью своего взгляда. Я отбросила все сомнения и спокойно спросила:

— Что в ней было особенного? Что было такого, чего ты не могла забыть?

— Родинка над правой губой. И необычно светлая для мексиканки кожа. Почти прозрачная. Она мне объяснила, что её мама была датчанка. Мама умерла. Папа подался в геррилос: банды, которые занимались грабежами, наркотиками, продажей угнанных из штатов машин.

— Ты её позвала? Ты её по имени помнила?

— Разумеется. Имя Мария не забудешь, — почти снисходительно ответила Ламентия. — Она меня услышала. Подошла к стене. И я заплакала.

— Почему? — спросила я на вдохе, очень тихо. Выдохнуть мне никак не удавалось.

— Потому что это была не Мария, не просто Мария, а Мученица Мария. Постаревшая. Без передних зубов. С глазами, которые не могли смотреть на кого-то или на что-то. Они всё время бегали, закрывались, как будто в жизни не осталось ничего стоящего, на чём задержать взгляд.

— Ты с ней говорила?

— Пару слов. То, что она сказала, узнав меня… — голос девушки задрожал. Я наполнилась настоящим страхом и стала суетливо обнимать её, оглядываясь по сторонам. Вроде бы, грозной медсестры поблизости не было. Я трусливо осознавала, что проклинаю себя за то, что начала весь этот разговор. Но Ламентия втянула в себя мокрую тоску и мягко, спокойно продолжила. — Мария мне и говорит:

— Ламентия, не переживай. Мы скоро поженимся с твоим братом.

— Я молчала. Наверное, я смотрела на неё с ужасом. Потому что она вздохнула, закрыла глаза и ещё раз сказала:

— Мы поженимся уже скоро. Чуть-чуть ждать осталось.

— И тут я убежала, — неестественно твёрдо закончила историю Ламентия.

— И правильно сдела… — я не договорила. Девушка сердито меня оборвала:

— Совсем неправильно! Я это поняла, как только до кустов добежала. Выплакалась. Подумала. Позвонила Ли. Попросила помочь и приехать засветло.

— И она приехала?!

— Конечно. Она сама, в какой-то степени, жертва. Она ситуацию лучше вас, миссис Ти, поняла. Она ведь из Китая. Приехала как невеста. Думала, что к порядочному мужчине едет. Вдовцу с двумя детьми. Она стала отличной матерью для них, хотя самой было 22 года. Только что университет в Харбине закончила. А её муж оказался, извините меня за грубость, дерьмом отменным. Торговать ею вздумал. В «аренду» своим грязным пятидесятилетним дружкам хотел её сдавать. За деньги. Она и сбежала. Решила для начала таксисткой поработать. На курсы английского походить. А вообще-то она хочет полицейским стать. И вот таких, как мой брат и её муж, куда надо отправлять.

Я покраснела. Мне было не по себе. Было стыдно за мои сомнения, страхи и излишнюю осторожность.

— Что же вы надумали сделать?

— Ничего радикального мы сделать не могли. Но Ли была на машине. Могла прикинуться заблудившейся таксисткой — китаянкой. Она решила ехать, куда сердце подскажет, и, если повезёт, найти того фермера, который с бультерьером на пикапе уехал. Мы хотели понять, чем он занимается. Зачем девушек покупает. Работают ли где-нибудь поблизости люди? Может, такие же полурабы, как те, которых мой брат привёз.

— И это вам удалось?

— Да. Кое-что удалось. Ли нашла поля. Огромные клубничные поля. И одетых как космонавтов людей, что-то на них делающих. Она сначала удивилась их наряду, но тут загудел самолётик. И с неба такая гадость посыпалась! Ли в машине все окна задраила, — таким ядом запахло. Химикатами для красивой, без единого изъяна, калифорнийской клубники.

— Теперь я понимаю, почему я её кушать не могу, — к месту, а, может, не к месту вставила я. — Это не клубника, а красивая безвкусная ягода в форме клубники. Есть её невозможно. Разве что, если всю в сахаре сильно извалять.

— Я её тоже больше не ем, — к моему облегчению поддакнула Ламентия и продолжила: — На полях трудилось около двадцати человек. В основном, мексиканские мужчины. Худые, измученные, с воспалёнными глазами. Были и женщины. Те ещё хуже выглядели. Ли поговорила с охранником, который «надзирал» за работой. Работают они с 4.30 утра до восьми вечера. Там четыре столба электрических стоят. Поле освещают. Фермер затем грузит их в свой пикап и отвозит в тот самый сарай, в котором девушки заперты.

— И что вам дала эта информация?

— Она нам дала время вернуться к дому фермера, забраться на крышу сарая и снять, сквозь проделанную Ли дырку, всех девушек внутри. Мы даже в дом вошли. Через окно. Ли по специальности компьютерный администратор. Так что за десять-пятнадцать минут она кое-что на флэшку скачала. А потом мы уехали. А вот дома…

— У тебя дома? Что-то плохое случилось?

— Да. Очень плохое. Оказалось, что брат, возвратившись с фермы, решил угостить своего подельника хорошим обедом. Пригласил его в ресторан.

— И, наверное, это был ресторан, в котором ты работаешь, — тихо выдавила я из себя предположение.

— Конечно! Он даже на еде всегда старался экономить. А мы, персонал, имеем право один раз в неделю угощать бесплатным обедом двоих гостей.

— И он узнал, что ты в тот день на работу вообще не выходила.

— Точно! Он разъярился, поехал в школу, поговорил с директором и «выразил озабоченность моим психическим состоянием». Дескать, у меня маниакальная подозрительность. Родных людей, которые меня кормят-поят, ни во что не ставлю. Да и друзья у меня подозрительные: одна, возможно, из семьи чеченских террористов. Вторая — неблагодарная, безответственная девушка (это он о Винсии), от которой даже отец родной отказался.

Ламентия задышала мелко-мелко и как-то очень горячо. Я поняла, что в ней забурлила, забулькала обида не за себя, а за верных, преданных подруг. Я её прижала к себе и сказала:

— Это он «болото», «трясину» для тебя стал готовить. Хотел быть на несколько шагов впереди. Как в шахматах. Ведь стоит посеять слух о неадекватности человека, как все его слова, действия, свидетельства одеваются в «туман неверия». Что бы ни сказал «противник», поверят скорее ему, чем его жертве.

— Я тоже так думаю. Короче говоря, в тот день началась моя дорога сюда. В этот центр. Именно в то утро.

— Они тебя с матерью как встретили?

— Как законченную лгунью, неуравновешенную истеричную барышню и почти что преступницу. Чего я только не выслушала! В итоге, меня в тот день заперли в комнате и отобрали мой телефон. Спасибо Ли, что бинокль, флэшку и смартфон она у себя в доме спрятала.

— Но брат что-то заподозрил?

— Мне показалось, что «да». Заподозрил. Но знать что-то наверняка он не мог. По-настоящему он испугался, когда на следующий день Ли ко мне заехала. Она попросила меня позвать, а мать отказалась. Тогда Ли твёрдо сказала:

— Я еду в полицию. Заявляю о похищении и удержании в плену человека. Я сама в школе полиции учусь, так что, будьте уверены, мне там поверят.

— Меня тут же выпустили, но Вы бы видели моего братца! Он весь позеленел! Не знаю, от чего больше: от страха или от злости. Иметь сестру, у которой в полиции друзья — это в его планы никак не входило. Тогда, мне кажется, они и решили «упечь» меня сюда. И стали план продумывать. Мы с Ли уехали (было воскресенье, в школе выходной), а они, я почти уверена в этом, установили на кухне видеокамеры. А скоро и случай представился. Я имею в виду ситуацию, в которой меня было легко спровоцировать на какое-нибудь «агрессивное», или выглядевшее агрессивным, действие.

— И что же это был за случай?

Ламентия присела на стул и приготовилась рассказать мне то, что оставалось для нас всех тайной. Но тут из больничного коридора донеслись совсем не больничные звуки:

заливистый смех, радостные молодые голоса, напевающие что-то вроде школьного гимна, и громкое топанье крепких ног. Как будто кто-то отрабатывал отрядный маршевый шаг. Через секунду дверь открылась и весёлая, украшенная шарами и забавными плакатами колонна учащихся, ворвалась в комнату для свиданий. Это был двенадцатый класс. Не весь, конечно, класс, Но его лучшая, самая дружная и сплочённая часть. Возглавляли делегацию староста Джесс и Тришка, которые, не разнимая рук, бросились к Ламентии. Скоро та махала ногами в воздухе и счастливо смеялась, поднятая вверх сильными, надёжными руками Джесса.

Когда её поставили на землю, она с потешным прищуром глаз уставилась на него и Тришку.

— Вы… Вы вместе?! — хитро спросила она, оглядывая обоих. Получив утвердительный кивок головы от Тришки, Ламентия завизжала совсем не по-больничному и затарахтела оживлёнными трелями:

— А я всё ждала… когда же это случится… Я знала, я чувствовала, что вас как магнитом друг к другу тянет. Наконец-то!

Пока девушка обнималась с отличницей Софьей, таращила изумлённые глаза на «удавочную» полосу на шее Фанки, я наблюдала за единственным человеком в группе, который не подскочил к Ламентии с объятиями, а немного испуганно, в необъяснимом стеснении, почти «вдавил» себя в угол комнаты и молча смотрел на девушку.

Сначала я даже его не узнала. Мысль, что в моём классе новый студент, а я об этом ничего не знаю, меня немного испугала. Потом я пригляделась и замерла в изумлении:

это был наш Печальный Призрак! Но меньше всего он походил сегодня на призрака. В классическом тёмно-синем костюме, оттенённом небесно-голубой сорочкой с чёрным галстуком, он выглядел, скорее, как жених, прибывший в самых «растрёпанных от счастья» чувствах на собственную свадьбу.

И тут до меня дошло! Как я могла этого не замечать? Какой прагматичной и сухой я, видимо, стала в этой прагматичной и сухой Америке! Ведь Призрак, которого ещё называли «вечно печальный Перо» стал и Призраком, и Перо ровно два года назад. До этого он был вполне счастливым Рассом. А что произошло два года назад? Два года назад Ламентия влюбилась. В мистера «Очарование». В того, который очаровывал всех. Даже, как оказалось, её мамашу.

Именно тогда уголки губ у Расса скривились в вечно печальную усмешку. Именно усмешку, а не улыбку. И не зря мне казалось, что адресовал он эту усмешку себе самому. Как будто печально констатировал свою второстепенность. Свою ненужность той, которую, возможно, любил.

Я подошла к Рассу и громко сказала:

— Я тебя не узнала! Решила, что, поскольку мы недалеко от Голливуда находимся, тамошний Джеймс Бонд к нам на посиделки забежал. Расс, ты такой представительный, такой мужественный и… солидный в этом наряде. Надо бы тебя от молодых медсестёр спрятать! Ведь накинутся на такого красавца вмиг!

Ламентия посмотрела в ту сторону, откуда доносился мой голос, и замерла. Установилась ошеломительная тишина. Потом девушка двинулась к Рассу. Он смотрел на неё в упор. Мягко и успокаивающе. Казалось, что его умные, цвета мокрого асфальта глаза нежно обнимали всю хрупкую, угловатую фигурку Ламентии.

Девушка подошла совсем близко и тихо сказала:

— Ну, здравствуй, рыцарь прекрасного образа! — и улыбнулась тепло и принимающее. Так улыбаются, когда приглашают парня сделать следующий шаг. Улыбка, как обещание не ранить. Как готовность стать другом. А дальше… Дальше, как сложится.

Расс расцвёл счастьем сразу на пол лица. Остальная половина выражала восторг.

— Может, и мне сюда на «коррекцию» попроситься? — залилась смехом Софья. — Что-то эта комната у всех нежные чувства пробуждает.

Все зашумели с облегчением. Так шумят молодые, не уставшие от солнца деревья, встречая с суетливой радостью каждый порыв озорного ветра. Комната загудела рассказами. О покойниках и бомже на даче Сэма. О трёх — сюрпризной вечеринке по случаю дня рождения Джесса. И о всякой юной, безалаберной всячине, которая, к великому сожалению, по мере взросления остаётся всячиной, но не желторотой и опрометчивой, а вечно ворчащей, гундящей и наставляющей.

«Вот бы открыть секрет „весёлой безалаберности“ до старости» — размышляла я, оставляя молодых людей наслаждаться молодостью. А тайны мы оставим на более скучный день.

Глава 14. Летающие Ветки, Чудовище в пещере и прерванная связь

— Как здорово, что мы уговорили твою маму, и она тебя отпустила со мной! — запыхавшись от быстрой ходьбы, говорила Винсия, оглядываясь на, с трудом догоняющую её, подругу

— Честно сказать, я не уверена, что мы правильно поступили, — дыша прерывисто и устало, ответила Саният. — Всё же, то, что ты задумала, очень опасно. Надо было, хотя бы, братьев моих предупредить.

— Ну да! — лихо присвистнула Винсия. — Ваши чеченские братья — лучшие охранники в мире. Но чтобы они согласились хранить в секрете нашу «операцию»… Не смеши меня! Они бы всю правду твоей маме разболтали туту же. И… прощай пещера, прощайте мои планы и моя мечта.

— А ты уверена, что правильно поняла объявление в газете? Ты проверила, что это за организация, которой «требуются маленькие, спортивные, не боящиеся приключений» девушки и женщины? А вдруг, это самая обычная торговля людьми?

— Да позвонила, позвонила я им. И миссис Ти ещё информацию для меня собрала. Это серьёзная научная организация. Занимается спелеологией, то есть пещерами, и разведкой альтернативных водных ресурсов. Я даже Джесса спрашивала, не слышал ли он о них что-нибудь. И, представь себе, слышал. Даже сам с Тришкой собирался пожить и поработать летом в их лагере.

— Пожить — это одно! А лезть одной, в никуда, через какую-то вертикальную дырку — это другое.

— Как это в никуда? В подземный лабиринт. В один из самых известных в Америке. Он же, по мнению учёных, и под Лос Анжелесом проходит, и через весь Ориндж Каунти тянется на Запад, а потом резко сворачивает на Юг, и до самой Аргентины вьётся под землёй. А по нему течёт чистейшая подземная речка. Она мне и нужна.

— Одна надежда и осталась: что тебе не придёт в голову до самой Аргентины по этой страшной подземной пещере ползти! Или по речке плыть.

Девушки взбирались на высокий, буро-зелёный холм. Солнце, которое нежно щекотало их щёки в 6.30 утра, пригревало уже не так ласково. Хотя ещё не было и восьми часов. Пещера, в которую намеревалась спуститься Винсия, находилась хоть и недалеко от дома Саният, построенного на опушке редкого леса, но пользовалась нехорошей славой и охранялась дорожной полицией. Фактически, пройти к её входу было невозможно. Он был наглухо перекрыт властями.

Но девушка изучила все топографические, спелеологические и просто географические карты окрестностей и нашла незаблокированный, вертикальный вход в таинственное подземное убежище загадочной и неизученной подземной реки. Больше всего её обрадовало то, что это был именно вертикальный лаз. То, что ей было нужно. Мысли прервала Саният:

— Ты правильно поняла, что нужны люди, имеющие опыт вертикальных спусков в пещеры?

— Абсолютно в этом уверена. И претенденты на участие в экспедиции должны также иметь опыт подводного и просто речного плавания. Поэтому я скуба — дайвингом два месяца занималась.

— Как хорошо, что мама даже не догадывается, куда мы пошли. Думает, на лёгкую прогулку. Оздоровительную, так сказать. Ужас, что бы она сделала, если бы правду узнала. Над нами бы уже спасательные вертолёты кружились.

— Саният! Ты не представляешь, как я тебе благодарна за то, что веришь в меня и помогаешь. Ведь если я попаду в состав экспедиции, я заработаю больше десяти, а то и пятнадцати тысяч долларов. Смогу начать собственную жизнь. Учёбу в университете.

Девочки начали долгожданный спуск с высохшего, дышащего пересохшей травой холма. Идти стало легче. Северные отроги не очень высокой горы казались совсем близко. А им было надо именно туда. Где не было настоящего, горизонтального входа в подземный лабиринт.

— Винсия, а ты помнишь, сколько было шума, когда власти решили закрыть тот вход.

— Конечно, помню. Телевидение только и делало, что интервью с перепуганными мальчишками в эфир давало, да местных полицейских за работой показывало. Как они вход заваливали камнями и плитами.

— И тебя не пугает то, что мальчики видели? Тех странных, похожих на маленьких динозавров существ, с почти человеческими головами?

— Да не верю я в их россказни. Просто пацаны решили стать местными знаменитостями. Вот и навыдумывали.

— А зачем было пещеру для посещения закрывать? Ну, если никаких существ и не было?

— Вот это я и хочу понять.

— Ой, Винсия, ты только посмотри, какая красивая, необычная ветка! Это же надо: настоящее произведение искусств! Вроде бы выглядит сухой, а приглядишься, так она живая, соком полна.

— Вот это да! — разделила восторг подруги Винсия. — Она немного на животное какое-то похожа. Только вот какое?

— Да не бывает животных такой окраски: вся в крапинку и полосочку. Белый цвет в серый постепенно переходит, а по всей длине — чёрненькие пятна разбросаны. Давай подойдём.

Девочки подошли к роскошному, напоминающему берёзу дереву, и Саният дотронулась до ветки. Ветка шевельнулась, издала лающий звук, оторвалась от дерева и… полетела! Следом взлетели ещё три ветки, не обращая внимания на крики ужаса, наполнившие тихую, сонную опушку. Саният медленно приседала на дрожащих ногах, не прекращая кричать и просить кого-то о помощи. Винсия, сообразившая, что это было, обняла подругу и, стараясь не смеяться, приводила её в чувство холодной водой.

— Вот ты глупенькая! — стрекотала Винсия, стараясь говорить быстро, но убедительно. — Это козодои! Птицы такие. Они веткой притворяются, когда на дереве спят или сидят.

— Коза кого доит? — не понимала перепуганная на смерть Саният.

— Да не коза доит…

— Козу кто-то доит? — упорствовала подруга.

На Винсию вовремя напал глупый, но облегчительный и облегчающий смех. А когда смеялась Винсия, мало кто мог оставаться серьёзным или испуганным. Смех был гортанный, но очень музыкальный. Как переливы звуков ксилофона. Или маленькой арфы.

Скоро обе девочки валялись по сухой траве и держались за животы, чтобы усмирить хохотушки. Винсия, захлёбываясь по-детски беззаботными трелями, пыталась всё-таки объяснить, кто такие козодои и как им повезло увидеть этих редких птиц. Отсмеявшись, подруги двинулись к скалам. Когда до самого высокого отрога оставалось метров сто, из-за кустов что-то метнулось красной (так показалось путешественницам) тенью. Тень прошуршала в соседних кустах и исчезла. Девушки замерли. Но только на секунду.

— Мама!!! Помогите!!! Мамочка родная!!! — кричали обе, уставившись в оскаленную волчью пасть прямо под их ногами.

В этот раз первой пришла в себя Саният. В больнице, где она проходила практику, помогая медсёстрам и фельдшерам, она перевидала достаточно скелетов. Девушка быстро сообразила, что это просто ещё один скелет. Только не человеческий. А волчий. Она всё это выпалила громко и с облегчением, но Винсия только ещё больше испугалась. Она стояла бледная, глядя в западном направлении. Туда, куда тихонько, по расписанию двигалось солнце.

— Если это скелет волка, значит, то, что из кустов вон туда метнулось, — подруга протянула руку направо, — это настоящий волк.

— Да с чего ты это взяла? Волки серые, а не красные.

— У вас здесь, в Калифорнии, живёт несколько семейств как раз рыжих волков. Тех, что почти истреблены. А здесь их законом охраняют.

— Так, может быть, мальчишки их и видели? — сдавленным голосом выговорила вмиг побледневшая Саният.

— Может, и так. По этой причине и доступ к пещере решили, видимо, перекрыть.

— И что нам теперь делать? — Саният смотрела на подругу серыми, готовыми пролиться дождём слёз, перепуганными глазами.

— Не знаю. Знаю только, что зря я тебя во всё это втянула. Прощения мне нет!

— Да не о себе я думаю, — возразила подружка. — О нас обеих. Мне кажется, коли мы уже до места добрались, надо сделать то, что планировали. Будет совсем глупо, если мы вернёмся прямо сейчас. Да и кажется мне, что, всё-таки, это была лиса. Они, конечно, тоже хищницы, но мы им, я думаю, не интересны.

— Точно! Они нас на любую тощую курицу с радостью променяют, — согласилась Винсия.

Девочки опять стали неудержимо смеяться. Но в этот раз смех был отгоняющим страх средством, а не рвущейся наружу радостью.

Смеясь и подкалывая друг друга, «испытательницы» добрались до нужной верхушки горы. Здесь дул ветер. Пахло сыростью и тленом. Дыра, в которую собиралась заползти Винсия, шла вертикально вниз и исчезала в тёмной пасти подземного лабиринта. Она была узкой, с выступающими скальными наростами, и казалась очень глубокой. Саният так вообще была уверена, что она бездонная, и принялась жарко отговаривать подругу от авантюрного плана проникнуть внутрь, «вворачиваясь» в узкий вход, как штопор.

— А вдруг ты встретишь подземных жителей?

— Ты о чём? О пауках и летучих мышах?

— Я о Лемурианс.

— Да не живут лемуры в пещерах. Не волнуйся.

— Какие лемуры? Я тебе какой раз говорю: подземная цивилизация, Лемурия, в которой живут Лемурианс.

— Слушай, Саният, я в эту чепуху, конечно, не верю. Но пока я буду страховочную верёвку укреплять и готовить к спуску мешок со снаряжением, ты мне можешь рассказать о своей Лемурии.

— Тут неподалёку есть очень известная гора — Шаста. Туда ещё йоги со всего мира съезжаются медитировать. В прошлом году мальчик пяти лет, который жил в палаточном лагере с пилигримами, отошёл на пару метров от кемпинга и пропал. Не было его шесть часов. А потом, как из-под земли вырос. Стоит, весь перепуганный, и говорит, что был с высокой голубоглазой женщиной. Она его в свою страну увела, показала дом, в котором живёт, накормила и велела забыть о том, как они в её страну заходили. Говорила она со странным акцентом, как будто камушки в горле перекатывала.

— Так может, с этого пацана всё и началось: все эти безумные рассказы о «пришельцах», маленьких динозаврах. Так скоро все пещеры закроют для туристов.

— Ты не дослушала. Ещё мальчик видел там, в гостях, тени своих бабушки с дедушкой.

— Ну вот. Так и знала, что кончится всё банальными приведениями.

— Да не перебивай же ты меня! Вся фишка в том, что бабушка с дедушкой были в том же самом палаточном лагере. Живые и здоровые. Но накануне ночью с ними кое-что приключилось.

— Наверняка, понос напал. Пошли в кусты, друг друга увидали… и так перепугались, что понос в диарею перерос, — Винсия выдала беззаботный каскад заразительного смеха, и Саният не смогла удержать свой. Копируя бабушку с дедушкой в кустах, в ужасе друг от друга, подружки упали на выцветшую траву и стали щекотать, пощипывать и дразнить друг друга.

Наконец, Саният продолжила:

— Той ночью бабуля проснулась в своём спальном мешке от резкой, горячей боли. Правое плечо пылало. Она вылезла из мешка и стала будить мужа. Тот, оказалось, тоже не спал. Он истово чесал …своё правое плечо! Оба плеча были красными и, как будто укушенными, вернее, ужаленными осой. Никто так и не смог объяснить, что произошло.

— Мешки, наверняка, в прокате брали. До них, может быть, ими бомжи пользовались. Ну и разную живость в подарок оставили — поднимала на смех каждую новую «страшилку» Винсия.

— Пусть так. А высокая голубоглазая женщина? Она откуда взялась?

После этих слов Винсия разразилась таким неудержимым водопадом смеха, что Саният даже обиделась и отвернулась, поджав губы.

— Ну подумай, Саният, ну хоть чуть-чуть подумай… — задорно, булькая смешинками, выдавила из себя Винсия. — Горы. Кто-то очень любит горы. Ездит туда регулярно. На прогулки. В одиночестве…

— Высокая… Голубоглазая… — Саният даже закашлялась. Вытаращив глупо глаза, она сидела с открытым ртом и никак не могла понять: шутит Винсия или издевается.

— Ты намекаешь, что это могла быть моя мама?

— Или чья-то ещё мама. А, может, и твоя. Она ведь регулярно в горы ездит, скучает по Кавказу, ты же знаешь. И говорит она с акцентом. И, если встретит заблудившегося ребёнка, обязательно накормит, и…

Девочки уставились друг на друга в ступоре. Не дыша. Они замерли, как замирает огромная волна, прежде чем обрушиться на всё, что попытается преградить ей путь. Секундой позже сочный вал смеха обрушился на них, накрыв заодно скучный пятачок травы перед пещерой и непрерывно ворчащие сухими ветками кустарники. Если бы красный волк случился в тот момент в том самом месте, — наверняка бы сдох от смеха, — обменивались комментариями подруги.

— Ладно, пора приступать, — серьёзно, даже как-то торжественно, сказала Винсия. — Я сначала стравлю на верёвке мешок со снаряжением, а потом сама начну спуск.

Саният стояла перед гудящей расщелиной испуганная и бледная. Винсия, туго перебинтовав эластичным бинтом грудь, чтобы уменьшить объём грудной клетки, ухватилась за верёвку и, браво улыбнувшись, стала ввинчивать себя в тёмный узкий лаз.

— Ты мне звони каждые 15 минут!!! И не вздумай заплывать далеко! — успела крикнуть Саният.

Спуск оказался сложнее, чем представлялся ранее. В книжках всё всегда легче и проще, — размышляла Винсия, с огромным трудом находя мелкие выступы для ног и сжимаясь всем телом, пытаясь втиснуть плечи в слишком узкие расщелины. Она уже чувствовала лёгкую усталость, а дна пещеры всё ещё не было видно. Успокаивали звуки голоса Саният, которая что-то кричала каждую минуту, подбадривая подругу.

Потом голос затих. Снизу, непонятно откуда, донеслись странные, загадочные звуки. Как будто кто-то надувал и тут же прокалывал миллион воздушных шариков.

— Что бы это могло быть? — старалась думать спокойно и без паники девушка.

Скоро звуки изменили тональность. По-прежнему лопались мириады пузырьков, но новый, только что примешавшийся к этой какофонии звук, казалось, раздувал все эти шарики и пузырьки гигантскими лёгкими в разные стороны. Подул настоящий «звуковой ветер». Он завывал влажными выхлопами воздуха.

— Похоже, там кто-то стрельбу из тысячи водных пистолетов открыл, — пыталась поднять свой дух забавными мыслями Винсия.

Наконец, фонарик на её голове выхватил кусок земли где-то внизу. Спуск пошёл веселее.

Когда её ноги твёрдо встали на рыхлую, влажную почву, исследовательница пещер облегчённо вздохнула. И тут же позвонила Саният.

— Я на твёрдой… нет, не совсем твёрдой земле, — сообщила она подруге. — Сейчас разберусь со странными звуками и ветром и отправлюсь искать русло реки. Земля влажная. Воздух тоже. Пыли почти нет. Так что, я уверена, река неподалёку. И большая река. Всё, отключаюсь.

Винсия затихла и прислушалась. Что-то лопалось, брызгалось, плевалось фонтанчиками воды прямо рядом с ней. И всё это мгновенно превращалось в тягучий, типично «сквозняковый», почти ураганный ветер. Было тревожно и немного страшно.

Винсия нагнулась, усилила мощность фонаря и стала рассматривать кусок почвы прямо перед ней. Земля жила. Она двигалась, бурчала, фыркала и затем сливалась с ветром, образуя вихревые потоки «поющего ветра». Скоро девушка поняла, что суша, которой она так обрадовалась, совсем не такая уж и сухая. Её пронизывала тысячи подземных родничков. Эти звуки жизни, пробивающейся сквозь любые скалы, отдавались эхом от стен пещеры. А потом их уносил с собой шальной поток воздуха, заполняя своё жилище музыкой воды и мятущимся танцем подземных духов.

Сообщив подруге новости, Винсия двинулась вперёд. Самое главное ещё только предстояло сделать: обнаружить подземную реку.

По стене что-то метнулось. Девушка замерла. Дышать и шевелиться она боялась. Установив дыхание на «нейтральную позицию», и просто позволяя воздуху естественно проникать в неё через нос, Винсия пригляделась к скалистой стене.

Там сидела многоножка. Из семейства троглобионтов. Тех, которые оказались заживо погребёнными под землей миллионы лет назад. Непобедимых долгожителей, способных давать потомство даже в почтенном возрасте ста лет. Многоножка была не просто многоножкой. Она была того редкого вида, когда на маленьком туловище умещается больше трёхсот ножек.

Вдруг многоножка впала в панику и, перебирая всеми лапками разом, ринулась в укрытие: малёхонькую, почти незаметную щель на стене. Девушка разглядела большого пещерного паука. Паук, как и многоножка, был слепой. С развитыми, натренированными клешнями. Пещерные пауки не плетут паутину для своих жертв. Они их просто захватывают и пожирают.

В этот раз паук остался без обеда.

Винсия продолжила свою экспедицию. Она была почти счастлива: ей удалось снять на видео уже двух пещерных обитателей. В следующую минуту она что-то расслышала. Звук доносился глухо и сдавленно. Как будто из-под камня. Направо от неё действительно лежал камень. И под ним что-то шуршало. Девушка легонько, почти не дыша, его отодвинула и заглянула вниз. Там сидел обалдевший от чужого вторжения пещерный скорпион. Серый, безглазый, с клешнями, похожими на паучьи. Он не зря называется ложноскорпионом. Жалить хвостом он не может. А вот клешнями дерётся — дай бог боксёрам своими руками так махать. Скорпион праздновал. Рядом с ним лежал жёлудь — редкое лакомство в пещерах. Большой, пузатенький и влажный. К скорпиону вскоре присоединилась полупрозрачная, слепая, как все жители подземной страны, двухвостка. Винсия поблагодарила парочку за то, что позволили себя снять, и двинулась дальше.

Она набрала номер Саният и принялась с восторгом рассказывать о своих находках и открытиях. Саният слушала, ойкая и причитая. Она чувствовала лёгкую зависть: какая Винсия молодец! В меру авантюрная, в меру смелая и вне всякой меры любопытная.

— Я, вроде бы, подхожу к реке, — услышала она глухой голос, поглощаемый шумом водного потока.

— Я так рада! Возвращайся… — Саният не договорила фразу, потому что в трубке раздался панический, почти истеричный крик: «А-а-а-аа!!!» Потом — тишина.

Телефон отключился. Вся дрожа, не соображая, что думать и что делать, девушка, как зачарованная, смотрела на экран смартфона. Она не могла сдвинуть себя с места. Но что было гораздо хуже, ей не удавалось взять под контроль собственную голову. Свои мысли. Она слышала только больно стучащую в висках кровь.

Сколько раз им объясняли, что делать в случае панической атаки. Сколько раз…

И тут она вспомнила! Девушка положила левую руку на сердце, прикрыла её правой, выдавила из лёгких все остатки воздуха, заражённого страхом и смятением, и втянула в себя мощный поток воздуха через полузакрытое языком горло. Так… Ещё четыре раза… А потом я буду трезво и спокойно думать, как действовать.

Винсия пребывала в кошмарном сне. Прямо на неё, из зловеще чёрных полукружий, смотрели два больших, белесых глаза. Два безумных, немигающих глаза. Существо не двигалось. Не выказывало никаких признаков ни страха, ни агрессии. Просто глядело на неё, парализуя своим взглядом. Потом «оно» повернулось, развернулось и, не спеша, двинулось к входу в пещеру.

Это был огромный пещерный енот! Винсия всё ещё не могла избавиться от оцепенения. Телефон валялся на земле рядом с ней. И тут её как током пронзило: она представила себе одинокую, застывшую в панике фигурку подруги, там, наверху. Не знающую, что делать и что думать. Ведь она её так напугала!

Девушка, всё ещё дрожа от пережитого шока, набрала номер.

Саният заставила себя не смотреть на телефон. Она не испытывала ничего, кроме безнадёжного ужаса. «Конечно, это мама — мелькнула мысль. Лучше не отвечать. Что я сейчас могу ей сказать?»

Телефон замолк. Саният лихорадочно перебирала в уме друзей, подруг, знакомых, к кому можно было бы обратиться за помощью.

— Джесс! Надо звонить Джессу, — решила она. — Он бойскаут, у него большой опыт выживания в трудных ситуациях. Да и папа у него полицейский. Он-то точно знает, что делать.

Винсия недоумевала. Саният сначала не отвечала, а потом телефон всё время был занят. Нашла подруга время болтать непонятно с кем, когда у неё такие потрясающие пещерные новости!

Джесс ответил сразу.

— Где конкретно вы находитесь? — был единственный вопрос.

Через четверть часа он, Расс и Фанки мчались на его новой машине к пещере «Логово урагана». Саният, между тем, попробовала позвонить Винсии ещё раз, но та не ответила.

Винсия как раз подошла вплотную к урчащему водному потоку. Грохот неуправляемой никем стихии тушил и приглушал все остальные звуки.

— Вот она, такая нужная всем река! Правы были учёные, которые говорили, что Калифорния страдает без воды только потому, что человечество страдает близорукостью и не видит богатства у него под ногами.

Девушка не спеша переоделась. Положила телефон в непромокаемый пакет. Упаковала всё в специальный лёгкий рюкзачок и… задумалась. Она не знала, как лучше поступить: то ли взять его с собой, примостить на спине и плыть с ним. То ли оставить здесь, на суше. А что, если она не сможет вернуться на это место? Согласно карте, её экспедиция могла завершиться по-разному. Она надеялась проплыть 2–3 мили (около четырёх километров), выбраться на сушу и пройти путь назад по узкой береговой полосе.

А если этой полосы по тем или иным причинам больше нет? Размыло, затопило, завалило обрушившейся породой?

Тогда был второй план. Плыть 5–7 километров по течению вплоть до естественного впадения реки в Стеклянный залив. Вот только плохо, что она Саният не предупредила о возможности «плана «Б».

Винсия смело вошла в реку, проверила, плотно ли прилегает рюкзачок к спине, и поплыла.

Джесс с друзьями оставили машину метров за пятьсот до указанной Саният горы и поднялись на её вершину. Винсия по-прежнему не отвечала на звонки. Саният, бледная и дрожащая как от озноба, смотрела на Джесса, как на бога.

Староста старался не показывать растерянности. Стоило им увидеть, каким узким был лаз в пещеру, как он немного запаниковал. Все трое понимали, что проникнуть вовнутрь у них не было никакого шанса.

— Тут только Ламентия может помочь, — твёрдо сказал Расс. — Она ещё миниатюрнее Винсии. Она пролезет запросто.

Джесс набрал доктора Хата. Хоть в этом им повезло: он был на воскресном дежурстве. Джесс договорился о встрече, и друзья рванули машину с места так рьяно, что люди с воображением могли бы поверить в рычащих чудовищ, охраняющих тайный вход в царство Лемурии.

Саният осталась ждать у входа. Перед отъездом Джесс разложил перед ней карту пещеры и велел изучить её на-и-зусть! Он хотел знать, сколько в пещере лабиринтов и как много «рукавов» у подземной реки. Все в округе догадывались, что речка, вытекающая почти из «ниоткуда» на Стеклянный Пляж и впадающая безобидным ручейком в одноимённый залив, прячется в той самой загадочной пещере, вход в которую намертво замурован полицией. Винсия хотела убедиться в этом лично. И она могла запросто решиться на длинный заплыв, чтобы доказать себе, какая она бесстрашная и решительная, и, заодно, разрушить, как она считала, мифы по поводу недостаточных водных ресурсов в Калифорнии.

Саният ещё раз попробовала позвонить подруге, но та по-прежнему не отвечала.

Винсии было действительно не до звонков. Река несла её в кромешной темноте всё дальше и дальше от места спуска. Маленький фонарик на шлеме выхватывал иногда куски тёмных угрюмых стен, но не освещал то, что, как она надеялась, будет освещать. Она не видела, что было впереди. И это начинало пугать её всё больше и больше. Речка скоро должна была разделиться на три рукава. И только один выходил к заливу. Если она его пропустит, её может унести. Куда? Она не знала и боялась об этом думать. Девушка сделала превосходящее её силы усилие и приподняла почти половину туловища над водой. Свет метнулся неяркими лучами вперёд и прямо. Винсия вскрикнула: река тащила её на низко висящую скалу, уходящую тяжёлым конусом под воду, которая в этом месте пенилась, бурлила, чихала брызгами и кашляла глухими перекатами растревоженных речных валунов.

Она стала в панике искать руками что-то, за что можно ухватиться и использовать как тормоз. Как опору. Она хотела вылезти, выпрыгнуть, выползти из этой чёрной реки. Она мечтала о самом маленьком кусочке суши под ногами.

Но тысячи лет бега научили воды усмирять и подчинять себе пещерные отроги и вздумавшие запрыгнуть в неё камни: очень быстро они становились гладкими и приглаженными, забыв о первозданной каменной ершистости. Девушка не могла нащупать ни единого выступа. Ни одного крохотного неровного угла. До скалы оставалось не больше 50—100 метров. Винсия закрыла глаза. Она устала сопротивляться неизбежному.

Глава 15. Терапия природой, демократические печенюшки и зловещие духи

Джесс, Расс и Фанки штурмовали вход в больницу решительно, но обаятельно. Расс усыпил вялое сопротивление девушки на ресепшн, одарив её теплом поистине королевской улыбки и внушительными калориями купленной по дороге коробки конфет. Джесс оставил друга, изогнутого в форме кающегося вопросительного знака, блокировать девушке все выходы из «окружения». Впрочем, она и не собиралась прорывать такую очаровательную осаду.

Сам Джесс, прыгая через три ступени, через минуту был на втором этаже и входил в кабинет доктора Хата.

— От Винсии по-прежнему никаких новостей? — спросил доктор, не теряя времени на приветствия. Услышав отрицательный ответ, он на миг задумался.

— Джесс, ты, конечно, понимаешь, что отпустить Ламентию просто так, не согласовав это с главным врачом и её родственниками, я не могу. И мы оба знаем, что эти согласования ничего не дадут. Никто на такое не пойдёт.

— И что Вы предлагаете? Сдаться? Оставить девочку в беде?

— У меня есть одна мысль. Шальная, я бы сказал, идея. Но попробовать можно. Нам понадобится ещё один человек. С актёрскими способностями. И умеющий врать во благо, глазом не моргнув. Хотя бы по телефону.

— Может, миссис Ти согласится? — неуверенно сказал староста.

— Вполне может быть. Я помню, как она меня насчёт дырки в стене «развела». Я тогда по полной программе «купился». Поверил ей.

— А насчёт чего ей небылицы плести придётся?

— Насчёт «терапии дикой природой». У нас как раз это направление в реабилитации депрессивных больных опробуется. Специалиста ждём со дня на день. Ну, так, представим, что она сегодня и прибыла. Из Индии.

— Но ведь потом главный врач с ней встретится и всё… Конец Вашей карьере. Возможно, и миссис Ти конец придёт.

— Она — моя невеста.

— Кто, миссис Ти?!!! — Джесс чуть не задохнулся от праведного гнева.

— Да нет. Та самая доктор, которая природой лечит. Так что с ней я договорюсь. И никто ничего не узнает. А вскоре я действительно Ламентию на её сессии запишу.

— Ладно! Некогда сейчас о деталях рассуждать. Человека спасать надо. Что конкретно будем делать?

Я, между тем, не подозревая о трагических событиях с моими подопечными, скромно наслаждалась выходным днём. Наслаждалась тихо и безмятежно. Тем более что, возможно, это был мой последний спокойный выходной.

Дурной пример заразителен. Наслушавшись коллег о возможности заработать лишние сотни долларов, не платя налогов очень несимпатичному мне американскому правительству, я нашла себе ещё одну работу. Приступить к ней я планировала в следующую субботу. Точнее, в ночь с субботы на воскресенье. Потом немного отдохнуть и заступить во вторую ночную смену: с воскресенья на понедельник. Я, правда, старалась не задумываться о том, как я буду вести уроки в понедельник. Вот когда он наступит, — тогда и задумаюсь, решила я.

Я неторопливо меняла каналы, пытаясь найти хоть что-то с проблеском интеллекта или искрой тонкого юмора. Мне не везло. Комедийных и просто шоу был завал, но он больше напоминал завалы отработанного и не подлежащего утилизации «постментального» мусора.

Только в Америке я оценила наше, российское, телевидение. Его масштаб и безбрежную тематику.

Хочешь побаловать эксклюзивом свой усыхающий эстетический пласт? Пожалуйста! К твоим услугам мой любимый канал Культура. Тут такое изысканное меню для эстетов, худсоветов, искусствоведов, киноманов, любителей художественных раритетов и просто высококачественного «культурного продукта», что хоть весь день от экрана не отрывайся — оглупеть не получится. Проверено на себе.

На политику потянуло? Да пожалуйста! Имеешь право хоть каждый день дебаты и анализы от экспертов слушать. Причём, как правило, от тех, кто друг друга на дух не переваривает: либералов, патриотов, модернистов, коммунистов, демократов и даже монархистов! Так как будто нам своих спорщиков не хватает, — эти полемисты слетаются в наши студии со всей земли нерусской: поляки, французы, американцы, сирийцы, чехи, немцы и даже украинцы. Я в последнее время думаю, что дома, на родных телеканалах, им высказаться, наверное, не дают. Или дают, но не до конца. Вот бедолаги к нам и спешат: пароходом, самолётом… короче, кто на чём может. А мы гостям всегда рады. Пока они мирно спорят и оружием не размахивают.

Я, правда, если бы увидела нечто подобное по американскому телевидению, решила, что мне кошмар приснился и от страха к соседке, миссис Бой, за защитой бы ринулась.

На этом месте мои размышления прервал громкий стук в дверь. Только один человек мог стучать так, что дом готов был развалиться на все четыре стороны, распахивая стены для гостьи.

Конечно, это и была знаменитая миссис Бой. После нашей с ней «ураганной» поездки она меня зауважала. Хоть и побаивалась. И всё из-за того, что я попросила ливень на минутку остановиться, — он и остановился. А вот миссис Бой в тот раз убежала.

Чемпионка по подъёму тяжестей прикрывала объёмный живот ещё более объёмным блюдом с печеньем. Простая, от души улыбка на лице богатырши, не могла не вызвать симпатию.

— Чем занимаемся?

— Вас вспоминала. О телевидении размышляла.

— Подхалимничаете, небось, — хитро чмокнув губами, незлобно сказала миссис Бой.

— Ещё чего!

— Так печенюшек ведь хочется, — миссис Бой подмигнула мне. Как ей это удалось — загадка. Её веки так тяжело и крепко лежали на глазах, что, казалось, быстро моргнуть, тем более одним глазом, просто невозможно.

— Это как посмотреть. Может, Вы подкупить меня решили. Информатором, например, сделать, — мой рот тоже полз к ушам почти машинально. Я начинала понимать секрет счастливой семейной жизни миссис Бой с её хрупким, всегда согласным с супругой, мужем.

— Угадали! Я за информацией пришла. Вопрос у нас к Вам вскочил, — захохотала гостья так бодро, что печеньки радостно подпрыгнули на блюде.

Я приготовила нам чаю, и мы присели за кухонный стол.

— Мы тоже с мужем телевизор с утра смотрели. Новости. Только не местные ужастики, кто кого порезал, застрелил или просто мило обокрал, а из Нью Йорка. Нетуок, так сказать. И вот что нас не в первый раз удивило…

Разговор становился интересным. Я ничего подобного, честно говоря, не ожидала. Разговоры в женских кампаниях в Америке меня усыпляли на первой получасовке.

Я так и не приучила себя бесконечно обсуждать пёсиков, кошечек и свинок! Ещё быстрее я засыпала, если дамы заводили дебаты о шопингах. Это был кошмар! Остатки энергии и здорового энтузиазма пускали видимые для всех пузыри крайней скуки, и я под любым предлогом сбегала из компании. Я уж промолчу о детальных описаниях рецептов печенюшек! Я твёрдо уверилась, что именно печенюшки являются символом хорошей домашней хозяйки и американского домашнего патриотизма.

Но миссис Бой абсолютно серьёзно озадачила меня неприятным вопросом:

— У вас в стране, в России, предатели и доносители всегда ведь были в почёте? Я говорю про предателей высокого класса.

Я задохнулась от возмущения. Кто бы говорил!!! Американцы, которые каждые выходные развлекают себя писанием доносов на соседей?! У того лужайка, видите ли, три недели не кошена. Этот окна меняет без одобрения муниципалитета. А тот нелегальных иммигрантов использует: они у него овощи выращивают.

Видимо, я так покраснела, так сердито задышала, что гостья дружески хлопнула меня по спине, приводя в чувство. После её хлопка я «отходила» молча и спокойно минут пять. Миссис Бой использовала эти минуты, чтобы продолжить:

— Я про предателей национальных интересов речь веду. Мы с мужем заприметили ваших политиков, которые в Вашингтон так и шастают. Как на работу. То просят денег на поддержку избирательных кампаний. А то и хуже. Ваших, других политиков, из другого лагеря просят наказать. Даже списки какие-то всё время возят. И умоляют, паршивцы, санкции покруче на вас наложить! Неслыханная штука для Америки!

— А… вот Вы о чём, — ко мне, наконец, вернулось нормальное дыхание. — Да, такие у нас есть.

— А почему вы им позволяете так страну позорить? Да если бы наш хоть один к вам помчался за подмогой, мы бы нашли способ его успокоить. Мы с вами, крути не крути, глобальные соперники. Если не хуже. У вас что, больше демократии, чем у нас?!

— Выходит, что больше, — согласилась я.

В этот момент зазвонил телефон. Я ответила. Вероятно, моё лицо менялось так живописно и резко, что миссис Бой замолкла и смотрела на меня с видимым испугом и сочувствием.

— Когда я должна позвонить? — упавшим голосом спросила я доктора Хата.

— Сейчас. Без промедлений и обдумываний. Мы и так слишком долго бездействуем.

— Хорошо. Я перезвоню.

Я сидела потерянная и абсолютно несчастная. Липкий пот чуть ли не капал с шеи и ладоней. А ведь мне предстояло разыграть самого главного врача больницы! Уверенно и с таким оптимизмом, который почувствует даже безмозглая телефонная трубка.

Миссис Бой решительно встала и изрекла:

— Я никуда отсюда не двинусь, пока Вы мне не расскажете, что произошло. Я — американка. В некоторых ситуациях чувствую себя увереннее Вас. Может, смогу помочь.

Я быстро, как на экзамене, объяснила ей, что произошло и что требовалось лично от меня.

— Я сделаю это, — без тени сомнения сказала соседка. — Пиши текст.

Через пару минут, сияющая и воркующая на прощание с главврачом, миссис Бой повесила трубку.

— Доктор сейчас получит разрешение по факсу. Собирайтесь. Выезжаем к пещере через пять минут. Мы с мужем можем оказаться полезными.

Я упала на её мягкую грудь как на подушку безопасности.

— Спасибо, Тара, — я вдруг вспомнила её имя. С того момента мы были на ты.

Пока мы упражнялись в «художественном вранье», Фанки занимался более важными вещами: он доставал снаряжение для спуска в пещеру. Ему помогал Джесс. Он позвонил в местную МЧС и, представившись самим собой, то есть сыном начальника полиции, попросил специальный телефон. Такой, каким пользуются спасатели в экстремальных ситуациях: он надёжнее, заряжается от провода, на одном конце которого всегда есть человек, готовый принять сообщение и подзарядить аппарат. Джесс объяснил, что он ему нужен для бойскаутских учений.

Муж Тары, миссис Бой, тоже закинул в машину какое-то снаряжение: я успела разглядеть очень длинную верёвку с замковым креплением, водолазный костюм и коробку с инструментами.

Мы все встретились около пещеры. Саният была бледнее любого известного человечеству привидения. Единственным моментом, когда чуть — чуть краски появилось на её унылых щеках, была минута встречи и объятий с Ламентией. Ребята решили, что Саният надо немедленно вернуться домой, пока её мама не подняла шум. Отвезти её вызвался Фанки.

Руководили операцией Тара и Джесс. Расс пребывал в тревожно-восхищённом ступоре: он так гордился Ламентией, спокойно и деловито готовящейся к спуску! Но, в тоже время, так за неё боялся, что мог соперничать с Саният цветом несчастного лица.

Муж Тары удивил нас всех. Он надел нечто вроде гидрокостюма и заявил, что запросто пролезет в узкий вертикальный вход. Первым. Потом спустится Ламентия. Сам он собирался плыть по реке, а девушку отправить вдоль реки, по узкой полоске влажного берега.

— Да как же Вы сумеете проскользнуть через эту дырку? — изумилась я, подходя к неприятному, как разинутый клюв страшной птицы, входу в пещеру. — Она же тесная для мужской фигуры.

— Мой тигрёнок (я поняла, что это относилось к мужу) был цирковым, — с уважением прервала меня Тара. — Он под куполом цирка и не в такие кольца проходил как нитка в иголку.

Она подошла к супругу и нежно его поцеловала. Мужчина растаял в глупой и счастливой улыбке. Парочка была ещё та! Огромная дикая тигрица ласкается к маленькому, едва появившемуся на свет тигрёнку! «Уморительно и трогательно», — подумала я.

— А за его страховкой я сама буду следить! — заявила соседка. — Я крепче любого дерева его «поводок» буду держать. Никаким русалкам тигрёночка не отдам!

Все, незаметно для себя, улыбались. Напряжение спадало, сменяясь деловитостью, продуманностью действий и слаженностью отдаваемых Джессом команд.

«Тигрёнок», в чёрном, плотно облегающем его тщедушное тело костюме, начал спуск. Самый рискованный из всех, что я видела. Он не пристегнулся к страховочной верёвке. Замок он оставил Ламентии. Мужчина поднял руки, ввернул в себя оба плеча, расположив их вниз и вдоль позвоночника, обвил правой ногой левую (получилось два с половиной оборота ноги) — и сразу уменьшился в размере вдвое. Миссис Босс окинула нас снисходительным взглядом и подала ему верёвку, на конце которой красовался большой крепкий узел. Тара намеревалась держать и тихонечко стравливать верёвку вниз, полагаясь только на собственную силу. Впрочем, в ней, в этой силе, никто из нас не сомневался.

Мужчина начал снижение. Ламентия, пристёгнутая к страховке, укреплённой на крепком дереве неподалёку, ждала своей очереди. Ждать пришлось недолго. Через двадцать-тридцать минут зазвонил телефон. «Тигрёнок» достиг дна и встретился с енотом. И это была первая хорошая новость: появилась надежда, что Винсия испугалась не чего-то сверхъестественного и ужасающего, а, зачастую парализующих неподготовленных путешественников, глаз животного. Ламентия, не выказывая ни страха, ни капли сомнения, подошла к узкой, поющей пещерным ветром дыре. Расс бросился за ней. Мы отошли и отвернулись, оставив им минуту на особые слова.

— Всё! Я пошла! — крикнула девушка и стала исчезать в зловещей черноте вертикального входа.

Весточка от неё пришла минут через пятнадцать.

Именно тогда до нас дошло, что супругу миссис Бой всё же пришлось туго во время спуска. Он останавливался пару раз, не подавая, впрочем, никаких реплик. Но мы поняли, что ему, вероятно, приходилось импровизировать с положением тела, чтобы преодолеть самые узкие места. Поэтому его схождение вниз заняло значительно больше времени.

— Всё, мы направляемся к реке! — оповестил нас напарник Ламентии. Прошло не менее сорока минут, прежде чем в телефонной трубке зазвучал грозный, наполненный безжизненным пещерным эхом, гул пенящейся воды.

— Мы разделяемся. Я прицепляю верёвку к замкам рюкзака и вхожу в реку. Ламентия пойдёт вдоль пещерной стены. Фонари у нас в порядке. Слышим вас отлично.

Миссис Босс удвоила усилия. Верёвка стала натягиваться быстрее и быстрее. Женщина превратилась в умно функционирующий клубок мышц. Впрочем, ни растерянности, ни неуверенности на её лице не читалось. Всё стихло. Говорить не получалось. Оставалось только ждать.

Винсия очнулась от очередного удара шлемом об огромный камень. Шею пронзила острая боль. Ног она не чувствовала, и это её пугало больше, чем разряды боли. Казалось, что её куда-то привесили, зацепив шлем за огромный каменный крюк и отключив от тела ноги. Болело лицо, с которого стекало что-то солёное в почему-то открытый рот.

— Да ведь я кричу! — подумала девушка. — Я кричу, значит, жива. Но где же ноги?

Она попыталась пошевелить шеей и глянуть вниз, но тут же потеряла сознание от очередного электрического разряда из шеи в голову.

Хлёсткий шквал холодной воды, набросившийся на лицо, заставил её, однако, открыть глаза. Никчемные, впрочем, в темноте. Все сказки про то, что глаза к ней привыкают, — это сказки. Спелеологи прекрасно знают, что нет ничего ужаснее, чем остаться в пещере, даже в той, которую знаешь, без света. Ты становишься намного беспомощнее эмбриона в утробе матери. Беззащитнее любой мелкой твари под ногами пешехода.

Винсия попробовала медленно поднять правую руку. Осторожно и неспешно, оберегая шею от излишней травмы. Ей это удалось. Она дотянулась до шлема, отдохнула и, наперекор пронзившим всё тело искрам боли, открыла ладошку кактусом, пытаясь вытянутыми пальцами нащупать на голове фонарик. Их на шлеме было два.

И тут она испытала то, что позже назвала «прозрением через боль». Потому что её острые шипы дали сигнал, что ноги целы! Там, внизу, было тоже больно! И это было так хорошо, что Винсия приказала себе отдохнуть, «собраться изнутри» и решить, что делать дальше.

В крайнем напряжении мышц ладони, она вытянула средний, самый длинный палец руки. Слабо постучала им по фонарику, который ещё не использовала. Аварийному и очень прочному. Надо было нащупать кнопку выключателя. Палец медленно двигался по коробке крепления. Но кнопки не находил. В изнеможении рука опала вниз мокрой плетью.

Винсия задумалась. Она лежала или висела где-то, постоянно атакуемая водяными вихрями и чем-то крепко зажатая. Но головой она шевелить могла. В теории. На практике, шея сопротивлялась любому движению яростно и решительно. Надо было выбирать: либо зависнуть здесь беспомощной мухой в водной паутине, либо рискнуть и сделать резкое движение головой. Ведь теперь она знала, где находится спасительный свет. Оставалось повернуть голову той стороной к камню, где был фонарь.

Господи, как же трудно было на это решиться! Но девушка вздохнула так, чтобы заполнить воздухом все позвонки шейного отдела. Легче стало сразу. В шее что-то щёлкнуло, и часть боли отпустила. Винсия продолжала дышать, используя ритмичные перерывы между водяными атаками, пытаясь каждым вздохом как бы удлинить шею, почувствовать пространство между измученными, сдавленными позвонками.

Наконец, она поняла, что готова попробовать сильно, но по возможности не резко, наклонить голову вправо и назад. Надо было заставить фонарик заработать. То, что её взяло в плен, а именно, огромный мокрый камень, должно помочь от него освободиться. Ведь обычно выход из проблемы там же, где и вход, к месту вспомнилась присказка Лины.

Лёгкий удар о скалистую поверхность зажёг свет только на секунду. И он тут же погас.

— Наверное, выключатель сломался. Что же делать? — почти спокойно и безразлично подумала девушка. Она стала уставать. Ей хотелось просто закрыть глаза и отдохнуть. Под шум воды и убаюкивающую тяжесть вечной тьмы. Силы вдруг стали таять очень быстро. Винсия сомкнула измученные, бесполезные в этой беспросветной бездне глаза, и упала головой на скалистый отрог.

Зажёгся свет. Девушка пошевелилась, и свет погас. Она поняла, что кнопка выключателя либо заедает, либо её не получается утопить вниз так, как положено. Она в изнеможении, безвольно опустила голову на каменную подушку. Свет зажёгся. Яркий свет от неиспользованного аккумулятора. Не шевелясь, Винсия огляделась. Она лежала на камнях, целой гряде камней, которые, вероятно, упав с пещерной стены, образовали своеобразную речную запруду. Обе ноги оказались зажатыми той частью каменной плотины, которая убегала в речку. Винсия сообразила, что она попала в типичную водяную «бочку», где взбешённая преградой вода шипела, плевалась, фонтанировала во всех направлениях. Одна их таких струй и выкинула лёгкое тело на камни. И чтобы удержать добычу, привалило ноги непрошенной гости сподручным пещерным материалом.

Свет ярко освещал угрюмые стены и мертвецки бесцветную, злящуюся на подземный плен, воду. Винсия попробовала шевельнуть сначала правой, потом левой ногой. Пальцы левой нашли крохотные пустоты. Девушка начала шевелить ими сильнее и сильнее, стараясь не двигать плечами и шеей. Вскоре пустоты было достаточно, чтобы двигать лодыжку, а затем и колено левой ноги. Чередуя крайнее напряжение всех мышц ноги с полным отдыхом, Винсия собралась с духом и дёрнула ногу к себе. Резкая боль в шее отдалась в голову, и она опять потеряла сознание.

Получив очередной сеанс «водяной реанимации», девушка пришла в себя и задумалась. Опять было темно и безнадёжно. Однако, левая нога была при ней! И могла теперь помочь правой выбраться из плена. Винсия сосредоточилась только на этой задаче: вернуть обе ноги! Она убедила себя, что если ей это удастся, всё остальное как-то решится, сложится и образуется само собой. Так всё и случилось.

Ноги сами стали тянуть туловище вон из мстительной, вероломной реки. Винсия отползла к стене. Когда она мягко и аккуратно села, привалившись к холодным, но сухим камням, она вдруг вспомнила о туристическом фонарике в её рюкзаке.

— Как я могла забыть о нём? — ругала себя измученная девушка. Фонарик загорелся, осветив содержимое рюкзака, и Винсия увидела таблетки от боли и болеутоляющую мазь! Храни, кто там есть выше нас, подругу Саният, которая собирала для неё аптечку. Жизнь только начинается!

Вдруг до неё донеслись какие-то посторонние звуки. Что правда, то правда: слух неимоверно обостряется в темноте. Казалось, что река с кем-то то — ли говорит, то — ли играет. Винсия стала светить фонариком в сторону реки, туда, откуда она приплыла, но ничего особенного не заметила.

Однако через минуту-другую она расслышала собственное имя, долетавшее до неё кусочками эха, отражаемого мрачными стенами подземного мира.

Девочка запаниковала.

— Галлюцинации, звуковые, — решила она.

О таком явлении в пещерах она читала. Но никогда не думала, что ей будет так жутко.

— Вин. си. я, Вин… си… я — звал глухой незнакомый голос.

— Я спасатель! Не бойся! Свети фонариком вверх по течению реки…

Винсия не могла поверить в то, что слышала: «Её ищут! Её точно спасут из этого каменного мешка!».

Но уже в следующую минуту противоречивые, не совсем добрые чувства, начали борьбу за главное место в её душе. С одной стороны, её охватила радость. Она не одна! Ей не страшно! Блаженное чувство безопасности согрело измученное тело. Но радость приглушалась ощущением провала, возникшим из ниоткуда «комплексом неудачника»:

— Я не прошла испытание! Если Саният вызвала МЧС, они будут обязаны задокументировать спасательную операцию. Какой уж тут шанс попасть в экспедицию!

Всё напрасно! Всё, всё!

Внезапно новая мысль буквально прострелила её уставшие от напряжения мозги:

— А может ли человек быть счастлив по определению, если он такой неблагодарный и переменчивый? Час назад я мечтала только о том, чтобы не умереть от боли. Потом просто выжить казалось чудом! Выжила, боль чуть — чуть усмирила, и что? Где радость? Где благодарность? А потом мы жалуемся на «удары судьбы» и жестокость мира?! Стоп! Хватить нюни самолюбия распускать. Судьбе это не понравится. Если я выжила, значит, для чего-то. Значит, и шанс мне будет дан это что-то совершить.

Винсия заулыбалась и с двойным усердием стала освещать реку.

Наверху, между тем, пришёл момент, когда за верёвку взялись все. Надо было силой натяжения «переиграть и победить» течение реки. Муж Тары сообщил, что ему надо остановиться. Причём, в таком месте, где все силы водной стихии сплелись в мощный клубок.

Винсия наблюдала, как совершенно незнакомый мужчина замедляет плавание, разворачивается к берегу и пытается, всё ещё помогая себе руками, выплыть к ней. Мужчина выглядел уставшим, но радостным. Он подплывал, а скоро и подходил к девушке с мягкой, доброй улыбкой на лице.

— Ну, привет, Винсия! Да ты героиня! Умудриться выжить в такой адской водяной бочке — для этого надо быть очень бесстрашной, сильной и упёртой! Тебя точно возьмут в экспедицию. Ты доказала, что ты — настоящий исследователь. А сейчас нам надо срочно дозвониться до Ламентии.

— В больницу? Ламентии?! Но зачем?!

— Нет, не в больницу. Она здесь. В пещере. Прибыла тебя спасать. Вместе с вашим старостой и другими парнями. Она должна берегом в эту сторону, нам навстречу идти.

— Ламентия! Это я, Винсия! Ты меня хорошо слышишь? — закричала в трубку, которую ей дал спасатель, девушка.

— Я тебя слышу, но не очень хорошо. Я ползу сквозь узкий туннель. Мне кажется, что впереди какая-то пещерная комната. Хочу в ней побывать.

Мужчина, побелев, перестал улыбаться и выхватил телефон:

— Ламентия! Возвращайся немедленно! Выползай ногами вперёд! Так медленнее, но надёжнее! Никаких комнат! Никакой самодеятельности!

Но Ламентия уже отключилась. Повисло тяжёлое молчание.

Спаситель Винсии решил идти вперёд, не дожидаясь девушки. Она не могла двигаться с его скоростью. Шея болела приступами: стоило неаккуратно повернуть голову, и боль пронизывала весь позвоночник. Ноги не подчинялись командам, посылаемым нервной системой. Требовалось время для восстановления кровообращения. Кроме того, было больно наступать на правую ступню: скорее всего, было повреждено сухожилие.

Но двигаться она могла. И была обязана двигаться. Мужчина проверил её мобильный. Он был в порядке. Они даже позвонили миссис Бой (остальных телефонов её супруг просто не знал) и кратко, по-военному доложили об обстановке. Болтать и охать было некогда. После этого «спаситель» велел Винсии идти к выходу, не отдаляясь от стены, вдоль которой вилась речка, и звонить каждые 10 минут. Сам он спешил уберечь Ламентию от страшного испытания «Комнатой Люцифера», — именно так назвали этот пещерный зал два смельчака, побывавших там в прошлом году.

Ламентия на звонки по-прежнему не отвечала. Она при всём желании не могла этого сделать. Туннель, по которому она ползла, местами становился таким узким, что она продвигалась вперёд, лёжа на левом боку и неестественно заломив правую руку за голову. Отталкивалась она кончиками пальцев ног, кидая себя на пару сантиметров вперёд и проталкивая переднюю часть туловища при помощи вгрызшейся в породу левой руки. Вся левая сторона лица была поцарапана до крови. Левая ладошка тоже окрасилась кровью, сочившейся из-под ногтей.

Наконец, проход начал расширяться. Девушка блаженно вытянулась на животе, отцепила от страховочного пояса телефон, — и он тут же резко зазвонил. Ламентия дёрнулась и вздрогнула всем телом. Она явственно ощущала на лице необъяснимые волны страха, прокрадывавшиеся в лаз из противоположного выхода. Оттуда, где она надеялась обнаружить подземный зал.

— Ламентия! — сухо и повелительно говорил муж миссис Бой. — Немедленно возвращайся! Ту комнату посещать нельзя.

— Но я уже больше половины пути проделала. Осталось совсем ничего… Мне теперь вдвойне интересно: почему это туда нельзя заходить?

— Потому что у этой комнаты дурная слава. То ли она над старым кладбищем находится… То ли там индейцы племени Людей Тьмы обитали и Духов своих оставили. Но два мужика, которые туда пробрались, в больнице потом два месяца в себя приходили.

— Вы меня насмешили!

Ламентию, и, правда, пробрал смех. Мужики прямиком из комнаты в больницу угодили, а она прямиком из больницы — в комнату. В этом крылся какой-то знак.

— Клин клином вышибают, — сказала девушка, отключилась и двинулась вперёд.

Скоро она была в большом каменном купольном зале, в углу которого стоял огромный валун. Круглый, блестящий, как будто его полировали искусные мастера камень, казалось, что-то скрывал. Или что-то охранял. Над ним Ламентия увидела то ли иероглифы, то ли картину. Были изображены странные, с волчьими глазами и носами люди, несшие на головах что-то круглое. Фигур было две. А ноша на головах напоминала формой головки сыра. Причём, вторая была надкушена. Под картиной различались какие-то каракули.

Зазвонил телефон. Ламентия ответила и подробно описала всё, что видит. Она сфотографировала рисунки и медленно стала красться к валуну.

И вдруг волосы на её холке встали дыбом. По телу прошёл озноб. У неё было необъяснимое чувство, что за ней наблюдают. Ветер, и вообще всякое движение воздуха, резко прекратилось. А из-под земли донеслись глухие скребущие звуки.

Телефон прозвенел как звонок из другой жизни. Ламентия, сбиваясь и тяжело дыша, заговорила:

— Мне очень холодно и одиноко. Вы все меня бросили? — трубку заполнили тоскливые всхлипы.

— Деточка, возьми себя в руки и выбирайся оттуда. Немедленно Я туда не пролезу, даже если рыбкой сложусь.

— Но я боюсь. На меня кто-то смотрит. Или мне кажется, что смотрит.

— Двигайся спиной к лазу, потом выползай ногами вперёд. Ты должна следовать изгибам собственного тела. Как вползала, так и выползай. Это самый безопасный способ. Я тебя жду на входе.

— Но я, вроде бы, вижу дырку, яму.

— Где ты её видишь?

— С одного края камня, полированного валуна. Как будто это вход куда-то вниз…

— Вот, вот! В преисподнюю! Не смей туда подходить! Иди к туннелю…

— Но меня туда как магнитом тянет…

Линия замолчала.

Девушка, опасливо озираясь, подобралась всё-таки к отверстию с правого края камня. Когда ей оставалось склонить голову и посмотреть, что там, внизу, — её фонарь потух. Ламентия стояла в ступоре посреди кромешной тьмы и слышала, как там, в глубине земли то ли падают друг на друга камни, то ли кто-то огромный скрежещет железными зубами. Кричать она не могла. Двигаться не могла. Дышать почти не могла: из дыры под камнем пошёл поток такого зловонного, неописуемо едкого воздуха, что Ламентия отскочила от этого зловещего места и больно ударилась затылком о стену. Но удар пошёл на пользу. Она кое-что вспомнила. Расс дал ей на всякий случай свой мобильный, с фонариком, и она его держала в маленьком рюкзачке на правом плече. Мобильник работал. Освещая себе путь, девушка почти побежала к узкому туннелю. Но чувство, что кто-то незримый следует за ней, её не оставляло.

Телефон теперь молчал. Но задумываться об этом у неё не было ни сил, ни времени. Дикий, никогда прежде не испытываемый ею страх, плотно обхватил липкими, дурно пахнущими ладонями её спину и пытался удержать на месте. Она стряхнула ледяные клейкие пальцы и нырнула в туннель. В ту же минуту зазвонил телефон.

— Я ползу, ползу, — только и смогла сказать девушка.

— Ногами вперёд?

— Нет. Не получилось.

Сзади что-то скрежетало, а запах тлена становился невыносимым.

Телефон опять зазвенел бодро и обнадёживающе.

— Что там у тебя творится?! Ты что, канализационный люк открыла? Дышать даже здесь нечем.

Телефон замолк.

Ламентия поползла вперёд, не обращая в этот раз внимания на выступы, острые обломки камней внизу, не суживающиеся стены. Она ползла так быстро, что не замечала ни крови, заливавшей её исцарапанное лицо, ни сломанных до мяса ногтей, ни боли в ушибленных коленях. На обратный путь ей понадобилось вдвое меньше времени. Как только она увидела протянутую ей спасительную руку, девушка ухватилась за неё намертво, и скоро сидела рядом с мужем миссис Бой.

Лицо было зеленоватого оттенка. Дышала она быстро, почти не вдыхая. Голова бессильно склонилась на плечо мужчины, и Ламентия упала в обморок.

Нашатырный спирт привёл её в чувство. Но теперь её тошнило. Она согнулась в рвотном приступе. Придя немного в себя, попросила воды, и выпила всю бутылку.

— Ты можешь побыть одна? — неуверенно спросил муж миссис Бой. — Мне надо встретить Винсию. Она еле идёт.

— Нееет!!! — умоляюще вскрикнула девушка. — Я боюсь. Я не могу одна.

— А двигаться ты можешь?

— Да, лучше двигаться.

Они двинулись навстречу Винсии. Та оказалась не так далеко. И скоро все звонили наверх, сообщая, что возвращаются.

Первой подняли Ламентию. За ней Винсию. Главный герой-спаситель выбрался наружу последним.

Я тут же сообщила Саният, что всё в порядке. Все живы, хотя и не очень здоровы. Предусмотрительная Тара не только сняла на видео выход Винсии из пещеры, но и взяла у неё интервью для организации, в которую девушка собиралась послать резюме и фотоматериалы, подтверждающие практический опыт соискателей. Ламентию вырвало ещё пару раз. Над ней спасательным вертолётом кружил Расс, неохотно подпуская даже доктора Хата, для оказания первой помощи.

— Посмотрим, какие это будет иметь последствия, — неуверенно сказал он мне. — Такой шок зачастую лечит от всех депрессий разом. А Ламентия имела два эпизода затяжной депрессии. Но, с другой стороны, как бы хуже не стало.

— Не станет, — уверенно сказала я. — Посмотрите на неё.

Ламентия пришла в себя и смотрела абсолютно счастливыми глазами на мягко катящееся под гору солнце. Потом она перевела взгляд на деревья, потрогала траву, на которой сидела и вздохнула так полно, так сладостно, что мы все до одного заулыбались. Я поняла, что люди имеют в виду, говоря: «Какое просветлённое лицо!».

Сразу скажу, что все снимки, которые Ламентия сделала во время своей экспедиции, вышли отлично. Кроме фотографий наскального рисунка и огромного валуна, прикрывавшего вход в…

Мы так и не узнали, куда. Те снимки просто исчезли. А вход в эту «нехорошую» пещеру по-прежнему закрыт намертво.

Глава 16. Школьные разборки, секреты кабинета физики и розовый туман

Сегодняшний день обещал быть спокойным и даже приятным. С утра у меня было два урока социологии в моём любимом двенадцатом классе, а после обеда я планировала поездку в колледж. Предварительно позвонив, я договорилась с двумя преподавателями о том, что они допустят меня на свои уроки в той группе, где мне предстояло вести Гендерную Социологию. Хотела почувствовать обстановку и поучиться традиционным подходам и методикам у коллег, коренных американцев.

Телевизор что-то вещал как раз про воспитание и обучение. Обрывки фраз меня заинтриговали:

— …и после этого случая даже Эфиопия запретила усыновление своих детей американцами, так что…

— …этот одиннадцатилетний мальчик был привязан к перилам крыльца, а на верёвке, обмотанной вокруг его шеи, болталась дохлая…

— …мне показалось, что я попал в рай, рай счастливого детства: шёл урок верховой езды и дети…

— … они обеспечили мне базовые нужды, но отняли мою культуру и…

— …на работах А. Макаренко. Его «Педагогическая поэма» — её и моя настольные книги…

— … и они показали в 2010 году лучшие академические результаты…

— …Я очень рекомендую всем апологетам…

— …книга так и называется «Жизнь в приёмной семье»…

Я так заинтересовалась передачей, посмотреть которую у меня не было времени, что заглянула в программу: что это было?

Оказалось, были теледебаты по проблемам сиротства. Я выписала себе основного гостя программы, почётного профессора Калифорнийского университета В.Г., и решила, что в ближайшее время почитаю его работы и книгу, которую он рекомендовал.

Так как я плохой водитель, то всегда старалась оставлять машину вдали от наиболее удобных и востребованных парковочных мест. Это означало, что я её загоняла в самый дальний, малопосещаемый нормальными водителями угол. Вот и в этот раз, я кружила по парковке до тех пор, пока не нашла реально пустое пространство, на котором уместились бы три таких автомобиля, как у меня.

Этот безопасный уголок был достаточно далеко от здания школы. Меня это устраивало со всех точек зрения: нежелательные соседи выезд не заблокируют, да и пройтись пешком туда-сюда полезно. Я уже и так набрала килограмм восемь лишнего веса. С тех пор, как стала питаться здоровой, экологически чистой, проверенной и перепроверенной на нитраты и всякие гадости американской пищей, — и года не проходило, чтобы на пару-тройку килограммов ни «раздобреть». Приехала с размером 6, сейчас примеряла только то, что было двузначным. Понимайте, как хотите.

Я вышла из своей Вольво и заметила странно двигающуюся группу людей позади правого крыла школы. Там обычно собираются те, кто хочет «освободить» начальство от их созерцания: редкие счастливчики, нашедшие у кого списать латынь или математику. Курильщики и поглотители кока колы: в нашей школе были запрещены чай, кофе и вышеупомянутая шипучка. Пей либо соки, либо воду. И, наконец, это местечко любили «драчуны». Дрались у нас регулярно и по разным поводам. Самым популярным был — из-за мальчиков. Как вы понимаете, это выливалось в «девичьи бои без правил». Я подумала, что вижу как раз один из них.

Я ускорила ход, перевела его в бег и через пару минуту, к полной неожиданности участниц и зрителей, схватила крайнюю из них за руку. Ту руку, которая снимала всё на мобильник.

— Ай! Отпусти руку, стерва, хочешь видео, — снимай сама!

Я резко развернула девушку к себе, и она замолчала. На секунду. В следующую она уже кричала, выставив вперёд челюсть и выкатив глаза: «Атас!!! Училка!!!»

Кто-то побежал. Кто-то не поверил и решил приглядеться. И только девочка в центре стояла не шелохнувшись. Поза её была очень боевой и вполне профессиональной. Я сразу узнала Тришку. Вскоре бежали все, кроме неё. Та, которую я схватила за руку, успела оглянуться и зло, прыская слюной, выкрикнуть:

— Это была разминка! Джесса мы тебе не отдадим, корова в перчатках!

Я поняла, что имелись в виду боксёрские перчатки. В них Тришка могла послать в нокаут любую из улепётывающих худосочных девиц.

Тришка дышала сердито и часто. Но улыбалась. На лице не было ни одного синяка. Мы развернулись и поспешили в школу.

В школе творилось что-то совсем неладное. Кто-то бегал по коридору, явно в поисках чего-то. Директор стоял, закатив глаза к потолку и молча вопрошая:

— Ну а это мне за что!?

Учитель физкультуры и завхоз тяжело и решительно смотрели на него, как бы ожидая команды: «Фас! Вперёд!»

Преподавательницы ахали, вздыхали и шептали что-то друг другу на ухо. Ученики, наоборот, выглядели оживлёнными и очень заинтересованными в том, что же будет дальше.

— Что случилось? — спросила я Джесса.

— Учитель физики пропал, — беззаботно обронил он и замолк.

— Давно?

— Со вчерашнего дня.

— И дома не появлялся?

— Ну, семьи у нашего вурдалака нет, как и положено вурдалакам… — староста смущённо замолчал, поймав мой осуждающий взгляд.

— А соседи?

— Соседи его не видели со вчерашнего утра. На работу ушёл, а с работы не вернулся.

— Так он из школы хоть выходил?

— Для этого надо камеры наблюдения просмотреть. Он же всегда до глубокой ночи в своём кабинете засиживался.

— Правда? А чем занимался?

— Мы бы тоже хотели это знать.

В эту самую минуту начальник охраны подбежал к директору и доложил:

— Камера его на выходе не зафиксировала. Похоже, он где-то в школе.

Директор мертвенно побледнел. Надежды, что исчезновение учителя будет не его проблемой, больше не было.

Джесс кого-то искал глазами, то и дело поворачиваясь всем туловищем и оглядывая толпу любопытствующих учащихся. Наконец, его взгляд выхватил Тришкино лицо и просиял радостью. Спохватившись, что такое видимое счастье, обхватившее его лицо тёплыми ладонями, не соответствует серьёзности момента, наш староста опустил глаза и строго выпрямился.

Я ожидала, что будет дальше. Подойдёт ли Тришка к нему и, напустив на себя «жертвенный вид», доложит о нападении и драке, либо промолчит и присвоит инциденту статус «это моя проблема». Тришка, как я и ожидала, выбрала второй вариант. Она была той редкой американской девочкой, у которой было личное понимание «женской гордости». Она, по-видимому, не хотела дать Джессу очки преимущества в их отношениях. Ведь парень, из-за которого девчонки дерутся, может ненароком и нос задрать. Такими примерами школа была не просто полна, а переполнена.

— А стучать в дверь кабинета пробовали? — спросила я Джесса.

— Да. Дверь этого кабинета захлопывается изнутри. Намертво. Полуфренч сам лично особый немецкий замок установил. Не уверен, что у завхоза ключ от него есть.

— Как это могло произойти? Такие замки запрещены в школе. А если что-то случится? Требуется ведь немедленное проникновение внутрь помещения. Свободный доступ.

— Полуфренчу лично директор школы разрешил. Иначе, он, полуфренч, грозился уволиться.

— А как учитель физики объяснял такую странность?

— Говорил, что после Афганистана он не выносит внезапного появления в помещении незваных гостей. Дескать, если такое случится, он ненароком и пристрелить может.

— Он что, в школу оружие носил? — с неприкрытым ужасом спросила я.

— Мы не проверяли. Но от полуфренча можно всего ожидать. Вы не поверите, какой анекдот он вчера в начале урока рассказал. Просто не поверите…

— Какой?

— Мы изучали устройство и принцип работы разного типа двигателей. Автомобильных, в том числе. Заходит полуфренч в класс, пишет тему урока на доске и говорит:

— Шутка — лучший метод подобраться к сложной теме.

— Мы даже ушам не поверили. Чтобы он, полуфренч, шутил!!! Тут он и говорит:

— Хочу развеселить вас. Моим любимым немецким анекдотом. Про машины, так сказать. «У немца спрашивают, сколько евреев могут поместиться в обычном Фольксвагене. Он отвечает, что сорок четыре. У спрашивающего глаза на лоб лезут. Этого ведь быть не может! Почему?! Как?! Немец отвечает: «Четыре — на сиденьях, остальные в виде праха в одной урне все поместятся! В багажнике».

И полуфренч начинает ржать во весь голос. Как Вам это нравится? У меня, например, одна четверть крови еврейская, Софья и Фанки — евреи и по маме и по папе, а Тришка — наполовину еврейка. Мы все как замороженные сидели после его анекдота.

— А он? Он почувствовал, что ляпнул непростительную глупость?

— Он?! Он разозлился, что никто не рассмеялся, и подвёл итог:

— Я всегда подозревал, что вы туповатые. Туповатых отсутствие чувства юмора выдаёт.

Я молчала. Банально не находила слов. Джесс продолжил:

— Я лично с урока ушёл. За мной ещё четыре человека. Спрятались в раздевалке спортзала на часок. Потом вернулись в класс.

Между тем, всё, что происходило дальше, подтверждало рассказ Джесса о замке.

— У кого есть ключ от кабинета? Хоть у кого-то есть запасной ключ от этого класса? — громко вопрошал смущённых учителей завхоз.

Тут я кое-что вспомнила. В американских школах нет уборщиц. В нашем, русском понимании этого слова. Там нет «тёти Глаши» со шваброй и веником. Классные комнаты убирают сами учителя в конце рабочего дня. Наводят минимальный порядок.

А профессиональный уборщик, «джэнитор», капитально проходится по школьным коридорам и помещениям своей моечной машиной раз в неделю. И то ночью.

Наш джэнитор был хорошим приятелем учителя физики. Я не раз видела их вместе после окончания рабочего дня по пятницам. Я обычно задерживалась в этот день в школе, проверяя письменные работы, и уходила поздно.

— А кто-нибудь джэнитору звонил? — спросила я. — Во-первых, они приятели. Во-вторых, джэнитор ведь открывает кабинет физики каким-то образом, чтобы его убрать.

Позвонили уборщику. Он жил в арендуемой клетушке — студии в каких-то ста метрах от школы. Ключ у него действительно был. Скоро, затаив дыхание, охранник с двумя вызванными полицейскими открыли дверь и вошли в кабинет. Кабинет был пустым. Или казался таким.

Полиция приказала всем молчать, покинуть помещение и приступила к обыску. Мы сгорали от любопытства в гудящем догадками коридоре. Не прошло и пяти минут, как дверь распахнулась, и на пороге появился полуфренч. Он смотрелся как вылитый мухомор. В чистом виде ядовитая поганка. Лицо, бледное, как у медузы, было покрыто ярко красными пятнам. Сходство подчёркивал красно-коричневый берет в белых крапинках извести. Учителя, почему-то, вели, как провинившегося: заставили шагать впереди, не оглядываться и с руками сзади. От удивления собравшиеся смолкли и проводили странную процессию недоумёнными взглядами.

— Он был заперт в шкафу! — прокричал радостно чей-то голос. Конечно, это был Фанки, который умудрился просунуть свой любопытствующий нос в классную комнату перед тем, как дверь в неё закрыл полицейский.

— А на столе столько бумаг! Столько…

Директор велел ему замолчать и мрачно двинулся в сторону своего кабинета.

Мы стали расходиться по своим урокам. Но провести их так, как планировали, удалось не всем. Не успели мы рассесться за парты, как вошла завуч.

— У вас ведь вчера был урок физики? — посмотрела она на учащихся взглядом Великого Инквизитора.

— Да, — ответил не менее серьёзно наш староста.

— Значит, это могли быть вы? Я говорю о тех, кто запер учителя в шкафу, предварительно связав ему руки и засунув в рот кляп?

Половина класса, а то и больше, еле сдерживала мстительные улыбки торжества справедливости. Но все молчали.

— Значит, так, — скрипящим голосом давно несмазанного дверного шарнира продолжила завуч. — Миссис Ти даст вам письменную работу, а я буду вызывать на собеседование всех вас по очереди. Первыми пойдут Джесс и Фанки.

Допрашиваемых увели. Остальные пребывали в смешанных чувствах: облегчения от того, что устного пороса не будет. Несерьёзного балагурства по поводу случившегося. Серьёзного волнения о ребятах, которых уже опрашивали, и которым только предстояло предстать перед «грозныя очи» «дознавательной» комиссии. Так что оба урока вяло тянулись между очередными грозными вторжениями завуча и перерешёптываниями между возбуждёнными учащимися.

К концу дня стало ясно, что ничего не ясно. Никого не поймали, не уличили и даже серьёзно не заподозрили. Никаких улик. Идеально проведённая операция.

Но зато выяснилось много интересного о самом учителе физики.

Самой шокирующей новостью была эта: он вовсе и не был учителем физики. Он, полуфренч, и учителем — то не был! Его образование закончилось в девятом классе, после чего посредственный ученик немецкого происхождения начал трудовую деятельность. В гараже своего папы. Гараж был не простым. Это был гараж, у которого был контракт с местной военной частью. Они ремонтировали разного рода наземную боевую технику. К тому времени, когда нашему псевдо — физику исполнился двадцать один год, он неплохо ладил с командиром части, и ему удалось попасть в Афганистан, (где платили хорошую надбавку за участие в боевых действиях) заняв должность главного механика гаража. Гараж хоть и находился в глубоком тылу, но полуфренч исправно получал боевые. Так что после возвращения он купил хороший дом и стал искать хорошую работу. Такую, чтобы не очень напрягаться, и иметь достаточно свободного времени.

Он объявил себя учителем физики, а так как он родился и жил в Калифорнии, никто даже не подумал проверить его документы об образовании. В Америке очень трудно, иногда просто невозможно устроиться учителем в школу одного штата, если ты получил профессиональное образование в другом штате. Нужно его, это образование, подтверждать, платя довольно большие деньги за «оценивание и проверку» диплома, за сдачу и пересдачу квалификационных экзаменов, и другие бюрократические формальности. Бюрократы во всех странах хотят жить достойно и на достойной зарплате.

А полуфренч был своим, местным парнем. Да ещё, по его словам, героем войны. Недоверие к таким характеристикам было бы унизительным. Так он и начал учительскую карьеру. В США это не трудно. Объяснять материал не принято, а телевизор с видео всегда под рукой. Ну а тесты, — это вообще не работа. Его даёт компьютер, — компьютер его и проверяет.

На столе у «физика» обнаружили черновики, тезисы и цитаты для «труда всей его жизни»: книги, которую он писал по вечерам в уединении затихшей школьной жизни и окружении портретов знаменитых соотечественников: Альберта Эйнштейна и Макса Планка.

Условное название книги было «Вторая ошибка бога». Это была известная цитата из Ницше, в которой отсутствовало первое слово: женщина. «Женщина — вторая ошибка бога», — была одной из любимых поговорок фашистов всех мастей.

Некоторые главы цитировали Ницше без купюр.

«Направляешься к даме — возьми с собой плётку», — приглашала читателей третья глава. А в сердцевине труда красовалась цитата того же автора, предваряя часть вторую книги: «Такими я желаю видеть женщину и мужчину. Её, способной к деторождению. Его, способным к войне…»

И в таком духе было выдержано всё «полуфренчевское» произведение.

Все эти подробности я получила от переполненного гневом отца Джесса двумя днями позже.

Ну а в тот незадавшийся день мне ещё предстояло вести машину в другой городок, где располагался колледж на одноимённом бульваре. Бульвар так и назывался «Колледж Бульвар». Из своего первого посещения нового места работы я запомнила длинную, невероятно красивую аллею джакаранд: моего любимого калифорнийского дерева. В цвету, эти деревья напоминают кусты сакуры, которую специалист по гигантомании превратил в огромные деревья. И они так любят покрасоваться пронзительной «розовостью» своих цветов, что сбрасывают почти все листья в период цветения. Вести машину среди цветущих джакаранд было удовольствием сродни из детства: можно было воображать себя красавицей, попавшей в царство тонкого розового тумана и нестись сквозь розовые облака к сказочным приключениям.

Вскоре меня туда, в приключения, и занесло.

Первый раз, когда я ехала в колледж, а было это пару недель назад, я добиралась до него из дома. Выучила наизусть карту, изучила все возможные трудные съезды с трассы и объезды, которые необходимы из-за улиц с односторонним движением, и, гордясь собой, доехала до нужного мне места вовремя и без трудностей.

В этот раз я и не подумала открыть карту, хотя ехать мне предстояло совсем по другим дорогам: ведь выезжала я не из дома, а со школьной парковки.

Добравшись по скоростной семьдесят пятой до съезда в нужный мне городок, я обнаружила, что улица, на которую я свернула, вела меня ровно назад: к въезду на семьдесят пятую. В полном параличе мысли я въезжала на фривэй, съезжала, как мне казалось, на нужный бульвар в розовом цвету, и через 15 минут оказывалась там же, откуда выезжала. И так три или четыре раза. На пятом моё внимание привлекли громкие звуки полицейских сирен и предупреждающий голос патрульного:

— Машина с номером таким-то! Вам приказано остановиться! Остановитесь немедленно!

Я обрадовалась неожиданному приключению. Сзади, по бокам и впереди себя я могла видеть яркие патрульные машины. Мигалки работали на полную мощь. Полицейские из дорожного патруля не щадили себя, стараясь докричаться до вероятного преступника:

— Немедленно остановитесь! Вы создаёте угрозу безопасности движения! Съезжайте с трассы и припаркуйтесь на дороге по направлению «Юго-Юго-Восток».

Я даже пожалела нарушителя. Лично для меня самой все их указатели типа «Северо — Запад» и «Северо — Северо — Запад» оставались азбукой Морзе. Куда проще поворачивать просто налево или направо, всегда думала я. Мне было так интересно посмотреть, что будет дальше, что я съехала и заехала по тому же кругу ещё пару раз. Полицейских машин становилось всё больше.

— Наверняка, преступник особо опасен. Вот будет что ученикам рассказать, если увижу преследование и задержание.

Но, к сожалению, ничего нового не наблюдалось, и я решила съехать с семьдесят пятой окончательно и направить подуставшую машину на добрую старую сельскую дорогу к моему дому.

К моему изумлению, как только я расслабилась и прибавила скорость, голоса полицейских зазвучали громче:

— Водитель Вольво номер такой-то! Остановитесь на обочине! Не заставляйте нас прибегать к крайним мерам.

Я с интересом стала оглядываться по сторонам. Ведь преступник был где-то рядом! Надо выжать газ посильнее. Чего доброго, этот ненормальный решит от меня, как от свидетеля, избавиться.

Но в тот момент, когда правая нога потянулась к педали газа, прямо передо мной возникла патрульная машина. Я затормозила так резко, что шины взвизгнули и, демонстрируя полное бескультурье, испортили окружающую среду противным запахом жжёной резины. Ко мне, наставив оружие прямо в лобовое стекло, направлялись два полицейских. Сзади, в зеркало заднего вида, очень недружелюбно позировали ещё двое. А вся неширокая живописная дорога оказалась блокированной четырьмя патрульными автомобилями.

— Мэээм! Руки за голову! Выходите из машины! Медленно, не опуская рук!

Я беспечно улыбнулась и попробовала начать шутливый разговор, понимая, что они ошиблись. Однако, рта мне открыть не дали. Видя, что я не подчиняюсь, меня просто и грубо выволокли из машины, поставили к ней лицом и задали стандартный вопрос. Его задают всем полоумным, недисциплинированным или отчаянно рискованным водителям:

— Наркотики? Опьянение? Сильно действующее лекарство?

Я молчала, оцепенев от неестественности и абсурдности ситуации. Громко, по слогам, мне повторили вопрос:

— Наркотики? Опьянение? Сильно действующее лекарство?

До меня стало кое-что доходить. Остановили явно меня, и я, вероятно, явно что-то нарушила и, очевидно, чем-то их разозлила.

Я так же громко, по слогам, ответила:

— Никак нет, сэр! Русское вождение!

Установилась тишина. Потом послышался шёпот:

— Может, сразу в психбольницу позвонить.

В ответ я расслышала:

— Может, она английский не понимает. Спроси ещё раз.

— Всё я прекрасно понимаю, — я старалась говорить с «аристократическим» британским акцентом, зная, как он действует на американцев. Он их либо усмиряет, либо приводит в бешенство. От того, что они сами так говорить не могут. Мои преследователи присмирели и попросили, очень вежливо попросили, ещё раз ответить на вопрос:

— Наркотики? Пьяное вождение? Сильное лекарство?

Так же громко, по слогам я ответила:

— Никак нет, сэр. Просто русское вождение. Женское русское вождение.

Я правильно оценила их чувство юмора и присутствие незлого, шутливого «мужского шовинизма». Им понравилась добавка «женское вождение».

Тихо было только пару секунд. На третьей же все мы, что называется, помирали со смеху.

— Так Вы не специально круги по семьдесят пятой наворачивали?

— А Вы что, не полном серьёзе, не помните номер своей машины (который я до последнего дня в Америке так и не запомнила)?

— Вы и вправду думали, что мы за бандитом гонимся, а не за Вами?

— И Вы не знали, садясь с утра в машину, что у вас правый задний поворотник не работает?

— Вы что, действительно не видели знак «улица с односторонним движением?»

Получив честные «нет» на все вопросы, они взревели:

— Да как же Вы умудряетесь вообще машину водить?

— Без единой аварии, — скромно, потупив глаза, как и полагается глупой женщине, вообразившей, что она умеет водить автомобиль, прошептала я. Они пробили машину по своей базе и притихли, уставившись на меня в ошеломительном молчании. В следующую минуту я пригласила их на русские блины. Я была уверена, что женщина со сковородкой в руке будет настолько мила их сердцу, что мне простится многое. Двое полицейских приглашение приняли. У них заканчивалась смена. Остальным я оставила номер телефона и адрес, на тот случай, если решат выписать штраф. На данный момент они находились в раздумьях. Тем более, что двое были мексиканцами и размягчились как топлёное масло, как только с ними я стала говорить на испанском. К дому я подъехала с полицейским эскортом. Сразу в десятке домов зашевелились занавески и в щели проклюнулись любопытные глаза. Глаза смотрели без нежности. Скорее, со злорадством.

Блины служивым понравились. Все: и с икрой, и с мясом, и просто с маслом. Но ещё больше им понравилась беседа. Они просидели у меня во дворе около двух часов. Встав и прощаясь, один сказал:

— Впервые за последние лет десять я наслаждался разговором с умной женщиной.

Второй добавил:

— У вас там, в России, все женщины такие образованные? Когда вы только успеваете и блины печь, и книжки умные читать?

Я очень тепло поблагодарила за добрые слова. Потом добавила:

— В России много гораздо более умных и начитанных дам, чем я. И уж тем более лучших хозяек. Но вот ни одной не повезло встретить таких воспитанных, учтивых и приятных мужчин, как вы. Так что, в чём-то я уникальная.

Мы все рассмеялись и простились. Один полицейский пообещал сопроводить меня в колледж завтра, встретив на школьной парковке. Это был второй раз, когда ребята из дорожной патрульной службы обходились со мной по-рыцарски. Когда я первый раз в жизни въезжала на скоростную дорогу со скоростью 65 км. в час, пытаясь влиться в безумный непрерывный поток, направляющийся в сторону Лас Вегаса, — меня тоже спас патрульный. Он не просто вовремя меня остановил, но совершенно бесплатно дал мне урок вождения по I-15. Офицер оставил меня одну, только убедившись, что я спокойно и уверенно веду машину на скорости 100–110 километров и не шарахаюсь от всех огромных, сорокотонных фур, со страшным свистом пролетающих рядом. Так что американские Гаишники оказались самым приятным из моих воспоминаний о Калифорнии. А штраф мне так и не пришёл.

Глава 17. Королевский переворот, шесть часов до школы и волшебное сердце

Я больше не боялась того, что меня могло ожидать в одиннадцатом классе «Школы Золотой Рощи». Страх потихонечку «переформатировался» в любопытство, а любопытство толкало к поискам. Причём, к творческим. Уже не раз я «засекала» молниеносную пробежку какой-то спасительной идеи в моей голове. Идея касалась того, как воодушевить штурмовиков расстаться с костюмами, не задевая их достоинства и не уничтожая возможности «выделяться» из общей массы. Я всё отчётливее понимала, что «выйти из образа» этим ребятам очень трудно. А, может быть, просто невозможно. Они рисковали банально «проиграть». Поэтому я на время смирилась. Я ждала того благостного момента, когда, раскаляющая «творческие угли» мысль задержится в моей голове на достаточно долгое время и озарит меня ошеломляюще простым, но оригинальным решением. Мысль и голова, однако, друг к другу не спешили.

В этот раз урок начался с сюрприза.

Одна из принцесс встала со своего места сразу после приветствия и попросила слова. Получив его, она дала знак второй присоединиться, и обе вышли к доске.

— Мы решили, — начала первая, — что ты, Сиша — и есть самая настоящая королева. Ты самая крутая из всех девчонок, каких мы встречали.

Она сняла корону и кивнула второй принцессе. Та сделала то же самое и передала её первой.

— Мы вручаем тебе эти две короны, потому что ты их заслуживаешь. У тебя ведь две дочки. А у матери королевы, как известно, дочки — принцессы. Эти короны для них.

Вторая принцесса метнулась к своей парте и вернулась с чем-то, упакованным как большой яркий подарок. Девочка положила пакет на парту красавицы Сиши.

— А ещё мы собрали много игрушек для твоих сыновей. Они — в этом пакете. В самом низу — платья для рождественских праздников для твоих дочек и маскарадные костюмы для мальчиков.

— Ну и… Там есть компьютерные диски с играми и фильмами…

— …и книга суданских сказок на английском языке.

Пока девочки обнимались, прятали повлажневшие глаза, о чём-то шептались, — я «озарялась». Спасительная мысль мягко прокладывала себе дорогу из размягчённого сердца в просветлённую голову. Я знала, что надо сделать (или хотя бы попробовать сделать), чтобы помочь штурмовикам освободить себя от мёртвой хватки всем надоевшего образа.

Тем не менее, мысль я приструнила и задвинула на время в «хранилище». Надо было начинать урок.

К доске вышел «мистер очарование». Серые вдумчивые глаза смотрели обезоруживающе дружелюбно. Он предложил классу задавать ему вопросы о Непале, а он постарается на них ответить.

Я заметила, как вспыхнули бархатные глаза подростка на последней парте. Он резко толкнул ногой девочку, сидевшую рядом, и оба подняли руки.

— Какая власть в Непале сейчас?

— Какая власть была в Непале до 2006 года?

— Непал всегда был королевством. Да не простым королевством. Его государь считался единственным прямым наместником бога Вишны. Поэтому с ним считались и пытались поладить даже руководители самых демократических стран. Вернее, они его терпели.

— Ну, допустим, терпели его не поэтому, — возразил мальчик из Непала. — его не трогали потому, что Непал был раем для западных туристов.

— Согласен, — не стал спорить выступающий. — Трудно найти на всей земле другое место с такими природными красотами, такой чистой водой (Непал занимает второе место после Бразилии по запасам пресной воды) и уникальной культурой.

— И очень добродушным, гостеприимным и трудолюбивым населением. Мой народ всегда уважал все религии, всегда был рад гостям из любой страны, — это была девочка. Я поняла, что эти двое, в углу класса, оба из Непала. Осталось выяснить, как они между собой связаны и каким образом оказались в американской школе. Их английский язык был красивым: правильным, с мягким своеобразным акцентом.

— Всё так, как вы говорите. Но у Непала есть одна особенность. Он разделён географически, то есть естественно, на разные зоны. Ведь Гималаи — это высочайшие, труднодоступные горы. И получается, что люди, живущие на равнинных участках, оказались тем или иным путём втянутыми в поток западной цивилизации: через телевидение, мобильные телефоны, современные туристические центры с приличными зарплатами и чаевыми.

— Ну да, а мы, живущие в горах, жили и живём без электричества, дорог, медицинской помощи и школ.

— А как же вы умудряетесь выживать в таких условиях? — не удержалась и спросила я.

— Занимаемся сельским хозяйством. Если у кого-то есть быки с плугом, — считается, что они используют «высокие технологии».

Никто даже не улыбнулся шутке. Ребята слушали дискуссию если не с напряжением, то с нескрываемым внимательным сочувствием.

— Да, — и постепенно эта разница касалась уже не уровня жизни городских и сельских граждан, а самого образа жизни. Ведь так? — спросил с располагающей улыбкой «мистер очарование».

— Можно и так сказать. А можно и резче: городские жители бездумно покорились западной культуре. Они уже жить не могут без кучи ненужных гаджетов и дивайсов. Они перестали понимать душу непальцев. Некоторые просто продались его величеству доллару.

— Наверное, ты прав. Потому что доллары не просто текли в страну, а низвергались водопадом. Вплоть до конца девяностых. Именно тогда, не без помощи тугих кошельков, в Непал пришла Демократия.

— Сама? А в каком виде? — сменил безразличие на вежливый интерес сам Скай Уокер.

— В виде многопартийной системы. А так как почти около 70 % населения страдали от голода, болезней, отсутствия школ и больниц, то те партии, которые всё это народу пообещали, получили его поддержку.

— У нас до сих пор радикальные «маоисты» из Китая — одна из самых популярных партий. А вообще-то у нас в 1990 году кто только за власть не боролся: роялисты, умеренные, пария конгресса, централисты, коммунисты.

— Но никому из тех, кто дорвался до власти, на самом деле, не было дела ни до демократии, ни до школ и дорог. Папа рассказывал, что откуда ни возьмись, вылезли как из-под земли, сотни неправительственных организаций. Они-то и прибирали реальную власть к рукам. Это была настоящая мафия: без них ни подряд на строительство получить было нельзя, ни мост из двух досок через местную речку перекинуть. Поэтому скоро маоисты из Китая стали самыми популярными среди населения. Особенно в горах, — эта реплика была очень чётко и громко произнесена девочкой из Непала.

— А где твой папа теперь?

— Убит. Во время волнений в конце девяностых. И мама тоже. Правительственными солдатами. Мне семь лет было. Девушка закрыла глаза ладошками и смолкла.

— Все эти волнения, стычки, перестрелки тянулись десятилетие. А затем, в 2001 году, произошло невероятное. Такого история королевских семей ещё не знала. Один из сыновей короля Бирендры убил отца, младшего брата, сестру, дядю и трёх сестёр отца. Всё произошло на большом семейном обеде. Мать несчастного принца бросилась за убегавшим сыном-убийцей. Он практически снёс ей голову предпоследним выстрелом. Последний он оставил для себя.

Во власти началась чехарда.

— А что это с ним случилось? Нормальный человек ведь на такое неспособен.

— Уверена, что он был пьяным и на наркотиках, — твёрдо ответила принцессе Сиша. — Я таких, как он, в своё время навидалась. Здесь. В Лос Анжелесе. Да и моя сестра в последний год жизни нормальным человеком уже не была. Нет худшего зла, чем наркотики. Это — дно. Канализация, в которую глупцы добровольно спускают свои жизни, превращая их в никому ненужные отходы.

— Конечно, он был не в себе. Уже давно к «сладкой жизни» пристрастился. Но ведь принцам всё прощается, — добавил мальчик непалец.

— А следом в Непале сменилось три короля за три дня. Новый правитель оказался самым кровавым. Он без колебаний использовал армию против собственного народа. В 2006 году началась так называемая «Революция Рододенронов». И король отрёкся, — завершил свою часть истории Непала основной докладчик.

Мы его поблагодарили, и он вернулся к своей парте.

— А теперь пришло время узнать ваши истории, — сказала я и посмотрела на мальчика и девочку за последними партами. — Давай начнём с тебя, — обратилась я к подростку с бархатистыми шоколадными глазами.

— Мы оба из детского дома. Из непальского детского дома. Мы считаем себя братом и сестрой.

Я заметила, как удивлённо обернулись ребята к говорящему. К такому они не были готовы.

— Ну а сейчас, здесь, в Америке, ты живёшь в приёмной семье? — спросил Скайуокер.

— Нет. Здесь мы живём в лучшем детском доме в мире. Он называется Сакра. До него не очень далеко от школы. Он в местном лесу находится. Около частного зоопарка.

Я удивлённо молчала. Ведь только вчера я слышала, как гость теледебатов о сиротстве упоминал это название: Сакра. Я не поленилась и вечером, после ухода офицеров патрульной службы, заглянула в интернет, чтобы найти побольше информации о профессоре В.Г. из Калифорнийского университета. Он оказался педагогом, психологом и социологом, посвятившим многие годы изучению современного сиротства, проблем усыновления и организации эффективных, «тёплых и любящих» (цитата из него) детских домов. Сам выпускник детского дома, попавший туда в возрасте 12 лет, за которые он успел сменить три приёмные семьи, В.Г. считал, что, воспитание сирот в хорошо организованном детском доме безопаснее, правильнее и человечнее, чем помещение детей в приёмные семьи. Сам он прошёл издевательства и глумления всех видов в приёмных семьях. Побывал два раза в суде и в детской колонии. Про свой детский дом в Лос Анжелесе профессор написал так: «Это рай на земле», а книга, которую он опубликовал, называлась «Я был потерянным ребёнком. Потом меня нашли». Именно он, говоря о лучших детских учреждениях для полных сирот, упоминал в телепрограмме детский дом «Сакра» и его директрису. Её он считал яркой личностью, прекрасно образованной женщиной и талантливым педагогом. И очень чутким человеком.

— А за что ты любишь этот детский дом? — спросила я.

— Разве может детский дом быть хорошим местом для детей? — с сарказмом дополнил мой вопрос «мистер очарование»

— Я тебе не верю, — неожиданно для всех, голосом, наполненным металлической стружкой, вдруг изрёк один штурмовик.

Мальчик и девочка заговорили вразнобой, перебивая друг друга и не скрывая возмущённого волнения.

— А у вас дома есть конюшня и тренер, который учит верховой езде?

— Можно подумать, у всех вас огромные бассейны во дворах имеются… А в детском доме каждый, кто хочет, ежедневно уроки плавания получает. И обучает нас бывший чемпион Калифорнии по кролю.

— Ещё мы можем учиться рисовать, делать витражи и мозаики в нашей изобразительной студии.

— Нам даже за животными разрешают ухаживать в зоопарке, который рядом.

— Раз в месяц мы ездим на экскурсии: в музеи, на выставки…

— А мне больше нравится, когда мы концерты или театры посещаем. — Да, кстати, я в нашем, домашнем (девочка именно так и сказала, домашнем) театре роль Джульетты исполняю. Меня даже менеджеры из театра драмы, того, что в Лос Анжелесе, приходили посмотреть. Очень хвалили.

— А ко мне из Голливуда приезжали. Хотят документальный фильм снять. О Мэгги, о нашем детском доме в Непале, о детях сиротах. У нас в Непале больше полутора миллиона сирот после войны.

Все были разве что не в шоке. Возразить было либо нечего, либо просто не хотелось.

— Кто такая Мэгги? — первая пришла в себя я.

— Волшебница! Добрая волшебница! — радостно, в два голоса воскликнули дети.

— Как вы с ней познакомились? И каким образом волшебница попала в непальские Гималаи? — всё с большим интересом спрашивала я.

— Я расскажу, как мы с ней встретились, — тянула вверх почему-то левую руку девочка.

Было лето. Я работала в детской бригаде.

— У вас что, особые детские бригады есть?! — с издёвкой неверия воскликнул сам Скайуокер.

— Да. Мы вырубаем камни из скалистого берега местной горной речки. Работаем по 10–12 часов в день. Только дети. Те, которым 5–8 лет.

— Да не может этого быть!!! — поддержал возмущение товарища штурмовик. — То — то у вас волшебницы по горам шастают! Выдумывают тут разные басни! То про конюшни в детском доме, то про добычу камней детсадовскими бригадами.

Он не договорил. Подросток из Непала пружиной выскочил из-за парты, схватил девочку за руку и потащил к штурмовику.

Он протянул правую ладошку девочки ему под нос.

— Ты, воин в чужих доспехах! Ты это видел?!! — перед принявшим надменно безразличный вид штурмовиком дрожала маленькая ладошка. Ладошка с четырьмя полностью сплющенными пальчиками без ногтей. Четвёртого, среднего, просто не было.

— Это на них, маленьких детей, лава камней однажды обрушилась. Она подставила свои руки под летящие булыжники, защищая голову самой маленькой девочки, которой только что исполнилось четыре года. Голову ей она спасла, а пальцев лишилась.

Штурмовик зло пыхтел, но молчал.

Девочка села за парту и продолжила.

— Однажды я увидела красивую белую девушку, которая шла вдоль реки. Она походила на туристку. За спиной рюкзак, в руке бутылка воды. Я как раз камни в тележку грузила. Обернулась, а она на меня с таким ужасом смотрит… И плачет… сильно-пресильно. Я рукой ей помахала, улыбнулась в полный рот и сказала:

— Привет, старшая сестра!

Сказала на нашем, непальском языке. Он на хинди похож.

Вдруг она, туристка, ко мне подбегает, берёт меня на руки, целует и ещё больше плачет. Так со мной на руках в нашу деревню и пошла.

— И что было дальше? — почти шёпотом спросили принцессы.

— Она нашла человека, который понимал английский язык. Они долго говорили. И всё это время я у неё на руках была. Потом она прижала меня к себе ещё сильнее и пошла. А я с ней. Уже потом, когда я английский стала понимать, я узнала, о чём она с нашим деревенским старостой говорила. Ей хотелось знать, есть ли у меня родители или другая родня. Староста объяснил, что я — круглая сирота. И она унесла меня с собой. Мы дошли до поляны в лесу. Там стоял маленький туристический вертолёт. Она что-то сказала пилоту, он махнул головой и мы, вместе с пятью другими туристами из Америки, забрались на вертолёт.

— Так она тебя решила в Соединённые Штаты увезти?

— А вот и нет!!! Это она решила в Непале остаться и детский дом организовать. И осталась.

— А детский дом она вскоре после этого и вправду открыла. Хотя ей было всего девятнадцать лет.

— Да где же она деньги достала? Вы ничего не путаете?! — это опять подал насмешливый голос Скайуокер. Но, увидев грозно поднимающегося непальца, поспешно закрыл рот.

— Мы ничего не путаем. У неё было пять тысяч долларов. Она их копила с десяти лет: бэби — ситтерством подрабатывала. За чужими детьми ухаживала. Некоторых учила читать и писать. Этих пяти тысяч хватило на то, чтобы хижину крепкую построить. С тремя комнатами. Одна комната стала школой. Вторая — спальней для сирот. Третья была для неё, для Мэгги.

— А потом, потом… Вы не поверите, что она сделала потом, — захлёбываясь восторгом и гордостью за «старшую сестру» быстро продолжила девочка.

— Да ладно, говори, мы тебе полностью верим, — с лучезарной белозубой улыбкой ободрила девушку красавица Сиша.

— Мэгги прочла, что одна быстро развивающаяся компания натуральной индийской косметики объявила конкурс на рекламирование своей продукции.

— Рекламы дневных кремов и туши для ресниц, — уточнил непалец.

— Они предлагали молодым и симпатичным барышням стать «лицом компании» и подписать контракт на двадцать тысяч долларов. Мэгги попробовала. И выиграла первый приз. Она, правда, умно всё это провернула.

— Да! Ума и находчивости нашей Мэгги не занимать. Ещё до того, как кампания началась, она напечатала везде, где только могла, про наш детский дом и про то, что приз она потратит на него.

— Тут уж все члены жюри проголосовали за неё. Так мы получили двадцать тысяч на то, чтобы открыть ещё одно здание и отложить денег на продукты.

— Она что, все эти двадцать тысяч просто взяла и на вас потратила?! — округлил серые глаза «мистер очарование». — Ни за что не поверю!

— Я тоже, — проскрежетал штурмовик.

— А мы все верим, — наперебой возразили девушки, к которым неожиданно присоединился Скайуокер. Вероятно, он вспомнил о своей светлой стороне, унаследованной от отца, и наполнился силой добра.

— А ты как с ней встретился? — тихо-тихо, почти неслышно задала вопрос девочка, с которой Сиша говорила на английском на самом первом уроке. Она оставалась для меня полной загадкой. Всегда опрятная, приветливая, и… молчаливая. Сидела она обиняком, около первого окна. Часто в него поглядывала, как будто надеялась увидеть там нечто, чего ждать не стоит, но чего, вопреки всему, так хочется дождаться.

— Меня она от смерти спасла. В горах. После отречения короля Индия нашу границу заблокировала. И мы перестали получать хоть какие-т продукты. У нас кончилось всё: керосин, крупы, масло. Мы почти год питались шишками еловыми. Хорошо ещё, что у нас в лесу ели растут. Мы даже научились суп из них варить.

— Мы и сейчас его изредка варим. То из-за блокады, то из-за снегопадов перевал оказывается закрытым. Зимой зачастую есть нечего. Но с каждым годом становится полегче. Мэгги эту проблему скоро окончательно решит, — вмешалась в рассказ девочка и туту же покраснела и извинилась за то, что прервала товарища.

— Ну та вот… Одна зима выдалась особенно свирепой: снегом все тропы горные завалило, на лыжах, — и то не пройдёшь. А снегоходов у нас в деревне не было. Даже у тех, кто побогаче. Жить стало невмоготу. И я решил: была не была! Попробую пройти эти десять километров через перевал. Вдруг удастся. Останавливать меня было некому, горевать обо мне — тем более. Мои родители погибли, когда мне и четырёх лет не было. В одной из перестрелок, когда не знаешь, чья пуля убивает: то ли роялистов, то ли маоистов, а, может, правительственных солдат.

Я оделся потеплее. Вся деревня мне денег собрала на покупки, и я отправился. Я очень хорошо умею по снегу ходить. До этого три года в школу в соседнюю деревню с другими ребятами бегал: три километра туда, и три — обратно. Так что надежда у меня была.

— И ты, действительно, до городка добрался? — не утерпела одна из принцесс, которая смотрела на непальца почти влюблёнными глазами. Он это чувствовал и умудрялся розоветь даже сквозь светло кофейный оттенок чистой гладкой кожи.

— Добрался. За два дня. Всё купил и, счастливый, отправился в обратный путь: к перевалу, а потом в свой посёлок. Но…

— Что-то случилось? Тебя вооружённые люди встретили? — не могла сдерживать своего доброго любопытства принцесса.

— Если бы! С людьми, даже плохими, всегда есть надежда договориться. А вот с природой…

— Так что произошло?

— Сход снежной лавины. Небольшой, в принципе, но я прямо в центр его попал.

Тут слово опять взяла девочка.

— Мы сидели за столом в детском доме. Ели остатки крупы с еловыми семечками и суп из шишек. Вдруг Мэгги, а следом и мы, услышали глухой рокот. Почти как морской прибой. Два раза что-то ухнуло, глухо так зашуршало, и смолкло.

— Это лавина, — сказала Мэгги. — Рядом с нами.

Она вышла на улицу, велела нам читать английскую книгу о Винни Пухе, завела снегоход и поехала. Мы к тому времени получили старенький, почти детский снегоход в подарок от одной церкви в Катманду. Она как будто чувствовала, что кто-то в опасности.

— Я в это время уже собирался умирать. От холода. Так случилось, что моё туловище и ноги намертво пластом снега накрыло. Я как бы стоял в снежном колодце, но пошевелить ничем не мог. Кроме головы. Я дышал, дышал и продышал небольшое отверстие в снегу. Стал двигать головой: во время схода лавины никаких резких движений, даже громких звуков производить нельзя. Новая лавина может сойти. Так что я освободил сначала рот, потом нос, лоб, — и на этом всё встало. Стою, как чучело ледяное, злой силой заколдованное, и в полном уме к смерти готовлюсь. И тут вдруг слышу свист. Лёгкий, сквозь зубы свист. И вроде бы работающий мотор. Потом разглядел фигурку, маленькую, которая что-то делала. Только минут через пять понял, что она в бинокль всё сантиметр за сантиметром разглядывала. И я рискнул.

— Ты закричал? В полный голос?! — спросила принцесса. Её глаза цвета балтийской волны были испуганными и очень детскими. Ждущими чуда, которое обязательно должно случиться.

— Что ты? Никаких резких звуков! Я тоже попробовал тихонечко свистеть. И она, похоже, услышала. Стала подбираться ко мне. А сама всё время наверх смотрела: вдруг новая лавина сойдёт. Но нам повезло. В тот день больше сходов не было, и она до меня доползла. Буквально доползла. Ох, и уставшая она была, наша Мэгги! Я как её лицо увидел, сразу понял, что за мной волшебница пришла. Такая она красивая и добрая. А глаза её я никогда описать не сумею. Они как будто за всех в этом мире переживают. Как будто она ими готова чужое страдание в себя вобрать…

— И превратить его в счастье! — добавила его подруга.

Я мысленно произнесла «подруга по счастью».

— Меня она часа два откапывала. Потом мы поползли к снегоходу. Она меня усадила сзади и в детский дом повезла. А я всю дорогу плакал.

— Почему? — полушёпотом спросила молчаливая девушка у окна.

— Потому что все продукты, керосин, батарейки в снегу остались. Мне так было стыдно перед всеми детьми в деревне. Да вообще перед всеми. Ведь они мне доверились.

— Когда Мэгги его привезла, он был как колобок замороженного теста. Только с глазами. Потом оттаял, но пальцы ног отморозил. Ему несколько фаланг удалили, чтобы гангрена не началась.

— А кто мог его оперировать? В лесу и глуши?

— К этому времени у нас уже свой доктор был. Из Англии. Он как рекламную кампанию Мэгги увидел в журнале, так и влюбился. Сам к нам приехал. Вот уже 5 лет работает. А с Мэгги они в прошлом году поженились.

— Но как вы оба здесь оказались? Да ещё в детском доме? — это был мой вопрос.

— Мы здесь стажируемся, — не смущаясь, с гордостью ответил парень. Мы учимся быть воспитателями и учителями. Нам ещё несколько месяцев учёбы осталось. С нами даже сам профессор В.Г. семинары и мастер-классы ведёт! А потом мы вернёмся в наш детский дом. Работать.

Я даже вздрогнула. Профессор В. Г., казалось, преследовал меня. Не знаю, как с вами, а со мной так часто бывает. Я чем-то заинтересуюсь, начинаю «копать и раскапывать» информацию, делаю первые шаги к тому, чтобы узнать что-то новое, — а второй, третий и следующий шаг это новое делает ко мне само! Проблема случается только с первым шагом: его, то некогда, то страшно, то неловко бывает сделать. Но постепенно я учусь через все неловкости перешагивать. А дальше становится так интересно! Уже не ты расследование ведёшь, а расследование тащит тебя за собой. Иногда в такие приключения заманит! Но мне это нравится.

— А сколько у вас сейчас детей? — спросила Сиша.

— Пятьдесят тех, кто постоянно живут в детском доме. Полные сироты. И четыреста посещают нашу школу и получают еду. Немного еды, но всё же голодными весь день не ходят.

— Четыреста?!! — в голосе Скайуокера было изумление. И неверие. И восхищение.

— Да, четыреста. Поварами мы сами по очереди работаем. Учитель у нас Мэгги, её муж и пять старших воспитанников.

— Да откуда же в горах четыреста учеников взялось?

— Так мы — единственная школа на 500 километров. Со всех деревень к нам идут учиться.

— И далеко им приходиться ходить?

— Да не очень. Не больше, чем я с ребятами из своей деревни когда-то ходил. Два-четыре часа в одну сторону. Мы уроки начинаем в 11, чтобы дети добрались. Заканчиваем в два. Почти без перемен учимся. Потом всех приходящих кормим обедом и выдаём плошку с керосином, чтобы они могли по вечерам лампу зажечь и домашнее задание выполнить.

— И что, выполняют?

— Все до единого. Это условие бесплатного обучения. Хотя некоторые родители платят. $8 в месяц. Таких у нас человек двадцать.

— А где вы остальные деньги на всё про всё достаёте?

— Сейчас стало полегче: Мэгги с мужем создали фонды для детского дома. В Америке, в Англии, Канаде и Австралии. Поэтому Мэгги часто приходится разъезжать по миру, работать с этими организациями. Вот мы и учимся, чтобы её заменять, когда она в отъезде.

— А детский дом здесь, в Калифорнии, вас бесплатно принял?

— За нас университет платит, и сам профессор В.Г. за этими платежами следит. Да и он лично столько денег нам уже дал: и на учебники, и на компьютеры! Ведь он сам — полный сирота, которому детский дом, как он говорит, настоящую жизнь подарил.

В классе было тихо. Не от неловкости или высокомерного желания проигнорировать такую непривычную для американского уха информацию. Это была уважительная тишина. Когда нет слов, соответствующих значительности сказанного.

Урок закончился. Выходя из кабинета, я с удовольствием отметила, что дети из Непала вышли в окружении одноклассников. Скайуокер даже положил руку на плечо мальчика. А девочки что-то оживлённо обсуждали. Только штурмовики прошли мимо группы, демонстрируя безразличие. Но я надеялась, что когда-нибудь и к ним найдётся ключик.

На парковке меня, как и обещал, ждал патрульный офицер. Он велел следовать за ним, и я благополучно добралась до колледжа.

Группа мне понравилась. Меня даже ожидал сюрприз: одна девочка оказалась русской, из Москвы. Одна, красавица Изабелла, — из Испании. Все ребята — «чистокровные» американцы.

Мы для начала познакомились и определились с темами, которые им хотелось бы изучить подробнее.

На обратном пути домой меня ожидали три сюрприза в виде дорожных знаков. Я поехала назад, точно следуя инструкциям полицейского: по старой, безлюдной, полу — заброшенной дороге.

Первым знаком, от которого на меня напал хохот, был этот, рядом с частным зоопарком, к которому от трассы вела узкая тропинка через лес:

«Пожалуйста, позаботьтесь о своей безопасности!

Не стойте, не сидите, не залезайте и не облокачивайтесь на ограду зоопарка.

Если Вы упадёте, животные могут Вас съесть,

И это может привести к тому, что они заболеют.

Заранее благодарим»

До сих пор не знаю: это была шутка или серьёзная тревога за жизнь обитателей: но на ограду я не полезла.

Через минут двадцать меня ждал другой сюрприз: Объявление на придорожном кафе:

«ВСЕГДА ОТКРЫТЫ

Закрыто»

Я подёргала за дверь. Второе слово не шутило. Кафе выглядело не живее лежащего поблизости бревна. Причём, бревно загораживало мне часть дороги. Выглядело оно не очень тяжёлым, и я решила его убрать. Когда я оттаскивала бревно в глубь леса, мой взгляд зацепился за какую-то табличку, метрах в десяти от меня. Любопытство победило усталость, и я направилась к светлому пятну на понуро и одиноко стоящем столбике. Оно гласило:

«В этом месте — первого апреля 1780 года —

Ничего не случилось».

Из этой информации я поняла, что первоапрельские шутки и в восемнадцатом веке были уже популярны. Со мной тоже больше ничего не случилось до самого дома.

Глава 18. Прохлопать урок и проникнуть В тайны мафии

Следующее утро я планировала посвятить самообразованию. Я решила съездить в местную библиотеку, почитать о первых американских поселенцах и их взаимоотношениях с женским полом. Хотелось обдумать явление, о котором говорили и которое хотели обсудить студенты колледжа на первых же занятиях по гендерной социологии. Речь шла о широко дискутируемой проблеме «войны полов» в американском обществе. Как раз в эти годы американцы зачитывались книгой о том, что женщины с Венеры, а мужчины с Марса, а потому проблема их взаимонепонимания, взаимной «боязни» и трудностей с взаимоуважением имеет, дескать, очень натуральные, нам не подвластные и не по нашему скудному уму корни.

Я с этим была не согласна в принципе. Но ведь могла и ошибаться. Хотелось разобраться в истории любви и нелюбви в самой благополучной стране мира самой.

Но в тот день не пришлось.

Звонок раздался в четыре утра. Это уже был плохой знак. Звонить так рано могли только те, кто получал за это зарплату. Я имею в виду служащих из отдела образования.

— Миссис Ти! Очень извиняюсь за ранний звонок, но у нас срочная необходимость найти замену учителю в школе М. Росса. Там сразу несколько учителей заболели…

В трубке было неловкое молчание. Оно меня насторожило.

— Может, и не заболели… Но на работу сегодня выйти не могут. Пожалуйста, выручайте. Двойная оплата гарантируется!

— А что это за школа? И где находится?

— Да за углом вашего дома! — голос в телефоне приободрился. — Небольшая средняя школа, шестые — восьмые классы. Мы Вас умоляем дать пару уроков в седьмом.

— Вместо кого? Какой предмет?

— Вы же знаете, что это не важно. Ведите, что хотите.

— Лишь бы школу не разнесли, — закончила я привычную фразу за секретаршу.

— Вот именно! Ну как? Договорились?

— Ладно, выручу. Но только на один день!

Какой же наивной и неопытной я оказалась. Мне бы надо спросить:

— С чего это вдруг преподаватели, почти все разом, решили заболеть?

В Америке больничных листов, таких, как в России, нет вообще. Большинство людей работают в любом состоянии: со сломанными руками, ногами и даже шеей. С воспалением лёгких. С высокой температурой. С диареей. Но в государственных школах учитель имеет право на 10 «больничных дней». Ты можешь делать в эти дни, что хочешь. Просто звонишь и объявляешь себя больной. Можно даже эти дни коллеге отдать. Что я не раз и делала: отдавала дни учительницам с маленькими детьми. Но чтобы преподаватели группами на работу не выходили! Такого я ещё не видела.

К школе я подъехала в шесть утра. Уроки здесь начинались в шесть тридцать. Всё было спокойно и неестественно безлюдно. Я подобрала раздаточные материалы по географии и математике (вот где пригодился опыт её преподавания в Школе Серебряного ручья) и стала ждать звонка. В учительской по-прежнему было практически пусто. Но я не встревожилась: многие преподаватели шли напрямую в свои классы.

Затем меня окружил какой-то шум. Совершенно необычный. Непонятный, а потому настораживающий. Шум нёсся отовсюду: снаружи, сбоку, сверху.

Я вышла в холл. Там я обнаружила и директора школы, и пару-тройку учителей, и большую толпу учеников. Наверное, директор хотела провести линейку. Или что-то вроде этого. Она стояла посередине, в окружении коллег, а по периметру сгрудились учащиеся. Они все хлопали. Не переставая. Сверху, из классных комнат, доносились похожие звуки. Я тихонько вышла в приёмную и обратилась к секретарше:

— Почему все хлопают? Я какое-то выступление пропустила?

— Мы бы сами хотели знать, почему они вторую неделю хлопают. Приходят в школу, кто-то первый начинает, все подхватывают, и пошло…

— Весь день?

— Нет, сил не хватает. Кто когда сдаётся… Но первые два-три урока вести толком не получается.

— Понятно, — уныло поблагодарила я. Так вот почему меня вызвали именно на первые уроки! Вот почему даже двойную зарплату пообещали! Потому что остальные, пытаясь остаться нормальными, свои деньги уже наверняка к психоаналитикам понесли. Ведь здесь как: малейший стресс или с мужем проблема — к психоаналитику бегут. Одна знакомая учительница, которой всего-то 37 лет, заплатила за удовольствие на их «расслабляющих» кушетках поваляться уже больше ста шестидесяти тысяч долларов!!! За это время её проблемы с мужским полом разрешились радикально: с двумя мужьями развелась, сейчас к третьему научный подход искала. За $600 в неделю!

У нас женщины как то умудряются без переплат разводиться. Некоторым мужья даже доплачивают: лишь бы отстала.

Всё эти мысли хоть и развеселили, но обязанность вести уроки не устранили.

Я пошла искать седьмой класс. Без воодушевления и надежды.

Они оказались в кабинете истории. Дружно хлопали.

— Да какая разница: история или география! Лишь бы карта хоть одна была, — подумала я и рассмеялась сама над собой.

— Да какая разница, есть карта или нет! Лишь бы хлопать замучились!

И вдруг забавная мысль «щекотнула» оба моих полушария. Как там правило гласит:

«Даже в безнадёжной ситуации безнадёжно старайся получить удовольствие и новый опыт».

В йоге есть направление: «кундалини». Их сеансы называются «крии» и помогают решать самые разные проблемы. Со спиной. С весом. Со способностью к творчеству. Есть крия для очистки организма и улучшения внешнего вида. Она требует многократного махания и хлопанья руками. Хлоп — перед грудью, — и руки в стороны. Да ещё ладошки надо распять и перпендикулярно держать.

Я, когда первый раз эти упражнения делала, злилась до невозможности: сколько же можно руками махать и хлопать! Только хочешь сдаться, а инструктор говорит:

— Вы что, слабачка? Все могут, а Вы нет? Вон сидит дядечка, которому 92 года, и машет руками уже полчаса! А Вам не стыдно после ста хлопков на пол в изнеможении падать?

И постепенно я тоже привыкла хлопать и махать на втором, на третьем, а потом и на четвёртом дыхании. Тем более, что чувствуешь себя такой помолодевшей и сильной!

Так чего я раскисла?! Сейчас помашемся.

Я вошла в класс так радостно, с такой дружелюбной улыбкой, что парочка хулиганов даже хлопать прекратили. От удивления. Я же наоборот. Поздоровалась и сказала, что и не мечтала единомышленников найти. Только вот жидковато они хлопают. Как ипохондрики. Без куража и энергии. Буду выгонять к директору тех, кто не будет хлопать или будет «сачковать», делая вид, что хлопают. И, вообще, у нас сейчас физкультура.

И я начала. Сидя на матрасе, закрыв глаза и погрузившись в упражнения.

В классе, между тем, становилось всё тише. Я периодически открывала глаза и выгоняла тех, кто не хлопал. Сама пока держалась. Хоть и не без труда. Наконец, смолкли почти все, кроме меня.

— Нет! Так дело не пойдёт! — громко крикнула я. — Мне обещали, что вы все уроки хлопать будете. Не я же такой метод ведения уроков придумала. Всей школе придётся рассказать, какие вы слабаки. Или вы хотите вместо физкультуры географией заняться?

— Да… По расписанию ведь у нас «Гуманитарные Науки», — неуверенно, но дружно ответили учащиеся.

Не откликнуться на общую просьбу я не могла. Поэтому через пять минут я им рассказывала о России. Руки к карте я поднимала с трудом. Но вида не показывала.

На втором уроке, математики, я предложила хлопать опять, считать хлопки и поднимать руки под углом в шестьдесят градусов.

— Будем заодно треугольники и теорему Пифагора изучать, — стараясь говорить весело и энергично, сообщила я. Все почему-то отказались. Предпочли традиционный урок.

Так я, более или менее с честью, продержалась эти два урока и с облегчением покинула «хлопающую» школу. Больше меня туда не посылали. Но я слышала, что через пару недель там началось новое шоу: ученики запели. Если бы мне пришлось поработать в «поющий «период, это был бы полный провал. Пою я так же, как вожу машину. Да нет, пожалуй, даже хуже. Разве что ученики предпочли бы замолчать, лишь бы не слышать мою «резьбу связками по металлу».

А сейчас я направлялась в Центр Умственного Здоровья. Нет, не на реабилитацию после слишком бурных аплодисментов. На встречу с Ламентией. Доктор Хат меня держал в курсе и сообщил, что после спасательной операции в пещере Ламентия выглядела бодрой, более уверенной в себе и готовой к общению.

Он был прав. Девушка расцвела: щёчки округлились и зарумянились. Глаза смотрели ясно и открыто. Всего неделю назад она их то и дело закрывала, как будто что-то жалило и сверлило их изнутри. Уголки рта были опущены, придавая лицу старческую унылость. Но в этот раз кокетливые ямочки на щеках прочно поддерживали красивый ротик в полуулыбке, готовой при случае, растянуться до ушей. Я была поражена переменами и в настроении Ламентии. Девушка излучала надежду. Любой, у кого было сердце, мог это почувствовать.

— Ну, рассказывай, что там у вас дальше было, — начала я трудный разговор. — Итак, брат заподозрил, что ты в курсе его делишек…

— И пришёл в ярость от того, что у меня знакомая с полицией связана. Я о китаянке Ли говорю. — Ли решила по своим каналам разузнать побольше о моей матери и брате.

— И узнала что-нибудь?

— Да. Когда я ей сказала название деревни, в которой мы в Мексике жили, она заглянула в свой компьютер и округлила глаза. Вы представляете, как надо китаянку удивить, чтобы её узкие китайские глаза округлились?

Ламентия засмеялась. Да, с чувством юмора у неё сейчас было всё в полном порядке. Девушка продолжала:

— Следующий вопрос Ли меня удивил:

— Так город Тенансинго рядом с вами находится? — спросила она почему-то шёпотом.

— Да. Там все мужчины из деревни и работают.

— А ты знаешь, что это за работа?

— Да откуда же мне было знать? Я маленькой была. Ничего не понимала.

— В этом городе, Тенансинго, обосновался самый зловещий картель.

— Картель? — переспросила я её. — Ты имеешь в виду мафию?

— Именно. Самый зловещий, беспощадный и жестокий мексиканский картель.

— Наркобароны, что ли?

— Нет, кое — что похуже. Торговля людьми. Девушками и девочками. А сейчас, как закрытые полицейские источники информируют, они ещё и младенцами торгуют.

Ты говоришь, твой брат «на работу» в город регулярно уезжал. А возвращался он один или с девушкой?

— С девушкой. Представлял, как невесту.

— Ну, конечно… Таких, как твой брат, специалисты психологи готовят.

— Да к чему готовят?

— К «вхождению в доверие». К умению обезоружить девушку весёлым нравом, безобидными манерами, словами любви. Дескать, в семье тебя не любят по-настоящему. Только я могу подарить тебе истинную любовь.

— Точно! Я даже помню, что была поражена, как мой брат с девушками «ворковал». Он же по натуре абсолютно холодный, безжалостный тип. С глазами цвета грязного мокрого гравия на сельской дороге. А тут у него даже цвет глаз, к моему ужасу, менялся: теплел, как будто грязные заезженные камешки чистой речной водой обмывались. Я тогда маленькая была и иногда верила в то, что он — оборотень. Всё хотела узнать, где у него секретное логово, в котором он другие глаза и лицо хранит.

— Ну, так ты была права: он и есть оборотень! И логово у него, конечно, имеется. Только не для «вторых» глаз, я думаю. А нечто вроде оперативного подпольного штаба. Ты знаешь, сколько людей они продают в США каждый год?

— Нет!

— Около 18 000 детей и девушек, в возрасте двенадцати — шестнадцати лет. И главные пункты торговли здесь, в Калифорнии, это: Лос Анжелес, Сан Диего и Сан Франциско.

— Так вот почему он сюда перебрался. Теперь я кое-что понимаю.

— Конечно! И по этой же причине он продолжает в Мексику, в Тенансинго, ездить. Ты знаешь, Ламентия, в этом городе почти все десять тысяч жителей состоят в картеле. Молодых людей там с детства учат, как людей похищать, запугивать и укрощать. Обычно этим занимаются отцы. Дяди отвечают за безопасность и связи с местной полицией. Матери отмывают деньги и прикрывают всю семью, якобы работая в какой-нибудь булочной или прачечной. А бабушки избавляются от ненужных младенцев. Жуткий городок. Зловещее место.

— И никто их не преследует? Не наказывает? — я не верила своим ушам, миссис Ти. Я вся вспотела и дрожала, пока Ли всё это мне рассказывала.

— Очень редко. Местные власти иногда устраивают облавы, но больше для вида. В прошлом году арестовали в ваших краях три тысячи пятьсот бандитов, а осудили только семнадцать человек. Остальных купленные адвокаты «освободили».

— Ну а здесь, в Соединённых Штатах, власти что-нибудь делают?

— Пытаются. Но тоже не очень-то стараются. Во мне всё кипит, как подумаю о том, что на борьбу с наркоторговцами правительство тратит в 22 раза больше денег, чем на борьбу с торговлей людьми. Думаю, что и здесь слишком много «больших шишек», которые в такой торговле свой интерес имеют.

— Ли, что же мы с тобой можем сделать? Ведь мой брат с матерью от меня избавиться захотят. Хоть бы ещё раз на ту ферму съездить! С Марией и другими девушками поговорить. Я хочу быть уверенной в том, что мы не ошибаемся. Надо проверить наши подозрения и догадки.

И Ли согласилась. В тот же день мы туда и отправились. Дождались, пока толстый дядька с бультерьером на поля уедут, и прокрались к сараю.

— И что вы там увидели?

— Ту же самую картину. Измождённых, не в себе женщин и совсем молоденьких девушек. Мария там тоже была.

— Ты с ней поговорила?

— Конечно. Она всё твердила о будущей свадьбе с моим братом. А потом сказала ужасную вещь.

Ламентия передёрнула угловатыми плечиками и зашептала:

— Она сказала, что ребёночка обязательно найдёт. Что она не верит в то, что он умер. Потому что видела, как он на руках у какой-то женщины был. В соседней комнате, пока она, прикованная наручниками, на кровати лежала. Ей объяснили, что у неё послеродовой психоз. А ребёнок, мальчик, скончался сразу же после рождения. Но Мария ещё несколько дней его писк и плач слышала. И я ей верю.

Ламентия помолчала. Потом дерзко задрала подбородок и продолжила:

— После этой поездки я поверила всему тому, что Ли про город Тенансинго рассказала. Потому что почти все «рабыни» побывали в этом местечке. Хотя попали туда из разных деревень. И у каждой — своя жуткая история. Вернулись мы поздно. Я позвонила домой и сказала, что заночую у подруги. А мать и говорит:

— Так — то ты по бабушке скучаешь?! Её письмо тебя весь день на кухонном столе поджидает. Приезжай немедленно. Письмо лично для тебя, тебе его и открывать. Вдруг старушке плохо.

— И ты поверила? И поехала?

— Да! И, действительно, на столе лежал конверт. Я подошла и хотела его надорвать. Тут мать говорит:

— Там, по-моему, фотография какая-то. Не порви её. Вот тебе ножик и открой конверт аккуратно.

Я взяла ножик, только хотела письмо со стола в другую руку взять, — как вдруг сзади меня брат хлопает дверью и кричит:

— Ах ты, дрянь! Чужие письма берёшь!

Я вздрогнула от неожиданности и обернулась. В этот момент мать как-то странно, пригнувшись, подскакивает к столу, хватает письмо и убегает. Или делает вид, что убегает. Я — за ней. С ножом в руках. Вот, собственно, и всё. Камеры, вероятно, хитро были поставлены: меня с ножом только и зафиксировали. А так как брат много чего про меня директору школы до этого наговорил, то получилась та ещё картинка…

Да к тому же, у меня ведь действительно два эпизода депрессии было. Короче говоря, пациент готов к принудительному лечению, — с грустной улыбкой закончила рассказ Ламентия.

Я слушала в глубоком шоке. И осознавала, что противный, постыдный страх заполняет душу. Мне было стыдно. За то, что не находила правильных слов. За то, что не поговорила с девочкой вовремя. За то, что не знала, что делать.

Потом я себе сказала: «Я пока не знаю, как правильно действовать. Но это пока. Так и надо честно объяснить ситуацию Ламентии. Только не обманывать! Не обещать невозможного».

— Ламентия! Ты — одна из самых бесстрашных девушек из всех, кого я знаю. Если ты выбралась из болота депрессии, откуда миллионы людей выбраться не могут, значит, и из этой ситуации ты выйдешь победительницей. И, думаю, я знаю, кто нам поможет.

— И кто же?

— Твой отец. Его поисками уже занялся отец Джесса. Ты знаешь, что делала твой отец в Мексике?

— Нет. Я вообще о нём ничего не знаю. Только бабуля, может быть, что-то помнит.

— Бабуля твоя, к счастью, многое помнит. И многое уже брату Саният рассказала.

— Так кем был мой папа? — слово «папа» девочка сказала почти шёпотом и очень мягко.

— Журналистом, ведущим расследование как раз того самого картеля, на который твой брат с матерью работают.

Ламентия так широко открыла глаза, что я заулыбалась: она напомнила мне большую советскую куклу, которая только и умела, что открывать глаза, если её встряхнуть, округляя их глупо, но счастливо. На половину своего несмышленого кукольного лица.

— Теперь мне многое понятно. Вот почему брат с матерью запрещали бабушке даже вспоминать о нём. Мать, когда с ним жить стала, думала, вероятно, его подозрения в своих ласках растворить. Надеялась, что, как многие влюблённые, он ослепнет и оглупеет от счастья. Но что-то пошло не так.

— Да, твоя бабушка говорит, что отец хотел мать из лап картеля вырвать. Он, бедный, не понимал, что она и есть те самые лапы.

— И Вы верите в то, что шериф найдёт моего папу?

Господи, как же хотелось девочке проговаривать и повторять слово «папа». Как нежно она его произносила!

— Я верю, что так и будет. Ну а сейчас нам надо что-нибудь придумать.

— Что вы имеете в виду?

— Тебя надо забрать из твоего дома. Может быть, даже спрятать. Ты же не можешь бесконечно в больнице находиться. И домой тебе нельзя возвращаться.

— Вы, что ли, похитить меня предлагаете? — к моему облегчению засмеялась Ламентия.

— Это было бы круто, — поддержала я её шутливое настроение. — Но слишком трудно для людей, не имеющих в этом деле опыта. У меня другая идея.

Ламентия не успела спросить, какая, потому что дежурная по холлу медсестра громко объявила, что к ней пришли посетители. Это были мать с братом.

Девочка нахохлилась, как петух перед боем, но я успела ей шепнуть: «Улыбайся! Сыграй свою лучшую роль: раскаявшаяся дочь. Усыпи их подозрения».

Последние слова я бросила почти на бегу, улыбнувшись сладко и приторно мамаше и буркнув «привет» брату, вплывающему в холл вальяжно, расслабленной, притягивающей взгляды медсестёр, походкой.

Про себя я поздоровалась с ним дважды:

— Привет, мерзавец! Как дела, подонок?

Оба раза на английском. На улице я сказала эти слова вслух. Дважды. Громко и с удовольствием. Конечно, на английском. Даже плюнула на асфальт и размазала плевок. Ко мне вдруг подскочил мужик из припаркованной рядом машины и стал возмущаться: на каком основании я с ним так разговаривают?! Да ещё демонстративно плюю в его сторону! Да он в полицию обратится!

Я была настроена мирно. Я показала ему на больницу, из которой вышла, и дурацким тоненьким голосом объяснила:

— Извините, сэр. Меня не долечили.

Мужик заморгал и поспешил от греха подальше в свою машину. Ну а я в свою. Страх ушёл. Меня разбирал смех. А там, где есть смех, ужасу места нет. А, значит, всё будет хорошо.

Глава 19. Саният влюбилась, скрипка против барабана и секреты любви и нелюбви

Не успела я войти в дом, как мне позвонили.

— Татьяна, — с облегчением и наслаждением услышала я русскую речь. — Это Лина. У меня к тебе разговор.

— Что-нибудь с Саният?

— Точно. С Саният случилась любовь. Так моё сердце подсказывает.

— Так пора бы. Ты во сколько лет в папу своих детей влюбилась?

— В 15, — лёгкий смешок намекнул, что это было приятным воспоминанием. — Но сейчас всё по-другому! Да ещё этот интернет!

— Так она его на сайте встретила? — голос выдавал мою встревоженность. — Это меняет дело. Даже я заволновалась бы.

— Слава Аллаху, нет. На выходные мы ездили в Мексику. На концерт чеченского ансамбля Вайнах.

— Ой, как я вам завидую! Наверное, это был концерт памяти Моисеева, основателя нашего знаменитого ансамбля танца? Я где-то об их гастролях читала.

— Да, ты права. Концерт был не просто хороший. Феерический! Некоторые номера, где парни и девушки как будто летят над сценой, вызвали почти что панику у зрителей. Представляешь, две пожилые американки вздумали в обморок упасть. Не могли поверить собственным глазам, что такое возможно, — Лина засмеялась мелкими перекатывающимися камешками горной речки.

— Они, наверное, подумали о сверхъестественной силе.

— Хорошо ещё, что не приписали это нечистой силе или…

— «ведьминым» способностям. Американцы ведь до сих пор в «ад» дозваниваются в определённые праздники. Я тоже была свидетельницей, как на концерте самого ансамбля имени Б. Моисеева, здесь, в Сан Диего, старушка со стула упала, — так сильно у неё голова закружилась. Они «Танец партизан» исполняли. Летали над сценой, изображая конный отряд. А командир умудрялся ещё в бинокль зал разглядывать. «На скаку», так сказать. Так старушка как завизжит: «Не верю! В это невозможно поверить!», — да и давай со стула на пол сползать. В это время другой впечатлительной бабушке тоже дурно стало. На концерт даже скорая помощь приезжала.

— А представляешь, если бы они балет «Анна Каренина» в постановке Бориса Эйфмана посмотрели? Последнюю сцену? Там, где балетная труппа мчащийся поезд изображает? — Линин смех начал переливаться уже не камешками, а весёлыми струями горного водопада. Меня разобрало ещё больше:

— Пол зала, наверное, к выходу поспешили бы! Убегая от поезда! — захлёбывалась я дурашливой радостью.

Отсмеявшись, мы вернулись к любовной теме.

— Так с чего ты взяла, что Саният влюбилась? И в кого? Уж не в танцора ли?

— Нет, что ты. В обыкновенного парня. Студента. Мой средний сын пригласил на концерт друзей. Двоих американцев и двоих наших, из Чечни.

— Ну и на кого Саният «запала»?

— На нашего. Он здесь, в Америке, временно. Магистратуру по банковскому делу заканчивает. И возвращается в Грозный. Собирается в каких-то государственных органах карьеру продолжать.

— И чего волноваться? Во-первых, он скоро уезжает. Во-вторых, вы здесь тоже последний год. Если им судьба быть вместе — встретятся на родине. А если не судьба — забудут друг друга.

— А как они общаться будут до нашего отъезда? Через интернет, — последнее слово Лина выговорила с явным презрением. И с тревогой.

— Ну и что? Общение на расстоянии пойдёт на пользу. Саният — девочка тонкая, нежная. Она не допустит вульгарного общения. А вот узнать друг друга лучше — интернет может помочь.

— Ты так думаешь? А вдруг парень воспользуется её наивностью? Начнёт фотографии непристойные просить. Ты видела их подростковые сайты здесь, в Америке? Я все три самых популярных посмотрела. Начиная со снэпчата. Мне разве что дурно не стало. Бедные девушки. Ведь они в этом возрасте на что угодно идут, лишь бы завоевать внимание «крутых» парней.

— Только не твоя дочь! Даже не думай! Да и американские девочки все разные. Большинство предпочитают одиночество, агрессивное поведение, скандальную манеру общения, — лишь бы не чувствовать себя «используемыми» и униженными.

— Ладно, хватит мне елей на глупое материнское сердце лить. Но я вот о чём хочу попросить. Завтра ведь в их классе урок как раз по этой теме. Будете про дружбу, влюблённость говорить. Так ведь?

— Да! Ты хочешь, чтобы я за Саният понаблюдала?

— Я буду благодарна, если ты ей слово дашь. Она сейчас сидит и к вашей дискуссии готовится. Читает «Концепцию любви в Исламе». Да вот проблема! Не думаю, что кто-то в классе этим заинтересуется.

— Ну и ошибаешься! Какая-то часть ребят вообще ничем не интересуется. Никакими концепциями. Принципиально. Но даже они послушают что-то новое не без интереса, я надеюсь. Остальным, я уверена, будет очень любопытно. Так что договорились. Завтра Саният расскажет нам, что она думает про любовь. А уж будет это в рамках концепции или нет, — не так важно.

— Хорошо — с некоторым облегчением сказала Лина, и мы попрощались.

Ведя машину в школу на следующее утро, я волновалась. За всю мою долгую учительскую жизнь я так и не избавилась от волнения перед каждым уроком. Для меня учительство — самая творческая из всех творческих профессий. Учитель должен быть незаурядным сценаристом: план урока так расписать, чтобы дети и не почувствовали, что это урок, а восприняли как действо. Академическое, но действо. И не заметили бы, как время пролетело. Я всегда счастлива, когда учащиеся возмущаются тем, что урок так быстро прошёл. А им бы ещё хотелось позаниматься…

Далее идёт режиссура. Кто и как будет задействован. Как одна сцена будет переходить в другую, так чтобы в конце образовалось то целое, что учитель держит в голове ещё на стадии планирования.

Кроме того, часто приходится исполнять главную роль. Быть, так сказать, звездой представления. Мне, впрочем, иногда это нравится. Но истинное наслаждение накрывает учителя горячей волной тогда, когда на уроке вспыхивают ярким светом прежде робко мерцающие, неприметные звёздочки. Это — момент высшего учительского счастья.

Ну а затем, как положено в нашей творческой среде, наступает время критики и критиков. Первый, самый злостный и въедливый критик — это я сама. Потом идут все чиновники, начальники (многие из которых полные чайники), родители и советы директоров.

Но никто не может потушить новые звёзды, которые, возможно, без нас, учителей, никогда бы не вспыхнули.

В учительской было много народа. Сегодня наша математик принимала гостей из других школ. Она обещала показать, как обучать любой сложной науке, ничего не объясняя. Только, якобы, задавая вопросы. Сократовский метод. Жаль, что я не смогу «приобщиться к великому», — подумала я. Уроки у нас совпадали.

Я уже собиралась покинуть оживлённо гудящее дидактическое гнездо, как ко мне громко, с вызовом обратилась одна из гостей:

— Извините, мадам, но Вы, говорят, русская? Прямо из России?

— Да, — ответила я без энтузиазма очень большой, очень чёрной, очень непричёсанной и странно одетой даме. На ней были вытянутые легинсы типа «рейтузы» и вязаная крючком необъятная кофта с дырой на правом рукаве. Я тут же поймала себя на симпатии к дыре. Она давала свободу тяжёлому куску плоти, известному в Америке как «крыло летучей мыши», с облегчением провисшему почти что до рёбер. Как держался второй рукав, — ума не приложу.

— Когда ещё встретишь русскую в наших школах, — продолжала дама, двигаясь в такт своим словам и тому значению, которое она им придавала. Она поводила плечами, причмокивала губами, покачивала головой, не забывая вертеть последней так, чтобы видеть реакцию всех присутствующих. — Можно задать Вам вопросик? Один единственный, — задранный вверх пятиступенчатый подбородок не обещал ни симпатии, ни здорового любопытства. Только провокацию. Я охладилась, зарядилась «занозистостью» и улыбнулась слаще, чем пресс секретарь Белого Дома перед тем, как сказать особо очевидную ложь.

— Конечно! Буду счастлива ответить.

— Почему вы, русские дамы, так не уверены в себе?

— Откуда такая информация? — сухо и требовательно спросила я. — Или открывайте источник, или разговор закончен.

Кто — то в учительской начал хихикать.

— Мне источники не нужны. Достаточно посмотреть на вас. Только женщины, не знающие себе цену, так следят за собой, как вы, русские. Макияж… Причёски… Одеты, как на вечеринку. Мы, американки, хотим, чтобы нас ценили и любили такими, какие мы есть. С чего это я буду время и деньги на себя тратить, чтобы понравиться кому-то? Форма не важна! Важно содержание! Так ведь, сёстры? — она искала симпатий зрителей. Но все молчали.

— Может, вы и правы, сестра, — скромно и нежно согласилась я. — Но вот почему-то скрипка и контрабас по-разному звучат. Может, потому что скрипка по форме изящная, стильная и элегантная? Да и делают её из ценных древесных пород. Контрабас, тоже, вроде как, и струнный и смычковый инструмент, а посылает в мир совсем другие мелодии. Мне лично нравятся звуки скрипки: и душу ласкают, и сердце теплом наполняют, а ещё могут слушателей такой страстью, такой энергией зажечь! А кто-то, вообще, предпочитает бандуру. Многие, наверное, любят барабан. Свобода выбора, сестра. Или Вы против свободы?

Пока она молчала, я поспешила «убраться» из учительской. Совершенно не хотелось заражаться энергией противостояния перед уроком, на котором предполагалось говорить о дружбе, гармонии и взаимопонимании. Однако, до урока оставалось ещё минут двадцать. И я вышла на улицу. Из-за правого крыла здания, как всегда, доносились громкие звуки подростковых дискуссий. В этот раз голоса показались знакомыми. Я решила элементарно «подслушать». Знаю, как неприятно это слово выглядит и на бумаге и сказанное вслух, но я обычный грешный человек. Наверное, слабый. И я твёрдо решила подслушать. Да. Это были мои ученики, из двенадцатого класса. Но не актив, а та группа, ключ к которой я так и не нашла. Честно говоря, я даже не сумела понять, на какой замок они от всех закрываются. То ли на сложный многоканальный, то ли на простую щеколду. А, не поняв этого, — мечтать о подходящем ключе (или монтировке?) не приходится.

Голоса были раздражающе резкими и громкими.

— Удивииил!!! Да моя мамаша в истерике уже лет десять живёт! Как только я или отец в дом входим, так и начинается:

— Куда ты, обормотка, свой рюкзак кидаешь?! А ты! Опять забыл в Дели заехать за булочками с сосисками? Угробить меня, недоумки, хотите? Чипсы свои сейчас будете жрать! И водой запивать! Ведь просила же кофе на вынос в Макдональдсе взять!

— И тут же «истерит» по-крупному: рыдает, самоубийством грозит, в комнате запирается.

— Это ещё что! Моя вот уже какой год в депрессии живёт. Таблетки какие-то всё время глотает и к психоаналитику ходит. А по вечерам напивается. В стельку. То в гараже заснёт. То на клумбе. Вены два раза резала.

— А вот мой папаша живёт себе в радость! Всё, что мы с матерью зарабатываем, он в казино просаживает! Зато почти всегда весёлый, на подъёме, шутит с утра до вечера.

— Он что, не работает?

— Нет, случайными заработками перебивается. Кому-то лужайку покосит. Для кого-то в магазин съездит. Говорит, что всё равно однажды разбогатеет. Я ему почему-то верю.

— Все ваши истории для сопливых первоклассников, — взяла слово полная, с миленьким лицом, девочка. — Мои предки вообще дома не живут. Только временами объявляются. — Где же они обитают?

— То в тюрьме местной их закрывают, за наркотики. То в коррекционном центре отдыхают. Так даже там папашка умудрился на медсестру напасть. Она не давала ему из палаты выйти. Он был в буйном состоянии.

— А почему тебя к приёмным родителям не определили?

— А кому я нужна в свои 16 лет и со своим шестнадцатым размером? В очереди стою второй год. Вы знаете, сколько детей в Америке ждут усыновления или патронажа?

— Нет!

— У нас в прошлом году было два миллиона бездомных детей. Это во всей Америке. В приёмных семьях — больше 400 000. Ещё два года назад было всего чуть больше 200 000. И около двадцати тысяч детей находятся в настоящем рабстве: без документов, без зарплаты, без всяких прав.

— Да откуда ты все эти цифры взяла?

— Может быть, в палате больницы, от «мозгоправа» страшилок наслушалась.

— Смейтесь, смейтесь! Я работаю в центре помощи, таким как я. У нас обучающие семинары регулярно проходят. Полицейских часто приглашают. Мне там даже зарплату небольшую платят. И обещали с поступлением в колледж помочь. Хочу соцработником быть.

— Ага! Соцработник! Свинка с накрашенными губами! Ты на себя в зеркало глянь!

Это говорил самый непонятный, неприступный для меня парень. Всегда цинично надменный. Молчаливый и безразличный на моих уроках. В штанах без ремня, которые он поддерживал вульгарным, провоцирующим жестом. Почти всегда со стеклянным, пугающим меня взглядом.

Девочка поднялась и врезала ему в самую переносицу. Кровь хлынула сразу. Он вскочил и в ярости уставился на нападавшую. И тут возникла я. Из-за угла и как бы случайно. С парковки шла. Увидела свой класс. Решила поздороваться. Все тут же разошлись. Вернее, разбежались.

Прозвенел звонок. Да, увертюру к этому спектаклю писала не я. А вот поучаствовать пришлось. Ладно, само действо ещё впереди.

На уроке были сегодня все. Кроме Ламентии, конечно. Говорить американским подросткам то, что я, родившаяся в России, думаю о любви, да ещё в начале занятия, было бы неумно. И даже опасно. Можно было спровоцировать агрессию (конечно, словесную). И даже, при худшем раскладе, потасовку. Такое я уже наблюдала в другой школе, но при схожих обстоятельствах.

Я решила дать слово Саният. Её уважали. Все до одного. И более того. Она была очень женственная, неагрессивная, всех жалеющая и всё старающаяся понять девочка. Я тайно надеялась, что её выслушают без, столь естественного для подростков, чувства неприятия и отрицания «готовых» истин и правил. Саният покраснела, задышала быстро и неуверенно, но начала говорить ровно и мягко. Без напористости, так присущей громогласным американским девочкам. Так говорят только интеллигентные люди: не пытаясь кого-то убедить, переубедить, воспитать, перевоспитать, приобщить или отвергнуть.

— Для меня любовь, — это то, что я вижу каждый день, лишь взглянув на моих родителей.

— Что, они постоянно целуются? Милуются? — с нехорошей ухмылкой влез в её рассказ неприятный «стеклянный» мальчик.

— Наоборот, — не смутилась Саният. — В наших семьях не принято выставлять напоказ чувства. Но когда я вижу маму, спешащую к двери, чтобы встретить папу с работы, — я вижу любовь. Они друг от друга не устали, хотя и живут 25 лет. А как мама старается угодить отцу, когда он приходит измотанный или чем-то расстроенный: и словом обогреет, и заботой окружит. Любимый чай в его любимой кружке подаст. Накормит. Выслушает. Поймёт и поддержит.

— Ты, наверное, из сказок «Тысяча и одна ночь» отрывки рассказываешь! Все знают, как в мусульманских семьях относятся к женщине.

— И как же? — совершенно ровным, симпатизирующим собеседнику голосом, откликнулась докладчица.

— Да их за людей не считают! Вон что на Ближнем Востоке происходит! А в Пакистане!

— Мой папа уверен, что, если мужчина совершает все те зверства по отношению к женщине и детям, о которых мы наслышаны, — это не мусульманин. Это — трусливый и подлый шакал, который может взять верх только над более слабыми и беззащитными.

— Таких, которые жестоко обращаются с женщинами и детьми, везде можно встретить, — вступила в дискуссию девочка, работающая в социальном офисе. — В любых религиях и любых странах. Возьмите Америку. Образец счастья, равноправия и свободы для всего мира! За год у нас регистрируется три миллиона триста тысяч случаев жестокого обращения с детьми! Правда, и с мальчиками, и с девочками. Каждые 12 детей из 1000 регулярно испытывают побои и издевательства. Их мучают, лишают еды, тёплой одежды, сна. И, вы, наверное, удивитесь, но почти 50 % этих детей, — из белых американских семей. Многие — из очень даже религиозных. Только не мусульманских, а христианских. Протестантских.

— Не может быть! — громко и безапелляционным тоном заявила Софья. — Это какая-то пропаганда. Ты, случайно, эти цифры не в коммунистической газетёнке откопала?

— К твоему неудовольствию, это официальная статистика от официальных государственных организаций, занимающихся вопросами социальной защиты детей, — и полненькая девочка резко бросила брошюру на парту Софьи. Та её нехотя, с саркастической улыбкой открыла. Через минуту её глаза наполнились страхом неприятия: так случается, когда нас вынуждают согласиться с чем-то, с чем мы в принципе согласиться не можем. Пока все молчали, а Софья, к которой подсела Тришка, углубилась в цифры, Саният опять взяла слово.

— Женщинам Ислам отводит столь высокое место, что равного ему нет ни в одной религии. Посланник Аллаха говорит: «Женатый мусульманин никогда не должен пытаться исправлять свою жену в соответствии с тем, что представляется ему правильным и совершенным. Ему следует принимать во внимание особенности её женского нрава и принимать её такой, какой создал её Аллах».

— Вот это да!!! Звучит прямо противоположно тому, к чему мы привыкли в Америке, — с удивлённым восторгом открытия выкрикнул Расс.

— Что ты имеешь в виду? — довольно холодно и почти с опаской спросил староста Джесс.

— То, что все мы прекрасно знаем. Наше известное, почти знаменитое, англосаксонское отношение к детям и женщинам.

— Да о чём ты? — раздражался Джесс всё больше и больше.

— А ты вспомни «Пигмалион» Бернарда Шоу! Как там профессор Хиггинс громко и назойливо взывает со сцены: «Ну почему женщины не могут быть такими, как мужчины?!» Ну вот, они такими и стали. В Америке. Прибавь сюда протестантскую традицию нелюбви. Мне дома мать сто раз говорила: «Библия не выделяет любовь между мужчиной и женщиной. Там говорится о другой любви: отца к сыну (это об Аврааме и Исааке), и о любви к ближнему. К братьям и сёстрам во Христе. А любовь плотская, греховная не поощряется. Приветствуется партнёрство для создания семьи и её продолжения».

Расс открыл заготовленный конспект и стал читать:

«Причём, женщина должна быть в подчинении у мужчины. Брак — не для радости и удовольствия. Это форма наиболее рационального выживания вместе».

— Это я вам из пособия по протестанскому браку кое-что зачитал.

— Да уж! Досталось американским женщинам с самого начала нашей истории — с вызовом перехватила инициативу Тришка. — Сначала женщин из Европы в Америку привезли, что образумить мужиков. Из Англии, Германии, Дании. Ведь чем первые поселенцы развлекались, кроме делания денег? Напивались в стельку в салунах, стреляли, в карты играли, и всё время соревновались, кто из них круче. Брутальнее! А женщины в их домах, чаще всего посреди голого поля или пустыни, сами с собой от безысходной тоски разговаривали! Даже сейчас таких семей полно! Навидалась я этих «счастливиц» и в Техасе, и в Луизиане, и в Вирджинии. Особенно их много в Массачусетсе. Да что далеко ходить? У нас здесь, в Пам Дезерт, там, где оружейных магазинов больше, чем кактусов, такая же картина. Ни развлечений! Ни культурной жизни. На праздники одна радость у мужиков — пострелять. Я на Новый год у родственников была, так думала, — индейцы наступают. Такая стрельба была. И женщины там — безмолвные. Мужчины с ними практически не разговаривают.

— Ну, так и я о том же, — продолжил Расс. — Мне отец как-то сказал: если, сынок, ты хочешь, чтобы рядом с тобой была настоящая женщина, самая лучшая и самая женственная, — научись с ней разговаривать. И научись её слушать. Просто слушать. Не спорить. Не обвинять. Не перечить. Просто выслушай. С уважением и серьёзно. Согласись, если надо. У меня мама с папой тоже хорошо живут. И, в основном, благодаря папе. Как у Саният. Я хотел бы такую семью.

— И будешь ты в ней «козлом в юбке». Что это за мужик, который женщину слушает?! — петушисто вскочил с места, дерзко подтянув штаны, подросток со стеклянным взглядом.

Расс сверкнул глазами и повёл мускулами. Я заволновалась. Но всех присмирил Джесс. Он встал между их партами и посмотрел на обоих своим особым взглядом старосты и сына шерифа.

— А что ещё Ислам о любви говорит? — разрядила обстановку Винсия. Саният посмотрела в свой блокнот и, чуть виновато улыбнувшись, сказала:

— Мне такие слова очень нравятся: «Снисходительно относитесь к оплошностям своей жены и предпочитайте не замечать многие мелочи, принимая во внимание врождённые свойства представительниц слабого пола. И в вашем доме воцарится мир, спокойствие и счастье, и в нём не будет ни шума, ни споров».

Наши мужчины, например, никогда не лезут в женские дела по ведению хозяйства, покупкам, организациям семейных торжеств. А если жена опечалена, всплакнула или расстроилась из-за чего-то, то они понимают, что у неё сердце мягче, душа тоньше, глаза «мокрее». Спокойно к этому относятся.

— Ну да, ты такое американским мужьям скажи, — это опять была Винсия. — Они сразу лэйбл на женщину вешают: эмоционально нестабильная. Легко расстраивается. К психоаналитику её направить надо. Причём, к мужчине. Тот с ней «соплей разводить» не будет.

— Психоаналитик, — это ещё гуманно. Моя бабушка добровольно раз в год на электрошок ходила. Называлось это «почистить и усмирить эмоции», — задумчиво и нерешительно сказал вдруг Фанки. Так задумчиво мог говорить только человек, который задумался о проблеме первый раз в жизни. — Именно поэтому моя мама такая шебутная и бесконтрольная. Как бы назло деду, её отцу, который всю семью в армейском подчинении держал. Вот моя мамуля и полюбила, как она говорит, «культуру маскарада». Когда ты можешь быть кем угодно: хоть феей, хоть вампиршей. И я от неё этого набрался.

Я слушала детей с болезненным вниманием и интересом. О многом, что их волновало, я уже думала давно, трудно и грустно. Про себя я называла Америку «эффективной страной нелюбви». Но никому и никогда вслух этого не говорила. В конце концов, я могла и ошибаться.

— Саният, — обратилась я к докладчице. — Порадуй наши сердца ещё какими-нибудь тёплыми словами.

— Я закончу своё выступление такими словами Посланника Аллаха: «Наиболее совершенной верой обладает тот из верующих, кто отличается лучшим нравом, а лучшими из вас являются те, кто лучше всех относится к своим жёнам».

Саният села на место в облаке задумчивой, невероятно густой тишины. Никто не ожидал услышать то, что они услышали. И то, что они услышали, отличалось так разительно от привычного, что всем нам понадобилась минутка спокойного безмолвия, прежде чем мы смогли продолжить дискуссию.

Неожиданно громко прозвучал голос Софьи:

— Я хотела бы поговорить о любви так, как она понимается и трактуется в еврейской традиции. У меня к вам вопрос — задание. Расставьте правильно следующие фазы, ступеньки брака. Готовы?

–. Близость. Любовь Брак.

Все зашумели, предлагая варианты. Самым популярным оказался: любовь, близость, брак.

На втором месте выстроились любовь, брак, близость.

Почётное третье место заняла последовательность: близость, брак, любовь.

Софья отвергла все три. Правильный ответ: брак, близость, любовь. Любовь занимала, хоть и почётное третье, но последнее место.

Тогда любопытный хор стал упрашивать её объяснить «суть еврейского счастья».

— По традиции, пары подбираются родителями и близкими родственниками.

— Это как в Индии, что ли? Средневековье полное! — возмутился Фанки.

— Нет! Совсем не как в Индии. Там, как и в Непале, да и Пакистане, девочку просто отдают в жёны подходящему мужчине (тому, который достаток семьи приумножит, или из бедности вытащит). Девочка и духом не ведает, кто будет её мужем. У нас предлагают просто встретиться. Зачастую, как бы случайно: на семейном торжестве, например. Потом парень приглашает девушку на свидание. И, если они друг другу не понравились, второго свидания просто нет.

— А насильно не могут заставить замуж выйти или жениться?

— Никогда. Принуждение к браку запрещено. Потом, если пара друг другу понравилась, хотя бы немножко, они женятся.

— Они не проверяют, что ли, свои чувства: любовь это или не любовь?

— Нет. Они женятся и входят в храм. Храмом считается дом, в котором эти двое соединяются свои жизни. С точки зрения Торы, соединение двоих в одно целое — это верх чистоты и духовности. Стол в еврейской семье — это алтарь. Супружеская постель — святая святых.

— Но как можно жениться без любви?

— Это же мрак — жить с человеком, который мне просто нравится. Да таких, которые просто нравятся, у меня больше, чем городских автобусов, — неожиданно с чувством поддержал дискуссию «стеклянный парень».

— Не очень-то ты популярен у девушек, — не удержалась я от язвительного замечания. — Автобусов у вас в Калифорнии, как дождя, — не дождёшься.

— Любовь, считаем мы, это не чувство. Это — что-то, что ты делаешь с тёплым чувством для другого человека. И чем больше ты вкладываешь в другого, — тем он становится тебе дороже. Кроме того, парень и девушка всегда стараются найти супруга с похожими ценностями и интересами. А многие нации, особенно русские, принимают за любовь опьянение влюблённостью. А потом, когда трезвость наступает, страдают, сердца их разбиты, кто в меланхолию, кто в депрессию впадает.

Вот почему порядок предпочтений у нас именно такой: брак, близость, любовь.

Софья села на место. Все смотрели на меня. Ждали, что я буду возражать, — ведь именно мой народ упомянула Софья как пример нерационального, незрелого, чреватого страданиями отношения к браку. Но я ни возражать, ни спорить не стала. Урок подходил к концу. И я предложила послушать стихи о любви. А кто какой брак предпочтёт, кто какие отношения выберет, — решат они сами. Я начала с Юлии Друниной. С великим трудом я отыскала английский перевод любимого стихотворения.

«Теперь не умирают от любви —

Насмешливая трезвая эпоха.

Лишь падает гемоглобин в крови,

Лишь без причины человеку плохо.

Теперь не умирают от любви —

Лишь сердце что-то барахлит ночами.

Но «неотложку», мама, не зови,

Врачи пожмут беспомощно плечами:

«Теперь не умирают от любви…»

И закончила стихом Марины Цветаевой.

«Ушел — не ем:

Пуст — хлеба вкус.

Всё —  мел.

За чем ни потянусь.

…Мне хлебом был,

И снегом был.

И снег не бел,

И хлеб не мил»

Вдруг поднялась Винсия и сказала:

— Я думаю, что в еврейской традиции надо жить с тем, с кем можешь жить. А в русской… В русской надо выходить замуж за того, без которого жить не можешь. Мне больше нравится русская.

Закончился ещё один урок. Сердце ещё один раз отболело напряжением и утешилось любовью.

Но звонок не отключил проблемы. Мне предстояли два трудных разговора. Разработать некий «секретный» план с Фанки и включить в него директора школы так, чтобы он этого даже не заметил.

Глава 20. Пляска на багажнике, бомба в рюкзаке и овчарка с ноутбуком

Следующая неделя обещала быть необычной. Фанки готов был приступить к реализации нашего плана. Отец Джесса ожидал новостей из ФБР об отце Ламентии. А мы с Саният и её мамой (куда же без неё) предвкушали приключения. На крайний случай, мы были бы рады даже простой смене обстановки. А смена сулила быть очень даже чувствительной: мы улетали в штат, который местами был полон тайн, невероятного одиночества, ковбойских «посиделок» и неопознанных летающих объектов. В Неваду. Там даже в отелях блуждают призраки: в самом известном (называется что-то вроде «Мэзон») бродит по ночам известная Леди в Красном. Ну а в «Клоуне», как и положено, всех пугает Клоун. Его крайне неприятное изображение смотрит на спящих прямо со стены над изголовьем кровати

Те, кто подхватил вирус тяги к неопознанному и нездешнему, могут легко найти компанию таких же инфицированных в районе приземления космической тарелки. Можно даже пообедать в кафе для пришельцев.

Однако, самое большое испытание (а для меня удовольствие) готовила погода. Там, куда мы направлялись в эту декабрьскую, почти предпраздничную неделю, обещали снег и -10 — 18 ночью!!! И это после Калифорнии с её +25 все последние дни.

Вообще — то, цель поездки была прозаическая. Мы должны были посетить школу и больницу, которая при ней находилась. Школа была не то что необычной, — такие разбросаны по Америке и там и тут, — но всё-таки особенной. Так называемая «школа одной комнаты». Все ученики занимались вместе: с первого по двенадцатый класс. И почти все они выбирали ту или иную медицинскую профессию после её окончания. Дело было в том, что руководил школой экстраординарный человек. Доктор по образованию, энтузиаст по натуре, альтруист по убеждениям и просто человек с большим сердцем, — мистер Док. Нам выписали официальную командировку на три дня, и мы отправились.

Вылет самолёта из Сан Диего ожидался в 4 утра. Так что мы выехали загодя: так, чтобы к 2.30 быть в аэропорту. За рулём старенького Форда была Лина. Было тихо и душно. Совершенно неожиданно накануне прошёл долгий и щедрый дождь. Сухая красно-коричневая земля не успевала поглощать бурлившие радостью потоки воды, и они, не подчиняясь никаким правилам и инструкциям, вольно устремлялись туда, куда прокладывали канавки самые непослушные и сильные ручейки. Малейший наклон земли заканчивался победно блестевшими лужами. Маленькие трещины и ямочки наконец-то почувствовали себя важными и коварными: они в мгновение превращались в ловушки для пешеходов и западню для колёс.

Линин муж, вероятно, не находил себе места: он звонил каждые 10–15 минут и требовал отчёта о «безопасности нашего движения». Наконец, Лина резко остановилась, усадила за руль меня и решила не спеша, с должным перчиком суровости образумить отца семейства. Она защебетала что-то на чеченском, а я, борясь со своей куриной слепотой и неуверенным вождением по мокрой скользкой дороге, двинулась вперёд. Но это я только думала, что двинулась. Машина стояла, как катер на хорошем якоре. Я вышла, посвятила фонариком и ахнула. Потом, вытащив из машины Саният, я объяснила, что произошло. Через минуту мы трое застыли в глупейшей позе, пытаясь оценить ситуацию.

Лина не заметила канавки, образовавшейся между обочиной дороги и самой дорогой. Так что Фордик стоял в форме упрямого, взбрыкивающего жеребца. Передние колёса вросли в канаву, зад машины приподнялся, и она зависла в таком неестественном для автомобиля состоянии.

— Садись за руль и давай задний ход, — предложила я Лине. — А мы с Саният попробуем толкать её спереди.

Попробовали. Много раз. Не получилось. До отлёта оставалось 3 часа, и мы пока не паниковали.

— Садись за руль, жми на газ и …вперёд! — предложила я новый вариант. — Мы с Саният будем толкать её сзади.

Мы храбро встали в лужу и упёрлись руками в багажник. Машина всхлипнула, но не двинулась.

— Теперь ты садись за руль, — скомандовала Лина. — И просто газуй. Туда-сюда. А мы заберёмся на багажник и будем по нему прыгать. Чтобы выровнять корпус.

Я почему-то думаю, что звонок в дорожную полицию, кто-то из проезжающих мимо сделал именно в этот момент. Две фигуры, отплясывающие на багажнике, могли испугать кого угодно. Через минут десять мы оказались в компании четырёх симпатичных патрульных. Хорошо, что муж Лины не вздумал звонить в очередной раз. Ему бы весёлые мужские голоса рядом с его женой и дочкой очень бы не понравились.

— Садись за руль, Сэм, давай задний ход — скомандовал один. — А мы с вами (он ткнул пальцем в грудь остальных двух) будем медленно, на счёт «три» поднимать фордик носом вверх. Начали!

Вся операция заняла 5 минут. В великой благодарности мы откланялись полицейским и ускорились по направлению Сан Диего. До самолёта оставалось около двух часов.

Настроение у нас «зашкаливало». Мы вспоминали детали «выкарабкивания» из канавы и подтрунивали над глупостью друг друга между приступами смеха. В аэропорт мы прибыли, однако, вовремя. Лина отрапортовала мужу о благополучно завершённой части пути, мы быстро нашли нашу стойку регистрации и встали в очередь. Тут Лина вспомнила, что надо позвонить в Неваду другу семьи, которому её супруг передал чисто мужской подарок: набор специальных дрелей со свёрлами из России. Здесь такой набор стоил почти в 10 раз дороже. Приятель был компьютерным специалистом. Техником-электронщиком. Он и его семья обосновались в Америке давно, связь с Россией потеряли, но с семьёй Саният встречались регулярно.

Наконец, мы прошли первые формальности и передвинулись к автоматической стойке таможенного контроля. Автомат глупо и безразлично подмигивал жёлтым глазом. На дисплее сурово вспыхивали вопросы:

— У вас есть запрещённые к перевозу предметы?

— Вы не имеете при себе оружия?

— Вы не имеете бомбы в своей ручной клади?

— Вы не проносите на борт наркотики?

И всё в таком же духе. Саният, стоявшая передо мной, бодро нажимала на кнопки. Лина продолжала оживлённо болтать с приятелями из Невады. Причём, на чеченском. Строгая дама из службы безопасности бросала на неё явно подозрительные взгляды.

Внезапно, всё изменилось. Как в калейдоскопе ужасов. Кто-то закричал. Громко и властно. Отовсюду слышались команды на таком быстром английском, что разобрать что-то было невозможно. Саният уводили вглубь служебного помещения два офицера таможенного контроля. Она плакала, брыкалась и пыталась вырваться.

— Маааа-мааа! — издала она истошный крик, когда ей заломили за спину руки и нагнули лицом и спиной вниз.

Её крик заморозил всю очередь, но тут же «разморозил» уткнувшуюся в свой телефон Лину. Я не успела ни сообразить, что происходит, ни начать что-то делать, а Лина уже полезла в драку с таможенниками. Она натурально дралась: трепала строгую тётку за жидкие волосы левой рукой, колотила в плечо преградившего ей путь худосочного офицера правой, отбивалась ногами от обступавших её сзади двух дам в форме. Так как дамы были не просто в теле, а в типично американском теле, отбрыкаться от них не представлялось возможным. Скоро Лину увели вслед за дочкой. Она облегчённо улыбнулась и махнула мне рукой. Только тогда я поняла, что она добилась того, чего хотела: быть вместе с Саният.

Я уныло звонила в школу в Неваде, предупреждая, что, возможно, мы сегодня не приедем. Сославшись на плохую связь, я трусливо прервала разговор, чтобы не давать объяснений. Лина с дочкой появились минут через двадцать. Они пузырились и разве что не булькали злым, мстительным весельем.

— Что ты натворила?! — бросилась я к Саният с вопросами.

— Я нажимала на все кнопки «Да». Я их даже не читала. Получилось, что и наркотики везу, и бомба у меня в рюкзаке.

— Но самое забавное, что таможенники увидели в её рюкзаке самую настоящую бомбу! — заливисто смеясь (как мне показалось, не к месту) добавила Лина.

— Да, я лично на картинке, которую мне показали в комнате задержаний, увидела бомбу. Причём, начинённую металлическими шипами, и со шнуром взрывного устройства, — сверкая глазами и захлёбываясь восторгом, выпалила Саният.

— Так её что, прямо там, в комнате обезвредили? Я про бомбу… — невнятно, в полном замешательстве выдавила я из себя вопрос. Почему-то он привёл маму Саният в ярость.

— Ты что?! Вообще ничего не понимаешь? У тебя, что ли, воображение уже в Неваду улетело, покинув тело? — с искренним возмущением набросилась она на меня.

— Но вы же обе сказали, что в рюкзаке нашли бомбу.

— Точно, ум ты на эту поездку отключила. Кто тебе сказал, что они нашли бомбу?!

— Так вы обе и сказали, — я заметила, что говорю так же неуверенно, как говорила на памятном мне уроке астрономии в школе. Я утверждала, что Кассиопея — это и есть Большая медведица. Тогда я получила первую в моей жизни единицу. Сейчас мне светило получить по шее.

— Мы сказали, что на картинке была бомба. А про рюкзак мы даже не заикались.

Я чувствовала себя уже побывавшей в невадском кафе для пришельцев и даже пообщавшейся с самыми чокнутыми из них. Потом я воспользовалась своим правом рассердиться. Я «надулась», смиренно и равнодушно пошла к дверям в зал вылетов, бросив через плечо:

— Не хотите толком всё объяснить, — так я и не больно-то интересуюсь.

Только удобно устроившись на стульях в Тако Белл и заказав по хорошей мексиканской касадилье, мы все успокоились окончательно.

Оказывается, предполагалось, что всю нашу поездку до Сан Диего я держала в памяти сценку у крыльца дома Саният. Папа, обнимая своих любимых девочек, даёт последние инструкции:

— Подарок я кладу вот в этот фирменный пластиковый мешок. Мешок помещаю в твой, Саният, рюкзак. Рядом с наушниками. А проводами от них я обмотаю мешок с подарком. И надёжнее, и места меньше занимает.

Так что таможенники увидели точную копию самодельной бомбы, подключённой, по всей видимости, к мобильному телефону. А как ещё могли выглядеть 15, похожих на пули, свёрл, запрятанных в тёмный пакет?

Лине, однако, пришлось дать все свои координаты для выписки штрафа. За сопротивление органам власти. Её вообще хотели задержать на 48 часов. Спасло то, что она была одета, как мусульманка. Стражи порядка побоялись обвинения в расизме и благодушно её отпустили.

За соседним столом пиршествовала американская семья из четырёх человек. Семья как семья, если бы не мама. Она была такого размера, что мне на ум не приходит ни одна из подходящих двузначных цифр. Но даже не размер привлекал внимание немногочисленных посетителей. Её наряд был помесью хорошо поношенной пижамы и экипировки инструкторов из «boot camp»: пижамная, в полоску, верхняя часть, прекрасно гармонировала с такими же просторными штанами, но никак не сочеталась с высокими армейскими ботинками на толстой подошве и полувоенной, с залихватским козырьком, фуражки. Дама очень громко говорила, ещё громче отрыгивала и пускала «ветры». Каждый раз, впрочем, извиняясь. Затем она встала и пошла к автомату с напитками. Автомат заклинило. Стаканчик не выпрыгивал, и мать семейства грохнула по машине натренированным ударом, которому любой сержант позавидовал бы.

Последовала реакция. Но только не от автомата. Возмутился потолок и «плюнул» ей на голову кусками извёстки, асбеста и чего-то коричневого. Дама с визгом потребовала менеджера. Тот появился с неописуемо приветливой улыбкой во весь свой рот, напоминавший акулий количеством и белизной зубов, и предложил лично доставить на её стол любой напиток, какой дама пожелает. И даже десерт к нему.

Дама напитка не желала. Она желала мести и денежной компенсации. Очень скоро менеджер оставил только акулью часть своей улыбки, стерев начисто приветливость и угодливость. Дама пыхтела, взвизгивала, толкала его руками с таким наслаждением, что сцена была достойна большого экрана фестиваля «малых форм» документального кино.

Почти все гости скромного кафе умывались слезами от смеха. Особенно натурально и счастливо это получалось у Саният. Через пару минут пижама в сапогах стояла перед нами. Когда её кулак, величиной с хороший кочан капусты, опустился на наш стол, раздался треск, шуршание и… почти такой же по величине кусок потолка с облегчением рухнул даме на фуражку.

Гости закусочной корчились в приступах смеха. Скоро к ним присоединился весь персонал. Леди в пижаме недобро оглядела зал, развернулась и, стряхнув фуражку в наши тарелки, строевым шагом направилась к двери.

В этот момент зал заполнил какой-то новый звук. Почти щенячий. Полный такого восторга и глупого счастья, что все стали оглядываться в поисках источника. Смеялся муж покинувшей нас дамы. Скоро ему подвизгивали и заливисто «подтяфкивали» его дети. Два сына. Младшему было не больше четырёх — пяти лет.

Мы не стали искушать судьбу и первыми пошли на посадку, как только объявили наш рейс. Я, правда, задержалась на минутку, примостившись на диване, стоявшем у самой двери выхода на лётное поле. Мне надо было отослать коротенькое электронное письмо Фанки с последними инструкциями и пожелать ему удачи. Потом я быстро догнала Лину с дочкой.

Посадка почти заканчивалась, когда я обнаружила, что у меня нет ноутбука. Ни на коленях, ни на сиденьях, ни под, ни над ними. Он исчез.

Я лихорадочно соображала, что могло случиться. Даже вспомнила «пижаму» возле нашего столика: может быть, она в отместку решила прихватить ноутбук и где-нибудь «шлёпнуть» его об асфальт? Но тут же перед моим взором предстал диван и мой последний жест перед тем, как я с него вскочила и побежала к выходу. Я похолодела. Ноутбука в моей руке в тот момент точно не было. Значит… Значит, я его оставила на диване. Коротко обрисовав ситуацию Лине, я вскочила с места и кинулась к выходу.

Такие действия от пассажиров за 15 минут до взлёта не приветствовались. Остановили меня властно и резко. Даже грубо. Я, заливаясь слезами, стала умолять стюардессу выпустить меня.

— Вы понимаете! Мы едем в командировку. Учебную. Я должна привезти видео отчёт. Я обязана вести дидактический дневник. Мне нужно взять интервью у учащихся и директора школы. Я не смогу ничего этого сделать без ноутбука. А он, я уверена, лежит на диване, в зале вылетов. До него всего каких-то 500 метров. Я мигом! Стюардесса приказала мне жестом помолчать и стала связываться с кем-то по уоки-токи. Пассажиры в салоне занервничали. Взлёт явно откладывался.

Наконец, к трапу подошёл служащий аэропорта.

— Кого здесь надо сопроводить в зал отлётов? — весело подмигнув, спросил он.

— Меня, меня, — легонько отталкивая стюардессу от двери, с энтузиазмом закричала я.

Девушка неохотно мне уступила, и я почти кубарем скатилась с трапа. Я тут же побежала, благодаря в душе советскую школу за обязательную сдачу норм ГТО. Я бежала так быстро, что служащий за мной не поспевал.

Вот она, стеклянная дверь. Вот он, мой ноутбук. Мирно лежит на диване. Ждёт хозяйку. Я резко и быстро распахнула дверь, рванулась к дивану, взялась правой рукой за ручку и …И вдруг волосы у меня на затылке зашевелились, ноги подогнулись, и холодная волна липкого пота омыла всё моё тело: от волос на голове до подошв ног.

Я почувствовала на спине горячее, характерное дыхание огромной собаки. Потом — второй. Раздался лай и сухая, как выстрел, команда:

— Руки за голову и медленно поворачивайтесь к нам лицом. Ноутбук не трогать!

Развернувшись, я обнаружила офицера полиции с нацеленным на меня оружием. Тип оружия, я, конечно, не определила, потому что мой тип личности с такими типами не знаком.

— Что Вы здесь делаете? Отвечайте быстро и не раздумывая!

Я, было, хотела «поприкалываться» и потребовать адвоката (ну, чтобы было что потом внукам рассказать), но очень вовремя и очень правильно передумала. В этот момент в комнату вбежал сопровождавший меня служащий. Внимание полицейских перекинулось на него. Овчарки, к сожалению, по-прежнему интересовались только мной. Глаз с меня не спускали! Их распахнутые пасти парализовали меня хуже, чем дуло оружия.

— Мадам! Можете взять ноутбук и идти на посадку! — как из влажного, приглушающего все звуки тумана, донеслось до меня. — Двадцать минут пакет находился без присмотра! Мы заподозрили подложенную взрывчатку! Вам же дали сопровождающего! Как Вы могли игнорировать правила и войти сюда без него?! Никогда так больше не поступайте. А сейчас поспешите. Самолёт на полчаса уже задержали.

Я, конечно, поспешила. Но, в этот раз, в ногу с любезным сотрудником лётного поля. Его ко мне приставили, как только я ступила на это самое поле. Через 15 минут мы взлетели.

Отдышавшись, отсмеявшись и наболтавшись вволю, мы все, наконец, успокоились. Теперь волноваться причин не было. Теперь это была проблема пилотов — доставить нас, куда нужно. Вот пусть они и волнуются.

И мы провалились в недолгий сон.

Глава 21. Секретная миссия штурмовиков и похищение с любовью

Фанки волновался. Он даже немного побаивался. Слишком уж необычным и серьёзным было задание.

Хотя он знал о своей удивительной способности располагать к себе людей, но в этот раз не был ни в чём уверен. Он, Фанки, обладал такой внешностью и манерой разговаривать, что, к кому бы он ни обратился, его собеседник через минуту чувствовал себя хорошим человеком, а через две верил, что он особенный. Это чувство было таким тёплым и расслабляющим, что люди в его компании становились и, правда, гораздо мягче, открытее и с радостью делились лучшим, что было в них скрыто. Или спрятано намеренно.

А всё потому, что Фанки был невероятно добрым и по-хорошему наивным: он свято верил в то, что люди лучше, чем хотят казаться. И в его компании они действительно «улучшались» на глазах.

Школа «Золотой Рощи» находилась на «окраине цивилизации». Прямо за школой текла речка, по невысоким берегам которой лениво и коряво тянулись негустые заросли дикого леса. С другой стороны школы, немного в отдалении, красно-выжженным монолитом возвышались горы.

Фанки припарковал машину поближе к дороге, тянувшейся сухой унылой полосой к подножью гор. На всякий случай. Если понадобится мгновенное отступление и исчезновение с места переговоров.

Учащихся двенадцатого класса перепутать с кем-то другим было просто невозможно. Вальяжно, но как-то скучно и запрограммировано, проплыл к машине плащ Скайуокера. Обдала невероятной красотой высокая черноокая красавица из Судана. Похожая на свиту королевы, за ней тянулась весёлая, хихикающая цепочка девушек: блондинок холодных, золотистых и пепельных в тесном переплетении с брюнетками иссиня чёрными, сливовыми, ореховыми и густо шоколадными. Смешение красок и лиц было настолько красивым, что Фанки ахнул и прошептал «Ожившее совершенство».

Однако, ждал он совсем других учеников. Со знаком «наоборот», если можно так выразиться: «застывшая безобразность». Наконец, белые костюмы штурмовиков покинули здание школы и двинулись каждый к своей машине. Это была первая неувязка. Фанки почему-то верил, что эти элитные воины — родственники, а, значит, сядут в одну машину. Надо было что-то делать.

— Эй, ребята, вы двое, не найдёте минуточку своего бесценного времени для меня?

Штурмовики неуверенно помедлили, но не остановились.

— Ребята, я к вам, как к силам небесным, обращаюсь! Дело у меня к вам необычное. Секретное и очень важное. Не для чужих ушей. Но без вас — никак!

— Да откуда мы знаем, кто ты такой? Может, тебя банда послала?

— Или нарко — дилеры новых дурачков ищут…

Фанки, между тем, очень мирно и расслабленно приближался к штурмовикам. В руке он держал свои права и студенческий билет своей школы. Оба документа были раскрыты.

Наконец, один из ребят обернулся и заинтересованно их изучил.

— Эй, Кууу, вроде, он нормальный. Из лучшей школы в округе. Может, послушаем, что он скажет.

Его товарищ нехотя, лениво сплюнув через плечо, подошёл к первому парню.

— Вот это у вас костюмы!!! — воскликнул Фанки в полном восхищении. И тут же случилось невероятное: оба паренька-штурмовичка заулыбались! И засветились детским счастьем: таким, за которое не надо ни платить, ни расплачиваться.

Фанки был реально потрясён качеством костюмов: это были очень дорогие, может быть, эксклюзивные, штучные произведения искусства. Уж он, Фанки, сам шивший себе нехитрые шутовские наряды по ночам, знал цену хорошему, классному костюму! Как никто другой он мог оценить артистическую сторону наряда, его «маскарадный» заряд, его необычность и тонкость работы. И ребята штурмовики поверили его восхищению сразу и без колебаний. Потому что он не лгал и не льстил. Он просто восхищался. У него даже дыхание изменилось: вдох получался, а на выдохе он почему-то тормозил.

— Так в чём дело? Какая-то помощь нужна? — спросил один из парней.

— Да… Я надеялся… Я хотел попросить… А! Ваши костюмы слишком дорогие! И слишком классные! Ничего не получится… Извините, ребята…

Краснея и презирая себя за то, что даже не попытался выполнить поручение, Фанки попрощался и пошёл к своей машине. Настроение было таким кислым и поганым, что он решил проехаться в горы. По той выжженной красной дороге, которая убегала вверх и вверх. На полпути он остановился, поражённый увиденным. Из голого кряжистого камня гордо вздымались красными головками яркие цветы. Целое семейство сочных соцветий грациозно покачивалось на ветру, приветствуя его радостными взмахами лепестков.

— Да это же аленький цветочек, — выдохнул Фанки, не веря своим глазам. — Надо бы загадать желание. Должно исполниться.

Парень закрыл глаза, подумал о своём, тайном, и вышел из машины. Хотелось мечтать, думать о несбыточном и хотеть невозможного. Он огляделся. Внизу, — там, откуда он начал путь в горы, — что-то блестело. Потом пятно стало двигаться и приближаться к нему. Скоро пятен было два.

Через десять минут два штурмовика застыли напротив него, как зачарованные, глядя на красное чудо на длинных стеблях.

— Вот это да! Какой-то тонюсенький стебелёк такую каменную махину пробил!!! — почти кричал один из парней.

— А чего удивляться? — ответил Фанки. — Он же растёт! Всё время меняется, движется. А каменюга эта как застыла на одном месте, так и расслабилась.

— Парень, а ты чего, всё-таки, от нас хотел? Костюм, что ли одолжить?

— Нет! Я секретное задание должен выполнить. Человека освободить. Считай, украсть.

— Да ты что?! Вот это по-нашему! А ты не шутишь?

— А в тюрьму нас не упекут? — вступил в разговор второй.

— Вообще-то, не должны. В нашем плане и взрослые задействованы. Но случиться может всё. Опасная предстоит операция.

— А почему надо этого человека красть? С ним по-хорошему договориться не получится?

— Дело в том, что человека придётся выкрасть для его же спасения. Этому человеку угрожает опасность. Смертельная. Надо на время эту девочку из страны отправить.

— Да как девчонка может представлять опасность? В жизни такого не видел!

— Ты, видно, много ещё чего в жизни не видел. Эта девушка напала на след самого зловещего картеля. Мексиканского. Того, что людьми торгует. И самое страшное то, что в этом замешаны и её брат, и её мать. Им от неё избавиться теперь надо.

Штурмовики слушали тихо и напряжённо.

— А при чём тут мы? Наша — то роль будет какая?

— О! Самая главная. Ключевая. Центральная, можно сказать. Но очень сложная.

— В чём сложность?

— Надо разыграть настоящий спектакль, шоу, в основе которого будут герои и разные «штучки» из «Звёздных войн».

— Испугал!!! Да мы так часто разные «звёздные» вечеринки устраиваем, что и придумывать особо ничего не придётся. Мы знаем пару игр, соревнований…

— И умеем зал круто украшать, в стиле «Звёздных войн».

— Я вам ещё самого главного не сказал. Ох, не знаю, как начать…

— Начни с главного. Не виляй между кустов.

— С костюмами вам, ребята, придётся расстаться. По-геройски. Без этого операцию не организовать.

Наверное, то, что промелькнуло искрой радости между взглядами штурмовиков, Фанки просто показалось. Это выглядело как облегчение. Это был взаимный немой вопрос, на который обоим юношам давно не терпелось дать победное «YES!!! ДА!!! Наконец-то!!!»

— Ребята, я вам честно скажу, как на духу: я сам на такое ни в жизнь бы не согласился! Костюмы ведь тысячи долларов стоят! Я в этом разбираюсь. Так что на ваше «нет» я в обиде не буду, — Фанки говорил чистую правду. Он не мог себе даже представить ситуацию, в которой бы он вот так, добровольно, от широты душевной, отдал костюмы, которые явно были сделаны профессиональным дизайнером по индивидуальному заказу.

Фанки вздохнул и уткнулся взглядом в землю. Загадочная вещь, однако, происходила с ним: как бы он ни старался угрюмо и обречённо смотреть на свои не совсем чистые штиблеты, глаза умудрялись ловить боковым зрением победные взмахи красных соцветий на унылой, коричнево-красной скале.

— Мы согласны! Такие супер-костюмы должны послужить супер-сложному делу, — сказал один из парней. Второй медленно и серьёзно кивнул.

— Парни, вы настолько лучше меня… Вы такие герои, такие… Такие щедрые и храбрые, и добрые… — Фанки заклинивало от признательности. Он говорил «штурмовикам» только то, что чувствовал. И говорил так, как чувствовал: захлёбываясь в детской радости встречи с чудом.

И ему верили. Все трое неуклюже обнялись.

— Ой! Забыл спросить:

— Вы, что ли, родственники? — всполошился вдруг Фанки. — А вдруг вам родители не разрешат такую красоту в дар бесплатно кому-то отдать? У нас денег нет…

— Да брось ты париться! Мы — двоюродные братья. Наши мамы — сёстры. И обе будут не против, если мы костюмы, наконец, снимем.

Оба парня разразились смехом. Искренним и даже благодарным. Наверное, за то, что этот неуклюжий, но симпатичный парень предложил им такой достойный, почти геройский выход из положения, в котором они застряли, сами не заметив как, пару лет назад.

— Есть, впрочем, одна проблема. Нам нужен Скайуокер. А вот как ты с ним будешь договариваться, — мы не знаем. Он же сын директрисы школы. Мальчик, привыкший, что ему, скорее, все подчиняются…

— Ну, это ты преувеличил. Скайуокер привык, что с ним все считаются. Для него это важнее всего.

— Почему? — решил прояснить ситуацию Фанки.

— Да у парня, вообще-то, большая проблема. Когда он навязывает свои правила другим, проблема ему кажется меньше. И о себе он может думать лучше.

— И какая же у него проблема? Я его видел. Там, на парковке перед школой: нормальный симпатичный парень. В прикольном наряде. На классной тачке. Мне бы его проблемы!

— У него дислексия. Он совсем не умеет читать.

— Как это? Дис-люк-сия, это что, — такое красивое словцо для «задержки в развитии»?

— Дис — лек сия — это не задержка в развитии. Дислексиков много даже среди гениев. Просто он не воспринимает печатные знаки. А когда даже воспринимает, не может прочитать их вместе. Как слово, которое что-то означает. Для него написанные слова остаются просто не очень красивыми группами звуков.

— Вот это да! Жаль парня! Только я почему-то думаю, что знаю людей, которые ему смогут помочь. А для нашей операции плащ и все остальные прибамбасы ему снимать и не придётся. Так что, дайте мне его телефон, пожалуйста, и я попробую с ним поговорить.

Разговор со Скайуокером вышел коротким. Он предложил встретиться. Там, где проходило тайное совещание со штурмовиками. Через полчаса сын директора школы ахал, вздыхал и восхищался «аленьким кусточком», — так решили назвать цветы все четверо заговорщиков. Предложение принять участие в рискованном, но благом деле, Скайуокер принял как подарок судьбы. С полным восторгом. Оставалось договориться о деталях операции. К этому и приступили.

В это время Джесс выполнял свою часть миссии, беседуя с доктором Хатом.

— Вы уверены, что главный врач не появится в клинике завтра?

— Уверен. Он три дня будет пребывать в Нью Йорке, на другом конце страны. В любом случае, я тебе завтра с утра сообщу, добрался ли он до своего отеля на Манхэттене. Конвенция у них начинается в 11 утра. А в гостиницу он должен заселиться в 7, сразу после прилёта.

— Хорошо. Буду ждать сигнала. А где Ламентия сейчас?

— На природе. Прогулка со специалистом по «лечению стрессов и депрессий дикой природой».

— С Вашей невестой, я так понимаю?

— Правильно понимаешь.

Телефон Джесса прервал разговор. Это был Фанки. Но не по поводу завтрашней операции. С этим всё было в порядке. Фанки просил передать трубку доктору Хату.

— Это Фанки!

— Неужели ты опять в какую-нибудь историю попал? — весело хохотнул доктор.

— Нет! Я с серьёзным вопросом. Дислексия — это не по вашей части? В том смысле, что, может быть, вы слышали о каких-то нетрадиционных или инновационных методах лечения?

— Я не специалист. Но одну вещь предложить могу. Развитие баланса. При дислексии мозг разбалансирован. А современные методики игнорируют этот факт. Между тем, нужно, в первую очередь, сбалансировать, мягко уравновесить оба полушария. И мы практикуем специальные методики. Очень приятные. Связанные с физической активностью. Но само по себе это от дислексии не излечивает. Создаёт более дружелюбную, благоприятную атмосферу для академических занятий.

— Понятно, хотя и больно мудрёно. А можно Вас попросить завтра поговорить с парнем в костюме Скайуокера? Как-нибудь ненавязчиво, исподволь… Ну, как вы, мозгоправы, умеете это делать. У него сильная дислексия. Но сам он Вам не признается. Ни за что!

— Можно попробовать. Я его попрошу помочь мне вести занятия с теми, кто нуждается в приведении в порядок своего «эквилибриума», так сказать. И ему придётся самому этому научиться. Если он парень амбициозный, с хорошим задиристым гонором, ему понравится учить других. А то, что он сам в это время тренирует свой баланс, он и не заметит.

— Ну, док, Вы прямо волшебник. Спасибо. Очень надо одному человеку помочь. Всё. До завтра. Мы со штурмовиками раньше придём. Нам надо холл украсить и кое — что для игр подготовить.

— Всего доброго, Фанки. Тебе кто-нибудь говорил, что ты — очень хороший человек? А это больше иных талантов стоит. До завтра.

— Фанки опять что-то напридумывал? — с добродушной усмешкой спросил Джесс.

— Нет. У него личная просьба была. Добрая и человечная.

Доктор и староста продолжили обсуждение завтрашнего мероприятия.

На Расса возложили ответственность за ведение переговоров с Англией. С премьер министром ему, слава богу, говорить было не о чем, а вот с директором колледжа, где Ламентии предстояло учиться два месяца, говорить пришлось долго и нудно. Ламентию предполагалось отправить в Ливерпуль. В тот самый, где каждая улочка так или иначе связана с именем «Битлз». Миссис Ти буквально вымолила у директора школы разрешение и финансирование этой учебной командировки. Ламентия уже публиковала свои статьи в паре известных молодёжных журналов, получила хорошие отзывы, и миссис Ти убедила директора, как это престижно для него, как руководителя, отправить ученицу в Ливерпульский колледж на курсы профессиональных музыкальных критиков. Кроме того, существовала договоренность с местной английской прессой, что Ламентия даст интервью и даже опубликует статью о великолепной школе «Розового Заката» и её прогрессивном руководителе. Директор не вынес «испытания славой» и согласился.

Теперь Расс обсуждал детали пребывания девушки в Англии, представившись её братом.

Расс не хотел, чтобы Ламентия уезжала. Расс заранее ревновал, мучился сомнениями и страхами, расставаясь на два месяца. Расс убеждал себя, что так надо, что по-другому не получится, но сердце всё равно ныло всей своей тёплой сущностью, стоило ему представить Ламентию в окружении вычурных, кичащихся своим происхождением и акцентом англичан. А вдруг она «купится» на холодный, годами тренируемый аристократизм, прячущийся за излишне приторной вежливостью и наигранной невозмутимостью?

Ведь её часто привлекали парни необычные, с талантом расположить, обаять и зачаровать. Зажечь в ней всё лучшее, согреться этим огнём и потом аккуратно, следуя инструкции и здравому смыслу, залить его ледяной водой безразличия и такой «естественной» усталости от эмоциональных отношений. Чтобы быть полностью уверенным, что не осталось ни малейшей искорки любовного тепла, требовалось, для надёжности, потоптаться по тёплым ещё уголькам, пока они не превратятся в пепел.

Вот этого Расс боялся больше всего. И он мучительно раздумывал, на какую хитрость пойти, какой предлог изобрести, — лишь бы поехать в этот, ставший ему ненавистным, Ливерпуль. Но пока, ни одна светлая мысль его не посетила.

— Надо посоветоваться с Джессом, Фанки и Тришкой, — решил он и немного успокоился. Завтрашний день требовал холодного ума и чёткости действий. Распускать нюни, пусть и самые благородные, было нельзя.

Подсказка пришла оттуда, откуда большинству граждан приходит повестка.

Телефон фыркнул и затарахтел так требовательно, что Расс ответил торопливо и угодливо, как попавшийся на шпаргалке двоечник:

— Да, Расс вас слушает…

— Эй, сынок, не суетись. Это, всего — навсего шериф, а не экзаменатор по Латыни, — весело и уверенно забаритонила трубка. — У меня к тебе разговор — предложение, от которого ты, как мне кажется, не захочешь отказаться. Жду тебя у себя через 15 минут.

Глава 22. Ужасное, нелепое и смешное

Самолёт только подумывал о приземлении, когда салон взорвался телефонными звонками и заполнился колючим клубком чувств и эмоций: тревогой, страхом, отупляющим непониманием и заражающим возмущением. Моя трубка рявкнула в ухо голосом соседки Тары Бой:

— У вас там бойня. В школе.

— В «Розовом Закате»?! — почему-то шёпотом спросила я.

— Да нет! В той, куда вы направляетесь. В медицинской.

Самолёт резко пошёл вниз, уши заложило так, что хотелось изобразить рыбу, выброшенную не берег: открыть рот и безудержно дышать.

— Там какой-то ненормальный стрельбу устроил. Стреляет во всех, кто на пороге появляется. Полиция пока не знает, что делать, — пожарным набатом ухала трубка в страдающее ухо.

Самолёт подпрыгнул, уши в облегчении вздохнули и выдохнули, — и мы покатились по полосе. Этот мягкий, несущий безопасность, ровный бег вопиюще не совпадал с той тревогой и чувством опасности, которые наполняли уши и ума пассажиров.

Лина слушала звонившего с тихим ужасом в чистых, не верящих в то, о чём сообщал собеседник, голубых глазах. Она непроизвольно обнимала Саният всё крепче и удушливей, пока та не пискнула, как зажатый большой кошкой котёнок.

Лина отпустила дочку и уставилась на меня.

— Тебе тоже сообщили?

— Да, соседка.

— Да о чём вы? — с беззаботным любопытством спросила девушка.

Нас пригласили к трапу, на выход. Люди поднимались с сидений и продвигались вперёд, не прекращая охать, вздыхать, ойкать и ахать.

— Саният, — мягко обернулась к дочке Лина. — Мы, наверное, не поедем сейчас в школу. Там произошло несчастье. Во всяком случае, так по телевизору эти новости…

Лина не договорила.

— Если там несчастье, я тем более должна ехать. Я же будущий медик! Как ты можешь такое говорить!

— Милая моя! В школе сейчас стреляют. Кто, почему, — мы не знаем. Но есть уже жертвы.

— Я тем более поеду. А если вы, — Саният с возмущением оглядела нас обеих, — струсили, — то оставайтесь.

— Саният, — как можно суше и спокойнее возразила я, — туда в данный момент всё равно никого не пускают. Район оцеплен полицией. Идёт операция по обезвреживанию преступника. — Но лично я всё равно направлюсь прямо туда, — нелогично закончила я свой путаный и не очень убедительный монолог.

— И мы с Вами, — голос Саният звучал твёрдо и резко, как завинчиваемый в железное ложе шуруп.

Так и получилось. Мы отправились туда, куда изначально планировали, все втроём. На арендованной заранее машине, которая ждала нас на парковке возле аэропорта. Мы молча прислушивались к нервно звучащим, похожим на военные, сводкам с места происшествия, которыми нас щедро «развлекало» местное радио, и мчались по идеально гладкой, самой пустынной дороге в Америке. Пейзаж был невероятно умиротворяющим: воздух, горы, неяркая растительность вокруг нас дышали покоем. Машин почти не было. Изредка проносился какой-нибудь велосипедист, наслаждаясь последними участками горной трассы, хранящими тепло сдавшейся зиме осени. Через полчаса быстрой езды сладкий воздух задышал морозцем. Прямо и впереди нас линия горизонта всё чаще охлаждала чувства заснеженными вершинами и то и дело вспыхивающими на солнце лезвиями ледяных склонов.

Я поймала себя на мысли, что всё вокруг слишком пустынно, слишком спокойно и… как-то безжизненно. Слово «депрессия» без приглашения ворвалось в мой обычно живой, оптимистичный водоворот слов. Впрочем, похоже я себя ощущала и в достаточно больших, вроде бы кипящих жизнью, городах Калифорнии, Аризоны и Иллинойса. Во многих американских городах можно часами водить машину и не встретить (или увидеть) ни одного человека на улицах. Ни души. Или ни туловища, как это звучит в английском языке. Их просто нет. Они либо за рулями своих авто, либо в безопасности своих достаточно «хлипких» жилищ. Как в фильмах ужасов типа «Мёртвая Зона. Жизнь Отменяется». Или что-то наподобие.

Мы приближались к месту событий. Радио уже проинформировало нас о том, что преступник покончил жизнь самоубийством. После того, как покончил с жизнями восьми прелестных маленьких девочек.

Стрелявший оказался местным жителем. 10 лет он работал водителем молоковоза, доставлявшим молоко в школу и больницы. Он был женат. В семье росли двое детей. Родители преступника приехали к зданию школы сразу же после звонка полицейских. Но было поздно.

Их, родителей, мы увидели сразу, как только смогли разглядеть миниатюрное здание школы и более солидное — примыкающей к ней больницы.

Согнувшись в рыданиях, не поднимая лиц, над застрелившимся убийцей стояли две фигуры: женщина в старом тренировочном костюме и домашних тапочках и седой мужчина в большой вязаной кофте.

Сигнальные огни полицейских и машин скорой помощи делали сцену до слёз узнаваемой. Опять стрельба. Опять невинные жертвы. Опять яростные споры о количестве оружия у населения. И в который раз ничего не изменится. СЛИШКОМ БОЛЬШИЕ ДЕНЬГИ В ЭТОМ БИЗНЕСЕ. СИТУАЦИЯ БЕЗНАДЁЖНА.

Директор школы, скромный маленький человек с большим сердцем, был убит первым. Он, расставив беспомощно руки, заслонял собой выходивших из школы детей.

Полиция вдруг быстро закрыла собой родителей убитого стрелка, потому что к ним устремилась молодая женщина с твёрдо поднятой рукой. В руке был пистолет. Женщину увели в машину вслед за родителями убийцы. В воздухе стоял, приглушённый глухой стеной гор, плач и стон. Те, кто не плакал, в изумлении молчали и смотрели друг на друга. Никто ничего не спрашивал. Никто не кричал. Никто не говорил.

Мы поехали в больницу, где Саният тут же нашла себе работу: несколько детей были ранены, требовалась срочная перевязка и инъекции. Трём родителям было так плохо с сердцем, что их поместили в реанимацию.

Мы уныло сидели в приёмной, когда до нас донеслись обрывки разговора родственников стрелявшего. Это были его жена и её сестра.

— Так он сколько лет в депрессии находился, сестричка? — спрашивала приятная полная женщина, поразительно похожая миловидным лицом с курносым носос и мягкими, с ямочками щеками, на тихонько всхлипывающую собеседницу.

— Да он из неё и не выходил. Как впал, будто в ступор, после смерти нашей первой дочки, так и не вышел из него.

— Но он, вроде бы, лечился?

— Вроде бы… У всех этих таблеток такой побочный эффект, что больше месяца — двух он их не принимал. Пропьёт курс, и не прикасается к ним целый год. И мрачнеет, мрачнеет. И как будто дичает…

— Но у вас же сейчас двое детей! Замечательных! Здоровых!

— Всё так. Но он часто твердил, что не простит богу нашу первую дочку. Грозился отомстить за отнятую жизнь нашей девочки, — всхлипы второй женщины стали печальнее и глуше. Она как будто стеснялась произносить то, что её вынуждали произносить.

— Да кому мстить то? Богу, что ли?

— Он и об этом иногда на весь дом кричал. О том, что придумает, как всевышнему отомстить. Дети в такие дни к тебе в гости убегали. Боялись его.

— Слушай, одного я не пойму: как он оружие купил? Ведь нужна справка от врача. По новым законам.

— Когда речь заходит об оружии, нет такого закона, который в Америке нельзя было бы обойти. Спустить в унитаз, — как покойный говорил. — Он поехал на ежегодное оружейное шоу. Куда-то рядом с Лас Вегасом. А там никто никаких справок не требует. Одни мужики продают оружие другим мужикам. И всё. Чаще за наличку. И смеются в голос над президентом, сенатом и их законами.

— Так ты знала, что он оружие купил?

— Догадывалась. Стала искать. Обнаружила в гараже. А он обнаружил меня в том самом гараже с его оружием в руках. Скандал был… страшный, он чуть ли не грозился и меня, и детей перестрелять.

— Да ты должна была в полицию заявить! Почему ты молчала?

— Элементарно боялась. Его боялась. За детей боялась. За себя боялась, — женщина говорила и всхлипывала всё быстрее. Её сестра позвала фельдшера. Жену стрелявшего увели.

Пока мы ожидали Саният, я решила поискать статистику, связанную со стрельбой в учебных заведениях. На многое я не надеялась (американская статистика ещё чуднее нашей, но об этом как — нибудь в следующий раз), но кое — что нашла.

Только за последние два года в учебных заведениях было 174 эпизода со стрельбой: по одному каждую неделю. Но эти 174 эпизода не включают те перестрелки, которые произошли с участием студентов и школьников не на самой территории учебного заведения, а поблизости. Когда полиция Вашингтона, Округ Колумбия, опубликовала данные, включающие стрельбу в окрестностях школ, получилось больше 350 случаев за год. И только в одном округе.

Ещё заинтересовало такое сравнение. В середине шестидесятых количество жертв от аварий на дорогах и стрельбы было почти одинаковым. К двухтысячным число первых сократилось вдвое, зато число жертв от огнестрельных ранений увеличилось вдвое.

Ноутбук продолжал скрипеть и искать информацию. Я узнала, что профессия учителя занимает верхнюю строку в списке самых опасных профессий в США. Даже полицейские стыдливо занимали строчку пониже.

А то, что предстало перед моими глазами дальше, меня возмутило, разозлило и разъярило.

Автор, Дженнифер К., рассуждала о причинах полного бездействия американских властей, политических элит и общественных организаций в вопросах, связанных с оружием. Почему в американских домах, гаражах и спальнях столько оружия? Почему ещё больше оружия кочует почти беспрепятственно через мексиканскую границу? Почему об этом молчат и этим не возмущаются те организации, которые день за днём следят за «порядком в чужих квартирах» — других странах?

Организация, которую Д.К. возглавляет, Pen International, выяснила, что существует теснейшая, рука руку моющая связь, между мексиканскими картелями, торгующими людьми, оружием, наркотиками и американским оружейным лобби. Речь идёт о тех влиятельных политических и бизнес группах, которые агрессивно и весьма профессионально «затыкают, обезвреживают и нейтрализуют» любые выступления общественности за ограничение продажи оружия. Всё дело в том, пишет Д.К., что около половины всех сделок с оружием и все те грязные деньги, которые они приносят, так или иначе связаны с незаконной, преступной деятельностью мексиканской мафии.

В этом кроется основная «секретная» причина безуспешной, неэффективной борьбы с торговцами женщинами, детьми и трудовыми рабами. Американские «оружейники» закроют глаза на что угодно, но никогда добровольно не пойдут на уменьшение прибыли разом на 50 %.

И пусть мне кто-нибудь скажет, что Карл Маркс был неправ!

Как подводит печальный итог писательница: «Это и есть капитализм в его чистейшем виде. Важны только деньги. Всё — ради денег».

Упоминание Мексики встряхнуло мои мысли в новом направлении. Как там Ламентия? Удастся ли завершить наш сложный план благополучно?

Но тут в холл вошла Саният. В её глазах не было ни испуга, ни паники. Она выглядела и держалась как настоящий профессионал. Может быть, это был тот самый день, когда она сердцем поняла великую миссию выбранной профессии.

— Я тобой так горжусь, — твёрдо, с любовью в голосе сказала Лина и обняла дочку.

— Мама, там требуется помощь кардиолога. Ты можешь нам помочь?

— Конечно. Куда надо идти?

Я поняла, что Саният и Лине работы здесь хватит на целый день. Раненых было больше десяти человек. Скорая, между тем, продолжала привозить всё новых пациентов. В основном, это были безутешные родители и родственники, потерявшие детей. Сидеть в приёмной и просто ждать, пока мои спутницы освободятся, мне не хотелось. Мы договорились встретиться вечером в гостинице, и я вышла из больницы. Я позвонила в районный отдел образования, объяснила ситуацию и спросила, могу ли я посетить какие — нибудь другие учебные заведения.

Скоро за мной приехала машина, и мы направились в школу, которая была известна тремя вещами: расположением высоко в горах, детским садом при школе и учительницей математики, которая обучала детей, не объясняя материал. Я тут же вспомнила почётную гостью школы «Розового Заката», которая давала у нас открытый урок по математике, используя «сократовский» метод. Может быть, судьбе угодно, чтобы мы опять встретились?

Воздух свежел, подмораживало всё сильнее, и вскоре мы ехали посреди до боли любимого пейзажа: стройные ели хвастливо укрывались в элегантные белые манто; грустные кустарники безропотно опустили тонкие безлистные ручки, укутав их в тяжёлые белые рукавицы; припорошенные снегом дорожные столбики выглядели как зашедшие на посиделки потешные гномики.

Через час машина остановилась, и я оказалась перед старинным, построенным, вероятно, лет двести назад, зданием школы. Оно выглядело как резиденция колониальной администрации, сохранившаяся с тех времён, когда такой страны, как Соединённые Штаты Америки, ещё и на карте-то не было.

Я вошла внутрь и замерла. Необычно высокие потолки создавали чувство простора, свободы. Ведь в Калифорнии, где я временно жила, все дома исключительно низкие. Я, например, так и не научилась мыть в доме полы, чтобы не «шарахнуть» шваброй по люстре или примостившемуся в районе потолка кондиционеру. А сколько картин и картиночек я посбивала со стен!

А здесь я неожиданно и «вживую» вспомнила нашу квартиру во Владивостоке: большую, светлую и высокую. Ту, в которой я родилась и где провела самые яркие и счастливые годы. Сердце сжалось вовнутрь, следом за ним глаза — чтобы не заплакать. Только ностальгии мне в такой день и не хватало! Но чувство дома, потерянного невозвратно, не покидало. Умиротворённая грусть, — вот что наполняло мою душу.

Директор школы, строгая немолодая дама поразила меня своей одеждой. Она выглядела знатной леди, сошедшей с полотна XVIII или XIX века. Длинная, нисходящая благородными фалдами чёрная юбка на широком поясе подчёркивала иссиня белые кружева застёгнутой наглухо, белоснежной шёлковой блузы. Даже пенсне, кокетливо покоящееся на абсолютно выдающейся своим размером груди, выглядело уместно и уютно. Дама обдала меня строгим инспекторским взглядом, присахаренным годами заученной, ничего не значащей улыбки.

— Добро пожаловать в нашу обитель добра и мудрости, — с изысканным британским акцентом приветствовала меня директриса. — Мы так сожалеем, что вам пришлось пережить весь этот ужас в медицинской школе.

— Спасибо за то, что согласились меня принять и уделить ваше время, — дежурно и вежливо ответила я.

— Вы бы хотели начать с детского сада? — уточнила начальница.

Я согласилась.

Сам факт наличия где-либо, какого-либо детского сада в США — это уже факт выдающийся. Детские сады — элемент раздражающий, непринимаемый, неодобряемый и широко осуждаемый большинством мужчин в Соединенных Штатах. А так как странами, всеми, вот уже тысячелетия управляют мужчины (горстка дам у власти сути проблемы не меняет), — то именно мужчины могут с гордостью произнести знаменитую американскую фразу: мы знаем, как превращать мечту в реальность!

Реальность же должна быть таковой, чтобы женщина мучительно выбирала: дом или образование и карьера. Дом, конечно, это правильнее. Как не раз мне говорили американские мужчины: «Дай женщине работать, так она и от мужа зависеть не будет! Страх потеряет! А мужчина потеряет свой авторитет! Это же развал устоев!!! Уничтожение традиции!!!». Но жизнь меняется. Сейчас на одну зарплату средняя американская семья прожить не может. Может только выживать или бедствовать. Так что 70 % женщин работают. Но традиция обходиться без садиков оказалась сильнее здравого смысла. Вместо детских садов — море малообразованных бэби ситтеров, многие из которых сами дети 10–16 лет.

Детсад оказался точно таким, как я и ожидала. Работал он с 7 утра до 13 00. Детей здесь, естественно, не кормили. А занятия вели. Вела их очень спокойная, «правильно сбалансированная» (одно из любимых выражений американских психиатров и психоаналитиков) женщина.

— Скажите, пожалуйста, — очень вежливо обратилась я к ней, — Вы какой университет заканчивали? Или колледж?

— Высшего образования у меня нет. Оно для такой работы не требуется.

— Понятно. Тогда, какой колледж?

— Ну, я же ясно сказала: специальное образование для такой работы не требуется. Я закончила курсы. Трёхмесячные.

— А кто деньги на садик дал? И кто помогает его содержать?

— Во-первых, родители. Плата очень маленькая: 800 долларов в месяц. Ну а деньги на эту пристройку к школе всем миром собирали. Основную сумму лично я дала. Все свои сбережения, — скромно вздохнув, вступила в разговор директор.

Я посмотрела на неё с восхищением.

— А почему Вы на это пошли?

— У меня самой трое детей. И так случилось, что к ним прилагался учительский талант, который я не смогла удержать при себе. Он рвался наружу. Его было слишком много для троих.

Мы все рассмеялись. Эта викторианская дама нравилась мне всё больше.

— Разумеется, спонсоров пришлось всё равно искать. Нам и Силиконовая Долина немного помогла. И корпорация Apple поучаствовала: 10 новеньких Макинтошей подарили. Но основные деньги выделил знаменитый ядерный полигон, здесь, в Неваде. Не без помощи моего супруга. Он — военный. И исключительно прогрессивный человек.

— У вас есть игровая площадка? — спросила я

— Нет, откуда. Земля в Неваде принадлежит, в основном, правительству. Частных земель здесь мало. А платить за аренду мы не сможем. Слишком дорого.

В комнате было около 20 детей разного возраста. Самые маленькие, от годика до двух, качались на качелях — гамаках. Старшие ребята работали над открытками. Средняя группа что-то строила: на ковре потихоньку вырастал игрушечный город, в который девочки спешили «заселить» кукол, а мальчики — приставить охрану из самых разных солдатиков, роботов и киборгов.

— Вам кто-нибудь помогает управляться с такой шустрой и сложной компанией? — спросила я воспитательницу.

— Дети из старших классов. Некоторые мамы, когда у них выпадают выходные дни, — бесцветно, очень ровно и апатично ответила девушка.

В это время двое детей побежали к выходу. Как были, — босиком. Никто, кроме меня, даже не шелохнулся. Мальчишки открыли дверь и выскочили на крыльцо, покрытое снегом. Я, видя отсутствие реакции у обеих дам, тоже приказала себе молчать. Мальчики вернулись минут через пять: продрогшие, с мокрыми чубами и остатками снега на ногах. Директриса повернула голову в их сторону, и они туту же принялись вытирать ноги о коврик. Потом спокойно вернулись к игре. Всё так и закончилось: без комментариев.

Директор резко заторопилась, взглянув на часы:

— Нас срочно собирают на совещание по поводу этого трагического происшествия в медицинской школе, — сказала она. — Урок математики, который Вы хотите посетить, начнётся через сорок минут.

Она повернулась к детям, попрощалась и покинула нас, одарив опять отлично отрепетированной, холодной улыбкой. Но я заметила, что детям она улыбалась совсем по-другому: тепло и искренно.

Поболтав ни о чём с тускло смотревшей на меня учительницей, я решила подышать морозцем и осмотреть здание. Выйдя на крыльцо, я принялась фотографировать вывеску «Детский Сад» и выходящих на перемену школьников. То, что их выпускали из здания во время перемены, меня приятно поразило. Ни в одной из школ Калифорнии дети о таком и мечтать не могли! Везде стояли камеры наблюдения, и, как только кто-то, особо отчаянный, приближался к воротам, к нему тут же бежали охранники или полицейские. Однако, в этот раз, одетые в форму мужчины, бежали почему-то ко мне. Так что фотоаппаратом удалось щёлкнуть только один раз.

— Мадам! Немедленно прекратите фотографировать! Опустите руки! Опустите фотоаппарат, сейчас же!!! Стойте на месте и не двигайтесь!

Я заметила трёх вооружённых людей, приближающихся решительным шагом к тому месту, где я застыла с открытым объективом и ещё больше открытым ртом. На площадке стало очень тихо: ребята с интересом уставились на меня.

— Вы задержаны, мадам, за незаконное проникновение и незаконную политическую агитацию на школьной территории.

Так как я искренне не понимала, в чём дело, то, думаю, лицо моё выглядело глупо и растерянно. Я даже не знала, что сказать и о чём спросить.

— Руки за спину, фотоаппарат отдайте офицеру и отвечайте на вопросы.

Команды, одна другой бессмысленнее, звучали совершенно идиотски. Во всяком случае, для меня.

— Кто Вас сюда доставил?

— Водитель.

— Где он сейчас?

— Вы что, издеваетесь? — понемногу я стала приходить в себя. — Откуда же я могу знать, где водитель?

— Так Вы отказываетесь сотрудничать с властями округа? Так Вас понимать?

— А о каком сотрудничестве идёт речь? Вы, вообще, кто такие?!

Лучше бы я этого не говорила… Никогда…

Самый крупный и властный мужик взорвался криком:

— Обнаглели! Я всегда говорил, что женщине место на кухне, а не на трибуне! Тем более демократической!

— Это Вы своей жене, сэр, скажите! — я тоже перешла на крик. — Расист! Сексист! Шовинист! Женофоб!

— Ну всё, она меня достала, — мрачно прорычал мужик в форме и, схватив меня за руки, стал толкать в сторону незамеченного мной полицейского автомобиля.

— Феминистки окаянные! Уже и за детей наших принялись!

— Это я — феминистка?! — с негодованием взвизгнула я. — Да я их не перевариваю, ваших феминисток последнего поколения! Я их теории считаю опасными! Обзывается ещё! — зло и с негодованием кричала я.

Мужик внезапно смолк. Уставился на меня в шоке. Выглядел он теперь даже глупее меня.

— Вы что, платформу сменили?

В ответ я просто покрутила пальцем у виска, поняв, что мужик окончательно свихнулся. Потом медленно сказала:

— Жаль, скорые все на выезде. В связи с трагедией. Вас срочно надо к врачу. Вы хоть сами понимаете, что и как Вы говорите?

Тут два охранника стали шептаться.

— Может, это вообще не она?

— Да её же вчера по телику показывали. Точно она! А акцент?! Такой же противный…

Крупный мужик уставился на меня так, будто решал: то ли нам напару к психиатру съездить, пока не поздно, то ли прибить меня сразу и гуманно, одним ударом, как муху.

— Почему вы меня задержали?! По какому праву?! На каких основаниях?! — я решила вопить, кричать, донимать, но не молчать.

— А почему Вы незаконной агитацией занимаетесь?

— И кого же я агитирую?

— Как кого? Самых юных, потенциальных избирателей. Выпускников старших классов!

— И на что я их «агитирую»? — я изумлялась всё больше.

— Ни на что, а за кого! Не делайте из нас полных идиотов!

— А из вас и делать никого не надо, — с язвительной улыбочкой начала я. — Вы и так — полные…

Самый поджарый из охранников прямо — таки прыгнул на меня. В прыжке он кричал:

— Да она это! Она! Второй такой язвы во всей Америке не найдёшь!!!

— А в России — запросто! — не сдавалась я.

— Так она ещё и с российскими феминистками в сговоре! — гремел самый крупный.

— А то!!! Международная сеть! — упивалась я собственной вредностью.

Меня неумолимо вели к машине. Я ещё неумолимее сопротивлялась. Перед глазами возник ишак из «Кавказской пленницы», и я решила быть такой же стойкой, как он. Нагнув туловище и расставив ноги, я издала почти что ишачий звук и встала намертво.

— Хоть стреляйте, а я с места не двинусь!

Раздался сухой щелчок. Я поняла, что значит почувствовать холод внутри. Это когда мороз снаружи кажется приятным теплом.

— А фотоаппарат у неё русский! — второй раз щёлкнул затвором один из охранников.

— Так и я сама русская! Рус — ска — я!

— Но это же Вы вчера по местному телевидению выступали!

— Вчера я была в Калифорнии. По американскому телевидению не выступала ни разу. И почему вы мои документы сначала не проверили? Паспорт, визу?

— Так мы, американцы, паспорт не проверяем. Никогда. У нас нет паспортов.

— Ну, так права бы спросили…

Я так устала за этот день, что говорила всё тише и тише. Но сдаваться и ехать в полицию не собиралась.

— Но Вы же Вирджиния М.? Из Массачусетса?

— Я Татьяна М. Из России.

— А почему говорите с противным массачусетским акцентом?

— Наверное, потому, что противных дядечек повстречала.

Все замолчали.

— Да вы позвоните директору школы. Она только что уехала на совещание. Спросите, кто я такая. Или прямо в отдел образования округа Сан Диего, в Калифорнии.

И эти чудики стали звонить!!! Они мне не верили! Одно душу согревало: это же надо так американский акцент усвоить, пусть и противный, чтобы меня за «свою» приняли!

Меня отпустили с извинениями минут через двадцать. На инновационный урок математики мне, видимо, не суждено было попасть.

Вирджинию М. я с неприязнью увидела на страницах местных газет ближе к вечеру. Мы, и, правда, были очень похожи. Но только, надеюсь, внешне.

Полицейских я попросила, в порядке компенсации, отвезти меня к знаменитой «летающей тарелке» и в кафе для пришельцев. Я им объяснила, что нам всем сейчас место именно там.

День закончился грустно. Как и начался. Измученных Лиину и Саният забрали из гостиницы друзья, и они уехали. Я отказалась. Хотелось побыть одной. Но даже этого не удалось сделать.

Посреди ночи я проснулась от того, что кто-то или что-то закрывало мне лицо. Я открыла глаза и хрипло, дико закричала: на меня, с ехидной усмешкой больших чёрных глаз, смотрел клоун. Его портрет, висевший прямо над изголовьем кровати, почему-то решил свалиться именно на меня. И именно той ночью.

Может, это был знак. О том, что жизнь продолжается. Что страшное, смешное и нелепое часто шагают рядом. Или о том, что иногда даже клоуны падают в изнеможении. И не всегда от смеха.

Глава 23. Побег с мёртвой звезды, Парижский рейс в Лондон и подвиг клоуна

Штурмовики, как и обещали, приехали в коррекционный центр за час до «операции». Скайуокер немного опоздал: его не выпускали из гаража сёстры. Они чувствовали, что их брат причастен к какой-то тайне. А накануне вечером их подозрения переросли в негодующее любопытство. Услышав хлопки входной двери, девочки буквально «приросли» голубыми глазами к занавескам спальни. Они увидели, как брат выносит из дома какие-то коробки и загружает их в багажник. Потом задумчивый Скайуокер вернулся в свою комнату и заперся там на остаток вечера.

Парень готов был к отъезду следующим утром, когда понял, что ворота гаража закрылись сразу после того, как он сел в машину и завёл двигатель. В бешенстве, он застучал по металлическим дверям. Он и доли секунды не размышлял о том, чьи это шуточки: так развлекаться могли только его сёстры.

«Принцессы», вероятно, усердно поскребли по донышку своей природной вредности и наскребли достаточно, чтобы скатать из неё ершистый «колобок наглости». Они заявили, что не выпустят его до приезда мамы, если он не расскажет им, во что ввязался. Скайуокер дал клятву сказать всё как на духу, но только после того, как они откроют дверь. Он даже выключил мотор, чтобы усыпить их подозрения.

— Сестрички! Милые! — невиданная и неслыханная патока лести изливалась из парня, как сладкий чай из переполненной чашки. — Это не моя тайна. Я участвую… Я помогаю… в одной секретной операции. В ней даже копы задействованы!!! Если я проболтаюсь, позор падёт на всю нашу семью. Если вы меня не выпустите, один…

Нет, не один, много хороших людей пострадают.

Сестры поверили ему сразу. Давно они не видели брата таким важным, серьёзным и уверенным в том, что он делает.

Но всё-таки он немного опоздал.

Когда он вошёл в приёмное отделение, его там уже не ждали. Доктор Хат, который должен был встретить и провести в холл всех участников шоу, покинул свой пост несколько минут назад. Ему необходимо было ещё раз получить добро от главного врача, делящегося опытом с коллегами на научной конференции в Нью Йорке. Добро на выписку Ламентии Суавес, которая в последнее время удивляла всех — от пациентов до медперсонала — своим прекрасным настроением, жизнерадостностью и сдержанностью речи.

Как только сказочно красивый плащ Скайуокера впорхнул в скучную реальность приёмного отделения, оно превратилось в волшебное место чарующего действа. Так, по крайней мере, показалось вялой девушке за стойкой регистратуры. Она ахнула и стала медленно подниматься со стула:

— А Вы кто, приглашённый актёр из Голливуда? Или живой Скайуокер? — восхищённым шёпотом спросила она.

— Конечно, крошка. Ты угадала, малышка. Какая же ты хорошенькая, цыпочка!

Слова сыпались из Скайуокера как из заранее загруженного в мобильник звукового файла. Он никогда и не с кем так ещё не разговаривал! Он ужасался тому, что вылетало из его рта, но одновременно наливался СИЛОЙ!!! ПРИМЕНИ СИЛУ, ЛЮК! — звучало в его сердце. И сила только прибывала! Это было покруче всех самых крутых эпизодов и сцен из Звёздных Войн! Это было чувство, что он, наконец-то, попал туда, где его ждали, где он нужен и где его, может быть, полюбят. Вместе с его дислексией.

Парень беспрепятственно пронёс в коридор коробки с игрушками, аксессуарами и декорациями, каждый раз одаряя регистраторшу звёздной улыбкой вселенского счастья.

Все ждали только его. Работа началась.

На одном столе выросли аппетитные горки бубликов с гордым названием «Неопознанные летающие объекты — НЛО».

Соседнее блюдо истекало кетчупными и майонезными слюнями, которые пускали «Дроиды» — уютно укутанные мягкими булками крепкие сосиски с перчинками вместо глаз.

Самый большой стол занимали пиццы всех размеров, начинок и конфигураций. Над ними висел яркий сине-звёздный плакат: «Галактические Летающие Тарелки»

На столе с напитками, яркими пятнами жизнерадостности возвышались три больших кувшина: Напиток Лунный (лимонный сок), Напиток Солнечный (морковный) и Напиток Межгалактический — самый загадочный, густого синего цвета. Его могли попробовать только те, кто угадает, из чего он сделан.

— Скайуокер! Помоги, пожалуйста, прикрепить плакаты для игры «Угадай героя», — уверенно командовал Фанки.

— Ребята, — в следующую секунду обратился он к штурмовикам, — Вы начали устанавливать коробку для игры «Догадайся сам»?

— Конечно! Осталось положить туда подарки от Скайуокера, и можно её запечатывать и прорезать дырки для рук.

— Джесс! Повесь, пожалуйста, белую доску для конкурса «нарисуй пришельца».

— А ты, Расс, укрепи на подставке вон ту чёрную доску. Для соревнования по созданию Мёртвой Звезды.

Фанки руководил группой по-армейски чётко и слегка даже резко. Но никто на него не обижался. Все молча и слаженно работали. Сам Фанки занялся обеспечением звуковой части представления. Все диски с записями лучших музыкальных фрагментов из фильма принёс Скайуокер.

В кабинете доктора Хата собрались девочки из двенадцатого класса. Парни просили их не вмешиваться в приготовления, и они, зная, что за беззаботной и с виду развесёлой вечеринкой в стиле «Звёздных войн» скрывается сложный и, может быть, опасный план «похищения» Ламентии, ждали начала действия тихо и серьёзно.

— Слишком серьёзно! — поставил диагноз доктор, увидев озабоченные, скукожившиеся к носу лица. — Если вы такими в игровой зал войдёте, — её родственнички сразу заволнуются. А могут и озаботиться «серьёзностью» происходящего, поскольку она, эта «серьёзность», у вас на лбах написана и в глазах читается. Знаете правило успешной и счастливой жизни?

— Напомните!

— Их много, и они разные!

— Для нашего случая подойдёт самое простое и исконно ваше, американское, — со смехом сказал доктор-индиец.

— И как же оно звучит?

— Если жизнь вам подсунула лимон, сделайте из него лимонад. Радуйтесь всему, что сейчас начнётся. Будет весело… Ну так и веселитесь! Ничто так не скрывает тайну, как хорошая шутка и беззаботный смех.

В этот момент торжественно и немного нервно в кабинет просунулась голова Фанки.

— Всё готово! Начинаем.

Доктор Хат пошёл за зрителями: теми пациентами, для которых хорошая предрождественская вечеринка была не только полезна, но и крайне желательна. Как мероприятие обще-оздоровляющего и поднимающего эмоциональный тонус характера.

Брат и мать Ламентии тоже были среди приглашённых. Мать, правда, не пришла, но брат стоял грозный и угрюмый, как император Палпатин.

В комнате царил мягкий полумрак. По потолку кружились звёзды. Играла самая мелодичная и известная часть звукового трека из «Звёздных Войн».

Музыка стихла, и комнату наполнили странные, завывающие и слегка гнетущие звуки.

На середину вышел Скайуокер.

— Игра первая! — выкрикнул он и взмахнул световым мечом. — Надо угадать, что означают в фильме звуки, которые вы сейчас услышите.

Началось веселье. Публика угадывала звуки Мёртвой Звезды и межгалактических сражений. Взрослые люди со смехом распознавали неподражаемую интонацию типичного английского дворецкого в репликах Р2Д2 и скрипучие сентенции Йоды.

Шустрый штурмовик, непрестанно шутя и подкалывая зрителей, с удовольствием раздавал призы. Призы были особые! Призы были эксклюзивные! Многие были дорогими, потому что являлись штучными и сделанными из особых пород дерева, мрамора и даже полудрагоценных камней: малахита, лазурита, янтаря, яшмы.

Фигурки героев фильма с целыми шкафами нарядов вручались не верящим своему счастью победителям! Летательные аппараты! Дроиды и киборги! Настольные игры по сюжету фильма. Музыкальные диски. Короны и стильные наряды принцесс. Зловещие маски и панцири Дарт Вейдера!

Скайуокера сменил второй штурмовик. Задание было таким. Надо было прочитать, развешанные по стенам цитаты из «Звёздных Войн» и определить, кому они принадлежат.

«Джеди получает власть через понимание. Сиз получает понимание через власть».

Не успел ведущий закончить фразу, как брат Ламентии громко выкрикнул:

— Это Палпатин!

— Верно, брат, — нехотя согласился штурмовик. — Но так как это герой зловещий, то и приз полагается особый: выпить кувшин межгалактического напитка. Но сначала догадаться, из чего он сделан.

Брат Ламентии вспыхнул злобой. Но на виду стольких людей спрятал её за нагловатой улыбкой и стал отгадывать. После пятого раза он попал в точку: напиток был из лесных ягод, черники и смородины. Пришлось ему осушить почти весь кувшин.

Ведущий продолжил: «Он должен сам выбрать свой путь! Никто не может выбрать за него».

— Это принцесса Лея, — серьёзно и немного назидательно произнесла ответ Софья. И оглядела зал.

Скайуокер, занятый подготовкой следующего аттракциона, вдруг почувствовал жар на правой щеке. И новый прилив прежде неведомой ему силы. Он инстинктивно схватился за пылающую щёку и посмотрел на победительницу. Он как будто упал в серьёзные, задумчивые чёрные глаза. И сдался… И сделал свой выбор сам и мгновенно. Он выбрал не бороться с сердцем. Он выбрал влюбиться.

Софья хотела, но никак не могла отвести взгляд от пылающего пятна на щеке незнакомого парня.

— Кто это? — спросила она как бы нехотя, из вялого любопытства, стоящую рядом Тришку.

— Парень! В костюме! Наверное, из другой школы, — ответила она безразлично. Потом взглянула на обычно прохладную и собранную подругу внимательней. В Софье не было ни обычного спокойствия, ни невозмутимого превосходства хорошо владеющего собой человека. Её рука, в которую ведущий вкладывал изящную, сделанную из слоновой кости, фигурку Леи, дрожала. А глаза даже для приличия не удостоили своим вниманием приветливого штурмовика, рассыпающегося в похвалах. Софья не отрывала умных, серьёзных глаз от Скайуокера.

— Ну, отличница, теперь держись! Это тебе не латынь на отлично вызубрить, — не удержалась от того, чтобы «пощипать» самолюбие подруги Тришка. — Похоже, вы не только друг друга выбрали, но и друг за друга выбрали. Хорошо бы ваши выборы совпали.

Она дерзко, провоцируя Софью хоть на какое-то действие, подмигнула Скайуокеру. Он даже не заметил. Как был, согнувшийся для того, чтобы поднять с пола коробку, он краснел, глупел, счастливо улыбался, но не отводил глаз от Софьи.

— Ну, слава богу! Ваши выборы совпали, как сложные части пазла, — сделала вывод Тришка и сжала руку подруги.

Между тем, звучал новый вопрос: «Страх — это путь к тёмной стороне. Страх ведёт к злости. Злость ведёт к ненависти. Ненависть — к страданиям». Кто это сказал?

Посыпались ответы. Победил тихий подросток, сидевший в ряду пациентов. Он получил диски со всеми частями фильма и маску Йоды, которому принадлежали слова.

— Ну а какой герой любил повторять фразу: «Сила будет с тобой всегда»?

— Это мог сказать только Оби Ван Кеноби, — наконец разогнулся и посмотрел прямо в глаза Софьи Скайуокер.

— Верно! Точно!

— Только мне не надо приза, — продолжил победитель. — Отдайте его вон тому парню, — и он показал на другого пациента, грустно и одиноко сидевшего в углу.

— И последний вопрос: «Джеди использует силу для знания, и никогда для атаки»

— Это опять мудрый Йода, — возбуждённо выкрикнула девушка в больничной одежде и стала подпрыгивать на стуле, как ребёнок. Она хлопала в ладоши и улыбалась тем, с кем удавалось встретиться взглядом. Ей было так радостно, что заулыбались все. И почувствовали себя людьми, которым тепло и уютно быть вместе. Людьми, которые вдруг обнаружили в себе что-то такое хорошее, о чём и не подозревали, и на миг ощутили себя лучшими, более добрыми и человечными. Все разом. Такое случается в театре. В кино — никогда.

Только одному гостю именно в этот момент стало хуже: брат Ламентии вдруг согнулся в три погибели и громко, забыв о приличиях, выкрикнул в сторону доктора Хата:

— Где тут у вас туалет, чёрт бы вас всех побрал!

Под гиганьки и хаханьки публики молодой человек бросился к указанной двери. Межгалактический напиток просился, видимо, наружу, захватив в свой поток всё съеденное утром. По крайней мере, так подумали все, услышав оглушительные звуки из туалета.

Скайуокер, наконец, справился с загадочной коробкой и объявил следующий аттракцион:

— Прикоснись к тайне!

В коробке было две дыры. Приглашались участники, которые должны были просунуть внутрь свою руку, нащупать спрятанный там подарок, назвать его вслух и вытащить. Если догадка была правильной, подарок вручался ему. Побеждал тот, кто сделает всё быстрее и правильнее. Этому игроку переходил настоящий плащ и маска Скайуокера.

Софья не поняла, как она оказалась рядом с коробкой. Но хитрые глаза Тришки говорили о том, что она явно приложила к этому руку.

Не понял, как оказался напротив этих задумчивых, ослепительно-чёрных глаз и сам ведущий. Если бы он оглянулся, то заметил, как потешно, полностью закрывая один глаз и по-рачьи выпучивая другой, Фанки подмигивал Тришке.

Но факт оставался фактом. Софья и незнакомый ей парень, с голубыми, подёрнутыми морской зеленью, глазами стояли напротив друг друга и «оглуплялись» на виду у всех.

С удовольствием и бесстрашно. Они улыбнулись друг другу и, с детским восторгом, просунули в дыры свои руки.

— Это ты, — сказал Скайуокер.

— Нет, это ты! — улыбаясь ещё беззащитнее, сказала Софья.

— Давай попробуем ещё раз, — предложил парень

Они вынули руки и опять погрузили их в коробку.

— Это опять ты! — изумляясь, как такие простые слова могут заставить её сердце сладостно зажмуриться от счастья и перекувыркнуться в груди, тихо прошептала девушка.

— Да нет, это ты опять в моей руке, — попробовал пошутить Скайуокер, но шутка прозвучала как признание в любви.

— Хватит вам тут рукопожатиями заниматься, — вмешался один из штурмовиков. — За руки друг друга можете вот в том углу, под звёздным небом, подержать.

И щтурмовик пригласил другую пару играющих. Софья, почти не дыша, отошла от аттракциона. Она, всегда такая безапелляционная и уверенная в том, что говорит и что делает, не знала, куда двинуться дальше. На помощь пришёл второй штурмовик.

— Милая барышня, не поможете ли Вы мне организовать следующее соревнование.

Голос звучал очень артистично и по-взрослому.

— Кто прячется в этом костюме? — мелькнул вопрос в лёгкой, как во время полёта, головке девушки.

Но сильная рука уже вела её к Скайуокеру, который как раз снимал свой плащ и маску, чтобы вручить победителю. Победителем оказался как раз тот штурмовик, который подвёл Софью к загадочному гостю.

— Итак, главный приз получает наш всеми любимый Клоун!!!

Громко, с брызгами ребячливой, не без гордости, радости произнёс доктор Хат.

— Эти два костюма и целый мешок волшебных световых мечей мы передаём Клоуну, который отправляется в весьма трудное, опасное и почётное турне. Вместе с группой «Клоуны Без Границ» он едет сначала во Францию, в Дюнкерк, где неделю будет выступать перед детьми самого бедного, всеми заброшенного лагеря для беженцев. В эту поездку мы собрали ему немного помощи для тех несчастных, тех, кто обитают в диком лесу, в нечеловеческих условиях лагеря, забытые властями и гуманитарными организациями. А затем весь их мужественный коллектив отправится в Африку, в лагеря для беженцев в Ливии. И — дальше на юг.

Все зашумели. Многие стали предлагать помощь. И скоро пришлось искать мешок, куда взрослые и дети, со счастливым блеском в глазах, складывали свои сбережения, подарки, подарочные чеки. Некоторые девочки снимали нехитрые ювелирные украшения. Те, кто приехал в добротных тёплых вещах, не задумываясь, отдавали их для незнакомых детей, которым просто не так повезло в жизни, как им.

Пока продолжалась суматоха со сбором помощи, второй штурмовик тихо и незаметно исчез. Следом пропал Расс.

Ну, а вечеринка продолжалась. В одном углу комнаты, на специальном экране с подсветкой, желающие изготовляли Мёртвую Звезду. В их распоряжении были паетки, блёстки, блестящая мишура, бисер и клей.

А рядом с ними упражнялись в актёрском мастерстве (или просто впадали в детство) вполне взрослые, серьёзные молодые люди. Они вытягивали маски, аксессуары звёздных героев из «Чёрной дыры» большого мешка и тут же этих героев изображали. Смеха и веселья в больнице было больше, чем в настоящем цирке.

К парню, отдавшему свой костюм Скайуокера, подошёл Клоун.

— Молодой человек! — театрально и изящно нагнулся он в профессиональном «комплименте» циркового артиста. — Не будете ли Вы так любезны, прочитать одну оставшуюся цитату из фильма. Её как-то не заметили. Но только через волшебные очки.

— Всё! Мой круг и в этот раз замкнулся… Я опять тот несчастный дислексик, на которого ни одна приличная девушка даже не взглянет, — лихорадочно потея и краснея, думал Скайуокер. Ему хотелось под любым предлогом убежать. Пусть даже в туалет. Пусть под хихиканье толпы…

— Ну же! — не отставал клоун. — Оденьте эти волшебные очки.

Он протянул ему забавные, в огромной пластиковой оправе, очки с цветными стёклами. Одно было жёлтым, второе голубым. Клоун вдруг быстро, почти незаметно зашептал ему в ухо:

— Одевай, парень! Я сегодня волшебник! У тебя получится!

Скайуокер косо напялил на нос очки, не справляясь с дрожащими, потными пальцами. Но клоун критически его оглядел и твёрдой рукой закрепил очки на середине переносицы.

Затем повернул голову молодого человека к стене с плакатом.

Скайуокер ничего не понимал. Буквы, которые обычно либо кружились, наползая друг на друга, либо стояли неопознанными летающими объектами, вдруг, не без труда, но всё-таки выстроились в шеренгу, которая имела смысл!!!

Он так этого испугался, что забыл даже названия букв, которые заучивал с мамой, психологами, психиатрами и просто психованными преподавателями всех академических школ и направлений годами! Но испуг длился какую-то секунду.

В следующую минуту он уже медленно читал. С восторгом победителя и оглушающей сердце радостью первооткрывателя: «Помни, сила джеди — от высшей силы. Но не забывай: злость, страх и агрессия — это семена вселенского зла».

— Это слова Йоды!!! — закричал самый тихий из пациентов доктора Хата и получил приз: большую настольную игру «Победи Мёртвую Звезду». Он прижал коробку к себе так нежно, как мать может прижать к груди малыша, и тут же отправился в свою комнату. Ему не терпелось разделить радость с соседями по палате и начать играть.

Скайуокер пребывал в ошеломляющем мгновении счастья. Или Надежды… Он не мог подобрать слов, чтобы описать свой восторг. Но ему было хорошо впервые за последние 12 лет жизни. Это он знал точно.

— Что это было? — шёпотом спросил он у клоуна.

— Спроси лучше у доктора Хата.

— Это новейшая разработка английских учёных, — шепнул в ответ на его вопрос доктор Хат. Выглядел он не намного серьёзнее и взрослее самого парня: оба как будто купались в счастливом изумлении. — Кстати, у меня к тебе просьба, — посерьёзнел доктор. — Ты не откажешься мне помочь?

— Для Вас — что угодно!

— Мне надо тренировки проводить с некоторыми пациентами. На восстановление баланса. А времени не хватает. Если я тебе покажу, что и как делать, ты не мог бы приезжать три раза в неделю и проводить тренинги сам? Ты ведь какой спортивный и подтянутый!

— Да я буду счастлив!

— И, кстати, не мог бы ты попросить вон ту отличницу, нашу красавицу и умницу Софью, тоже поучаствовать. С пациентами женского пола. Она же фитнесом занимается.

Такого подарка судьбы, даже в этот день, переполненный добром, человечностью и волшебством, — он и не ожидал. Через минуту они втроём обсуждали расписание и назначали первую встречу, на которой доктор Хат собирался сделать из них двоих («двоих» было, конечно, главным словом в разговоре) своих помощников и медицинских «реабилитаторов».

Когда пиршество было ещё в разгаре, и многие принялись за Космические Угощения, кто-то уже покидал стены Центра. Сначала, душевно и приятельски помахав рукой девушке в регистратуре, больницу оставил штурмовик. Следом к выходу потянулись парни из школы «Розового Заката» — организаторы незабываемого, невиданного в этих стенах, праздника.

К великому огорчению секретарши Скайуокер куда-то делся. Он так и не вышел из больницы.

Но ведь на нём был волшебный плащ! Может быть, он вылетел через окно! Прямо к звёздам, облетая чёрные дыры и избегая столкновения с метеоритами! Так как девушка за стойкой была одной из пациенток, с навязчивой идеей о звёздном герое, который ищет её во всех известных и неизвестных галактиках, эта версия её успокоила. И даже ободрила: она своими глазами видела Звёздного Принца и могла поклясться, что он за ней приходил. Но, вероятно, долг бороться с вселенским злом оказался сильнее любви. И по этой причине она гордилась им ещё больше.

Когда брат Ламентии, переливаясь всеми оттенками жёлто-зелёного цвета, появился, наконец, из дверей полюбившегося ему туалета, сестру он не обнаружил.

— Она на природе! С психотерапевтом! — успокоил его доктор. Это не был доктор Хат, которого молодой человек на дух не переносил. Это был дежурный по отделению врач. А доктор Хат упивался восторгами Звёздной вечеринки вместе с пациентами и гостями.

— Не больно — то далеко ты от своих пациентов ушёл, — неприязненно думал брат Ламентии, наблюдая с ехидной усмешкой, как Хат принимает участие в театральном шоу. Доктор надел маску Йоды и, смешно изменив голос, изрекал какие-то гуманные глупости от имени своего героя.

Молодой человек знал, что его сестра отправлялась во Францию. Эта миссис Ти — вечно сующая свой нос не в свои дела — «выбила» ей оплаченную командировку в какую-то школу искусств. Впрочем, это устраивало всех. Ламентия завела подозрительную дружбу с копами, куда-то исчезала, враждебно молчала и явно о чём-то догадывалась.

Организация, в которой он сам состоял с семи лет, была одной из самых могущественных в округе. Они контролировали торговлю людьми, младенцами и оружием в самом Сан Диего, — одном из пяти крупнейших операционных центров мексиканского картеля. Их покровители давно перебрались в круг респектабельных граждан, вложив накопленные миллионы в ресторанный и отельный бизнес. Они даже благотворительностью занимались: помогали местной больнице. Это был очень умный ход. Он позволял десяткам принадлежавших картелю девушек, их было принято называть «невестами», производить на свет младенцев, которых хорошо оплачиваемые врачи регистрировали как мёртворожденных, а потом продавали бездетным парам. Конечно, если ребёнок был здоровый и хорошенький. Иных богатые мексиканцы и американцы не больно-то хотели. Вон сколько детей ждут своего усыновления! Видно, чем-то не вышли, если за ними очередь не стоит.

— Когда вернётся моя сестра? — на всякий случай уточнил брат Ламентии у дежурного врача.

— Думаю, через часик. Она ведь сегодня выписывается и улетает во Францию. Так что очень долго сеанс не продлится.

Молодой человек решил не ждать свою «проблемную «сестрицу среди всех этих чудиков и удалился. Он незаметно проследит за ней в аэропорту. Он и его боссы хотели быть уверены в том, что занозливая девчонка покинет страну.

Машина Расса везла такую драгоценную ношу, что парень вёл её мягко и осторожно. — Ты как? Нормально себя чувствуешь в этом наряде? — с озабоченной улыбкой спросил он пассажира — штурмовика

— Вполне! Костюм классный. Сразу чувствуется, что сделан дизайнером, работавшим в настоящем космическом центре.

— В аэропорту мы будем через полчаса. Если тебе жарко, я включу кондиционер.

— Нет, всё прекрасно. А почему ты свой чемодан в багажник положил? Ты тоже куда-нибудь уезжаешь?

— Точно. Но куда — не скажу. Пока это секрет.

Болтая и подшучивая друг над другом, Расс и его пассажир не заметили, как оказались на стоянке аэропорта. Они вышли из машины и огляделись. Согласно их плана, второго штурмовика Джесс должен был доставить сюда же с минуты на минуту. Наконец, они заметили машину старосты. Парень лихо припарковал её почти впритык к автомобилю Расса и выпустил на волю второго штурмовика.

В зале отбытия все заулыбались и приветливо закивали, увидев двух героев Звёздных Войн, неторопливо направлявшихся к стойке регистрации рейса на Париж.

— Во как нам повезло! — весело кричал минуту назад плакавший мальчик. — Мы в настоящее космическое путешествие отправляемся!

— Молодой человек! — вежливо обратился к нему штурмовик. — Вы мне позволите занять очередь на регистрацию за Вами?

— Да, да!!! — мальчишку распирало от гордости.

Очередь на Парижский рейс стала самой весёлой и по-детски улыбчивой. Даже не смотря на то, что она же была самой длинной.

Когда к первому Звёздному герою присоединился второй, все дети сгрудились вокруг них и «забросали, задавили и замучили» их своими вопросами. Оказалось, что штурмовики летели на «Межгалактическую Мирную Конференцию». Заключать «Пакт о Сотрудничестве» с Сепаратистами.

— Ура!!! — кричали и прыгали вокруг воинов дети. — Конец войнам! Наши победили!

Брат Ламентии ничего не понимал. Хотя он и ожидал любой пакости от ненормальной сестрёнки, но в этот раз он всё-таки растерялся. «Правдолюбицы» нигде не было. Зато два штурмовика с недавней «психопатической» вечеринки стояли в очередь на рейс во Францию. Когда к этим «убогим» подбежали Винсия и Саният (её мамаша как всегда величественно подплывала сзади), он, наконец, всё уяснил и успокоился.

— Паршивка решила с ним поиграть! Переоделась и думала, что я её не узнаю! Вот дура наивная! Даже в больнице ей мозги на место так и не поставили! — в привычно грубой и циничной манере размышлял молодой человек.

— Ну ладно, пусть прощаются. Может, в последний раз видятся, — нехорошо улыбнулся он. В планы его начальников благополучное возвращение здоровой и счастливой Ламентии не входило. Но это уже была не его забота. Свои парни во Франции об этом побеспокоятся.

В это время ожила соседняя стойка. По радио объявили начало регистрации билетов на Лондон. Длинная вереница пассажиров на миг закрыла штурмовиков от глаз брата Ламентии. Но в следующую минуту он с облегчением наблюдал, как, обнявшись ещё раз с подругами, девушка прошла таможенный контроль и скрылась в зале ожидания вылетов.

— Счастливого тебе пути, сестрица, и долгого пребывания (лучше, вечного) на земле «лягушатников». Иначе он французов и не называл.

Брат девушки резко развернулся и поспешил к своей машине. День предстоял длинный, суетливый и денежный. Накануне из Мексики прибыла новая партия «невест». Две, ко всему, были на сносях. Их надо было определить в больницу к доктору Мору. Остальных — развести по фермам и массажным салонам. Самое сладкое наступит после этих хлопот: расчёт наличными. Ради таких моментов он и жил. И мать его всегда понимала. Потому что сама была такой.

Увидев, что машина их врага покинула стоянку аэропорта, Винсия принялась звонить подруге.

— Всё! Извиняйся и выходи оттуда. Беги на кассу! Я уже и дядечку нашла, который ждёт, когда ты сдашь свой билет на Париж. Он его мигом купит.

— Бегу!

Штурмовик скороговоркой объяснил служащим, что получил важный звонок, и лететь не сможет. Билет надо сдать! Срочно!

— Что? Конференцию отменили? — съязвила дама в форме.

— Перенесли в другую галактику, — очень вежливо ответила девушка.

Служащие аэропорта понимающе, сочувственно улыбнулись, постучали пальцами по лбу и выпустили несчастного воина на свободу.

Через пять минут она сдала билет, который, со счастливым блеском в глазах, тут же выкупил крупный, симпатичный мужчина: «любовь всей его жизни» неожиданно прилетала в Париж из Марокко, а он и не надеялся прибыть раньше её, чтобы встретить в аэропорту. Теперь же он предвкушал сюрприз …И… Мммм… Возможно, награду за него… Согласие стать его женой!

Между тем, Ламентия с подругами поспешили в туалет. Там девушка сняла костюм, привела себя в порядок и чинно направилась на регистрацию к Лондонской стойке. Мама Саният всё это время прогуливалась у выхода: а вдруг негодяй вздумает вернуться! И доктор Хат, и миссис Ти, и она сама были уверены, что ему не следует знать, где находится сестра. А ко времени её возвращения, все надеялись, что с братом будет покончено. В том смысле, что будет достаточно материалов для его ареста. Сегодняшний день оказался особенно успешным в этом отношении. Пока он следил за сестрой в больнице и аэропорту, бесстрашный начинающий коп, таксистка Ли, утыкала его машину «жучками». Всё было законно, так как шериф, отец Джесса, дал официальное добро.

Клоун не стал дожидаться присоединения к «Клоунам без Границ» и начал радовать пассажиров, ждущих Парижского рейса, прямо в зале вылетов. Впрочем, только что подаренный доктором Хатом телефон время от времени прерывал магический спектакль. Ему звонили, чтобы поблагодарить за помощь. А для него всё это было как самое главное в его жизни представление. Он наслаждался каждым моментом этого длинного дня. Первый раз в жизни он выступал «как клоун под прикрытием»!!! Покажите ему хоть одного клоуна, который бы участвовал в полицейской операции!!!

А он участвовал и сделал всё без сучка и задоринки. И потому был счастлив. Как никогда прежде в его довольно однообразной жизни на арене.

Ламентия только что уютно устроилась в кресле самолёта и прикрыла глаза. Но тут же почувствовала, что кто-то теребит её по плечу. Это была стюардесса. Она наклонилась к ней и тихонько спросила: «Вы — Ламентия Суавес?».

Ламентия похолодела. Вся и разом: от зашевелившихся на макушке волос до покрывшихся гусиной кожей ног.

— Это брат! — единственное, что вертелось у неё в голове. — Он разгадал трюк и теперь пытается снять меня с самолёта.

Ей так хотелось сказать: «Вы ошиблись». Но стюардесса уже протягивала ей записку.

Девочка глубоко вздохнула, поблагодарила и трясущимися руками развернула маленький листок дорогой почтовой бумаги. И, даже не читая её, с облегчением вздохнула. Это не могло быть посланием от брата! Её брат даже не знал, что приличные люди пишут письма на приличной бумаге. Она с детским нетерпением отогнула аккуратно подвёрнутые внутрь уголки бледно — розового листка и принялась читать.

Глава 24. Семейный покой, не «мирная конференция» и расстреляный экран

Я не провожала Ламентию по двум причинам: не хотелось возбуждать раздражение и подозрительность её брата и, в то же время, очень хотелось посетить не совсем обычное мероприятие: конференцию и мастер классы «мирового масштаба» (так гласило объявление), которое громко и недвусмысленно называлось: «Наше влияние на мир». Проводилась она в большой евангелисткой церкви, которая раскинулась на нескольких гектарах прекрасно ухоженной территории, недалеко от моего дома. На конференцию я стремилась тоже не беспричинно. Во-первых, меня тянуло за нос острое любопытство. Во-вторых, билет и пропуск на столь важное мероприятие мне вручила Джойси А., с которой я дружила вот уже второй год

Познакомились мы случайно, в сквере, где она, мать пяти детей, гуляла с пятилетним сыном, страдающим аутизмом. Мальчик, к великому изумлению мамы, подбежал вдруг ко мне и, протягивая машинку, жестом пригласил поиграть с ним. Я с радостью приняла предложение, и мы начали веселиться: с индейскими кличами я, встав на карачки, разгоняла машину по дорожке, а он, издавая свои, понятные только ему звуки, догонял машину, хватал её обеими руками и приносил опять мне. Потом я предложила разгонять автомобиль ему самому, а мне пришлось гоняться за быстро мчащейся игрушкой, расставив руки и выкатив глаза: так я демонстрировала мальчугану, как классно он запускает автомобиль и как трудно мне его догонять. Парень смеялся в полный голос, а его мама смотрела на нас со слезами на глазах. Счастливыми, как выяснилось позже, слезами.

Мы познакомились. Джойси была «сверх — типичной» верующей американкой. Всегда приветливая, спокойная до такой степени, что иногда хотелось убрать букву «с» из «спокойной» и употреблять все слова и выражения с корнем «покой». Например: покой и благоденствие, душевный покой, радость покоя, покой в радости, безмятежный покой, покориться покою, внутренний покой, непоколебимый покой…

Её покой изливался в мир тихими, всегда готовыми выслушать и понять глазами. Покоем, и только им, был окрашен её мягкий, лишённый всяких подъёмов, падений и прочих звуковых модуляций ласковый голос. Я долго привыкала к внешнему отсутствию каких либо эмоций в этой удивительной женщине. Через год с лишним привыкла и перестала удивляться. Тем более, что за эти полтора года я встретила ещё много таких вот «правильных», со всем и со всеми (но, конечно, в первую очередь, со своими властными мужьями) всегда согласных американок. Типичных «стэндфордских жён» из одноимённого фильма.

Джойси стала приглашать меня в свой дом. Они с супругом не уставали дивиться, как мне удавалось вызывать на контакт их младшего проблемного ребёнка. Я и сама этому удивлялась, хотя кое-какие догадки у меня и были. Но о них я с гостеприимной четой А. предпочитала не говорить.

В один из визитов мы все заметили, что мальчик пробует танцевать. Включили музыку, «Вальс цветов» Чайковского. И он задвигался! Неловко, угловато, но счастливо!

На следующий день Джойси и я разговаривали с русской преподавательницей «Балетных курсов для всех» в местном Центре Искусств. Она согласилась взять сына Джойси в свой класс и даже пообещала дать ему небольшую роль «статиста» в предстоящем балете «Щелкунчик», с которым приезжал «Классический балет» Санкт Петербурга на Рождественские гастроли. Они часто приглашали детей из этой школы на массовку.

Оказалось, что Джойси — родная сестра директора муниципального колледжа. Скоро она нас представила друг другу. А через неделю я получила место в этом самом колледже. Которого прежде добивалась полтора года. И безрезультатно.

Ничего не напоминает? Я лично Россию тут же вспомнила. Знакомство и протекция в Америке тоже процветают. Особенно по религиозному признаку. Лучше всего оказаться в одной и той же церкви с руководителем. Это добавит 20–30 % успеха к карьере.

Ещё лучше оказаться с ним или с ней за одним Пасхальным или Рождественским столом. Тут все 50–70 % мягко впишутся в продвижение на работе. Поверьте мне! Протестировано на личном опыте.

А вы, наверное, наивно думали, что часы в колледже мне дали, признав мои заслуги?!

Я ко времени получения долгожданной должности такую политическую наивность давно потеряла.

Но мне и в голову не приходило, что Конференция, на которую я спешила в день отлёта Ламентии в Англию, «подорвёт», «расстреляет» и «сотрёт окончательно» все жалкие остатки наивной веры в американскую демократию, которые упрямо находили светлые уголочки в моей простодушно-доверчивой картине мира.

Да, о третьей причине. Об участии в этом мероприятии меня просила Винсия. Девочка была хорошей, глубоко верующей протестанткой. А организаторы обещали миссионерские, финансово подкреплённые поездки в Католическую Латинскую Америку. Так как наша «скалолазка» мечтала попасть в Аргентину (помните, именно там, по мнению спелеологов, заканчивалась пещера, в которой пережили устрашающие приключения она, Ламентия и муж Тары Бой), то Винсия искала любую возможность посетить эту страну предстоящим летом.

Итак, я вошла в огромную, светлую, заполненную мягкой музыкой церковь, и стала искать самые интересные мастер классы.

На глаза попалась группа людей, следующих за мужчиной среднеазиатской внешности. Он походил либо на узбека, либо таджика. Оказался же киргизом, давно переехавшим в Америку, но не забывающем о родине, — так он представился нам, пришедшим на его презентацию.

Киргиз повесил карту России и начал говорить.

— Спасибо всем, кто выбрал именно этот класс. Мы набираем группу миссионеров, евангелистов, желающих приобщиться к великой американской миссии: изменять этот мир к лучшему.

— Вы верите, что именно американцы знают, как сделать этот мир лучше? — спросил задумчиво молодой парень с такими же колоритными, киргизскими усами, как ведущий.

— Мы в этом убеждены. Итак, речь идёт о бывшей российской территории. Мы, люди знающие и образованные, прекрасно понимаем, что никогда… — Он помолчал и пожевал ус. — Никогда Россия не колонизировала азиатские республики. Разговоры про колониализм — для наивных глупцов.

— А почему Вы в этом так уверены?! — взвизгнула пожилая дама с таким количеством бриллиантов на руках, что кольца украшали и мизинцы, и даже большие пальцы.

— Потому что я родился и жил в Киргизии, мадам. И знал от отца и матери, что щедрые на помощь, но наивные русские принесли в эту страну всё хорошее, всё самое лучшее, что в ней есть сейчас: образованное население, оперные театры и мирового класса музеи, прекрасные университеты и, в целом, цивилизованную жизнь.

— Да, может быть, без русских, вы бы ещё прекраснее жили, — вступил в дискуссию супруг бриллиантовой дамы.

— Вы можете посмотреть своими глазами, как бы мы жили без русских. Одной поездки в Афганистан и Пакистан будет достаточно. Да ладно, речь сейчас не об этом.

После перестройки многие русские оказались выдавленными с киргизской территории. А именно они были самыми образованными, широко культурными людьми. В том числе и учёными, и инженерами, и преподавателями. Сейчас наша задача — провести «культурное замещение». Мы должны высадить настоящий англо-говорящий десант на эту территорию.

— Но мы же не инженеры, и не врачи, — недоумённо спросила девушка с чисто американской внешностью.

— Вам и не надо ими быть. Ваша миссия будет состоять в том, чтобы киргизские дети с ранних лет говорили на английском. Чтобы они с младых ногтей читали американские, а не русские книги. Чтобы они получали образование в Америке, а не в России, и научились думать, чувствовать и действовать, как это делают американцы. Нам надо вытравить остатки русского менталитета из Киргизии.

— А зачем? — почти по-русски наивно опять спросила молодая американка.

— Потому что рядом Сибирь! Потому что здесь вся территория исполосована газовыми и нефтяными трубами. И если мы хотим влиять на мир, — то управлять всеми этими богатствами должны мы, самая эффективная нация в мире. Не напрямую, нет! Через тех молодых людей, с которыми вы поедете работать. Через наших «агентов влияния», которые будут нести в Среднюю Азию наши ценности, нашу ментальность и нашу хватку. Деловую и, если надо, беспощадную. Дети в этих республиках должны забыть и русский язык, и русскую культуру, и прежнюю дружбу с Россией. Россия проиграла нам Среднюю Азию. Теперь осталось сменить в головах людей «диск с картиной мира».

Я медленно поднялась и двинулась к говорящему. Пару слов я сказала ему на ухо. На чисто русском языке. Уверена, что он понял. А вслух, для всех, изрекла:

— Вы — не лучше, чем стая стервятников. Готовы ринуться на любого упавшего или ослабленного, чтобы свой кусок урвать. «Изысканное» вы выбрали влияние на мир! И, главное, по-христиански благородное и бескорыстное! Прямо, как Иисус Христос завещал.

Дверью я хлопнула от всей души. Прислушалась. За ней стояла полная тишина. Не знаю, чем она сменилась, потому что поспешила в другой класс.

В этот раз передо мной предстала «вышиванка», распираемая мощными плечами на ещё более мощной, похожей на перезревший кусок жёлтого сала, шеей.

Перед этим упитанным хлопцем висела карта Украины, где ярким пятном был обозначен Крым. Севастополь выглядел неродным, даже каким-то чужим: название было написано по-английски и звучало непривычно неласково: Сйевастопол.

Потом я разглядела отдельно прикреплённую карту Севастополя. Она красовалась на магнитной доске. Некоторые здания были обведены маркером и подписаны, опять же на английском, от руки. Самый яркий круг выделял до слёз знакомое строение: Военно-морское училище. Таких в СССР было четыре. Все построены по типовому проекту: во Владивостоке, Ленинграде, Баку и Севастополе. И так как я родилась на территории одного из них, смотреть на их изображения с английской надписью внизу мне было почти физически больно.

Я, стараясь не шуметь, присела в уголке.

— Наша миссия заключается в том, чтобы оторвать Украину от России. Но это только первая, самая простая задача. Сверхзадача состоит в том, чтобы сделать это государство враждебным нынешней России. Нам необходим форпост на западных границах Российской федерации. Украину надо насытить таким антироссийским, и, с другой стороны, таким привлекательным американским влиянием, чтобы она «отвалилась» от бывших советов, как обпившаяся долларовых вливаний пиявка.

Я не верила собственным ушам. Люди, сидевшие рядом, поддерживали почти каждое утверждение докладчика аплодисментами. Шла бойкая запись в группы миссионеров, отправлявшихся кто в Киев, кто на Львовщину, кто в Крым.

Этим я тоже чётко, медленно сказала всё, что думаю, на двух языках, и также невежливо покинула сборище.

Я успокоилась только в комнате с неяркой надписью: «Учительская миссия в страны Латинской Америки». Там записывались добровольцы, желающие поехать в самые дикие, зачастую опасные, бедные и беднейшие уголки Южной Америки, чтобы бесплатно обучать детей. Особенно нуждались в учителях, знавших испанский язык. Я записала Винсию на Аргентину и собиралась уже уходить, как ко мне обратился ведущий:

— А Вы сами? Не желаете испытать и пережить то, что никогда и нигде больше вам не предложат ощутить и прочувствовать? Жизнь в шалаше. Иногда — свистящие неподалёку пули. Постоянное соседство картелей. Классы из 40–50 чудесных, рвущихся всем сердцем к образованию детей. Это же счастье — принести этим детям хоть каплю радости и надежды! И это такое приключение, которое не за какие деньги ни купишь!

И я записалась. В Мексику. На весенних каникулах мне оплатят дорогу до Акапулько (я, конечно, выбрала этот город неслучайно), а там отдел образования решит, в какую заброшенную деревню меня отправить. Работать предстояло за кров и хлеб.

Этот день, как оказалось, готовил мне ещё один шокирующий сюрприз. Вернее, «спрятанный» в сюрпризную обёртку, настоящий шок. Из тех, к которым невозможно ни приготовиться, ни привыкнуть. Такое можно только пережить. И жить дальше, если получится.

Всё началось с просьбы отца Джесса, нашего шерифа. Накануне он лично заехал в школу, чтобы поговорить со мной.

— Миссис Ти, — начал он издалека, — Вы же встречались с ребятами из группы «Жизнь без улицы»?

— Да, пару раз, в группе продлённого дня. Но это было довольно давно.

— Не так важно, когда это было. Важно, как это произошло и как сложилось общение. По слухам, они Вам доверились. Они с Вами разговаривали. А это случается нечасто.

— По правде говоря, сэр, моей заслуги в этом нет. Я думаю, что они разговорились, узнав, что я иностранка. Во-первых, интересно встретить человека из такой загадочной страны, как Россия. Во-вторых, они меня не боялись. Я же была для них «чужаком»! А чужак незнаком с теми людьми, которых они боятся. Вот они и разоткровенничались. Да и то, совсем немного.

— Пусть так. Но Вы всё-таки преподаватель социальных дисциплин. То есть, Вы профессионально должны разбираться в вопросах детской преступности, отклонений в поведении и тому подобных вещах. Зная Вас, уверен, что Вы поинтересовались этой темой. Более того, думаю, что Вы были так шокированы, что попытались эти явления изучить и обдумать. Ведь так?

Добродушное, но серьёзное лицо шерифа, покрылось сеточкой хитрых морщинок и стало похоже на лицо готового напроказничать подростка.

— Допустим… Но Вы сами, сэр, ваши помощники и, наконец, преподаватели американцы разбираются в проблеме детских банд и молодёжной преступности лучше меня. Я в этом убеждена.

— Не удивляйтесь, но среди местных преподавателей есть немало таких, которые эту проблему не видят, отрицают и считают надуманной. Но и это не главное. Можно что-то очень хорошо знать и совсем не знать, как об этом говорить с подростками. Извините, за тавтологию.

— Так что Вы хотите от меня? Лекцию прочитать?

— Упаси господь! Никаких лекций. Я прошу о разговоре. Простом, душевном, откровенном разговоре с ребятами, так или иначе «ходящими по краю». С теми, кто побывал в преступных детских группировках. С теми, кто пытается этого избежать. Наконец, даже с теми, кто в них, этих уличных бандах, состоит. У нас имеется полный список этой публики. Мы их соберём, скажем, в Центре послешкольного образования, а Вы с ними попытаетесь организовать дискуссию. Мы даже фильм перед её началом покажем. Хороший фильм. Уже будет тема для разговора.

И он меня уговорил. Так что из церкви я, новоиспечённая «миссионерка», направилась в названный шерифом центр. Ехать пришлось долго: 160 километров. Хорошо, что это была так называемая «старая дорога миссионеров» (что-то это словечко никак не хотело от меня отвязаться). Она выглядела пустынной и полузаброшенной. Как раз для водителей «низшего класса», к коим я относила себя.

В зале Центра собралось человек сорок детей разного возраста: некоторые выглядели как первоклашки, и я ужаснулась при мысли, что они, такие милые и безобидные, живут бок обок с проблемами, с которыми немногие взрослые знают, как справиться.

Фильм назывался «Цвета», «Colors».

Три банды подростков, действующие на одной и той же территории, ведут беспощадную борьбу за полный контроль над этим районом города. Один из полицейских, человек с ещё не уставшим и по-хорошему беспокойным сердцем, пытается спасти младшего брата лидера испанской банды. Он его спрашивает:

— Ты хочешь, чтобы твой младший брат тоже вступил в вашу гангстерскую шайку? Ты хочешь, чтобы у него была такая же паршивая жизнь, как у тебя?

Парень отвечает, что он этого не хочет. То, что произошло с ним, не должно случиться с его маленьким братом. Но проблема пряталась совсем не там, где за неё пытался ухватиться коп. Он видел только ядовитый гриб. Но, как известно, грибы растут из грибницы. И они, эти грибницы, имеют такое сложное строение и занимают такие невообразимо огромные территории, что учёные до сих пор не научились определять их границы и все их, скрытые под землёй, хитросплетения.

Дело было в том, что сам маленький мальчик давно выбрал старшего брата своим героем. И причин тому было не меньше, чем тайных ходов у грибницы мухомора.

Вот эти невидимые многими причины и обстоятельства и предстояло обсудить с приглашёнными на встречу ребятами.

А в фильме всё заканчивалось довольно типично. А, значит, печально и безнадёжно. Младший брат с восторгом и гордостью вступает в банду.

Заключительные кадры лично у меня вызвали слёзы: что ещё остаётся делать, когда весь мир, вся жизнь, конкретная ситуация устроены до безобразия неправильно. Преступно неверно, — так я определила это для себя. Остаётся только плакать.

В тот момент, когда экран пытался достучаться до нашего разума и сердца последними, гениально сделанными кадрами, дверь в зал резко распахнулась. На пороге стоял молодой человек, лет 16–17, с поднятой вверх и направо рукой. В руке было оружие. Небольшое, блестящее оружие. В следующую секунду оно обдало экран жаром, и от него по белому полотну побежали горячие дырки от выстрелов. Получилось так, что нападающий расстрелял не просто экран, но и главного героя. И от этого всё выглядело кошмарнее и страшнее.

В Центре были мы с ребятами да бухгалтер, которая должна была закрыть здание после нашего ухода. Полицейские нас покинули час назад, так как подростки наотрез отказывались что-либо говорить и обсуждать в их присутствии. Бухгалтер работала в своём кабинете на втором этаже и ничего не подозревала.

— Всем сидеть и не дёргаться! — холодно выкрикнул «гость» и продемонстрировал серьёзность своих намерений, ещё раз прошив экран ружейной очередью. Мне показалось, что в руке у него маленький, почти дамский пистолет.

Я не успела это додумать и осмыслить, потому что из-под длинного чёрного плаща появилось ещё одно оружие. Направлено оно было в сторону ребят. Вторая рука держала на прицеле меня.

— Все видят Ремингтон 870? — дурным, истеричным голосом выкрикнул парень. — Он — двадцати четырёх зарядный, почти на всех хватит. Вырубите мобильники.

Наш захватчик замолчал. Мы все тоже молчали.

Часто спрашивают: «Что чувствует человек в смертельной опасности?». Мой ответ: ничего не чувствует. Полный разрыв с реальностью — вот как ощущается ситуация. Ждёшь, что сейчас произойдёт нечто… И всё кончится… Потому что, то, что есть, — неправда! Вот ещё секунду, — и всё изменится. Вот сейчас… сейчас… всё станет ясно… всё будет нормально.

Но ничего не происходит, — и наступает ступор. Окукливаются эмоции, тормозятся все реакции. Ты чувствуешь себя как муха в густом киселе. Да ещё на самом дне стакана.

Захватывают безволие и обречённость.

— Вы здесь судилище решили устроить?! Ну как же… Такие хорошие мальчики и девочки хотят побороться с бандитами… Так?!!! И училку заграничную пригласили. Которая знать не знает, как мы тут выживаем. И как друг другу помогаем выжить.

Ты сама откуда? — грубо обратился чернокожий, с неестественно блестящими белками красивых, властных глаз подросток.

Я молчала. Не могла открыть рот. Таким тяжёлым и переполненным страхом он вдруг оказался.

— Я тебя сейчас первую уложу, если не проявишь уважение и не начнёшь говорить! — прошипел он тихо и ядовито.

Я молчала. Я и дышать-то со страха не могла, не то, что говорить.

— Она русская, Син, — это произнесла девочка, «мисс порядок», которую я знала по коротким встречам в группе продлённого дня одной из школ. Забыть её или перепутать с кем-то другим было невозможно: невероятно правильные, почти геометрически красивые черты овального лица всегда подчёркивались золотистой, ровной как английский газон чёлкой, и волосок к волоску причёской. Девочка смотрела на парня без страха. Даже с вызовом.

— Не думала, что ты, Син, до того измельчаешь! Взять в заложники кучу перепуганных детей и учительницу, вооружённую ручкой. Каким же храбрецом надо быть, чтобы…

Она не договорила. Син был уже рядом с ней, уткнув свой маленький пистолет в хрупкое плечо. Он нагнулся к её уху, продолжая угрожающе целиться в разные точки комнаты из своего тяжёлого ремингтона. Парень что-то злобно и желчно говорил, на что девочка практически не реагировала. Ничто не изменялось в её лице. Никакого страха не проглядывалось в серьёзных, суровых глазах.

Эта сцена каким-то образом вернула мне способность соображать. Я поняла, что то, что слышала «мисс порядок», она слышала не впервые. Ничего нового, вероятно, парень сказать ей не мог. А это означало, что они довольно тесно знакомы. Но вот к лучшему или к худшему было это обстоятельство — я сообразить не могла.

Я всегда была трусихой. В физическом смысле. Как я уже призналась, — я боялась водить машину. Я обходила стороной шумные, агрессивные сборища. Я не умела драться. Совсем. Могла пытаться вырваться, но не дать сдачи.

Но я не боялась начальства. Никогда и никакого. Ни партийного, ни административного, ни высокопоставленного, ни «мелкосошного», то есть непосредственного. Ни в СССР, ни в Америке. Ещё я не выносила, когда говорили неуважительно или уничижительно про мою Родину. Никогда я не подавала руки тому, кто называл «совком» мою родину, СССР и её граждан. На это я всегда скромно отвечала:

— Если Вы сами считаете себя «совком», то это — ваша проблема. Наверное, у вас веские причины ощущать себя совком. Но, извините, с «совками» я не общаюсь. С ними только веники дружат. Я лично из другой страны — СССР.

Такой же занудно-агрессивной я становилась, когда про мою Родину начинали говорить явную ложь. Тут меня могло «понести» во все тяжкие. И никаких страхов!

Это было для меня делом принципа. А принципы — вещь рентабельная. В это я свято всю жизнь верю.

— Ты, училка, что здесь вообще делаешь? Делишься опытом бурной юности в советских шайках: пионерских, как там у вас они назывались, отрядах? Наслышаны мы про ваши банды… Название-то какое придумали: пи-о-не-ры! Ухохочешься! Как бы «первые» из «первых». Знаем, чем вы там занимались!

— Да что ты, сопляк с промытыми мозгами, об этом можешь знать?!!! — меня прорвало совершенно помимо моей воли. Я выкрикивала слова вопреки дикому страху и всяким остаткам здравого смысла.

— Ты вообще знаешь, какой моя страна была после войны?!!! После того, как мы потеряли двадцать восемь миллионов человек?!!! Ты хоть можешь себе представить, сколько детей росло без отцов, сколько семей осталось без крыши над головой, сколько деревень и городков просто стёрли с лица земли?! И мы, пионеры, не брали в заложники безоружных людей, отыгрываясь на них за истерзанную Родину и трудное детство. Мы строили вместе со взрослыми новые дома! Мы высаживали аллеи деревьев на заброшенных пустырях. Мы помогали выжить самым бедным и беспомощным вдовам и старухам, потерявшим семьи на фронтах… А ещё мы пели и танцевали. Ходили в походы и плавали на байдарках. Кто хотел, занимался в авиа кружках или прыгал с парашютом. И все старались выжить вместе. Помочь друг другу. А не отобрать последнее. В том числе, жизнь.

Кричала я громко и точно без всякого уважения к нашему мучителю, но он молчал. Но молчал он не тихо или заинтересованно… Нет!!! Он почти раздувался от копившейся в нём ненависти и ярости. Наконец, она вырвалась наружу.

— Слушай, ты! Пионерка чёртова! Всё, что ты тут наплела, — это для развлекательного кино! Голливуд в чистом виде! Здесь, на этой земле, мы всё время живём в аду. Потому что есть только один настоящий ад — это родиться чёрным в Америке. Вот этого ты никогда прочувствовать не сможешь! Когда я родился, мать уже была законченной наркоманкой. Скоро её не стало. Братья состояли в банде. Все трое. А отец возглавлял самую крутую группировку в нашем микрорайоне. Все с ним считались. Все его уважали. Он всегда был для меня главным героем.

— И, наверняка, твой крутой отец и заработал себе славу и деньги, продавая те самые наркотики, от которых умерла твоя мать, — не без ехидства сказала я.

В следующую минуту я оказалась под прямым прицелом тяжёлого ружья.

— Ещё только вякнешь что-нибудь про отца — отстрелю твой поганый русский язык, — эти слова донеслись до меня глухо и неестественно мягко, как будто каждое было укутано в ватный кокон. Я молчала. Трусливо и безвольно.

— Ты хоть знаешь, почему у нас так много «гэнгов» и почему они такие популярные? В некоторые парни и девчонки в очередь стоят. Готовы любые испытания пройти, лишь бы в группу взяли. Ты об этом знала?!

Я тихо покачала головой «нет».

— Я сейчас любого здесь спрошу, что он о молодёжных и детских «гэнгах» думает, а ты слушай ответы. Внимательно слушай! — он ткнул дулом в мою левую руку.

Я послушно кивнула.

— Вот ты, малолетка с мышиными волосами. У вас в квартале банды есть?

— Есть, конечно, — ответил совсем маленький, сжавшийся в парту, мальчик.

— Ты сам хотел бы вступить?

— Да.

— Почему? Объясни тёте.

— Они крутые. С ними не страшно, всегда за своего заступятся.

Тут к моему изумлению, вызвался отвечать на вопрос парень лет 14 с оливковой кожей и бегающими чёрными глазами.

— Все знают, как они иммигрантам помогают. И вещи на первое время дадут. И комнатёнку для жизни находят. Да и потом… Только к ним и обращаемся: где подработать, как с долгами расплатиться или иммиграционной службе не попасться.

— Ну а ты чего молчишь? — злобно перевёл прицел на худого парня со стеклянными глазами захватчик.

— Гэнги нас защищают от копов и других бандитов. Даже некоторым старикам помогают. Да и купить у них всё можно по дешёвке: от мебели до продуктов и одежды.

— Конечно, — не удержалась я опять. — Одежда с убитых или мебель от должников всегда дешевле стоит. Я почувствовала оружейный металл прямо на щеке и судорожно закрыла рот.

— У вас в России все такие наглые?!

Я опустила глаза и не ответила.

— Ну а девчонки чего молчат? Вам-то уж точно есть что сказать. Тебе, например, — ружьё медленно повернулось в сторону чернокожей, очень полной девушки.

— Это правда, что ребята из банд много хорошего делают. Я осталась совсем одна в прошлом году. Братья сели в тюрьму. Отца в уличной перестрелке положили. А матери я с детства не знала. Так Син с друзьями полгода мне бесплатно еду носили. Потом комнату для жилья нашли. А теперь вот и работу.

— И всё это «за просто так»? — природная вредность тянула меня за язык, хотя я приказывала себе прикусить, даже надкусить его, чтобы не болтал чего не следует.

— А большие дяди и тёти, те, которые и власть, и деньги имеют, что-то делают друг для друга «за просто так»? Кто-нибудь знает хоть одного президента, которому «за просто так» Голливуд или Голдман Сакс денежки на выборы дают? Может, кто-то встречал важного дядечку или властную тётечку, которые «за просто так» в Белый дом или Сенат попали?

— В этом я тобой согласна, — искренне согласилась я. — А ты очень умный и, по всему видно, образованный парень. Ты где учился?

Тут ступор напал на нашего агрессора. И за него ответила «мисс порядок»:

— Син изучал полит технологии в Университете Беркли. Это там он стал таким бунтарём. Вначале, что бы он сам ни говорил, его отец и близко его не подпускал к банде. Он его учиться послал.

— Хватит! Всё это в прошлом! У нас сейчас есть «гэнги» нового типа: многонациональные братства. Настоящие братства. Ни чета этим шутовским группкам для богатых бездельников в Йеле или Принстоне. Если Американские власти не могут решить расовый вопрос, — мы сами его решаем.

— Удивил! — в очередной раз вылез наружу мой непокорный ум. — У нас в тюрьмах тоже все про национальность и расу забывают. Общая злоба и общий враг объединяют крепче, чем общая мечта и общая цель. Тем более, что ни той, ни другой, я думаю, при капитализме не бывает. Каждый — сам за себя.

Парень посмотрел на меня с удивлением. Помолчал. Спросил почти уважительно:

— Так Вы не считаете, что США — это страна равных возможностей и всеобщего благополучия?

— Да упаси меня боже так считать! У вас в этом году сорок девять миллионов людей за гранью бедности живут! Бездомных детей в одном Нью-Йорке больше, чем у нас в отдельно взятой республике, особенно на Каказе. Там их вообще нет. А преступность! В небольшом городке со 160 000 населения, четыре-семь кровавых преступлений каждый день! А сколько школьных стрелялок? Одна каждую неделю… Как по расписанию. Это что — страна, которая имеет право учить всех остальных, как быть счастливыми?

Парень дал мне высказаться. А потом со зловещей усмешкой спросил:

— Как насчёт ещё одной «стрелялки»? Самой кровавой и мощной за последние годы? Мы вас, малолеток, — он обвёл тяжёлым воспалённым взглядом младших ребят, — как в семью хотели принять. Вы же не нужны этой стране! Вы никому не нужны: дети алкоголиков, наркоманов и сутенёров! А вы предали нас! Поверили этой полицейской Лиге «Твой друг — полицейский»?! Вам что, мало наших спортзалов и стрельбищ? На приманку клюнули?

— Но мы хотим учиться! Хотим без стрельбы и наркотиков на жизнь зарабаты… — не успел договорить черноволосый мальчик, потому что в коридоре раздались громкие шаги. Шагали каблуки. А, значит, это была женщина.

Наш агрессор выскочил в коридор и разрядил оружие. Я и «мисс порядок» срочно набирали 911.

Звук выстрела прозвучал так громко, что часть ребят закрыли уши и стали прятаться, кто куда мог: под столы, в шкафы, кто-то побежал к окнам. Я сообразила, что выстрел показался таким оглушительным из-за эха, разнесшегося по пустым коридорам. Вместе с выстрелом мы расслышали женский крик: удивлённый и больше похожий на стон. Я выбежала за дверь кабинета. Бухгалтер лежала на полу, но крови видно не было. Наш захватчик, небрежно отодвинув тело ногой, нагнулся и осмотрел его. Потом улыбнулся и двинулся назад, в кабинет. Так как я стояла на его пути, он меня сильно и больно толкнул стволом ремингтона в спину и буквально заволок назад в класс.

Как только я вошла вовнутрь, я почувствовала на себе взгляд. Смотрела «мисс порядок». Смотрела вроде бы прямо на меня, но скосив глаза влево, к окну. Я проследила её взгляд. Вдали, за опрятной лужайкой, было заметно какое-то движение.

Боль полоснула по моей правой лопатке совершенно неожиданно. Как раз в том месте, где я к ней, так или иначе, привыкла: смещённые позвонки регулярно тренировали меня на выносливость, упираясь в какой-нибудь, особо капризный нерв. Я не успела понять, что произошло. Я потеряла сознание и тихонечко улеглась на пол. Стало спокойно и хорошо.

Глава 25. Летящая любовь, гангстерская вечеринка и телефонист с хвостом

Ламентия дочитала записку и, не пряча изумления в округлившихся глазах, обернулась назад. В последнем ряду кресел выделялся пассажир в ярком космическом наряде и звёздной маске. Сам Скайуокер почтил самолёт своим присутствием! Он радостно махнул рукой девушке и открыл лицо. Это был Расс!

— Ламентия! Я здесь! Рядом! — воскликнул парень так восторженно, что многие пассажиры прекратили переговариваться и обустраиваться в свои креслах и с добрым любопытством обернулись к кричавшему.

— Ламентия! Я с тобой! Я буду рядом с тобой всегда!

Расс сказал явно больше того, что собирался. Возможно, он сказал совсем не то, что готовился сказать. Но он произнёс те слова, которые так любим мы все: люди любой национальности, в любой стране и любого возраста. И потому весь салон эконом класса улыбался. Даже занятые предполётной подготовкой стюардессы нашли минутку для улыбки и поглядывали на «парочку» с пониманием и одобрением.

Не улыбался только Расс. Он в ужасе замолчал, когда понял, что и как он выкрикнул.

Потому что по плану, он всего — навсего должен был сказать Ламентии, что он тоже летит в Англию и будет недалеко от неё. И теперь в нём опять зашевелился Печальный Призрак: «Вдруг я её испугал? А что, если как раз этого — быть со мной рядом всегда — она и не хочет?»

— Расс! Как здорово, что ты здесь! — радостный голос девушки мигом освободил его от тоскливого плаща фантома.

— Молодые люди, — прошуршал мягкий немолодой голос рядом с Рассом. — Может быть, вы хотите поменяться местами? Я с удовольствием освобожу своё для очаровательной леди.

Предложение исходило от немолодого, изысканно одетого пассажира слева от Расса. Юноша посмотрел на Ламентию, и с уморительно умоляющей улыбкой приложил обе руки к сердцу. Девушка рассмеялась и стала пробираться к последнему ряду.

Пассажиры казались слегка оглупевшими и «подтаявшими». Никто не бурчал, не требовал особого внимания, не ругался. Никто даже не заметил, как самолёт взлетел!

— Взлетели прямо как на крыльях любви! — прошелестел мягкий голос пассажира, отдавшего своё место Ламентии. — Не заметили, как и когда!

Посыпались шутки:

— Слава богу, что на любовных крыльях, а не в любовной лихорадке. А то, так бы протрясло!

— Будем надеяться, что крылья крепкие: чтобы хватило сил помахать ими до Лондона.

Все стали смеяться. Атмосфера в салоне становилась всё теплее и расслабленнее.

— Как ты здесь оказался? — любопытство так и искрилось в глазах и сложенном потешным бантиком полуоткрытом ротике девушки.

— По направлению регионального центра Бойскаутского движения.

— А зачем центру посылать именно тебя и именно в Ливерпуль?

— Центру незачем. А вот шерифу так спокойнее. Ты же проходишь как главный свидетель по делу твоего брата. И мне он доверил тебя охранять. И еду я не в Ливерпуль, а в Манчестер. Там, на базе их знаменитого университета, состоится сначала слёт лидеров движения, а потом я пройду курс «Выживание в экстремальных условиях». И ещё отец мне дал денег на 10 часов «Профессиональной фотографии».

— А я буду жить прямо напротив колледжа. Винсия договорилась с другом, который изучал в Америке сравнительное религиоведение, что он мне выделит второй этаж в своём доме.

— И что ты знаешь об этом друге? — настроение Расса стало слегка подкисать.

— Только то, что он богатый отпрыск аристократического клана. Ну, знаешь, из тех, что никогда в жизни не работали.

— А учились в Итоне либо Хэрроус.

— Вот и не угадал. В Уинчестере.

— Ну и чем он занимается?

— Учится то там, то сям. Для персонального «становления и развития». Вечеринки устраивает для друзей. Ведь у него свой дом. Путешествует. Вроде бы пробует рисовать.

— Ладно, будет интересно взглянуть, как аристократы живут и развлекаются. Сегодня четверг, а слёт начинается в воскресенье. Так что я пару дней с тобой рядом проведу, если ты не…

— Здорово! Я вся испереживалась: сумею ли я поладить с этой «голубой костью»? Как надо себя вести в высшем, так сказать, благородном обществе. А с тобой мне ничего не страшно. — Расс, а почему ты почти два года в этом дурацком образе «Печального призрака» пребывал.

— Ты хочешь знать правду? Или ждёшь правильного, вежливого ответа для поддержания разговора?

— Конечно, правду. В нашем «приговоре дружбы» с Саният и Винсией не принято говорить что-то из вежливости. Или мы выкладываем всё, как на кушетке психоаналитика, или молчим. Пока не «созреем» для разговора.

— Я надел этот наряд, чтобы закрыться от всех: от любопытства, от ненужных советов и слишком прямых вопросов. Ты, наверное, замечала, что те, кто гордится своим умением задавать вопросы «прямо в лоб» даже не замечают, что их вопросы почти всегда грубые и топорные.

— Но почему ты вдруг решил «закрыться»?

— Потому что два года назад я обнаружил в себе кое-что, что было лучше скрывать от всех.

— Ты узнал, что ты маньяк или вампир по призванию? — Ламентия прошептала вопрос, слегка отодвинувшись от парня и открыв глаза так широко, что ресницы упёрлись частоколом чёрного штакетника в верхние веки.

— Я узнал, что на свете есть кто-то, кто для меня важнее меня самого.

— Ой! Я понимаю. Это когда хочешь всё в себе отдать другому человеку. В вечное пользование. А от него получать то, что он хочет и может дать. Иногда очень мало. Иногда — одни колючки. Зачастую — ничего. Но всё равно отдаёшь. Пока не кончишься… Не станешь пустым…

— Опустошённым, вернее сказать. Умному человеку с большим сердцем не грозит остаться пустым. Иногда даже полезно отдать ненужное или лишнее. Чтобы осталось только главное и самое человеческое.

— Да, ты прав. Почему ты всё-таки костюм на себя водрузил? Странный способ решить любовный вопрос.

— Наверное, от бессилия. Мне казалось, что к Шуту, да ещё призрачному, не будут приставать с расспросами. Ведь у нас, американских парней, принято быть крутыми, холодными, сильными и непоколебимыми. Всякие слабости, печали, переживания высмеиваются. А так от меня все отстали. И в этом образе я мог чувствовать, грустить, не ржать над любовными неудачами или, наоборот, победами друзей. Ведь парни только об этом и говорят! Всё время! Меня от этих «откровений» мутит.

— Ну а она? Та, которая для тебя важнее тебя самого… Она это понимала?

— Нет. Она и не догадывалась. У неё столько кавалеров было! И почти все — легковесные кузнечики на слишком длинных лапках. Так, чтобы отталкиваться шутя, без усилий, и прыгать далеко-далеко. И каждый раз — на новую травинку или цветочек. Или, если повезёт, так сразу на новую полянку.

— Так почему ты с ней не поговорил?

— Потому что боялся. Боялся отказа дружить. Боялся безразличного взгляда. Боялся холодного, или раздражённого ответа: «Ты что себе напридумывал, чудак? Даже не думай…»

— А почему ты всё-таки снял костюм?

— Перестал бояться. Понял, что главное в жизни — это знать свою точку нахождения. Узнаешь её — узнаешь и точку отправления. В будущее. Иначе можно зависнуть в неопределённости и так привыкнуть к этому «газообразному» состоянию, что всю жизнь будет ветром удач и неудач, то попутным, то встречным по жизни носить. Я всё-таки хочу сам дороги и маршруты выбирать.

— Как сейчас?

— Пожалуй.

Ламентия посмотрела на юношу таким пристальным, понимающим взглядом, что он опустил глаза. Но в следующую секунду ответил на взгляд широкой, мальчишеской улыбкой.

— Ты такой приятный! И особенный. С тобой легко и естественно. Притворяться не надо.

— С тобой тоже. Я сейчас такой, какой есть. И мне не надо казаться ни глупее е, чем я есть, ни умнее и значительнее.

Девушка взяла его руку и вложила в неё свою маленькую, узкую ладошку.

Расс вздрогнул и обмяк. Он парил в невесомости, не ощущая своего тела.

— У меня приступ счастья, — вдруг понял он. — Острый приступ. Как вспышка боли, от которой теряешь сознание.

Восторг пронзил его насквозь. Думать не хотелось. Двигаться он и не пытался. Получалось только чувствовать. И он знал, что это мгновение пронзительного счастья он не забудет никогда.

«Такие моменты даются не всем. Ценить их бесполезно. Также бесполезно, как пробовать забыть», — промелькнуло в его голове и исчезло.

Он взглянул на Ламентию. Встретился с ней взглядом. Улыбнулся по-щенячьи радостно и восторженно. Он и чувствовал себя глуповатым щенком, который так долго был в доме один, что при появлении хозяйки готов был выпрыгнуть из своей шерсти и отвинтить себе хвост, демонстрируя преданность. Готов скулить от счастья, зная, что пришла та, которую он ждал и которой нужен.

В следующую минуту в мозгу запульсировала мысль: «Любовь — это, наверное, самое сложное, что есть на земле. У меня всё тело так налито чувством, что я себя ощущаю отяжелевшим от любви. Даже шевельнуться трудно. А, в то же время, на сердце и в голове так легко, что можно попробовать взлететь». Расс затих, боясь разрушить момент.

Девушка тоже притихла. То, что она ощущала, не было новым для неё. Она не раз парила над реальностью в упоении влюблённости. Но никогда до этого момента Ламентия не чувствовала себя так нужной другому человеку. Просто необходимой. Хотя бы для того, чтобы его жизнь продолжалась. Обычно, мгновение взлёта было для неё и мгновением подготовки к жёсткой посадке. Она не знала, почему она именно так воспринимала начало влюблённости. Она никогда не пыталась приготовить «подушку безопасности» или вывести отношения на мягкую поляну безразличия, чтобы «самортизировать» падение. Всё наоборот: она ни на секунду не забывала о том, что падение неизбежно, а возврат к действительности будет больным и жестоким.

Но сейчас она просто парила, пренебрегая всеми законами гравитации. И улыбалась счастливой детской улыбкой. Она читала такой тёплый восторг в глазах Расса, такую преданность и готовность «служить», что её всегдашний страх впустить в сердце нежность и любовь, сдался и затих.

Вскоре на место смятения и эмоционального шока (так назвал это Расс) пришло голодное желание говорить. И слушать. И понять друг друга.

— Ты помнишь тот давний урок о любви, когда в классе разгорелась яростная дискуссия?

— Конечно, — с самоиронией ответил юноша. Он тогда был единственным, кто так и не раскрыл рот, спрятав неутешительные мысли за клоунской маской печального Паяца.

— Мы говорили о стандартной, типичной интерпретации любви в американской социологии.

— Помню. Тогда миссис Ти сказала, что американские эксперты считают, что любовь — это просто идея. Абстрактная идея. Но её можно воплотить в реальность через служение. Потому что служение другому человеку и есть любовь.

— Джесс, наш староста, заявил, что так оно и есть. И ни умнее, ни лучше, чем это сделали американцы, любовь объяснить нельзя.

— Тришка тогда, помню, вскочила со своего места и начала возражать. Она считала, что ни служение, ни прислуживание показателем любви быть не могут. Она стала высмеивать социологический метод, которым предлагается измерять любовь. Назвала всё это «бухгалтерской чушью».

— Ага, помню. Нам миссис Ти раздала позже опросники, и мы должны были заполнить их, исходя из своих наблюдений за отношениями родителей, или старших женатых сестёр-братьев.

— Да хоть семью бабушки с дедушкой или соседскую предлагалось понаблюдать, отметить свои наблюдения в опросном листе и сделать выводы позже, на уроке, когда нам дадут «ключ» с толкованием ответов.

— Тришка тогда только взглянула на формулировки и заявила, что большей глупости в жизни не видела. А ты помнишь эти вопросы?

И они принялись взахлёб называть те, что каким-то образом задержались в их молодых головах

— Сколько раз в месяц муж «выводит» жену покушать вне дома?

— Моет ли муж посуду столько же раз в неделю, сколько жена?

— Сколько раз за день он целует её в щёчку?

— Сколько раз за завтрак жена подливает ему горячего кофе?

— Как регулярно муж покупает новый пылесос и посудомоечную машину?

— Сколько денег из зарплаты выделяет на подарки жене?

— Переодевается ли к приходу мужа жена? Сколько раз в неделю?

— Сколько раз в неделю она готовит или покупает его любимые блюда?

— Сколько часов в неделю каждый занимается детьми?

На парочку напал смех. С каждым вновь припоминаемым вопросом им становилось веселее. Наконец, Девушка серьёзно спросила:

— А что ты думаешь о любви? Её можно измерить? Подсчитать? Вывести среднее арифметическое?

— Нет, нельзя. Я убеждён, что нельзя. Моя бабуля всю жизнь мужу истово служит. У социологов рука бы отсохла отмечать всё, что она для него делает. А он «служит» ей как раз в положенных, общепринятых рамках: пару раз в неделю посуду помоет, обязательно в щёку чмокнет перед уходом, в ресторан регулярно выводит, подарки дорогие покупает. И совсем её не любит. У него постоянно молодые подружки. Он ей всё время лжёт: о командировках, о деньгах, которые куда-то инвестировал, а на самом деле очередной подружке квартирку купил. Ну, и всё в этом духе. И бабуля чувствует эту нелюбовь всю жизнь. Он и женился, чтобы партнёром в фирме её отца стать. Бабушка всё время болеет и как-то усыхает. Ни блеска, ни жизни в глазах. Её собственная тень в солнечный день живее выглядит, чем она.

— И я этим измерениям ни капли не верю. Как часто дамочки вздыхают и охают: «Ах, какой у тебя правильный и заботливый муж! И с детьми на велосипедах катается! И кольца тебе новые к каждой годовщине покупает! И дом раз в месяц пылесосит! Чудо, а не мужчина!». А я загляну в глаза этой счастливицы, и мне становится либо неловко, либо страшно. Не глаза, а мутное, затянутое зелёной тиной тоски высыхающее озеро. Там даже для слёз места не осталось. Слёзы же обычно чистые, хрустальные. А у этих «любимых» жён только, наверное, желчь, если бы могла, глазами выходила.

— Тут ещё кое-что надо учитывать. Хитрый партнёр, неважно кто, становится с пять раз внешне заботливее, как только начинает изменять своей половине. И если в этот период к этой парочке в дом придти с социологическими наблюдениями, то получится, что счастливее семьи не бывает: виноватая сторона и посуду чаще моет, и пылесосит с энтузиазмом, и в магазины бегает или ездит, даже когда необходимости нет…

— Я согласна. Потому что в сто раз легче вымыть кастрюлю, чем посмотреть в глаза с любовью.

И они взглянули друг на друга. И замолчали. И тихо держались за руки до конца полёта, который незаметно подходил к концу.

В Лондоне им нужно было добраться до вокзала Юстон, с которого ходили поезда в Ливерпуль. У обоих билеты были куплены заранее. Оставалось до него, до вокзала, доехать. Но им помог тот изысканно одетый пассажир, который поменялся местом с Ламентией. Его встречал шикарный Кадиллак с водителем, и он любезно подвёз парочку к нужной улице. Он оказался как раз одним из тех вечно путешествующих и саморазвивающихся аристократов, которые, если и делают что-то полезное, то делают бесплатно. Их «патрон» издавал книги, в основном, философского характера. Строил выставочный центр, конечно, его имени, где планировал дать площадки молодым, безденежным художникам и даже мастерам граффити. В общем, разговор с ним ребятам понравился. Да и сам он внушал уважение. Так же, как его убеждённость в том (впрочем, слишком популярная в Британии, чтобы быть оригинальной), что любой труд за денежное вознаграждение порождает продажную психологию.

До Ливерпуля доехали за пару с лишним часов, не успев ни заскучать, ни устать.

Там их встречал друг Винсии. Они заметили высоко поднятую табличку с именем Ламентии, переглянулись… и, зажав почти истеричный смех в сомкнутых губах и неестественно прищуренных глазах, подошли к встречавшему.

— Я — Год! — протянул руку очень тощий, очень длинный, весь в чёрном, юноша.

На его голове возвышался классический джентльменский котелок, в руках, брызгая вспышками инкрустированных камней, покачивалась трость, узкие чёрные брюки заканчивались такими же штиблетами, а чёрный смокинг поражал разлетающимися от ветра длинными полами. Густо накрашенные чёрным глаза смотрели вежливо, но снисходительно. В юноше было столько самоуверенности и хорошо осознаваемого превосходства (хотя и непонятного происхождения), что Ламентия возблагодарила шерифа и господа бога за то, что с ней был Расс.

— Сегодня четверг. Значит, первый день наших знаменитых студенческих вечеринок. Вам, можно сказать, повезло. Попасть на крутую и отрывную британскую вечеринку удаётся не всем.

— Или наоборот. Не удаётся её избежать, — уверенно возразил Расс.

— Что ты имеешь в виду?

— Да все те ваши вечеринки в Испании, на Ибице, в Риге, Праге, от которых пол Европы стонет. С падениями с балконов, оборванными панелями, тротуарами, превращёнными в туалеты, и кучей жертв.

— Да это же и есть кайф! Высший класс! Жизнь так зарегулирована, так скучна, дружище, — он посмотрел на Расса как на всем надоевшего, занудного учителя, и продолжил. — Умение побороть в себе послушного обывателя — это умение есть только у тех, кто знает себе цену. Другим не дано.

— А! Так ты всё-таки из Итона, — вступила в разговор Ламентия. — Это же основной лозунг Итона, а не Уинчестера:

«Мы здесь для того, чтобы осознать свою ценность»

Но ты знаешь, это слово, «ценность», можно ведь и попроще истолковать. Просто как цена.

— Ух, ты! — совсем не обиделся англичанин. — Редчайший случай — встретить умную американку. Я польщён тем, что ты будешь жить в моём доме.

Парень церемонно поклонился, не заметив, как чуть ни лопались от смеха щёки девушки, и пригласил их в свою машину.

Дом, в котором обитал хозяин, был старым, узким и вытянутым вверх, как пенал. Перед ним лениво лежал, радуя глаз, типичный английский газон: ровный, скучный и похожий на искусственный. Но очень зелёный!

На калитке дома висел плакат: «Вечеринка в стиле „Gang’s Party“. Ожидаются гости из Америки. Вход свободный».

Едва увидев слово Gang, Ламентия решила ещё раз позвонить миссис Ти. Ведь она в тот вечер была на собрании этих самых «gangs» и почему-то не отвечала на звонки. Когда и в этот раз не удалось дозвониться, девушка заволновалась. Но не успела ничего сказать Рассу, потому что красочная толпа вновь прибывших гостей окружила её и потащила в дом.

Ламентия зашла и замерла. Если и не в страхе, то в неприятном ощущении опасности.

Гостиная была полностью чёрной. Даже картины на чёрных стенах выделялись только серым оттенком рамок. Люстра, свисающая с потолка так низко, что лучше было не пытаться под ней пройти, состояла из чёрных трубок-змей с высунутыми, такими же чёрными языками-лампочками. Только свет, образующий зловещий рисунок на светло-фиолетовом ковре прямо под люстрой, был не чёрный. Неяркий, самый обычный электрический свет.

Хозяин, извинившись, оставил гостей одних и пошёл в поисках кота, которого в такие шумные дни запирал в небольшом подвале — бильярдной. Чтобы не крутился под нетрезвыми ногами.

Ламентию усадили на чёрный диван, дали в руки чёрную кружку с почти чёрным элем, и принялись расспрашивать об Америке. Расса окружила кучка крикливо одетых, вернее, вульгарно полуодетых, в стиле 20-х годов девушек, и она потеряла его из виду.

Девушка поняла, что среди гостей не было ни одной трезвой души. Она не могла понять, как это могло быть: ведь вечеринка только начиналась. Тогда она напрямую спросила одного из особо нетрезвых гостей:

— Как вы все умудрились напиться за пять минут?

Шум стих, потом перешёл в смех.

— На английские вечеринки принято приходить, изрядно выпив до неё. У нас такая культура. Называется «pre drinking».

— А иностранные студенты тоже обязаны так делать?

— Нет. Не обязаны. И некоторые даже так не делают.

К дивану подошёл симпатичный, со слегка смуглой кожей парень.

— Привет! Я Алекс, из Греции. Учусь в Манчестере, а здесь — на недельной практике.

— И что ты изучаешь?

— Буду инженером электронщиком. Учат в Манчестере великолепно. С первого курса преподают самые опытные специалисты из крупных компаний. А со второго мы работать начинаем. Я, например, в компании Бентли практику прохожу. А по ночам зубрю. И мне уже место в Бентли предлагают. Друзья в Греции о таком и мечтать не могут.

— Это здорово! — искренне порадовалась Ламентия. — А жить здесь, в Англии, тебе нравится.

— Нет. В основном, нет.

— Почему?

— Очччень скууучно! Поговорить не с кем и не о чем. Преподают здесь только специальные дисциплины. Замечательно учат. Но кроме своей специализации, студенты ничего не знают и ничем не интересуются. Мы ведь в Греции учим и философию, и историю с политологией, и географию, и социологию. Даже мифологию и поэзию, чёрт побери. Неважно, кем ты будешь, но должен быть широко образованным. Здесь всё наоборот. Только аристократы да дипломаты своим общим развитием обеспокоены.

Я так и не решил для себя, какой подход правильнее.

— И никогда не решишь! Потому что с точки зрения эффективности, — конечно, английский подход. Или наш, американский. А с точки зрения обыкновенного человеческого счастья — он не работает. Ваш, греческий, или русский, например, более человечные. И люди из Греции и России — широко образованные, интересные, живые. Но экономики в таких странах обычно менее эффективные. В общепринятом смысле.

— Слушай! А это мысль! Мне один умный англичанин, женатый на русской, сказал:

«Англо-саксонская культура — культура мужская. И амбициозные мужики в ней чувствуют себя превосходно. Но вот женщины в ней либо вянут, либо на мужиков становятся похожими. Это общества, ориентированные на действия, на жёсткую конкуренцию и победу любой ценой. Женщинам и детям в ней холодно и неуютно»

— И как же он свою проблему с русской женой решил?

— Нашёл работу, которая требует связей с русскими партнёрами. Жена с двумя дочками наотрез отказались жить здесь. Он туда, в Москву, в длительные командировки ездит. Иногда, летом, она сюда детей привозит. На курсы английского и поездки в Северную Ирландию. Ей там понравилось.

В этот момент что-то тяжело ухнуло за стеной дома. Часть парней, наконец, оставили Ламентию в покое, и ринулись к двери. К ней сумел пробраться Расс, слегка бледный и растерянный.

— Что там случилось? — схватила его за руку девушка.

— Наверное, кто-то по старой доброй английской привычке с балкона упал, — не без ехидства ответил парень.

И он угадал! Через минуту окровавленного, но живого паренька в костюме Аль Капоне, внесли в комнату и положили на ковёр. Скорую уже вызвали. Парень выглядел ужасно: левая, сломанная рука уставилась в люстру огрызком кости. Штаны, которые прежде заносчиво нависали на гангстерские мокасины, были изорваны в клочья. Неяркий свет выхватывал странно вывернутую вовнутрь левую коленную чашечку, от которой во всех направлениях расходились кровоподтёки и рваные куски кожи.

Не успела Скорая увезти парня, как стало плохо двум барышням. Ламентия повела их в туалет, но, едва зайдя, выскочила оттуда с приступами тошноты. Весь унитаз и раковина, а частично и ванна, были покрыты рвотными массами: розовыми, бледными и местами зеленоватыми.

— Что, испугалась? — ни грамма не смущаясь, спросил её Год. — У вас же, В Америке, тоже все девчонки так делают: сначала наедятся и напьются до отвала, а потом таблетку в рот — и всё наружу выпускают. Ладно, идите в другой туалет, в конце коридора. Там ещё никто «на диету не садился».

Второй туалет блистал чистотой мрамора и пах тропическими фруктами. Но всё-таки уступал классическому американскому туалету. Не зря ведь в США слово «уборная» вообще не употреблялось. Вместо этого вульгаризма американцы говорили «комната отдыха». И название было точным: тут хотелось задержаться и отдохнуть. Большие, сверкающие белоснежной чистотой туалеты поражали размерами, комфортом и продуманностью. В них было всё, что может понадобиться подуставшему посетителю: душ, большие бумажные полотенца, аптечка, приятный запах, часто — скамеечка для посиделок. Некоторые комнаты отдыха предлагали своим гостям насладиться тихо звучащими мелодиями классической музыки. Так что, английский туалет Ламентию не поразил.

Она быстро умыла девушек, нашла в медицинском шкафчике нашатырь, понюхав который обе гостьи вздрогнули и осмотрелись вокруг себя вполне осмысленно.

— А где мы находимся? — вяло спросила брюнетка с мехом тушканчика на оголённых плечах и такими же меховыми манжетками. — В больнице?

— Да нет! В доме Года, — успокоила барышню Ламентия.

— Но у него, же старый, давно немытый и нечищеный туалет. Настоящий сортир! А здесь прямо прибежище для уставшего путника.

— Это второй туалет. Лично для хозяина, — изрекла заплетающимся языком её подруга.

Пойдём, выскажем Году своё «фи» за то, что американку он, видите ли в личный интимный кабинет пустил, а нас… Ну сама знаешь…

Она, видимо, сказала всё, на что была способна, учитывая её состояние.

Ламентия решила, что её миссия выполнена и оставила подружек наедине друг с другом, белым унитазом и такой же белой раковиной.

Как только она открыла дверь в коридор, её оглушили непонятные звуки: топот удирающих куда-то ног, крики и команды остановиться. Причём, последние звучали уж очень профессионально. Так обычно говорят полицейские.

В следующий момент её кто-то сгрёб в объятия и потащил в туалет, из которого она только что вышла. Внутри, не успев возмутиться, она поняла, что это был Расс.

— Что случилось?! Почему ты закрываешь дверь на замок?!

— Помогите! — завопили, вернее, пропищали пришедшие в себя англичанки. — Нас захватили! На помощь!

Расс не позволил им вволю поупражнять только что прочищенные горла и просто закрыл широко открытые рты руками.

— Вам, что, хочется с полицией поговорить? Объяснить, заодно, кто флайеры соседям в гараж кидал. Или почему все по очереди с балкона падают? Хорошо, что этот, второй, спикировал на клумбу. Жив и здоров. Только с головой проблемы. Да, видимо, они у него давно там завелись.

— Но почему полиция здесь? — не унималась девушка с тушканчиком.

— Наверное, соседи вызвали…

— Чушь какая-то. Не могли они никого вызвать! Мы и покруче вечеринки здесь устраиваем. Отец у Года — член Парламента. В жизни никто с ним не связывался.

Тут обе озлились лицами, подозрительно и с неприязнью уставились на американцев.

— Это кто-то из вас позвонил?! Лучше сами признавайтесь, не то наши ребята с вами по-другому разберутся.

— Как я могла позвонить, если ваши головы под холодной водой промывала последние четверть часа? — возмутилась Ламентия.

— Значит, это он, — ткнули протрезвевшие гостьи в грудь Расса, не забывая при этом выглядеть как крутые «рэпперши». Руки описали впечатляющий полукруг от поднятых плеч, а пальцы смотрели вперёд холодно и агрессивно, как дуло пистолета.

— Да бросьте вы глупости говорить! Я, к стыду, даже не знаю, как у вас, в Англии, полицию или службу спасения вызвать. 911 у вас точно не работает.

Этим же вопросом — кто вызвал полицию — были озабочены все, кто не успел убежать из гостиной. Добродушный полицейский, поговорив с соседями, был уверен, что никто из них не звонил. Да он эту версию отбросил сразу. Дома на этой улице были известны экзотическими сборищами, экстравагантными выходками хозяев и гостей уже давно. Причём, все друг друга терпели. Так сказать, по умолчанию.

Хозяин недоумевал больше всех. У ребят были мобильники, а звонок поступил со стационарного телефона. До него ещё надо было добраться! Потому что отец Года установил его в бильярдной, в подвале.

Туда и направился Год в сопровождении стражей порядка.

Дверь оказалась приоткрытой, а из щели тянулись местами изгрызенные, местами изжёванные провода. Телефон выглядел не лучше: он валялся на полу, коробка с микрофоном выглядела явно пострадавшей. Как будто телефону попытались открутить голову, но не довели дело до конца. Между тем, на экране стояли в ряд цифры: 999, 999, 999. Номер полиции. Кота поблизости не было. И тут до всех дошло!

Звонил кот!!! Как он умудрился три раза подряд колошматить лапой по девяткам, — останется загадкой. А говорить ему ничего и не пришлось. В местном отделе полиции сразу высвечивался стационарный номер звонившего и определялся адрес.

Громогласный хохот облегчения раскатывался по дому. Докатился он и до туалета, в котором выясняли отношения «жёсткие девочки» (так англичанки назвали себя сами) и «заезжие» (авторство то же). Вслед за смехом раздался другой звук: жалобно-истеричный. Кто-то снаружи стучал и царапался.

Расс обнаружил огромного полосатого котяру, едва открыв дверь. Кот, в полном осознании того, что натворил, прыгнул ему на руки и спрятал голову под мышкой Расса. Он рассудил правильно. Лучше «выступать одной командой» с кем-то покрепче, чем предстать перед «судом» в своём хвостатом одиночестве.

А отвечать было за что! После борьбы с чёрным пластмассовым чучелом коту захотелось чего-нибудь помягче, посочнее и повкуснее. Так что он толкнул дверь, которая открывалась наружу, и мягко, по стеночке, прошествовал в кухню. А там… На столе…

Он начал с рыбных сэндвичей (даже котам известно, как полезна жирная рыба для густоты хвоста), а закончил колбасой и кусочками курицы, которые аккуратно смахивал лапой с разных пицц. Особенно с тех, что без кетчупа: его он терпеть не мог.

Так что котяра благодушествовал, но слегка переживал: остальных-то он к столу не пригласил!

Но с Рассом ему было спокойно. Так главный герой вечеринки и предстал перед публикой: на троне из рук Расса, с поднятым вверх красивым хвостом и спрятанной в раскаянии головой. Он тут же ошалел от внимания: с ним мурлыкались (он в жизни не мог подумать, что люди так быстро могут выучить кошачий язык), ему улыбались, его гладили и передавали друг другу как футболку с логотипом Ливерпульской команды. В едином порыве все, включая копов, вдруг запели «Ты никогда не будешь одинок» — гимн ливерпульских болельщиков, хотя и американского происхождения. Все улыбались, благодушествовали и смотрели друг на друга с симпатией.

Ламентия вспомнила один урок, на котором они спорили и роли домашних животных. Тогда Саният сказала:

— Маленькие животные нужны для радости. Для смеха. Большие — для того, чтобы научиться заботиться, дружить и понимать друг друга. Даже без слов.

Глава 26. Травмы механические и сердечные и уроки А. С. Пушкина

Большая светлая комната в гостеприимном доме Саният вибрировала тревогой. Вся её семья собралась на семейный совет. Причины тому были две, но похожие: ни Ламентия, ни миссис Ти не отвечали не телефонные звонки. Телефон миссис Ти, которая должна была организовать дискуссию и дебаты с членами, или возможными членами, детских и молодёжных банд молчал уже четыре часа. Ламентия была недоступной с первого момента прибытия в Англию.

Винсия нервничала больше остальных. Саният всегда была и будет среди людей, которые её любят. Она выросла в культуре, где близкие и даже не очень близкие люди никогда не оставляют друг друга один на один с бедой или проблемой.

А у неё, кроме Ламентии и самой Саният, не было никого. В некоторых делах она могла рассчитывать на миссис Ти, — так и та куда-то исчезла и не отзывалась.

— Первое, что надо сделать, это узнать, в каком именно Центре находится миссис Ти.

Спокойный, неторопливый голос отца Саният прорвал липкую паутину её расползающихся мыслей.

— А как мы можем узнать? Она никому не сказала, куда едет.

— Узнать можно у того, кто её послал на эту встречу, — мягко поддержала мужа Лина.

— А как узнать, кто её туда послал?

— Для этого, я почему-то думаю, нам и даны мозги, — вступила в разговор Саният.

— Обычно трудными подростками занимаются две организации, — продолжал рассуждать глава семьи.

— Да, либо Служба Защиты Детей, CPS, либо специальный отдел полиции, — уверенно сказал старший сын.

— Лина, ты когда-нибудь слышала, чтобы миссис Ти сотрудничала с CPS?

— Нет. Никогда. Она не раз возмущалась ими. Ей не нравилось, как безответственно и бездушно они размещают детей в патронажных семьях. Даже не обсуждая возможность усыновления. Но я ни разу не слышала, чтобы она с ними что-то планировала или собиралась какое-нибудь мероприятие проводить.

— Тогда остаются копы. И кто у нас главный коп? И самый известный?

— Шериф! — отозвались девочки хором. — Звони, для начала, Джессу. Может быть, он в курсе, — кивнула Саният в сторону Винсии.

Винсия набрала номер Джесса и с кислым лицом выслушала набившую оскомину фразу: «Абонент недоступен».

— Похоже, сегодня день под слоганом «Отдохни без меня! И я по тебе не соскучился», — попробовал пошутить второй брат. Но никто не улыбнулся.

— А давайте позвоним прямиком в полицию! Там хотя бы живой дежурный должен не телефоны отвечать, — предложил отец Саният.

Лина кивнула и стала набирать номер со стационарного телефона. Почему-то так ей показалось надёжней.

— Алло! Вы не подскажете, как связаться с шерифом? Для чего? По важному делу…

Лина обожгла собравшихся горячим вопросом голубых глаз, прося подсказки.

— Это связано с учёбой его сына, — неуверенно соврала мать семейства и порозовела. — Сейчас свяжет меня с ним, — шепнула она собравшимся.

— Это мать Саният и хорошая знакомая миссис Ти. Мы её потеряли. Вот уже почти четыре часа, как она не отвечает на звонки. Хорошо, жду.

Она повесила трубку. Было заметно, как дрожала её рука.

Все нетерпеливо поглядывали на старинные настенные часы, считая минуты. Прошло пять, потом десять, пятнадцать минут. Часы громко отстукивали время с таким же упорством, с каким молчал телефон.

От телефонной трели все вздрогнули. Лина бросилась к тумбочке с аппаратом, но тут же остановилась. Звонил чей-то мобильник. Домашний телефон уныло безмолвствовал.

— Ламентия! Ну, наконец-то! — оживший, полный надежды голос Винсии внёс живинку в унылую атмосферу ожидания. — И где ты пропадала всё это время? Всё у тебя хорошо?

— Отлично! Но не без сложностей и приключений. Я в таком шоке от всего, что за это время случилось, что впервые поняла миссис Ти. Помнишь, как она объясняла нам, почему её культурный шок всегда с ней и никогда не отпускает? Так ведь я в родственную по языку, культуре и менталитету страну приехала. И всё равно все мысли и чувства спутаны.

— Ну а Расс с тобой? С ним у тебя как?

— Расс здесь. Привет всем вам передаёт. С ним у нас всё хорошо. Правда, не уверены, что англичанам с нами так же хорошо. Ты, Винсия, в такую меня компанию отправила!!!

— Что, Году удалось тебя чем-то поразить? Я на это и рассчитывала. Лучше культурный взрыв, или как ты там его называешь, чем унылое однообразие.

— Не уверена. Но было интересно. Напишу по электронке. Кстати, о миссис Ти. Передайте ей и Фанки сердечное спасибо за всё, что они для меня сделали. Ну и шерифу, конечно.

— Ты представляешь! Миссис Ти как раз сегодня пропала. Я сейчас у Саният дома. У нас нечто вроде совещания. Решаем, как её найти. Уехала на какую-то встречу с молодыми «гангстерами» — и всё. Не откликается. А теперь и шериф замолчал. Обещал перезвонить, когда новости будут, и молчит. Ужас! Ни одна утешительная мысль в голову не приходит.

— Я-то думала, что круче событий, чем у нас здесь, трудно представить. А у вас вообще криминальная драма.

— Вот именно! Мне даже плакать хочется. Хоть бы драма, а не траге…

Зазвонил стационарный телефон, и Винсия срочно попрощалась с подругой.

— Спасибо, что вовремя потревожили меня, миссис Лина — немного устало баритонила трубка. — Мы прибыли хоть и поздновато, но не поздно, на место происшествия. Не буду утомлять вас подробностями. Миссис Ти позже сама всё расскажет. А сейчас она в травмпункте. У неё повреждено плечо и защемлён нерв. Она пережила сильный эмоциональный и болевой шок, так что ей требуется отдых. Завтра утром она уже будет дома. Ну а пока спит. Всё же они пробыли четыре часа в заложниках! Такой опыт даром не проходит.

Лина серела и без того бледным лицом с каждым новым словом шерифа.

— Благодарю Вас за звонок и за то, что держите нас в курсе событий. Мы это ценим. До свидания.

Все молчали. Кто и кого взял в заложники? Почему?

Решили включить телевизор и послушать местные новости.

Передавали «Breaking News», Горячие новости:

— Несколько часов назад в Центр дополнительного образования проник вооружённый травматическим пистолетом и двадцати четырёх зарядным ремингтоном молодой человек. Он ворвался в актовый зал, где проходила дискуссионная встреча с проблемными подростками. Мероприятие курировалось Лигой Полицейских «Твой Друг». Юноша оказался видным членом уличной банды, контролировавшей пять самых бедных кварталов Сан Диего.

Гангстер произвёл несколько выстрелов по экрану, где в тот момент демонстрировался известный фильм «Цвета» о борьбе полиции с детской уличной преступностью. Затем злоумышленник взял на прицел участников собрания и продержал их в помещении около четырёх часов, угрожая расправой в случае сопротивления.

Перед задержанием, проведённым местными полицейскими, преступник ранил в голову бухгалтера центра, которая направлялась в актовый зал. Так как выстрел был произведён из травматического оружия, её ранение рассматривается медиками как не несущее угрозу жизни. Также пострадала преподаватель, курировавшая дискуссию. Её травмы вызваны механическим воздействием и не являются тяжёлыми.

В настоящий момент преступник арестован. Возбуждено уголовное дело по статье «Насильственное удержание в заложниках и нанесение телесных увечий». Мы вас будем держать в курсе расследования.

Лина обняла девочек и долгим, значащим взглядом посмотрела в глаза мужу.

— Знаю, знаю, что ты хочешь сказать, — ответил тот на взгляд. — Мы здесь последние полгода, осталось потерпеть совсем немного.

Винсия заплакала. Она уткнулась в плечо подружки, и Саният, как когда-то давным-давно, собрала тонкими пальчиками её слёзы в ладошку. Винсия зарыдала ещё сильнее:

— Я останусь совсем одна. А без подруг я жить не умею. Не научилась.

— Во-первых, жить надо сейчас. И радоваться моменту: мы сами и наши друзья живы-здоровы! Это уже счастье! — серьёзно сказала Лина. — А проблемы будем решать по мере их поступления. Для начала надо позвонить Ламентии и сказать, что с миссис Ти всё хорошо. Потом сделать телефонный звонок…

— Фанки! — закончили фразу подружки.

Пока девочки дозванивались в Англию, Лина начала обзванивать больницы. Она хотела выяснить, где находится учительница. Хотя бы для того, чтобы знать, откуда её надо будет забрать завтра. А если повезёт, то и навестить сегодня и покормить чем-нибудь вкусненьким. Домашним. Но часы посещения закончились. Оставалось встретиться с миссис Ти завтра, на выписке.

Лина заметила, что дочка с подружкой незаметно покинули взрослых и закрылись в комнате на женской половине. Исчез и большой ноутбук Саният, лежавший на столе.

— Значит, укрылись о делах любовных поболтать, — подумала она. И не ошиблась.

— А как ты поняла, что влюбилась? — шёпотом, впившись всей зеленью своих глаз в глаза Саният, допытывалась Винсия.

— Я его на концерте встретила. Нас брат познакомил. Хотела просто поздороваться и маму догонять. Она уже наши места в ряду занимала. Подняла глаза… А он на меня как на шедевр искусства смотрит. Знаешь, как это бывает: вздыхаешь, аж до самого живота, да так и остаёшься стоять. С открытым ртом, полными лёгкими и распахнутыми глазами. И тут меня такая волна накрыла! Я не знаю, покраснела я или нет, но всё тело в жар бросило.

— Наверное, сама испугалась?

— Ещё бы! Стоит барышня с открытым ртом, почти не дышит и нагревается как старая спиральная плитка. Ну, мне так казалось.

— Что он дальше сделал? Сказал что-нибудь? Подмигнул?

— Вот опять ты со своими американскими штучками! Если бы он стал подмигивать, я бы второй раз ни за что с ним не встретилась! Это не в нашей традиции. Это вульгарно!

— Это ты опять со своими чеченскими штучками! И ничего не вульгарно! Весело!

— С последним я согласна. Весело! Вот именно! Весело! Но когда тебе кто-то в сердце заходит, как в свой собственный дом, и все твои эмоции себе подчиняет, это не может быть весело! Это страшно. И очень, очень приятно. Как будто у тебя теперь два сердца. Две души. Правда, страшно…

— Так вы и стояли, как два перегретых балбеса?

Саният накинулась на подружку, шутливо толкая её в грудь маленькими кулачками. Девочки завозились, подначивая друг друга. Комната наполнилась приглушёнными всплесками хиханек и хаханек.

В комнату вошла Лина.

— Секретничаем? Или дерёмся?

— И то, и другое, — давясь очередной волной смеха, буркнула Саният.

— Может, и я на что-нибудь сгожусь? — весело поддержала игру Лина. — Я ведь и то, и другое умею: секреты хранить и драться ещё не разучилась.

— Маам! Ты не могла бы нас одних оставить? Поболтать хотим.

— Так и я поболтать хочу. О мальчиках. О разбитых сердцах…

— Да не говорим мы о разбитых сердцах! — сморщив носик и смешно подтянув пухленькие щёчки к ушам, настаивала на своём Саният.

— Мы об обогревательных приборах спорили, — давясь смехом, поддержала подругу Винсия.

— Так и я о том же, — хитро обведя глазами девочек, улыбнулась Лина. — В том смысле, что нет на свете лучшего прибора, чем сердце. Поэтому так больно, когда его кто-то разбивает. Становится очень холодно и страшно… Есть «ядерная зима», а есть «бессердечная». Не знаю, какая опаснее.

— А Вам кто-нибудь сердце разбивал? — тихо и серьёзно спросила Винсия.

— Стыдно признаться, но — нет! Нас с детства в семье, а потом в школе учили, что девичье сердце хрупкое, его беречь надо. Не обнажать перед теми, кто над ним холодно посмеётся и так же весело разобьёт.

Саният торжествующе взглянула на подругу:

— Слышишь? А ты: весело, весело…

— Беречь сердце… Мне такого никто не говорил. А как его беречь? Как узнать, что вот этот или тот человек его может разбить?

— Ой, девочка, вопрос твой один из самых трудных. Но несколько правил всё же есть. Не на все случаи жизни, но иногда помогают.

— Так поделитесь с нами, миссис Лина. Пожалуйста.

— Хорошо. Но правила эти могут показаться тебе, современной американке, вычурными, может, даже напыщенными и несовременными.

— Ну и что! Баха тоже некоторые считают напыщенным и несовременным. А лучше музыки, чем он, сами создать не могут.

— В целом, всё просто. Девушка никогда не должна ни предлагать себя парню, ни добиваться его. Жизнь распорядилась так, что нам, женщинам, жизнь новую надо миру давать. И это всегда опасно и тяжело. Настоящий мужчина, — тот, который хороший сын, брат и друг, — никогда об этом не забывает! И никогда не унизит ни себя, ни девушку «охотой на него».

— Так именно этим и занимаются почти все современные девчонки! — воскликнули подружки почти разом.

— У нас ежедневные драки из-за парней.

— А какую травлю друг на друга в интернете девчонки устраивают! И всё… всё — из-за мальчишек!

— Сейчас новая мода пошла: стать «опытной» партнёршей перед тем, как предложить себя парню, который нравится!

Лина не могла унять разгорячившихся девушек. Они выплёскивали из себя всё, чем была перенасыщена, переполнена их школьная жизнь. Они были рады освободиться от этой ноши, сбросить то, что было не их, не настоящим. Это была та минута сердечной близости, когда только твоё подлинное «я» было интересно и нужно людям, которые были рядом.

— Может быть, поэтому, так бросаются в глаза две американские беды.

— Какие? — тихо спросила Винсия.

— Война между мужчинами и женщинами. Это первая. Сами американцы её, возможно, не замечают. Кому-то она, полагаю, нравится. Ведь в войне можно выиграть, а в тихом мирном месте надо друг друга понимать, любить и поддерживать. Это не вписывается в правила американской политики и философии. У них обязательно кто-то должен быть победителем…

— Мама, я вспомнила строчки Евгения Евтушенко, — торопливо, быстро дыша, перебила Лину Саният:

«В любви безнравственна победа

Позорен в дружбе перевес,

Кто победит, глядит уныло,

Как будто в пухе, в перьях весь.»

— Я уверена, что большинство наших старшеклассниц над этими строчками просто посмеются. Это идёт вразрез с тем, во что они верят, — печально заметила Винсия.

— А вторая беда?

— Здесь, в Америке, бизнес и деньги всегда маршируют впереди любви и дружбы. Даже когда речь идёт о семейной любви: к детям, родителям, супругу. Для американцев на первом месте — эффективность, здравый смысл, результативный подход. И, конечно, они по этим показателям всю планету позади себя оставили. Только вот превратились в нацию очень несчастливых людей. Мы с миссис Ти исследование по этой теме делали. Разве что в ужас не пришли от результатов!

— Ну, не для всех деньги и выгода на первом месте! — бурно вступилась за соотечественников Винсия. — Моя мама никогда такой не была.

— Твоя мама была человеком исключительной доброты и необыкновенного таланта: таланта любить и прощать. Поэтому ей трудно жилось.

— Я, мама, тоже с тобой не совсем согласна. Люди могут меняться. Особенно, когда влюбляются. Вон каким был Джесс, наш староста: прямоходящей эффективностью и крепко застрявшим в его сердце скучным здравым смыслом. А с Тришкой они стали дружить, — и он подобрел, смягчился и стал совсем не скучным. Он так «очеловечился», что мы его не узнаём!

— А заметила, какие перемены с Софьей произошли? Она, по-моему, в Скайуокера из школы «Золотой Рощи» влюбилась. Ходит и всем улыбается. Никого жизни не учит. Добровольно в нашем Центре с пациентами занимается. На днях даже трояк по латыни схватила! И хоть бы хны! Пришла на урок счастливой — ушла с урока такой же счастливой, но только с первой тройкой в жизни!

Все принялись смеяться.

— Винсия, я так рада, что ты со мной споришь. Я буду счастлива, если ошибаюсь. И уж точно, всё, что я тут наговорила, к тебе не относится. По крайней мере, сейчас.

— Миссис Лина! Мы совсем забыли про то, о чём говорили. О любви и разбитых сердцах.

— Наша учительница литературы, в школе, просила девочек выучить письмо Татьяны к Онегину наизусть, а потом говорила: запомните эти строки для того, чтобы самим так никогда мужчине не писать:

«Теперь, я знаю,

В Вашей воле меня презреньем наказать…»

— Девушка не должна совершать ничего такого, за что мужчина может её «презреньем наказать». Девушка притягивает, завоёвывает мужчину своим достоинством и неприступностью. Лучше пусть он мимо неё пройдёт и не заметит, даже если она горит любовью. Ведь если не заметил, — значит его сердце холодное и незрячие. Рядом с таким счастлива не будешь.

— Мама, а ты в папу сразу влюбилась? Ведь у нас, в Чечне, и родители могут заставить замуж выйти. Вопреки воле. Я в интернете читала.

— Я папу впервые увидела на свадьбе его старшего брата. Он скромно стоял в сторонке. Глаз не поднимал. А когда поднял! Я поняла, что пропала. Раз и навсегда. Глаза у нашего папы самые необычные, самые умные и красивые в мире, — Лина раскраснелась, как смутившаяся девушка.

— Я не согласна! — выпалила Саният. — Они у него самые предобрые в мире! Как его сердце!

— Ну, тебе, дочка, лучше знать. Спорить не буду. Строго-то он только на меня смотрит.

— А когда ваш муж смотрит строго? — с интересом и подвохом спросила Винсия.

— Когда неожиданные гости в дом приходят, — а угостить чем-то особым нечего. Или когда уеду в горы гулять, и на звонки не отвечаю, потому что там связи нет. Бывает, что из-за Саният пожурит: много воли ей даю.

— У вас, в чеченских семьях, всегда принято гостей лучшими блюдами встречать?

— Да! Это не обсуждается. Так же, как то, что в доме всегда должен быть порядок, покой, свежая еда и чистая одежда.

— А у нас принято печенюшками угощать. Покупными. Да даже и не угощать! Когда молодёжь в дом к кому-нибудь приходит, они сами холодильник открывают, берут всё, что хотят, могут на твоей кровати в ботинках улечься. Если сильно устали.

— Это ты точно описала! Но не все такие. Тот же Джесс, например! Или Расс, Софья!

— Они, конечно, тоже истинные американцы, но они соблюдают и еврейские традиции, хоть и в синагогу не ходят. Они немножко другие.

В комнату постучали. Это был брат Саният. Он позвал её к телефону.

— Это ты?!!! — защебетала на высоких трелях девушка. — А почему вдруг звонишь? Да ещё на стационар? Волновался? Ах, ну да, я же на связь по Скайпу не вышла. У нас тут столько такого случилось!!! И у меня Винсия в гостях… О чём говорим?

Саният открыла было рот, чтобы сказать «О любви», но вспомнила слова Лины о достоинстве и серьёзно сказала: «О разных культурах, традициях и ценностях».

— Ты, Саният, главная ценность в моей жизни, — услышала она срывающийся по-пацански голос. Даже трубка дрожала от его быстрого дыхания. Так мог говорить и дышать только влюблённый по уши парень.

Глава 27.Солнце вертится вокруг Америки и антилиберальная инъекция

Наконец-то я была дома. Лина забрала меня из больницы сразу же после выписки. Пока она неспешно и аккуратно вела машину, стараясь не встряхнуть моё ноющее плечо, рот её не закрывался ни на минуту. Я с жадностью слушала новости про Ламентию, смеялась над умным и шкодливым английским котом и вникала в суть дискуссии о любви и нелюбви.

— Вы собираетесь уезжать этим летом? — уточнила я у Лины, понимая, что решение о возвращении в Россию окончательное и обсуждению не подлежит.

— Да! Сразу после выпускных экзаменов.

— А как же вечер? Выпускной бал?

— Нет! Это не для нас. Вся эта суматоха с поиском партнёра, который должен девушку на вечер привести! Весь нездоровый ажиотаж вокруг конкурса «королевы бала»! Нам это не по душе. Это ещё мягко сказано! Некоторые из традиций унизительны! И для парней и для девочек. Какое отношение имеет тяжко заработанный диплом к обязательному кавалеру по танцам? Средневековье какое-то.

— Да, я тоже в недоумении от некоторых вещей. Бедные американские мальчишки за полгода до вечера начинают жить, как в лихорадке. Ищут девушку, которая им не откажет! Ведь до сих пор во многих школах «одиночек» на вечер не пускают! Если бы сама тому свидетелем не была, ни за что бы ни поверила.

— Ну, значит, ты меня понимаешь. Так что мы билеты уже заказываем. На конец июня.

— А сыновья? Они тоже возвращаются?

— Один, младший, летит с нами. Второй остаётся на год: будет магистратуру здесь заканчивать. А дальше, как получится. Думаю, он тоже в Россию вернётся. Но в Москву, а не в Чечню. У сестры поживёт. Так нам почему-то кажется. Тем более, у него здесь ни особо близких друзей, ни девушки нет.

— Совсем, что ли, девушками не интересуется? Сейчас такое время, что по этому поводу стоит беспокоиться, — сказала я шутливо, но с намёком.

Лина чуть не упала со смеху на руль. Меня же так во время тряхануло, что я ойкнула и замолчала. Даже язык прикусила: весьма к месту и ко времени.

— Девушек вокруг и рядом полно! Сами за ним бегают, сами ухаживают, некоторые даже «купить» его не прочь.

— Как это «купить»? Ты шутишь?

— Нет, тут лучше Лермонтова не скажешь:

«Всё это было бы смешно,

Когда бы ни было так грустно»

— Я про то, что богатенькие девочки из семей, в которых отпрыскам никак не удаётся лишние семейные миллионы потратить, женить его на себе готовы. С одной у него, вроде бы, даже роман был. До первого раза, пока она громко и с удовольствием ни рыгнула в его присутствии. Сын сказал, что никакие деньги не могут превратить его отвращение не то, что в любовь, а хотя бы в симпатию. Не мне, впрочем, сказал, а отцу.

Мы, наконец, доехали, и Лина поспешила домой: они ждали гостей из Невады. Тех самых, которым подарили набор свёрл, выглядевших как самодельная бомба.

Я осторожно легла на свою узкую постель и, после нескольких безуспешных попыток найти что-нибудь интересное по телевидению, включила компьютер. На нём у меня была выставлена в «быстрый дозвон» целая плеяда радиостанций: от ВВС до «Уха Москвы». Я решила начать с местной, с красивым названием «Оушенсайд».

— И, таким образом, деньги закончатся через шесть, максимум семь дней. К субботе в обращении не останется ни цента. Вся Америка будет одним большим банкротом. Замрут все бизнесы. Закроются постепенно все банки, — уверенно говорил крепкий, молодой мужской голос.

— Нет, нет! Банки ещё продержатся какое-то время, коллега. Там же безналичные расчёты…

— Но безналичные расчёты осуществляются, пока живые деньги в стране циркулируют. Банковским аппаратам чем-то ведь тоже питаться надо. Так что в конце недели жизнь в Америке замрёт.

Не дожидаясь всей Америки, уверенно замерла я. Даже заморозилась. О чём они говорят?! Я пришла в ужас!

Я тянула на себе три работы, отказывала себе во всём, каждый доллар старалась сохранить и приумножить в надёжных американских банках! Чтобы было с чем жизнь в России фактически с нуля начать. А они говорят, что через неделю ни денег, ни банков не будет?!

— Итак, подведём итог нашей дискуссии, — бодро продолжала верещать радиостанция. — Если перевести все наши расчёты в наличные деньги, Американская экономика продержится не больше 6–7 дней. Потому что мы создали такую монетарную модель, в которой мы обмениваемся друг с другом ничем не обеспеченными бумажками. Все наши чеки, векселя и кредиты, взятые безналичными, виртуальными деньгами под гарантию других, таких же виртуальных кредитов — фактически ничего не стоят. И все это знают. И все молчат.

— Именно так, коллега. С этой точки зрения, даже такая страна как Россия, оперирует куда более реальными деньгами, капиталами и ресурсами. Но мы им об этом, конечно, не скажем.

— Уже сказал, — ядовито прошипела я, поняв, что «эксперты» вели незлобивый, такой же виртуальный, как американская валюта дискус, — и успокоилась.

Вашингтон вещал довольно резким, неприятным женским голосом:

— Продолжаем дебаты о том, кто мы — истинные американцы: величайший народ в мире, достигший самой высокой точки цивилизационного развития, или нация плохо образованных, не очень воспитанных, довольно агрессивных людей, которых не любят за пределами нашей страны? Слово нашему гостю — социальному психологу из института Маккартура.

— Спасибо! — психолог вложил всю глубину и ширь американского оптимизма и американской улыбки уже в первое слово. — На днях одна уважаемая газета опубликовала итоги опроса, проведённого среди американцев разных возрастных и социальных групп. Они должны были ответить на вопрос: Земля вертится вокруг Солнца или Солнце вокруг Земли?

— И каков же результат?

— Более 70 % наших граждан убеждены, что Солнце вращается вокруг Земли.

— Это звучит пессимистично. Угнетающе. И очень нелестно для нашей системы образования.

— Вы делаете такой же неверный, поверхностный вывод, как и авторы статьи.

Это звучит потрясающе верно! Наши граждане лишний раз доказали, что мы — нация самых здравомыслящих, а значит, самых успешных людей в мире!

— Я ценю Ваш юмор, но…

— Никаких «но»! Что видят люди на протяжении дня? Они видят солнце, медленно вращающееся вокруг них. А они — земляне! Почему они должны не доверять собственным глазам? Американцы верят прежде всего тому, что видят. И они сто раз правы в своём подходе к жизни. Потрясающие результаты! Потрясающие! Мы — нация самых разумных людей на планете Земля.

— Ну а что скажет наш второй гость в ответ на обвинение наших соотечественников в элементарной глупости?

— Такое обвинение звучит как награда! Как признание нашего величия! Мы, великая нация великих людей, имеем право быть такими, какими нам быть приятно и комфортно! Кто может диктовать нам, какими мы должны быть, чтобы нравиться миру?

— Мы настолько уверены в себе, что можем себе позволить быть глупыми, — слова прозвучали с неприкрытым нажимом. Возражать ему почему-то не хотелось. Ведущая и не возражала. Да и что тут возразишь?

— Это лишь доказывает наше превосходство над другими народами, которые стараются угодить всем, кроме своих собственных граждан.

— Да, уважаемые слушатели, сегодня у нас необычные, «инновационно мыслящие» гости. Вы в этом сами убедились. Тем интереснее узнать их мнение об агрессивной, экспансионистской политике США, в которой нас обвиняют все, кому не лень: от бедуинских номадов до высокоинтеллектуальных французских политологов.

— Спасибо за великолепно поставленный вопрос, — это был густой, проникновенный голос первого эксперта, которому нравилось, что даже Солнце вращается вокруг него. А не наоборот, как это происходит в «региональных» державах.

— Наша идея внешней политики проста и понятна каждому гражданину. Она была сформулирована и донесена до ушей каждого американца президентом Картером. Я хотел бы напомнить эти великие слова нашим дорогим радиослушателям. Вы мне позволите?

— Конечно, конечно! Они будут Вам признательны.

— «Американцы никогда не должны извиняться, испытывать угрызения совести и принимать на себя вину. Ведь они всегда действуют исходя из благих побуждений».

В студии захлопали. А моя упрямая русская голова прокрутила фразу: «Благими намерениями выстлана дорога в ад». Наверное, переводчики религиозных текстов переводят их по-разному. У нас и в Америке, я имею в виду.

Дискуссия, между тем, продолжалась.

— Но ведь остаётся фактом гибель полумиллиона иракских детей из-за наших действий в этой стране. Что на это можно возразить? — не сдавалась ведущая.

Слово взял второй гость.

— На эти обвинения давно ответила наша несравненная статс-дама Мэдди.

Да, — признала она. — Это было трудное решение. Но победа нашей, американской демократии в неблагополучных странах этого стоит!

— Всё, лучше не скажешь! — победные фанфары экспертного голоса так и вибрировали в микрофоне.

Однако упрямая «теледама» никак не унималась.

— А десятки тысяч мирных жителей, сожжённых напалмовыми бомбами во Вьетнаме?

— Об этом и вспоминать не стоит, — прикрыл фонтан её красноречия сочный голос первого «знатока». — Это была всего-навсего «операция по умиротворению населения». Так она называлась в штабных бумагах. Почти миротворческая операция.

Возникла неловкая пауза. Видимо, даже вышколенная тренингами ведущая, не находила подходящих слов. На выручку коллеге пришёл второй, как он себя представил, социальный политолог:

— Вы ещё Аргентину, Сальвадор и Югославию вспомните!!!

— И особенно Индонезию, где больше миллиона человек были уничтожены. Тоже во имя демократии, — хозяйка студии, чувствовалось, вредничала и нарывалась на грубость намеренно.

Вероятно, её звукорежиссёр, почти разрывая улыбкой рот, сигнализировал ей, как фантастически растёт рейтинг передачи после каждого скандального вопроса. В конце концов, дебаты же ведутся не ради поиска истины или справедливости, а ради высоких рейтингов и дорогой, для таких рейтингов, рекламы. Это мне в американском университете объяснили давно и очень понятно. «Культура Политического Шоу» — так назывался курс. Я его закончила блестяще. Сказалась большая практика советских времён. В американской политологии царствовал тот же принцип: добиваться «устранения политического выбора через столкновение идей». То есть, если не поняли (как я вначале), то столкновение идей запрещалось и отменялось. Всё это нам предлагалось заменять «столкновением и конкуренцией» имиджей, образов и словесных дискурсов (читай, пустословий, в просторечии, болтовни)

— Да, мы и не скрываем, что поддержим любую реальную силу, пусть это будет «хунта» или «военный режим», если в данных исторических обстоятельствах это будет в интересах Америки. И накажем тех, кто растлевает общество идеями «социальной справедливости» и… и…

— И химерами социализма, — пришёл на выручку коллега. — Демократия и социализм — вещи несовместимые. Кто этого до сих пор не понял, — пусть пеняют на себя. А наши действия в упомянутых странах достигли цели: все они стали сговорчивей и потянулись к демократии.

«К сожалению, миллионы потянулись ногами вперёд», — подумала я и переключилась на «Ухо Москвы».

Эту радиостанцию я называла «антилиберальной прививкой». Уж каким бы вольнодумцем не был слушатель, но узнав от гостей-демократов и экспертов-либералов о том, что он, дорогой слушатель, «вата», «таракан, питающийся собственными фекалиями», «генетически покалеченный», «оскотинивающийся», «катящийся в овраг слабоумия», «вырождающийся», что 93 % населения ходят «с рогами и копытами» (эту новость сообщила дама секунду назад, и я сразу заглянула в зеркало; так, на всякий случай) — сто раз подумаешь, а, вернее, и секунды не будешь размышлять, прежде чем решишь, что их власть мне «ни за так», ни за деньги не нужна. Я имею в виду нынешних российских либералов.

Правда, все гости подчёркивали, что только здесь, в стенах радиостанции, они окружены людьми свободными и достойными. Ещё к ним относили сотню постоянно звонящих абонентов, которые с экспертами всегда соглашались.

А ведь давным-давно эта талантливая, лучшая по формату станция, была «Ушами Москвы», а не «Одноухим Вещателем». Её ведущие старались услышать самых разных людей и позволить аудитории насладиться настоящим «клинчем идей», который незаметно, «без соплей» (по выражению их «главного») переформатировался в такой привычный «кляп» во рту несогласных.

Я прислушалась:

— Ну, Русский народ — ну, это народ «извращенец», — захлёбываясь в собственной смелости, не очень внятно говорил молодой писатель. — Произошла ну, как бы, мутация ну, всего населения.

— Четыре «ну» в одной фразе!! Это ещё неизвестно, кто мутировал, — промелькнуло в моей голове.

— Теперь ему, народу, может помочь только, операция на мозгах, — тараторила в возбуждении немолодая актриса, ценящая авангардных, раскрепощённых молодых актёров.

— Вы хотите сказать, что в «русском сознании» надо сменить программный диск? — оживлённо подхватила тему ведущая, которая давно пребывала в «цивилизационном шоке», спровоцированным общим бескультурьем страны.

— Да, ну, без этого, как бы, ну, не обойтись, — бодро подтвердил писатель с фамилией Глуховатый.

Политолог Незрячий в целом был с таким предложением согласен, но пессимистично настроен. Ведь тараканы слишком живучие и приспособляемые. С такими трудно справиться. А он твёрдо верил в тараканью сущность окружавших его «людишек». Сам он возвышался на гранитных берегах культуры как незапятнанный примитивизмом Нарцисс.

Либеральный педагог Зубатый, добавив, что население России находится в прострации, с вытекающей изо рта слюной, а потому разумным доводам либералов внять просто не в состоянии, тоже уповал на «операционное вмешательство». Конечно, в коллективную голову.

Наконец, молодой сочинитель заявил, что народ надо «отдуплить», — и всё будет хорошо. Но я так и не поняла, находясь к этому времени если не в прострации, то в глубокой печали, что это слово означает.

Наверное, так любимую американцами лоботомию. Уж очень они её уважают! Поэтому, иногда мне думалось, им, американцам, и диктаторы, вроде Сталина, не нужны. О такой власти над «общественным благополучием», какую имеют в Америке психиатры с их электрошоками, таблетками счастья и лоботомиями, ни один тиран и мечтать не может. Так называемая «Мягкая сила»! А гнёт и ломает надёжнее, а, главное, незаметнее для демократии, чем самая жёсткая и откровенная. Так что спрятаться не возможно.

— Ах! Я была на этом спектакле! — вдруг вполне дружелюбно, даже обожающе воскликнула ведущая. — Когда на сцену вышли восемь совершенно голых актёров…

— Молодых, крепких, талантливых! — уточнил, видимо, режиссёр спектакля.

— Да, да, конечно! И все обнажённые!!! И такие красивые тела! Я наслаждалась! Я упивалась моментом! Это и есть современный театр!

— И мне так горько, что наше население, которое по развитию стоит на уровне «зэков», которое погрязло в шовинизме и национальной идее «патриотизма», — зрелая актриса не удержалось от горестного, плачевного вздоха, — все эти ряды «серой мутированной массы» не в состоянии понять и оценить современный театр и всю его креативность.

— Именно так! Вокруг нас «зэки», которые не хотят жить свободно, которые всё время ищут тюремщиков! Их мышление настолько примитивно, что выжить самостоятельно они не могут.

Закончив на оптимистической ноте о том, что радиостанция им поможет, пока есть такие демократические зубры как Глуховатый, Незрячий, Белочкин, Зубатов и иже с ними, программа дала место рекламе.

Я глубоко выдохнула. Вздохнула. И задумалась.

И они, наши русские либералы, ещё надеются на свободные выборы, чтобы придти к власти?! Утопия! Почище Томаса Мора.

А кто же я? С учётом того, что мне пришло приглашение об американском гражданстве, от которого я отказалась, я одним боком вливалась в массу самых умных, всегда правых, здравомыслящих американцев. С другой стороны, я была настолько русской, что ко мне можно было применять все «уховские» термины: патриотка, государственница и с традиционной театральной ориентацией.

Я набрала номер авиационных касс и заказала билет в Россию. На тот же день, что и семья Саният. Оставаться в неведении насчёт себя самой было опасно. Так и до популярного в Америке биполярного расстройства можно докатиться. Для сердца вредно пребывать в двух реальностях. Надо возвращаться в свою, родную.

И я заснула, с сознанием правильно принятого решения.

Глава 28. Танцы в небесах и неудобная история

«Восторг обнял меня так крепко, что я боялась дышать. И по мере того, как самолёт набирал сначала скорость, а потом высоту, это цепкое объятие становилось всё крепче. Когда в окошко я увидела россыпи огней Сан-Франциско, коронованные полумесяцем знаменитого Золотого Моста, я обернулась к своим спутникам и выдохнула: «Такой красоты я в жизни не видела!»

Потом разноцветные гирлянды города сменились стерильной белизной горных вершин. Изменилось и настроение.

Подмигивающие огни городских улиц очаровывали, завлекали и провоцировали.

Совершенство же горной геометрии погружало в размышления. Сердце переполняло боязливое уважение ко всей этой кряжистой, ершистой, неприглаженой расчёской цивилизации, горной громаде. Хотелось думать — получалось бояться: уж слишком близко к брюшку маленькой Чесны подбирались костистые каменные пальцы.

— Тара, а мы не слишком низко летим?

— А ты как думаешь?! Усадить такую тушу, как я, в маленький, похожий на бабочку, самолётик и надеяться, что он не прогнётся?

Заливистый хохот супругов Бой поднимал, скорее, нервы, чем дух оптимизма.

Но безнадёжной трусихой выглядеть не хотелось, и я робко испустила нечто, похожее на смешок. Я очень старалась.

— А что это за овечка блеет позади меня? — похохатывая, вступил в перепалку супруг миссис Бой. — Прошла ли она санитарный контроль перед вылетом?

Я обиженно замолкла. Гряда гор, над которой мы летели, называлась Трансверс. Этот район славился сильными боковыми ветрами. Но прогноз погоды на тот день обещал нам ясное небо, яркое солнце и покладистые воздушные массы.

Сначала так всё и было.

— Мы уже подлетаем к Центральной Калифорнийской Долине? — собралась я с духом и задала вопрос.

— Мы можем, двигаясь согласованным курсом, приблизиться к ней уже через минут двадцать. Но, боюсь, нам придётся изменить план полёта. Да, кстати, дамы, у меня появилось настроение пощекотать вам спинки и макушки.

Не успел наш пилот закончить фразу, как меня тряхануло достаточно сильно для того, чтобы понять, насколько серьёзны были шутливые слова мистера Боя. В следующую секунду я визжала, так как моя голова нашла потолок кабины и зачем-то стала в неё стучаться. На небо, что ли, просилась?!

— Муженёк! Да будь ты неладен! Ты что, самолёт в тренажёр решил превратить? — басила и гудела, впрочем, довольно добродушно его жена.

Самолётик икнул, подрожал всем тельцем и резко сменил курс.

— Тара! — неожиданно громким, командным голосом заговорил её худощавый, всегда мягкий и деликатный супруг. — Открой свой ноутбук, посмотри прогноз и силу ветра в узлах. Быстро!!!

— Прогноз не ахти. С Санта Анны движется стена ветра, которая на данном участке имеет все шансы превратиться в горную волну. Скорость: 35 узлов.

— Спасибо, дорогая! — голос нашего пилота звучал спокойно. — Девочки, положите руки на затылок, пригните головы, и, если получится, спрячьте их между колен. Мы сейчас сманеврируем.

Самолёт стал исполнять какой-то дикий африканский танец. Он нырял вниз, потом, как спринцовочная струя, взлетал носом вверх, не забывая, как это делают темпераментные танцоры, трястись всем туловищем и зазывно, темпераментно двигать руками-крыльями и хвостатой ногой.

— Тара! Не знаю, где ты находишься, на сиденье или под ним, но если можешь, открой в смартфоне страницу «Фо — флайт» и запроси для нас безопасный маршрут. Как только его получишь, поднеси картинку к моему лицу. Что бы там ни было!

Миссис Бой связалась с местным Центром Аэротрафика, передала телефон мне, а я протянула картинку, с только ему понятной картой, мистеру Бою.

— Держитесь!!! — рявкнул последний. Мы не летим к Долине. Мы начинаем облетать гору, чтобы оказаться с подветренной стороны. Здесь горная волна самолёту крылья оторвёт, а нам — головы. А кое-кому — и попы. Если они тощие.

Я практически сползла со своего места и зависла направо. Закрыла глаза и приготовилась к шоковой терапии. Если повезёт, то от бога, (и было за что), а если не очень, то от одной из каменных баб, угрожающе тянущих к нам свои носатые лица.

Но ничего не случилось. Как с Яндекс Браузером. Степень защиты оказалась такой высокой, что мы благополучно нырнули и протиснулись сквозь узкую щель отрогов, и нас благословили спокойное ясное небо и нежно выглядывающее из-за вершины горы Паттерсон солнце. Вскоре мы облетали Сухое Озеро Роджерса и аэробазу Эдварда. Самолёт благодарно помахал крыльями диспетчерам, так выручившим нас четверть часа назад, и устремился к Бэйкерсфильду, от которого было рукой подать до Американской Реки и озера Тахо.

— Ну, муженёк, я лишний раз поблагодарила судьбу за то, что вышла замуж именно за тебя! Ты — лучший во всём, за что ни берёшься!

— С такой жёнушкой только лучший и выживет, — разразился смехом мистер Бой.

Полюбовавшись озером, входящим в шестёрку самых глубоких и больших в стране, мы полетели строго вдоль знаменитой трассы № 395. Самолёт направлялся к Бриджпорту. Место было знаменито угрюмыми, неизведанными каньонами, пустынными горными плато и горными системами, кое-где перерезанными нитками глухих, выглядевших необитаемыми дорог.

— Центр полётов выдал нам новую поминутную карту маршрута, — заметил пилот. — Мы сейчас должны резко развернуться на Восток. Держитесь!

Меня приподняло с сиденья, желудок хотел выразить своё возмущение отрыжкой или чем похуже, но не успел и передумал. Наша Чесна уже летела прямо, ровно и без шатаний вправо и влево: как примерная, воспитанная девочка.

— Готовьте фотокамеры или что там у вас есть! — приказал мистер Бой. — Мы подлетаем к городу-призраку, знаменитому своими жилыми пещерами. Говорят, там до сих пор жизнь теплится: туристы приезжают, пещеры обживаются бездомными бомжами, а музей открыт круглосуточно.

— Я слышала, что в Испании, в Гранаде, пещерные квартиры и дома стоят сейчас дороже, чем обычные.

— И от кого же ты такие страсти узнала?

— От миссис Т. У неё в колледже девушка из города Гуадикс, в Андалусии, учится. Изабелла её зовут. Так они с семьёй живут в трёхэтажной пещере, с джакузи и зимним садом. Говорит, что это очень удобно: зимой тепло, летом, когда жара за +40, у них внутри прохладно и идеальная влажность. А другую пещеру они превратили в отель. Отбоя от желающих снять его на пару недель нет. За ночь берут 30–50 евро.

— Смотрите вниз! Вот и наш, американский пещерный город. Там, за зданиями, вход в пещеру — гостиницу. И лошадки для экзотики.

Самолёт нырнул ещё ниже и стал кружить над другой частью города-призрака Боди

Он выглядел удручающе. Долина дарила ему мягкий климат, но больше ничего. Во второй половине 19 века здесь добывали золото и серебро.

— Сейчас остались только названия: Золотой холм, Серебряный холм, — печально пояснил мистер Бой. — Я ведь родом из этих мест. Поэтому мы сюда раз в пять-шесть лет и летаем. Я и на пилота с этой целью выучился.

— Спасибо вам обоим, что меня предложили с собой захватить.

— Так было бы несправедливо: твои друзья к восхождению на гору готовятся, а тебе не на что к лагерю добраться. Вот миссис Ти и попросила нас доставить столь драгоценный груз к месту встречи. Вы же где-то на границе с Айдахо собираетесь?

— Да. Там гора Капитан с перевалом интересным. По нему и собираемся с инструктором пройти. А рядом Йосемитский Заповедник, в котором больше 250 пещер. Может, удастся, хоть в одну спуститься. Я прочитала про Королевскую пещеру, и решила, что мне в ней надо побывать. Там, внутри, горное озеро, водопад, а на нижнем уровне, в который через узкий проход попадаешь, очень полноводная река.

— Или не попадаешь, — съязвила Тара Бой, но замолчала, покорённая видом озера Моно, над которым Чесна стала нарезать круги.

Озеро охранялось теми самыми горами, к которым так стремилась пассажирка. Его ледяная вода удваивала красоту заснеженных вершин, и они добродушно позволяли Моно соседствовать с ними. Уж очень приятно было любоваться собой в его благородно спокойных водах.

— А, правда, что здесь, в Неваде, находятся самые большие ядерные полигоны Америки?

— Правда, девочка. Названия у них немного смешные. Один, например, называется «Квартира Француза», а другой «Квартира Юкка». Они хоть и рядом с нами, но мы туда не полетим.

— Слушай, муженёк, а почему бы нам ни свернуть к бывшим контрационным лагерям?

— Каким лагерям? Контрационным?!! — я не верила своим ушам. — Как в России, что ли? Гулаг? Или как он там назывался?

— У каждой страны свои тайны, тюрьмы и лагеря. Я в русских не была, так что сравнивать не могу. Но то, что людям там было очень несладко, особенно детям, а их было много, — это мне точно известно.

— Да кого же в тех лагерях держали?

— Всех, кто имел несчастье когда-то приехать в Америку из Японии.

Смотри, смотри! Мы сейчас к ним подлетать будем. Унылая, но знакомая картинка, не так ли? У меня с собой даже старые снимки есть. Моя бабушка была наполовину японкой.

— Да и мой дед, к своему несчастью, четверть своей итальянской крови японской разбавил, — задумчиво, но, не отрывая взгляда от панели приборов, добавил мистер Бой.

— Мы ведь, знаешь, как познакомились? На юбилейной встрече родственников интернированных японцев. Тогда была сороковая годовщина, как сейчас помню.

— Да! И я никогда тот день не забуду. Февраль 1982 года. Ты вошла в клуб, улыбнулась своей широкой улыбкой, а потом посмотрела мне прямо в глаза.

— И ты их тут же отвёл! А покраснел! Я к тебе с угощением сразу и подошла. Чтобы «оживить».

— Мы оба оказались родом из этих мест. Наши предки отсидели, потом им некуда было переезжать: старые квартиры и дома давно были заняты другими людьми. Здесь и осели. Недалеко от резерваций индейцев.

— А не осели бы — и не встретились бы мы никогда. Так что мы на судьбу совсем не в обиде. Как говорится, что бы ни делалось — всё к лучшему. Но неужели вы, в школе, об этом приказе Рузвельта, о лагерях, ничего не изучали?

— Никогда не поверю, что миссис Ти вам об этом на уроках не рассказывала, — хитро прищурив правый глаз, Тара, не скупясь, пихнула меня в бок.

— Миссис Ти историю у нас не ведёт. Только социальные дисциплины. А в учебниках про это — ни слова! Это я точно говорю. Во всяком случае, в тех, которые наша историчка рекомендует.

— Ну, Тара, покажи ей старую газету. А то ещё не поверит нам с тобой!

На меня смотрели унылые ряды бараков. Это всё не вписывалось в Америку! Это был не американский пейзаж! Я не хотела этого знать и это видеть! Как будто прочитав мои мысли, миссис Бой улыбнулась и небрежно обронила:

— А, впрочем, учителя, наверное, правы. Не стоит смущать юные души. Как говорится: многия знания — многия печали.

— А сколько всего людей там, в лагерях, сидело? Теперь уж мне всё хочется знать.

— Сто двадцать тысяч японцев и около пятнадцати тысяч иммигрантов с немецкими и итальянскими корнями. Да ладно, прости ты нас, что такую тему завели. В любую войну гражданское население страдает больше, чем даже те, кто воюет. Мы оба поэтому — пацифисты. Против войн в принципе. Даже самых патриотических.

— Понятно… А ваши дедушки и бабушки выжили?

— Наши — да. Так что нам повезло.

— Внимание! Скоро будем на месте! Нам придётся сесть в Рено Тахо аэропорту. Потом по 395 доедем до вашего лагеря.

— А в заповедник с гигантскими секвойями заедем? Ведь надо ребёнку такое чудо природы показать, как дерево с ветками в два метра диаметром.

— Заедем! У нас день в запасе. Мы, если повезёт, ещё в одну пещерку спустимся.

Самолёт стал снижаться. Плавно, уверенно и грациозно. Я вертела головой, как глупая сломанная кукла, у которой осталась только одна рабочая пружина, да и та шею с головой почти не соединяла. Внизу проплывали реки, мелькнул какой-то пустынный город (Бентон, как я узнала позже), игривые ледяные наросты и отростки подмигивали голубыми глазами. Иногда целый склон горы сползал вниз сверкающим ледяным змеем, язык которой раздваивался или расстраивался у подножия. Я замерла в восторге. Наконец, шасси лёгким поцелуем коснулись дорожки, и мы весело покатились к ангару.

— «Приветствую тебя, Сьерра Невада! Мы с тобой подружимся!» — закричала я.

Я и не представляла, как сильно ошибалась, ступая на твёрдую землю».

Из дневника ученицы двенадцатого класса Винсии В.

Глава 29. Геометрия любви, узники снежной пещеры и магия красок

Софья всегда любила геометрию. Она давно решила, что её жизнь должна строиться по принципу любимой фигуры — равнобедренного треугольника.

Прочное, широкое основание — это её личность. Такая же твёрдая, несгибаемая и надёжная. Одна сторона предназначалась для важных, но понятных, жизненных целей: самосовершенствование, саморазвитие и самореализация. Три «само» подряд её ничуть не смущали. Софья была убеждена, что за всё в жизни надо отвечать самой.

Вторая сторона треугольника была ещё проще, но не менее значима: учёба, карьера, работа.

Вершина любимой фигуры означала ту точку пути, когда она будет делать выбор. Иногда она мечтала о времени, когда треугольник трансформируется в ёлку, прирастая другими треугольниками. Эти другие рисовались ей как любимый муж и желанные дети.

Но чаще она воображала точку вершины, украшенную каким-то неведомым, загадочным знаком. Иногда в виде «Ордена за Заслуги». В другие дни она верила, что Нобелевская Премия будет смотреться ещё лучше. И тогда глупые планы о ёлке выветривались из её красивой и умной головы мгновенно. Безо всяких усилий с её стороны.

Но сейчас, тяжело освобождая ноги из снежной, казавшейся цементом, каши, и двигаясь вверх за быстро удаляющимся инструктором, Софья вдруг поняла, что, так любимой ею, треугольной геометрии гор чего-то не хватает. Она подняла глаза вверх и увидела подрумяненные утренним солнцем облака. Они были всех форм и размеров. Но самые приветливые и радостные умудрялись сворачиваться и разворачиваться в кружевные рисунки, где царили овалы и петли: они переплетались, вытягивались хрупкой линией, позволяли горному ветру себя «завихрить и завьюжить», выстроить воронкой — но неизбежно растекались в овальные, дрожащие на ветру петельные узоры.

— Скай! — повернулась она к спутнику, твёрдо держащему её руку в своей. Софья не стала менять привычное имя парня. Он жил и страдал в нём, в своём Скайуокере, слишком долго, чтобы отказаться от того, кто прятал и камуфлировал его проблему так долго и надёжно. Она лишь сократила его до Скай.

— Какая твоя любимая фигура?

— В каком смысле?

— В геометрическом.

— Тут и думать нечего: окружность. Круг. Замкнутое пространство, но бесконечный периметр. Нет точки отсчёта. Но нет и точки завершения.

— А я всегда любила треугольники. Равнобедренные. Жизнь мне представлялась в виде треугольника или ёлки. Но никогда — окружностью.

— Мне кажется, что вместе — треугольник и круг — могут создать почти совершенную геометрическую форму. Как, например, храмы и соборы.

— Точно! Какой же ты умный, Скай! Умный совсем по-другому, ну, не так, как я. Ты представляешь себе вещь целиком. И у тебя сразу включается воображение. Потом оно накладывается на знание — и возникает новый образ.

— А у тебя как всё происходит?

— Я обычно складываю только те вещи, которые давно знаю, и которые сами друг с другом сочетаются. Но что-то новое в результате не получается. Или получается, но очень редко.

— А я вот думаю, что треугольник с кругом могут сочетаться самыми разными способами. Круг может обнять треугольник и включить его в свою орбиту. А можно наоборот. Окружность отлично вписывается в треугольник: она там кажется очень к месту.

— Ага! Сглаживает углы и создаёт новые пространства.

Молодые люди остановились и посмотрели друг на друга. Какими бы блистательными ни были снежные бока и вершины гор, но сверкать такой тёплой, рвущейся согреть всё человечество радостью, у них не получится никогда.

Впрочем, останавливаться надолго было опасно. Их небольшой отряд из восьми человек и инструктора должен был, согласно маршрутной карте, достигнуть вершины горы Капитан к полудню. Затем, после краткого привала, выйти на другой склон, пройти 500–700 метров на Запад, до знаменитого перевала, украшенного и раскрашенного хрустальными фалдами заносчивых ледников, и, следуя строго по хорошо проложенной туристкой тропе, спуститься вниз, ко второму лагерю у подножья горы.

— Софья! Ты знаешь, что ты необыкновенная? Ты хоть знаешь, что ты — волшебница!

— Ну, это ты хватил через край! Меня все двенадцать лет одноклассники либо «сушкой», либо «гипотенузой» зовут.

— Они все просто болваны…

— Квадратные, — добавила девушка.

Оба засмеялись и прибавили шагу.

— Ты знаешь, что меня даже в Англию из дома отсылали. На целый год. В их знаменитые школы-интернаты.

— Да ты что?! А кто так решил: мама или отец?

— Конечно, отец. Он меня очень стыдился. Из-за моей дислексии.

— Не понимаю, чего тут стесняться. Многие дислексики — талантливые люди. Некоторые — даже гении. Особенно те, кто архитектурой занимаются.

— Но американские врачи в диагнозе пишут: «Частичное умственное расстройство». Фактически, приговор выносят. Вот отец и решил, что строгая дисциплина и занятия по 12–16 часов в день пойдут мне на пользу.

— А что, в школе-интернате вы целый день занимаетесь?

— Фактически, да. Шесть-восемь уроков. Потом разные факультативы: риторика, мифология, драма, дебаты, муниципальное управление, управление вниманием масс…

— Но это же так интересно!

— Иногда интересно. Иногда — не очень. Некоторые клубы — прикольные!

— Какие?

— Искусство дебатов. Там нас учили искусству лгать. Если уж быть точным — попросту врать не моргнув глазом. Убедительно!

Софья остановилась и уставилась в лицо собеседника в недоумении и неверии.

— Быть такого не может! Англичане ведь верующие люди!!! Религия это запрещает!

— И тем не менее… Вытаскиваешь два билета с темами для обсуждения. Например.

«Россия — главный потенциальный противник стабильной Европы». И вторая: «Глобальная экспансионистская политика США — главный фактор дестабилизации единой Европы». Выбираешь тот тезис, который кажется тебе правильным. Записываешь его на бумагу и отдаёшь ведущему. А говорить и убедить всех в своей правоте ты должен по сути второго тезиса. Того, с которым ты в принципе не согласен. Все выступают, опровергают друг друга, спорят с основным докладчиком. Потом угадывают, какую точку зрения ты на самом деле выбрал. Если сумел всех «надуть» и убедить в том, что ты — сторонник противоположной идеи, — ты победил. А если не сумел, и твои истинные взгляды легко угадывались в дебатах — проиграл.

— Какой ужас! — выдохнула Софья. — Это же означает, что никому из официальной публики верить нельзя! Ни единому политику! Не зря я математику люблю — формулу не обманешь!

— А знаешь, кто почётные члены этих клубов и кураторы?

— Кто? Местные политики? Пэры и сэры?

— Совсем не угадала! Ведущие журналисты BBC, CNN, FOX NEWS и так далее. По списку.

— Так что? И им верить нельзя?

— Можно, но не до конца. Как сказал один, который мне даже чуть — чуть понравился:

«Полуправда — вот бог современных масс медия».

— Но, в целом, тебе интернат помог?

— Нет! Как я мог, например, в дебатах участвовать, если тему был не в состоянии прочитать? Как мог текст к драме выучить, если на репетиции надо было роль с листа читать? Мне даже хуже стало. Умолял отца забрать меня домой.

— А он?

— А он гениальный выход нашёл: ушёл из дома и оставил мать с тремя детьми на руках.

— Господи, как же она всех вас вырастила?

— Да уж! Мы же тройняшки. Две сестры и я. Мама хоть и из Прибалтики, но с русскими корнями. Сильная женщина. Сама училась, меня терпела, даже когда я сестёр в этот маскарад вовлёк, она продолжала меня любить и надеяться на лучшее.

— Ты про какой маскарад говоришь? Про «Звёздные войны»?

— Ну да. У меня классные сестрички. Всё понимают. Решили мне подыграть. Но вот когда миссис Ти появилась — я её возненавидел! Учебник читать не мог, а кино она категорически отказалась показывать. А тут ещё и сёстры сдались: сняли свои костюмы и подарили девушке из Судана. С очень необычной судьбой. Они её королевой класса назвали. И я остался один. С проблемой и самим собой.

Какая-то упрямо пролезшая сквозь снежный наст ветка вовремя хрустнула под ногами, приглушив сорвавшийся голос Ская.

— Но сейчас ведь всё налаживается? Всегда лучше прямо посмотреть проблеме в глаза, чем закрыться от неё маской. На проблему, также как на болезнь, надо очень разозлиться, чтобы победить.

— Ты знаешь, когда минуту назад ты назвала меня умным, я ещё и полюбил её.

— Кого? — почти шёпотом спросила Софья.

— Свою дислексию. Ведь она связана с моим воображением и даром представлять вещи целиком. Выстраивать картинку. Нет, ты всё-таки самая волшебная из всех волшебниц.

Девушка почувствовала жар, побежавший от руки Ская вверх по её ладошке. Скоро тёплый ручеёк добрался, казалось, до самого сердца.

— Эй, молодые! Поторапливайтесь! Что-то погода нас не балует. Видите, какая густая позёмка там, выше, разыгралась?

Кричала Винсия. Они с Фанки шли предпоследними в группе, которую возглавляли Джесс и Тришка. Другая пара, незнакомые ребята из маленькой горной школы в Неваде, следовала прямо за инструктором. Он же был их учителем физкультуры.

Когда группа была готова к восхождению, и руководитель ещё раз знакомил всех с маршрутом, Джесс попробовал возражать по поводу экипировки. Ребятам предлагалось взять с собой одну лопату, две пары лыж, два спальных мешка, 8 термосов с горячим кофе и яркий палаточный тент. На всякий случай, уточнил учитель. Джесс настаивал на восьми парах лыж и минимум четырёх мешках.

— Что, парень, привык к уюту и комфорту? Или ты решил гостиницу на вершине открыть? «Приют влюблённого», так сказать — съязвил несогласный инструктор. — Я пять — шесть групп во время рождественских каникул поднимаю по этому маршруту. Ежегодно. И, верь мне, сложнее общественный туалет в Сан Франциско найти, чем какие-то два с лишним километра по этой горе прошагать.

И группа отправилась. С десятью мобильными телефонами, которые отключились, как только они поднялись на 800 метров, и одной лопатой.

— Винсия, — вкрадчивый тон Фанки выдавал его с головой. Наверняка, он хотел её о чём-то попросить.

— Ну, выкладывай, что тебе от меня надо, — хитро улыбаясь, воодушевила девочка парня.

— Ты же в хороших, даже особых отношениях с миссис Ти, — начал Фанки издалека. Он хоть и был «шутом-перфекционистом», но в самой глубине души, на самом её донышке, всегда таились мягкость и сочувствие, — за это его все и любили. — Ты можешь о кое-чём её попросить?

— Зависит, о чём.

— Не могла бы она пригласить меня на урок в одиннадцатый класс, в той, другой школе. Ну, где она историю преподаёт.

— Очень интересно! Уж не собираешься ли ты «подменить» её, как нашего религиоведа? С неё больниц хватит! Она и сейчас с нами не смогла пойти из-за травмы плеча. Лежит, как шпала железнодорожная, к постели привинченная! Это с её-то характером.

— Да нет! Я просто хотел ребят поблагодарить. За то, что костюмы нам отдали. За то, что помогли со Звёздной вечеринкой.

— Ой, хитришь ты что-то. Поблагодарить ты и на парковке их можешь. Выкладывай всю правду.

— Ну… с человеком одним из их класса… повидаться хочу.

— Влюбился что ли? Вроде, ни о какой любовной лихорадке в Калифорнии сообщений не было, а вы все, что дети малые: подай им любовь, и всё тут! Как будто коллективно вирус подхватили. Всё с Джесса с Тришкой началось.

— Так уж сразу и влюбился! Говорю же, просто увидеть одного человечка надо.

— И этот человечек, конечно, девушка, — Винсия пихнула Фанки острым, крепким локотком в бок, да так неожиданно, что он чуть не свалился в растущую на

глазах снежную подушку.

— Девушка! Ну и что с того! Я даже не знаю, ни откуда она, ни как её звать. Но как только увидел, меня как в сердце ударили: ей помощь нужна. Друг хороший и верный. Что-то с ней неладно. Я редко в таких случаях ошибаюсь.

— Она американка?

— Почти уверен, что нет. Похоже, что откуда-то с Ближнего или Среднего востока. Но говорит по-английски бегло, хоть и с акцентом. Ты знаешь, я её глаза увидел, и мне вдруг стало грустно. Такая печаль накатила, что я сначала даже со штурмовиками поговорить толком не мог. Помоги, Винсия, человеку точно поддержка нужна.

— Хорошо. Я поняла тебя.

Винсия подняла голову, чтобы оценить расстояние до инструктора, и ахнула. Вместо чётко выделявшейся на фоне белых склонов разноцветной цепочки группы, она теперь видела лишь пляшущий снежный занавес. Занавес вихрился и забавлялся: он вздымал фейерверки белой крупы, которые лихо, со свистом и воем разлетались серебристыми снопами во всех направлениях. Видимость была нулевой.

— Фанки, что будем делать? Мы даже не знаем, куда идти.

— А кто позади нас?

— Софья со Скаем. Но их тоже не видно.

— Мы либо должны остановиться и дождаться их, либо продолжать путь чётко вверх, пока не соединимся с остальными.

— Я думаю, что Джесс настоял на том, чтобы группа прекратила восхождение. Я уверена, что они нас ждут, — твёрдо настаивала Винсия. — А, значит, мы должны соединиться с последними двумя и дальше идти вместе.

Фанки не спорил. Винсия была разве что не экспертом в том, как надо себя вести в экстремальных ситуациях. Вскоре они различили жёлтую куртку Софьи, как нельзя лучше смотревшуюся рядом с небесно синей паркой Ская.

Порадовавшись встрече, ребята тут же двинулись вверх, в надежде воссоединиться с товарищами. Идти становилось всё труднее: снег сыпался как из бездонного сита. Протяни руку, — и ладошку свою с трудом различишь.

— Мы вообще-то поднялись уже на километр и четыреста метров, — сверился Фанки со своей маршрутной картой. — Где же ребята?

Прошло не меньше часа, прежде чем Скай заметил чёрные точки на левом отроге горы. Группа свернула на Восток, удивляясь тому, что приходится так сильно отклоняться от маршрута. Вскоре раздались крики. Кричал Джесс, а Тришка прыгала рядом, что было сил, и махала своим алым шарфом.

— Уффф… Наконец-то все вместе! — девчонки обнимались и мутузили друг друга, пока парни о чём-то сердито, слишком серьёзно, на взгляд девочек, совещались.

— У нас тут ЧП! — зачастила Тришка, не забывая, впрочем, тянуть гласные и проглатывать окончания.

— Что-то плохое случилось?

— Да, хорошим это не назовёшь. Помните ту пару ребят, не наших, которые сразу за учителем шли?

— Да! А где они?

— Девочка вон там, на тенте сидит, и кофе горячий пьёт. А с парнем беда.

— Да что могло с ним случиться?

— Не поверите… Переохлаждение на фоне резкого падения давления. Он весь посинел и стал тихо и плавно, как в замедленном кадре, складываться вниз: голова в плечи ушла, плечи вдоль туловища к ногам поползли, коленки сами в снег уткнулись. Так вот сидит и трясётся уже минут пятнадцать. С ним Джесс и инструктор.

— Винсия! — раздался властный, но тревожный, крик Джесса. — Иди сюда! Нам помощь нужна!

Девушка быстро, зачерпывая снег своими довольно лёгкими и дешёвыми ботинками, побежала к расположившейся на снегу группе.

— Разложи спальный мешок! Утепли его по дну вот этим тентом. Нам надо его во что бы то ни стало согреть.

Когда мешок был готов к приёму постояльца, Джесс с учителем с трудом «ввинтили» в него парнишку, и Джесс полез в мешок следом за ним. Он крепко, как заботливый старший брат, прижал мальчишку к себе, попросил всех, кто мог, поделиться тёплыми вещами, и стал укутывать незадачливого туриста, согревая его лицо своим дыханием. К тому времени, когда парень порозовел и стал двигаться, сам Джесс выглядел уставшим и измотанным.

Парня оставили отогреваться в более или менее тёплом коконе, а остальные члены группы собрались на совещание. Мнения высказывались прямо противоположные.

— Надо двигаться дальше, по компасу, — настаивали Джесс и Скай. Нам осталось не так много до вершины. А там есть нечто вроде времянки, с водой, едой и крышей над головой. Переждём бурю.

— Нет, нет и нет! — возражал инструктор, которого поддержали Софья и Фанки. — Эту избушку на курьих ножках заносит в первую очередь. Всегда, когда случается такой вот непредвиденный снегопад. И лежит она под сугробом без окон и дверей. И признаков жизни не подаёт. Надо обойти гору по горизонтальной заброшенной тропе, пока её не занесло, и мы окажемся с подветренной стороны. Там даже гроты есть, неглубокие, чтобы укрыться. Надо сменить траекторию маршрута.

— Но мы же никого не уведомили, что можем отклониться от карты. Если что-то случится, нас будут искать либо на вершине, либо на западном склоне. Никому и в голову не придёт посылать поисковую группу на восточные отроги. Мы там можем просто пропасть. Затеряться навсегда. Тем более, что гроты и каменные навесы «надёжно» спрячут нас от любых спасателей. Нас просто не будет видно.

— Кроме того, на вершине должен быть телефон для связи. Спутниковый. Помните, газеты писали о том, что теперь наш знаменитый Капитан станет более дружелюбным и достигаемым. Я точно знаю, что он там был установлен. Моя мама даже связь проверила, прежде чем меня отпустить, — Скай говорил горячо и так убеждённо, что Фанки сдался и поддержал план Джесса.

— Аааааа! Так к нам ещё и маменькины сынки «прихвостились»! — с нехорошей улыбочкой вступил в спор инструктор. — И кто же у нас мама? Небось, бюрократишка муниципального розлива! Не переношу на дух эту братию!

— Она — директор школы и…

Скай не договорил, потому что инструктор обрушил на него, видимо, давно копившуюся злобу. Ту злобу, которая, как моль, нередко поедает людей изнутри, не находя выхода из тесного шкафа предписанного и контролируемого поведения.

— Это из-за таких, как она, мы получаем копейки и проводим каникулы здесь, в снегу и грязи, пока они на Карибах отдыхают. Это такие, как она, вечно всех учат, наставляют и поправляют. Это те самые дамочки, которые сами в штаны наделают, поставь их перед классом неуправляемых дикарей, но это их не останавливает от придирок и бесконечных нареканий учителям…

Он не договорил и неожиданно отлетел в сугроб. Скай возвышался над ним как Илья Пророк, готовый пустить все громы и молнии на голову провинившегося.

Но никто не ожидал того, что случилось в следующую минуту. Парень что-то тихо сказал и протянул учителю руку, помогая встать. Тот бодро вскочил на ноги и серьёзно, задумчиво уставился на Ская.

— А ты ничего, — сердито, но с ухмылкой, прорычал инструктор. Действуешь, как настоящий американец, из тех, из первых. Которые сначала вытаскивали соперника из канавы, в которой он оказался, а потом уже били, если заслуживал. Нынче не так.

Как вас другая учительница физкультуры учит? — обратился он к девочке из своей школы.

— Дождись, когда неприятный тебе человек или соперник ничего не подозревает и потому слаб, не готов к ответу, и «размажь» его безжалостно. Без соплей! — девочка неожиданно для всех улыбнулась. — Мистер Эф нас с братом в поход взял бесплатно. У нас и на дорогу денег-то не было. Он за нас заплатил. Хотя сам живёт в маленьком доме с тремя детьми. И мало зарабатывает.

К ней подошла Винсия и обняла.

— Меня тоже добрые люди сюда бесплатно доставили. На самолёте, представляешь?! А так я бы никогда денег не нашла ни на дорогу, ни на тёплую одежду…

Обстановка смягчилась, настроение поднялось, но быстрее настроения поднималась настоящая снежная буря, которой не было ни в одном из прогнозов погоды. Решили искать компромиссное, синергетическое, как определила его Софья, решение.

Группа двинулась вверх, причём, незадачливого парнишку пришлось тянуть за собой, как сани, прямо в спальном мешке. «В упряжке» шли по очереди все, но первыми впряглись инструктор со Скаем. Так они сами решили. Туристы намеревались пройти ещё хотя бы 400–500 метров, но в случае ухудшения видимости и усиления снежных заносов, всё-таки свернуть на другую, подветренную сторону горы, что и пришлось сделать скорее, чем ожидалось.

Небо и, наполненный плотным падающим снегом воздух, слились в одну свинцовую, низко нависающую кашу. Идти дальше было опасно: не было видно ни оврагов, ни впадин, ни острых отрогов.

Медленно, двигаясь шаг в шаг друг за другом, ребята обогнули гору и нашли более или менее спокойное место для стоянки. Фанки предложил вырыть снежную пещеру. Он где-то читал про эвенков и эскимосов, и там утверждалось, что внутри такого убежища достаточно тепло, чтобы продержаться несколько дней.

Так как лопата была на всех одна, то пришлось рыть снег голыми руками. К концу работы все были измождены. Младшие дети, брат и сестра из Невады, выглядели напуганными и несчастными.

Пещера оказалась явно мала для восьми человек, и Джесс с Винсией отправились на поиски грота или хотя бы маленького естественного укрытия в скалистой стене. Вернулись они ни с чем.

— Кофе будем пить по пять глотков. Вместо воды — снег. Задраиваем вход в пещеру тентом и погружаемся в зимнюю спячку, — стараясь звучать не слишком серьёзно, командовал инструктор.

Сам он залез в мешок обессилевшего и продрогшего парнишки, предварительно стянув с себя свитер и укутав его ноги. Винсия крепко обняла девочку, его сестру, и за неимением тёплых вещей, согревала ей руки и щёки дыханием и время от времени массировала худенькие, негнущиеся от холода ноги.

Джесс с трудом пробрался в мешок Ская, лежать обоим приходилось на боку, вытянув руки вверх. Вдоль туловища они не умещались.

— Как ты думаешь, Софья, мы отсюда выберемся? — шептала Тришка, подползая подружке под бок и растирая её спину крепкими кулачками. — Ты совсем закоченела, — заметила она. Куртка у тебя слишком лёгкая.

— Я знаю, знаю. Я её из-за Ская одела, она мне идёт. Понравиться хотела.

Девочки засмеялись. Даже сейчас, когда опасность остаться похороненными под снегом, была так велика, говорить хотелось о любви. А об опасности — нет, не хотелось.

— С неприятностью надо бороться, её надо победить — а говорить о ней необязательно, — прошептала подруге в ухо Софья.

Всем, так или иначе, удалось поспать 3–4 часа, и ребята восстановили силы.

— Я принимаю решение — отправиться на поиски спуска. Той самой тропы, по которой мы сюда пришли. Надо добраться до лагеря и отправить спасателей за остальными, — это был Джесс.

Брат с сестрой отказались куда-либо идти первыми. Инструктор решил остаться с детьми. Кроме того, у него была сигнальная ракетница, чтобы дать знать поисковой группе, где их искать. Впрочем, пользоваться ей было опасно: можно вызвать сход лавины. Костёр лучше, да жечь было нечего.

Скай решил идти с Джессом. Фанки они велели остаться и разгребать снег у входа в снежную пещеру. Её к этому времени завалило уже наполовину. Если не держать вход свободным, то их убежище превратится в снежную западню. В готовую могилу. Допустить этого было нельзя. Расс, в крайнем случае, должен был попробовать подняться на вершину. К спасительному телефону и избушке.

Ребята выползли с трудом наружу и двинулись сначала на Запад, откуда они пришли, а потом вниз. Оба, не сговариваясь, решили попробовать спускаться на лыжах. Хотя это было очень опасно.

Когда они шли в гору, приходилось следовать всем изгибам, петлям и резким, как нос швейного крючка, поворотам тропы. И хотя планировался подъём на два с половиной километра, но дорога к вершине вытянулась на все восемь.

Спускаться на лыжах, следуя маршрутной тропе, было бессмысленно. Ни самой тропы, ни указателей по её краям, видно не было. Снег так плотно прикрыл Капитана, что вся гора превратилась в совсем неаппетитный шарик зернистого мороженого, надёжно спрятавшего в своих глубинах все каменистые выступы, отроги и впадины.

Но ребята решили рискнуть: оба были лыжниками опытными и не чурающимися экстрима.

Первым упал, перелетев через огромный валун, Джесс. Он хоть и ударился, но ещё больше наполнился решительным задором. Он любил вызовы, откуда бы они ни появлялись. Его отец с детства приговаривал: «Каждая новая проблема — это повод для нового старта и нового поворота судьбы. Люби проблемы, сынок, и никогда не жалуйся, что их слишком много. Много проблем — много опыта — много самоуважения».

Скай был тоже хорошим лыжником, вот только опыта у него было поменьше. Но он, ни за что на свете, в этом бы не признался. Особенно сейчас. Когда у него была Софья. Молодые люди умудрились преодолеть большую часть спуска, когда с природой что-то случилось. Ветер не задул. Он завыл, загудел и разъярился: всё смешалось в одну зернистую мглу, как на старой, испорченной киноплёнке. Ребята остановились. Ветер хлестал их с такой силой, что, казалось, он сначала размахивался, потом застывал на секунду, группируясь, как спортсмен перед прыжком, а затем обрушивался на лыжников, бесцеремонно сбивая с ног и кидая плашмя в мягкий снег.

— А что же там, с нашими? — пугаясь собственного вопроса, произнёс Скай, освобождая рот от снега.

— Плохо! С ними сейчас всё плохо. Но нам некогда об этом говорить. Ля-ля-ля не помогут. Надо идти. Надо посылать спасателей.

И они двинулись пешком дальше. Лыжи решили оставить на месте, вкопав их в снег и привязав к одной палке яркую полоску ткани: Джесс оторвал её от подкладки своей куртки. Подкладка была ярко коричневой, цвета густого шоколада, и хорошо выделялась на белом фоне.

— Какой-никакой опознавательный знак, — решили ребята.

Когда идти по вязкому, мокрому снегу стало слишком трудно, они присели. И оба поняли, что сдаются. Оба осознали, что ни идти дальше, ни говорить, ни надеяться на чудо сил у них не осталось. Каждый из них знал про решение другого. Но обсуждать это не было смысла. Они просто сидели, закрыв глаза и позволяя снежинкам с невинной жестокостью падать на их сложенные пополам фигуры и безразличные ко всему лица. Медленно и верно снег превращал их в маленькие, невидимые сверху сугробики. Один из них постоянно подмокал cверху: первые в жизни горячие слёзы лились из глаз Скайуокера:

— Ну почему сейчас? Почему тогда, когда я кому-то очень нужен? А что же будет с Софьей?

Глава 30. Взбесившийся телефон и очень ценная школа

День начался не с привычного лучика солнца, готового трудиться сверхурочно даже в рождественские каникулы, а с оглушительных, звучащих бесцеремонно и очень тревожно, телефонов.

— Да, кто звонит? — сонно и, стараясь не шевелить больным плечом, промямлила я в трубку стационарного чудовища, разбудившего меня в такую рань. Часы на его дисплее показывали пять утра.

— Миссис Ти! Похоже, у нас несчастье. Винсия Вам не звонила? — голос шерифа звучал незнакомыми нотками паники.

— Звонила. Вчера рано утром. Перед восхождением. А что происходит?

— Вся группа должна была вернуться с маршрута вчера, к 19.00. В лагерь у подножья горы. Но они там так и не появились.

— Вы пробовали дозвониться по тому, спутниковому телефону, что на вершине Капитана?

— Он молчит. Там никого нет. Дело осложняется тем, что в горах поднялась буря. В Сьерре Неваде такое случается раз в десятилетие.

— Давайте успокоимся и подумаем. Спасателей послать к ним можно?

— Можно. Уже вышла одна группа. Та, которой разрешили. Погодные условия не позволяют использовать авиацию. Они категорически отказались рассмотреть такую возможность, пока ветер не стихнет.

— Шериф! Я отключусь на минутку. У меня одна идея. Надо кое с кем поговорить. Я перезвоню.

Не успела я положить трубку, как захлёбывающимися трелями «заистерил» мобильный.

— Миссис Ти! Я чувствую, что что-то не так, — трубка частила голосом Ламентии. — второй день ни Винсия, ни Софья не отвечают на звонки. Я знаю, что они в горах. BBC передают прогноз погоды и сопровождают его предупреждением: «Уважаемые путешественники, собравшиеся на каникулы в Сьерра Неваду! Убедительная просьба отложить поездки и экскурсии. Горный массив оказался в эпицентре снежной бури. Сила ветра, сопровождаемого мощным снегопадом, такова, что всякое восхождение в горы невозможно, включая с использованием технических средств». Я вам целиком всё зачитала.

— Ламентия, возьми себя в руки и успокойся. Истерикой никому не поможешь. Да, связи с ребятами нет. Но мы все работаем над проблемой. И я отключаюсь. Мне надо кое-что сделать. Будут новости, — перезвоню.

Тут же, как будто издеваясь, тишину взорвал стационарный телефон.

— Вы, так называемая учительница! Вы у меня в Америке, на нарах и без гражданства, до конца жизни отдыхать будете! Где моя сестра?! И не вздумайте врать! — трубка гнусно плевалась, шипела и открыто мне угрожала голосом брата Ламентии. Во мне мгновенно пробудилась актриса и ожила «школа Станиславского».

— А почему Вы мне звоните? И с какой стати я должна с Вами разговаривать?

— Так ведь это Вы организовали ей какую-то стажировку. Во Франции.

— Я организовывала. Я старалась, но в последний день меня не было в штате. А вечером я пережила покушение и находилась в заложниках. Хотите, я попрошу шерифа Вам всё объяснить?

Шериф был последним человеком на планете, с которым этот мерзавец хотел бы поговорить.

Пользуясь его молчанием, я быстро затараторила:

— А Вы уверены, что она во Францию отправилась? Вы её проводили? И с чего это вдруг у Вас такая истерика? Ламентия убила, что ли, кого-нибудь?

— Она пропала! Её нет во Франции!

— А Вы что, из Франции мне звоните? Сестру решили проведать?

— Нет… Ну… Наш, как бы, общий знакомый её там не нашёл.

— Так он её знакомый, общий знакомый или как бы общий? Если последнее верно, то, вполне вероятно, что она просто не захотела, чтобы он её нашёл.

— Хммм… может, Вы и правы.

— А, с другой стороны, Ламентия — девушка непредсказуемая, — я вошла во вкус и врала с удовольствием. — Она что-то про Мексику много говорила. Про мафию… про бабушку. Всё невест каких-то искала. Ну, Вы же знаете её фантазии. Вполне возможно, что в Мексику она и рванула, вместо Франции. Вы бы проверили.

— Да, спасибо. Извините за грубость. Ценный совет.

Братец отключился.

«Вот пусть теперь раздваивается и ищет её сразу в двух местах, пока она в третьем жизни радуется»» — мстительно подумала я. Потом вздохнула и стала набирать на мобильном Тару Бой. Они с мужем до сих пор были в Неваде.

— Тара! Как я рада тебя слышать! Милая, дорогая Тара! Нужна помощь. Ребята в беде.

Я кратко обрисовала ситуацию. Тара обещала обсудить всё с мужем и перезвонить. Никаких звонков не было следующие два часа. Я не находила себе места, а когда удавалось его найти, оно почему-то не нравилось моему плечу, которое тут же посылало иглу острой боли в голову и далее по маршруту: шея, грудная клетка, предплечья и спина. Но я радовалась этой боли. Пожив и пережив достаточно, я знала, что легче пережить любую физическую боль, чем достойно справиться с сердечной.

Телевизор не радовал прогнозом погоды. В горах сохранялась опасность схода лавин, а снегопад только набирал силу.

Когда телефон, наконец, прорвал ужас молчаливого межвременья, я так резко поднесла мобильник к уху, что едва не потеряла сознание от боли.

— Слушай, Татиана! — бодрый голос соседки внушал надежду. — Мы с мужем находимся поблизости. Я имею в виду гору Капитан. Мы уже организовали из местных мужиков шесть поисковых групп. Они сию минуту отправляются к горе: кто на снегоходах, кто на внедорожниках. Начнут восхождение сразу со всех сторон.

— А не опасно ли это?

— Тебе напомнить, что мой муженёк из цирковых? И друзья у него соответствующие. Может, не очень образованные, но мужики отчаянные и ловкие. Их хлебом ни корми, — дай рискнуть чем-нибудь. А тут такое благородное дело: детей спасти.

— Тара, какой раз ты нас всех выручаешь! Я у тебя в неоплатном долгу!

— А кто тебе сказал, что платить не надо? Как вернёмся, с тебя полный русский обед: домашние пельмени, пшённая молочная каша и русские котлеты. С лучком и чесночком.

— Так ты надеешься, что всё получится?

— Конечно! Люди по неделе без еды спокойно выживают. А тут всего-то один день прошёл.

— Но холод! Как его пережить?

— Не так уж у нас и холодно. Во всяком случае, по сравнению с Москвой. У вас там сейчас -25, а здесь «-3—5». Можно в снег зарыться и переждать.

— Как ты думаешь, сколько времени займёт, чтобы прочесать гору?

— И загадывать не хочу!!! — рассердилась миссис Бой. — Я тебе ещё не всё сказала. Мой муж сейчас на военной базе, здесь, в пяти километрах от городка, в котором мы гостим. Может, военный вертолёт удастся подключить. Всё, мне надо идти. Я тоже в поисковую группу вхожу. А на телефоне моя кузина остаётся. На стационарном. Запиши номер.

Телефон смолк. Смолкла и надежда. Её место тут же заняла горечь бездействия. Моего, конечно. Шерифу я звонить почему-то боялась. И когда страх услышать самую плохую новость стал ощущаться мной физически, шериф позвонил сам.

— Спасибо за хлопоты, — баритон звучал не так безнадёжно, как первый раз. — Со мной связались ребята из Невады. Во-первых, наши, полицейские. Они три отряда организовали. Оторвали людей от праздничных хлопот и семей и отправились в горы. Потом начальник лётного отряда военной базы позвонил. У него сейчас Ваш сосед, мистер Бой. Синоптики обещают, что ветер начнёт стихать через пару часов, так что они вертолёт, оборудованный пожарной лестницей, в воздух поднимут. Сейчас подготовкой заняты. Кстати, сам мистер Бой с ними полетит. Он заявил, что даже без лестницы с вертолётов прыгать умеет. А там и горная служба спасения обещала попробовать малую авиацию задействовать. Я отключаюсь. Хочу ещё полицейские вертолёты Невады попросить подключиться. На связи.

Следующие звонки только прибавили нервозного нетерпения, которое граничило с отчаянием. Звонила миссис Лия, мать Ская. Описывать не буду, что и как она говорила. Но в конце разговора, она мужественно предложила любую помощь: физическую, финансовую и организационную.

Периодически сопела в трубку Ламентия. Расс держался мужественно, но переживал за друзей не меньше. Особенно за Фанки.

Лина и Саният готовы были послать в горы своих мужчин немедленно! Но это заняло бы слишком много времени. Саният плакала навзрыд, не стесняясь, и звонила каждый час.

Только к вечеру, когда за окном уже темнело, а сумерки в душе стали невыносимо тоскливыми, телефон прозвенел как-то особенно звонко и победно.

— Ну, болезная, принимай новости, — прикрывая усталость юмором, медленно говорила трубка голосом Тары. — Все живы, некоторые не совсем здоровы, но всё будет в итоге хорошо. Обзвони всех и успокой.

— Тара! Добрая ты наша фея! Кто же их первый увидел?

— Э нет, так просто не расскажешь и не объяснишь! Они все в разных местах были. Если точно, то в четырёх. Мой супруженец, например, Фанки с Винсией спасал. Они от безысходности почти до вершины горы вдвоём дошли. Покинули лагерь, вернее снежную пещеру, и стали вверх карабкаться. А не пошли бы — неизвестно, как бы всё кончилось. Он к ним с вертолёта на лестнице спустился, зацепил обоих, поднял, а сам остался. Отправился по их же едва заметным следам к стоянке. Там ещё троих обнаружил. Дети полуживыми были: брат с сестрой. И с ними почти недвижимый учитель-инструктор. Он им всю свою тёплую одежду отдал. Сам был как общипанный гусак: в синих пупырях.

— А где же были Джесс и Скай?

— О! С этими приключилось самое страшное. Если бы не индеец, потомственный охотник, этих двоих могли бы и не найти. Или найти, но слишком поздно.

— Пожалуйста, объясни по-человечески. Мне сейчас надо будет матери Ская звонить. Директору школы, где я работаю.

— Ну ладно, коли директору, то объясню. Парнишки отправились вниз, по склону, в надежде выйти к базовому туристическому лагерю. Им очень не повезло. Как раз в это время начался настоящий ураган. Только снежный. Лыжи в такой ситуации были бесполезны, и они, пройдя две трети пути, вынуждены были продолжить спуск пешком. И не выдержали. Сломились. Присели отдохнуть, чего в снежную бурю делать категорически нельзя, а встать уже не смогли. Так и остались сидеть. Двумя белыми холмиками. Найти их практически было невозможно.

— Так как же индеец их обнаружил.

— Оооо!!! Тут мистика любви вмешалась. Он так объяснил. Этот индеец шёл вверх по горе. Обошёл два холмика стороной, приняв их за присыпанные снегом валуны. Но что-то его насторожило. Показалось странным.

— И что это было? — я сгорала от любопытства.

— Один холмик как будто плакал. В верхней его части было две дырочки. На расстоянии человеческих глаз, как они расположены относительно друг друга. Он, индеец, и вернулся. А холмики-то оказались живыми: ваш староста Джесс и другой парнишка, Скай. Они слегка обморожены, конечно, но только слегка.

— А причём тут любовь? Вы с индейцем так прикалываетесь, что ли?

— Совсем ты скучная стала. И такая же обидчивая, как твоё плечо! Парень отчего, думаешь, плакал? Он не с жизнью прощался, а с любовью! Так он нам и прошептал потом.

— А где же была Софья? Ведь это она всю его жизнь изменила. Он впервые забыл про свою дислексию и понял, что кому-то очень нужен.

— Софья отправилась вниз, следом за парнями, к туристической базе. Она переждала пик снегопада и пошла. Очень ей тяжко пришлось! В лёгкой курточке, без шарфа и перчаток! Их она отдала детям, которые в пещере остались. И вот по дороге она заметила нечто странное. Как будто при порыве ветра яркое тёмное пятно колыхалось. Она — к нему.

— И что это было?!

— Лыжа. Воткнутая в снег и отмеченная коричневой материей. Ребята знак оставили. Для спасателей. Но Софья заметила знак уже после того, как индеец откопал парней.

— А саму Софью? Её кто нашёл?

— Вертолёт полицейский. К вечеру. Девочка уже тоже едва по снегу ноги тащила. Тоже была готова сдаться. Её яркая жёлтая куртка спасла. Именно куртку пилот и заметил. Как она потом сказала: «Я одела её только для Ская. Она слишком лёгкая. Но мне идёт». Вот и получается — сплошная магия любви! — Тара слабо, но очень по-доброму рассмеялась и попрощалась. Я осталась с глупо растекающейся по телу радостью.

Заснуть, однако, не пришлось. Через часик телефон забренчал так задорно и требовательно, что я поняла: звонит Винсия. И, скорее всего, рядом пыхтит Фанки.

— Миссис Ти! — Уф! Как же я рада, что до Вас дозвонилась! Столько надо рассказать! —

— А я так счастлива буду всё выслушать!

Мы обе рассмеялись.

— Вы знаете, как Фанки ночь провёл? Когда мы не очень-то умно решили в пещере шторм переждать?

— Ой! А, кстати, нет!!! Ведь для него даже спального мешка не было! Как же он с холодом справился?

— Он почти всю ночь торчал снаружи. Вход в пещеру откапывал. Ведь её заваливало со скоростью «снегометальной» машины, ну, из тех, которые на лыжных курортах применяют.

— Какой молодец! Какой герой! И он же укрепил тот яркий полог над входом, да?

— Вот именно! Без этого куска тента нас бы вообще не нашли. Пещера на следующий день превратилась в маскировочный блиндаж времён первой мировой. Снег сравнял её с землёй окончательно. А кусок, казалось бы, бесполезной тряпки, помог и лётчику и мистеру Бою со спасателями откопать ребят и учителя.

— Да, Винсия, у тебя какие-то странные отношения с пещерами: тебя к ним тянет, а они сопротивляются.

— Ну и пусть! Так даже интереснее жить! Да, у меня к Вам просьба будет.

Девочка помолчала. Я могла расслышать захлёбывающийся шёпот того, кто стоял рядом.

— Уж не с Фанки ли твоя просьба связана?

— С ним. С кем же ещё. Вы всё ещё преподаёте в школе Золотой Рощи?

— Вроде бы, да. Если меня миссис Лия, мать Ская, за «всё хорошее» ещё не выгнала.

Мне хотелось смеяться, но как-то нервно и напоказ. И я промолчала.

— А когда у Вас следующий урок?

— Сразу после каникул. Через неделю. Фанки хочет вместо меня поработать?

— Он просится к Вам на урок, чтобы поблагодарить всех ребят, которые помогли подготовить такую классную, крутую вечеринку. И сказать особое спасибо за костюмы.

Ну и ещё одна причина…

Винсия не договорила, получив, видимо, тычок в бок, потому что трубку заполнил щекочущий смех. Смех был таким заразительным, хоть и сдавленным, что и я залилась неуместными трелями, стараясь хихикать горлом и не шевелить рёбрами. В зеркале напротив это выглядело ужасно: чисто огородное чучело, у которого башку ветром сносило.

— Миссис Ти! Не слушайте её инсинуации!

В этом месте я повалилась с нездоровым хохотом на кровать. Слово «инсинуации» и Фанки подходили друг другу пуанты и коровьи копыта. Эко его развезло! Может, физический труд и горный воздух так на мозги действуют?!

— И Вы туда же! — проворчал парень, и даже моя телефонная трубка обиделась вместе с ним и стала ускользать из рук. — Короче говоря, чем ваши наветы слушать (моё горло опять заклокотало смешинками, но я их просто проглотила и откашлялась), я бы хотел просто знать: возможно это или нет? Всё.

— Милый ты наш спаситель! Конечно, возможно. Как только первый урок по расписанию будет, так я тебя с собой и возьму. Ребятам действительно надо сказать сердечное спасибо.

— Всё, замётано! — Фанки зазвучал понятно и просто. Потом он и Винсия со мной распрощались.

У вас, наверняка, бывают такие же шебутные дни, как тот, что я сейчас описываю. Всё идёт вне расписания. Всё случается, когда этого не ждёшь.

Прямо посреди ночи меня разбудил наглый, залихватский и заливистый очередной телефонный звонок.

— Миссис Ти! Я Вас, надеюсь, не разбудила? — трещала возбуждённым, звучащим уверенно и победно, голосом Ламентия.

— Конечно, нет, — промямлила я в ответ. — Кто же спит в три часа ночи?

Трубка замолчала, потом в замешательстве задышала хоть и нервно, но с плохо скрываемой радостью.

— Оооойй! Я забыла о разности во времени!

— Да ладно, я всё равно очень, очень рада слышать твой счастливый говорок. Что-то хорошее случилось?

— Не то, чтобы хорошее. Но интересное. И ещё…

— Да не тяни ты Чеширского кота за хвост! Он и так на всю свою морду улыбается!

— Догадайтесь, где мы были?

— В первой студии грамзаписи Битлз?

— Да там я уже сто раз побывала. У нас первый урок именно в том здании проходил.

— В Лондон ездила?

— Нет. Только собираемся.

— Ну, тогда сдаюсь. Говори, что случилось.

— Расса и всю их бойскаутскую тусовку в Итон пригласили!

— В тот самый Итон, откуда Ян Флеминг, автор Джеймса Бонда, сбежал?

— Он оттуда сбегал??!!

— А вам об этом не упомянули во время экскурсии?

— Нет! Зато сказали, что практически все премьер-министры, начиная с Черчилля, там учились!

— И как тебе Итон? Потряс воображение?

— Да главное не в том, что он что-то во мне потряс!

— А в чём?

— В том, какая я умная! И догадливая! И с интуицией у меня всё отлично!

Тут пришёл мой черёд для потрясений, сотрясений и опасений. Так Ламентия никогда раньше не говорила! Такого я могла ожидать от Фанки, но от неё…

— И кто же тебе об этом сказал?! Я, например, давно этот твой секрет знала.

— Дело было так. Прибыли мы в Итон, вошли на территорию и обомлели: это настоящий город! На холме посёлок виднеется, там преподаватели живут. Корпуса огромные, а между ними чего только нет: полянки, клумбы, поля футбольные, для игры в поло, для скачек, площадки баскетбольные и всякие разные. Заблудиться можно! Мы стоим, рот открывши, и тут к нам по шикарной лестнице спускается…

Ламентия перешла на шёпот, и я опять заволновалась. С таким придыханием говорят либо о королеве, либо об Иисусе Христе…

— Спускается сам директор Итона!

Уф! Всего-то навсего! И чего было так присвистывать и пришёптывать!

— Вы не представляете себе, какой это видный, вальяжный, импозантный мужчина!

— Может, и представляю! Он мне одного российского политика напоминает, оппозиционного, правда.

— Не перебивайте меня… Я и так волнуюсь. Пока он величаво, так неторопливо шествовал, мы с Рассом поспорили.

— И о чём же? Споткнётся он или не споткнётся о своё непоколебимое самолюбие? — я рассмеялась, представив себе эту сцену.

— Да нет! У нас спор покруче был. Мы пытались догадаться, с чего он начнёт свою речь. Расс был уверен, что он будет говорить об истории школы.

— А ты была не согласна?

— Абсолютно не согласна! Директор выглядел как оживший символ, как основная идея школы. Дорогой директор очень дорогой школы. Из тех, кто об этом никогда не забывает.

— И что же, в итоге, он сказал в начале своего обращения?

— Слово в слово то, что я предполагала.

Мне становилось всё интереснее. Это же, действительно, выглядело фантастикой! Девочка из другой страны, другой религии, с особым, невесёлым жизненным опытом, угадывает слово в слово, что скажет «бог и властелин» самой известной в мире частной школы!

— Не томи мне душу! Что он произнёс при встрече? Я уже нагреваюсь от любопытства.

— «Главная цель и миссия нашей школы — научить учащихся знать себе цену. Высокая самооценка — вот к чему мы все здесь стремимся!»

— Да, неожиданно, но ожидаемо! А как ты угадала, с чего он начнёт?

— Было достаточно вглядеться в него! В его посадку головы, в походку, в движения рук! Это был ходячий «ценник» из самого дорого Лондонского магазина!

— Однако!!! Ты побывала в Итоне только раз, а как твоя самооценка резко вверх взлетела?! Три минуты назад. Быстро же ты их миссией прониклась! И я этому только рада.

Ламентия на секунду замешкалась, а потом мы расхохотались в унисон. До неё только сейчас дошла комичность ситуации. Получалось, что она ехидничала над тем, чем с гордостью хвасталась в начале разговора: самоуверенностью, осознанием своей уникальности и личностной ценности.

Так что разговор закончился так же весело и непринуждённо, как начался. Более того. Я заметила, что плечо меня почти не беспокоило. Хотя никаких обезболивающих я не принимала. Кроме нескольких уколов в больнице. Остальные таблетки я просто выбросила.

Дело было в том, что где-то пару недель назад я прочитала огромную, на несколько разворотов, статью в одной из центральных газет о жертвах обезболивающих таблеток. Те, которые совершенно легально и в соответствии со всеми американскими справочниками по фармацевтике, выписывают американские врачи. Информация повергла меня сначала в недоумение, а позже, по размышлении, в интеллектуальный и эмоциональный шок.

Статья была полна фотографий знаменитостей, которым эти таблетки сломали жизнь. И тех, у кого они жизнь просто отобрали. Речь шла о лечении болей в спине. Только в спине.

Тысячи людей, следовавшие предписаниям своих докторов, привязали своё благополучие к упомянутым таблеткам так крепко, что ослабить узел — означало бы для них медленное угасание. От нестерпимых болей. От депрессий, которые неизбежно эти боли сопровождают. От резкого падения качества жизни, что превращало саму жизнь в бессмысленное мучение. Спасение отныне пряталось только в лекарстве, выписанном врачом. И с каждым годом его требовалось всё больше, потому что помогало оно всё меньше.

Так что я даже не стала сама себя искушать и просто спустила все предписанные лекарства в унитаз. Я полагалась больше на время и лёгкую, вдумчивую лечебную гимнастику. И, похоже, я дождалась первых положительных результатов.

Я могла переворачиваться на постели! Могла поднять руку и расчесаться! Могла даже почесаться, если приспичит!

Перевернувшись пару раз в качестве теста, затем причесавшись и почесавшись, я заснула с блаженной улыбкой на губах.

Утром меня разбудил…

Правильно, телефон! Стационарный. Говорил незнакомый голос:

— У Вас найдётся пара минут, чтобы ответить на мои вопросы? — с очень сильным азиатским акцентом мило проворковала собеседница. Зная, что это за адский труд — работать на «холодных дозвонах», нарываясь на грубость и ярость потревоженных без спроса абонентов, — я постаралась быть хотя бы вежливой.

— Если только пара…

— Сколько денег в месяц вы тратите на антидепрессанты?

— А что, я их трачу?!

— Ну, почти все что-то для спокойствия и уверенности в себе принимают.

— Только не я. Следующий вопрос.

— Сколько денег вы тратите на обезболивающие препараты?

— Да кто вам сказал, что у меня на них вообще есть деньги? — я звучала всё язвительней и враждебней вопреки первоначальному намерению.

— Ну, тогда, ответьте коротко, будьте так любезны: Ваши расходы на лекарства и БАДы укладываются в сумму триста долларов в месяц?

— В это сумму ещё и все мои расходы на питание укладываются. Иногда, даже расходы на одежду.

— Вы шутите?

— Это Вы шутите! Как можно задавать всем подряд такие глупые вопросы? Только людей раздражаете!

— Боюсь, Вы не правы. Мы это как раз для людей делаем. Губернатор хочет знать, хватает ли американцам их зарплат на повседневные нужды?

— А что, многие покупают лекарства и БАДы каждый месяц?

— Почти все! Практически все!

— Ну, тогда я спокойна за вас! Вы найдёте с кем поговорить. А я отключаюсь.

Я провела день, готовясь к лекциям в колледже. Работа там разительно отличалась от работы в школе. Я познакомилась с несколькими талантливыми преподавателями. Посещала их лекции и семинары и училась, училась, училась.

Мне нравилась практическая направленность их занятий. Как сказал мне специалист по менеджменту:

— Если Вы тратите 10 минут на объяснение чего-то в теории, умножьте это время на 15, и Вы получите количество часов, необходимых на практику. То есть 150 минут. Почти две пары.

Я была на его занятии по Кризисному Менеджменту. Он коротко объяснил его суть и дал задание.

— Три отеля в Китае разоряются. Все три управляются местными бизнесменами. И все три привыкли между собой конкурировать, причём, довольно успешно. Но когда в их городе появляется американская гостиница, то они начинают испытывать падение прибылей, уменьшение потока гостей и оказываются на грани банкротства. Что делать?

В группе были американские, китайские, японские и немецкие студенты. Профессор разделил их на команды, дал им два занятия для самостоятельной работы и ожидал от этих многонациональных групп бизнес плана к началу следующей недели.

Студенты могли задавать ему любые вопросы, все пользовались интернет ресурсами, ходили в библиотеку, спорили, иногда очень горячо, и готовили свои рецепты выхода из кризиса. Победила группа, положившая в основу своего решения новую идею ведения бизнеса. Китайским отелям было предложено объединиться, прекратить тратить время и ресурсы на борьбу друг с другом, и, путём слияния и объединения средств, выстроить новую стратегию ведения бизнеса. Далее шёл пошаговый, понятный даже мне, план преобразований: сокращение фонда оплаты труда, транспортных и рекламных издержек и т. д. и т. п.

Преподаватель литературы вызывал учащихся на ожесточённые споры по поводу изучаемых произведений: он задавал провокационные вопросы. Он требовал от всех, всех без исключения, написания стихов по теме. На его занятиях появлялись литературные агенты и представители книжных сетевых магазинов, которые объясняли, как «раскрутить» и опубликовать свои книги. Однажды он пригласил меня поучаствовать в семинаре на тему «Талант, меняющий мир?».

К моему великому удивлению, заговорил он об А. И. Солженицыне.

— Что вы думаете о советской действительности, прочтя книгу «Один день Ивана Денисовича»? — спросил он студентов.

Посыпались ожидаемые ответы. Ни один меня не удивил и, по большому счёту, даже не заинтересовал. Удивил меня педагог. Вернее, то, что он сказал в конце урока.

— Как вы думаете, что написали бы узники Гуантанамо, или нашей зловещей тюрьмы на острове Райкерс, в Нью-Йорке, или, скажем, ещё более известной своим жестоким обращением, средневековыми пытками и умерщвлением заключённых тюрьмы Стенли в Гонконге? Были бы их рассказы такими же по воздействию на публику, каким оказалась работа А.И Солженицына?

— Вероятно, нет, — было общее мнение.

— А почему?

— Даже если излагаются самые интересные факты, но описанные примитивным, скучным языком…

— И если в книге нет интриги…

— Да не может же каждый создать шедевр, о чём бы он ни писал!

— Для того, чтобы зацепить за душу, нужен такой талант…

— Вот видите! К концу урока вы сами пришли к выводу, который звучал как догадка, как вопрос, как недоумение в начале занятия. И так во всём. Только то, что делается талантливо, меняет наш мир радикально. Ну а мы, простые смертные, работаем подручными у Великих и Гениальных.

В заключение, профессор попросил написать свои сочинения на тему «Несвобода — всегда ли это бремя?» и «Великое Бремя Свободы», либо принести записки тех знакомых и родственников, кто имел несчастье сидеть в тюрьме или быть в неволе при каких-то других обстоятельствах.

Так я и осваивала более интенсивные, результативные и творческие методы преподавания. Хотя на некоторые из моих занятий коллеги тоже приходили с удовольствием. Мне очень нравилась эта атмосфера поиска, безостановочного движения и постоянного «умоброжения». Мне нравилось и нравится меняться. А работа за рубежом даёт такие возможности!

И, к радости или сожалению, у меня не было никакого плохого предчувствия насчёт того, что всё это может закончиться. Причём, самым неожиданным образом.

Глава 31. Грязный путь в чистое будущее, дела «семейные» и криминальные

Они шли уже несколько часов. Молодые ноги, изодранные в кровь густой подстилкой из кустов, лиан и остролистой травы, были усыпаны москитами. Они продолжали идти, потому что были юными. Потому что были наивными. И ещё потому, что верили: эта узкая, больше похожая на затянутую тиной канаву тропа, и есть их путь из мрака нищеты и ненужности в светлый Зал Ожидания Счастья. Все девочки и девушки понимали, что прямиком попасть из своих убогих, маленьких, постоянно атакуемых военными селений, в Светлое Будущее невозможно. Поэтому они были рады и Залу, и даже Каморке Ожидания. Ждать, терпеть и мириться они были готовы долго и покорно. Человек всегда найдёт, за что уцепиться краешком коварной надежды. Даже если приходится цепляться за что-то страшное и опасное.

— Ты откуда? Из Мексики или Центральной Америки? — спросила высокая привлекательная девушка совсем юную, темнокожую спутницу, плетущуюся позади неё.

— Я из самой несчастной страны в Америке. Из Гватемалы. Из той, где всегда война.

— Сколько тебе лет?

— 14.

— Кто же тебя отпустил одну? Это же долгий, опасный путь.

— Меня родители продали. У нас за последний год почти всех девочек и девушек в деревне продали. Кого в прислугу. Кого на фермы. Местные. А кого в США.

— Из нашей деревни тоже многих продают. Но мне повезло. Я парня хорошего встретила.

— А ты уверена, что он хороший? Я что-то в хороших мальчиков больше не верю. В принципе.

— Мой хороший. И красивый.

Девушка сдержанно, но счастливо, прыснула в грязный кулачок и замолчала. Правда, ненадолго.

— Вон он впереди, рядом с другим, кучерявым парнем идёт. Он давно в Америке живёт, в Калифорнии. Так что у меня выхода не было: если хочу с ним быть, надо границу пересекать.

— А со мной всё по-другому. У меня было пять братьев. Пять!!! И все ушли из дома. Сами. Сказали, что доберутся до Штатов, пойдут в приют для беженцев, а дальше, как получится.

— Добрались?

— Вот я и хочу узнать, что с ними стало. От одного только весточка пришла. Из Сан Франциско. Как живёт, чем занимается, что с братьями произошло — ни слова.

— Так что же он написал?

— Жив, здоров. Добрые, хотя и «не совсем правильные» люди, дескать, помогли. Просит его не искать, чтобы этим «добрым людям» не навредить.

Девочка вскрикнула, лицо её исказилось от боли, и она упала. Лёжа на левом боку, она пыталась выдернуть застрявшую в корнях лианы правую ногу. Наконец, ей это удалось. И тут она закричала ещё истошнее: щиколотка была, вероятно, вывернута. Пошевелить ногой она не могла, и та набухала и опухала прямо на глазах.

Кучерявый проводник вмиг оказался рядом и грубо схватил ребёнка двумя пальцами за горло, как будто хотел перекрыть ей дыхание.

— Только пискнешь — придушу! Мне осталось одно движение рукой сделать, и твоя гусиная шея сложится пополам. Идти можешь?

— Нет! Пожалуйста, умоляю. Не бросайте меня одну. Здесь очень много змей. А воды пресной совсем нет. Дядечка, я для вас что угодно сделаю, только не бросайте!

— Выхода нет. Самолёт нас ждёт ровно через три часа. С тобой за плечами мы расстояние во время не пройдём.

— А ты что слюни развесила? — напустился он на вторую спутницу. — Один мудрый человек давно истину понял и на дверях в «ад» написал. «Каждому своё». Напомнить, как его звали? Так что пошли!

То, как парень говорил и держался, выдавало в нём либо бывшего, либо настоящего студента. Скорее всего, отличника. Из таких получаются самые убеждённые и непреклонные садисты. Иногда, утончённые.

Девушка затравленно смотрела на девочку-подростка, принимая решение. Наконец, она нагнулась, оставила рядом с раненой свою воду и пакетик с едой, и стала догонять ушедшую вперёд группу. Тем более, что тропа впереди разделялась на три. Было легко потеряться, отстав от направляющих.

Всего их было шесть. Две — беременные. Уже на сносях. Дети могли появиться в любое время. По легенде, они были замужем за американцами и, вполне естественно, детей хотели родить в США. Две отправлялись, якобы, в Сан Диего, на заработки. Им обещали хорошо оплачиваемую работу в ночных клубах. А две следовали за любимыми «женихами», готовясь выйти замуж и начать новую, пусть и нелёгкую, жизнь в стране, где все мечты, как они выучили с детства, сбываются.

Было невыносимо душно. Насекомые гудели, звенели и стрекотали, окружив живым липучим облаком, лежащую на земле девочку. Вокруг стоял такой гул, что, казалось, в небе барражируют отряды маленьких вертолётов-дроидов. Девушка закрыла глаза и приготовилась к худшему. Она в последний раз взглянула на удалявшихся людей. Никто даже не обернулся. Группа быстро и бесшумно свернула налево. Скоро она их потеряла из виду.

— Дерек, ты в порядке? — красивый баритон шерифа вибрировал нетерпением и тревогой.

— Как сказать! Я сам в порядке. Но «путешественников» потерял.

— Как ты мог их потерять?! Мы же тебе дали адрес их «стоянки-убежища».

— Никто оттуда так и не появился. Я весь день в этих джунглях сижу. С биноклем. Накануне какой-то очень кучерявый, вполне интеллигентный с виду парень, зашёл внутрь. Но наружу он так и не вышел. А того, что ты описал, да и я сам его немного помню, и в помине рядом не было. И ни одной девушки поблизости.

Отец Ламентии, Дерек, отыскался пару недель назад. В Гватемале. Там он готовил очередной репортаж о преступлениях военной хунты и, как всегда, искал свою дочь. Он не прекращал искать её ни на один день. Он думал, что её прячут от него где-нибудь в дикой сельве Южной Америки. Поэтому брался за самые рискованные репортажи в самых опасных точках этого измученного войнами и крайней бедностью континента. Шериф связался с ним, когда тот прибыл в недельный отпуск из Перу, где пытался найти концы чрезвычайно жестоких схваток между полицией и «гериллос», партизанами. Сделать это было нелегко: живущее в ящиках, картонках и землянках население симпатизировало партизанам, хотя те карали неуживчивых с садисткой изощрённостью и безжалостностью. Но богатых, заевшихся представителей правящих элит, люди ненавидели ещё больше. И Дерек понял, что все его расследования ничего не стоят. Людям, по сути, безразлично, какая сторона политических плоскогубцев их раздавит. Едва он появился в своей Вашингтонской квартире, тишина разразилась громким, настырным телефонным звонком.

— Это шериф округа Сан Диего, Калифорния, говорит. Могу я услышать мистера Дерека?

Так началась, завихрилась и завьюжила совершенно новая полоса в жизни солидного, уважаемого корреспондента. Несмотря на горячее желание немедленно выехать в Лондон, на встречу с дочерью, Дерек дал себя уговорить поучаствовать в операции под названием «Chikita», «Девочка».

Он и не мог оказаться. Для него было делом чести поймать банду, в которой не последнюю роль играли мать и брат его дочери.

И вот наступил день, когда прослушка машины брата Ламентии дала результаты. Основную роль на этом отрезке операции играла китаянка Ли, которая ранее установила пару «жучков» в подозрительном автомобиле. Она же умудрилась их снять, приготовив засаду бандитскому картежу, когда он, в составе трёх новёхоньких, надменно роскошных автомобилей направлялся в Сан Франциско. Ли подозревала, что они ехали на встречу с важными шишками своего картеля. Но она ошиблась. Машины медленно въехали на охраняемую стоянку городской больницы для бедных и остановились. Группа из трёх, согнувшихся вопросительными знаками человек, встречала их у входа в госпиталь. Всё выглядело торжественно и пристойно. Разве что духовой оркестр не играл для полноты картины: «Спонсор — лучший друг главврача!». А именно он, хирург со стажем, уважаемый тысячами благодарных пациентов доктор, изображал самый восторженный вопросительный знак, который в следующую минуту перетёк в восклицательный:

— Мы так рады, что вы почтили нас своим присутствием!

Защёлкали камеры телеоператоров. Журналистка с местной телестудии бросилась с микрофонами к гостям, дав знак звукооператорам начинать запись.

Толстый, приземистый, с лицом хорошо отобедавшего вурдалака, мужчина благосклонно сказал пару слов в учтиво подставленный к его толстошлёпому рту микрофон. Все захлопали.

Этого бунтарское сердце Ли вынести не смогло. У неё был ордер на осмотр одной из машин. Якобы поступили сигналы, что именно в этой машине перевозились контрафактные, нелицензированные в США, дешёвые мексиканские медикаменты. И Ли решила испортить благостную сцену.

— Немедленно выйдите из машины и положите руки на капот! — её звонкий голос выстрелил в пространство с такой властностью, что все вздрогнули и обернулись.

Парень, сидящий за рулём Инфинити последней модели, неохотно обернулся, но не пошевелился. Он сразу узнал подружку своей ненормальной сестры, и решил, что это — розыгрыш.

В ту же секунду его, похожий на овечий, крик заполнил всю стоянку. Ли, вывернув его левую руку, тащила парня наружу, вцепившись в могучую шею цепкими пальцами правой руки. В ту же секунду, незаметно для остальных, её острая правая коленка уютно приземлилась в том заветном квадрате накаченной спины, где обычно прячется почка. Брат Ламентии в этот раз по-настоящему заблеял в полный голос.

Телевизионщики, тут же потеряв интерес к губошлёпу, снимали задержание на камеру.

Второй полицейский приблизился как гепард: тихо и хищно. Он принял задержанного и поволок его к своей машине, специально оставленной на другом конце стоянки. Все устремились следом. Корреспондентка захлёбывалась счастливым частоколом сенсационного репортажа, оператор едва успевал за ней, неся тяжёлую камеру на левом плече.

Ли осталась одна, быстро сняла жучки и вернулась в Сан Диего. Там её ждал шериф.

— Как всё прошло?

— Совсем не так, как планировалось.

— Это ещё почему?

— Они не на «стрелку» ехали. Они в этот раз спонсорский визит в больницу наносили.

— В какую больницу? Они же организуют роды и продажу младенцев здесь, в местном родильном отделении.

— Значит, это информация к размышлению.

— А ведь ты права. Вполне возможно, что вы с Ламентией их, так или иначе, вспугнули. Так что это отродье новые социальные связи ищет. Ладно, надо разговоры послушать. А с ними твой напарник разберётся. К чему-нибудь да прицепится! Я надеюсь.

Шериф оказался прав. Из переговоров следовало, что следующая партия «невест» будет сочетаться браком в Сан Франциско. Дескать, общие тамошние друзья охотно берут на себя все расходы на свадьбы. А юные «жёны» решили осчастливить Америку новыми гражданами, которые родятся в лучшей городской больнице для бедных и иммигрантов в этом же городе.

— А откуда новая партия «невест» будет отправлена, они упоминают?

Ли торопила начальство с операцией. Она очень волновалась за Ламентию, которая скоро должна была вернуться. Её брат уже свирепствовал: он не мог обнаружить следы сестры ни в Мексике, ни во Франции. На этой почве он даже с матерью стал агрессивным, и та пару раз обращалась за помощью в местный медицинский центр. Там, на этой обшарпанной, но всё-таки с каким никаким медицинским оборудованием станции Скорой Помощи, регулярно дежурила Саният. Проходила свою практику. Даже во время рождественских каникул. Тем более, что их семья католическое рождество не справляла, а потому девушка была нарасхват. Её то и дело просили подежурить то в родильном отделении местной больницы, то на пунктах оказания первой медицинской помощи. Саният, да и шериф, были этому обстоятельству только рады. И вдруг такая пертурбация! Полная смена декораций — сказали бы в театре. Действие переносится в Сан Франциско!

Было ещё одно обстоятельство, подталкивавшее Ли к активным действиям. Но она никому об этом не говорила. Даже самой себе. Она влюбилась. И знала, что не в того. Знала, что не вовремя. Понимала всю безнадёжность своей первой в жизни влюблённости. Но не знала, что с этим делать.

Название деревушки, в которой был пункт сбора девушек, было зашифровано. Но сделали это бандиты неумело и примитивно. Дешифровальщики сообщили название места на второй день после изъятия жучков: Ла Камината. Убогое селение, затерявшееся в дикой сельве. Когда-то там жили свободные местные фермеры. Возделывали землю. Растили детей. Потом пришли военные. Поля превратились в плантации, хозяевами которых стал один из преступных мафиозных картелей, и жизнь в посёлке замерла.

Вот в этой Ла Каминате и провёл последние 12 часов корреспондент «Вашингтон пост», Дерек Л.

— Дерек, ты самолётом можешь управлять? — вспоминал отец Ламентии вопрос, заданный шерифом в тот незабываемый день в Вашингтонской квартире. День, когда он узнал, что его красавица дочь жива и здорова. Что она более или менее надёжно спрятана под «покровительством» самой королевы английской. И что она его любит.

Мужчина в очередной раз поднёс к глазам мощный военный бинокль. Вокруг наполовину сгнившего деревянного строения кружил мощный рой москитов. И это было единственным проявлением жизни в застывшем знойном воздухе.

— Но не мог же кучерявый, как призрак, сквозь стены пройти и испариться, — злясь на себя, на москитов, на невыносимо влажный горячий воздух размышлял Дерек. — Может, плюнуть на все инструкции и попробовать войти в дом? Ладно, подожду ещё часик и пойду. Оружие у меня есть. Надо же что-то делать!

А пока фразы того, изменившего всю его жизнь, разговора с шерифом, опять завертелись в незанятом планированием мозгу.

— Да, у меня есть лицензия на управления турбо-самолётами.

— Слышал про такой самолётик — «Сёкэс»?

— Не только слышал, но и летал на них пару раз. Идеальная машина для очень короткой взлётной полосы. И семь-восемь человек на борт без труда взять может. Их наркокартели любят. Используют, чтобы облетать свои владения в джунглях.

— Ну, хоть в чём-то интересы мафии и полиции пересекаются. Ха-ха ха! Мы их тоже уважаем. Так что ты сможешь, если понадобится, поднять «Сёкэс» в воздух?

— Без проблем. А что, планируется нечто интересное?

— Да. И дело выглядит так, что нам надо бы поспешить.

— А Вы не введёте меня в курс дела?

— К Вам отправляется полицейский, Ли Ван. Вернее, полицейская. Назначайте встречу. Она вылетает немедленно.

Вот так он и попал с корабля на бал. Полицейская Ли оказалась прехорошенькой китаянкой с проницательными, «читающими в душе» глазами, плавными, почти тигриными повадками, и великолепным умением излагать суть проблемы без единого лишнего слова. Он, Дерек, был этим обстоятельством просто сражён и покорён. Будь его воля, он бы отправил всех американских дамочек на курсы «внятной, лаконичной речи» к этой китаянке. Когда она закончила рассказ, он почти с ужасом понял, что ему не о чем её спрашивать. Она сказала, объяснила и уточнила всё за пять минут! Такого не умеют делать даже искушенные журналисты со стажем!

Поэтому Дерек был несказанно рад, когда узнал об активном участии Ли в операции. Имея такую женщину рядом, можно быть уверенным, что всё получится.

Но сейчас он чувствовал себя отвратительно. Он проваливал с таким трудом спланированную и подготовленную акцию.

— Что я сделал не так? Что я просмотрел? Чего я не заметил?

Мужчина, в который раз, принялся рассматривать окрестности в бинокль. Сменив фокус на «дальний», он разглядывал каждый квадратный метр безжизненного, унылого пространства позади строения. Вдруг там что-то мелькнуло. Какая-то тень. Слишком маленькая для человека, во всяком случае, для взрослого человека, но слишком большая для кошки или собаки.

Дерек не был уверен, что он действительно что-то видел. Тем более, что движение, если оно и было, произошло довольно далеко от сарая, за которым он наблюдал. На расстоянии никак не меньше километра.

— Влажный знойный воздух и не такие шутки с нашими глазами играет, — успокаивал себя журналист.

Но его интуиция, третий глаз, так сказать, не успокаивалась. У него даже лоб между бровями зачесался. Да так рьяно, что он с него чуть кожу не содрал, чесавши!

Это было последним аргументом в пользу того, что надо идти. Надо что-то делать.

— Ну что? Движение какое-нибудь заметил? — это был нервный голос обычно спокойного шерифа.

Операция, похоже, срывалась.

— Нет! Сейчас выхожу на разведку. Мысль одна есть. Перезвоню.

Дерек мог предпринять две вещи.

Подойти к дому и, открыв так или иначе, ветхую дверь, зайти внутрь. Это было опасно. Не для самого журналиста. Это могло обернуться перестрелкой и гибелью девушек, или, того хуже, беременных, ни в чём неповинных женщин.

План «Б» подталкивал мужчину пробраться к тому месту, где что-то, вроде бы, мелькнуло. Пробираться придётся по обочине ровного выжженного пространства вокруг строения. Его сразу заметят и без труда пристрелят те, кто, как он думал, находится в доме, если он пойдёт по прямой. Значит, надо настроиться на выматывающе трудный, забирающий последние силы, путь в гуще сельвы.

Дерек проверил мачете. Он никогда не путешествовал по Южной Америке без своего верного друга. Только мачете мог прорубить и расчистить хотя бы узкий просвет в сбесившейся от избытка влаги и тепла растительности. Дерек ненавидел сельву. Сколько раз он чувствовал себя беспомощным младенцем, туго спелёнутым слишком строгими руками, когда оказывался в плену жадных, обнаглевших от избытка силы, лиан. Он помнил все случаи, когда вынужденно «заперев» себя в непроходимой части джунглей, как того требовала работа, он мучился сильнейшей жаждой, растратив воду на то, чтобы ополоснуть горячее, распухшее от укусов москитов лицо. Он никогда не забудет клубок змей, на который едва не наступил, когда, потеряв осторожность, ожесточённо рубил ненавистные ветки с жирными листьями и густую, непролазную щетину кустарников, забывая смотреть под ноги.

Да! Дерек Л. ненавидел сельву, в которую ему предстояло сейчас нырнуть. Но выхода не было.

Когда, спустя час яростной борьбы с джунглями, он оказался там, куда стремился, он остановился, не веря своим глазам. Перед ним был вход во что-то, что очень напоминало туннель. Журналист пробрался внутрь и обнаружил, что это был профессионально, на долгие времена сделанный подземный ход, и тянулся он в двух направлениях: к дому и от него.

— Шериф! Я стою, вернее, сижу в туннеле. На развилке, можно сказать. Могу двинуться в сторону дома. Могу — в противоположном направлении. Я думаю, что они, бандиты, ушли этим путём и сейчас находятся далеко от этого места. Жду указаний, куда мне идти.

Телефон тяжело и трудно молчал.

— Дерек! Надо проверить, что там внутри. Да, я понимаю, что это вопреки логике. Я осознаю, что мы теряем время. Но там могут быть люди, которым нужна помощь. Всё. Выполняй!

Журналист медленно, стараясь не светить фонариком, пополз по направлению к дому. Были видны свежие следы от человеческих тел. Дерек был убеждён, что шериф принял убийственно неверное решение. Он терял время в этом загаженном человеческими экскрементами и остатками пищи подземелье. А похищенных женщин спокойно вели «на бойню».

Впереди что-то мелькнуло. Потом скрылось. Дерек замер. Ему вспомнилась мелькнувшая тень. Медленно, стараясь не шуршать, опираясь на локти и колени, он упорно продвигался к тёмному помещению впереди.

Из правого угла на него смотрели два больших чёрных глаза. Глаза пылали ненавистью. В голову что-то ударило, вокруг всё зазвенело, как будто сельва разродилась миллионом маленьких мобильников, и Дерек упал. Тёмная, дурно пахнущая комната, казалось, радовалась ещё одному гостю. Она заполнилась воющим воплем. Но журналист его не слышал.

Глава 32. Несчастливы вместе и о пользе докладных

Я приближалась к колледжу со смешанным чувством приятного умственного возбуждения и менее приятного эмоционального волнения. Даже плохо скрываемой тревожности, если описывать вещи точно. Объяснялось такая сложная конфигурация темой предстоящего занятия: «За что мы друг друга не любим. Истоки и причины войны полов».

Тему придумали студенты, и как я ни старалась её смягчить, они настояли именно на такой формулировке.

Было раннее утро. Негустой поток машин двигался ровно и дружно по I-15. Неяркое солнце подбадривало ранних путешественников весёлыми, ещё не жаркими, всполохами света. Ни войны полов, ни какой либо иной войны вокруг не наблюдалось. Наблюдались взаимная вежливость, высокая культура вождения и усталый, не выспавшийся взгляд большинства водителей.

К колледжу я подъехала достаточно рано. У меня оставалось время рассортировать мысли, «каталогизировать» идеи и проделать с десяток дыхательных упражнений, чтобы успокоиться.

— Пусть сегодня сами говорят! Я даже комментариев давать не буду, — повторила я про себя в очередной раз. Я понимала, что хочу держаться подальше от дискуссии. Так сказать, быть над схваткой. Чтобы всё получилось так, как я запланировала, я назначила основными выступающими девушек и парней из разных стран, разных культур и разных религий.

Вы спросите «почему»? Отвечу. Я боялась схватки между американцами разных полов. Если совсем просто — я опасалась слишком бурных словесных, а, может, и не только, баталий между американскими девочками и американскими же мальчиками. Я такое уже наблюдала: на переменах, на вечеринках и даже на уроках коллег. Для меня всё это выглядело слишком агрессивно, непривычно откровенно и взаимно уничижительно. Может, я просто больше трусиха, чем предполагала. Но я боялась подобных вспышек ненависти.

Как часто случается, мой план хорошо умещался только в моей голове. Но он не вместился в рамки урока с первых минут.

Не успела я предоставить слово яркой, умной, хорошо начитанной и широко мыслящей студентке из Испании, как вскочил молодой американец и разразился бурным негодованием.

— Это кто и почему решил, что тон беседы зададут девушки?!

— Почему нас, парней, никто не спросил, как мы хотели бы построить урок?

— Неужели тот факт, что преподаватель — женщина, определяет порядок выступающих?

— И как вообще определяется порядок? Преподаватель решает, кто самый умный, и начинает с него/неё?

— А на основании чего, каких критериев, она, преподаватель, определяет, кто очень умный, а кто, на её взгляд, большим умом не блещет?

Эти вопросы выглядят стройно и «колончато» только на бумаге. Чтобы приблизить картинку к действительности, мне надо было бы размазать слова и предложения по листу, присыпать их солью с перцем и потом облить чем-то вроде острого харчо.

В роли харчо выступила американка: очень упитанная девушка, часто приходившая на занятия в образе вампирши. Вот и сегодня её рот и щёки пугали нас красными подтёками, а вокруг шеи была неизменная горжетка из чьей-то шкурки. Мне она напоминала шкурку невинно убиенного полевого тушканчика. Про себя я часто так её и называла: тушканчик. Правду сказать, девушка была хоть и нелёгкая в общении, но умная и оригинально мыслящая.

— Вот она, война полов — американский вариант! Уже началась! Заткнуть любую девчонку стразу и намертво! Пусть, дура, помолчит, пока бравые американские парни не соизволят ей слово дать!!! Да и кому нужно женское мнение в Америке! Пусть лучше на курсы по изучению Библии сходит: там неплохо учат всех этих феминисток держать язык за зубами и помалкивать в присутствии мужчин!!!

Тирада сопровождалась и перемежалась такой отборной «разговорной речью», что я, вопреки здравому смыслу, хотела расхохотаться: мне давали бесплатно классный урок разговорного языка, который на экзаменах называется «уличный американский».

Когда наорались, накричались и наоскорбляли друг друга все, кому не жалко было тратить свою энергию на бессмысленные перепалки, открыла рот я. Не без страха. Но решительно. Я отчасти поняла, почему это случилось.

Парень, затеявший скандальный обмен «нелюбезностями», мне запомнился со второго урока. И вот почему.

Группа писала тест. Кто-то справился раньше, кто-то пыхтел над последними, самыми трудными заданиями.

Одной из первых сдала работу и покинула класс девушка из России. Борец за права мужчин оставался в классе до последней минуты. Не потому, что тест давался ему с трудом, а потому, что писал докладную. В оной утверждалось, что студентка из России подглядывала в учебник, списывала и тому подобная чушь.

Я, как полагается, докладную приняла и обещала разобраться.

Через неделю, когда я забыла и о докладной и о тесте, меня вызвали в деканат.

— Миссис Ти, Вы получали докладную по поводу нарушения студенткой такой-то правил прохождения тестирования?

— Да, — с трудом вспомнила я.

— И какой ход Вы дали делу?

— Я с ней поговорила. Опросила других ребят. В индивидуальном порядке провела беседу по теме тестирования.

— И почему я Вам должна верить? Где запротоколировано всё то, о чём Вы мне рассказываете? Вот в очередной докладной от того же ученика сказано, что Вы не приняли никаких мер. И что это не случайно. У Вас политика такая: не сигнализировать о нарушении «Устава колледжа» и «Дисциплинарных инструкций» вышестоящему руководству.

Я молчала. Потому что это было правдой.

— Скажите мне, пожалуйста, сколько докладных записок Вы направили за текущий семестр мне или моему заместителю?

Я продолжала молчать. Стыдно мне не было. А если и было, то не за себя, а за их систему наушничества и «стукачества». Это с одной стороны. А с другой, — работу в колледже терять не хотелось. Она была интересной и очень хорошо оплачивалась. Наконец, я решилась и сказала:

— Я исправлюсь. Я недопоняла важность административного общения. Но сейчас я глубоко об этом сожалею.

Меня великодушно простили. Мне предстояло столь же великодушно простить «писателя». И я с лёгкостью это сделала. А докладные стала писать регулярно, но по ничтожным поводам. Жаловалась на поздно доставленные материалы контрольных работ. Или возмущалась небрежно запечатанными конвертами с заданиями. Сетовала на опоздания некоторых учащихся из-за пробок на дорогах. Просила совета, как связаться с родителями некоторых студентов, чтобы обсудить план сдачи весенней сессии.

Мой добровольный куратор, парень неглупый и мстительный, был по натуре трусоват.

Я смогла в этом убедиться, когда наблюдала инцидент на уроке коллеги. «Куратор» открыл планшет, спрятав его под партой, и быстрее всех сделала задание, на которое отводилось 30 минут. Надо было дать критический отзыв на книгу, которую студенты должны были прочитать во время каникул. Я не знаю, читал он её или нет, но отзыв он элементарно скачал с Интернета, чуть-чуть изменил и пошёл сдавать преподавателю.

Не тут-то было! Его лучший друг (так все, во всяком случае, думали) тут же написал докладную, в которой объяснил причины столь блистательно и быстро написанной рецензии.

Надо было видеть сникшего, с дрожащими губами и виноватым взглядом парня, чтобы понять, как сильно он испугался, услышав от учителя:

— Мне придётся сегодня же подать докладную о твоём недостойном поведении в деканат факультета. А ты можешь быть свободен.

Не знаю, чем кончилась та история, но парень не связывался с теми, кто мог причинить ему неприятности. Меня он к таковым не относил.

Так что я спокойно села за свой стол и начала быстро писать. Парень насторожился и примолк. Потом ровным, спокойным тоном спросил:

— А занятие по теме сегодня будет?

— Обязательно! Вот только докладную закончу писать, и начнём.

Мальчишка изменился в лице. Он умоляюще смотрел на меня, а я твёрдо глядела в его испуганные глаза.

— А ты хотел бы начать дискуссию прямо сейчас?

— Да. Я готов.

— Ну, хорошо. С одним условием. Ты говоришь всё, что считаешь нужным, замолкаешь и даёшь высказаться другим. Обсуждать ваши идеи будем в конце урока. И демонстрируя уважение к взглядам оппонента. Принято?

Все одобрили предложение, и слово предоставили жаждущему высказаться молодому человеку. То, что он говорил, было для меня шокирующим откровением. Он начал не с критики девочек. Он даже не заикнулся, чем они ему не нравятся. Он говорил о проблемах американских подростков.

— Быть счастливым подростком в Америке практически невозможно. Потому что отнас ждут и требуют невозможного. Царствуют стереотипы. Главенствуют традиции. От нас требуют жить по правилам.

— И какие же правила тебя не устраивают? — не удержалась от вопроса «тушканчик».

— Правило первое так и гласит: «Будь первым! Ты — американец! Ты обязан! Ты сможешь!». Но если есть первый, то обязательно должен быть второй. И куда деваться всем вторым и третьим? Если их убеждают, что в этой реальности они уже проиграли! Сами знаете, что мы делаем: создаём себе другую реальность. Кто как может.

Правило два стучит по столу кулачищем: «Будь сильным, сынок! Ты не можешь не любить бейсбол! Ты же настоящий американец! А, значит, стань лучшим питчером в округе!». А я бейсбол ненавижу. И ни питчером, ни кем другим быть не хочу. Я люблю компьютерную графику и смешные мультики. И носиться с мячом по полю, ни с футбольным, ни с баскетбольным, я не хочу!!! Но я иду, записываюсь в команду и пять лет делаю вид, что мне это нравится! Но злость никуда не девается. Она превращается в ненависть. Ненависть в ярость. И если ярость не прорвётся наружу, то по каким-то химическим законам затопит тебя тоской. Знаменитая американская депрессия. А все гадают, почему так много жестокости в школах.

Правило третье. Для мальчиков. Зарабатывай! Делай деньги, много денег, сынок. Америка любит богатых и сильных. И ты обязан быть таким. Мускулистым, спортивным, с лопающимися от денег счетами! Девочки любят тех, у кого много денег и много мускулов. Слабаков они не уважают и ставки на них не делают.

— Какая глупость! — это выкрикнула русская студентка. — Я, например, видеть не могу все эти горы мускулов на мужчинах. Меня тошнит от килограммов выпученного мяса на руках.

— И меня!

— А мне нравится!

Крики шли со всех сторон.

— А я вообще люблю тоненьких, но смазливых, — в полной тишине громко сказала «тушканчик». — Типа таких, как ты…

Все захихикали, а парень покраснел.

— А что тебе нужно для счастья? — спросила испанка.

— Чтобы меня любили таким, как есть: не очень сильным, не очень богатым, не первым. А просто меня. Просто за то, что есть.

— А что, твои родители не любят тебя просто так?

— Отец у меня больно крутой. Или я лучший — или я ему не сын. Это у него в поговорку превратилось.

— А мама?

— Она во всём согласна с отцом. Внешне. А что у неё внутри — не знаю. Но она меня любит. Я так думаю…

— Так вернёмся к теме семинара: чем тебе не угодили американские девочки? Пока ты только «мужской кодекс чести», назовём это так, критиковал.

— Они грубые. К ним невозможно подойти: посылают тебя подальше, кривляются, ехидничают.

— Я думаю, это у них такая защитная реакция, — спокойно и со знанием дела заговорила испанка. — Я тут кое-какие цифры заготовила. По статистике 50–57 % американских девочек переживают насилие, издевательство, надругательство в возрасте до 14 лет. И 87 % всех этих жестокостей совершается близкими им людьми. Во всяком случае, теми, кого они знают и кому доверяют. Вот они и «обороняются» как могут.

— А драки! Наши девчонки всё время дерутся! Да с такой жестокостью, что парням за них неловко становится. Это тоже в порядке самообороны?

— Я думаю, это в соответствии с навязанными образами современных героинь. Даже мультяшных. Ну и ваша, американская культура насилия, оправданной жестокости всё время на девчонок давит. Вроде бы, побеждают добрые и правильные, но пока это в фильме произойдёт, столько жестокости и несправедливости должно случиться! Люди привыкают не бояться насилия. Не брезговать кровавыми сценами. Не протестовать против обнажения непристойностей и жестокосердия. И порог чувствительности искажается. Чтобы хоть что-то чувствовать, требуются всё более сильные возбудители Вы перешли грань нормального! Обычные чувства, эмоции, протесты и просьбы никто не замечает. Надо орать, кривляться и непонятно кого из себя строить, чтобы внимание обратили, — это, конечно, сугубо моё мнение, — закончила монолог россиянка.

Все задумчиво замолчали.

Я решила вернуть загоревавшую публику к вопросам о феминизме. О его роли в том, что называют «войной полов» в нынешней Америке.

Но об этом говорить все отказались, заявив, что «феминизм» им плешь проел и на других занятиях: они, дескать, всю его историю наизусть выучили.

Друг нашего оратора поднял руку. Я дала ему слово.

— Вы можете сказать честно, что Вы, лично Вы о феминизме думаете.

— Я жила и воспитывалась в обществе, где движения феминисток не было.

— Это Вы так пошутили, чтобы от вопроса отделаться?

— Нет. Просто в той стране, где я родилась, в СССР, было официально провозглашённое, поддерживаемое государством, равенство женщин и мужчин. У нас не разделяли граждан сугубо по половому признаку. Неважно, ходишь ты в платье или брюках, но если ты целеустремлённый, готовый учиться и стать профессионалом человек, — ты можешь им стать. Образование, в том числе высшее, было бесплатным. Если ты учился и работал, тебе ещё и платили во время экзаменационной сессии. А для работающих женщин у нас есть много прекрасных детских садиков. Причём, совсем не таких, как в Англии или Америке.

— А чем они отличаются?

— Во-первых, тем, что открыты с 6–7 утра до 6–7 вечера. Женщины могут работать полный день, строить карьеру, учиться. Работают в садиках профессиональные педагоги. Почти во всех есть музыкальный руководитель, так что дети постарше поют, танцуют, концерты готовят.

— Но как мама питание организует? Ей же надо два раза за день приехать в сад и привезти пищу.

— Нет. Дети получают горячую, свежую еду три раза в день прямо в детском саду: завтрак, полный обед, полдник. После обеда они спят там же, в садике.

— А что, родители по очереди бельё постельное стирают?! — вопрос задала девушка из Испании.

— В жизни о таком не слышала! — не дала мне ответить россиянка. — Бельё в прачечной стирают. Да, кстати! В моём детском саду ещё три иностранных языка преподавали.

— Либо это пропаганда, либо такой садик должен стоить месячную зарплату одного или двух родителей.

— Ничего подобного! Наши садики стоят в несколько раз меньше, чем ваши, где дети всего 4–6 часов находятся. Например, если родители получают в среднем 15 000 рублей, то за садик платят около 1500, то есть одну десятую от зарплаты. Но многие зарабатывают больше, — заметила я.

— Только вот после перестройки у нас много садиков закрылось. И это было большой проблемой, — добавила русская студентка. — Их просто продавали за бесценок направо и налево. Американскую социальную модель копировали.

— Правда, сейчас положение улучшается. Много новых детских садов строят. И они зачастую, лучше тех, что были — я попыталась закончить эту тему на оптимистической нотке.

— У вас всё это делают для того, чтобы женщины мужиками себя чувствовали? — не сдавался критически настроенный докладчик.

— Всё с точностью наоборот! Русской женщине трудно представить себя счастливой без семьи, детей и любимого мужа. Но наши мужчины отличаются от американских. Они не возражали и не возражают, когда мы используем своё женское обаяние, шарм и даже чуть-чуть кокетства, так сказать, на рабочем месте. Наши мужчины ценят, когда женщина выглядит хорошо. Они не думают, что красивая женщина нарушает права мужской половины коллектива. Наши женщины даже во время войны умудрялись выглядеть Женщинами. Посмотрите как-нибудь фотографии русских девушек: снайперов или лётчиц. Это же галерея красавиц!

— А сейчас? После перестройки? У вас наверняка феминизм стал популярным.

— Пытался, но не стал. Хотя кое-что и в наших женщинах меняется. Всё больше ласково мяукающих хищниц с холодным, безжизненным взглядом. Появилась целая плеяда девушек, которые целью своей жизни видят то же самое, что многие американки: найти богатого мужа. Но большинство женщин остаются типичными русскими женщинами. Они работают, но находят время заботиться о своём внешнем виде: многие ходят в спортзалы, в салоны красоты, на массаж. И наши девушки делают карьеру, но рождение детей не откладывают на четвёртый десяток жизни. Устают, но находят силы пожалеть, обнять, приласкать. Хотя, как и везде, мы, женщины — разные.

Ну а что нам девушка из Испании расскажет?

— Молодые испанки всё больше отвергают брак.

— Но почему? Испанские мужчины, вроде бы,…

— Испанские мужчины — это самовлюблённые мачо, которые считают ниже своего достоинства разговаривать с женщиной о чём-то серьёзном. О политике, например. Или об искусстве. Конечно, есть и такие, которые считают «мачизмо» пережитком. В основном, это социалисты. Только они и выступают за равноправие женщин.

— А твоя мама, она счастлива в браке?

— Моя мама давно развелась с моим отцом. Она была его невестой 14 лет!!! Ждала, когда он денег на семейную жизнь накопит. Ни на одного мужчину взглянуть не смела. Потом поженились. Маме уже 36 лет было. Она меня и брата друг за другом родила. Спешила. Потом вернулась на работу в школу. Она — учительница математики. И одна из лучших в нашем городе. Отец возмутился. Он стал контролировать каждый её шаг: что одела, что читает, с кем по телефону разговаривает, какую музыку слушает. Мама подала на развод. И сразу расцвела после этого. Я насмотрелась на их семейную жизнь вдоволь. Да и у подружек не лучше. Так что замуж не хочу. Уж не знаю, феминистка я или нет.

— Ну а как же с любовью? Она ведь, если настигнет, то тут все принципы забываешь! — это опять была наша, русская девушка.

— Да, влюбилась я в нашего, из Испании парня, два года назад. Но он со мной не разговаривает. Ему достаточно, чтобы я, как «бэкграунд вокал» просто рядом была.

— Ну и что? Ты с другими можешь умные беседы вести. А с ним просто быть рядом.

— Ты не знаешь испанских мужчин! Ни с кем я бесед вести не могу: ни умных, ни лёгких. Ему это не нравится. Он психует, и мы ссоримся. Так что я сюда уехала и стараюсь его забыть.

— А как тебе американские парни? Что ты о нас думаешь? — спросил наш первый докладчик.

— У вас много хороших парней. Хотя, и у них проблемы с общением.

Тут руку подняла самая тихая, молчаливая и невзрачная девушка. Мне казалось, что она намеренно хочет быть незаметной. Её симпатичное, немного индейское лицо, было всегда таким унылым, что как-то не хотелось ни беспокоить её вопросами, ни завести разговор по душам. Но письменные работы она сдавала в срок, и были они почти блестящими: глубокими, аналитическими и идеально организованными.

— Мне кажется, у вас надуманные проблемы, — тихо сказала она. — Просто вы настоящего горя не видели. А, значит, как принято говорить у нас, вы не заслужили осознания своего счастья.

— И откуда ты такая умная? Уж не из Пуэрто ли Рико? — вопрос прозвучал с нескрываемой презрительной интонацией. Мне было так стыдно за спрашивающего, что я смутилась и не смогла быстро вмешаться.

Друг нашего нервного докладчика уставился на девушку, не скрывая высокомерной ухмылки.

— Да! Из Пуэрто-Рико! У тебя есть возражения? Между прочим, Дженнифер Лопес тоже оттуда. Да и Рики Мартин.

— У меня есть возражения. Вы же считаетесь территорией, управляемой США. Представляю, сколько налогов мы платим за это удовольствие!

— Это, конечно, интересный вопрос — кто кому сколько платит и сколько должен, но у нас не урок Политической Истории! — Я старалась говорить мягко, но строго. Потом улыбнулась и обратилась к девушке:

— Ты считаешь, что без большого горя большого счастья не бывает?

— Нет! Счастье — категория изменчивая. Оно случается и на пустом месте. Но вот Осознание Счастья — это привилегия тех, кто осознал, что такое настоящее горе.

— Ты сама много горя повидала? — сочувственно спросила «тушканчик».

— Я из тех пятидесяти с лишним тысяч детей, которые вашу границу каждый год пересекают. Я говорю только о тех, кто отправляется в США один, без взрослых. От полной безысходности.

— Такого быть не может! Нам о таких вещах никто никогда не говорил! И в учебниках про это ничего нет. Я тебе не верю!!! — наш первый выступающий говорил, захлёбываясь возмущением. Разве что слюной во все стороны не брызгал.

— Знаешь что? В американских учебниках многого нет. У нас сегодня какая тема? Война полов. Так вот. Открой эту брошюрку.

Девушка протянула парню красочную, выполненную в ярких тонах, книжечку.

— Что ты мне её в нос суёшь? И, вообще, я не желаю пуэрториканские пропагандистские листовки читать!

— Это издано здесь. В нашем городе. Всего в квартале от колледжа. Организацией, которая называется «Ай», «Глаз».

— И чем они в этом своём глазу занимаются? Выискивают соринки в чужих?

Молодой человек, которому я симпатизировала ещё минуту назад, превращался в фурию.

— Они помогают женщинам, попавшим в тяжёлую ситуацию.

— Пусть не попадают! Мужей надо уважать, чтобы ситуация всегда была хорошая! Не нарываться, так скажем, на грубость! Не провоцировать нас! — это кричал ещё один подросток, с последней парты. Он был из числа «трудных». Во всяком случае, для меня. Некоммуникабельный. Принципиально равнодушный к тому, что я говорила на уроках. Взрывной. Вызывающе высокомерный с девочками, которые научились просто его игнорировать.

Студентка из Пуэрто-Рико не смутилась и не собиралась отступать. Я смотрела на неё с уважением и интересом. И ждала, что случится дальше.

— В этой книжечке написано…

Девушка надела очки и начала читать, не обращая внимания на оскорбительные звуки, издаваемые мужской троицей:

«Девять из десяти безвременно ушедших из жизни женщин в Америке — это жертвы домашнего насилия. Мы подчёркиваем, что речь идёт о „безвременно“ ушедших. Не о тех, кто тяжело болел. Не о тех, кто покидает нас вследствие естественного процесса старения. Мы говорим о женщинах, которые могли бы быть сейчас рядом с нами».

— Какой ужас! — выдохнула «тушканчик». — А я думала, что большинство молодых и сильных гибнут в авто-авариях.

— А я не удивлена! В Испании статистика чуть получше, но тоже печальная. У нас, слава богу, оружия столько в домах не хранится. А то, было бы то же самое.

— И Вы этому верите?! Вы, лично Вы, верите?! — серые глаза парня с последней парты пытались пробуравить дырку малодушия в моём сердце. Так мне казалось.

— Я считаю, что одно из практических занятий нам следует провести непосредственно в этом центре. Все мы доверяем собственным глазам больше, чем чужому слову.

Ребята притихли.

— А как в России с домашним насилием? Тоже проблема? — пуэрториканка решила, видимо, разобраться в вопросе с присущей ей скрупулезностью.

— Ещё какая проблема, — уныло подтвердила я. — Есть статистика, что у нас 60 % безвременно уходящих из жизни, полных сил женщин, являются жертвами самых близких людей. Кого-либо из членов своей семьи. Так что проблема это — глобальная.

— Слушай, парень! — девушка, ни капли не смущаясь, обратилась к своему обидчику. — Твоя мама тебя действительно любит. Просто за то, что ты у неё есть. Но она не может или не знает, как тебе это сказать. Как открыто выразить свою любовь. Потому что она видит в тебе копию твоего отца, что бы ты про него ни говорил. А так как она помалкивает при отце, то и с тобой ей слишком трудно быть тёплой и искренней.

Девушка села на место. Все молчали. Даже «анархист» с последней парты.

Кто бы мог подумать, что рядовой семинар по теме превратится в яркое реалити шоу!

Уходя с этого занятия, я и думать не могла, какие оно может иметь последствия! Я оставалась по-прежнему слишком наивной и доверчивой. Слишком русской — как подведёт итог всему, что случится позже, моя подруга из Техаса. А дорогая моя соседка Тара Бой полностью с ней согласится. Как говорит один наш экстравагантный, но умный политик:

— Русский народ — слишком добрый! И мир этим пользуется.

Глава 33. Цирк улетел, хищники остались

Капли воды медленно стекали в рот, задерживаясь в потных складках безвольно упавшего на грудь лица. Одна, самая большая, задержалась в глубокой борозде носовой складки. Она упрямо пыталась добраться до того места, которое ответит ей щекотливым подрагиванием и сбросит её вниз. Капле хотелось поиграть. Капле хотелось оживить все эти холмики и выпуклости, которые не давали ей скатываться весело и свободно. И она своего добилась!

Дерек вдруг почувствовал нестерпимое желание почесать нос и открыл глаза. Голова хоть и болела, но способность соображать не потеряла. Он мгновенно понял, что его хорошенько, но не смертельно ударили по макушке чем-то длинным и тяжёлым.

Вскоре он это длинное и тяжёлое увидел рядом с собой. Массивная ветка с острым рогатым концом валялась рядом с маленькой, тёмной, смотрящей на него умоляющими детскими глазами девочкой.

— Ты кто? — спросил он по-английски.

Фигура мочала. Затем две тонкие, исцарапанные в кровь руки подали знак, что она его не понимает.

— Ты кто? Что ты здесь делаешь и как сюда попала? — в этот раз Дерек говорил на испанском. Он понял, что девочка, вероятно, из тех индейских племён, которые обитали в беднейших районах по всей Латинской Америке.

— Я из Гватемалы. Хотела сбежать в Америку. Но меня бросили в сельве одну.

— Кто бросил? И почему?

— Агенты. Американские. Они меня у отца купили. За $90.

— За девяносто долларов?!! А что они обещали?

— На работу в Америке устроить. Может, служанкой. А если повезёт, в гостиницу.

— И ты не подумала, что без знания английского языка ты работать не смогла бы?

— Смогла бы. И я бы ночи не спала, а язык выучила. Лишь бы кормили.

— Сколько тебе лет?

— Четырнадцать.

Дерек, по-видимому, не смог скрыть гримасы страдания на лице, потому что девочка тут же спросила:

— Ещё водой побрызгать? У меня чуть-чуть осталось.

— Нет. Всё хорошо. Просто у меня дочка немного постарше тебя. Я её всю жизнь искал. И сейчас представил, сколько она настрадалась…

— А Вы — американец? Я сначала подумала, что Вы один из тех, кто нас здесь двое суток держал: почти без еды и воды. Кричали, даже били некоторых.

— А с кем ты здесь была?

— С невестами…

Дерек пришёл в себя окончательно, услышав ответ девушки.

— И где сейчас они все?

— Наверное, ещё идут по тропе, в сельве, к тому месту, где их самолёт ждёт.

— Так почему тебя в джунглях бросили?

— Я ногу вывихнула. Идти не могла.

— И далеко отсюда это случилось?

— Нет, совсем близко, если не по туннелю ползти, а сразу на тропу выйти.

— Ты мне смогла бы показать на рисунке, как это сделать?

— Могла бы. Но зачем? Вы — коп? Вы поймать их хотите?

— Нет, я не коп. Ловить никого не собираюсь. Но девушек надо спасать. Они в беде, только не знают об этом. Кстати, а беременные женщины с вами были?

— Да! Две. У них такие большие животы, как будто вот-вот родят.

— Что же нам с тобой делать, чикита? Мне придётся покинуть тебя. Но ты мне должна верить. Полностью. Я знаю: ты сильная, если сумела сюда доползти с вывихнутой ногой. Ты смелая. Я тебе оставлю еды, воды, фонарик, бинты и некоторые лекарства. И ты будешь меня здесь ждать.

— Долго?

— Долго. Целый день, или что-то около этого. Но я за тобой вернусь! И помогу тебе. Ведь ты помогла очень важными хорошим людям в Америке найти банду торговцев людьми. Так что, я уверен, что добьюсь для тебя разрешения приехать в США. А потом мы решим, что делать дальше. Хорошо?

Девочка кивнула.

Дерек развязал рюкзак и стал доставать еду. Всю. До последней банки консервов и самого сморщенного сухарика. По лицу ребёнка катились потоки слёз, которые оставляли тонкие светлые бороздки на грязных, в кровавых подтёках щеках.

— Это всё мне?

— Да! Банки открываются при помощи вот этой петельки. Одна с мясом, вторая — с тунцом, третья с джемом и четвёртая, самая маленькая, с мёдом. Сухарики можешь в неё макать, так они вкуснее будут.

— А что такое тунец?

— Рыба такая. Из неё вкусные консервы получаются. Ешь, сколько хочешь, но понемножку. Не то живот заболит.

Дерек дал девочке пару сухарей и галет, налив в чашку последний кофе из термоса. Пока она ела сухари, спрятав галеты в карман потрепанных брюк, журналист стал рисовать план того места, где они находились.

Выходило, что если выйти из дома и пересечь большое, расчищенное пространство к северу от здания, можно было попасть на тропу за какие-то 15–20 минут. Дальше ему предстояло пройти четыре с лишним километра по узкой, местами заросшей кустарником тропе до развилки. Ему несказанно повезло, что девушка ясно видела, как группа свернула влево.

Дерек погладил ребёнка по спутанным волосам, велел ничего не бояться и ждать. Перед уходом он проследил, чтобы она приняла лекарство, которое может предотвратить воспаление и нагноение её кровоточащих ран на лице, руках и ногах.

Шёл он быстро и легко. Может быть, полегчавший не несколько килограмм рюкзак способствовал этому, а, может, чувство, что у него всё получится. Ведь «агент-проводник», по словам девочки, упоминал несколько часов до вылета самолёта. Конечно, бандит, говоря о самолёте, ни сном, ни духом не ведал, что пилот этого рейса спешит сейчас к ним через сельву. Потому что именно Дерек и должен был поднять самолёт в воздух, прикидываясь нанятым картелем продажным пилотом, давно и успешно сотрудничающим с мафией.

— Шериф! Вы верите в совпадения, предзнаменования и прочую магию? — не сбавляя хода, позвонил он по особому телефону руководителю операции.

— Дерек! Тебе сельва мозги попутала?! — прогремело в ответ. — Ты чего чушь несёшь? Мы тут все как на колючке одним местом сидим: от тебя ни слуху, ни духу вот уже час как не было. А ты про магию?!

— Тому есть причины. Детали потом, но ведь наша операция называется «Чикита»? Девочка? Так вот одна очень смелая девочка, только живая и настоящая, и помогла мне выйти на след. Скоро буду на месте. Напомните мне пароль и мою легенду.

— Пароль «Люминато». Легенда: ты частный пилот, работаешь на аэродроме в «Оушн Вью». Инструктором. С нужными людьми познакомился, когда они у тебя уроки брали.

Два года назад. С тех пор сотрудничаете, когда цена и условия сделки тебя устраивают.

— А Вы уверены, что брата Ламентии среди проводников нет? Он же меня мгновенно узнает!

— Уверен. Там, с девушками, другие «женихи». Этот ублюдок находится здесь. Ночевал в местной гостинице. Будет вас встречать прямо на аэродроме. Напоминаю, что аэродром прибытия — Торренто. Это полувоенный, полузаброшенный аэропорт. Взлётная полоса — гравиевая. Очень короткая. Будь осторожен при посадке.

— А что будет, если наш «герой» встретит девушек прямо у трапа? И меня увидит?

— Это наша забота. В том смысле, чтобы у трапа не встретил. Но нас очень, очень интересуют два человека, работающие на аэродроме: начальник полётов и шеф таможенной службы. Вот они должны к самолёту обязательно подойти, а мы обязаны их сфотографировать. Ты, как профессионал, можешь нам помочь, если тоже несколько снимков из разных ракурсов сделаешь. Камера при себе?

— Я же без неё даже не сплю! Конечно, при себе. И не одна! Есть новейшая, спрятана под лацканом лётной куртки. Не волнуйтесь.

— Как только девушек «примут», ты иди в башню контроля полётов. Якобы, документы оформить. И, главное, не забудь конверт с деньгами потребовать. Сразу же, как только те два, о которых я тебе говорил, к трапу подойдут. Пока деньги в руки не передадут — дверь не открывай. Тебе поверят, только если убедятся в твоей жадности и материальном интересе! Иначе, могут заподозрить и решить тебя «ликвидировать», как свидетеля.

— А что делать, если конверта у них нет, и они пообещают расплатиться, скажем, на парковке.

— Ни в коем случае не соглашайся! Деньги в руки — товар на руки. Если что, хватайся за оружие. Наш человек всегда рядом будет. Поддержит. Но лучше бы всё гладко прошло. Нам же надо их до больницы «вести», чтобы с поличным взять. И проследить остальные маршруты. По нашим сведениям, они приготовили три машины. И, конечно, все три поедут в разных направлениях. Так вот, напоминаю: с контрольной башни спускаешься по пожарной лестнице вниз (план мы с тобой досконально изучили) и попадаешь во внутренний двор. Там тебя ждёт самый простой Форд пикап. Неприметный. В пикапе сидят четверо наших. Вы немедленно выезжаете, стараясь сесть на хвост третьей машине. Все координаты мы сообщим по спецсвязи. Фордик напичкан умными гаджетами и дивайсами. Всё! Успеха!

Дерек прибавил шага. Вот, наконец, и разветвление. Он решительно свернул влево. Тропа сузилась. Идти стало труднее, потому что из-под каждой кочки торчали упругие, похожие на свалку отработанных, искорёженных пружин, корни деревьев.

— Как же бедные беременные девушки здесь шли? — с бессильной злостью подумал мужчина. Но размышлять об этом времени не было. Помня, что случилось с чикитой, помогшей ему выйти на след бандитов, он всё своё внимание сосредоточил на тропе, стараясь избегать силков, в которые с лёгкостью превращались скрученные корни, если в их сердцевину попадала нога человека.

За деревьями что-то блеснуло. Дерек остановился и достал бинокль. Так и есть! На расчищенной поляне, через которую грязной полосой тянулось то, что условно можно было назвать «взлётной полосой», стоял самолёт. Тот самый «Сёкэс», «Цирк», на котором ему предстояло доставить живой груз в Калифорнию. Весь полёт должен был занять не больше двух — двух с половиной часов.

Дерек затих и затаился. Спрятавшись в непомерно разросшемся кусте на самой обочине, он стал изучать картинку, представшую перед ним.

В тени когда-то серого тента лежали и сидели шесть женщин. Те, которые лежали, выглядели вконец измученными: голодными, унылыми, с безвольно упавшими на землю руками.

Возле одной, самой, пожалуй, симпатичной, сидел молодой мужчина. Он изображал внимательного кавалера и держал руку девушки в своей. Но явно безразличное выражение его лица и пугающая холодность глаз цвета грязного гравия, говорили об обратном: полном равнодушии к хозяйке тонкой, судорожно цепляющейся за него, слабой руки.

Дерек ощутил прилив красного всполоха ярости, ударившего его сначала в сердце, а потом взявшего в алый, потный плен лицо. Ярость, правда, тут же окрасилась тревогой и страхом. Она готова была перерасти в панику, но журналист отбросил все эмоции и глубоко вздохнул, как будто готовясь к опасному прыжку или трюку.

Ведь именно это ему придётся делать. Потому что перед ним сидел ни кто иной, как брат его дочери Ламентии.

— Когда же этот чёртов пилот появится? — раздражённо и нервно спросил кучерявый.

Дерек тут же включил диктофон на запись.

— Ведь в Торренто наши люди будут ждать в точно назначенное время.

— А он вообще откуда должен появиться?

— Этого нам босс не сообщил. Только пароль назвал и описал, как он выглядит.

— Это же первый раз, когда мы груз не в мебельном фургоне везём, а по воздуху? — спросил брат Ламентии неприятным металлическим голосом.

— Вот именно, что первый. И смены на аэродроме меняются по часам. Минута в минуту. Нарвёмся на чужой наряд — и пропали денежки.

— Как бы свобода не пропала! Тут всё серьёзными неприятностями может закончиться.

— Он должен был 15 минут назад придти. Самолёт проверить. Взлётную полосу посмотреть.

— Потешно выходит! Настоящий цирк предстоит! Тем более, что и самолёт марки «Цирк».

— Ага! А в цирке, бывает, хищники на клоунов нападают!

— Да знаю я, знаю. Я когда сестрицу свою придурошную в больницу оформил, так вот тот самый клоун в соседней палате лежал.

— Да ты что?! И что с ним стало?

— Не поверишь, но его вылечили. Так этот ненормальный вступил в какую-то группу, типа «Клоуны без границ», и во Францию умотал. Детей беженцев в заброшенных лагерях развлекать.

— Ну ничего… Как только к ним «Врачи без границ» присоединятся, он опять в ту же клинику попадёт!

Парни стали смеяться. Грубо и животно. И этот смех так разозлил Дерека, что он принял решение. И как только он его принял, ушли все мешающие делу чувства и сомнения. Он вышел на поляну и громко, уверенно крикнул:

— Ну, кто здесь старший! Не пора ли нам к взлёту готовиться.

В этот момент, находясь в своём офисе в Сан Диего, шериф получил известие, от которого впал в минутное оцепенение. Брата Ламентии в аэропорту не было! Был очень похожий на него ростом, телосложением и даже цветом волос бандит, но брат бесследно исчез накануне ночью. Осведомители, дежурившие у отеля все последние сутки, клялись, что из гостиницы никто не выходил. Были только вновь заселявшиеся.

Проверить номер, забронированный на имя брата Ламентии, шериф на данном этапе операции не рискнул: они бы выдали свои планы всей этой паучьей стае, раскинувшей невидимую, но густую сеть в самом большом районе Сан Франциско. Шериф понял, какую ошибку они совершили.

Полицейские под прикрытием, проведшие в отеле ночь в качестве охранников и ночных портье, не проверили нахождение парня внутри номера в течение ночи! Ни разу! Все успокоились, увидав, как нужный им человек заселился, и стали ждать, когда он покинет свою комнату. А ведь можно было задействовать и приборы ночного видения, и тепловизор, улавливающий излучение от живого объекта.

В конце концов, они могли под любым предлогом послать в номер горничную или менеджера! Чтобы убедиться, что объект на месте. Но ничего этого не было сделано!

Теперь все отдавали себе отчёт, в какую ситуацию, скорее всего, попал Дерек! Если произошла подмена, и парень, похожий на «объекта», просто сменил его в номере под видом вновь прибывшего, это могло означать, что тот, с кем журналисту встречаться было нельзя, как раз и поджидал его на взлётной полосе около готового к полёту «Цирка». Этот самолёт, «Цирк», был предоставлен руководителем одного из мексиканских картелей. Лётчика рекомендовал он же. Но разговоры о пилоте были перехвачены местной полицией, сотрудничавшей с ФБР. Мексиканские коллеги передали точный словесный портрет американским копам. Месяц ушёл на то, чтобы найти продажного пилота. Он оказался американцем. Из тех, кому никогда не бывает достаточно денег. Он, как и многие, любил пошлую поговорку «Денег много не бывает». Поэтому он их «делал» всеми способами, которые подворачивались под руку.

Лётчика арестовали. Он дал показания, и его спрятали от публики в хорошей, почти элитной камере тюрьмы на Багамах.

Однажды, рассматривая его портрет, шериф поймал себя на мысли, что видел его раньше. И именно на фотографии. Он почти узнавал это лицо, упрямо сидящее на довольно хрупкой, для крепких широких плеч, шее.

И вдруг его озарило! Пилот очень напоминал выправкой, настырной посадкой головы и голубыми глазами того, кого они так долго разыскивали: отца невезучей, вечно попадавшей в грустные истории, Ламентии.

Правда, взгляд и общее выражение лица у обоих мужчин были практически противоположными. Задумчивые и слегка печальные у отца девушки, и вызывающе наглые — у арестованного лётчика. Но взгляд — это из той категории внешних примет, которые поддаются корректировке. Тут с Дереком хорошо поработала китаянка Ли Ван. У неё был природный актёрский талант, и она дала блестящий мастер-класс «начинающему» сыщику.

Тревога укутала полицейский участок в плотный кокон тягостной тишины. Звонить журналисту было нельзя. Это бы означало просто сдать его хищникам на двух ногах, с которыми он, вероятно, именно в эти минуты имеет дело. Оставалось ждать сообщений от авиадиспетчеров из местных центров управления полётами.

Если оттуда придут данные о местоположении данного воздушного судна, — значит, каким-то образом Дереку удалось взлететь. И, предположительно, с живым товаром на борту. Если нет — надо быть готовыми к худшему.

Между тем, сам журналист видел свою ситуацию не в таких мрачных красках. Его охватил почти мальчишеский задор. Тот живительный бойцовский запал, который насыщает тело мощной порцией адреналина.

— Чего уставился?! — Дерек направил насмешливый, наглый взгляд на переносицу брата своей дочери. Он знал, что, если долго и тяжело смотреть в эту точку, человек начинает нервничать и смущаться.

— Ты что здесь делаешь? — наконец, открыл рот тот.

— А ты? — его взгляд сверлил межбровье бандита всё увереннее и холоднее. Дереку даже не пришлось вспоминать уроки Ли: сам вид этого самодовольного ублюдка, причинившего столько горя его маленькой девочке, убрал с его лица всякую мягкость и сострадание.

— Так мы будем взлетать или мне звонить боссу, что груз и сопровождающие не готовы?

— Он не пилот! — вышел из оцепенения преступник. — Это папаша моей чокнутой сестры!

Дереку хотелось обхватить туловище парня руками и так сжать его по периметру, чтобы из него высыпалось всё дерьмо, что составляло его сущность. Но он даже не позволил своему лицу вздрогнуть при упоминании Ламентии.

— Даже если так, «Люминато»! Это что, повод не платить мне за полёт? У меня, помимо твоей родственницы, ещё много отпрысков по свету разбросано. Так что давай, показывай маршрутную карту и пакуй девочек. Не хватало ещё роды прямо в сельве принимать.

Парень медлил, явно не зная, что делать. Тут на помощь пришёл кучерявый:

— Если он не пилот, он взлететь не сможет? Так? Но он ведь готов лететь! Значит, он — лётчик. И пароль он правильно назвал. Чего ты взбесился?

— Не может этот хлыщ быть пилотом! Я с ним не полечу! Он на правительство работает.

— Если ты, идиот, — Дерек говорил медленно и с угрозой в низком голосе, — сейчас же не начнёшь погрузку товара, я тебя, если и не пристрелю, то покалечу. Это — инструкция от босса. Если же ты, ничтожество, меня тронешь, и я не смогу управлять самолётом, — босс сам с тобой разберётся. Ты хоть представляешь, сколько денег твои начальники заплатили за этот самолёт? А я могу, как приятель своего влиятельного мексиканского друга, пользоваться им бесплатно. Так что либо я сейчас улетаю, и ваша организация оплачивает пустой рейс, либо даю вам пять мину на сборы. Люминато!

Девушки пришли в движение. Беременные, ступая тяжело и вперевалку, как уточки, двинулись к самолёту первыми. За ними почти радостно поспешили девушки.

— Я взлётную полосу посмотрю, — кивнул Дерек кучерявому и поспешил вдоль неровной, с пробоинами, дорожки. Взлететь по такой — что личный рекорд в воздухоплавании поставить! Но опыт у него был, и он надеялся на него, удачу и везение. Тут ему в голову пришла рискованная, но интересная идея.

— Эй, ты! — окликнул он ненавистного ему парня. — Разговор есть!

Нехотя, вразвалочку, пружиня походку на манер чёрных гангстеров, тот приблизился на безопасное расстояние.

— Тебя за язык не тянули! Сам о моей дочери заговорил. Я, может, предпочёл бы о ней до конца жизни не слышать, но, коли уж ты такую песню завёл, говори. Где я её найти могу? Вдруг под старость заботиться обо мне некому будет!

— Эта ненормальная как сквозь землю провалилась. Уехала во Францию, курс какой-то изучать, и исчезла. Сейчас вот дело закончим, и начну её искать.

— Да мне неинтересно знать, где она сейчас! Адрес, ваш адрес в Америке! По которому она скоро объявится. Идти-то ей больше некуда, я думаю.

Дереку нравилось то, что он видел перед собой: полную растерянность, страх и замешательство на лице бандита. Через минуту, долгую и потную, тот выпалил:

— Ферма «Эль Барко». На северо-запад от Эскондидо. По семьдесят пятой или сто первой и потом свернуть на старую дорогу Миссионеров.

На это Дерек и рассчитывал. Он был уверен, что получил адрес, по которому доставят девушек, проданных фермерам. Там, появись он с претензией на встречу с дочерью, его будут ждать без цветов и объятий. А с оружием и крепкими кулаками. Шериф упоминал какое-то удалённое местечко, где заметили движение непонятных машин и подозрительных людей. Надо бы ему сообщить. Но сейчас нельзя.

«Цирк» взлетал нервно и неровно. Пробегая по взлётной дорожке, самолёт дрожал и возмущённо бормотал трескучие проклятия, адресованные толстым корням, упрямо пробивающимся сквозь утрамбованную землю, и настырным камушкам, норовившим попасться под колёса. Когда он оказался в воздухе, все пассажиры вздохнули с облегчением. И только лётчик посерьёзнел и постарался отключить все ненужные мысли, сосредоточившись на приборах. Впрочем, машина была прекрасная: лёгкая в управлении, не шумная и потребляющая минимум топлива. Одна из так любимых малой авиацией турбовинтовых вездеходов. Дерек улыбнулся белым, кольчатым облакам, проплывавшим за окном кабины. Погода была на их стороне. И, значит, всё получится. Дерек не заметил, как тёплые слезы скупо увлажнили его глаза: он представил тёмную головку своей девочки у себя на груди. И счастливо улыбнулся.

Полёт проходил гладко, без намёков на турбулентность, которая, в отместку, охватила пылающие мозги брата Ламентии. Он ни на секунду не доверял пилоту. И он обдумывал, как расставить ему ловушку так, чтобы отец Ламентии сам в неё попросился. Затем парень улыбнулся и отправился в кабину пилота.

— У меня новости, — сказал он, стараясь звучать безразлично.

— Хорошие или очень хорошие? — не оборачиваясь, сухо спросил Дерек.

— Это кому как! Ламентия только что позвонила. Блудная сестра возвращается домой. Она так быстро и испуганно говорила, что я не понял, что случилось. Но главное то, что к вечеру она будет на нашей ферме, по тому адресу, что я тебе дал. Можете повидаться. Ты как? Желаешь обнять кровное дитя?

— Конечно! От любви, может, и не сгораю, но от любопытства — точно! Да и мать её интересно бы встретить. Она по-прежнему такая же красивая?

— Очень красивая. Но по-другому. Тогда до встречи.

И он закрыл дверь.

Дерек расплылся в довольной улыбке. Этот недоумок, пытаясь поймать его в силки, устроил западню себе и подельникам. По личной инициативе, так сказать. Как там поговорка гласит?

Не рой другому яму, — сам в неё попадёшь.

Глава 34. Гора чудес, растерзанный рай и сто долларов за…

Я медленно вела машину, наслаждаясь пустынностью старой горной дороги, кувыркающимися в ясном небе ветреными облаками, похожими на воздушные пирожные бизе, разбросанные шутником по нежно-голубому небосводу. Я ехала в самое любимое место в Америке — в библиотеку. Можно зайти в любую из них: муниципальную, большую или маленькую, государственную и частную (которых совсем мало, может, горстка по всей Америке) — и везде вас встретит бодрящий запах кофе, приветливые, высокопрофессиональные сотрудники и масса мероприятий.

В этот раз я направлялась на встречу с загадочным профессором В.Г, который считал нашего А. С. Макаренко величайшим педагогом, выдающимся детским писателем и лучшим специалистом по проблемам сиротства и детства.

Как большинство встреч с интересными и даже выдающимися людьми, эта была организована «отделом по работе с общественностью» местной городской библиотеки. Профессор готовил презентацию своего перевода книг Макаренко: «Педагогической поэмы» и «Книги для родителей». Кроме того, он обещал ответить на вопросы присутствующих.

Профессор оказался симпатичным, с приветливым открытым лицом человеком. Небольшие светло-голубые глаза смотрели на публику с живым интересом. Я бы сказала, с искренним любопытством!

Слушать его было одно удовольствие: красивая, простая, эмоционально окрашенная в тёплые тона речь захватывала внимание с первой минуты.

Но ещё больше с ним хотелось поделиться своими мыслями. Редкий дар для столь успешного, известного на всю Америку человека.

Вопросы посыпались, едва он замолк:

— И всё-таки, почему Вы считаете именно Макаренко лучшим из лучших педагогов?

— Видите ли, я — типичный американец. Слова меня мало трогают. Я сужу о людях и их словах по результату. А лучшего результата в борьбе с беспризорностью и по воспитанию из бродяжек и бандитов хороших граждан история не дала. Просто других примеров со столь положительным результатом нет.

— А у нас, в США?

— Наша, самая богатая страна мира, находится на одном из последних мест по борьбе с детской организованной преступностью и обнищанием десятков тысяч детей. Вы знаете, что ежедневно на улицы наших городов выходят 17–18 тысяч бездомных детей и подростков? Эту ситуацию можно назвать благополучной?

— Профессор! А это правда, что ежегодно границу США пересекают порядка 50 тысяч беспризорных детей из Южной и Центральной Америки? — решила я проверить информацию с последнего урока в колледже.

— Это так. Я Вам точную статистику могу дать: за восемь месяцев этого года границу перешли 47 тысяч детей, в возрасте от 6 до 16 лет. А сколько тех, кто до неё не добрался и просто исчез после того, как покинул дом? Вот этого никто, похоже, не знает.

Я сидела, подавленная услышанным.

Грузный, скептически выглядывающий из-под бифокальных очков мужчина рядом со мной, спросил громко и неприязненно:

— И что же такого в методах советского, подчёркиваю, советского педагога Вам так понравилось?

— А то, что нравится всем нам, нормальным, правильным американцам: воспитание трудом, практика самообслуживания детей и доверие к ним. Именно эти три вещи вы найдёте в любой хорошей американской семье. Доверие должно идти первым.

— Я Вас как-то слушала по радио. Я правильно поняла, что Вы скептически относитесь к завоёвывающей весь мир практике закрытия детских домов и передачи детей в патронажные семьи или на усыновление? — это опять была я.

— Вы меня правильно поняли. Эти страшилки про детские дома, которые во времена Чарльза Диккенса назывались «работными домами», кое-кому очень выгодны. На них делается миллиардный бизнес.

— Что конкретно Вы имеете ввиду?

— Социальные службы. Там вертится почти столько же денег, сколько от торговли оружием. Я двадцать пять лет собираю статистику о судьбах детей, имевших несчастье, как я сам, сменить несколько усыновителей и выйти в мир совершенно неподготовленными к жизни. Особенно трудно у них складываются отношения с другими людьми. Их так много и часто не любили, но терпели и даже прощали то, что прощать нельзя, что они никому не верят, часто манипулируют другими и обозлены на весь мир. Из такой закваски хороший гражданин не получится.

— Но почему, как вы говорите, им, в частности, слишком многое прощают?

— Для того, чтобы они остались с опекунами, а опекуны, соответственно, продолжали получать на них деньги. Опекунство — это же целый бизнес. Достаточно много людей, которые этим живут: так называемые профессиональные опекуны. И социальные службы их ценят и берегут, даже если надо закрыть глаза на многие вещи. Заметьте, я даже не упоминаю сейчас о насилии, издевательствах и убийствах детей в таких семьях. Это слишком тяжёлый и страшный разговор.

— А лично Вы, кому благодарны за то, что стали успешным, известным, высокообразованным человеком?

— Директору и персоналу детского приюта в Лос Анжелесе. Сейчас одна из наших выпускниц, моя большая приятельница, руководит прекрасным детским домом здесь, в Калифорнии. У неё на кабинете висит лозунг «Объятия — бесплатно. Всем гарантирована одинаковая любовь». Надо видеть, как на неё смотрят дети, когда она идёт по территории школы. Многие мамы могут позавидовать!

— Я слышала об этом детском доме.

— Вы, случайно, не та миссис Ти, которая перед картой летала и «Гитлер капут!» изображала?

Я густо покраснела, но кивнула головой.

— Да. Дети Вам обо мне успели что-то нашептать?

— Они самые. Миссис Ти, а Вы бы не были заинтересованы посетить как-нибудь Индию и Непал? В рамках нашей организации «Общий Дом»?

— Была бы! Я с радостью присоединюсь.

Сразу сообщу, что так всё и получилось: ошеломляюще интересные поездки в Непал и Индию в составе международной группы учителей. И не только туда! Но об этом будет сказано в третьей части моих приключений. Слишком «взрослые» истории.

— Профессор! У вас есть убедительная статистика об академических успехах и неуспехах детей из системы патронажного воспитания?

— Есть, по Сан Франциско.

Я вздрогнула и напряглась: ведь сегодня там, в Сан Франциско, разворачивались самые важные и опасные события. Но, ни звонить, ни спрашивать кого-то в окружении шерифа о том, что происходит, было нельзя. Это было строго-настрого запрещено. И я запрет принимала и понимала. Оставалось ждать.

Я вернулась мыслями к конференции.

— Только треть детей из таких семей сумели пройти тест по математике. И не потому, что они глупые или неспособные. Социальные службы меняли их семьи так часто, что дети просто не успевали вникнуть в программы и требования всё новых и новых школ.

Или такая цифра. 73 % тех, кого в 18 лет, грубо говоря, «выкидывают из патронажных семей» по возрасту, либо вливаются в уличную преступность, либо живут на пособия: строить карьеру, зарабатывать на жизнь тяжким трудом они не приучены.

— Ну а чем детские дома лучше? — спросила очень большая женщина, которая расселась на двух сдвинутых креслах, опустив между ними ручку. — Я — как раз одна из тех профессиональных «назначенных мам», о которых вы говорите.

— Извините, если задел Вас лично. Я не знаю, как обстоят дела в Вашем доме, но, в целом, показатели жизненного успеха у детей, вышедших из хороших и лучших детских домов Америки, несомненно, лучше.

Вот, к примеру, детский дом, который расположен тут, неподалёку. Дети его зовут «Гора Чудес», хотя официальное название другое. В прошлом году его выпускники показали результаты тестирования, которые выше средних по Калифорнии от 10 до 60 %. — в зависимости от предмета. За последние пять лет только 3 его выпускника из 2500 имели проблемы с законом.

Больше половины наших выпускников (сведения за последние 10 лет) зарабатывают на 10 % больше, чем дети из обычных, благополучных семей.

Чуть меньше половины из них получили образование в самых престижных колледжах страны. И похожие показатели ещё по 15 лучшим детским домам.

Да что мы всё говорим! Давайте посмотрим фильм!

Профессор присел на стул, на доску упал экран, и мы все примолкли.

Фильм назывался «Забытый мир американского сиротства». Я не буду его пересказывать: это можно сделать, только настроив сердце «на разрыв». Были моменты, когда плакали почти все. Я уверена, что и операторы, которые это снимали, иногда видели своих героев сквозь слёзы сочувствия и сострадания. Каким-то образом это чувствовалось. Были эпизоды, когда мы хватались за ручки кресел, за животы и прятали лица в ладошках, заливаясь смехом. И почти весь фильм большинство из нас смотрели с хорошим, даже сладким оттенком неверия в реальность того, что происходило на экране.

Самым страшным эпизодом для меня был мальчик, американец, привязанный к перилам крыльца, с мёртвой курицей на шее. Он был так наказан родителями (приёмными) за то, что не убрал свою комнату. Его мамой была начальница социальной службы в их городке. А папа — военным. В полицию позвонила учительница, так как он не пришёл в школу. Про это тут же узнали корреспонденты, и выехали на место с записывающей аппаратурой. Так кадр попал в фильм.

Были такие эпизоды, что я не в силах была смотреть на экран. Например, когда избитую, доведённую до скелетной худобы, маленькую девочку с Украины обнаружили прикованной к трубе, в мрачном подвале насильника, коим был её приёмный отец.

И всё-таки, не эти факты составляли суть фильма.

Истина была в счастливых, смеющихся лицах того самого мальчика, той самой девочки и многих десятков других, таких же несчастных когда-то детей, которые смотрели на нас с экрана в конце этого документального шедевра. Съёмочная группа работала 7 лет, снимая детей с момента поступления в детский дом и до горькой минуты расставания с Горой Чудес.

Я уходила из библиотеки, рыдая. Многие покидали зал, дыша неестественно сдавленно, и хлюпая носами. Как же много потрясающе хороших людей в любой стране! И какая же я везучая, что поняла это.

Остаток пути до школы «Золотой Чащи» я проехала, погруженная в клубок сложных эмоций, вызванных встречей и фильмом.

Паркуя машину, как всегда в самом дальнем, пустом углу школьной парковки, я вдруг заметила знакомую фигуру, нервно мерящую шагами квадрат асфальта перед школьным крыльцом.

— Как же я могла забыть! Ведь сегодня Фанки напросился со мной на урок истории. А я приехала в последний момент.

Фанки облегчённо вздохнул, видя, что я спешу к нему.

— Ну, Вы даёте, миссис Ти! До урока пять минут осталось, а Вы ещё и в школу не зашли.

— У меня уважительная причина.

Я коротко, на ходу сказала парню, где я была.

Кабинет истории встретил нас полной, я бы сказала, давящей на уши, тишиной. Может быть, все были потрясены, увидев штурмовиков и Скайуокера без костюмов. Или их поразил Фанки, вошедший в класс, как в свою ванную комнату: не смущаясь, раскланиваясь направо и налево, и одаряя всех своей неповторимой улыбкой. Когда Фанки улыбался, его глаза излучали такое дружелюбие, а простоватое, не очень симпатичное лицо так светилось доброжелательностью, что стоило на него посмотреть — и улыбаться начинали все.

Так случилось и в этот раз.

— Ребята! Для тех, кто меня не знает, я — Фанки. А миссис Ти — это наша классная дама. В школе «Розового Заката».

— Я пришёл поблагодарить ребят за участие в особой, секретной операции. Без них у нас бы ничего не вышло.

Все, вслед за Сишей, стали оборачиваться и искать глазами героев. Штурмовики, а затем и Скай с принцессами, встали и шутливо раскланялись.

— Ваши ребята организовали фэйковую вечеринку века — «Межгалактическую». Они не только отдали свои костюмы, без которых нам бы не удалось организовать побег некоторых лиц, но и принесли все свои коллекции, связанные со «Звёздными Войнами», для подарков. Некоторые — такие дорогие, что мне на них и за полжизни не заработать!

Фанки очень искренне, очень низко и душевно поклонился.

Аплодисментам не видно было конца. Меньше всех хлопала темноокая, худенькая девочка, которая постоянно выглядывала в окно, как будто ожидая кого-то. Она всё так же безучастно смотрела на школьный двор.

В следующую минуту Фанки опять меня удивил.

— Миссис Ти! Если ребята не против, можно я на уроке поприсутствую?

При всеобщем одобрении, он направился к молчаливой девушке, взял соседний стул, поставил его совсем близко к её парте, сел и протянул руку.

— Я — Фанки шутник. А ты — царевна Несмеяна? А что мне будет, если я тебя развеселю?

Девочка никак не реагировала. Она упрямо смотрела в окно.

— Так… Сегодня или никогда, — решила я про себя. — Надо её разговорить. У нас как раз по программе Ближний и Средний Восток.

— Мы были бы очень благодарны, если бы наша студентка с Ближнего Востока рассказала свою историю.

Я посмотрела на девочку и увидела в её глазах почти что ужас.

— Может, тебе легче будет говорить, если мы вопросы будем задавать? — добрый, чуткий Фанки сориентировался быстрее меня.

Девушка коротко кивнула.

— Из какой ты страны? — тихо, почти ласково спроси Скайуокер.

— Из Сирии.

— Ты давно в Соединённых Штатах? — поддержали брата принцессы.

— Два года.

— А как ты к нам попала? — подал голос штурмовик, сидящий за соседней с ней партой.

— Это долгая история. Спросите просто про мою страну.

— Там, где жила твоя семья, до войны, было хорошо?

Я решила оживить разговор. Дело в том, что две мои знакомые были замужем за сирийцами, и я, конечно, с их слов, представляла Сирию одной из самых благополучных стран в мире.

— Я слышала от подруг, которые жили с мужьями сирийцами то в России, то в Сирии, что ваша страна была почти что «раем на земле»: все религии существовали бок о бок, и никто друг друга не унижал. Ещё они говорили, как много у вас было европейцев: из Лондона, Нью Йорка, Парижа, Рима… да со всего старого света. Кто отдыхать приезжал, кто учиться, многие бизнес свой открывали.

Всё это правда?

— Я сама из Пальмиры. Да, кого у нас только не было! Мы все друг друга уважали.

— А твоя семья? Вы были очень религиозными?

— Мой папа был хирургом, а мама — юристом и чемпионкой Сирии по троеборью. Легкоатлетическому. Я с детства велосипедным спортом занималась.

— Вот это да! А у нас здесь в Америке только ужасы про вашу жизнь говорят: что у вас ни демократии, ни свободы не было.

— Просто не хотят, чтобы вы правду знали. Сирия была до войны самой спокойной, богатой и свободной страной на Ближнем Востоке. И образование, и медицина у нас были практически бесплатными.

— А в какой одежде ты ходила? В хеджабе?

— Нет, красивым лёгким платком иногда голову покрывала. А когда мне 13–14 лет было, так даже мини юбку на спор в школу носила. А моя лучшая подруга, наоборот, любила в кокон закутываться. Мы с ней так потешно выглядели. Идём бывало по улице: она в белой бурке, считай, в мешке, с сеткой на лице, и я — в коротенькой юбочке и гольфах. Думаете, на нас кто-то удивлялся? Пялился? Нет! Ходи, в чём хочешь.

Одобрительные смешки заставили девушку слегка поднять уголки губ. Но и это было достижением.

— А чем ещё вы гордились? До войны? — подбадривал соседку Фанки.

— Дорогами. Безопасностью — гуляй хоть всю ночь, никто не нападёт и не ограбит. Мусульманскими университетами. Разными: и шиитскими, и суннитскими. Вот там было много студентов из России.

— Ты можешь мне, как ржавому тупому чайнику объяснить разницу между шиитами и суннитами. Одним предложением. Ведь для всех вас пророк Мухаммед — фигура главная и неоспоримая. Все молитесь Аллаху. Так о чём спор? — Скай поражал меня красноречием и открытостью. Он счастливо улыбался, задавая вопросы, и мы с Фанки догадывались, чей образ растягивал его рот до ушей.

— Спор, как всегда и везде, о власти. Шииты считают, что власть передаётся по наследству, по родственному признаку, а сунниты — тому, кто больше заслуживает.

— Вот спасибо! Ты так понятно говоришь, наверное, в школе отличницей была.

— Да, была. У нас очень строгие учителя были. Но справедливые. А потом всё кончилось. В 2011 году. Началась война.

— А ты помнишь, как об этом узнала? — совсем тихо, с опаской спросила принцесса.

— Ещё за пару месяцев до всего этого папа говорил, что что-то назревает. Что-то готовится. В нашем большом доме в то время жили две семьи беженцев: из Ливана и Ирака.

— Извини, что перебиваю. Разве Сирия беженцев принимала?

Голос девочки зазвенел, как бывает у маленьких детей перед тем, как они разразятся слезами. Но она не заплакала. Просто стала ещё серьёзней.

— Эх вы, американцы! Ничего про нас не знаете, а взялись нас демократии учить! Да к нам около двух миллионов ливанцев и чуть меньше иракских беженцев переселялись. Ещё и палестинцы были. И всем им моя страна помогала. И помощи ни у кого не просила. Так вот, в тот вечер, когда папа это сказал, у беженцев слёзы на глаза навернулись. Помню, как женщина с тремя детьми из Ливана заплакала и сказала: — Вот демократия и до вас добралась. Неужели опять придётся по подвалам голодными сидеть и носа на улицу не высовывать?

Я тогда только рассмеялась. Такого в моей стране просто быть не могло! Но скоро всё так и случилось. Только хуже.

— Почему хуже?

— Потому что террористы к этому времени окрепли и озверели. Папу забрали сразу. Он же хирург. Сказали, что им врачи нужны. Его увели, но он, видимо, отказался им помогать. И на следующий день его голову выставили на центральной площади города.

Все потрясённо молчали. Девушка не плакала. Только посерела лицом и губами.

— А мама твоя жива? — это нарушила невыносимо тягостную тишину я.

— Не знаю. После того, что случилось, мой старший брат организовал наш побег. У нас были деньги и украшения. Он заплатил террористам, которые из города никого не выпускали, и нам разрешили выйти. Мы были не одни. С нами беженцы из Ирака ушли. И они предложили просить убежища в Ираке. Да и родственники у них там были. Так вот жизнь устроена: сегодня я тебе помогаю, а завтра ты меня выручаешь.

— И что, приняли вас в Ираке?

— Да. На первый случай дали и кров и хлеб. Но и там было очень небезопасно. Террористы наступали на деревушку, где мы остановились. А тут ещё мама…

— Что-то с ней случилось?

— В том-то и дело, что ничего. Она просто решила вернуться в Пальмиру. Сказала, что лучше умрёт там, где её супруг пристанище нашёл, чем предаст его память. И ещё добавила, что возвращается для того, чтобы отомстить за него. Она, дескать, в лицо помнит тех людей, которые его увели. И она ушла. А следом за ней брат. И я осталась одна.

— Какие у вас женщины преданные!!! — присвистнул Скай. — Я за такую женщину сам бы жизнь отдал.

— Как же ты в Америке оказалась?

— Случайно. Одна религиозная семья, которая всем говорила, что их миссия — спасать бездомных детей, искала девочку через агентство. И нашли меня. Всё быстро оформили, дали визу и отправили самолётом в Лос Анжелес. В аэропорту они меня встречали. Огромной толпой. У них своих пять детей, и трое приёмных.

— Ну и как, хорошими людьми они оказались?

— Никогда, ни с кем мне не было так плохо, как с ними. Они — религиозные фанатики. Чуть что не так сделаю — наказание. Строгое.

Я вспоминала Винсию, которая тоже побывала в недобрых руках христианских фундаменталистов.

— Что ты понимаешь под «строгим»? В Макдональдс не пускают? Телевизор не дают смотреть? — принцессы проявили такой живой интерес, как будто сами с подобным сталкивались.

— В сарае два-три дня без еды держали. На улице заставляли по сто приседаний под дождём делать. Били. По лицу. По телу. Мокрым полотенцем. Не разрешали душем в ванной комнате пользоваться. Даже зимой я принимала душ во дворе, летний.

Ну, так и продолжалось, пока я не упала от приседаний и голода прямо во дворе. Лицом в грязь. Да так и лежала. Какие-то соседи в полицию позвонили. Очнулась в больнице. Весила 39 килограмм. И пролежала я там две недели с сильной пневмонией. Потом меня в другую семью поместили.

— И как эти? Без миссий в голове?

— Эти ничего. Но никому я там по большому счёту не нужна. Я маму жду. Я чувствую, что она жива. Не знаю только, к кому обратиться за помощью.

И тут Фанки удивил меня в очередной раз.

— Я среди соседей поспрашивал и узнал, что через два дома от нас живёт сирийская семья. Мама говорит, что очень приятные, тихие и дружелюбные люди. Я вас познакомлю. Вдруг, помогут. Да и у нас с миссис Ти есть «свои люди» в полиции. Там отец нашего старосты всем заправляет. Отличный мужик! Только уж больно серьёзный.

Вероятно, Фанки вспомнил, как стоял в трусах в горошек в отделении полиции и готовился к тюремному сроку. Мне даже улыбнуться захотелось.

— А откуда ты узнал, что я из Сирии?

— Ты мне в глаза бросилась, когда я ребят на парковке поджидал. Уж больно грустная и несчастная была. Я у матери Ская и разузнал кое-что. Помочь тебе хотелось.

Фанки развернулся всем своим добродушным круглым лицом к сирийке. Она от смущения опустила глаза. Все опять молчали. Трудный выдался урок.

Даже шустрый непалец с шоколадными глазами звука сегодня не издал.

Я посмотрела на Королевских Гвардейцев — самых непоколебимых и верных своему образу поклонников «Звёздных войн». Неужели даже сейчас игра, шоу, маскарад оставались для них важнее реальной жизни и реального горя?

— Кстати, ребята, — как бы невзначай обернулся к ним Фанки. — У вас костюмы — лучше, чем те, настоящие в Голливуде. Вам их тоже на заказ изготовляли? Особенно монокулярные визоры? Меня холодный пот от восхищения прошибает, когда на них смотрю. Я же тоже шут! По жизни! Люблю приколы и карнавалы.

— А мы — не шуты. Мы — гвардейцы.

— Ну так и я это имел ввиду. У вас же тоже миссия своя есть. Может, поучаствуете в операции? Я видел объявление, что сегодня после уроков у вас какой-то крутой аукцион состоится. Я о таком в жизни не слышал. Написано: «Аукцион для девочек — я твой, крошка». Кто-нибудь объяснит, для начала? А я потом свой план изложу.

— Я объясню, — кокетливо взглянув на непальца, сказала одна из принцесс. — К нам приедут девочки и дамы со всей округи. Они будут торговаться, как на аукционе, то есть, кто больше заплатит, за то, чтобы провести время с парнем, которого выберут. А деньги мы собираем на поездку на Гавайи. Во время весенних каникул. Но сейчас, я думаю, мы могли бы эти деньги нашей подруге из Сирии отдать. Ей же придётся платить за все эти запросы, справки, требования и копии документов.

— И я хотел это же предложить. Хотя бы часть средств на благое дело потратить. А в конце аукциона можно было бы ваши, ребята, костюмы выставить. Такие деньжищи можно насобирать! Вы же герои! Должны всех победить! Всем нос утереть! Ну как?

— Так нам переодеваться придётся. Не можем же мы в трусах остаться.

Тут уж я не удержалась и рассмеялась, опять вспомнив Фанки и его шорты в полосочку. Пришлось нам с ним рассказать и про угон машины, и про грозного шерифа и даже вспомнить адрес, по которому полиция накануне в лес выезжала:

— Чёрный лес, выгребная яма.

Мы захлёбывались в облегчительном смехе, когда прозвенел звонок. Ужас войны хоть на время отступил под натиском молодой, бесшабашной энергии.

Фанки был отправлен домой к гвардейцам, которые жили в пяти милях от школы, с запиской маме. В записке говорилось, что сыновьям требуется комплект одежды для школьного мероприятия. Джинсы и любой свитер. Фанки так спешил, что умудрился вернуться к началу праздника.

И вот парни старших классов выстроились перед толпой весёлых, немного крикливых и игриво настроенных девочек, девушек и даже дам.

Фанки не успел сообразить, как Скай затащил его в ряды «выставленных на продажу».

Аукцион продолжался около часа. Девочка подходила к парню, а ведущий назначал «цену». В среднем, за каждого давали от 10 до 50 долларов. Принцесса поразила всех, предложив за непальца сразу 100 долларов, и увезла его к себе в гости.

К Фанки почти сразу подошла самая красивая дама из присутствующих. Мать одного из учеников двенадцатого класса. Она долго не торговалась. Отдала в копилку 70 долларов, посадила парня в свою машину и… они уехали.

Разумеется, всё происходило под громкое улюлюканье и комментарии оставшихся. Сиша «купила» обоих гвардейцев. Как оказалось, она увезла парней на своё шоу, заставила выступать и показывать сценки из «Звёздных Войн», сопровождая их своими уморительными, ироничными комментариями.

Костюмы гвардейцев были проданы за 300 долларов каждый. Продавал их Скай и торговался до последнего цента. Но женатая пара, приобретшая их для своих маленьких детей, обещала расплатиться кредитной картой. Так что ребятам пришлось подождать платежа до завтрашнего дня.

В самом конце аукциона на стоянку въехало и резко остановилось такси. Софья быстро выскочила из машины и уверенно направилась к кассиру. Она отдала 50 долларов, они со Скаем обнялись и, на ходу попрощавшись с ребятами, поспешили к ожидавшему такси.

— Мы ко мне в гости! На обед! Мама с папой нас ждут, — крикнула, оглянувшись, девушка.

Всех интересовал Фанки. Я сама с нетерпением ожидала с ним встречи. Или звонка. Уезжая, он обещал связаться со мной, как только доберётся до дома после свидания с пикантной дамой.

Когда мой мобильный залился трелью, как весенний соловей, я подумала, что это он и есть. И не ошиблась. Бедный парень звучал измученно.

— Вы не представляете, что она меня заставила делать. В жизни не догадаетесь, — усталость наполняла каждое произносимое слово.

— Ну не тяни! Я дрожу от любопытства.

— Я пропылесосил весь дом, вымыл посуду, а потом, до темна, косил лужайки на переднем и заднем дворе. У них посудомоечная машина и газонокосилка разом сломались, вот она на аукцион и примчалась.

Фанки почти что всхлипнул и добавил:

— Косил вручную!!! Такой здоровой косой, с какой обычно смерть за несчастными приходит. Теперь точно знаю, почему именно с косой её рисуют. Я чуть не окочурился на последних метрах. Всё тело болит. Даже джинсы спадают.

— Так это же здорово! Сколько раз ты говорил про похудение. А всего-то навсего косу надо было купить, а газонокосилку выбросить.

Меня, конечно, разрывал смех, но я предпочла бы подавиться мобильником, чем обидеть Фанки, насмехаясь над его «горем».

Больше в тот вечер не звонил никто. Саният могла быть в Сан Франциско, как бы на практике по акушерству. Лина, я была уверена, дочь одну не отпустила бы. Так что она, скорей всего, тоже там. И почему-то я была уверена, что работы и забот им обеим хватит.

Глава 35. Игра не по правилам, и за жутким оскалом забора

Шериф облегчённо положил трубку и посмотрел на молчаливо ожидавших новостей полицейских.

— Летит наш «Цирк», летит. Представление состоится. Программа всем известна, так что направляемся в район аэропорта.

Когда шасси коснулось полосы, Дерек понял, что посадка не будет такой трудной, каким был взлёт. Взлётно-посадочная дорожка была в нормальном состоянии. Только очень короткая. Он сосредоточился, чтобы не упустить момента, когда надо будет силой заставить самолёт затормозить.

На взлётном поле их ожидали двое мужчин в форме.

— Первым выйду я, а ваша дверь пока останется задраенной. Я об этом позаботился. Как только сдам документы и получу оплату, вы начнёте выходить. А сейчас сидеть тихо и не дёргаться!

Он покинул кабину, и к нему тут же подошли те двое, которых он заметил, готовясь приземлиться.

— Ваши документы, карта полёта и паспорт самолёта, — сказал грубо и лающе старший мужчина.

Дерек огляделся и начал расстёгивать планшет с документами. Он долго и нудно с ним возился, закатывал рукава куртки, делая вид, что застёжку заело. Он помнил о просьбе шерифа сфотографировать дежурную смену аэродрома, и ему это пару раз удалось. Наконец, он протянул бумаги, но отдавать их не спешил.

— Конверт у вас с собой? — стараясь звучать холодно и отстранённо, спросил он у младшего.

— Конечно! Сейчас товар примем, — и получай.

— Э нет! Даже не думайте! Деньги — потом товар! Всё, как у старика Маркса.

— Ты, марксист-самоучка. У Маркса всё наоборот: товар-деньги-товар. Да это неважно! Здесь, на этой земле, ты будешь играть по нашим правилам.

Открывай дверь!

— Отвали, мужик, от греха подальше! — взвинчивал себя журналист, вспоминая наказы шерифа. — Или ты любишь погорячее? С огоньком?

Дерек распахнул куртку. Увесистый кольт недобро подмигнул старшему.

— Но по правилам, я должен принять товар. Убедиться, что всё в хорошей кондиции.

— Я сейчас тебе наберу телефон сопровождающего жениха, у него и спроси про кондицию и не кондицию. Если будешь меня мурыжить, товар пропадёт: там двум тёткам не терпится мамочками стать. Придётся Скорую вызывать, объяснения давать, с чего это беременные мексиканки на «твою», как ты говоришь, землю решили приземлить своё потомство. Оно тебе нужно?

Из самолёта раздались нервные стуки по обшивке двери.

— Конверт! — прорычал запсиховавший пилот.

— Ладно! Бери свои грязные бабки и уматывай отсюда. Только дверь открой.

Дерек вырвал из жирных пальцев конверт с деньгами, открыл дверь и, оглянувшись ещё пару раз, щёлкнул маленькой камерой. Потом поспешил в диспетчерскую, или, как любят называть её лётчики, в башню контроля.

Там, не заходя в служебные помещения, он тремя прыжками преодолел недлинный коридор и открыл аварийное окно. Быстро спустившись по пожарной лестнице, он тут же направился к старенькому, замухрышному, а потому неприметному, Форду пикапу.

Четверо полицейских радостно приняли его в свою кампанию. Они наглухо задраили дверь трейлера т и медленно, не привлекая внимания, выехали со стоянки.

— Шериф! Это Дерек!

— Сынок ты наш дорогой! — баритон звучал хоть и тревожно, но был полон приятного возбуждения.

— Шериф! Требуется изменить вводные!

— А что случилось? Что-то пошло не так?

— Наоборот! Я раздобыл адрес их перевалочной базы. Той, которую вы хотели разыскать.

— Помню, помню этот разговор. Это там, где по нашим сведениям, девушек обрабатывают: накачивают медикаментами и превращают в безвольных рабынь.

— Так вот! Я знаю, где это и как туда добраться. Мы, если Вы не против, сразу туда и направимся. Поджидать всегда надёжнее, чем преследовать.

— Добро, Дерек. Но по пути к вам ещё один сотрудник присоединится. На углу Сансет бульвара и Роуз Валли. Притормозите там, как только доберётесь. И поспешайте! Путь очень неблизкий. До связи.

Когда в трейлер запрыгнула стройная, лёгкая фигурка китаянки Ли Ван, Дерек и обрадовался, и расстроился одновременно. В его консервативном сознании женщину, тем более такую молодую и красивую, не следовало подвергать опасности без особой нужды. Но компания Ли была ему настолько по душе, что он сам не заметил, как стал улыбаться.

— Почему Вас к нам направили? — стараясь звучать сердито, спросил он, улыбаясь во весь рот. Эта несовместимость была такой явной, что полицейские спрятали ухмылки.

— Потому что, если это — то самое место, где мы с Ламентией уже были, я могу оказаться чрезвычайно полезной. Я знаю все постройки, входы и выходы этой зловещей фермы. Даже дырки в стенах сарая — и те знаю!

Ли говорила с вызовом. Голос её немного дрожал и готов был сорваться. Дерек взял девушку за руку, чтобы извиниться за грубый тон.

Но именно в этот момент Ли расплакалась. Она была в таком ужасе от того, что это с ней случилось, но слёзы катились сами, вопреки всякой логике и назло боевой обстановке.

— Ли! Ли! Всё у нас будет хорошо, и Ламентия вот-вот будет с нами! — Дерек истолковал слёзы китаянки по-своему. И его понимание ситуации заставило Дерека отнестись к ней теплее, чем раньше. Ведь именно она, Ли Ван, не оставила его девочку в беде, когда та затеяла самостоятельное расследование! Он, Дерек, стольким ей обязан! Да и без всяких обязательств он был ей очень рад, если уж быть честным с самим собой.

Издалека ферма выглядела как уродливое нагромождение неопрятных, построенных кое — как сооружений. Правда, забор, который её окружал, был заново отстроен и обтянут колючей проволокой по верху.

— А раньше ни забора, ни проволоки не было, — заметила успокоившаяся Ли. Только пёс свирепый. Бультерьер.

Ли достала из своего рюкзака пакет и попросила мужчин отвернуться. Когда они услышали бодрое: «Всё! Готово! Останавливайте машину!», они переглянулись в недоумении. Перед ними была опустившаяся, давно не мытая и непричёсанная девушка. Ли Ван исчезла.

— Что за чёрт! — воскликнул младший сержант. Это была его первая настоящая операция, и он нервничал больше остальных.

— Ли! Что ты с собой сделала? — спросил следом Дерек. — Нам только второго цирка не хватало! Я с одним-то еле управился, — он имел ввиду самолёт с таким весёлым названием и таким невесёлым грузом.

— Я, по согласованию с шерифом и ФБР, отправлюсь сейчас на ферму. По легенде, я — девушка, которую вызвались подвести до дома нехорошие парни, — она с ехидным прищуром посмотрела на команду, — но она скоро поняла, что её везут совсем не по адресу и сбежала. На ходу из машины выпрыгнула. Потому вся грязная, поцарапанная и хромая. Нехорошие мальчики спешили и не стали менять свои планы, оставив бедную бродяжку на обочине, почти посреди пустыни. Вот я и пошла, куда глаза глядят. В надежде добраться до людей. Ну, и добралась до единственной фермы в округе.

— Но к чему весь этот спектакль? Зачем всё усложнять? — журналист кипел возмущением. Он негодовал на шерифа, не введшего его в детали операции. Он не понимал себя, так близко к сердцу принимавшего судьбу едва знакомой ему девушки. Ведь она — полицейский, а, значит, готова и обязана рисковать своей жизнью.

— Мы не сможем проникнуть на ферму под каким-нибудь выдуманным предлогом. А если начнём силовую операцию, они могут просто расправиться с пленницами. Их там может быть двадцать, а, может, и пятьдесят. Много. А так меня, наверняка, посадят туда же, где находятся остальные женщины. У меня будет время с ними поговорить и подготовить к тому, что случится немного позже. И, если придётся, я их и защитить сумею. Боевыми искусствами я с детства занимаюсь.

— А мы-то что должны делать?

— Вы сейчас сломаете машину и поставите её поперёк дороги. Лучше всего вывести из строя тормоза. Чтобы правдоподобно всё выглядело.

— Надо позвонить шерифу и узнать, как долго они смогут продержать бандитов в Сан Франциско. Чем дольше, тем лучше. Чтобы ты успела на ферме оглядеться. И, если надо, усыпляй собаку. А мы будем их машину с девушками здесь поджидать. Якобы, сломались и застряли.

— Ну да, всё правильно! Они вынуждены будут остановиться. К ним выйдет водитель. Попросит о помощи. Вы их и захватите. Прошлый раз сопровождающих было только двое. Они едут с «хорошими документами», и потому не очень-то волнуются.

— И потом мы отправимся на ферму на их машине?! И фермер откроет нам ворота сам лично! — до Дерека только сейчас стали доходить детали плана, который предстояло осуществить быстро, по возможности без стрельбы и жертв.

— Ну, наконец-то ты врубился! — ответил старший офицер. — Хотя, есть один вопрос. А вдруг они не остановятся и решат объехать нас по пролеску.

— Исключено! — твёрдо сказала Ли. — Там такие кусты и колдобины, что они всё равно застрянут. А нам и такой вариант подойдёт.

— А кто их машину поведёт? Наш водитель или их?

— Надо заставить их шофёра. Чтобы тех, кто на ферме, не «будоражить». Но если не получится, обезвреживайте и его, пакуйте в трейлер и пусть наш прикинется новым водителем. Всё, ребята, я пошла.

Ли махнула изящной рукой с длинными, совсем не «коповскими» пальцами, и отправилась по сухой, наводящей тоску дороге, к ферме.

— Шериф! Ли Ван уже на полпути к ферме! Задание у неё сложное. Вы бы придержали «груз» на часик — старший операции старался говорить спокойно и уверенно.

— Понял! Этим и занимаемся. В роддоме сейчас устроили им трудности. Бандиты научили женщин имитировать начавшиеся роды. Так проще их в нужную палату и к нужному доктору определить. Но у нас тут помощницы хорошие из Эскондидо. Встали намертво: без предварительного осмотра в больницу не положим. Сейчас вот на электрокардиограмму их только повезут. А там ещё что-нибудь придумаем! Например, кишечную инфекцию заподозрим, — шериф даже хохотнул своим густым баритоном.

— А что, не определив рожениц, «женихи» на ферму не двинутся?

— Нет! Здесь у них большие деньги крутятся. Младенцев, знаешь, за какие бешеные «бабки» продают? Да ещё, если с правильными документами, — так это золотое дно! Ну а женщины, останься они без присмотра, могут большие неприятности принести. Им же сообщат, что, ребёнок, либо, умер, либо, что родился с патологией. Истерика! Даже послеродовое буйство может случиться. Так что, пока они женщин в «надёжные» руки не определят, — не двинутся. Всё! Мне идти надо! Удачи вам!

Дерек, не отрываясь, смотрел в бинокль. Временами порывы горячего ветра хлёстко били по веткам кустарника, в глубине которого он прятался. И тогда сухие, изнывающие от жажды листья, налетали на линзы, скрывая тоненькую фигурку Ли. Девушка уже почти вплотную приблизилась к мрачному, оскалившемуся проволокой, забору. Через несколько минут распахнулись ворота. Неопрятный, с виду не совсем трезвый мужик среднего роста, что-то говорил. Впускать гостью вовнутрь он не торопился. Сцена тянулась бесконечно долго, оставляя в душе журналиста тянущее чувство растущей тревоги.

Наконец, мужчина встал боком, пропуская девушку во двор. Затем он вышел, огляделся несколько раз вокруг, и ворота отрезали отважную китаянку от остального мира. Так это воспринимал Дерек, изнывая от бездействия и временной своей бесполезности.

Ли, имитируя хромоту и крайнюю степень усталости, обратилась к хозяину фермы:

— Дядечка! Вы водички мне не дадите? Говорить даже не могу, так губы пересохли.

Мужик смотрел на неё оценивающим взглядом. По выражению его нетрезвых глаз Ли поняла, что он задумал.

— Конечно, деточка. Заходи в дом! И напою, и накормлю, и, даже приласкаю.

Они вошли в неопрятную комнату. На столе, тускло отсвечивая жёлтым цветом, стояла начатая бутылка виски. Телевизор работал, наполняя комнату комментариями с бейсбольного матча. На одной стене холодно поблескивала целая галерея оружия, в основном, охотничьего. Другая выходила во двор небольшим окном.

— Как вы здесь, дядечка, один живёте? — с приторным сочувствием пропела Ли почти что детским голосом. — Скучно, небось, без женщины-то?

Мужик зашёлся лающим смехом.

— Скучно, говоришь, без женщины? Да у меня их целая бригада работает. Клубнику собирают. За скотиной ходят. Картошку перебирают. Только все они на это дело не годны!

— На какое дело?

— На то, чтобы мужика приголубить и поухаживать за ним. Это ты правильно угадала!

— А чего это они такие неласковые? Вы — мужчина в соку, да и при деньгах, похоже. Ведь хозяйство у вас, выходит, большое. Коли столько рабочих рук требуется.

— Ох, большое… И не только овощи да ягодки выращиваем. Но и кое-что поинтереснее. То, где настоящие деньги крутятся. Да это не для твоего мелкого умишки! Давай лучше присядем да выпьем. Сейчас закуску из кухни принесу.

Мужик шатко двинулся в глубину комнаты. Вероятно, дверь, которую Ли заметила ещё при входе, и вела в кухню.

Девушка ещё раз проверила малёхонький жучок в своих растрёпанных косах. Он был на месте. Девушка сняла со стены одно ружьё и поставила рядом с окном, прикрыв шторой. Интересно, этот выродок заметит что-нибудь или нет? Если нет, то можно начинать действовать. Только надо узнать, если ли часовые в сарае, где держат девушек. И где собака.

— Ну, присаживайся куколка. Откуда же ты такая хорошенькая и такая измученная?

— Сирота я, дядечка. Жили мы в Чайна Тауне, в Лос Анжелесе, а потом что-то в бизнесе пошло не так. Брата посадили, а мать убили. Отца я никогда не видела.

Мужик разлил по стаканам виски, чокнулся и опрокинул свой одним махом. Ли, обученная всем трюкам с алкоголем, дождалась, когда он запрокинет лицо вверх, пропуская напиток по длинной глотке, и выплеснула свой виски под стол. Когда хозяин ставил свой стакан на место, она смачно вытирала губы и причмокивала.

— А где же, дядечка, ваши работницы живут?

— А тебе это зачем знать? — мужик рыгнул и выкатил пьяные глаза. Как это бывает со многими, алкоголь делал его петушистым и агрессивным.

— И то, правда, незачем. Давайте лучше ещё выпьем. А то вдруг ваши товарищи придут, так нам и поразвлечься времени не будет, — она нагло подмигнула фермеру и крепко зажала свой стакан в руке.

— Да товарищи, должно быть, уже спят. Солдат спит — служба идёт. Да и девки, наверняка, таблеточку приняли, да и притихли.

— А что, гости к вам редко приезжают?

При этих словах мужик хлопнул себя по лбу и заорал:

— Чтоб мне провалиться! Ведь сегодня новых пташек привезут. Так что давай заканчивать разговоры. Делом надо заняться. В любой момент могут подъехать!

Ли закивала в полном одобрении, взяла стакан и, слащаво улыбаясь, подошла к мужику сзади. Сдерживая отвращение, она обняла его давно немытую голову и резко нажала на горло, повернув шею вниз и направо. Мужчина отключился. Ли сорвала с окна занавески и скрутила его, как буйного больного в психиатрической больнице. Потом взяла ружьё, которое оказалось незаряженным, и вышла во двор.

Через минуту девушка стояла у южной стены сарая, прильнув глазами к дырке, которую так и не заделали. Около 30 девушек и женщин сидели, лежали, спали на матрасах, брошенных вдоль стен. У двери сидел часовой. Он не спал. Он слушал музыку, раскачиваясь в такт мелодии и блаженно закрыв глаза. Задача упрощалась. Ли затихла и наметила план действия.

Дерек, между тем, медленно, стараясь не поднимать головы, полз назад, к машине. Он полз и думал о своей девочке, своей дочурке, такой юной и так много пережившей. Он размышлял о случайностях и неизбежностях. О совпадениях и неожиданных переплетениях жизненного пути.

И тут его как током ударило! Совпадения! Чикита!

Он спешно набрал номер шерифа:

— Босс! Я же оставил ту девочку, чикиту, одну в подвале! А если операция затянется надолго! Что будет с ней? Она же мне поверила! Ждёт…

— Сколько часов прошло с тех пор, как ты ушёл из того блиндажа?

— Девять, может, десять. Я обещал вернуться за ней в течение дня. Но с учётом обратного пути, поиска самолёта, время полёта и пешего пути сквозь джунгли, — всё это займёт много больше того, на что я рассчитывал.

— Без паники, сынок! Ты мне можешь скинуть свою карту? Ту, которой ты пользовался в Мексике? Отметь на ней свой путь, жирной линией. Поставь восклицательный знак там, где вход в туннель. На всякий случай.

— Но там два входа. Один посередине, чтобы пленников по нужде или освежиться выводить. И второй, который ведёт через всё открытое пространство в глубину джунглей.

— Отметь оба. И пометь особым знаком развилку, о которой тебе та девочка сказала. Я постараюсь отправить туда кого-нибудь из наших.

— Только не привлекайте мексиканских полицейских. Они почти все на содержании у картелей. Они могут просто уничтожить ребёнка, как ненужного свидетеля.

— Понял! Я и сам об этом думаю. Это, конечно, займёт какое-то время: получить разрешение на полёт, оформить документы и найти опытного лётчика. Но думаю, часа за три-четыре управимся. Лёту туда сколько?

— Два с половиной часа. Только предупредите, что дорожка отвратительная. Но достаточно длинная. Пусто резко не тормозит. Самолёт может носом зарыться.

— Всё, информацию принял. Как там Ли? Впустили её вовнутрь?

— Да. Вроде бы, всё идёт по плану. До связи, босс.

Усталый мозг Дерека рисовал картины, одну зловещее другой, того, что сейчас происходит с китаянкой. Беспокойство его не покидало. Его мучило дурное предчувствие. И он решился…

В это время сама Ли оставалась абсолютно спокойной. Она, не раздумывая, толкнула дверь в сарай, и, когда та не открылась, заколотила по изъеденным жучком доскам прикладом оружия. Голос она не подавала.

Дверь, наконец, скрипнула и приоткрылась. Распахнув её сильным ударом ноги, девушка рванула на себя, хилого на вид, часового и лихо опустила его вниз, взяв в корзиночный захват. Для полной уверенности, Ли наградила его голову не смертельным, но мощным ударом приклада по голове и открыла рот, чтобы обратиться к девушкам.

Она не расслышала шума позади себя. А когда волосы на затылке вдруг шевельнулись, как от чьего-то дыхания, действовать было поздно. Дуло пистолета упиралось в тело где-то на уровне левой лопатки.

— Руки на голову! Выше! Пальцы сцепи! И не шевелись!

Голос был женский, грубый и шелестящий, как ползущая гремучая змея. Ли не успела обдумать, что ей теперь делать, потому что в шею что-то сильно кольнуло, и она потеряла связь с жизнью.

Глава 36. Разговоры с сельвой, звериное чутьё и тайны счастья

Девочка спала. Так хорошо и сладко она не спала уже давно. Наверное, в последний раз это было, когда, уже тяжелобольная мама, прилегла с ней рядом и, обняв худенькое тельце, стала рассказывать древнюю индейскую легенду о пещерных людях, народе четырёх гор и женщине тихого дождя.

Они жили в деревушке, где смешались расы и кровь многих поколений коренных индейцев, испанских конкистадоров и пришедших им на смену белых людей со всего света. Народ в посёлке был дружный и трудолюбивый. Все знали и любили то, что их кормило: густую сельву, надёжно прятавшую деревушку от непрошеных гостей, и распаханную, плодородную землю, которая щедро благодарила их хорошими урожаями за уход и подкормку.

И вдруг всё это исчезло: мирная жизнь, вечерние танцы у костра, старинные ритуалы поклонения природе. Люди с оружием, ворвавшиеся тихим осенним вечером в их налаженную веками жизнь, не любили никого и ничего. Кроме денег. Сельва им была нужна как стена, надёжно укрывающая деревню от любопытных глаз стражей правопорядка. А земля могла родить не только маис и пшеницу, но всё, что ей приказывали новые боссы.

Крестьяне, которые тысячелетиями пользовались этой землёй бесплатно, не оформляя никаких документов собственности, вдруг оказались безземельными отщепенцами. Молодёжь стала уходить, кто куда. Многие присоединились к бандитам из могущественных картелей. Это был, по их мнению, самый быстрый путь заработать деньги и «положение» в обществе. Одного они не учли. Это был также самый быстрый путь в могилу.

Деревню покидали те, у кого были на это силы и немного денег. У её папы не было ни того, ни другого. А братья ушли искать счастья в США одними из первых.

И вот сегодня, встретив того доброго белого американца, она вдруг вспомнила всю свою маленькую жизнь. Наевшись досыта, впервые за несколько лет, девочка с трудом держала отяжелевшие веки открытыми. Потом она сдалась, закрыла глаза и задремала. Спокойно и сладко. Как и положено детям.

Проснулась она от шума. Кто-то прокладывал себе путь по узкому туннелю.

Чикита, проведя в сельве много дней и ночей, научилась сельву слышать и понимать. Ещё она умела «чувствовать время». Люди удивлялись этой способности, а она её развивала. Чикита всегда могла сказать, сколько часов прошло с начала того или иного события. И никогда не ошибалась. Она часто делала это на спор и всегда выигрывала: то горстку сахара, то пару лепёшек, а то и конфетку.

Вот и сейчас она поняла, что это не может быть добрый американец, который велел ей его ждать. Прошло не больше 9 часов, а он не мог вернуться раньше, чем через 15–20 часов.

Звериное, натренированное до совершенства чутьё, подсказало ребёнку, что идёт хищник. Человек нехороший и недобрый. Девочка мгновенно вымазала лицо грязью и спутала волосы. Спрятала воду и остатки еды в самый тёмный угол, завалив его камнями, и принялась раскачиваться всем туловищем и подвывать.

— Кто здесь?! Выползай наружу! Или буду стрелять!

Чикита не испугалась. Попасть в неё, забившуюся в самый маленький и тёмный угол, было практически невозможно.

И она завыла сильнее.

— Говорю тебе! Вылезай оттуда! Выстрелю — мало не покажется.

Чикита запричитала на испанском. Всё громче и громче. Однако, выть и стонать не прекращала.

Показалась большая голова с неприятно жирным, блинчатым лицом. Дуло винтовки смотрело на девочку.

— Ты кто, отвечай! — нарочито громко и устрашающе рявкнул пришелец.

— Ууууууууу!!!! Ойёйёйёйёйёйёй!!!! — ещё громче завопила девочка. И стала раскачиваться взад и вперёд как ненормальная, выпущенная досрочно из больницы.

— Ты убогая, что ли? Типа чокнутая?

Девочка закивала и закачалась, как будто её завели специальным ключом.

— Ты здесь девок не видала? И баб беременных?

Военный, а он походил на одного из геррилос и выправкой, и манерами, показал руками круглый живот, в надежде, что даже увечная девица поймёт, о чём речь.

Чикита радостно замахала головой и показала рукой на выход и потом направо.

— Ушли, что ли?

Она закивала. Партизан стал звонить.

— Босс! Тут только убогая девчонка сидит. Я, думаю, просто от людей прячется. Но по её знакам выходит, что они все ушли в правильном направлении. Включая беременных. А что, от них до сих пор ничего нет? Самолёта тоже нет на месте. Я проверил. А что аэропортовские говорят?

А… понимаю. Другая смена.

— Так Вы, босс, врачу нашему в больницу позвоните. Что?! Со студентами? На практике?! Да! Странно это всё. А мне-то что делать? К стоянке самолёта идти или здесь сидеть? Следующую партию дожидаться. Понял. Буду ждать. Попридержу их, если надо.

Вояка поставил винтовку у входа в полуподвал, достал еду и стал слюняво и смачно жевать. Потом запил ужин чем-то из термоса и полез к выходу. Может, по нужде, а, может, проверить обстановку.

Чикита прекратила выть. Горло и лёгкие так устали, что им требовалась передышка. Потом она решила, что можно ещё поспать. Силы ей понадобятся. Когда за ней придут. Хорошие, добрые люди.

Девочка проснулась от того, что сельва посылала ей сигналы. Она прислушалась. Боец картеля храпел у входа, обняв свою винтовку. Он, явно, ничего не слышал.

Ребёнок прислушался. Кто-то шёл по лесу. Она была в этом уверена. И их было двое. Шаги быстро приближались.

Чикита подползла к военному и пошевелила его плечо.

— Ууууууу! Пи-пи! — завопила она и показала на выход.

Мужчина продрал глаза.

— Иди уж, убогая. Мне тут ещё твоих «пи-пи» не хватало.

Девочка выползла наружу. Никого не было. Она не могла бежать навстречу из-за больной ноги. Могла только ждать.

Скоро мелькнула тень, и тёмно-коричневое пятно лётной формы ясно вырисовалось на опушке. Следом появился второй силуэт. Это тоже был мужчина, смуглолицый, похожий на мексиканца.

Чикита замахала руками. Первый её заметил и помахал в ответ. Девочка не знала, как ей поступить. Крикнуть что-нибудь и предупредить о том, что в убежище вооружённый человек? Или ждать, молча и тихо.

Она приставила палец к губам, давая пришедшим знать, что надо хранить молчание.

Когда мужчины подошли близко, она, ожидавшая увидеть своего американца-спасителя, сначала испугалась. Но доверилась чутью и заговорила, обращаясь ко второму на испанском.

— Сколько там человек? — уточнил он.

— Один. С ружьём.

— Где он сейчас?

— Спал у входа.

— Ты отползи вон под тот навес и жди нас там. Мы сейчас вернёмся.

— Он ещё партию девушек ждёт. С боссом своим на испанском говорил. Я всё поняла.

— Да ты готовый разведчик, чикита! А сейчас давай, потихоньку отползай.

Мужика вывели буквально через пять минут. Он выглядел олух олухом! Видимо, не успел проснуться и понять, что произошло.

— Шериф! Похоже, в сегодняшней операции сплошные сцены «Не ждали». Мы не знаем, как поступить. Задержали одного из картеля, рядового, из тех, что на подхвате, так он ещё здесь партию «невест и мамочек» поджидал. Может быть, одному из нас остаться? Фильм, так сказать, документальный попробовать снять. Заодно проследить, как их переправлять будут. Они сейчас нервничают. Связи со своими в Сан Франциско установить не могут. Вы же глушилку поставили.

— Ох, ребята. Дайте сообразить. Ладно, пусть Мигель остаётся. Я, конечно, без него, как без рук, но лишняя информация нам не помешает.

Мигель был правой рукой шерифа. Испанец, приехавший когда-то на стажировку, и оставшийся в Калифорнии навсегда. И здесь без любви не обошлось. И без счастливого случая, конечно. Дело было в том, что он влюбился в Марию, которая тоже была испанкой и там, в Испании, училась с ним в одной и той же Академии. И они ни разу в стенах родной Академии не пересеклись. А здесь попали в один отдел. Мария как судмедэксперт, а Мигель — как профессиональный детектив. Через полгода практики весь отдел гулял на их свадьбе.

Лётчик, прибывший за чикитой вместо Дерека, объяснил девочке на ломаном испанском, почему её спаситель не смог прилететь за ней сам. Девочка всё поняла и прониклась к журналисту ещё большим уважением.

Мигель проводил их до самолёта, проследил, чтобы герилла был связан и обездвижен намертво, и попрощался, пожелав счастливого полёта.

Чикита завидовала самой себе! Все бы девчонки в округе облысели от зависти, узнай они, что за ней послали специальный самолёт!

Девочка старалась не думать о том, что с ней будет дальше. Этому её тоже научила сельва. Идёт дождь — все растения начинают драться, соперничать и соревноваться, стараясь вобрать в себя воды больше, чем остальные.

Светит солнце — все друг друга сминают, нагибают, часто просто ломают, пытаясь насытиться светом первыми, получить живительной энергии побольше, поярче, погорячее.

Так и она. Она сейчас летела среди такой красоты, какой и представить себе не могла: сказочно синее небо игралось с золотыми снопами солнечных лучей. А несерьёзные, похожие на мыльную пену облака, пытались влезть между ними, а потом сбежать и укрыться за горами.

Чикита, как сельва, вбирала в своё маленькое сердце и фейерверки солнечных брызг, и нежную голубизну космоса, и проказливость облаков, — и наполнялась таким счастьем, которого должно было хватить надолго.

Глава 37. Согреться по — английски, «безопасная зона» и «безработная» я

Я по-прежнему пребывала в полном неведении относительно поимки бандитов. Я даже не знала, где сейчас Лина и Саният. Винсия звонила регулярно, но и ей я не могла сказать ничего нового. Ламентию мы, тем более, ни в какие подробности не посвящали. Она знала, что её отец, вроде бы, нашёлся. Но мы ей говорили, что пока он далеко от Америки, выполняет важную работу. Обманутую надежду лечить трудно. Лучше ею хрупкую душу не дразнить.

Так как почту девушки я перевела на свой адрес, то первой узнала о смерти её бабушки. Но и об этом я пока молчала. Надо было держать Ламентию как можно дольше от всех этих событий. Да и оставалось ей пробыть в Англии не так долго: какую-то неделю.

Накануне вечером она мне позвонила. Её не терпелось поделиться новыми знаниями об английской жизни.

— Миссис Ти! Вы не поверите, но чуть ли не половина англичан живут в домах без отопления! И, знаете, как они греются?

— Учитывая их страсть к спорту, может, в футбол дома играют?

— Бутылками с горячей водой!!! Как и двести, и триста лет назад!

— Чему ты удивляешься? Они — люди традиции. Вот по традиции и экономят на отоплении.

— Да они на всём экономят! Я тут в гостях у девочки была. Она сама из Ливерпуля. Очень хорошая. И очень серьёзная. Я пытаюсь с неё пример брать. Она умеет из любого дела, любой чепухи полезный урок извлекать.

— Ну — ка, расскажи. Я тоже хочу этому научиться.

— Идём по улице. Просто гуляем. Видим — дом с табличкой. Она — бегом туда! И табличку начинает изучать. Потом тащит меня в библиотеку, чтобы то, что на табличке написано, в подробностях узнать. Особенно любит истории домов с привидениями.

А так как здесь каждый второй — дом с приведениями, то я как заправский хранитель ужастиков себя чувствую. Всё дело в том, что дома с приведениями продаются дороже. Вот каждый владелец их и сочиняет. По крайней мере, мне так кажется, — Ламентия беззаботно хихикнула.

— А что об экономии?

— Это самое интересное! Во-первых, у них практически нет ванн. Из тех, что заполняют водой и потом в них расслабляются.

— Почему?

— Потому что это расточительно! Хватит с вас и душа, мадам, как говорится. Ну, так вот, вчера я была у моей умной приятельницы в гостях. На «5 o’clock» чае. День был холодный, и её родители решили, что, в порядке исключения, можно и ванну принять.

— Ну, вот видишь! И они — люди! — Я, конечно, шучу. В их родном, английском стиле.

— Тут плакать надо, а не шутить!

— Они что, топить друг друга в ванной начали?

— Нет! Они одну и ту же ванну по очереди принимали. Окунались в уже серенькую пенку с волосами и плавали. Представляете?

— А кто привилегию получил первым в ванну залезть?

— Ёё мама. Потом сестра. Отец был последним. Сама она со мной занята была. Не мылась, если это у них так называется.

— Ну, ты больно привередливая там стала. У людей разные доходы, которые иногда гораздо меньше расходов. Будь снисходительной. Как тебе Лондон?

— Я не найду слов свой восторг описать! Вот так, в двух словах это невозможно! Для этого Шекспир нужен. Очень понравилось! В Америке ничего похожего нет! Для меня всё было как в сказке — путешествие во времени. Но одну не совсем приятную вещь хотела бы Вам сообщить. Только не обижайтесь!

— На обидчивых воду возят, так что говори всё, как есть.

— Русских здесь, именно в Лондоне, очень не любят. Почти ненавидят!

Я рассмеялась.

— Так есть за что! Тех русских, которых они ненавидят, мы здесь, в России, ненавидим ещё больше. Тоже мне Америку открыла!

— Но почему?

— Сами англичане, отчасти, виноваты. Они дают гражданство и продают дома, которые составляют историческую гордость коренных лондонцев, всем, кто в их экономику деньги вложит. И не проверяют, что это за деньги. Откуда они. С чего это вдруг бывший российский инженер или скромный служащий самый дорогой дворец в их столице покупает! Проверили бы источник доходов, что ли. Но мы, в определённой степени, им благодарны. Многие русские из тех, кому порядочный человек руки не подаст, у них теперь осели. Вот пусть теперь научатся их любить. Они же теперь их граждане.

Я опять залилась смехом.

— Как там Расс поживает? С ним всё в порядке?

— Всё прекрасно. Только он вчера уехал. У них слёт закончился.

— Ладно, Ламентия. Я так рада слышать твой смех и бодрый голос. Мы тебя ждём. Скоро увидимся.

Сегодня у меня было занятие в колледже. Тема вполне нейтральная: историография гендерной социологии. Занятие обещало быть скучноватым, но спокойным и, главное, без войны полов, голов и всяких упрямых лбов.

Уже на подъезде к внушительному, благородного серого оттенка зданию, я краем глаза заметила, что что-то изменилось. Общая цветовая гамма была другой. Я никак не могла понять, в чём дело: здание то же, те же самые деревья и клумбы, но общее впечатление было иным. Я остановила машину до въезда на парковку и огляделась.

Яркое жёлтое пятно большого, похожего на рекламный, щита, обожгло мне глаза необычным текстом. На нём огромными буквами было написано: «БЕЗОПАСНАЯ ЗОНА».

— Что это может означать? Неужели за эти несколько дней что-то случилось, о чём я не знаю? Может, колледж террористы захватывали? Или кто-то его заминировал, а сейчас разминировали, и, чтобы люди не боялись, так ярко и крупно об этом написали?

Я медленно, не без страха, въехала на парковку. Пока добиралась до своего любимого угла, даже вспотела от напряжения.

Оставив машину, я чуть ли не бегом взлетела по ступенькам старомодного крыльца и открыла дверь.

Внутри было совершенно спокойно. Но, подойдя к своему кабинету, я в крайнем недоумении остановилась. На его двери желтела та же самая надпись: «Безопасная Зона». Только не так крупно.

— Зайдите ко мне в кабинет! — сухо прозвучало у меня за спиной. Я оглянулась. Это была заместитель декана.

— Присаживайтесь, — не слишком любезно встретила она меня, грозно возвышаясь всеми своими килограммами и привилегиями из-за такого же сурового, мощного стола.

— У меня к вам непростой разговор. На Вас поступили сразу три докладные.

— От кого?

— От ваших студентов. Причём, все написаны после последнего занятия по гендерной социологии.

— И в чём меня обвиняют?

— В создании психологического дискомфорта. В насильственно навязываемой, психологически травмирующей их юные души, информации. В ущемлении их мужского достоинства.

— Что они имеют в виду?

— Рассуждения о домашнем насилии. О мачизме. Угнетающая статистика о причинах безвременного ухода из жизни молодых женщин.

— Но это ваша, американская статистика. И это ваши, реальные проблемы. И о них надо говорить.

— Кто вам сказал, что о них надо говорить? Наши учащиеся и так переживают стресс, перейдя от одной, школьной формы обучения, к другой, отличающейся от привычных уроков. И мы не хотим, чтобы юные американцы утратили светлый, оптимистический взгляд на свою страну, на общество, в котором они живут, будучи атакованы недружественной, жестокой и бездушной статистикой.

— Это ко всем занятиям относится, или только к моим?

— Бывают приятные совпадения. Не успели мы вникнуть в суть жалоб лично на Вас, как из Управления пришла новая директива. Она касается всех преподавателей и всех предметов. Нам предложено перейти на так называемую «Систему безопасного образования».

— И что это означает на практике?

— Это означает, что любой студент может пожаловаться в деканат или выше, если он посчитает, что материал занятия слишком неприятный для него, как молодого гражданина, или угнетающий его информационно…

— Извините, что перебиваю. Но как это понимать «угнетающий его информационно»?

— Это когда на занятиях говорят вещи, о которых данный молодой человек или девушка не хотели бы знать. Например, о жертвах войн. Или об эксплуатации детского труда. Или какие-то факты, задевающие его «эго», его гражданскую позицию.

— Вы всё это говорите серьёзно? Или, может быть, это просто слова для меня, чтобы легче отделаться от неугодного преподавателя?

— Я Вас знакомлю с выдержкой из инструкции.

— Но такого не может быть! Вы же не страусов воспитываете, которые от реалий жизни голову в песок зарывают? У вас же свобода слова, наконец? И подросткам — и мальчикам, и девочкам — надо где-то иметь площадку для того, чтобы высказаться! Им надо учиться разговаривать друг с другом, без угроз и оскорблений. А не к психоаналитикам с жалобами друг на друга бегать.

Лицо начальницы наливалось гневом.

— Теперь я вижу, насколько обоснованы жалобы на вас. Политкорректностью от вас и не пахнет! Вы что же, всегда говорите то, что думаете? Вам никто не намекал, что это бестактно и недопустимо в цивилизованном обществе?

— Извините. Я же из тоталитарного общества. Привыкла начальству в лицо всё высказывать.

Между прочим, это была чистая правда. Где бы я ни работала в США, — если с начальством надо было поговорить, что-то обсудить или, не дай господь, поспорить — все мои коллеги просили это сделать меня. И все замечали: «В жизни никому больше не поверю, что в СССР свободы слова никакой не было!».

С моей нынешней начальницей я встречалась ранее. В другом месте и при других обстоятельствах. Она была директором нового типа школы, так называемой, чартерной. В подобных школах 50 % финансов — государственные, а другие 50 — частные. Меня туда пригласила завуч, с которой я познакомилась через Джойси А., ту тихую религиозную американку, проблемного сыночка которой мы пристроили в школу русского балета.

Школа была новая, зарплаты маленькие, коллектива не хватало. Вышло так, что нас, русских, оказалось двое: учитель химии и я. Великолепный учитель химии, должна заметить. Кандидат наук.

Школа начала экспериментировать с программами, с методиками, с критериями оценки работы учителей. И по итогам полугодия получилось, что у русского учителя химии самые плохие результаты. И это при том, что второй учитель, крикливая вульгарная дама, вообще химии не знала. Она окончила курсы агрикультуры или что-то в этом роде, Короче говоря, лучшие преподаватели получили низшую оценку и меньшую зарплату, а те, кто бесконечно кино на уроках смотрел, были поставлены коллективу в пример. Наиболее активная часть из нас с этим не согласились. Меня послали на встречу с дамой, которая сейчас сидела напротив.

В тот раз я просто подала ей служебную записку, подписанную пятью учителями.

Нас всех уволили на следующий день. Весь коллектив. Разом. Такое в Америке не такая уж и редкость. В частных компаниях, особенно.

Я встала, попрощалась и на выходе сказала:

— Две вещи я твёрдо уяснила. Первое, это то, что в нынешней Америке свобода слова, — это когда ваша пресса свободно критикует и поливает грязью руководителей несимпатичных вам государств. И второе. Вашим молодым людям легче друг в друга стрелять, чем спокойно говорить о трудных и неприятных вещах. И это не всегда их вина.

Дверью я не хлопала, но за последней зарплатой в колледж не пришла. Они выслали мне чек на дом. С этим в Америке больше порядка, чем у нас.

Что касается остальных преподавателей, то уволилась не я одна. Ушли преподаватель литературы и экономики.

Вот так моё нежелание писать докладные на студентов разожгло в них писательскую чесотку, и они ей не побрезговали.

Я приехала домой и задумалась. Так хотелось поговорить с кем-нибудь своим, понимающим. Но с моими русским подругами, жёнами американцев, в последнее время связь потерялась.

Вернее, дело обстояло куда загадочнее и хуже. Они стали исчезать. Первой пропала самая светлая, верная, и, как часто случается, невезучая подруга, Маринка. Потом Лена — художница из Санкт Петербурга. Затем пришла очередь Наташи — жены очень богатого и очень старого американца, тратящего деньги на две любимые вещи: раритетные автомобили и пиво. Предстояло с этим разобраться. Они ведь могли просто сменить место жительства, номера телефонов и не сообщить. Как выяснится потом, тревожилась я ненапрасно. Но это тема для следующей книги. Для взрослых.

Я погрузилась в чтение. Своей любимой книги: «Лето перед закатом» Дорис Лессинг. Той самой английской писательницы, которая получила Нобелевскую премию за лучшее знание мира женщины. Я, если и могу сравнить кого-то с Л. Н. Толстым, — то только её. Особенно её «Записную книжку».

Когда не с кем поговорить, я разговариваю о мире с героями любимых книг. Вернее, это они со мной говорят. И зачастую так умно и тонко, что мир открывается совсем другими сторонами. Самыми интересными и неожиданными. И жизнь становится опять прекрасной.

Глава 38. Укол в сердце и маленький «коп под прикрытием»

Дерек поднялся во весь рост и крикнул полицейским:

— Ребята! Обойдётесь без меня? Мне дело одно надо провернуть.

— Давай, проворачивай свои делишки. Мы тут и сами справимся.

Журналист поспешил к ферме. Чем ближе он к ней приближался, тем тревожнее становилось у него на сердце. Что-то его мучило: либо предчувствие, либо подсознательное чувство невыполненного долга. Иногда ему казалось, что он должен что-то понять, чтобы что-то очень важное не пропустить. Он не знал, что это было, но абсолютно точно знал, что надо делать.

Через колючий забор он перемахнул на удивление легко. Собака молчала. Двор выглядел унылым пристанищем безнадёжности и безысходной тоски. Было очень тихо, серо и грязно.

Он прислушался. Из сарая доносились слабые шорохи. Он вспомнил о дырке в стене, которую упоминала Ли. Оказалось, что он приземлился как раз напротив неё.

Девушку он увидел сразу. Она безжизненно, как снятый с витрины манекен, лежала на грязном полу.

Дерек позже с трудом вспоминал, что произошло. Ураган ярости бросил его к дверям строения. Он даже не стал её открывать: просто сорвал с петель. На него с ненавистью смотрели цыганские глаза пёстро одетой и ярко накрашенной женщины.

Дерек одним прыжком оказался напротив вызывающе наглого лица и, вывернув её правую руку так, что она взвыла, приставил к её виску наконец-то пригодившийся кольт.

— Слушай, ты уйдёшь на все четыре стороны, если скажешь, что ты с ней сделала.

Цыганка молчала. Дерек завёл руку выше, она истошно закричала, но так и не заговорила.

Вдруг он почувствовал, что кто-то теребит его за полу куртки.

— Кто бы там ни был, встань напротив меня и скажи, что от меня хочешь.

Дерек знал, что оборачиваться ему нельзя. Он потеряет контроль над ситуацией. Но тот, кто тихо дышал сзади, видимо, очень боялся попасть на глаза цыганке. В следующую секунду Дерек понял, что этот некто что-то положил ему в карман.

Это была пустая ампула из-под сильного обезболивающего, которое в больших дозах вызывало искусственную кому.

Цыганка его больше не интересовала. Он оглушил её тяжёлым ударом и с ужасом осознал, что впервые в жизни он учинил расправу над женщиной. Но выхода не было. Когда он связал её так, что даже дыхание причиняло ей боль, Дерек проверил лежавшего в углу охранника. Тот слабо дышал, но шевелиться не мог.

Он привязал преступников спинами друг к другу, и, отдышавшись, стал звонить шерифу.

— Босс! Подробности потом. Сейчас помощь нужна. Профессиональная медицинская консультация. Срочно!! Анестезиолога.

Врач говорил так спокойно и уверенно, что у Дерека отлегло от сердца:

— Молодой организм справится с указанной вами дозой без значительных последствий. Она будет в бессознательном состоянии ещё 2–3 часа. Потом начнёт шевелиться. У неё будут жуткие головные боли и сухость во рту. Приготовьте чистой воды. Обезболивающих давать нельзя. В ней и так много химии. Холодные компрессы и спокойная обстановка — всё, что ей будет нужно, чтобы придти в себя.

Дерек огляделся. Его мутило от того, что он видел: стеклянные, безразличные ко всему глаза. Измождённые, рано постаревшие лица. Но не это было самым тягостным и гнетущим. То, что его по-настоящему испугало — была покорность. Какая-то нечеловеческая. За гранью его понимания. Та, с которой овца идёт на заклание.

В этот момент он расслышал клаксон автомобиля и поспешил на улицу. Ворота удалось открыть сразу, а вот успокоить нацелившихся на него полицейских — только с третьей попытки. Они никак не ожидали, что ворота им откроет сам журналист, и отказывались верить собственным глазам.

Дерек послал младшего сержанта за медицинским пакетом, а сам вернулся к Ли Ван и девушкам. Их оказалось тридцать семь. Ровно столько, сколько лет исполнилось Дереку в этом году.

— Господи, её убили?! — воскликнул старший офицер, видя мертвенно бледное лицо коллеги и её недвижимое тело на полу.

— Нет! Особый анестетик!

— И что с ней сейчас происходит?

— Она в искусственной коме. Должна выйти через пару часов. Нам бы вывезти её отсюда до этого времени!

— А, кстати, где сам фермер? Ты его или его тело не видел?

— Нет! Осмотрите дом!

Фермера нашли сразу же. Он ещё не приходил в себя, но слабо дышал. Была видна рука профессионала.

— Это наверняка работа Ли! С таким мужиком одним движением руки справилась!

— А вот то, что в сарае надсмотрщицей женщина может быть — она даже как возможность не рассматривала. Вот и угодила в западню.

Дерек! — продолжил он. — Бери младшего сержанта и машину. Надо срочно отвезти Ли в ближайшую больницу. Мы здесь сами справимся. Шериф обещал вертолёт, чтобы доставить бандитов в центральный офис, и автобус для пленниц. Так что Форд в вашем распоряжении.

На протяжении всего пути до госпиталя в Сан Диего Ли так и не проявила признаков жизни. Однако, принявший их врач заверил журналиста, что всё будет в порядке. Он ещё раз внимательно осмотрел ампулу, которую ему дал Дерек, и подтвердил диагноз. Девушку положили в отдельную палату, и Дерек остался дежурить у её койки.

Он не знал, что с ним происходит, но чувствовал, что в его сердце, душе, всегда прагматически настроенной голове что-то изменилось. Как будто отрылся шлюз, и свежий поток чувств и эмоций затопил его целиком. Он так давно никого не любил! И он долго и безнадёжно искал того, кому его любовь была бы нужна также сильно, как жаждал её он сам.

— Но разве бывает так, что две любви приходят сразу? — спрашивал он себя. — Я таю, как верхушка мороженного, оставленного на солнце, едва подумаю о том, что совсем скоро прижму к себе дочку. И я пылаю, как пятнадцатилетний юноша, идущий на первое в жизни свидание, просто держа за руку эту девушку: изящную, смелую и сильную, которую месяц назад даже не знал.

Его размышления прервал телефонный звонок.

— Парень! Ну и девчонку ты нам подбросил! Сущий клад!

— Вы о чиките?

— О ней, о ком же ещё. Ты не представляешь, как она нам помогла. Мы ещё одну порцию бандитов прямо в Мексике взяли. Вместе с женщинами, которых они на продажу везли. Без её информации мы бы о таком двойном захвате и не мечтали.

— А откуда она эту информацию добыла?

— Так ты ничего не знаешь? К ней, в тот самый полуподвал, где ты её оставил, гость заявился.

Дерек почувствовал слабость в ногах, готовясь к самому худшему.

— Ты чего молчишь? — оживлённый голос шерифа привёл его в чувство. — Сам герилла, из картеля, прибыл проинспектировать их убежище. И, знаешь, что она сделала?

— Сбежала? Убила?

— Это на тебя больница, что ли, так действует? Никакого оптимизма в голосе. Твоя чикита прикинулась слабоумной замарашкой. И он купился! Разговоры при ней с боссом вёл, проблемы обсуждал. Говорили-то они по-испански, — она всё и поняла. Потом нашим ребятам сообщила.

— Да как же она смогла их встретить и живой остаться?

— Не поверишь, но чикита с сельвой и со временем в особых отношениях. Она их чувствует. Например, когда тот мужик шёл по туннелю, она, без часов, знала, что ты за ней вернуться ещё не мог. Рано. Время она определяет с точностью до 10–15 минут. Она и приготовилась: грязью вымазалась, растрепалась и выть стала. Как полностью умалишённая. Мужик так боссу и сообщил: «Здесь убогая сидит, полностью чокнутая».

— Гениально! Готовый коп под прикрытием! А с лётчиком как ей удалось встретиться?

— Она же сельву чует и понимает! Услышала их шаги из своего подвала, представляешь! И «пи-пи» попросилась сделать на улице. Герилла её сам чуть наружу не вытолкал, боялся, что слабоумная туалет прямо в подвале устроит.

Так что теперь мы в неоплатном долгу перед этой девочкой. Надо бы её в хорошие руки отдать. В лучшие, я бы сказал.

— Звоните миссис Ти! Ли говорила, что она в этих делах немного разбирается.

— Дельный совет. Передавай Ли нашу поддержку и признательность, как только бедняжка придёт в себя. А любовь, почему-то мне кажется, лучше от себя лично передать. Девочке сразу полегчает, уверяю тебя! Даже без компресса на голову!

Шериф вовремя отключился, потому что Дерек приготовился притворно возмутиться таким прямым намёком, но не успел.

Получалось, шериф знал о его чувствах уже тогда, когда он сам о них только смутно догадывался! Да, просто так и просто хороших людей шерифами не назначают!

Телефон в очередной раз нарушил тягостную больничную тишину.

Дерек выбежал в коридор.

— Алло! Кто говорит? Почему Вы молчите?

Позвонивший явно волновался. До Дерека доносились скорее вздохи, сопровождаемые «ахами», чем просто равномерное дыхание. Он почувствовал, как по телу пробежала нервная волна мурашек.

— Дочка, это ты? — и он, большой, мужественный, бесстрашный человек расплакался.

— Это я, Ламентия. Я ещё в Англии, — голосок, нервный и дрожащий, испуганно смолк.

Мужчина проглатывал слёзы, как будто это могло их остановить. Заговорить, ответить — не получалось. Неведомый ему ранее страх сжал грудь Дерека. Ведь если он не ответит, — она, его девочка, подумает, что не нужна ему. Он захлёбывался собственным дыханием и не знал, что делать.

Наконец, он просто разрыдался в трубку. Как ребёнок, который не находит слов. И она поняла и тоже заплакала.

— Я тебя жду, — только и смог выговорить отец.

— А я тебя, — хлюпая носом, ответила дочка.

Я узнала об успешном окончании операции от Лины. Они с Саният сразу мне позвонили, как только стало ясно, что обе бандитские группы, в Калифорнии и в Мексике, обезврежены. Мама с дочкой были до предела уставшими, но довольными тем, что их помощь так пригодилась. Теперь в больнице будет долго работать прокуратура, выясняя судьбу десятков исчезнувших новорождённых младенцев. Я поделилась с Линой последними новостями. Она не удивилась и только со смехом сказала:

— Я давно чего-то подобного ожидала. Только не знала, где и когда это произойдёт. Ты у нас известная «вольнодумица».

Слово звучало потешно, и мы посмеялись над ним, надо мной и над «свободой слова» в Америке. Разговор принёс мне облегчение. Любая возможность поговорить на родном языке, когда мы за границей, — это как сеанс самой сладкой релаксации. Ты как бы возвращаешься к самой себе и в себя же погружаешься. Короче говоря, полная перезагрузка.

Позже к вечеру позвонил шериф.

— Миссис Ти! У нас тут необычная девочка на попечении оказалась. Из Гватемалы. Её Дерек в Мексике обнаружил. Уникальный ребёнок! Вы не могли бы посоветовать, где и как найти ей хорошие, добрые руки? Она нам операцию завершить помогла, так что мы будем ходатайствовать о гражданстве для неё. Но вот как бы ни ошибиться с тем, куда её до 18 лет определить. Что скажете?

— Шериф! Я сейчас сделаю пару звонков и сообщу Вам. Хорошо?

— Добро! Она сейчас у нас дома. Отъедается и всё норовит всю домашнюю работу за жену сделать. Благодарность, так сказать, выразить. Изумительный ребёнок!

Я закончила разговор и, не раздумывая, достала из сумки визитную карточку профессора В. Г. Долгих объяснений не потребовалось. Этот замечательный человек коротко сказал, что завтра утром будет у шерифа в офисе. Просил захватить чикиту с собой. Как я и надеялась, он заверил, что найдёт для неё место в детском доме на «Горе чудес». Тем более, что дети из Непала скоро эту территорию добра и любви покидали.

Я ни разу не упоминала о своей работе, которая в моём трудовом «меню» числилась как «экстра». Я дежурила как психолог, как сиделка и как «громоотвод по совместительству» в доме очень богатой, такой же вредной и патологически русофобской дамы. Звали её Найоми. Каждое начало моей ночной смены мне сообщалось, что у неё на счету двадцать шесть миллионов долларов. Каждое прощание с ней по утрам было самым светлым моментом в моей трудовой жизни.

Подробности моих с ней ночных бдений я опишу читателям в третьей части книги. Там есть что описывать!

Здесь же хочу заметить, что практика общения с ней оказалась настоящим психологическим тренингом. Очень успешным для нас обеих. И когда пришло время расставаться, она плакала и даже… Мне неловко об этом писать, но целовала мне руки.

Я вынесла много полезного из этого мучительного, до предела изнуряющего мои силы опыта. Главным было то, что всегда надо найти что-то в человеке, за что его можно любить и многое ему простить. Так что с этой работой мне повезло. Не повезло американскому правительству. Налоги я из своей приличной зарплаты не отчисляла. Сын Найоми представил меня налоговым службам как родственницу. И все вопросы были сняты.

Глава 39. Счастливая и завершающая

Дерек её увидел сразу. Она оказалась именно такой, какой он её себе и представлял.

Темноволосая, большеглазая, готовая рассмеяться и расплакаться одновременно. Девушка нерешительно, робко озираясь, прошла через стойку досмотра и остановилась.

Головка, правильную форму которой подчёркивали совсем неправильно распушившиеся от ветра тёмные блестящие волосы, казалось, готова была выскочить и отделиться от изящной длинной шеи — так сильно она её вытягивала наверх.

Наконец, она его заметила. Но не побежала. Не закричала. А испугалась! Испуг так ясно читался в глубоких, не по возрасту умных и чуть печальных глазах, что Дерек боялся сдвинуться с места. Он никогда не был отцом. И он не знал, что в подобной ситуации хороший отец должен делать.

Так они и стояли, ежеминутно разделяемые десятками чужих лиц, объятий, слёз и поцелуев.

Ламентия, наконец, преодолела себя и двинулась неловко вперёд.

Дерек не отрывал от неё глаз. Но что было в его собственных — он прочитать не мог. И дико волновался, что там, в их глубине, она может заметить смятение, растерянность и страх, и за ними не увидеть любви.

И тогда он решил убежать. Он бежал от своих сомнений и угрызений совести. От ужаса одиноких комнат и сердечной пустоты. И когда, запыхавшись, он добежал до Ламентии, в его глазах осталась только любовь. Та, которой слишком много для одной жизни.

— Доченька! Ягодка моя маленькая! Воробышек ты мой крохотный!

Дерек прижал тёмную головку к широкой, готовой разорваться от неведомых ему прежде чувств, груди. Оба замолкли.

Ли смотрела на эту сцену немного издалека. Она стояла у входной двери. И с каждым мгновением чувствовала свою ненужность. Казалась себе лишней. Она решила, что не имеет права войти в их жизнь, не спросив разрешения.

Девушка решительно повернулась, опустила вниз заблестевшие слезами глаза и взялась за ручку двери.

— Ли!!! Ты куда!? Иди к нам, мне ещё багаж получить надо, — она обернулась, и Ламентия обдала её теплом счастливых глаз. — Мы с папой без тебя отсюда не уйдём! И без тебя домой не поедем.

Так их стало трое.

Пока две самые дорогие ему девушки взахлёб делились новостями, Дерек огляделся вокруг, пытаясь определить, где находится багажная карусель. Его внимание привлекла фигура одиноко стоящего парня. В типичной суете зала прилётов он выглядел заброшенным посторонним объектом: отрешённый и никуда не спешащий. Как человек, прибывший на незнакомую вечеринку, хозяин которой забыл его встретить и представить гостям.

И тут у Дерека мелькнула догадка.

— Ламентия! Доченька! По-моему, кто-то ещё будет очень рад тебя видеть.

И он развернул девочку лицом к Рассу. Парень просиял и устремился к компании. Ламентия, не скрывая радости, бросилась ему на шею.

— Так, ребята. Получаем багаж и все едем к нам. Справлять новоселье! Я для нас с дочерью небольшой домик купил. Там всё готово к празднику.

Вдруг Ламентия насупилась, и, глаза, такие счастливые секунду назад, потемнели.

— Я без подруг ничего праздновать не буду! Без Винсии и Саният! Даже не думайте!

— Разумеется, — рот Дерека расплылся до ушей. — И кто, ты думаешь, там стол накрывает? Кто дом украшает и розыгрыши придумывает? Лина и Саният кухню на себя взяли, а Винсия — развлекательную часть.

— А миссис Ти?

— Она, к сожалению, сегодня работает. Ночная смены длиной в 14 часов. Придти не сможет, и очень извиняется. Но она и так одну работу потеряла. Так что её можно понять.

Вот так и случилось, что на том празднике жизни меня не было.

Приближалось время прощания с Америкой. Великой и безжалостной. Щедрой и мелочной. Эффективной и не очень счастливой.

Но с читателями я не прощаюсь. Мой мир — это не только уроки и жизнь в стенах школы. Было много нелюбви и чуть — чуть, но очень яркой любви. Были мужчины и женщины, с которыми дружила и которых до сих пор помню. Была жизнь, в которой переплетались жестокость, опасность, преступления с одной стороны, и дружба, преданность, щедрость сердца — с другой.

Жизнь у моих учеников сложилась хорошо. Хотя и по-разному.

Винсия умудрилась получить грант от «Ассоциации спелеологов» и, окончив специальный курс в колледже, стала специалистом в очень узкой области: исследование подводного пещерного мира. Серьёзных романов у неё не было. По-видимому, пещерные пауки и скорпионы были её сердцу милее не таких сговорчивых и тихих американских парней. Впрочем, я уверена, что большая любовь ещё ждала её где-то на выходе из очередного подземного туннеля.

Скай и Софья поженились сразу после школы. Оба поступили в Университет Беркли, но на разные отделения. Софья — на математический факультет. От мечты о Нобелевской премии она отказываться не собиралась. Скай решил стать архитектором.

Тришка и Джесс благополучно защитили дипломы в Массачусетском Технологическом Институте. Они проверяли свои чувства шесть лет. Но как только поженились, обрадовали шерифа известием, что скоро он приобретёт новый статус: дедушки.

Ламентия много путешествует. Изучает иностранные языки. Учится в различных колледжах и университетах: в Болонье, в Италии, изучала уникальный курс «Музыка Итальянского Ренессанса». В Чили — искусство фотографии. В Испании — философию. И так далее по карте мира. С Рассом они оставались друзьями, но чем-то большим друг для друга пока так и не стали. Расс никак не может смириться с её кочевой жизнью.

Фанки помог девочке из Сирии начать поиски мамы. Сам он поступил в студию при Голливуде и изучал актёрское мастерство, беря дополнительные уроки у известных комиков.

У Дерека и Ли родился сын, и Ламентия очень гордилась ролью старшей сестры.

Семья Саният и я вернулись в Россию. Связи мы не потеряли и даже ездили все вместе на День победы в Санкт Петербург. Саният всем сердцем скучала по подругам. Однажды она сказала:

— Наш «приговор дружбы» научил меня любви и терпению. Но, самое главное, я научилась доверять и ценить доверие.

Наверное, так и было. Она вышла замуж за того парня, который так безнадёжно влюбился в неё с первого взгляда. У неё уже двое детей. И она излучает женскую мудрость и любовь, — стоит заглянуть в её глаза.

Я тоже многому научилась у своих друзей, коллег и, особенно, учеников.

Им я обязана умению радоваться жизни в любых её проявлениях, — просто потому, что это жизнь!

Эпилог

Россия. Середина двухтысячных

Санкт-Петербург, 9 мая, район Дворцовой площади.

Море людей разливалось всё шире. Мы, Лина, её муж и немолодой гость из Америки, не сдерживали слёз восхищения, любуясь строевым шагом и прямыми спинами проходящих колонной ветеранов. Мимо нас шло Воплощённое Достоинство, перед которым головы сами склонялись в поклоне признательности.

К колонне бежали дети. Они несли цветы, они, захлёбываясь от волнения словами, благодарили седых героев за победу.

Вдруг я услышала громкие всхлипы за своей спиной. Оглянулась и удивилась: прямо за мной стояли очень немолодые мужчина и женщина. Оба были в военной форме, увешанной медалями и орденами, но не в нашей, а иностранной. Как оказалось, это были муж с женой из Англии, тоже ветераны войны. Он сделала не одну сотню боевых вылетов, а она была водителем Скорой помощи, и не раз спасала раненых прямо на поле боя.

— Какие вы, русские, счастливые люди! — мягко, стесняясь заливших лицо слёз, сказала женщина.

— Почему Вы так думаете? — неловко спросила я.

— Потому что у ваших детей есть сердце! Потому что вы все помните и чтите этих старых бойцов, не жалевших своих жизней в боях за Родину.

— А у вас разве не так?

— Мы с мужем даже с внуками не можем о войне говорить. Они не хотят о ней знать. Часто смеются над нашими воспоминаниями.

В этот момент мальчик, лет четырёх, подбежал к ней и отдал небольшой букет цветов.

Женщину накрыла такая волна чувств, что Лине, профессиональному врачу, пришлось дать ей успокоительного.

Остаток дня мы провели все вместе, слушая историю их любви, разлук и обретения друг друга.

К вечеру Невский проспект залил уже целый океан идущих в центр города людей. В основном, это были молодые, крепкие, красивые, полные жизни и силы молодые парни и девушки. Их были сотни, тысячи, десятки тысяч.

— Я бы показывал это шествие по американскому телевидению в прайм-тайм, — задумчиво сказал наш гость из США.

— Зачем? Это же не ваш праздник!

— Чтобы американцы не забывали, какая сила таится в России!

Content

Школьные тайны и геометрия первой любви
Американские приключения русской учительницы
Татьяна Мануковская

Глава 1. Приговор, сумерки разума и другая реальность

Глава 2. Розовый закат на чёрном озере, живой покойник и подвал ужасов

Глава 3. Встреча цивилизаций и полёты перед доской

Глава 4. Русская подводная лодка, призраки в яме и весёлая ночь в больнице

Глава 5. Шесть глаз, три рояльных ноги и пожизненный приговор

Глава 6. Верблюд — внедорожник, недетская война и выжить вопреки

Глава 7. Счастье на колёсах, засада для старосты и вечеринка трёх сюрпризов

Глава 8. Четвёртый лепесток, парашют любви и мистер очарование

Глава 9. Сюрприз № 2, трусы в полосочку и торт из Канады

Глава 10. Тайна трёх, слезливая машина и магазинный переполох

Глава 11. Ночь кукарачей, ползучие колбаски и странности любви

Глава 12. Весёлое нападение, американские секреты и как слёзы превратить в смех

Глава 13. Преследование, зловещая ферма и призрак превращается в рыцаря

Глава 14. Летающие Ветки, Чудовище в пещере и прерванная связь

Глава 15. Терапия природой, демократические печенюшки и зловещие духи

Глава 16. Школьные разборки, секреты кабинета физики и розовый туман

Глава 17. Королевский переворот, шесть часов до школы и волшебное сердце

Глава 18. Прохлопать урок и проникнуть В тайны мафии

Глава 19. Саният влюбилась, скрипка против барабана и секреты любви и нелюбви

Глава 20. Пляска на багажнике, бомба в рюкзаке и овчарка с ноутбуком

Глава 21. Секретная миссия штурмовиков и похищение с любовью

Глава 22. Ужасное, нелепое и смешное

Глава 23. Побег с мёртвой звезды, Парижский рейс в Лондон и подвиг клоуна

Глава 24. Семейный покой, не «мирная конференция» и расстреляный экран

Глава 25. Летящая любовь, гангстерская вечеринка и телефонист с хвостом

Глава 26. Травмы механические и сердечные и уроки А. С. Пушкина

Глава 27.Солнце вертится вокруг Америки и антилиберальная инъекция

Глава 28. Танцы в небесах и неудобная история

Глава 29. Геометрия любви, узники снежной пещеры и магия красок

Глава 30. Взбесившийся телефон и очень ценная школа

Глава 31. Грязный путь в чистое будущее, дела «семейные» и криминальные

Глава 32. Несчастливы вместе и о пользе докладных

Глава 33. Цирк улетел, хищники остались

Глава 34. Гора чудес, растерзанный рай и сто долларов за…

Глава 35. Игра не по правилам, и за жутким оскалом забора

Глава 36. Разговоры с сельвой, звериное чутьё и тайны счастья

Глава 37. Согреться по — английски, «безопасная зона» и «безработная» я

Глава 38. Укол в сердце и маленький «коп под прикрытием»

Глава 39. Счастливая и завершающая

Эпилог Россия. Середина двухтысячных