Элейн Конигсбург

Чай всегда в четыре

E. L. Konigsburg

THE VIEW FROM SATURDAY

Спасибо доктору Роберту Столлу, обогатившему меня знаниями о жизни и судьбах морских черепах Флориды.

Э. Л. К.

© Е. Канищева, перевод на русский язык, 2021

© ООО «Издательство «Розовый жираф», издание на русском языке, 2021

© 1996 by E. L. Konigsburg

* * *

Дэвиду, сделавшему невозможное

1

Миссис Эва-Мари Олински всегда давала убедительные ответы. Всякий раз, когда её спрашивали, по какому принципу она подбирала команду для Академического кубка, Эва-Мари давала какой-нибудь из заранее заготовленных убедительных ответов. Чаще всего она говорила, что у каждого из четверых есть знания и навыки, уравновешивающие друг друга. И это было резонно. Иногда она говорила: я точно знала, что эта команда будет усердно тренироваться. И это было верно. Правда, районному инспектору школ она дала неудачный ответ – но только один раз, только ему, и к тому же у неё были на то веские основания.

Но вот факт: миссис Олински сама не знала, по какому принципу она подбирала команду; и ещё один факт: она не знала, что она этого не знает, пока она это не узнала. Конечно, так можно сказать о чём угодно: мы ничего не знаем, пока мы это не узнали – до самого последнего момента включительно. В случае миссис Олински это означало – до момента, когда закончился День Кубка и четверо её шестиклассников наконец выдохнули.

Они называли себя Душами. Они рассказали миссис Олински, что стали Душами задолго до того, как стали командой, а она на это ответила, что, став Душами, они тем самым сразу стали командой. Потом, через некоторое время, учительница и её команда заметили, что это похоже на спор о том, что было раньше, курица или яйцо. Но с чего бы всё ни началось – с курицы или яйца, с команды или с Душ, – закончилось это определённо яйцом. Однозначно яйцом.

Народ до сих пор удивляется. Все говорят, что выход в финал четвёрки шестиклассников – это нечто невероятное. В некоторых командах изредка попадались семиклассники, но большинство участников чемпионата штата были из восьмых классов. Эпифания никогда прежде не побеждала даже на районном уровне – однако вот они, на сцене, готовые побороться за кубок штата. Команда Максвелла – вторые финалисты – состояла исключительно из восьмиклассников. Оба мальчика из Максвелла говорили басом, а у обеих девочек из-под футболок виднелись кружевные бретельки лифчиков. Тот факт, что обе футболки были с глубоким вырезом, а обе пары бретелек – одинакового абрикосового цвета, навёл миссис Олински на мысль, что это не столько мода, сколько послание. Её шестиклассникам. Которые могли без ошибок написать слово «пубертат» и дать ему правильное определение, но пока ещё не испытали на себе, что это такое.

В интеллектуальных турнирах, в отличие от футбольных, нет подсчёта очков в течение сезона. Никаких тебе серий до трёх побед. Каждый раунд – игра на выбывание. Есть победитель и есть проигравший. Это правило действовало с самого первого, внутришкольного уровня: продул – вылетел.

* * *

И точно так же – в День Кубка.

С утра команд-участниц было восемь. В финал вышли две: Эпифания и Максвелл.

Когда дошло до последнего раунда, было уже далеко за полдень, и у миссис Олински зуб на зуб не попадал от холода в этом зале без единого окна, в здании настолько огромном и казённом, что у него имелся даже собственный почтовый индекс. Дело было в Олбани, столице штата Нью-Йорк. Стояла последняя суббота мая, и какой-то робот – или человек с мозгами робота – вместо прогноза погоды изучил календарь и врубил на всю катушку кондиционер. На миссис Олински, как и на всех остальных в зале, была футболка с короткими рукавами и с логотипом команды на груди. У Максвелла футболки были тёмно-синие, у Эпифании кричаще-красные – и это был единственный выкрик в огромном холодном зале. Потому что всех присутствующих заранее попросили не шуметь, не свистеть, не топать, не издавать подбадривающих возгласов, не поднимать плакаты, не размахивать флагами и даже не аплодировать. Академический кубок – это не кто кого перекричит, напомнили им, это битва интеллектов.

Эпифания сидела по одну сторону длинного стола, Максвелл по другую. Во главе стола стоял за кафедрой главный уполномоченный по вопросам образования штата Нью-Йорк. Он благожелательно улыбнулся залу, сунул руку во внутренний нагрудный карман и извлёк оттуда пару очков для чтения. Лёгким поворотом запястья он раскрыл их и водрузил на нос.

Миссис Олински обхватила себя за плечи и подумала: может, эта дрожь у неё от волнения, а не от холодного воздуха с потолка? С учащённым (что было хорошо заметно по пару изо рта) дыханием она неотрывно следила, как уполномоченный погружает руку в большую стеклянную чашу. Его перстень с университетским логотипом звякнул по дну. (Будь в зале ещё на пару градусов ниже, стекло бы точно раскололось.) Он извлёк сложенный в несколько раз листок бумаги, развернул и прочёл вслух: «Что означает слово “каллиграфия” и из какого языка оно происходит?»

Раздалось «дзинь».

Миссис Олински точно знала, кто нажал на кнопку. Она откинулась назад и расслабилась. Никакого волнения. Радостное предчувствие – да. Волнение – нет.

Отблески телекамер плясали в стёклах очков Ноа Гершома. Он был выбран в команду первым.

Ноа пишет бутербродное письмо

Мама потребовала, чтобы я написал бутербродное письмо бабушке и дедушке. Я ответил, что не могу написать бутербродное письмо, а она спросила, почему это, и я сказал: потому что я не знаю, что такое бутербродное письмо. Тогда она объяснила, не очень-то терпеливо, что бутербродное письмо – это письмо, которое пишут людям, чтобы выразить благодарность за гостеприимство, типа «спасибо за хлеб с маслом». Тогда я сказал, что меня учили никогда не использовать в определении определяемое слово, так что «бутербродное письмо – это письмо» – неправильно, и пусть мама подыщет какой-нибудь синоним к слову «письмо». Тогда мама заметила, что если представители моего поколения прекрасно умеют придираться к словам, но не умеют написать элементарное бутербродное письмо, то это красноречиво свидетельствует об упадке западной цивилизации.

Тогда я сообщил, что при всём уважении не считаю себя обязанным благодарить бабушку и дедушку за гостеприимство. И обосновал своё утверждение с помощью фактов. Факт первый: я не гость, а член семьи; факт второй: они меня даже не приглашали, поскольку – факт третий – мама сама меня к ним отправила, когда её наградили круизом за то, что она продала в Эпифании (это наш город) столько домов, сколько их не продал никакой другой риелтор в мире, а если бы она взяла с собой в круиз нас с Джо, а не своего мужа, моего отца, то меня не пришлось бы отправлять во Флориду, и поэтому – тоже факт – это она должна благодарить бабушку и дедушку, а не я; и, кстати, ещё один факт: пока я был у них, я им здорово помог, так что это они должны писать мне бутербродное письмо, а не я им.

Моего брата Джо отправляли к другим бабушке и дедушке, которые живут в нормальном пригороде в штате Коннектикут.

– И что, Джо тоже пишет бутербродное письмо бабушке и дедушке Эберли?

– Прямо сейчас, в эту минуту, – ответила мама.

– Ну, может быть, ему есть за что их благодарить, – сказал я.

Мама набрала в грудь побольше воздуха, словно собираясь что-то ещё сказать о том, что делают с бедной западной цивилизацией представители моего поколения, но вместо этого сказала: «Пиши», – и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Я открыл дверь и крикнул вдогонку:

– А на компьютере я могу его писать?

– Можешь, – ответила мама. – Но не будешь.

Я хотел было спросить, кто из нас теперь придирается к словам, но мама посмотрела на меня таким взглядом, что я сразу понял: лучше мне сосредоточиться на бутербродном письме, а не на придирании к словам.

Я посмотрел на закрытую дверь. Потом на окно. Дверь. Окно. Дверь. Окно. Выхода нет.

Я достал из ящика письменного стола блокнотик с отрывными листками. По размеру листки были, конечно, больше почтовой марки, но ненамного. Потом я взял шариковую ручку и начал расписывать её на ненужной бумажке. Ручка оставляла царапины и ничего больше. Шариковые ручки иногда приходится долго расписывать. Тогда, во Флориде, Тилли Нахман сказала: «Шариковая ручка – главная причина упадка западной цивилизации. Она сделала процесс письма быстрым, дешёвым и абсолютно безликим». Вот бы маме подружиться с Тилли. Они обсудили бы между собой две главные причины упадка западной цивили‐ зации.

Не ради спасения западной цивилизации, а ради бутербродного письма я бросил шариковую ручку обратно в ящик и достал оттуда ручку для каллиграфии, чернильную. Заправлять её чернилами я не стал. Заправлю, когда буду готов писать. Ещё я достал остро заточенный карандаш и пачку крошечных самоклеящихся листочков, чтобы составить список идей: за что я могу быть благодарен.

Я записал: красная тележка. Красная тележка безусловно стоила благодарности, потому что была подарком – хотя по воле обстоятельств я не привёз её с собой домой, в Эпифанию. Потом я подумал ещё и написал ниже: футболка-смокинг. Она тоже была мне подарена, и её я тоже с собой не привёз. Потом я записал: ручка для каллиграфии и чернила. Всё это мне тоже подарили, но ручка и чернила, которые я достал из ящика стола, были не те, а другие – их я купил сам. Ручка для каллиграфии напомнила мне о другой пачке самоклеящихся листочков, которую я купил, чтобы загладить оплошность, возникшую из-за чернил. И хотя те листочки я не получил в подарок, а тоже купил сам, я всё же добавил в свой список самоклеящиеся листочки. Потом оторвал листочек со списком и приклеил к стенке над столом. А потом, как велела мама, стал думать хорошенько.

Городок Сенчури-Виллидж, где живут мои бабушка и дедушка Гершом, не похож ни на одно из мест, где я бывал. Он во Флориде, но это не какой-нибудь «Мир Диснея», или «Подводный мир», или ещё что-то в таком духе, ради чего обычно ездят во Флориду. Это скорее нечто вроде парка развлечений для стариков. Почти все жители Сенчури-Виллидж – пенсионеры, удалившиеся на покой. Мои бабушка Зейди и дедушка Нейт идеально вписываются в эту компанию.

Всё началось, когда Маргарет Дрейпер и Иззи Даймондстейн решили пожениться и горожане Сенчури-Виллидж собрались в клубе, чтобы продумать свадебную церемонию.

В прошлой жизни бабушка Зейди и дедушка Нейт держали маленькую пекарню тут у нас, в Эпифании, штат Нью-Йорк, поэтому бабушка вызвалась печь свадебный торт, а дедушка, который обожает играть на скрипке, взял на себя музыкальную часть. И немедленно приступил к репетициям.

Репетировал дедушка много. Бабушка говорила: «Натан, ну как ты можешь всё время пиликать одну и ту же мелодию?» А дедушка Нейт отвечал: «Почему ты не спрашиваешь, как я могу всё время спать с одной и той же женщиной?» И бабушка, несмотря на возраст, краснела и говорила: Ша! А шанда фар ди киндер, – эти слова я много раз слышал и раньше, до того как бабушка с дедушкой переехали в Сенчури-Виллидж. В переводе с языка идиш это означает: «Т-ш-ш, постыдись говорить такое при ребёнке!» Но на самом деле это означает, что дедушка смущает бабушку. Вгоняет её в краску.

У мистера Кантора, бывшего почтальона из Пенсильвании, хобби – выращивать орхидеи, и он сказал, что цветов у него хватит и для невесты с женихом, и для подружки невесты, и для шафера. А миссис Керчмер пообещала предоставить свои африканские фиалки для украшения свадебного стола.

Тилли Нахман вызвалась изготовить приглашения, а Рабби Фридман, который и в прошлой жизни был рабби, то есть раввином, согласился провести свадебную церемонию, хотя Маргарет Дрейпер и не еврейка, в отличие от Иззи Даймондстейна. У обоих это был поздний и второй брак, и жениху с невестой незачем было заботиться о том, какую религию выбрать для будущих детей, поскольку их дети давно выросли и сами всё себе выбрали. Потом дедушка Нейт объяснил мне, что к раввинам, в отличие от всех остальных жителей Сенчури-Виллидж, понятие прошлой жизни неприменимо – они всегда остаются раввинами, бывших раввинов не бывает.

Среди жительниц Сенчури-Виллидж немало вдов, которые когда-то прекрасно готовили для своих семей, и они организовали комитет по планированию свадебного ужина. Они составили меню и список основных закупок, а все расходы горожане сговорились разделить поровну.

И вот после этого первого собрания в клубе мы с дедушкой Нейтом повезли Тилли Нахман – она раньше жила в городе Нью-Йорке, поэтому так и не научилась водить машину – в магазин канцтоваров за пригласительными открытками. Пока она их выбирала, мы с дедушкой отправились в большой супермаркет «Уолмарт» с бабушкиным рецептом, чтобы забрать лекарство, и там-то я увидел эту классную красную тележку. Дедушка мне её купил – и правильно сделал. От неё была куча пользы, пока на сцену не вышел Аллен.

Я перечитал свой список. Самоклеящиеся листочки. Их я купил, когда у нас кончились приглашения. А приглашения у нас с Тилли Нахман кончились, когда её кот окунул лапы в чернила.

Наблюдая, как Тилли заполняет в приглашениях все эти кто-что-когда-где, я понял, что в жизни не видел такого красивого почерка.

– Каллиграфия, – сказала она. – Это означает «красивое письмо».

И спросила, хочу ли я научиться так писать. Я ответил, что да. Она сказала, что будет давать мне уроки, если я помогу ей подписывать конверты. И тогда дедушка свозил нас в художественную лавку и Тилли купила мне ручку для каллиграфии и пузырёк чернил. И вот, пробуя разные пёрышки для этой ручки, Тилли и произнесла эту свою фразу про то, что шариковая ручка – главная причина упадка западной цивилизации.

Выбрав наконец пёрышко, Тилли сказала:

– Надеюсь, Ноа, что в будущем ты будешь пользоваться шариковой ручкой только с одной целью: чтобы надавить посильнее, когда пишешь через несколько листов копирки.

Этого я пообещать никак не мог. В школе человеку иногда приходится действовать быстро, дёшево и безлико.

Тилли сказала:

– Ещё бывают ручки, в которые сразу вставляется картридж с чернилами, но с такими я дела иметь не желаю.

И, когда мы вернулись к ней домой, она научила меня заправлять ручку или, как она выразилась, «правильно заправлять ручку».

Шаг первый: открутить поршень против часовой стрелки до конца. Шаг второй: полностью погрузить перо в чернила. Шаг третий: закручивать поршень по часовой стрелке до упора. Шаг четвёртый: держа перо над пузырьком с чернилами, снова откручивать поршень против часовой стрелки до тех пор, пока три капли чернил не упадут обратно в пузырёк. Шаг пятый: закрутить поршень по часовой до упора, чтобы больше не капало. Шаг шестой: насухо вытереть остатки чернил с ручки и пера.

Я сказал Тилли, что шесть шагов ещё даже до того, как начнёшь писать, – это, по-моему, многовато. На что она ответила:

– А ты думай, что эти шесть шагов – не подготовка к началу работы, а само начало работы.

И я стал практиковаться. Я учился каллиграфически писать все буквы алфавита, включая X, хотя она не встречалась ни в кто-что-когда-где, ни в адресах, но зато на ней хорошо тренироваться, потому что – факт – это трудная буква.

Когда Тилли решила, что я уже готов помогать ей с приглашениями, я уселся на пол в её гостиной. Письменным столом мне служил её кофейный столик. А сама она устроилась за обеденным столом в кухне. Факт: во многих домохозяйствах Сенчури-Виллидж нет больших комнат, где могла бы собираться семья и стоял бы письменный стол.

Писанины было много, потому что в конце каждого приглашения – каждого! – мы делали приписку: «Только, пожалуйста, без подарков!» Тилли сказала, что в Сенчури-Виллидж так принято. «К тому же, – добавила она, – устроить свадьбу – это уже само по себе подарок, я так думаю».

Я прекрасно справлялся со своей работой до тех пор, пока Томас Стернз, или, сокращённо, Т. С., кот Тилли, не запрыгнул ко мне на колени, и тогда я подскочил и разлил чернила, а кот прошествовал по разлитым чернилам, а потом по приглашениям, для которых я надписывал адреса. И на нескольких приглашениях – на пяти, если быть точным, – появились следы кошачьих лап.

Тилли ужасно расстроилась, потому что запасных приглашений она не купила, а не купила она их, потому что сказала: «Это не нужно. Я никогда не ошибаюсь». В прошлой жизни Тилли была бухгалтером. Я слышал, как она говорила: «Я могу суммировать колонку цифр не хуже этих». Я не знал, кого она имела в виду под «этими» – бухгалтеров или компьютеры, но спрашивать не стал, потому что, кажется, всё-таки догадался.

Я сказал Тилли, чтобы она не беспокоилась: я что-нибудь придумаю. И придумал. Вот тогда-то я и купил самоклеящиеся листочки. На каждое приглашение со следами кошачьих лап я прилепил по такому листочку. И на каждом листочке написал (идеальным каллиграфическим почерком): «Приглашение с особыми отметками! Приносите его с собой на свадьбу, вас будет ждать сюрприз». Когда Тилли спросила, что за сюрприз, я снова сказал, чтобы она не беспокоилась, я что-нибудь придумаю. И придумал. Но – факт: это было непросто.

В день закупки продуктов для свадьбы жители Сенчури-Виллидж устроили что-то вроде системы совместных закупок, но на собственный лад. Они снова собрались в клубе. Все сидели рядами и держали в руках скидочные купоны, вырезанные из газет за все столетия, минувшие с начала книгопечатания. Меня попросили быть ведущим этой церемонии.

Я сидел за столом на сцене и объявлял пункты из списка. Это сильно смахивало на игру «Идём на рыбалку». Я говорил: «Нужно: один разрыхлитель для теста, четыре пачки маргарина, па́рве (это то, что и не мясное, и не молочное) и бумажные полотенца – как можно больше». И все рассматривали свои купоны, которые держали в руках веером, словно игральные карты, и давали мне то, что я просил. А Тилли обводила кружочком соответствующие пункты списка.

Потом мы смотрели в газете, на что есть скидки в разных супермаркетах, и составляли списки покупок в каждом из них, смотря где что было дешевле. Список для семьи Гершом я написал каллиграфически. Это не слишком замедлило процесс, тем более что жители Сенчури-Виллидж привыкли ждать.

Позднее в тот же день все вернулись в клуб с продуктами и чеками из магазинов. Тилли складывала, делила и разбиралась, сколько кто должен и сколько кому должны, и ни одному человеку даже в голову не пришло перепроверять, потому что все знают: Тилли Нахман никогда не ошибается. Потом мы стали сравнивать список купленных продуктов с другими двумя списками: меню и кто что готовит. И я помогал развозить продукты по домам с помощью новой красной тележки.

Факт: я всё сделал отлично.

В день свадьбы я был нарасхват: нужно было всё время что-то возить на тележке в клуб. С одними только африканскими фиалками пришлось сделать три ходки, а с грудинкой две. Потом мы с мистером Кантором доставили букетики из орхидей для невесты и её подружки. В реальном мире я ни разу не встречал человека, который бы столько времени проводил в обществе цветов, сколько мистер Кантор. Подружкой миссис Дрейпер, то есть невесты, должна была быть её дочь, миссис Поттер. Миссис Дрейпер раньше жила в моём родном городе – в Эпифании, штат Нью-Йорк, – а её дочь, миссис Поттер, и сейчас тут живёт. Миссис Поттер купила новое платье и прилетела на свадьбу самолётом – но не вместе со мной. Я прилетел на несколько недель раньше; это был мой первый полёт в качестве «несопровождаемого несовершеннолетнего».

Мы с мистером Кантором доставили жениху и его шаферу цветы для бутоньерок. Шафером должен был быть Аллен, сын Иззи Даймондстейна. Они оба живут во Флориде, Иззи и Аллен, и фамилия у них одна и та же.

Однако Аллен Даймондстейн живёт в реальном мире, потому что, хотя он и сын Иззи и совсем уже взрослый, он всё-таки чересчур молод для того, чтобы жить в Сенчури-Виллидж. Теперь факт: за всю свою жизнь я не встречал такого нервного человека, как этот Аллен Даймондстейн. И ещё факт: его бросила жена. Она переехала в Эпифанию и работает теперь у моего отца, лучшего дантиста в городе (тоже факт).

Аллен Даймондстейн без конца повторял: «Ну разве не парадокс: я развожусь, а мой папа женится». Как по мне, не самое удачное начало светской беседы. После такого зачина никто не знает, что говорить дальше. Одни прокашливаются и молчат. Другие прокашливаются и меняют тему.

При мне он говорил это раз десять, и я тоже не знал, что ответить. Поначалу я думал, всё дело в том, что я не знаю значения слова «парадокс». И я посмотрел его в словаре.

Самым подходящим определением (и, заметим, определяемое слово в нём не встречается!) оказалось «контраст между ожиданием и реальностью». Но, узнав значение слова «парадокс», я всё равно не понял, что такого парадоксального в том, что Аллен Даймондстейн разводится, а Иззи Даймондстейн женится. Судя по тому, как ведёт себя Аллен Даймондстейн, развод – это именно то, чего следует ожидать, если уж кого угораздило выйти за него замуж. А судя по тому, как ведёт себя Иззи, как он вьётся вокруг Маргарет, их свадьба – это не просто то, чего следует ожидать, но и то, чего не может не произойти. Ша! А шанда фар ди киндер. Я даже смущался, поглядывая на них, – но всё же не настолько сильно, чтобы не поглядывать.

Свадебные торты не столько пекут, сколько строят. В реальном мире люди не строят свадебных тортов. Люди их заказывают. Если же строить торт своими руками, то это за один день не делается. Это делается за три. В первый день бабушка Зейди испекла коржи. На второй день она возвела торт, используя картонки и соломинки в качестве подпорок, и приготовила сахарную глазурь для обмазывания всех его этажей. На третий день она сделала особую, дизайнерскую глазурь для розочек, а на самый верх посадила крошечных жениха с невестой. Факт: торт получился очень красивый.

К счастью, сразу после того, как бабушка Зейди достроила торт, дедушка Нейт его сфотографировал, так что теперь бабушка в любой момент может освежить в памяти, как он выглядел – пусть и недолго.

Аллен Даймондстейн сказал бы вам, что всё случилось из-за красной тележки, но я бы сказал, что если бы он так сказал, то это был бы типичный парадокс. Потому что дело было совсем не в тележке. Дело было в нём, в Аллене. Потому что ну а как ещё нам было доставить торт в клуб? В багажник машины его не поставишь – он слишком высокий, а поскольку средняя дневная температура в Сенчури-Виллидж равна температуре тела, то, если нести торт в руках, он бы полностью растаял, даже не доехав до места свадебной церемонии. И тогда мне пришла в голову идея: нагрузить тележку льдом, накрыть полиэтиленом, на полиэтилен поставить торт и медленно, осторожно покатить тележку в клуб – я тяну за собой, дедушка придерживает сзади.

Дедушка Нейт сгонял в магазинчик «Мигом» и купил три пакета льда, и мы погрузили их в тележку. Оказалось, что это слишком много, а мы не хотели заполнять тележку льдом до самого верха, поэтому высыпали лишнее во внутреннем дворике прямо на бетон. Мы решили нагружать тележку там же, во дворике, чтобы катить её в клуб без всяких ступенек.

Как только мы поставили торт на тележку, заявился Аллен Даймондстейн. Потом он говорил, что отец отправил его за сидуром – это такой молитвенник, – но, по-моему, его отец просто хотел услать сына с глаз долой, потому что тот его нервировал, а жениху совершенно необязательно нервничать перед свадьбой.

Когда Аллен позвонил в дверь, никто ему не открыл, потому что мы все были во внутреннем дворике, грузили торт на красную тележку, и звонка никто не услышал. Так что Аллен пошёл в обход, к нам во дворик. К несчастью, он не заметил торчащую рукоятку тележки, споткнулся об неё, поскользнулся на мокром бетоне, упал в лужу растаявшего льда и, опять же к несчастью, в падении перевернул торт.

Верхний ярус торта снесло напрочь, он упал в ту же лужу, что и Аллен, а крошечные жених и невеста серьёзно пострадали.

Как и лодыжка Аллена. Этот факт мне открылся, когда Аллен схватил себя за ступню и стал громко стонать, по-прежнему сидя в луже. Дедушка Нейт позвонил по номеру 911. Бабушка Зейди побежала в кухню взбивать ремонтно-восстановительную порцию сахарной глазури. Дедушка Нейт повёз пострадавший торт в клуб, а я остался сидеть с Алленом до приезда скорой. Аллен был не самой приятной компанией.

Жених позвонил узнать, почему Аллен так задерживается. Трубку поднял я, и, когда Иззи узнал, что произошло, я подумал, что мне и для него придётся вызывать скорую.

– Спокойно, – сказал я ему. – Без паники. Я буду вашим шафером.

Я не сказал Иззи, что случилось с парочкой со свадебного торта, потому что люди, собираясь жениться, становятся ужасно суеверны и во всём ищут приметы: рассчитывая на долгие годы счастья, никто не захочет, чтобы на его свадебном торте красовались изувеченные жених с невестой. Я сто раз такое видел в кино: крупный план крошечных жениха и невесты, плавающих в луже растаявшей глазури, как предвестие несчастий, которые выпадут на долю реальных молодожёнов. Поэтому, доложив Иззи Даймондстейну, что стряслось с Алленом, я и словом не обмолвился о том, что стряслось с верхушкой свадебного торта. Вряд ли мне удалось бы его убедить, что падение маленьких новобрачных в лужу – это такой парадокс.

Когда я пообещал Иззи, что сам буду его шафером, он вроде успокоился, и примерно в то же время мы узнали от водителя скорой помощи, что Аллен успеет вернуться в Сенчури-Виллидж как раз к свадьбе, хотя, скорее всего, не сможет идти по проходу с подружкой невесты, потому что для этого надо уметь ходить.

Как только скорая увезла Аллена, я бросился к мистеру Кантору и стал просить, чтобы он, пожалуйста, пожалуйста, был любезен отыскать ещё одну орхидею для верхушки торта, хотя, честно говоря, лучше бы даже две, поскольку самым верхним ярусом теперь стал бывший средний, а он больше. Мистер Кантор нашёл два прекрасных цветка, и бабушка Зейди очень художественно пристроила их на новом верхнем ярусе.

Поскольку я пообещал быть шафером, передо мной остро встала проблема смокинга, точнее, его отсутствия. Смокинг Аллена мне не подходил по размеру – а хоть бы и подходил, я бы всё равно не стал его надевать. И вот тогда-то дедушка Нейт позвонил Белле Дубински.

В прошлой жизни Белла была художницей. Она рисовала картинки к каталогам с выкройками для тех, кто сам шьёт себе одежду. В реальном мире я ни разу не встречал человека, который бы сам шил себе одежду, но в Сенчури-Виллидж я знаю целых трёх таких людей. У Беллы полно красок для тканей, и всего за каких-то два часа мы с ней перекрасили футболку в смокинг с красным галстуком-бабочкой. Говорю «мы», потому что я помогал: Белла рисовала контуры, а я закрашивал серединку. Не так-то легко красить футболку: под кисточкой она морщинится, остаются пробелы, приходится по сто раз возвращаться на одно и то же место. К счастью, эта краска быстро сохнет, и к четырём часам смокинг был готов.

Отремонтированный свадебный торт выглядел потрясающе. Если бы Аллен смолчал, никто бы не догадался, что эти орхидеи не были изначальной задумкой. Но Аллен не смолчал. Он сообщил об этом всем и каждому. А ещё он извинялся за то, что шафером буду я. Вообще-то я не считаю себя человеком, за которого нужно извиняться. Я очень много помогал и очень респектабельно смотрелся в своей футболке-смокинге, которая, между прочим, была самым настоящим произведением искусства.

Факт: быть шафером совсем не трудно. Идёшь себе по проходу с подружкой невесты. Которая в нашем случае ещё и дочь невесты. Соглашусь, что Аллен, сын жениха, в качестве шафера был бы более подходящей парой – в смысле по росту – для подружки невесты, несмотря на то что она замужем, а он разведён; но факт остаётся фактом: я был очень хорошим шафером. Я стоял рядом с женихом. Миссис Поттер стояла рядом с невестой. И все мы вчетвером стояли перед раввином, и все мы впятером (включая раввина) стояли под брачным пологом, который называется хупа. Я не зевал, не чихал, не чесался – по крайней мере, не чесал ничего заметного. И держал обручальное кольцо до тех пор, пока рабби мне не кивнул, и тогда я вручил это кольцо ему.

Я был отличным шафером, несмотря на то что, пока мы все стояли под хупой, я мучительно ломал голову, придумывая сюрпризы для тех, кто принесёт приглашения со следами кошачьих лап. Озарение пришло в тот самый момент, когда Иззи раздавил ногой бокал и все закричали «мазл тов» – это пожелание счастья. Иззи ещё даже не закончил целовать невесту, а я уже всё придумал. (Факт: поцелуй был очень долгий и старательный.)

Я знал, что будет нелегко. Мне предстояло расстаться с любимыми вещами. Но другого выхода не было.

Пока все (кроме Аллена) танцевали хору, я незаметно смылся из клуба и побежал обратно в дом бабушки и дедушки. Я снял футболку-смокинг, аккуратно свернул и положил в красную тележку. Нашёл пачку самоклеящихся листочков, свою каллиграфическую ручку и пузырёк чернил, убедился, что крышечка на пузырьке плотно завинчена, и всё это тоже положил в тележку. Когда я вернулся на свадьбу, танец уже кончился и все сидели с измождённым видом. Я понял: мой выход.

Я постучал ложечкой по бокалу – я видел, как это делают взрослые, – и сказал:

– Леди и джентльмены, обращаюсь к тем из вас, кому посчастливилось получить приглашение со специальными отметками. Прошу выйти ко мне. Настало время сюрпризов.

Я смотрел, как люди достают свои приглашения со следами кошачьих лапок и подходят к оркестру, где стоял и я со своей красной тележкой.

– Во-первых, – сказал я, – у нас имеется произведение искусства – футболка, раскрашенная собственноручно миссис Беллой Дубински. Подлинник, авторская работа! Ещё у нас имеется ручка для каллиграфии, почти новая, и пузырёк чернил, почти полный. Это идеальный набор, чтобы научиться красиво писать! Ещё у нас есть пачка самоклеящихся листочков, почти целая, не считая пяти штучек… – Я судорожно сглотнул слюну и добавил: – И у нас есть одна красная тележка.

Тилли Нахман, которая идеально считает в уме, сказала:

– Но это только четыре подарка, а приглашений с кошачьими лапами было пять.

– Ой, да, – сказал я, – а пятый подарок – самый лучший.

И все сразу зашумели:

– Какой? Какой? Какой?

Я сделал вдох – втягивал в себя воздух, пока мои лёгкие не превратились в пару дирижаблей, запертых в грудной клетке.

– Самый лучший подарок – это… самый лучший подарок – это шанс… шанс подарить кому-нибудь свой подарок.

Зал окутала тишина. Потом Тилли Нахман захлопала в ладоши. Остальные к ней присоединились, а у бабушки Зейди и дедушки Нейта на лицах было написано, что они мной гордятся.

Сначала каждый из обладателей приглашений с кошачьими лапами порывался отказаться от подарка, но этого я не хотел. Если бы они не взяли свои подарки, у меня было бы чувство, что эти подарки никому не нужны. Тогда мистер Кантор выбрал себе самоклеящиеся листочки. Он сказал, что это будут этикетки для его растений. И ещё сказал, что у него только что расцвела прекрасная орхидея и это будет пятый подарок. Потом Тилли пообещала давать уроки каллиграфии тому, кто возьмёт ручку и чернила, а Белла пообещала давать уроки росписи по ткани тому, кто возьмёт футболку-смокинг. То есть все мои подарки повлекли за собой другие подарки.

Итак, четыре моих подарка разобрали.

Осталась только красная тележка. Угадайте, кто оказался обладателем пятого приглашения с кошачьими лапами?

Аллен, этот Иззин сын.

Аллен сказал, что ему не нужна маленькая красная тележка. Сказал, что в реальном мире, где он работает бухгалтером, от маленькой красной тележки нет никакого проку.

Иззи, жених, встал из-за стола, чтобы произнести тост. Он поднял бокал с вином и сказал:

– Мы с Марджи хотим поблагодарить всех наших друзей в Сенчури-Виллидж. Трудно передать словами, до чего мы вам признательны за такой прекрасный первый день нашей новой жизни. Как вы знаете, мы с Марджи объединили наши средства и купили маленькую кооперативную квартирку на океане. Ну не то чтобы прямо на океане… Вообще-то, это просто многоэтажка. Нам будет не хватать нашего района и здешнего уклада, но мы не хотим, чтобы нам не хватало вас. Поэтому мы будем приезжать к вам в гости. И хотим, чтобы вы приезжали к нам. Всех будем ждать с нетерпением! С вами остаются наши самые тёплые воспоминания. И ещё с вами остаётся вот эта маленькая красная тележка. Всякий раз, когда будете ею пользоваться, вспоминайте, пожалуйста, этот счастливый день.

Иззи начал было садиться, но на полдороге снова встал и добавил: «Считайте её подарком всем вам от шафера». Он не сказал, какого именно шафера имеет в виду, но я уверен, что меня.

И вот теперь, в реальном мире, я сидел за столом и вычёркивал один за другим все пункты моего списка. У меня больше не было ни красной тележки, ни тех, первых самоклеящихся листочков, ни футболки дизайна Беллы Дубински, ни ручки и чернил, которые мне купила Тилли Нахман. Но у меня была новая пачка самоклеящихся листочков и новая ручка для каллиграфии – то и другое я купил на свои собственные деньги, когда вернулся в Эпифанию.

После поездок в «Мир Диснея» или «Подводный мир» мне не приходилось писать бутербродных писем. Однако Сенчури-Виллидж – это не «Мир Диснея» и не «Подводный мир». Сенчури-Виллидж вообще уникальное место в западной цивилизации. И в целом мире тоже.

Я взял мою ручку и заправил её правильно, проделав все шесть шагов, которым научила меня Тилли. Она тогда сказала: «Думай, что эти шесть шагов – не подготовка к началу работы, а само начало работы». И, заправляя ручку, я понял, что уже начал писать бутербродное письмо. Я набрал чернил до упора, потом, держа ручку над пузырьком, выпустил три капли обратно.

И я подумал: писать бутербродное письмо – это как возвращать несколько капель чернил обратно в пузырёк. Я отложил блокнотик и взял большие, настоящие листы для каллиграфического письма. И начал писать:

Дорогие бабушка Зейди и дедушка Нейт,

спасибо вам за чудесные каникулы вдали от реального мира…

2

В игре пошла жара, и миссис Олински тоже стало жарко. Она сидела на своём месте в проходе и ждала.

Слева от неё сидел доктор Рой Клейтон Ромер, районный инспектор школ. И доктор Ромер, и миссис Олински не сводили глаз с уполномоченного. Человек на подиуме – это главная фигура, герой дня, калиф на час.

Он был облачён в тёмно-синий, идеально сидящий, в тонкую полосочку костюм и белоснежную рубашку. Из рукавов пиджака выглядывали французские манжеты. Миссис Олински не знала, до какой степени французским манжетам положено выглядывать из рукавов по этикету, но не сомневалась, что манжеты уполномоченного выглядывали ровно на столько, на сколько положено, с точностью до миллиметра – хоть штангенциркулем замеряй. Французские манжеты были скреплены ониксовыми запонками; галстук в красную полоску завязан идеальным узлом. Софиты озаряли пышные, безупречно уложенные волосы, подкрашенные в оттенок персиковой косточки. И костюм, и причёска ясно говорили: человек хочет, чтобы на него не просто смотрели, – он хочет, чтобы его пожирали глазами.

Доктор Ромер делал именно это. Он пялился на человека на подиуме не отводя глаз, он не мог бы их отвести, даже если б хотел. Миссис Олински вспомнила «Алису в Стране чудес». «Не смотри на меня так!» – сказал Король Чеширскому Коту, а Алиса на это заметила: «Котам на королей смотреть не возбраняется». И миссис Олински захотелось сказать доктору Ромеру, что котам на королей смотреть не возбраняется. Но публике запрещено было открывать рот.

* * *

После того как Души выиграли чемпионат Эпифанской средней школы, доктор Рой Клейтон Ромер нанёс визит миссис Олински и спросил – угадайте что? – почему она выбрала в команду именно этих детей. Она всё ещё не знала почему (и не узнала, пока всё не кончилось), но к этому моменту, благодаря блестящей победе Душ (хотя о том, что они Души, она тоже пока не знала), она уже не так робела.

Доктор Ромер объявил, что у него только что завершился трёхдневный семинар по мультикультурализму для педагогов и работников сферы образования. Миссис Олински всегда развлекало, когда учителя именовали себя «педагогами» и «работниками сферы образования». Поэтому, когда он спросил, по какому принципу она набирала команду, миссис Олински наморщила лоб и ответила со всей серьёзностью:

– По принципу мультикультурализма. Один шатен, один блондин, один рыжик и один жгучий брюнет.

Доктора Ромера это совсем не развлекло. Он прочёл миссис Олински краткую лекцию о смысле понятия «мультикультурализм».

– А-а, – сказала она, – тогда у нас в любом случае всё хорошо, доктор Ромер. Можете сообщить налогоплательщикам, что в команду Эпифанской средней школы входят один еврей, одна наполовину еврейка, один белый англо-саксонский протестант и один индиец.

– Евреи, полуевреи и белые протестанты не имеют никакого отношения к мультикультурализму, миссис Олински. А вот индеец имеет. Но мы, видите ли, больше не называем их индейцами. Мы зовём их коренными американцами.

– Его мы так не зовём, – ответила она и хотела добавить: «Потому что он не индеец, а индиец», но не успела, потому что доктор Ромер возмущённо сказал:

– Миссис Олински, вот вам бы понравилось, если бы вас называли калекой?

И миссис Олински сдалась. Все считали, что слово «калека» должно её ранить. Она не сумела бы – и не стала бы пытаться – объяснить доктору Ромеру, что ранит не слово само по себе, а то, как оно сказано. Потому что, несмотря на все семинары, доктор Ромер ни за что бы не поверил, что калеки – мультикультурная группа и некоторые из них даже умеют шутить.

Рыжиком в мультикультурной группе миссис Олински была Надя.

Родись она на пятьсот лет раньше, Рафаэль писал бы с неё своих херувимов. Лицо её обрамляли ярко-рыжие завитки, нос покрывала россыпь веснушек, а сама Надя была округлой, как идеальной спелости персик. Веснушки Рафаэль, наверное, замазал бы, и это было бы с его стороны большой ошибкой. Всё равно что смахнуть корицу с тоста с корицей.

Первые несколько недель учебного года Надя почти не открывала рта. Все шестиклассники были в Эпифанской средней школе новенькими – как и сама миссис Олински, – но Надя казалась совсем уж одиночкой – как и сама миссис Олински. Обе выжидали и наблюдали, не спешили проявлять дружелюбие, не спешили проявлять себя.

А потом, в середине октября, в понедельник, Надя Даймондстейн вошла в класс и с улыбкой спросила: «Миссис Олински, вам не кажется, что осень – самое расчудесное время года?» И миссис Олински сказала, что да, осень – её любимая пора, и призналась Наде, что иногда чувствует себя виноватой: может быть, нужно сильнее любить весну с её обещаниями, что лилии вновь расцветут?

С тех пор каждое утро Надя, входя в класс, улыбалась и приветствовала миссис Олински словом из своего южного прошлого. Слово было: «Хей!»

Миссис Олински понимала, что Надя Даймондстейн не просто ослепительно красива – она ещё и настоящая звезда.

* * *

Уполномоченный по образованию вытащил следующий вопрос. Глядя поверх очков, он медленно развернул листок.

– Вопрос состоит из двух частей, – сказал он. – Чтобы заработать очко, нужно ответить на обе части. – Он опустил взгляд и прочёл: – «Как называется самая богатая водорослями часть Атлантического океана и каково её значение для экологии нашей планеты?»

Надя Даймондстейн нажала на кнопку.

* * *

Надя рассказывает о любви и черепахах

Мой дедушка – худой и стройный, среднего роста, с густыми бровями, серебристыми, как вереск. Он живёт во Флориде, в кооперативной высотке на берегу океана. Живёт он там со своей новой женой, которую называет Марджи. Мне было сказано звать её Маргарет, не тётя Маргарет и не миссис Даймондстейн. Мне кажется, это неуважительно – называть просто по имени женщину, которая по возрасту годится мне в бабушки, но я делаю как мне сказали.

Прошлым летом, как раз перед женитьбой дедушки на Маргарет, родители мои развелись, и мы с мамой переехали в штат Нью-Йорк, где прошло её детство. Мама сказала, что ей в жизни остро не хватает осени. А я и не думала, что увижу осень – в Нью-Йорке или ещё где, – потому что, даже когда мы проводили каникулы в каком-нибудь месте, где осень в принципе бывает, в конце лета всё равно приходилось оттуда уезжать, чтобы успеть к началу учебного года. Во Флориде он начинается ещё до Дня труда. И, что бы там ни говорил календарь, во Флориде круглый год лето.[1]

В ходе развода была достигнута договорённость, что я буду проводить с папой День благодарения, весенние каникулы и один месяц летом. Рождество он оставил маме, потому что это её праздник, не его. Я – плод смешанного, межрелигиозного брака.[2]

В это лето – первое лето после развода – своё право на общение с ребёнком папа решил реализовать в августе. Он встретил нас в пятницу рано вечером. Нас – это Джинджер и меня. Джинджер – моя собака. Не знаю, кто больше обрадовался, увидев меня в аэропорту, – папа или Джинджер. Потому что перед вылетом мне пришлось сдать её в багажное отделение, и вот это было самое плохое.

Папа всегда был нервным, но после развода он стал окончательно и безнадёжно нервным. Ему трудно было учиться жить одному. Он продал дом, в котором мы жили все вместе, когда были одной семьёй, и переехал в жилой комплекс «для жизнерадостных одиночек в активном поиске», но только папа мой жизнерадостен примерно как старые ворота на ржавых петлях и ровно настолько же способен к активному поиску.

В первые полтора дня после моего приезда папа нависал надо мной, как телевизионный дирижабль «Гудьир» над стадионом «Апельсиновая чаша» (это тут, во Флориде, в Майами). Это нависание не нравилось ни ему, ни мне, но он не знал, что ещё со мной делать, а я не знала, что ему сказать, кроме как попросить не нависать, – но это, похоже, было единственное, что ему хорошо удавалось.

В воскресенье мы поехали к дедушке Иззи и Маргарет.

Дедушка Иззи очень мне обрадовался. Глаза у него под этими кустистыми бровями ярко-синие, как внезапно мелькнувшая изнанка птичьего крыла. Глаза – это в нём всегда было самое живое, но, когда бабуля Фрида умерла, дедушкины глаза, казалось, умерли вместе с ней. Однако с тех пор, как он женился на Маргарет, они опять стали ярче и словно излучают собственный свет. Дедушке шестьдесят девять лет, и он влюблён.

Маргарет – низенькая и блондинистая. Она абсолютно не похожа на мою бабулю, зато как две капли воды похожа на тысячи других женщин, поселившихся в южной Флориде. В штате Флорида огромное количество блондинистых вдов, и все совершенно одинаковые, хоть новую породу регистрируй. Как и все они, Маргарет одевается чудовищно: брючные костюмчики пастельных цветов с поясом на резинке или белые штаны и блузы навыпуск – яркие, вырвиглаз, с крупным рисунком. Очки свои – бифокальные, в голубой оправе – она носит на золотой цепочке на шее. Они все так делают. Маргарет не толстуха, хотя уж точно не худышка. В талии она совсем круглая и в зелёном брючном костюме из полиэстера напоминает яблоко сорта «Грэнни Смит»[3]. Хотя дедушка Иззи сказал бы, что это сорт «Делишес».[4]

Дедушка Иззи и Маргарет похожи на парочку из детского стишка: худющий муженёк, который не ест ничего жирного, и толстушка-жёнушка, которая не ест ничего постного. Дедушка Иззи говорит, что Маргарет – зафтиг, что на идише означает «приятно пухленькая», этакая пышечка. Ему всё в ней нравится. Он просто удержаться не может, чтобы не ущипнуть её – или себя, словно не веря, что ему выпало счастье на ней жениться. Такие откровенные проявления влюблённости вообще-то могут и смущать девочку предпубертатного возраста, не привыкшую находиться в обществе супругов, которые друг другу нравятся.

В воскресенье мы поехали на бранч в одно из тех гигантских заведений, где меню маленькое, а порции огромные, и каждый посетитель почтенного возраста уходит с пенопластовой коробочкой, в которой забирает домой всё, что не смог доесть. Нам пришлось ждать, пока нас усадят, потому что для флоридских пенсионеров воскресный бранч – очень важная традиция. Папа дважды спросил девушку-администратора, сколько ещё нам ждать. Дедушка Иззи и Маргарет пытались объяснить папе, что они совсем не против подождать, поскольку часть плана состояла в том, чтобы провести время вместе, а это можно делать и в ресторане. Но папа, видимо, так здорово научился нависать на малых высотах, что уже не мог делать ничего другого.

Когда нас наконец усадили, всё получилось очень неплохо. Маргарет заказала бельгийские вафли, и ей не понадобилась пенопластовая коробка для остатков, потому что остатков не было: она съела всё, что лежало на тарелке, включая клубничное варенье, искусственные взбитые сливки и всё-всё-всё. И кофе без кофеина она заказывать не стала – выдула три кружки обычного.

Ко мне Маргарет не проявила никакого интереса. Я думала, она начнёт расспрашивать, как мне нравится наш новый дом в Эпифании, потому что именно в этом городе она жила, пока не переехала во Флориду. Может, она думала, что и я не интересуюсь ею, потому что я не стала расспрашивать об их свадьбе, на которой ни мамы, ни меня не было. Но я считаю, что взрослые должны первыми задавать вопросы, и к тому же мы с мамой получили полный и подробный отчет от Ноа Гершома, который в силу непредвиденных обстоятельств оказался на этой свадьбе шафером. Рассказ Ноа об этих непредвиденных обстоятельствах показался мне не таким забавным, как ему самому, но по ряду причин я решила об этом умолчать.

Одна из этих причин состояла в том, что моя мама работает у доктора Гершома, а он – папа Ноа. Моя мама по профессии зубной гигиенист, а доктор Гершом – дантист. Мы, в частности, потому и переехали, что мама нашла в Эпифании работу. Конечно, она отличный гигиенист, и доктору Гершому очень повезло, но тем не менее я решила не говорить Ноа, что его рассказ о свадьбе моего дедушки не так уж сильно меня развеселил.

Папин жизнерадостный жилой комплекс находится очень далеко от района, где мы жили раньше. Я позвонила двум бывшим друзьям, но договориться о встрече оказалось не так-то просто. Когда-то наш распорядок дня совпадал, а теперь – как будто мы в разных часовых поясах. Оказывается, география имеет значение.

Когда мы наконец встретились, я думала, нам будет весело. Но нет. То ли я изменилась, то ли они, то ли и то и другое. Я решила не повторять этот опыт. Наверное, многие дружбы зарождаются и поддерживаются по чисто географическому принципу. Я предпочитаю общество Джинджер.

Похоже, работа – единственное, что не даёт папе рассыпаться на куски; но, оставляя меня дома одну, он явно чувствовал себя виноватым и потому нервничал ещё сильнее, если это, конечно, вообще возможно. Половину времени я проводила в бассейне его жизнерадостного комплекса – днём там почти никто не плавал. Ещё я читала, смотрела ток-шоу и гуляла с Джинджер вокруг поля для гольфа, которое примыкает к комплексу. Мне было хорошо и спокойно, потому что папа надо мной не нависал, но ему, конечно, я об этом не говорила.

Дедушка Иззи звонил каждый день. Он предлагал приезжать в жизнерадостный комплекс и забирать меня к ним – но не сразу после того, как папа уезжает на работу, а после утреннего часа пик, чтобы не было пробок. Все пенсионеры в южной Флориде ждут окончания утреннего часа пик; поэтому, выезжая наконец на шоссе, они создают новый час пик с новыми пробками. Но я отказалась. Тогда в четверг, после моей неудачной встречи с бывшими друзьями, дедушка позвонил с новым предложением. Он попросил папу завезти меня к ним с утра пораньше, а уж потом ехать на работу. Потому что приехал Итан, внук Маргарет, мой ровесник, и дедушка решил, что, если я тоже к ним приеду, это будет хорошо для нас обоих. Я подумала, что под «нами обоими» он имеет в виду меня и Итана, но, может быть, он имел в виду меня и папу, потому что, когда папа повесил трубку, на лице его было написано огромное облегчение.

У меня было только одно условие: чтобы мне разрешили взять с собой Джинджер. Во многих пенсионерских многоэтажках правила запрещают не только держать собак в квартирах, но и приводить в гости; к тому же я не знала, как Маргарет относится к собакам. Но дедушка Иззи сказал, что Джинджер никому не помешает. Ещё бы. Она никогда в жизни никому не мешала. Джинджер – гениальная собака.

Не знаю, то ли во мне просыпается интерес к мальчикам, то ли я бы в любом случае помыла голову и надела новую блузку. Возможно, я перехожу из предпубертатного возраста в пубертатный, а может, мне просто стало любопытно, что там за Итан такой. Например, почему в воскресенье в ресторане Маргарет не сказала, что он приезжает? Она, правда, упомянула, что у неё есть внук моих лет, но больше почти ничего о нём не говорила. Большинство бабушек, принадлежащих к тому же виду, что и она, таскают с собой фотоальбом размером с кофейный столик в дамских сумочках размером с чемодан. То ли Маргарет – всё-таки редкий подвид бабушек, то ли этот Итан забабахал себе странную причёску. Когда бабушки недовольны внуками, дело, как правило, в причёске. Или в музыке. Или в том и другом. Она наверняка узнала о его приезде как минимум две недели назад, ведь обычно авиабилеты покупают заранее, чтобы получить скидку.

Дедушкина пенсионерская многоэтажка – в трёх городах к северу от папиного жизнерадостного жилого комплекса. На шоссе между ними очень плотное движение, «тянучка». Папа плохо рассчитал время, и мы приехали, когда они уже отправились на утреннюю прогулку. Папа отдал мне ключ, и я сама вошла в квартиру. На холодильнике была записка – что они пошли к черепахам и чтобы я располагалась и чувствовала себя как дома. Записка была написана почерком Маргарет. Очень чётким: а и о не перепутаешь. Это был гладкий, ровный, округлый почерк, каким писали учителя старого поколения – а Маргарет, до того как выйти на пенсию, была сперва именно что учительницей, а потом директором начальной школы.

Мы с Джинджер сидели на балконе и смотрели, как они втроём подходят к дому. Итан был ростом почти с Маргарет и почти таким же блондинистым, но не по той же причине. С балкона – с третьего этажа – он казался вполне нормальным здоровым мальчиком предпубертатного возраста. Правда, о здоровье нервной системы не всегда можно судить по внешнему виду человека – конечно, если этот человек не мой папа.

Когда они вошли, я увидела, что все трое в большом волнении.

Хотя Итан – внук Маргарет, познакомил нас с ним дедушка, потому что Маргарет сразу направилась к письменному столу и, порывшись в ящике, достала большую тетрадь – что-то вроде полевого журнала.

– Итану повезло, – сказал дедушка. – Он тут всего второй день – а вечером мы уже будем выкапывать одно из наших гнёзд.

Он имел в виду черепашьи гнёзда. Именно черепахи сблизили их с Маргарет.

Когда бабуля Фрида умерла, дедушка Иззи продал их маленький домик и переехал в Сенчури-Виллидж. И в следующие два года он каждое утро, очень рано, пока ещё было не жарко, ехал на машине на пляж и совершал моцион. В Сенчури-Виллидж очень многие совершают моцион по пляжу: там есть специальная дорожка, на которой отмечены каждые полмили пути. Чуть больше года назад, весной, он заметил блондинку приятной пухлости – зафтиг, – которая заканчивала прогулку ровно в то же время, когда он начинал; так что он стал приезжать всё раньше и раньше, пока наконец в один прекрасный день они не вышли из своих машин одновременно. Он представился и спросил, не хочет ли она прогуляться вместе. А она в ответ пригласила его на черепаший обход.

Он принял приглашение, даже не зная, что это такое и куда идти.

И с тех пор они так и ходят на черепашьи обходы вместе.

Маргарет сверилась со своим полевым журналом.

– Мы перенесли сто семь яиц, – сказала она.

– И теперь мы за них в ответе, – сказал дедушка Итану, а тот кивнул с понимающим видом, и это привело меня к мысли, что они уже объяснили ему всё про черепах.

Морским черепахам нужны песчаные пляжи, а во Флориде пляжи тянутся на много миль. Вдоль всего побережья черепахи-самки выходят из океана, ползут по песку, роют ямки и откладывают яйца – штук по сто за один раз. Они сначала ластами выкапывают ямку, потом ластами же засыпают кладку песком и после этого возвращаются в океан. Самка делает от трёх до пяти кладок за сезон, потом возвращается в воду и не выходит на берег ещё два-три года, пока не будет готова снова откладывать яйца.

Черепашата вылупляются примерно через пятьдесят пять дней после кладки.

С первого мая, когда появляются первые кладки, и до ночи Хэллоуина, когда вылупляются последние черепашата, по берегу определёнными маршрутами ходят черепашьи патрули. Патрульных учат распознавать на песке отметины от ласт черепашьих мам.

Примерно в половине случаев мама-черепаха откладывает яйца в опасных местах – на линии высокого прилива, где их может смыть волной, или там, где их могут растоптать люди или раздавить машины. Черепашьи яйца – излюбленное лакомство птиц, крупных рыб и особенно енотов. Людям, получившим лицензию Министерства охраны окружающей среды, разрешено переносить гнёзда в более безопасное место. Над всеми найденными гнёздами – и над теми, которые перемещают, и над теми, которые оставляют на месте, – они втыкают колышек с табличкой, гласящей, что разорять гнёзда запрещено законом. За нарушение – штраф до 50 000 долларов и/или тюремное заключение сроком до года. Таблички ярко-жёлтые, и на них очень хорошо видно, что это именно «и/или», а не просто «или».

Логгерхед – вид под угрозой исчезновения. Это ещё не так плохо, как исчезающий вид, но близко к тому. В прошлом году я с подсказки дедушки Иззи выбрала себе тему для научного доклада: «Морские черепахи Флориды». Мы с ним вместе их изучали. Сопровождали Маргарет на её черепашьих обходах. (Тогда я ещё называла её «миссис Дрейпер». Мне и в голову не могло прийти, что всего через несколько месяцев мы с ней почти что породнимся.) Я получила высший балл, а дедушка стал лицензированным волонтёром. Маргарет им уже была на тот момент, когда они познакомились.

Я сохранила тот свой доклад. Он начинался так: «Что, по-вашему, труднее: назвать по именам всех семерых гномов из “Белоснежки” мистера Уолта Диснея – или перечислить все пять видов морских черепах Флориды?» Дедушка сказал, что это просто отличное начало доклада. На обложке я нарисовала представителей всех пяти видов: логгерхед; зелёная черепаха; кожистая черепаха; бисса; атлантическая ридлея. Обложку моя учительница отметила особо, назвав её «совершенно замечательной». Я подумала, что в шестом классе, когда нужно будет делать проект об истории Флориды, я нарисую другую обложку – с картой флоридских пляжей – и использую доклад ещё раз. Тогда я ещё не знала, что, когда перейду в шестой класс, я буду жить в разведённой семье и в штате Нью-Йорк.

Дедушка Иззи сказал:

– Надя, может, останешься? Тебе же всегда нравилось смотреть, как выкапывают кладку. Итан тоже идёт. – Он глянул на Итана вопросительно, предлагая ему подтвердить приглашение. Итан слегка кивнул. – Будет как в старые добрые времена, – добавил дедушка.

Как дедушке Иззи вообще могло прийти в голову, что хоть что-то будет как в старые добрые времена? В старые добрые времена, которые были, прямо скажем, не так уж давно, я бы с удовольствием – даже с огромной радостью – выкапывала черепашье гнездо. В старые добрые времена Маргарет была ещё миссис Дрейпер, и я понятия не имела, что у неё есть внук Итан, а если бы имела, то мне было бы наплевать.

– Когда? – спросила я.

– После заката, как обычно, – ответил дедушка удивлённо, потому что он прекрасно знал, что я прекрасно знаю.

– Очень жаль, – сказала я. – Но папа заедет за мной до ужина, и он очень огорчится, если я не буду ужинать с ним.

Дедушка сказал, что он сейчас позвонит папе на работу и попросит его пойти с нами, чтобы он тоже мог посмотреть. И не успела я сказать правду – что я просто не хочу, – как он уже позвонил папе и они обо всём договорились. Я разозлилась, но про себя.

После обеда мы вчетвером пошли в бассейн. Джинджер мне пришлось оставить в квартире, потому что в бассейн с собаками нельзя. Купальник я к дедушке не захватила, так что мне пришлось сидеть на лавочке, пока они все плавали. Маргарет сказала, ей ужасно жаль, что у неё нет купальника, который она могла бы мне одолжить.

– Мои тебе, боюсь, не подойдут. – Думаю, она пыталась пошутить, потому что сказала она это с улыбкой.

Не знаю, кому вообще могли бы подойти купальники Маргарет, кроме неё самой. Фигура у неё из тех, какие в каталогах называют «зрелыми», но она, похоже, совершенно этого не замечает, как и россыпи крошечных голубых венок на бёдрах внутри и снаружи. Бабуля Фрида не была зафтиг, но ей хватало хорошего вкуса носить стильный «купальник-платье» – цельный и с юбочкой. Разумеется, бабулин купальник никогда не бывал в воде, а Маргарет в своём проплыла по дорожке туда-сюда сорок два раза.

Итан учился нырять, а дедушка его тренировал. Потом они подошли и сели рядом со мной. Мне хотелось узнать, был ли приезд Итана запланирован заранее, задолго до того, как мне о нём сообщили. И я спросила, была ли у него пересадка в Атланте. Он ответил, что да. Тогда я сказала:

– На моём рейсе из Атланты было семь несопровождаемых несовершеннолетних.

Он улыбнулся.

– На моём – только пять. Наверно, я летел немножко позже, чем большинство.

– А билет тебе заранее покупали? – спросила я.

– Да, – ответил он. – А что?

– Просто любопытно, – сказала я. Я не стала объяснять, что именно мне любопытно. И добавила: – Когда летишь с домашним животным, нужно всё планировать заблаговременно. Я очень волновалась за Джинджер, это было самое плохое в моём полёте. Ей пришлось лететь в багажном отделении. Нам посоветовали дать ей транквилизатор и поместить в переноску. Джинджер никогда раньше не давали успокоительное, и она потом целую неделю ходила сонная. Только сейчас стала похожа на себя нормальную. Я ей пообещала, что больше не буду так делать.

– А как же ты повезёшь её обратно?

– Я с ней поговорю. Попрошу вести себя тихо, чтобы не пришлось давать ей транквилизатор.

– Может, ты просто дала слишком большую дозу?

– Может. Но я не хочу экспериментировать. Она прекрасно перенесёт полёт. Джинджер – гениальная собака.

– Я читал про интеллект животных. Самая умная порода собак – бордер-колли.

– Джинджер не вошла бы в список пород. Она – помесь. Как я.

– А ты какая помесь?

– Еврейско-протестантская, – сказала я.

– Это хорошо, – сказал он. – Это как с сортами кукурузы. Гибридные сорта лучше всех. Есть такое понятие – гибридная сила.

Я решила, что это комплимент, но благодарить не стала.

– А ты тоже гибрид? – спросила я.

– Вот уж нет. Если в моей семье и есть намёк на гибридизацию, то вот он, прямо перед тобой, – сказал он, показывая на Маргарет. – Бабушка Дрейпер – чистопородная протестантка, а Иззи – чистопородный еврей. Но размножаться они не собираются.

Думаю, что я покраснела.

Маргарет руководила группой из пятнадцати лицензированных волонтёров. Это означало, что, если она не могла выйти на патрулирование, любой из них мог её заменить. Но перемещать или выкапывать гнездо после того, как черепашата вылупятся, волонтёрам разрешается только под присмотром Маргарет. В тот вечер в выкапывании приняли участие все пятнадцать её подопечных плюс друзья и другие заинтересованные лица. Как только гуляющие по пляжу заметили наше нависание над гнездом, они тоже стали подходить и нависать, с большим воодушевлением. Все охали и ахали, и как минимум раз в три минуты кто-то в той или иной форме выражал восхищение чудесами живой природы. Четыре человека сказали: «Потрясающе». Итан не охал, не ахал и не говорил «потрясающе». Он спокойно и терпеливо наблюдал, словно оператор «Нэшнл джиогрэфик». Мой папа нависал вместе с остальными и дважды сказал «потрясающе». Нависание стало его любимым времяпрепровождением.

Черепаший патруль пристально наблюдает за всеми гнёздами на своих маршрутах и знает, когда черепашатам пора вылупляться, а иногда ему даже везёт именно в этот момент оказаться возле гнезда. Когда только что вылупившиеся черепашки прокладывают себе путь по песку к воде, они похожи на компанию заводных игрушек, сбежавших из магазина. Наблюдать за вылуплением черепашат интереснее, чем выкапывать гнездо после того, как они уже вылупились и остаётся только произвести учёт и убедиться, что на месте кладки не осталось никого живого – и ничего, что когда-то было живым. В старые добрые времена я тоже охала и ахала при выкапывании, но в тот вечер это было примерно так же увлекательно, как ждать, пока красный свет светофора сменится зелёным.

Маргарет, словно гордая родительница, наблюдала, как дедушка Иззи выкапывает гнездо. Надев резиновую перчатку, он погрузил руку в гнездо аж до подмышки и извлёк:

96 пустых яичных скорлупок

4 нетреснувших целых яйца

1 мёртвого черепашонка

3 черепашат, которые вылупились наполовину, но были мёртвые

1 черепашонка, который вылупился наполовину, но был живой

2 живых черепашат.

Маргарет всё это записала в полевой журнал, ещё раз пересчитала и наконец сказала, что учёт окончен.

Дедушка выпустил обеих живых черепашек на песок. Все выстроились в шеренги по обе стороны от них и смотрели, как они чешут к воде.

Черепашата почти всегда вылупляются ночью и сразу направляются на свет. В норме этот свет – это горизонт. Но если ночью светятся окна какого-нибудь отеля или высотки на берегу, то черепахи направятся туда, на яркие огни цивилизации, и могут так и не добраться до океана. Они не находят еды и умирают. Черепахи – животные необучаемые. Размер мозга у них в диапазоне от мини до микро.

Когда двое черепашат добрались до воды, все зааплодировали, а папа в третий раз сказал «потрясающе».

Маргарет осмотрела наполовину вылупившегося живого черепашонка и провозгласила:

– Я решила оставить его себе.

Судья, присяжные и адвокат в одном флаконе.

Папа спросил, что теперь будет с черепашонком, и Маргарет объяснила:

– Несколько дней – и он оклемается. Мы устроим его в безопасном месте, прохладном и тёмном, в кладовке, а когда будет готов – выпустим, вечером, после заката.

Папа мог бы и меня спросить. Я, между прочим, получила высший балл за тот доклад.

Когда черепашата вылупляются из яиц – а яйца эти круглые, размером с шарик для гольфа, – они сами сжаты в шарик, который как раз помещается в яйцо. Проломив скорлупу, они три дня проводят в песке, в яме, потом распрямляются. Иногда черепашонок умирает, не успев выбраться из скорлупы. Сосчитав таких черепашат, их выбрасывают вместе с теми, которые умерли, так и не вылупившись, и с пустыми скорлупками. Если волонтёры решат, что недовылупившийся черепашонок скорее жив, чем мёртв, и у него хорошие шансы на выживание, то его забирают из гнезда домой и дают приют, пока он не окрепнет, а потом выпускают на песок.

– Мы никогда не подносим их к воде, – объяснила Маргарет. – Они должны сами пройти по своему родному песку. Мы думаем, что при этом у них в мозгу запускается какой-то механизм – и срабатывает через двадцать пять лет, потому что черепахи возвращаются откладывать яйца на тот самый пляж, где появились на свет.

Слушая объяснения Маргарет, я думала о том, как моя мама вернулась в Нью-Йорк. День рождения у неё двенадцатого сентября; может, её потребность вернуться в нью-йоркскую осень вызвана тем, что механизм, который запустился у неё в мозгу при рождении, теперь сработал?

Дома дедушка отнёс ведёрко с живым недовылупившимся черепашонком в кладовку, и мы все сели пить молоко с печеньем. Печенье было «Орео». Вот бабуля сама испекла бы ру́гелах. А Маргарет даже не знала, что такое ругелах, пока дедушка Иззи не познакомил её с этими рулетиками в магазине кошерных деликатесов. С бубликами-бейглами она уже была знакома, потому что бейглы завоевали популярность даже в тех местах, где о них раньше и слыхом не слыхали.

Маргарет ругелах понравились, но ясно было, что у неё нет ни малейшего намерения учиться их печь. Дедушка Иззи, который, как и все мы, обожает ругелах и «бабку», уже привык к «Энетенманну» и «Орео». Я спросила Итана, знает ли он, что такое ругелах. Он не знал. Знать, что такое ругелах, – привилегия тех, кто родился в смешанной семье. Гибридная сила.

Пока мы так сидели, дедушка Иззи предложил папе привезти меня завтра пораньше, чтобы я могла пойти на утренний черепаший обход вместе со всеми.

А Маргарет сказала:

– Аллен, а может, и вы с нами прогуляетесь? Вашей ноге это пойдёт на пользу.

Папа сломал ногу в день дедушкиной свадьбы, и нога всё ещё не зажила. Маргарет предположила, что выздоровление тормозится из-за папиного настроения. К моему огромному удивлению, папа с этим согласился.

– А Джинджер? – спросила я.

– И Джинджер, – сказал дедушка Иззи. – Главное, держи её на поводке, как в старые добрые времена.

Я начала было говорить, что Джинджер выросла и теперь ненавидит поводок, но глянула на папу и умолкла на полуслове. И вот так, с выражения папиного лица и с моей недоговоренной фразы про поводок, началась вторая серия наших традиционных черепашьих обходов.

Мы с папой выезжали рано утром, встречались на пляже с Маргарет, дедушкой и Итаном и совершали черепаший обход. Потом ехали к дедушке, там папа переодевался в деловой костюм и отправлялся на работу. Если время позволяло, он с нами завтракал. Если нет, мы вчетвером завтракали без него. Обычно мы смотрели конец утреннего шоу, потом спускались в бассейн.

У дедушки с Итаном шло неофициальное соревнование – кто больше раз проплывёт туда-обратно. Я в нём не участвовала. Я совершала короткий заплыв, вылезала из воды, садилась на бортик и читала, а дедушка учил Итана нырять. Он и меня предлагал научить, но я не захотела.

Однажды днём мы поехали в кино. На улице стояла страшная жара, солнце слепило глаза. В кино было прохладно и темно, а потом мы снова вышли на слепящее солнце. День получился трёхслойный, как сэндвич. Итан, обычно молчаливый, после фильма много говорил о ракурсах съёмки и о фоновой музыке, а игру актрисы назвал «утончённой». Раньше я никогда в жизни не слышала, чтобы мальчик употреблял слово «утончённый».

У папы были билеты на мюзикл «Призрак оперы». Настоящее бродвейское шоу, только на гастролях. Когда папа покупал билеты, он ещё не знал, что приезжает Итан, и потому купил только четыре билета. А как только узнал, сразу стал звонить в кассу, чтобы приобрести ещё один, но билетов больше не было. Тогда папа любезно предложил отдать свой билет, но дедушка Иззи и Маргарет даже слышать об этом не желали. Маргарет сказала, что она останется дома, а дедушка – что без неё и он не пойдёт.

Я ожидала, что Итан тоже из приличия скажет, что останется дома. Но он промолчал. Конечно, Итан вообще в основном молчит. Даже когда бывает необходимо что-то сказать, Итан смолчит – в этом на него можно твёрдо рассчитывать. Но когда встал вопрос, кто пожертвует походом на шоу, Итан молчал особенно молчаливо, и это был тонкий намёк на то, что на самом деле он хочет пойти. В последнюю минуту проблема решилась сама: у одного из папиных клиентов оказался лишний билет, и папа тут же его перехватил.

Мы все встретились в театре. Итан заранее настоял на том, что на отдельном месте будет сидеть он, уверяя, что ничего не имеет против. Это отдельное место оказалось на три ряда ближе к сцене, чем наши, и ближе к центру, но я думаю, что Итан в тот момент этого не знал. Думаю, он просто хотел побыть один или, точнее говоря, без нас. В антракте Итан купил сувенирную программку за десять долларов, а после представления не меньше пяти раз поблагодарил моего папу за то, что тот раздобыл ему билет.

Папе нравилось, как складывался вечер. Из театра мы пошли в «Рэскал-хауз» есть мороженое с фруктами. Итан с трудом сдерживался, чтобы не листать всё время свою десятидолларовую программку. Мыслями он, похоже, всё ещё был в театре, потому что, когда официантка спросила, что ему принести, он ответил: «Там на сцене больше потайных дверок, чем у фокусника».

Папа даже напевал себе под нос, пока читал меню, и как только мы сделали заказы, он обрушил на наши головы сенсацию.

Он спросил Маргарет, можно ли внести его в список кандидатов на получение лицензии. Чтобы он мог подменять её или дедушку. Ведь его жизнерадостный комплекс, объяснил папа, тоже недалеко от пляжа, и, когда я улечу обратно на север, он может перейти в другую патрульную команду, ближе к дому. И он хочет тренироваться, чтобы потом самому возглавить черепаший патруль! Его цель – получить лицензию.

– Видишь, папа, я весь в тебя! – заключил он и похлопал дедушку Иззи по спине.

Маргарет сказала:

– Завтра же и начнём.

Она, должно быть, нарадоваться не могла на своих логгерхедов. С их помощью она заполучила моего дедушку, а теперь и папу.

Ну и пожалуйста. Мне было всё равно. У меня была моя Джинджер. Я предпочитаю иметь дело с животными, у которых есть мех и интеллект. Благодаря нашим долгим черепашьим прогулкам Джинджер стала поджарой и мускулистой. И ещё ласковее, чем прежде. Например, когда мы вернулись с «Призрака оперы», она радовалась мне, как лучшему на свете другу.

Из меня вполне мог получиться лучший друг, но никто, кроме Джинджер, этим не пользовался.

На следующий день после папиного сенсационного заявления они с Итаном, Маргарет и дедушкой вместе совершали черепаший обход пляжа – три поколения, связанные тесными семейными узами. Они шли впереди, обогнав нас с Джинджер, и я не пыталась их догнать. Наоборот, я замедлилась и шла у края воды, чтобы пинать волны, когда они набегали на берег. Мы с Джинджер отставали всё сильнее. Я увидела, что Итан остановился и поджидает нас. Но он нас не окликнул, и я притворилась, что не замечаю. Итан дождался, пока мы с Джинджер пройдём половину разделявшего нас расстояния, – как будто мы наполовину вылупились, – а потом я замедлила шаг ещё сильнее. Папа обернулся и крикнул Итану – не мне, – чтобы догонял. Итан посмотрел на нас с Джинджер, потом на них, подождал ещё секунду-другую и быстро зашагал вперёд.

Во вторник вечером мы наблюдали ещё одну вылупившуюся кладку. Это была «их» кладка. «Их» означало, что это гнездо Маргарет раньше перенесла на другое место. Как и в тот первый наш вечерний обход, в этой кладке тоже было сто семь яиц, но на этот раз все сто семь черепашат полностью вылупились. «Стопроцентный результат!» – закричал дедушка и обнял Маргарет. Потом поздравил Итана и папу. Мы с Джинджер стояли поодаль, потому что мне приходилось держать её на коротком поводке, чтобы она не вздумала гонять черепашат. Меня дедушка не обнял и не поздравил.

Потом мы все вернулись в дедушкину квартиру, и папа настоял, чтобы мы все отправились в кафе-мороженое и отметили это знаменательное событие. Маргарет слопала гигантскую порцию парфе с арахисом, ни разу не заикнувшись ни о холестерине, ни о калориях.

Я сидела на бортике бассейна и читала. После нашего утреннего черепашьего обхода Маргарет отправилась по своим волонтёрским делам в клуб садоводов, а дедушка Иззи – в библиотеку. Мы с Итаном должны были сами вернуться в квартиру и поесть, не дожидаясь их. Итан выполнил свою плавательную программу и вылез. Он сел на бортик над глубоким концом бассейна и стал болтать ногами в воде. Я пересела к нему и тоже опустила ноги в воду. Я заметила, что ключ у него – на лодыжке, на резинке, и ещё заметила, что на колечке с ключом брелок в виде гигантского моляра. Мне как дочери зубного гигиениста стало интересно, откуда у него такой брелок, и я спросила.

– От твоей мамы, – сказал он.

К такому ответу я оказалась не готова.

– От моей мамы? – переспросила я чересчур громким даже для улицы голосом.

– Ну да. Твоя мама же работает у доктора Гершома, правда?

– Вообще-то да.

– Она мне делала чистку, – сказал он.

Нет на свете ощущения неприятнее, чем когда кто-то почти целое лето что-то о тебе знает – и помалкивает. Даже если он что-то о тебе знает и обсуждает это с другими, это не так обидно, как если он знает – и не говорит тебе, что знает. Тебя мучает одна мысль: о чём он на самом деле думал всё то время, пока разговаривал с тобой, или гулял с тобой по пляжу, или плавал в бассейне, или бросал мячик твоей собаке. У меня было чувство, что всё это время за мной наблюдали. Подглядывали. Шпионили.

Сердце билось так, словно перекачивало целые галлоны крови, – и вся эта кровь бросилась мне в лицо. Я чувствовала, как пульсирует жилка на шее. Очень стараясь контролировать голос, чтобы он не дрожал, я сказала:

– Ты должен был сказать мне об этом. Не сейчас, а в самом начале. Воспитанный человек так бы и поступил.

А Итан сказал:

– Я не думал, что это важно.

Я выровняла дыхание и задала промежуточный вопрос:

– А твоя мама тоже знает доктора Гершома?

– Он наш семейный дантист.

– А Маргарет? Она тоже его знает?

– Я же сказал. Он наш семейный дантист. Бабушка Дрейпер – член семьи. До переезда во Флориду она тоже у него лечилась.

– Не говори со мной таким тоном, Итан Поттер.

– Каким тоном?

– Таким терпеливым и снисходительным, как будто я задаю тебе тупые вопросы. Это не тупые вопросы. Мне нужно знать, что ещё ты знаешь, чего я не знаю.

– Я же не знаю, чего ты не знаешь. Так откуда мне знать, что я знаю, чего ты не знаешь?

– А вот это реально тупой вопрос. Очень, очень тупой.

– Я так не считаю.

– Просто расскажи, что ты знал о моей маме, обо мне и о моём папе до того, как мы познакомились.

– Окей. Я расскажу, что я знал о тебе, если ты расскажешь, что ты знала обо мне.

– Ладно. Ты первый.

– Когда твоя мама сказала, что разводится с твоим папой и хочет переехать в Нью-Йорк, где она выросла, моя бабушка договорилась с доктором Гершомом.

– Маргарет… договорилась?

– О собеседовании насчёт работы.

– О собеседовании моей мамы насчёт работы у доктора Гершома?

– Но ведь мы же об этом и говорим – о том, что твоя мама работает у доктора Гершома.

– Мы говорим о том, что ты знаешь, чего я не знаю.

– Я же и пытаюсь тебе рассказать. Твоя мама сказала Иззи и бабушке Дрейпер, что хочет переехать в штат Нью-Йорк, и тогда бабушка договорилась с доктором Гершомом насчёт собеседования.

Я оставалась во Флориде с папой, пока мама летала на север подыскивать работу и дом. Никто – ни папа, ни мама, ни дедушка Иззи – никто не говорил мне, что Маргарет организовала маме собеседование с доктором Гершомом. Хотя Маргарет могла бы и сказать. А все остальные просто обязаны были сказать. Похоже, никому не пришло в голову, что мне вообще-то важно, где жить. Никому не пришло в голову, что мне важно знать, буду я проводить свою жизнь в Нью-Йорке, или во Флориде, или курсируя между этими двумя штатами.

В горле у меня пересохло. Я глубоко вдохнула – втянула в себя хлорный воздух бассейна – и спросила:

– Что ещё ты знаешь обо мне, про что я не знаю, что ты это знаешь?

Итан пожал плечами:

– Только то, что Ноа был шафером на свадьбе у бабушки и Иззи.

– Об этом всё человечество знает. Последний раз спрашиваю: что ты обо мне знаешь, о чём я не знаю, что ты это знаешь?

– Да ничего, в общем-то. Разве только то, что Ноа не говорил, какие классные твой папа и Иззи.

– Это то, чего ты не знаешь. А я спросила, что ты знаешь. – Жилка на шее так пульсировала, что, казалось, вот-вот прорвёт кожу.

– Я знаю, что ты сейчас сильно злишься, и я думаю, что теперь твоя очередь говорить, что ты обо мне знала.

– Ничего.

– Моя бабушка тебе ничего обо мне не рассказывала?

– Именно. Она ни слова о тебе не говорила. Даже не сказала, что ты приезжаешь, хотя у неё несколько раз была такая возможность.

И тогда Итан задал странный вопрос:

– А о Люке она что-нибудь говорила?

– О каком люке? Канализационном?

– О моём брате. Его зовут Лукас, сокращённо – Люк. Она что-нибудь о нём рассказывала?

– Ни слова.

Итан улыбнулся – скорее себе, чем мне.

– Ну что ж, – сказал он, – в искусстве молчания нам, Поттерам, равных нет.

– Твоя бабушка – Дрейпер, а не Поттер.

– Видишь? – сказал он, ухмыляясь. – Это умение передалось мне по обеим линиям!

До конца дня я с ним больше не разговаривала, и когда он пошёл из бассейна домой обедать, я с ним не пошла. Я подумала, что ему будет полезно узнать, каково это – быть потребителем молчания, а не поставщиком.

Теперь мне было очевидно: именно Маргарет устроила так, чтобы моя мама уехала от папы. Маргарет Даймондстейн, бывшая Дрейпер, помогла моей маме переселиться в Нью-Йорк. Она переселяет черепах из одного гнезда в другое. Она переселила дедушку Иззи из Сенчури-Виллидж. А сейчас она помогает моему папе получить лицензию – и к следующему черепашьему сезону переселит его на другой пляж. Маргарет Даймондстейн, бывшая Дрейпер, которая всюду суёт свой нос.

Я не хотела, чтобы Маргарет совала нос в мою жизнь. Я не хотела больше иметь с ней дела. А это означало – больше никаких прогулок по пляжу. Никаких бассейнов и завтраков. Никаких черепашьих обходов.

Ни одного черепашьего обхода. Больше. Никогда.

Я просто перестану это делать. И не скажу ей почему.

Никогда.

Когда папа за мной приехал, я всё ещё сидела у бассейна. Я вернулась в дедушкину квартиру, а они все пошли на пляж проверять гнездо. Я приняла душ, оделась и смотрела на них с балкона, прижавшись к стене, чтобы они меня не заметили. Джинджер поскуливала, показывая мне, что хочет туда, к ним, вниз, но я решила, что по крайней мере моя собака должна быть рядом со мной – и на моей стороне.

Я хотела уехать от папы. Я хотела домой, в осень.

В тот вечер, когда мы с папой возвращались в его жизнерадостный комплекс, я спросила, знает ли он, что это Маргарет устроила маму на работу.

– Да, знаю.

– Мог бы и сказать.

– Я не думал, что это важно.

– Почему все решают за меня, что важно, а что неважно? Мне это важно! Ты считаешь, это правильно, что ты знаешь, Итан знает, а я не знаю?

– Я не знал, что Итан знает.

Вот и всё, что он сказал. Я подождала – может быть, он что-то добавит, или извинится, или просто скажет, что я права, – но он промолчал. Мой папа, как Итан, знает толк в молчании. Мама всегда говорила: «Твой папа – не самый общительный человек на свете». Она это говорила не раз и не два. Бывало, что и не раз и не два в день. Я была рада, что решила не ходить больше на черепашьи обходы и не сообщать никому об этом решении.

Наутро, когда папа постучался ко мне, я была ещё не одета. Он крикнул через закрытую дверь:

– Давай скорее, а то опоздаем.

Я ничего не ответила. Тогда он приоткрыл дверь и сказал в щёлочку:

– Надя? Надя, с тобой всё в порядке?

– Я не иду, – сказала я.

– Что случилось? Ты себя плохо чувствуешь?

– Нормально. Просто решила остаться.

– Но почему?

– Неважно.

Папа подождал у двери, надеясь, что я что-то объясню, но я молчала. Я хотела, чтобы от моего молчания он почувствовал себя таким же несчастным, как я. Он поколебался, потом вошёл ко мне, сел на край кровати. Он ничего не говорил. Он нависал. Я терпела сколько могла, потом поняла, что не выдержу больше ни секунды, и сказала:

– Ты знал, что в прошлом году я делала научный доклад о черепахах?

– Да, это я знал.

– Что-то я не заметила, чтобы в то время ты сильно интересовался черепахами.

– Наверное, у меня голова была занята чем-то другим.

В ушах у меня стучало так, что я еле расслышала его ответ.

– А я думаю, ты так заинтересовался черепахами, потому что Маргарет тебя пригласила.

– Отчасти поэтому, а отчасти потому, что у меня появилось время.

– Время на общение с ребёнком, – сказала я. Папа глубоко вздохнул, и вид у него сделался такой растерянный, что я чуть не передумала говорить всё, что собиралась сказать. Но всё-таки сказала: – Это твоё время на общение с ребёнком, и я решила не тратить его на черепашьи гуляния с Маргарет и её внучком. Ни сегодня, ни завтра, ни вообще никогда. Если ты хочешь ходить на эти обходы – пожалуйста, ходи. Ты и без меня получишь свою лицензию. Всё, что тебе надо, – это черепахи и Маргарет. – Я не только прервала своё молчание – я почти орала.

Папа глянул на часы. Больше всего на свете ненавижу, когда человек, разговаривая со мной, поглядывает на часы. Я это понимаю так, что ему важнее быть где-то в другом месте, чем говорить со мной.

– У меня через час встреча в офисе, – сказал он и опять глянул на часы.

– Наверняка очень важная, – сказала я.

– Да, важная, – ответил он.

Папа был так озабочен тем, чтобы успеть на свою встречу, что даже не заметил сарказма в моём голосе.

– Я сейчас позвоню Маргарет и скажу ей, что мы не приедем.

– Ты можешь ехать, – сказала я. – Поезжай. Не хочу, чтобы ты из-за меня пропускал обход. А то ещё лицензию не получишь.

– Но я никак не смогу успеть и туда, и на мою встречу.

– Ты намекаешь, что это из-за меня ты опоздал на черепаший обход?

– Нет, нет. Но… да. – Он выглядел растерянным. – В смысле да, из-за нашего разговора я пропустил обход, но нет, это не то, что я пытаюсь тебе сказать. Ты знаешь, что я бы пошёл, если бы ты не отказалась. – Он снова посмотрел на часы. – Я позвоню Маргарет. И у нас с тобой останется время позавтракать, и мы поговорим обо всём этом. – Он шагнул к двери, потом обернулся и сказал: – Я не буду ей говорить, почему ты не идёшь.

– Нет, ты скажи. Мне плевать. Она же и так обо мне всё знает. Скажи ей! И завтракать я не буду. Я не голодна. – Я отвернулась и зарылась лицом в подушку.

Через пару часов зазвонил телефон. Я не стала поднимать трубку, ответил автоответчик. Это была Маргарет, она сказала, что, если я ей перезвоню, она за мной заедет. Я не перезвонила. Я повела Джинджер на прогулку вокруг поля для гольфа, которое примыкает к жизнерадостному комплексу. Когда мы вернулись, я увидела на автоответчике ещё одно сообщение. Я прослушала его. Это был дедушка Иззи, он просил меня позвонить. Я стёрла сообщение. Я немного посидела у бассейна и почитала, потом поднялась в квартиру поесть, потому что было время ланча, и тогда наконец съела хлопья, которые папа оставил на столе мне на завтрак. Пока я ела, он позвонил. Я снова не взяла трубку.

После еды я опять повела Джинджер на прогулку, а потом позвонила в авиакомпанию узнать, сколько будет стоить поменять билет, чтобы улететь домой пораньше. Тридцать пять долларов. Я посмотрела по телевизору три ток-шоу. Одно было про девушек, чьи мамы заигрывают с их парнями. Это было жалкое зрелище. Второе было про длинноволосых мужчин, говоривших, что они потеряли работу из-за того, что отказались стричься. Это тоже было жалкое зрелище. Третье было о людях с пирсингом на странных частях тела. У одной девочки было серебряное кольцо в пупке, у другой – серёжка-гвоздик с бриллиантом на кончике языка. Одна показывала пупок, другая – язык. Это было омерзительное зрелище. Телефон звонил ещё дважды. Первый раз это опять был папа, и в его голосе звучала тревога от того, что я не отвечаю. Второй раз это опять была Маргарет, она надеялась, что мы всё же приедем, потому что в ещё одном гнезде вот-вот вылупятся черепашата.

Я стёрла оба сообщения на автоответчике.

Не отвечать на звонки, но слышать, что говорят на том конце провода, – это было немного похоже на шпионство. Мне это нравилось.

Папа вошёл в квартиру с таким же измученным и нервным видом, как тогда, когда встречал меня в аэропорту.

– Где ты была?! Я звонил каждые двадцать минут.

– Я заметила.

Когда он спросил, почему я не отвечала на звонки, я сказала, что не думала, что это важно.

– Завтра я беру выходной, – сообщил он.

– И что ты собираешься делать? – спросила я. – Нависать?

– Что ты имеешь в виду?

– Ничего.

Ничего – это свинский ответ, но иногда не работает ничего, кроме «ничего».

– Я подумал, может, поедем в «Мир Диснея»? Тебе ведь там нравилось.

– А как же Джинджер? – спросила я.

– Хм, сейчас посмотрю, какие есть гостиницы для собак…

И тут зазвонил телефон. Папа поднял трубку. По тону его голоса я поняла, что это звонит дедушка Иззи и спрашивает, собирается ли папа на вечерний черепаший обход. Повесив трубку, папа спросил меня, хочу ли я пригласить Итана с нами в «Мир Диснея». Я ушам своим не верила. Неужели он действительно меня об этом спросил? Я просто молча уставилась на него.

– Ну, – пробормотал папа, – ему вроде так понравился «Призрак оперы», и я подумал, что ему понравится и…

Я продолжала молча смотреть. Папа прокашлялся.

– Если тебе не по душе идея позвать Итана, может, пригласишь кого-нибудь из старых друзей?

Он буквально умолял меня кого-то пригласить. Без черепах мой отец просто не представлял, что со мной делать.

Хотя «Мир Диснея» всего в двух часах езды от его дома, папа решил, что веселее будет остановиться на ночь в одном из диснеевских тематических отелей. Он позвонил, заказал нам номер, и мы разошлись по комнатам паковать сумки.

В тот вечер на побережье налетел северо-восточный ветер. Тридцать пять миль в час, порывы до пятидесяти. Прибрежные области затопило, а это означало, что шоссе, лежащие в низинах, съезды с них и многие боковые дороги будут перекрыты. А это, в свою очередь, означало, что на федеральных автострадах тянучка превратится в полноценную пробку. Прежде чем отправиться спать, папа предложил выезжать не в самую рань, а, наоборот, попозже, когда закончится утренний час пик.

Телефонный звонок раздался в полночь. Папа приоткрыл мою дверь и велел тоже поднять трубку. Звонил дедушка Иззи.

– У нас чрезвычайная ситуация, – сказал он умоляющим голосом. – Наших малышей наверняка раскидает ураганом по берегу. Завтра очень рано, до рассвета, надо их собрать. Пока до них не добрались птицы. Мы с Маргарет подумали: хорошо бы вы приехали сейчас, чтобы начать завтра пораньше. Потому что утром вы просто не доедете.

Дедушка говорил так искренне, так взволнованно, так беспокоился о черепахах, был так уверен, что мы откликнемся на его зов о помощи… Всё ясно: папа не сказал ему, что я больше не пойду ни на какие черепашьи обходы. Так что теперь я ждала – интересно, как же папа ему откажет. Но папа делал то, что получалось у него лучше всего: хранил молчание.

Дедушка сказал:

– Надя, детка, ты меня слышишь? Ты тут?

– Я тут, дедушка…

– Ты понимаешь, что случится, если мы их не соберём? Вы ведь приедете?

– У нас с папой были свои планы…

– Какие планы, лапушка? Ты ведь не хочешь, чтобы черепашат разбросало по берегу и они погибли? Это ведь совсем малыши, Надя. Им нужна помощь.

– Мы с папой собирались в «Мир Диснея»…

– Ты хочешь поехать в вымышленный мир мистера Уолта Диснея, в то время как можно наблюдать реальную работу Матери-Природы?

Я не удержалась от улыбки. Дедушка Иззи всегда называет «Мир Диснея» «вымышленным миром мистера Уолта Диснея».

Потом он сказал:

– Надя, нам с Маргарет нужна твоя помощь. И черепашатам тоже. Иногда один вид должен помогать другому выжить. – Это он извинялся за то, что не рассказал мне о вмешательствах Маргарет в нашу жизнь.

Я не знала, что сказать. Но тут наконец заговорил папа:

– Пусть Мать-Природа позаботится о черепашатах. Они сами справятся.

Но я знала, что не справятся. И я сказала:

– Дедушка, я поговорю с папой и потом перезвоню.

Я повесила трубку и вышла в гостиную. На папе была пижама. В полосочку. Никогда ещё не видела, чтобы папа сидел в гостиной в пижаме в полосочку.

Он сказал:

– Надя, не беспокойся о черепашатах.

Я объяснила:

– Понимаешь, когда они разбросаны по берегу, их очень легко заметить. Птицы их съедят.

– Всех не съедят.

– А которых не съедят, те заблудятся.

– Но ведь прилив вернётся и унесёт все водоросли – вместе с черепашками – обратно в океан. – Папа улыбнулся. – Что выносит на берег, то уносит обратно. Это не философское изречение, Надя, это просто факт.

– Они заблудятся в океане.

– Заблудятся? Океан – их родной дом.

– Они заблудятся в океане, – повторила я.

– Надя, как такое может быть?

– Чтобы понять, как такое может быть, нужно хорошо понимать черепах.

– Вряд ли я их хорошо понимаю.

– Вот я и сказала дедушке, что поговорю с тобой.

Папа сидел на диване; в этой своей пижаме в полосочку он выглядел тут как инородное тело. Он кивнул – медленно, вдумчиво, – и я поняла, что он будет слушать внимательно и что я сумею ему всё объяснить.

– Всё начинается, – сказала я, – в тот самый миг, когда черепашата вылупляются и чешут по песку к свету на горизонте. Как только они добираются до воды, ими овладевает плавательный инстинкт. Они ничего не едят – они только плывут и плывут, как безумные, пока не доплывут до Саргассова моря. Там они останавливаются, и тогда-то Мать-Природа выключает механизм «плыви-как-безумный» и включает механизм «ешь-и-расти». И следующие пять-десять лет они торчат в Саргассовом море и питаются мелкими морскими обитателями, которые живут в слое саргассовых водорослей. Сегодня, когда ветер вынес эти водоросли на берег и разбросал, в них наверняка множество черепашек – ещё юных. Они считают эти водоросли своим домом, и вот вместе с этими домами их и выкинуло на берег.

Я сделала паузу и пристально посмотрела на папу, а он пристально посмотрел на меня.

– Ты слушаешь? – спросила я.

Папа кивнул. Тогда я продолжила:

– И вот тут начинается трагическая часть. Даже если прилив действительно смоет их обратно в воду, они не смогут попасть домой, потому что, когда механизм «плыви-как-безумный» отключается – он отключается навсегда. У черепах нет ни аварийного энергоблока, ни предохранителя, который можно было бы экстренно включить. И вот они снова в воде, но на этот раз без механизма, который заставлял их плыть на восток. Вот почему они заблудятся и потеряются. Они проголодаются, у них разыграется аппетит, но они будут находиться не там, где могли бы утолить голод, и не будут знать, как туда попасть, потому что не умеют заново заводить свои внутренние часы. Они не найдут свой дом. Не найдут пищу. Они ослабнут от истощения, и их съедят.

Мой отец ни разу не посмотрел на часы – ни на свои наручные, ни на те, что стояли на столике у дивана. В нём включился механизм «слушай-и-запоминай», и его внутренние часы неустанно тикали. Я изучала своего отца, сидевшего в голубой полосатой пижаме на светло-сером диване. В нашей жизни разыгрался шторм, который поднял папу, закружил и перенёс куда-то в незнакомое место. И меня тоже. Меня тоже подняло, закружило и швырнуло неизвестно куда. Меня тоже выбросило на берег. И кто-то должен был переместить нас в безопасное место.

– Когда дедушка говорит, что мы соберём черепах, он имеет в виду, что мы их всех-всех отыщем и сложим в вёдра. А потом отвезём в «Морской мир». Когда шторм утихнет, их повезут за пятьдесят миль от берега, в Саргассово море.

Папа улыбнулся:

– Подвезут.

Джинджер потёрлась о мои коленки. Я в ответ её погладила.

– Да, – сказала я, – подбросят.

Не сказав больше ни слова, мы пошли каждый в свою комнату, папа и я, – одеваться. Пока мы бежали к машине, дождь хлестал как сумасшедший, а ветер дул так, что от зонтиков не было никакого прока – их выворачивало наизнанку. Я открыла заднюю дверцу для Джинджер, и она запрыгнула на сиденье. Мы с папой даже за эту короткую пробежку успели вымокнуть до нитки, а Джинджер расположилась на заднем сиденье, вывалив язык и тяжело дыша, и пахла мокрой собакой, каковой она, в сущности, и являлась.

Дождь барабанил по машине, дворники метались туда-сюда, но не справлялись с потоками на ветровом стекле. На дороге перед нами было всего несколько автомобилей, ни один из них мы не стали обгонять – не только потому, что опасно, но и потому, что красные огоньки их задних габаритных фонарей служили нам ориентиром. Встречные машины обдавали нас водой выше капота. Папины руки крепко стискивали руль.

Эти северо-восточные шквальные ветры приносят с собой ливни, которые тянутся на много миль, с краткими просветами. В одном таком просвете папа чуть отклонился назад и спросил:

– А что делают черепахи, когда проведут свои пять-десять лет в Саргассовом море?

– Плывут на Азоры и какое-то время питаются донными организмами.

– А потом?

– А потом вырастают. Лет в двадцать пять они спариваются. Самки выходят на берег и откладывают яйца – на том самом берегу, где сами вылупились, – и немедленно возвращаются в море, и в следующий раз выходят на берег только через два, а то и три года, когда снова готовы откладывать яйца. А самцы вообще никогда.

Папа сказал:

– Ты кое-что упустила, Надя. Когда они покидают Саргассово море, им десять лет, а когда спариваются и откладывают яйца – им двадцать пять. А что они делают пятнадцать лет между Азорами и спариванием?

До меня дошло, и я расхохоталась. Мы снова въехали в шквальный ветер с ливнем, и папа вёл машину так сосредоточенно, что я даже не была уверена, что он ждёт от меня ответа.

– Ну так что же? – спросил он.

– У них включается ещё один механизм.

Он отвёл взгляд от дороги на столько секунд, сколько требовалось, чтобы повторить:

– Ну так что же они делают?

– В эти годы – после того как они покидают свою вторую родину и до того как вернутся на родной пляж – они путешествуют туда-сюда. Год за годом, туда-сюда по Атлантике, летом – на север, зимой – на юг. Но ты и так это знал?

– Не то чтобы знал наверняка, но у меня было подозрение.

Я не сдержала улыбки:

– А насчёт меня у тебя было подозрение?

– Некоторое время, – сказал он и отвёл взгляд от дороги на столько секунд, сколько требовалось, чтобы улыбнуться мне в ответ. – Но сейчас – нет.

– А я, значит, буду делать то же самое, только наоборот. Зимой – на север, летом – на юг.

– Точно, – подтвердил он. – А в промежутках, может быть, будут моменты, когда тебя или меня нужно будет куда-нибудь подбросить.

– Да, – ответила я. – Будут моменты.

3

Первая учительская работа миссис Олински была в начальной школе, директриса которой требовала, чтобы шестиклассники выучивали наизусть не менее четырнадцати стихотворных строчек в месяц, а пятиклассники знали назубок таблицу умножения до двенадцатью двенадцать; а на Валентинов день разрешала обмениваться валентинками, только если имена на конвертах подписаны без ошибок и аккуратно. Никто не рисовал на стенах, никто не жевал жвачку, никто не бегал по коридорам и не толкался. Каждый месяц проводилась проверка шкафчиков, и никто не забывал смывать за собой в туалете.

Директрису звали Маргарет Дрейпер.

За два года до того, как Маргарет Дрейпер вышла на пенсию, школьная система в районе была реорганизована и шестиклассники оказались в средней школе вместо начальной. Раньше шестой класс был последним в начальной школе, а теперь стал первым в средней. Но это по-прежнему был класс, в котором дети получали достаточно знаний и навыков, чтобы потом ими пользоваться. Это по-прежнему был класс, в котором дети умели складывать, вычитать, умножать, делить и читать. Главное – читать, по-настоящему. Не просто разбирать слова, а вникать в смысл.

Миссис Маргарет Дрейпер, которая никогда не называла себя «педагогом» или «работником сферы образования», была очень хорошей учительницей и директрисой. Но с тех пор, как она начала свой трудовой путь в роли учительницы начальной школы, и до момента, когда она вышла на пенсию, будучи уже директрисой средней школы, прошли годы, и шестой класс изменился, а шестиклассники изменились ещё сильнее. Шестиклассники перестали спрашивать: «Что из этого следует?» и начали говорить: «Ну и что?» Она не жалела, что уходит на пенсию.

В первое лето после того, как Маргарет Дрейпер вышла на пенсию, Эва-Мари Олински прекратила преподавание. Это было то самое лето, когда она попала в автомобильную аварию. Много-много месяцев после аварии миссис Дрейпер поддерживала связь со своей молодой коллегой миссис Олински. Они обе теперь были вдовами и часто виделись.

Когда Маргарет переехала во Флориду, они продолжали поддерживать связь – в виде открыток на Рождество и переписки по поводу важных событий. Так что миссис Олински знала основные факты жизни Марджи. Знала, что она переехала в Сенчури-Виллидж, что она вышла за Иззи Даймондстейна, знала о её обходах, о её черепахах.

Знала миссис Олински и то, что Итан Поттер – внук Маргарет Дрейпер, хотя сама Марджи почти ничего о нём не рассказывала. Оказавшись классной руководительницей Итана Поттера, Эва-Мари не задала Марджи ни единого вопроса об Итане, а Итану – о Марджи. Она хотела сама открыть для себя Итана, поэтому внимательно его изучала. Может быть, внимательнее, чем остальных.

Итан был умён; Итан умел мыслить независимо; Итан по-прежнему задавался вопросом «Что из этого следует?» вместо «Ну и что?».

И когда миссис Олински решила, что Итан должен войти в её команду, она не сказала об этом Марджи, да и никому, если уж на то пошло.

* * *

Главный уполномоченный по вопросам образования штата Нью-Йорк с улыбкой зачитал следующий вопрос:

– Несколько городов в штате Нью-Йорк ассоциируются с именами знаменитых женщин, сыгравших важную роль в американской истории. Я называю город; вы говорите мне, чем он прославился, и называете имя женщины, с которой он связан. Можно выбрать три города из четырёх. Если вы отвечаете на все четыре вопроса, получаете два дополнительных очка. Если вы решите отвечать только на три вопроса из четырёх, то вторая команда имеет право ответить на четвёртый и, если ответит правильно, получит одно очко. Вот названия городов: Сенека-Фоллз, Хомер, Рочестер и Оберн.

Едва он успел договорить, как Итан нажал на кнопку.

Да.

Итан Поттер знал ответы на все четыре вопроса.

Да, да, да и ещё раз да.

* * *

Итан едет в автобусе

Я всегда еду дольше всех. Потому что живу дальше всех от школы. Сажусь в школьный автобус первым, а выхожу последним. Так было всегда. Автобус – худшая часть школьного дня. Так было всегда. Из дома в школу – плохо, из школы домой – ещё хуже.

В первый день нового учебного года я, как обычно, поднялся в автобус, кивнул водителю – миссис Коршак – и прошёл в конец салона. В самый конец. Неписаное правило гласит, что место, которое ты выбираешь в первый день, становится твоим по умолчанию – если, конечно, ты не бесишься так сильно, что миссис Коршак заставит тебя пересесть. Я выбрал заднее двойное сиденье в ряду за водителем. На соседнее место я поставил рюкзак и как можно небрежнее забросил на него ногу. Если повезёт – а в предыдущие два года мне везло, – то другие, садясь в автобус, будут выбирать места, которые выглядят посвободнее; а мне хотелось так и сидеть одному весь год.

Я знал все до единой остановки на маршруте. Каждый дом, каждое дерево и каждый куст, каждую выбоину на дороге. Мой папа гордится, что Поттеры жили в округе Кларион ещё до того, как Эпифания стала городом.

В музее округа Кларион есть нечёткая, выцветшая фотография моей прапрапрабабушки. Музей – в главном зале старой школы, которую местное историческое общество спасло от сноса, объявив историческим памятником. Эта моя прародительница шагает маршем следом за Сьюзен Браунелл Энтони, ведущей женщин к избирательным урнам в Рочестере. На этой фотографии моя прапрапра в «блумерсах» – так называли женские шаровары, которые изобрела Амелия Дженкс Блумер из города Хомер, штат Нью-Йорк; а женщин, которые добивались для себя избирательного права, называли суфражистками. Но моя трижды пра получила не избирательное право, а арест и штраф.

Фотографы не запечатлели прапрапрабабушку на первой конференции движения за равноправие женщин. Но она там была. В семейном архиве, который бабушка Дрейпер, переезжая во Флориду, передала моей маме, есть письмо от прапрапрабабушки, отправленное из Сенека-Фоллз и датированное 1848 годом.

Мои предки по обеим линиям были фермерами и учителями с тех самых пор, как на свете существуют трактора и классные доски, а материнская линия вдобавок отмечена ещё и несколькими поколениями сильных женщин.

В августе, когда я гостил у бабушки Дрейпер во Флориде, пришло сообщение из школы, что моей классной руководительницей в шестом классе будет миссис Олински. И если только это не какая-то из учительниц сменила фамилию на Олински в результате бракосочетания или чего-нибудь в этом духе, то, значит, в средней школе города Эпифании появился совершенно новый человек. Я на это надеялся. Учитель, который не знает, что у меня есть старший брат, – хоть какое-то разнообразие.

Единственный недостаток Лукаса состоит в том, что у Лукаса нет недостатков. Он само совершенство, он гений, он великий спортсмен и он всегда делает что-то сногсшибательное и/или небывалое. Половина населения Эпифании убеждена, что имя Люка Поттера со временем станет нарицательным существительным, вроде клинекса или памперса. А вторая половина – что оно станет глаголом, вроде «отксерить». И если когда-нибудь кто-нибудь скажет: «Люкни мне, пожалуйста, эту информацию», – значит, информация будет идеально структурирована, занесена в анналы и положена на музыку.

Люк старше меня на шесть лет. Сейчас он в университете, но это ничуть не убавило восторгов. Он уже превратился в миф, в легенду, в фольклорного персонажа, вроде Пола Баньяна – великана-дровосека, или Дэви Крокетта, который с сорока ярдов попадал из мушкета в лезвие топора, так что пуля раскалывалась надвое. А поскольку я тоже Поттер, но не Лукас, то все эти шесть лет, начиная с подготовительного класса, я вызывал разочарование у всех учителей.

Автобус, покачиваясь, ехал по извилистым улочкам Фермы – микрорайона, в который превратили зе́мли Силлингтонов. Последняя из сестёр Силлингтон умерла и завещала земли университету. Университету не нужна была ферма, поэтому он продал землю девелоперской компании, которая построила дороги, тротуары, проложила канализацию, разбила всё это на участки и перепродала застройщикам. У каждого из участков есть название. Этот назвали Фермой. Всё равно что назвать аквариум в «Мире Диснея» Атлантическим океаном.

Никому из эпифанцев не нравилось, что землю Силлингтонов раскромсали на кусочки. Моих родителей, к примеру, это возмущало. Мама говорит, что, если людям нравится жить в месте, где каждое деревце и каждый кустик посажены ландшафтным дизайнером, почему бы им вообще не поселиться в «Мире Диснея»? Она всегда объезжает этот микрорайон десятой дорогой, как будто это свалка токсичных отходов. Людей, живущих в Ферме, она называет они. Она считает, есть огромная разница между ними и нами, между «жить на ферме» и «жить в Ферме». Для них всё, что связано с фермой, – это мода, а не живая жизнь. Им, возможно, иногда приходит в голову, что молоко дают коровы, но всё же они предпочитают думать о молоке как о вторично переработанной траве.

Я смотрю на это так: различие между фермерами и жителями богатых пригородов определяется их отношением к грязи. Они полагают, что Землю, которая планета, нужно уважать и беречь, а земля, которая почва, – это грязь. Фермер любит грязь. Житель богатого пригорода любит, чтобы грязи не было. Для фермера почва – это рабочий слой земли, поэтому грязь – такая же неотъемлемая часть жизни, как навоз. И то и другое не слишком приятно, но необходимо.

Когда автобус подобрал последних пассажиров с последней остановки Фермы, я убрал ногу с рюкзака. Ступня затекла и казалась очень тяжёлой. Я поставил её на пол и прислушивался к мелким уколам, пока кровь поднималась вверх, куда ей положено. Потом я потряс ногой – совсем легонько, чтобы не привлекать к себе внимания, – и, повернувшись спиной к проходу, стал глазеть в окно. Глазеть я умею отлично. И слушать тоже. Глазеть и слушать – эти умения хороши для церкви, но беседу они убивают на корню.

Вместо того чтобы вернуться на шоссе, которое тянется вдоль озера, автобус вдруг повернул налево и покатил по Грамерси-роуд – дороге, которая идёт вдоль Фермы; это последняя дорога в радиусе двух миль, где разрешено движение общественного транспорта. Что, только я один заметил, что автобус собирается делать остановку, не предусмотренную расписанием? Единственный дом здесь – это как раз особняк Силлингтонов. В нём никто не живёт. Дом, отданный университету вместе с фермой, был в плачевном состоянии, и университет хотел его снести, но, поскольку это старейший фермерский дом в округе Кларион, его спасло то же самое историческое общество, которое спасло и старую школу. Это огромный сельский дом с множеством разнообразных пристроек – просто-таки выставка запоздалых идей, приходивших в чьи-то головы, когда дом давно уже был построен. Лет примерно сто назад кто-то окружил его террасой с таким количеством деревянных резных украшений, что она похожа на кружевной воротник. Главная достопримечательность первого этажа – столовая, которая тянется через весь дом, от главного входа до дальней стены, потому что в те дни, когда угодья Силлингтонов были фермой, миссис Силлингтон кормила всех работников завтраком и ужином. Ели они за длинными столами на ко́злах. В музее есть фотография. Когда Силлингтоны только поселились в округе Кларион, шоссе, параллельное озеру, ещё не построили и им принадлежала вся земля до самого края воды. Особняк Силлингтонов стоит на вершине холма, и со второго этажа открывается отличный вид на озеро.

Я глазел в окно. Автобус катил по Грамерси-роуд. Вот и Силлингтон-хауз. У поворота к дому стояли двое: мужчина и мальчик. На мужчине поверх одежды был длинный тёмно-синий фартук, а на голове – белый тюрбан. Тюрбан. Белый. Как на иллюстрации к «Тысяче и одной ночи». И, что не менее странно, на мальчике были шорты и гольфы до колен. Никто в Эпифании не ходит в школу в шортах в первый день учебного года. Даже если в тени плюс девяносто девять по Фаренгейту – а такое иногда бывает, – в первый день учёбы шорты не носят. И никто никогда не наденет с шортами гольфы до колен. Никто. Никогда.[5]

В руках у мальчика был кожаный портфель. С тех пор как человечество изобрело рюкзаки, никто и никогда во всей системе школьного образования, от подготовишек до выпускников, не ходит с портфелем, тем более кожаным.

Мальчик вошёл в автобус, смуглый мужчина в длинном фартуке помахал ему, а мальчик остановился на верхней ступеньке, повернулся и помахал в ответ. Даже первоклашки в свой первый школьный день так не делают.

Мальчик пошёл по проходу в дальний конец автобуса. Не успел я снова закинуть ногу на рюкзак и рассесться в позе «место занято», как он уже стоял рядом со мной.

– Не занято ли это место? – спросил он.

Никто никогда не спрашивает. Просто нависают над тобой в проходе, пока ты не подвинешься. Даже если бы он спросил: «Я сяду?» вместо «Не занято ли это место?», я бы всё равно уловил британский акцент. Но внешне он не был похож на британца. Его кожа была цвета крепкого кофе с обезжиренным молоком – не со сливками – и с примесью серого. Губы – голубоватые, как синяк на второй день. Волос у него было столько, что непонятно было, как они все умещаются на одном черепе. И эти волосы – иссиня-чёрные, густые, прямые – не отливали металлическим блеском, как у китайцев или японцев, а выглядели мягкими, как ткань.

– Джулиан Сингх, – сказал он и протянул руку.

Никто никогда а) не представляется, б) не протягивает руку, в) не носит шорты г) с гольфами до колен и д) не ходит с кожаным портфелем е) в первый день школы.

Я протянул руку в ответ.

– Итан Поттер.

Я не улыбнулся. Улыбаться нельзя. На миг утратишь бдительность – обзаведёшься соседом по автобусу на весь учебный год.

Я не хотел подавать никаких надежд. Я намеревался игнорировать Джулиана Сингха до конца поездки. За время, пока автобус поворачивал с Грамерси налево и снова выезжал на шоссе 32, мне удалось не проронить ни слова, но дальше любопытство взяло верх, и я спросил:

– Вы что, купили дом Силлингтонов?

– Да, – ответил Джулиан. – Покупка состоялась несколько недель назад. Процесс затянулся, так как требовалось получить ряд разрешений.

– Разрешений? – переспросил я.

– Да. Отец переоборудует Силлингтон-хауз в пансион с завтраками.

– Пансион с завтраками?

– Да. Наподобие маленького отеля. С той разницей, что мы не подаём обедов, так что меню у нас будет скромным. Кстати, в Силлингтон-хаузе весьма примечательная кухня. По размерам она напоминает кухню полномасштабного ресторана. Осталось только сделать Силлингтон-хауз доступным для инвалидных колясок – и можно открывать пансион. Миссис Гершом помогла нам в получении разрешений.

– Не сомневаюсь, – сказал я. – Твой папа что, повар?

– Да. – Джулиан улыбнулся. – Шеф-повар. Он работал шеф-поваром на круизном судне «Жаворонок». Но он решил, что пора осесть на суше. Отец всегда хотел быть владельцем пансиона, вот и купил Силлингтон-хауз. Так мы его и назовём.

– Но он и раньше так назывался.

– Да. Миссис Гершом нас просветила. Отец считает, что, поскольку тут неподалёку кампус университета, родители студентов с радостью будут у нас останавливаться.

– Несомненно, – сказал я.

Не припомню, чтобы я раньше хоть раз в жизни употребил это слово. В британском акценте есть нечто такое, отчего люди кажутся умнее, чем они, может быть, есть на самом деле. И ещё: похоже, этот акцент заразен.

Я повернулся к окну и прижался лбом к стеклу. И откуда он тут взялся со своим британским акцентом? В какую школу он ходил раньше? Неужели он правда не понимает, до чего он странный? И как вышло, что он стал таким странным? Но хватит вопросов. Если я немедленно не обуздаю своё любопытство, то потеряю гораздо больше, чем место в автобусе.

Когда автобус остановился, я, в жалкой попытке отсрочить неизбежное, притворился, будто что-то ищу. Миссис Коршак ждала, наблюдая за мной в зеркало заднего вида. Наконец, когда все остальные вышли, я двинулся по проходу и на секунду задержался на верхней ступеньке.

Джулиан Сингх дожидался меня.

Так я и знал.

Джулиан сказал:

– Я записан в класс миссис Олински, кабинет двенадцать. Надеюсь, мы будем видеться?

– Похоже на то, – ответил я, показывая ему записку с указанием класса и кабинета.

– Какое удачное совпадение, – сказал Джулиан.

– Несомненно, – ответил я.

Миссис Олински была первым в Эпифании учителем, ведущим уроки из инвалидной коляски.

Она сидела и ждала, пока мы все усядемся. Потом представилась:

– Меня зовут миссис Олински. Я из тех, кому достаются лучшие места на парковке у торгового центра.

Она повернулась к доске и написала большими печатными буквами:

МИССИС ОЛИНСКИ

ПАРАПЛЕГИК

Пока миссис Олински писала слово «параплегик», она одновременно с этим произносила его по слогам:

– Па-ра-пле-гик. Это значит, что у меня па-ра-пле-ги-я – паралич нижних конечностей.

Голос её был спокоен и твёрд, а вот руки… Я заметил, что руки у неё дрожат. Буква О в слове «Олински» не была округлой и ровной – она была нервной. Не знаю, что побудило меня глянуть в тот момент на Джулиана Сингха, но я глянул. Он сидел на стуле совершенно прямо и смотрел не на миссис Олински и не на доску, а куда-то вдаль, как будто бы ему было слишком больно видеть слово «параплегик» – или человека, к которому оно относилось.

Миссис Олински рассказала нам, что её парализовало после автомобильной аварии. Прикованная к инвалидной коляске, она не доставала до верхней части доски, поэтому, хоть она и высоко тянула руку, слова были написаны примерно на середине доски – на уровне глаз большинства шестиклассников.

Хэмилтон Кнапп, усевшийся в самом последнем ряду, дальше всех от двери, встал и заявил:

– Извините, миссис Олински, но я не вижу, что у вас там написано. Вы не могли бы писать чуть повыше?

Миссис Олински улыбнулась.

– Боюсь, не сейчас, – сказала она.

Хэм сел и сказал:

– Извините.

Улыбка у миссис Олински была неискренняя, и Хэм извинился тоже неискренне.

Остаток утра ушёл на всякие скучные формальности вроде раздачи пособий и рассадки по местам. Нас рассадили в алфавитном порядке, и Хэму Кнаппу повезло снова очутиться в конце класса, за тем самым столом, который он себе выбрал.

Надю Даймондстейн посадили через два ряда от меня и немного впереди. Мне были хорошо видны её рыжие волосы. Мы с Надей почти что родственники. Этим летом её дедушка женился на моей бабушке. В августе, когда я у них гостил, Надя гостила там же у своего папы. Мы часто вместе ходили вдоль берега. И однажды после урагана мы спасли свежевылупившихся черепашек и отвезли их далеко в океан.

Свет из окна освещал Надину сторону класса. Когда Надя поворачивала голову, её волосы вспыхивали золотом на этом утреннем свету, как тогда на берегу океана. Пряди волос окружали её лицо золотым гало. Каждый раз, когда возникал этот эффект гало, мне хотелось смотреть на неё всё время, пока он не исчезнет, но сердце всегда замирало раньше. Во время тех каникул был ещё момент, когда Надя не захотела идти по берегу вместе со своим папой и со мной и нарочно отстала. Я остановился подождать её, и, пока я ждал, она замедлила шаг и волосы перестали светиться. Я никогда не говорил Наде, как мне нравится этот ореол солнечного света в её волосах. Иногда от привычки молчать бывает очень больно.

Ноа Гершом сидел за Майклом Фролихом и перед Хэмилтоном Кнаппом. Отец Ноа – наш семейный дантист. А мама продаёт дома – в том числе много домов в Ферме, – и ещё, по причинам, о которых слишком долго рассказывать, в начале лета Ноа Гершом был шафером на свадьбе моей бабушки Дрейпер. Вообще-то это была очень смешная история, но моя мама, которая была подружкой невесты, совсем не веселилась. Она не может простить миссис Гершом, что та продаёт дома в Ферме. Я думаю, мама сменила бы семейного дантиста, если бы в Эпифании был другой такой же хороший врач. Поттеры всегда бережно относились к своей земле и своим зубам.

Джулиан Сингх сидел в правом от меня ряду, на два места дальше.

За ланчем я сел на край скамьи. Ноа устроился рядом со мной. Надя, с подносом в руках, не нашла ни одного свободного места за столами девочек и примостилась рядом с Ноа. Джулиан, который принёс еду из дома, сидел в дальнем углу совсем один. Он доел и вышел из столовой, не дождавшись звонка и не спросив разрешения. Увидев это, миссис Олински последовала за ним. Она, наверное, хотела рассказать ему о правилах, но так, чтобы не окликать и не смущать. Ей понадобилось время, чтобы проманеврировать на инвалидной коляске между столиками, так что у Джулиана была фора. Как только миссис Олински выехала за дверь, прозвенел звонок, и мы все тоже сразу вышли вслед за ней.

Войдя в класс, мы обнаружили, что кто-то стёр с доски слово «параплегик» и вместо него написал «калека». В классе не было ни души, кроме Джулиана. Он стоял лицом к доске, держа в руках тряпку. Он обернулся и испуганно вздрогнул, увидев, что в дверной проём въезжает миссис Олински, а за ней входим все мы.

Миссис Олински подъехала к нему и молча протянула руку. Он, так же молча, вручил ей тряпку. Миссис Олински повернулась к доске и медленно и тщательно стёрла слово «калека».

Вопрос заключался в том, стёр ли Джулиан этой тряпкой слово «параплегик» или собирался стереть слово «калека»? Покосившись на Хэмилтона Кнаппа, я увидел, как он с ухмылочкой переглядывается с Майклом Фролихом, – и ответ стал ясен.

Джулиан Сингх быстро приобрёл славу самого странного пассажира в школьном автобусе. Остальным хватило всего пары дней, чтобы сделать его жизнь невыносимой. Когда Джулиан пробирался в конец салона, они пытались ставить ему подножки; но, хотя казалось, что взгляд его всегда устремлён куда-то вдаль, он ухитрялся всякий раз затормозить перед выставленными в проход ногами и произнести со своим идеальным британским акцентом: «Прошу прощения. Будьте так любезны…». А потом терпеливо ждал, пока все уберут ноги. А убирать ноги им приходилось, потому что миссис Коршак не стронет автобус с места, пока все не рассядутся. Они пробовали снова и снова – и всегда с одним и тем же результатом. Всегда с одним и тем же.

Ни один нормальный человек не может ходить в коротких штанишках и при этом оставаться неизменно весёлым и жизнерадостным.

Мне было ясно как дважды два, что они будут делать дальше. И именно это они и сделали.

Дальше они устроили такую пытку: стали, как попугаи, повторять всё, что говорил Джулиан, коверкая его акцент. Поворачивались к сидящим сзади или через проход и кривлялись: «Брошу брощедия», «Будьте дак любезды». Джулиан понимал, что над ним издеваются, и ему было не всё равно – я видел, как вспыхивали его щёки. Но он ничего не говорил и старался держаться от них подальше, насколько это возможно в переполненном автобусе.

Я по пути в школу и из школы всё так же смотрел в окно и на его дружелюбное «доброе утро» отвечал коротким «привет». Мне всегда удавалось выходить из автобуса последним и задержаться на ступеньках ровно на столько секунд, сколько было нужно, чтобы успеть засечь поджидавшего меня Джулиана, но при этом не вызвать раздражение миссис Коршак. Прошла целая неделя, прежде чем Джулиан наконец-то понял намёк и усвоил, что я не хочу идти с ним от автобуса к школе.

И вот когда Джулиан уже примерно в третий раз побрёл к школе не дожидаясь меня, а я стоял на ступеньках автобуса и в этом убеждался, я и заметил Майкла Фролиха, притаившегося за школьными воротами. Видя, что Джулиан идёт совсем один, Фролих присел на низком старте – и я сразу понял, что сейчас будет.

Я слетел вниз по ступенькам автобуса, в прыжке догнал Джулиана, взял его под руку и быстрым шагом повёл к школе – он даже удивиться толком не успел. Я шёл вплотную к нему, отгораживая собой от Майкла Фролиха.

Но от школьного крыльца на нас уже нёсся Хэмилтон Кнапп. Он вырвал у Джулиана портфель и побежал к дереву, которое росло у школьного забора. Поскольку я в этот момент крепко сжимал локоть Джулиана, это помешало ему сразу на полной скорости погнаться за Кнаппом. В следующий миг он высвободил руку и бросился в погоню, но тут ему преградил путь Майкл – он бежал задом наперёд и размахивал руками, как первый номер в баскетболе.

Джулиан не стал звать на подмогу и вообще не издал ни звука, и даже во взгляде его не было просьбы о помощи. Он оказался куда сильней и проворней, чем можно было подумать. Он обошёл Фролиха, подбежал к Хэму и после серьёзной схватки сумел вырвать у того из рук свой портфель – но не раньше, чем Хэм успел написать на нём чёрным маркером Я УРОД.

Никто не сказал ни слова об этом инциденте. Весь день Джулиан прислонял портфель надписью к столу, а из школы нёс его надписью к себе. Я знал, что от Хэмова маркера на портфеле останутся несмываемые следы.

На следующее утро Джулиан ждал автобус на своей остановке всё в тех же коротких штанишках и в гольфах до колен. В гольфах-то и было дело. Пусть шорты, но хотя бы нормальные носки и кроссовки «Рибок». Это было бы, конечно, странновато, но терпимо. Он вошёл в автобус, помахал отцу и, садясь, сказал: «Доброе утро». Надпись на портфеле теперь гласила:

Я УРОЖЕНЕЦ ПЛАНЕТЫ ЗЕМЛЯ

Фон вокруг первых пяти букв был чуть светлее – очевидно, что надпись на портфеле безуспешно пытались оттереть. Получилось такое гало.

Оно мне понравилось. Кажется, я вообще люблю гало.

После инцидента с портфелем накал страстей в автобусе несколько снизился. То же можно было сказать и о температуре воздуха. Джулиан начал носить брюки нормальной длины – вельветовые. Интересно, думал я, у него вообще есть хоть одна пара джинсов?

Началась пора, когда светлого времени после школы оставалось всё меньше и меньше, а мне приходилось заниматься тыквами. Каждое субботнее утро, с июня до середины ноября, я ездил с мамой на фермерский рынок и помогал ей продавать наш урожай, а также яйца от кур свободного выгула. В сентябре и октябре мы продаём тыквы – много тыкв. Мама платит мне, и я почти весь свой заработок откладываю.

Я – тот из сыновей, который обречён унаследовать отцовскую ферму, потому что Люка ждут великие свершения. Я точно знаю: как только я объявлю родителям, чем собираюсь заниматься, мне скажут, чтобы я готовился самостоятельно платить за свой выбор.

В Эпифании нет ни единого человека, которого я мог бы посвятить в свои планы. Никто в Эпифании просто не поверит, что Итан Поттер намерен уехать в город Нью-Йорк и работать в театре. Нет, актёром быть я не хочу. Я хочу быть художником по костюмам или художником-декоратором, но я не могу никому об этом рассказать. В головах моих земляков Эпифания, штат Нью-Йорк, отстоит от Нью-Йорка, штат Нью-Йорк, даже дальше, чем от Голливуда, штат Калифорния.

Летом отец Нади Даймондстейн взял нам билеты на «Призрака оперы». До того я бывал на школьных и университетских спектаклях, но ничего подобного не видел ещё ни разу. Когда эта люстра стала падать с потолка, у меня пересохло во рту. Я сидел отдельно от своих, вокруг были чужие люди, и я вцепился в подлокотники кресла, чтобы не вскочить и не закричать: «Браво!» Я видел раньше, как ведут себя футбольные фанаты, – вот так примерно я себя чувствовал. Мне до сих пор снится тот мюзикл. Я купил на память сувенирную программку за целых десять долларов и столько раз её рассматривал, что, наверное, своими взглядами стёр весь глянец. Когда-нибудь я сам придумаю костюмы для такого мюзикла.

Но сначала надо собрать урожай тыкв.

В третью субботу с начала учебного года на рынке появились Джулиан и его папа. Сперва я увидел их издали. Они не выделялись из толпы, потому что на фермерском рынке округа Кларион всегда много покупателей из университета, а в университете, в свою очередь, всегда много народу со смуглой кожей. У отца Джулиана на руке висела корзинка. И в университете, и в богатых пригородах многие считают, что это очень экологично – ходить с корзинкой. Я увидел, как Джулиан показывает отцу на меня и как они направляются к нашей палатке.

Джулиан представил своего папу моей маме и мне. Мистер Сингх сразу стал расхваливать высокое качество продуктов на рынке. (Их все хвалят. На нашем рынке правило такое: продавать можно только что, что ты вырастил или произвёл сам.) И сказал, что, как только его пансион откроется и начнёт принимать гостей, он станет нашим постоянным покупателем.

Когда они ушли, мама стала меня расспрашивать. Она впервые проявила доброжелательный интерес к судьбе Силлингтон-хауза. Я рассказал ей всё, что знал.

В следующую субботу Джулиан и его отец опять пришли к нашей палатке. Мистер Сингх бесконечно долго и придирчиво выбирал тыквы из тех, что по два с половиной доллара. Наконец он выбрал четыре штуки – не очень большие, но совершенно одинаковые по форме и размеру, просто-таки клоны. Джулиан вручил мне десятидолларовую купюру. Я этого терпеть не могу. Не знаю почему, но я ненавижу брать у ровесников деньги, хоть они и заработанные. Я взял у него из рук эту купюру, сложенную пополам, и сказал: «Спасибо». Многие продавцы при этом ещё и говорят: «Хорошего дня», но я никогда так не делаю, и мама тоже. «Ешьте на здоровье» она ещё иногда может сказать, но «Хорошего дня» – ни за что. Все Поттеры говорят только то, что действительно хотят сказать. Кроме дяди Лу – он политик.

Я выждал, пока Джулиан и его папа удалятся к следующей палатке, и только тогда развернул купюру. Внутри к ней был прилеплен крошечный самоклеящийся листочек. Я глянул на него, ничего не понял, посмотрел пристальнее и решил положить купюру не в общую кассу, а в карман. С мамой мы позже сочтёмся.

Торговля всё утро шла бойко, и это было хорошо – значит, меньше тыкв потом грузить в машину и везти обратно. Мне некогда было рассмотреть записку Джулиана или хотя бы вспомнить о ней. Нет, наверное, я всё же о ней помнил. Но не всё время.

Дома, оставшись наконец один в своей комнате, я достал купюру из кармана и отклеил записку.

«Приключения Алисы в Стране чудес»

Название главы VII

Я нашёл книгу на полке в гостиной и понёс к себе наверх. Закрыл за собой дверь комнаты, сел на край кровати и стал листать, пока не дошёл до главы VII. Она называлась «Безумное чаепитие».

Это явно было приглашение. Самое странное в моей жизни. Меня не только никогда раньше не приглашали на чаепитие – меня вообще никогда раньше не приглашали в гости без указания времени и места. Тайна, которая либо раскроется, либо нет. В любом случае я не собирался ни размышлять о ней, ни обсуждать её с кем бы то ни было.

Включая Джулиана Сингха.

Поскольку не разговаривать с Джулианом Сингхом в автобусе уже вошло у меня в привычку, мне не составило никакого труда не заговорить с ним о записке, приклеенной к десятидолларовой купюре. И Джулиан, надо отдать ему должное, даже не намекнул, что ждёт ответа, – ни тебе загадочных ухмылок, ни многозначительных взглядов. Он просто вошёл в автобус, прошагал в конец салона, сказал, как всегда, «Доброе утро» и молчал всю дорогу. И, выйдя из автобуса, сразу пошёл в школу, не дожидаясь меня.

Я опять исхитрился покинуть автобус последним. Надевая рюкзак, я обнаружил под левой лямкой самоклеящийся листочек. Отлепил его и прочёл:

Чаепитие всегда в 4:00

Атлас мира

Карта 4, D-16

Я положил записку в карман рубашки.

После большого перерыва у нас занятия в школьной библиотеке. Первые пятнадцать минут можно самому смотреть что хочешь. Я нашёл атлас. Карта 4 оказалась картой штата Нью-Йорк. Квадрат D-16 – округ Кларион. В атлас, на развороте с картой 4, был вложен рисунок: дом с деревянной террасой, похожей на кружевной воротник. Ниже был написан адрес: Грамерси-роуд, дом 9424. Я взял рисунок и положил в карман рубашки, где уже лежали две остальные записки. Теперь я знал, что, где и (частично) когда. Дату я по-прежнему не знал.

Возвращаясь к столу, я прошёл мимо Нади Даймондстейн. Она стояла у полок с художественной литературой и доставала книгу на букву Д. Доджсон – настоящая фамилия Льюиса Кэрролла. Я смотрел, как Надя быстро пролистывает страницы и несёт книгу библиотекарю, чтобы взять её домой. Книга была – «Приключения Алисы в Стране чудес».

Вечером, раздеваясь перед сном, я достал из кармана рубашки всё, что там было. Кроме двух самоклеящихся листочков и рисунка с Силлингтон-хаузом, там обнаружился ещё один, четвёртый листок – из карманного календарика. Месяц – октябрь. Четырнадцатое число обведено кружком. Теперь я знал всё, что мне было нужно, кроме одного: как Джулиану удалось незаметно подсунуть листок мне в карман.

Первый раз за все школьные годы – нет, даже дольше, вообще самый первый раз в жизни – я с нетерпением ждал похода в гости. Отчасти это было потому, что Джулиан решил оставить в тайне, кого он приглашает. Когда кто-то, зовя гостей, всем сообщает список приглашённых, то те, кого в списке нет, становятся как бы официально неприглашёнными – и от этого начинают враждебно относиться к приглашённым. Такие списки – безотказный способ настроить людей друг против друга. А Джулиан сделал так, чтобы я не знал остальных гостей, – правда, теперь у меня возникло подозрение, что среди них будет Надя Даймондстейн, и не скажу, чтобы это меня огорчало.

Я задумался: а нужен ли подарок? Вообще-то подарок – это всегда хорошо. Но я не знал, что подарить. Спортивный инвентарь я исключил сразу. Книги? У него их небось больше, чем в библиотеке. Видеоигра? Не то. Одежда? НЕТ! Но потом, когда я был в ду́ше, нужное слово вылетело на меня прямо из рассекателя. Пазл! Вот оно. То что надо. Идеальный подарок для Джулиана Сингха. В торговом центре, в магазине видеоигр продаются десятки разных пазлов – не электронных, обычных. Я там видел и трёхмерные, и плоские, но двусторонние – на одной стороне одна картинка, на другой другая.

Я не хотел никому говорить, что иду в гости. Особенно – что иду на чаепитие. Мне и самому с трудом в это верилось. Но надо было как-то попасть в магазин, так что в ту самую субботу, в день чаепития, я попросил маму по пути с рынка высадить меня у торгового центра. Она спросила зачем – я не сомневался, что спросит, – и я ответил, что мне нужно купить подарок, потому что позже, днём, я иду в гости. Мама была не в восторге. Ей хотелось побыстрее оказаться дома, чтобы мы разгрузили пикап и разобрались с бухгалтерией. Но она сказала: «Ладно» – хоть и почти сквозь зубы – и добавила, что подождёт меня в пикапе.

Почему бы ей не пойти со мной в торговый центр и не побродить по магазинам, как делают нормальные женщины? Почему-почему, да потому что она знала: остаться в машине – это лучший способ заставить меня поторопиться.

Я выскочил из пикапа и побежал в магазин видеоигр. Как назло, ни один продавец не спешил спросить, чем мне помочь. Зайди я просто так, побродить-посмотреть, они бы тут же налетели со всех сторон. А в этот раз мне пришлось чуть ли не вымаливать их внимание. Пазлы стояли на самых высоких полках, среди коробок с настольными играми. Например, был пазл с водопадом – тысяча деталей. Или картина с какими-то размытыми кувшинками. Или двусторонний: с одной стороны водопад, с другой коала. А ещё один пазл представлял собой просто белый круг. И вот это было круто: попробуй собери, когда у тебя нет никаких подсказок. Вот его-то и возьму, решил я. У дальнего конца прилавка болтали двое продавцов, она и он. Я направился к ним, и мне пришлось дважды сказать: «Извините», прежде чем они меня заметили. Я показал на пазл и сказал, что хочу подарочную упаковку.

– Это номер четыре – шестьдесят два? Их больше нет, все раскупили.

– Тогда почему он у вас там стоит?

– Просто образец. Это очень популярный пазл, на следующей неделе мы ждём новую поставку.

– Но мне он нужен сегодня, – сказал я. – Давайте я куплю у вас образец.

– Он не продаётся.

– Но почему? Я же не прошу скидку, ничего такого. Я заплачу полную цену.

Продавщица сказала:

– Да потому что на образце детали приклеены к картинке. Иначе как бы они держались, по-твоему?

Я оглядел полку.

– Тогда мне вон тот, двусторонний. Рядом с этим белым.

– Этот тоже закончился.

– А вы не могли бы проверить на складе?

– Я проверяла утром. Его больше нет, как и белого круга. Но, кстати, есть в форме сердца.

Я посмотрел на пазл в форме сердца. Он был весь розовый, кроме крошечного красного сердечка внутри большого розового сердца. Собирать его, конечно, легче, чем полностью белый круг, но всё равно сложно. Но он был розовый. Розовый! Я бы даже в Валентинов день не стал дарить розовое сердце парню.

– Я лучше возьму вон те кувшинки.

– Это один из самых популярных наших пазлов, – сказала продавщица. – Репродукция знаменитой картины одного французского художника-импрессиониста, тоже знаменитого.

– Это означает, что он тоже весь распродан?

– Боюсь, что да.

Я вспомнил, что меня ждёт мама.

– Окей, – сказал я, – давайте в форме сердца. И в подарочной упаковке, пожалуйста.

Как так получается, что в магазине, в который, кажется, сто лет никто не заходил, распроданы все лучшие товары?

– Тогда придётся подождать, – сказала продавщица.

– А вы могли бы побыстрее? Пожалуйста!

– Нет, если ты хочешь, чтобы я сделала свою работу хорошо.

– Средне, – сказал я. – Вы можете сделать свою работу средне и быстро?

Продавщица улыбнулась, позвала своего коллегу и попросила его пойти и завернуть пазл, а сама пробила покупку в кассе. Потом, пока мы с ней оба ждали, она спросила:

– Это для твоей девушки подарок?

Я знал. Я так и знал. Я не то что сделал не совсем правильный выбор. Я сделал совсем неправильный выбор. Я уже было открыл рот, чтобы попросить её отменить покупку, но тут её напарник вышел из подсобки с моей коробкой, завёрнутой в розовую бумагу. Я готов был умереть тут же, на месте. Но потом опять вспомнил про маму в пикапе и попросил пакет.

Мама сложила газету, которую читала, пока ждала меня, повернула ключ в замке зажигания и только потом спросила:

– Что купил?

– Пазл.

– Хорошая мысль.

– Ага, минут двадцать назад я тоже так думал.

– Кстати, куда ты идёшь в гости?

– В Силлингтон-хауз.

– Хорошо, – сказала мама. – Тебя наверняка будут вкусно кормить. Я слышала, мистер Сингх потрясающе готовит.

– Вряд ли я смогу это проверить. Меня пригласили только на чай.

– Чай? – переспросила мама, вдруг широко улыбнувшись. И ещё раз повторила: – Чай?

Мне захотелось откусить себе язык. Как, ну как я мог проболтаться?

– Да, – сказал я. – Чай. Это будет чаепитие, а чай всегда в четыре.

Мне предстояла неплохая прогулка – полторы мили. Я знал, что прохожу три мили бодрым шагом за сорок пять минут, поэтому прикинул, что нужно выйти за полчаса, чтобы спокойно дойти до Силлингтон-хауза и не вспотеть. Просить маму подвезти меня я не собирался. Я надел фланелевую рубашку в клетку и самый лучший свитер. В последнюю минуту я надел ещё и галстук. Почему я так сделал, я не знал и задумываться об этом не хотел.

На террасе перед входом сидели на корточках Надя и Джулиан, склонившись над каким-то пушистым комочком. Это оказался щенок.

– Это дочка Джинджер, – объяснила Надя.

– Классно, – сказал я, хотя ненавижу это слово. Это, наверное, на меня подействовали рыжие Надины волосы в осеннем свете.

Мистер Сингх вышел на террасу, и Джулиан официально нас познакомил. Мы пожали друг другу руки.

– Как тебе нравится Надин подарок Джулиану? – спросил мистер Сингх.

– Супер, – сказал я и тут же захотел откусить себе язык.

Мистер Сингх приставил ладонь козырьком ко лбу, заслоняясь от солнца, и поглядел вдаль.

– Кажется, приехал ещё один гость. Простите, мы с Джулианом покинем вас на минуту и встретим его.

Мы с Надей стояли на террасе и молчали. Никто бы не догадался, что мы с ней почти родственники. Стояли и смотрели, как Ноа Гершом выходит из машины и шагает по кирпичной дорожке к дому, неся красиво завёрнутый подарок. Я смотрел, как мистер Сингх, в белом тюрбане и длинном синем фартуке, идёт рядом с Джулианом по дорожке навстречу Ноа. Их силуэты на фоне неба напоминали туристический плакат, призывающий к путешествиям в дальние края.

Мистер Сингх отступил в сторону, пропуская Джулиана и Ноа вперёд. Джулиан взял у Ноа подарок и сказал:

– Полагаю, ты тут знаком со всеми, кроме Алисы.

– Кто такая Алиса? – спросил Ноа.

Надя ответила:

– Алиса – дочка Джинджер. Джинджер – моя собака, и я подарила Джулиану одного из её щеночков.

– А ты спросила, можно ли Джулиану держать домашних животных? – спросил Ноа.

– Нет, – ответила она.

– Никогда не слышал, чтобы кто-то кому-то дарил животное, не спросив разрешения.

– Мне в голову не пришло, что кто-то может не захотеть щеночка Джинджер.

– А если бы у Джулиана была аллергия?

– Если бы у Джулиана была аллергия – которой у него нет, – он всё равно захотел бы себе щеночка Джинджер. Потому что Джинджер – гений. – Она посмотрела на меня и добавила: – Гибридная гениальная собака с неизвестным Ай Кью.

И я понял, что она вспомнила наш с ней летний разговор.

– А, – сказал Ноа и хлопнул себя по лбу. – Ну конечно. Конечно. Чуть не забыл. Джинджер – та самая собака, которая изобрела E = mc².

– E = mc² никто не изобретал. Это формула, её вывели. И вывел её Эйнштейн. Джинджер – гений другого рода. Точнее, вида. Канис фамилиарис. А Алиса – лучшая из её потомства.

– Алиса, – повторил Ноа. – Кто её так назвал?

– Я, – сказала Надя. – Я подумала, Джулиану понравится это имя, потому что он прислал мне приглашение на чай в книге «Приключения Алисы в Стране чудес».

– Никогда не слышал, чтобы кто-то кому-то дарил животное, не спросив разрешения, а потом ещё и сам выбирал этому животному имя.

– Уже слышал, Ноа, – сказала Надя. – Ты уже услышал и то и другое, и всего за какие-то пять минут.

Из большого центрального холла Силлингтон-хауза ввысь уходила лестница, закрученная, как спираль ДНК. Слева от холла тянулась длинная столовая. Справа от холла была гостиная с гигантским камином в дальнем конце; мебели в ней не было, обои отклеивались от стен и свисали полосами.

Я не помнил, чтобы в гостиной Силлингтон-хауза был камин, – но он там был. А над камином висел огромный плакат в раме, который притянул меня к себе, словно магнит.

НЕВЕРОЯТНАЯ

СИМОНЕТТА

Шансонетка

На плакате была изображена во весь рост улыбающаяся темноволосая женщина в зелёном атласном платье. А внизу было написано:

Каждый вечер

с 14 по 29 ноября

в Зале Звёздной Пыли

Джулиан подошёл ко мне сзади и сказал:

– Это моя мама.

– Твоя мама – шансонетка?

– Да, она была шансонеткой. – Он произнёс это слово в нос, как бы по-французски.

– А шансонетка – это что?

– Певица.

– Я летом ходил на «Призрака оперы». Там была потрясающая певица.

Джулиан улыбнулся, но промолчал.

– И что, твоя мама бросила петь? – спросил я.

– Нет, – ответил он. – Она умерла.

– Ох, – сказал я, смутившись. – Прости.

Джулиан посмотрел вверх, на плакат.

– Это очень старый плакат. Я тогда ещё не родился. Зал Звёздной Пыли был на круизном судне. Мама пела на круизных судах. Пока не настала пора идти в школу, я всегда путешествовал с мамой и отцом. Потом я поступил в школу-пансион на севере Англии и жил там осенью и зимой, а с родителями путешествовал в один из летних месяцев. Так было до этого года.

– Ты иностранец? – спросил я.

– Вообще-то нет, – ответил он. – Мама была американкой по рождению, отец получил гражданство путём натурализации. А я родился в открытом море, и таким образом я тоже американский гражданин.

– Ещё какой американский. Как яблочный пирог, – сказал я.

Джулиан улыбнулся.

– Не вполне, – ответил он. – Скорее как пицца. То есть родом я не отсюда, но тут я прижился и остался. – Он указал рукой на дверь столовой и отступил на полшажка, пропуская меня вперёд. – Думаю, пора присоединиться к остальным. Прошу.

Пересекая холл, я чувствовал себя так, как будто пересекаю сцену справа налево и как будто на мне смокинг, и это было приятное чувство.

Длинные столы на ко́злах, которые я видел на фото в историческом музее, куда-то подевались. Теперь в столовой стояли два столика для двоих, три – для четверых и ещё один большой стол в глубине. Вокруг столов стояли разномастные стулья, которые вроде бы совсем не подходили один к другому, но казалось, что подходят.

Чай был очень горячий, залпом такой не выпьешь. Мы вчетвером сидели за столом на четверых и медленно, медленно начинали никуда не спешить. Мы маленькими глоточками прихлёбывали чай и ели маленькие бутербродики, которые мистер Сингх вынес нам на большом круглом подносе. Позже он вынес ещё и трёхъярусную вазу с крошечными пирожными, которые оказались ужасно вкусными; Надя, доев, лизнула кончик указательного пальца, собрала крошки с тарелки и снова облизнула палец – так изящно, что даже сама Мисс Этикет не назвала бы это дурными манерами.[6]

Застольную беседу начал я – я, всегда предпочитающий хранить молчание.

– Задачка. Сколько нужно учителей, чтобы вкрутить лампочку?

– И сколько же? – спросил Ноа.

Я ответил:

– Семь.

– Почему семь?

– А такого вопроса в задачке не было.

Все рассмеялись.

Ноа спросил:

– Где ты слышал эту шутку?

– Сам придумал, – признался я.

Я придумал её давно, на пике популярности анекдотов про вкручивание лампочки, но раньше никому не рассказывал. Мне было так приятно, что им она понравилась, что я решил рассказать им ещё одну, которую сочинил в тот день, когда Хэм Кнапп и Майкл Фролих напали на Джулиана и отняли портфель.

– Знаете, почему «к нам» пишется раздельно, а «Кнапп» – вместе?

– Не знаю, – сказал Джулиан с улыбкой. – И почему же?

– Потому что Кнапп – это не к нам.

– Спасибо, – тихо сказал Джулиан, и никто не спросил его, за что.

Когда чай был выпит, а пирожные съедены, Джулиан начал разворачивать подарки. Сначала – подарок от Ноа. Это оказался пузырёк чёрных-чёрных чернил, ручка, набор листов бумаги в линейку и двойную линейку и книга в мягком переплёте.

– Набор для каллиграфии, – объяснил Ноа. – Такие чернила называются индийскими. Я подумал, что это будет уместно.

Джулиан засмеялся:

– Да, несомненно. Давно хотел овладеть искусством каллиграфии.

(Опять это «несомненно»!)

– Могу научить, – сказал Ноа.

Джулиан послал ему свою самую ослепительную улыбку:

– Я был бы крайне признателен.

– Договорились, – ответил Ноа.

Надя сказала:

– И я всегда мечтала так писать. Можешь меня тоже научить?

– У тебя есть такая ручка? – спросил Ноа.

– Я куплю, – сказала Надя и посмотрела на меня. – Итан, похоже, ты останешься в гордом одиночестве, если не раздобудешь ручку для каллиграфии.

– Я напишу вам списки необходимого, – сказал Ноа. – Каллиграфически напишу. Следите за мной. Это будет ваш урок номер один. – Ноа стал набирать в ручку чернила. Это оказался очень долгий процесс. – Заправка ручки – это не подготовка к началу работы, это само начало работы. А дальше нужно научиться рисовать плюсик так, чтобы вертикальная и горизонтальная линии были одинаковой толщины. Это будет ваш урок номер два, когда купите всё нужное. – И он стал писать списки, а мы – следить.

Когда Джулиан начал разворачивать мой подарок, я сразу понял, что всё будет очень хорошо. Так и вышло.

– Пазл! – воскликнул он. – Обожаю пазлы. Давайте собирать!

Мы не стали относить в кухню чашки и блюдца – просто взяли и пересели за большой стол в глубине столовой. Когда мы вы́сыпали детальки на стол, Надя сказала:

– Мы прямо как в безумном чаепитии из «Алисы в Стране чудес» – не моем посуду, а пересаживаемся по кругу.

Мы трудились над пазлом, и у каждого было всё необходимое: своя часть стола и тишина. Потом, когда детальки закончились, мы стали двигать свои кусочки влево-вправо, пока не соединили их в цельную картинку. Но одной детальки не хватало! Мы искали на полу, ползали рядом с ножками стульев – всё зря. Я очень рассердился на продавцов:

– Как у них только хватило наглости продавать бракованный пазл?

– Но ведь коробка была запечатана, – возразил Ноа.

Джулиан сказал:

– По-моему, деталь застряла у Нади в волосах.

– Глупости какие, – сказала Надя.

– Вовсе не глупости. Я её вижу. А вы видите? – спросил Джулиан у меня и Ноа.

Но не успели мы ответить, как он потянулся через стол и на самом деле извлёк последнюю детальку пазла из Надиных волос. После чего, держа её между большим и указательным пальцами, провозгласил:

– Итак, дорогие друзья, последний номер нашей программы!

И Джулиан опустил руку, как бы собираясь уронить детальку в крошечное озерцо коричневой полированной поверхности стола в серединке пазла, – но, когда он разжал кулак, на стол выпали три мятные конфетки в красно-белую полоску.

– Ах да, – сказал Джулиан, – мы чуть не забыли освежить рот после чая. Угощайтесь. – И, когда мы все взяли по штучке, добавил: – Давайте всё же покончим с этим пазлом. Итан, не будешь ли ты так любезен заглянуть в коробку – вдруг этот зловредный кусочек всё-таки остался внутри?

Я поднял с пола коробку, заглянул в неё, и – о чудо! – она была там, последняя деталька пазла. Я достал её из коробки, положил на место и сказал:

– Я впечатлён.

Это была правда. Мы все были впечатлены.

За Ноа приехала его мама, и настала пора расходиться. Когда Ноа прощался и говорил всем спасибо, Джулиан сказал:

– Ровно через неделю, в это же время. Только, пожалуйста, без подарков!

Ноа ответил:

– Я это уже когда-то слышал. Больше того – я это писал!

Я ушёл вскоре после Ноа. Дни становились короче, так что, когда я вышел из Силлингтон-хауза, уже стемнело. Миссис Гершом предлагала меня подвезти, но мне хотелось пройтись пешком. Медленно отмерить шагами весь путь от Силлингтон-хауза до моего дома.

Что-то случилось со мной в Силлингтон-хаузе. Что-то извлекло звуки из моего молчания, как Джулиан – детальку от пазла из Надиных волос.

Я что-то приобрёл в Силлингтон-хаузе? Или что-то потерял? Ответ был – да.

В субботу мама спросила, куда я иду. Я ответил. Она спросила зачем, и я сказал, что мы вместе работаем над проектом, и, как оказалось, это была правда.

Мистер Сингх обдирал старые обои со стен одной из спален, и мы все взялись ему помогать. Он пользовался отпаривателем, чтобы обои лучше отрывались от стен. Ноа устроил соревнование: кто оторвёт самую длинную полоску обоев. Надя тихонько трудилась у окна, отдирая обои аккуратно, дюйм за дюймом, и в результате у неё вышла полоска длиной почти что в высоту стены. Надя победила.

– А приз будет? – спросила она. – Какой?

– Спроси у Ноа, – сказал я. – У него врождённый дар придумывать призы.

– Когда я узнаю, какой у меня будет приз? – спросила Надя у Ноа.

– Скоро, – ответил Ноа. – Наверное, пора попить чаю. Чай помогает мне думать.

Когда мы сели пить чай, Надя предложила, чтобы мы придумали себе имя.

Мне понравилась эта мысль, и я сказал:

– Банда четырёх. Четыре – римскими цифрами.

– Нет, – сказал Ноа, – имя выбирает Надя. Это её приз за самую длинную полоску обоев. К тому же, по-моему, она что-то уже придумала.

– Вообще-то да, – призналась Надя. – И поскольку это мой приз, вы все со мной согласитесь.

И мы согласились согласиться.

– Хорошо, – сказала она. – Тогда решено. Мы – Ду́ши.

– Согласен, – сказал я мгновенно.

Ноа склонил голову набок.

– Я… мне… нравится, но… мне кажется, лучше бы Силлингтонские души.

– Но я сказала не это, Ноа. Я сказала – Души. К тому же чем меньше, тем больше.

– Чем меньше – тем больше? – переспросил Ноа. – Что это значит? Чем меньше чего, тем больше чего?

– А вот подумай, – сказала Надя. – Представь, что тебе дали визитную карточку, на которой написано: «Президент Национального банка округа Кларион». Это значит гораздо больше, чем если бы там было написано: «Первый вице-президент отдела кредитов Эпифанийского филиала Национального банка округа Кларион». «Микеланджело» значит больше, чем Микеланджело Смит, а просто «Леонардо» – больше, чем Леонардо Джонс.

Ноа сказал:

– Не думаю, что к Леонардо подходит слово «просто».

А Надя сказала:

– Ноа Гершом, ты, может, умён не по годам, но ты не мудр.

– Ладно, ладно. – Ноа улыбнулся. – Души так Души. Мне нравится.

– Хорошо, – сказал я и посмотрел на Джулиана. – А тебе?

– Я согласен. Будем Душами. На том порешим и пожмём друг другу руки.

Мы поставили локти на край стола и соединили руки.

– Теперь мы Души, – сказала Надя.

Когда мы разжали руки, у каждого в ладони оказалась блестящая новенькая монетка в один цент.

– И кстати, – сказал Джулиан. – Если вы посмотрите на дату на монетах, то увидите, что все они новые. Они отчеканены в год рождения Душ.

В одну из суббот, когда мы, допив чай, сидели за нашим столом на четверых, я прервал общее молчание, спросив (сам не знаю почему – наверное, просто потому, что давно об этом думал):

– Если бы вы могли прожить заново какой-нибудь один день своей жизни, какой это был бы день? И почему?

Надя сказала:

– Я бы хотела заново прожить то утро, когда мы с папой помогали моему дедушке и Маргарет спасать черепах, которых северо-восточный ветер разметал по берегу. – Она всё объяснила про черепах, про их жизненный цикл, про наши обходы пляжа каждое утро, до того как налетел ураган. – Это было похоже на поиски клада. Итан тоже там был. Помнишь, Итан?

Я кивнул.

– Двое суток мы их держали в ведёрках, накрытых мокрыми водорослями. А потом Маргарет, дедушка Иззи, мой папа, Итан и я – мы все поехали в «Морской мир». Мы с Итаном держали ведёрки между собой на заднем сиденье, а трое взрослых теснились на переднем. Нам было тесно, мокро и необычно, и это было здорово. – Она посмотрела на меня и улыбнулась. – Когда мы все выбрались из машины, даже твоя бабушка рассмеялась. – Я опять кивнул. – Биолог из «Морского мира» взял нас с собой на катере в Саргассово море и разрешил нам самим вытряхнуть черепашек из вёдер в воду. Мы их подвезли – подбросили – и помогли им продолжить этот этап их жизненного цикла. Это был просто чудесный день. Помнишь, Итан?

Я помнил.

Ноа сказал:

– Я бы хотел заново пережить тот день, когда я был шафером на свадьбе в Сенчури-Виллидж. В этих событиях участвовали дедушки и бабушки, всего две пары прародителей: одни мои и по одному – двух других Душ.

Ноа – прирождённый рассказчик. Слушая его, мы все смеялись, даже те двое из нас, кто уже знал подробности. Наде эти подробности раньше не казались смешными, а теперь ей тоже было смешно.

Джулиан, как всегда вежливый, спросил:

– Теперь моя очередь, не так ли?

А Надя сказала:

– Да, просим!

Джулиан взял в руки колоду карт и, тасуя их, начал свой рассказ:

– Если бы я мог прожить заново один день из моей жизни… – Он протянул колоду Ноа. – Сдвинь, пожалуйста.

Ноа сдвинул часть карт, и Джулиан кивнул.

– …то это был бы день, когда наше круизное судно вернулось в Англию, – продолжил он, сдавая карты – по одной, по кругу. – Всё то время, пока мы плыли из Средиземноморья, Гопал, наш фокусник, учил меня играть в покер. – Джулиан посмотрел на стол и убедился, что напротив каждого лежат три карты. Потом, не прерывая рассказ, медленно сдал ещё по одной. – И вот наконец в тот день, когда мы вошли в порт Саутгемптон, в день накануне начала моей учёбы в пансионе… – Джулиан улыбнулся, положил остаток колоды в центр стола и сказал: – Будьте так добры, переверните свои карты.

Мы послушались. У меня, сидевшего слева от Джулиана, оказались четыре двойки, у Ноа, следующего, четыре тройки, у Нади четыре четвёрки.

– И в тот день в Саутгемптонском порту Гопал мне кое-что сказал… – Джулиан перевернул две верхние карты из колоды. Тузы. – В тот день в порту он сказал, что у меня лёгкая рука. – Он перевернул следующие две карты. Ещё два туза. – И вот тот день, когда Гопал сказал, что у меня лёгкая рука, – это и есть тот день, который я хотел бы прожить заново.

Мы зааплодировали.

– Что такое лёгкая рука? – спросил Ноа.

– Для фокусов, – ответил Джулиан, – лёгкая рука значит то же, что для пения широкий диапазон голоса. Без лёгкой руки фокусником не станешь – но, чтобы стать настоящим мастером, одной лёгкой руки недостаточно.

Что-то в Силлингтон-хаузе разрешило мне делать то, чего я никогда раньше не делал. И о чём вообще никогда раньше не думал. Что-то в Силлингтон-хаузе разбудило частицы меня, которые раньше спали. Эти частицы дремали во мне, свернувшись клубочком, и теперь, словно только что вылупившиеся черепашата, медленно разворачивались в тишине и темноте гнезда. Я стал шутить шутки, каких никогда раньше не шутил. Задавать вопросы, которых никогда раньше не задавал. И когда после всех – после Нади, и Ноа, и Джулиана – настал мой черёд рассказывать, какой день я хотел бы прожить заново, я рассказал.

И то, что я сказал, не вызвало никакого смущения или неловкости ни у Душ, ни у меня самого:

– Я хотел бы заново прожить день нашего самого первого чаепития. И знаете что? Я это и делаю, каждую субботу.

4

Миссис Олински сидела и ждала, пока все усядутся. Потом она представилась:

– Меня зовут миссис Олински. Я одна из тех, кому достаются лучшие места на парковке у торгового центра.

Она повернулась к доске и написала большими печатными буквами:

МИССИС ОЛИНСКИ

ПАРАПЛЕГИК

Пока миссис Олински писала слово «параплегик», она одновременно с этим произносила его по слогам:

– Па-ра-пле-гик. Это значит, что у меня па-ра-пле-ги-я – паралич нижних конечностей.

Миссис Олински заранее продумала, что она скажет классу – своему первому шестому классу за десять лет. Она заранее всё записала, перечитала, выучила и практиковалась до тех пор, пока у неё не начало получаться легко и непринуждённо. Голос её был спокоен и твёрд, но руки дрожали, и буква О в слове «Олински» растянулась и изогнулась, как бензиновое пятно.

И тут поднялся ученик в дальнем конце класса – Хэмилтон Кнапп.

– Извините, миссис… О-лин-ски, – произнёс он неуверенно, будто припоминая фамилию, – но я не вижу, что у вас там написано. Вы не могли бы писать чуть повыше?

Миссис Олински ответила: «Боюсь, не сейчас», – и ей даже удалось выдавить из себя смущённую улыбку. Но остаток подготовленной речи вылетел из головы. Она-то думала, что всё предусмотрела, обо всём позаботилась. Однако оказалось, что она не учла сидящих в дальнем ряду. Со временем она, конечно, эту проблему решит – но обидно, что проблема всплыла в самый первый час самого первого дня её возвращения в школу.

Хэмилтон Кнапп сел на место. Миссис Олински издала нервный смешок.

– Я как раз собиралась сказать: если я параплегик, это вовсе не значит, что я плохо слышу или вижу. Но мы придумаем что-нибудь, чтобы сидящим в последнем ряду тоже было всё хорошо видно.

Миссис Олински решила пока больше ничего не писать на доске, а то, что уже написано, оставить как есть – для проверки. Она вернётся с большого перерыва раньше учеников, отъедет в дальний конец класса и посмотрит, хорошо ли оттуда видно доску.

Она провела перекличку, уточнила, как произносятся фамилии всех учеников, и раздала пособия и учебники по обществоведению, которое ей предстояло преподавать. А потом рассадила всех в алфавитном порядке.

В год аварии у миссис Олински в классе было две Дженнифер. В этом семестре имя Дженнифер было не в моде – в моде были мужские имена на Дж. В классе миссис Олински была куча таких имён, от Джареда до Джулиана, и в том числе даже два Джейсона. Когда она вернулась с ланча и увидела на доске слово «калека», она поняла, что за десять лет изменились не только популярные имена. Изменились и сами шестиклассники.

* * *

Итан закончил отвечать на вопрос из четырёх частей по истории штата Нью-Йорк.

– …первая конвенция по правам женщин, организованная Элизабет Кэди Стентон. Оберн – родной город Гарриет Табмен, которая спасала людей от рабства, переправляя их на свободу по Подпольной железной дороге.

– Шесть очков команде Эпифании, – сказал уполномоченный. Со стороны зала, где сидели их болельщики, раздались хлопки, но уполномоченный немедленно прервал это проявление радости: – Я вынужден потребовать, чтобы аудитория не аплодировала. Это отвлекает команды.

Миссис Олински вспомнила день, когда нахальные хлопки чуть не сорвали спектакль. Выбор последнего участника команды дался ей нелегко, но именно в тот день, когда нахальные хлопки прервали представление, она сделала этот выбор – четвёртый и окончательный.

* * *

В субботу, через неделю после того, как они стали Душами, Джулиан сказал, допив чай:

– Нам нужен проект.

– Ещё один? – спросил Ноа. – Разве обдирания обоев недостаточно?

– Нет, – ответил Джулиан с улыбкой, достал из кармана брюк какой-то маленький предмет и зажал в кулаке, а потом словно невзначай положил руки на край стола.

– А ещё же уроки каллиграфии. Их тоже недостаточно?

– Нет, – снова ответил Джулиан.

– Тогда что ещё?

– По-моему, – сказала Надя, – Джулиан что-то уже придумал.

– О да, несомненно. – Джулиан перевернул руку и разжал кулак. На ладони у него обнаружилась маленькая, высотой всего в пару дюймов, обезьянка цвета слоновой кости. Он поставил её на стол, дождался, пока каждый из Душ хорошенько её рассмотрит, и потом сказал:

– Эту статуэтку мне подарил Гопал. Она много чего умеет. – Джулиан принялся крутить фигурку. Оказалось, что она может стоять на одной ноге, как правой, так и левой, и на одной руке, тоже как правой, так и левой. – Как видите, она умеет сохранять равновесие, стоя на любой из своих четырёх конечностей.

– К чему ты клонишь? – спросил Ноа.

Ему ответил Итан:

– Я думаю, это как-то связано с миссис Олински.

Джулиан улыбнулся до ушей и снова сказал:

– О да, несомненно.

– С миссис Олински? – повторил Ноа. – Почему? При чём тут она?

– Я думаю, Джулиан хочет ей помочь, – объяснил Итан.

– Помочь ей в чём? – спросил Ноа.

Надя сказала:

– Помочь ей твёрдо стоять на ногах. Держать равновесие. Ты когда-нибудь слышал эти выражения, Ноа?

– Конечно, я слышал эти выражения, но – вот вам факт – миссис Олински никак не может твёрдо стоять на ногах, потому что… – Тут Ноа осёкся. – Дошло, – сказал он. – Дошло. Ужасно трудно удерживать равновесие, когда у тебя нет ног.

Джулиан погладил обезьянку.

– Кое-кто в школе хочет сбить её с ног, – сказал он. – Вывести из равновесия. Кое-кто из нашего класса.

– Мы можем её поддержать, – сказал Итан.

– И даже больше того, – сказала Надя, – мы можем её подбросить. В смысле – подвезти.

Все повернулись к Ноа.

– А ты что скажешь? – спросили они, зная, что у Ноа, скорее всего, есть идея.

И она у него была.

* * *

Уполномоченный опять потянулся к чаше. Он опустил руку на самое дно и только потом растопырил пальцы, чтобы ухватить следующий вопрос.

– Некоторые общеупотребительные слова сначала были названиями товарных знаков и лишь потом превратились в имена нарицательные. Например, ксерокс, акваланг, аспирин. Приведите свой пример таких названий.

Раздалось «дзынь!» – это Джулиан Сингх нажал на кнопку.

– Чупа-чупс! – выкрикнул он.

* * *

Джулиан рассказывает, как Джинджер играла Сэнди Энни

В субботу после Дня благодарения Итан Поттер сказал Наде Даймондстейн, что Джинджер должна сыграть Сэнди Энни. Я понятия не имел, о чём он. То есть я, разумеется, знал, что Джинджер – это любимая собака Нади, весьма талантливое животное, поэтому я подумал: может, я недослышал? Может, Итан сказал, что Джинджер должна сыграть в «Сэндиэнни»? Может, это такая видеоигра для собак с высоким интеллектом? Но нет, как выяснилось, Итан имел в виду, что Джинджер должна сыграть роль в мюзикле о девочке-сиротке по имени Энни, а Сэнди – это кличка её собаки. Эпифанская старшая школа готовила эту постановку для Сезона праздников. Пока мы не переехали в Эпифанию, я и не догадывался, какую важную роль в жизни американцев играет период от Дня благодарения до Нового года – период, который они называют Сезоном праздников. Только и слышно: «Вы готовы к праздникам?» А потом: «Ну, как прошли праздники?» Но в сам Сезон праздников никто никаких вопросов не задаёт.

Когда Итан предложил, чтобы Надя повела Джинджер пробоваться на роль, Надя сказала: «Но Джинджер не делает “гафф”». Это была ещё одна реплика, которую я не понял, однако спрашивать не стал. Я знал: если подождать, объяснение придёт само. Так и вышло.

Этот мюзикл, «Энни», основан на американском комиксе «Маленькая сиротка Энни». Когда в этом комиксе Сэнди, пёсик Энни, подаёт голос, в облачке над его головой написано «Гафф!». В школьной постановке все роли уже были распределены, кроме роли Сэнди, и миссис Рейнолдс, режиссёр, повесила на доске объявление: все, у кого есть хорошо обученные и воспитанные собаки, могут привести их пробоваться на эту роль.

Итан сказал:

– Это называется «открытое прослушивание».

– Они что, будут слушать, у кого лучше получается «гафф»? – спросил Ноа.

– Нет, – засмеялся Итан. – Это просто такое театральное выражение. Открытое прослушивание – это когда кто угодно может прийти и попробоваться на роль. Но вообще-то, – он повернулся к Наде, – Джинджер и правда отлично лает. И ещё она очень похожа на Сэнди, не считая того, что у неё глаза не пустые.

(Эту реплику я тоже понял со временем. Художник, который нарисовал комикс про Энни, никому не раскрашивал глаза – ни людям, ни собакам.)

Ноа сказал:

– Есть ещё одно отличие.

Надя сделала вид, что не слышит, и сказала, обращаясь к Итану:

– Если я поведу Джинджер на прослушивание, она точно получит эту роль. Джинджер – гений.

Ноа опять сказал:

– Есть ещё одно отличие.

Тогда Надя повернулась к нему и сказала:

– Джинджер – гений. Она получит эту роль.

– Надя, друг мой, – с нажимом сказал Ноа, – Сэнди – кобель, а Джинджер, извини за выражение, сука. Это факт. И если я что-нибудь понимаю в биологии, то половые, извини за выражение, различия определяются не гениальностью, а генами. Поэтому факт: Джинджер на эту роль не подходит, если, конечно, она не сделает операцию по смене пола.

Надя сказала:

– Ноа, есть ли в этом мире хоть одна тема, в которой ты не разбирался бы лучше всех живых существ на этой планете?

Ноа пожал плечами.

– Не обязательно на этой планете. Достаточно сказать «в этой комнате».

– У тебя есть собака? – спросила Надя.

– Нет, но…

– Просто ответь на вопрос. У тебя есть собака?

– Нет, но…

– Просто ответь на вопрос. У тебя когда-нибудь была собака?

– Нет, но…

– Просто ответь на вопрос. У тебя когда-нибудь была собака?

– Нет.

Надя пожала плечами.

– У меня всё.

Однако Ноа сдаваться не собирался.

– У тебя когда-нибудь была аллергия, из-за которой тебе нельзя было заводить собаку? – спро-сил он.

– Нет.

– У тебя когда-нибудь был брат, у которого была аллергия, из-за которой тебе нельзя было заводить собаку?

– Нет, но и у тебя тоже.

– У тебя вообще когда-нибудь был брат?

– Нет.

– У меня…

Но он не успел сказать «всё», так как Итан его перебил:

– Итак, возвращаясь к Джинджер. Надя, ты должна отвести её на прослушивание.

Надя сказала:

– Я отведу. И она получит роль, и они там все будут считать, что им неимоверно повезло, и будут правы, потому что Джинджер – гений.

Пререкания между Надей и Ноа перестали вызывать у меня чувство неловкости. Больше того, я получал от них удовольствие. Как и все мы, включая Ноа и Надю.

Когда Надя приняла решение повести Джинджер на прослушивание, я рассказал, что в те времена, когда я плавал с родителями на круизном судне, я видел там несколько представлений с дрессированными животными. Совсем немного, потому что держать животных на борту корабля – дело нелёгкое. Я объяснил, что о диких зверях даже речи идти не могло, как и о крупных домашних животных вроде коровы или лошади. Однажды на корабле жила обезьяна, но она была – вернее, он был – ужасным воришкой. Сапфир – это имя он получил благодаря своим ярко-синим ягодицам – любил свешиваться с флагштока или с реи и утаскивать блестящие, яркие вещицы: ручки, или береты, или, хуже того, драгоценности. Нельзя было оставить чашку или бокал без присмотра – Сапфир допивал всё. Как результат, он частенько бывал пьян и не контролировал свой мочевой пузырь. Пассажиров это не слишком-то радовало, и капитан высадил Сапфира и его хозяина в первом же порту.

– В основном участниками представлений были собаки, – добавил я. – Я внимательно смотрел и запоминал, что делают дрессировщики.

Так и вышло, что Души приступили к дрессировке Джинджер задолго до прослушивания.

Я научил всех тайком подсовывать Джинджер угощение так, чтобы никто из зрителей не заметил. Сначала мы научили Джинджер реагировать только на Надю, потом Надя стала давать ей печенье не одна, а вместе с Итаном, Итан – с Ноа, а Ноа – со мной, до тех пор пока Джинджер не научилась реагировать на лакомство, а не на человека. Потом мы научили её брать угощение, не пуская слюни. Те, у кого нет собаки (и даже некоторые собаководы), не очень-то любят, когда их обслюнявливают.

Итан раздобыл экземпляр сценария. В пьесе полицейский спрашивает: «Девочка, это твоя собака?» – и Джинджер должна гавкнуть. Мы научили Джинджер гавкать по условному знаку, и чем больше она это делала, тем больше получалось похоже на «гафф».

Джинджер выучила свою роль. Джинджер выучила все условные знаки. Джинджер – гениальная собака.

На собачье прослушивание явились: восемь собак, их хозяева, весь актёрский состав спектакля и все Души. Я думал взять с собой Алису, но папа меня отговорил. Он сказал, дочь не должна состязаться с матерью. Хотя, скорее всего, он просто боялся, что станет сильно скучать по Алисе, пока она будет на репетициях. Алиса и папа были не разлей вода и поддерживали друг друга, пока я был в школе. Алиса у нас превратилась в систему раннего оповещения. Каждый раз, когда кто-то ступал на дорожку, ведущую к Силлингтон-хаузу, Алиса заливалась лаем, сообщая нам эту новость. Мы немножко беспокоились, что это может стать проблемой, когда в пансионе появятся жильцы – то есть уже скоро.

Одну из восьми собак сразу исключили из прослушивания по причине крайней невоспитанности и дурного поведения. У второй случилось несварение, и миссис Рейнолдс всё это сильно не понравилось: и грязь на сцене, и смешки в зале. Ещё две собачки оказались чрезвычайно нервными маленькими существами, больше похожими на плюшевые игрушки на батарейках. Вместо того чтобы бежать в определённом направлении, они метались зигзагами, оглушительно тявкая. Собаки номер пять и шесть – кобели – вскакивали на задние лапы, а передними обхватывали коленки всех, кому случилось быть на сцене, – неважно, женские это были коленки или мужские, – и вели себя неприлично, чем всех изрядно смущали. Таким образом, претендентов на роль Сэнди осталось всего двое: Джинджер – и Арнольд, пёс Майкла Фролиха. Арнольд, очень воспитанный рыжий лабрадор-ретривер, был крупнее Джинджер. К тому же он со всей очевидностью был кобель.

Я хотел, чтобы роль досталась Джинджер, не только потому, что она Надина собака, и не только потому, что она Алисина мама; я ещё и не хотел, чтобы эта честь выпала псу Майкла Фролиха. С первого дня учёбы я всячески старался держаться подальше от Фролиха и его приятеля Хэмилтона Кнаппа.

Арнольд проходил прослушивание предпоследним. Девочка, которой предстояло играть Энни, встала в центре сцены и похлопала себя по коленкам. Арнольд в прыжке бросился к ней через всю сцену и забросил ей лапы на плечи, да так, что она чуть не упала. Фролих тоже бросился через сцену, торопливо пристегнул к ошейнику Арнольда поводок и сказал этой Сценической Энни:

– Он больше не будет, обещаю! Но ты на всякий случай покрепче упирайся пятками в пол.

Миссис Рейнолдс, руководительница драмкружка и режиссёр-постановщик, сказала:

– Следующий.

Следующей была Джинджер, и Сценическая Энни снова похлопала себя по коленкам. Надя тихонько шепнула: «Джинджер, давай», – и легонько подтолкнула её сзади, а сама пробежала за кулисами и встала в другом конце сцены, так, чтобы её видела только Джинджер. А между Надей и Джинджер была Сценическая Энни с печеньицем в руке.

Честно говоря, перед началом прослушивания я пробрался за кулисы и научил Сценическую Энни давать собакам угощение незаметно для публики. Джинджер с готовностью и достоинством прошествовала по сцене, тихонько ткнулась носом в руку Сценической Энни и села у её ног.

Было совершенно очевидно, что Джинджер во всех отношениях превосходит остальных собак. Даже то, что она помесь, подходило к роли гораздо лучше, чем чистопородность и ухоженность Арнольда. Джинджер была высший класс. Джинджер была суперзвезда. Джинджер получила роль.

Миссис Рейнолдс сказала:

– Джинджер будет Сэнди, а Арнольд – её дублёром.

Мы, Души, сидя в зале, зааплодировали, а Итан вскочил и завопил:

– Браво, миссис Рейнолдс! Браво!

Итану всегда хотелось вскочить в театре и завопить «Браво!».

– Кто это тут голосит? – спросила миссис Рейнолдс.

Итан помахал рукой и выкрикнул:

– Это я, миссис Рейнолдс! Я тут. Итан Поттер.

Миссис Рейнолдз заслонила глаза от огней рампы и вгляделась в зал.

– Итан Поттер? – Она улыбнулась, по-прежнему прикрывая глаза ладонью. – Я тебя не узнала.

Я поверил, что она действительно его не узнала, потому что человек, выкрикнувший «браво!», был Итан-Душа, а не Итан-Молчун.

– Как поживает твоя бабушка, Итан?

– Хорошо, миссис Рейнолдс. Она летом вышла замуж.

– Я слыхала об этом, – ответила миссис Рейнолдс. – А как поживает твой старший брат Лукас?

– Хорошо, миссис Рейнолдс.

– Передавай от меня привет!

– Хорошо. Я передам.

– Когда ты с ним увидишься?

– Он приезжает домой на Рождество.

– Надеюсь, он придёт на наш спектакль! Ты передашь ему приглашение?

– Да. Передам.

И пока мы не вышли из зала, Итан не произнёс больше ни слова.

Джинджер научилась говорить «гафф» по условному знаку и быстро завоевала сердца всей труппы, не говоря уж о сердце миссис Рейнолдс. Надя сияла.

Надя любезно поделилась хитростями дрессировки с Фролихом и со Сценической Энни, и у Арнольда стало хорошо получаться, но до Джинджер ему по-прежнему было далеко. Лучше бы Арнольда вообще не взяли в дублёры. Иногда прийти вторым даже хуже, чем быть не допущенным к забегу. Кто знает, что творилось в голове у Фролиха, когда он дрессировал Арнольда? Кто знает, что творилось в голове у Фролиха, когда он ходил на репетиции – а он обязан был на них ходить – и при этом вынужден был сидеть без дела и наблюдать из-за кулис, как на Джинджер изливаются всеобщие восторги и обожание? Столько усилий, а славы – ноль. И ведь это всего лишь репетиции; во время настоящих спектаклей Арнольду тоже предстояло оставаться за сценой, в тени, невидимкой – если только ничего не случится с Джинджер. Что, если из-за всего этого и сам Фролих чувствовал себя неудачником?

Я не мог не тревожиться.

На премьеру – она была назначена на вечер субботы, первого дня зимних каникул – приглашались друзья и родственники. Мы с папой очень волновались, потому что это был дебют не только Алисиной мамы Джинджер – это был ещё и дебют Силлингтон-хауза. Мистер и миссис Даймондстейн, которые прилетали из Флориды, чтобы отметить Рождество с Поттерами, должны были стать первыми гостями нашего пансиона. Они собирались прилететь заранее, чтобы успеть к спектаклю и увидеть Джинджер в роли Сэнди.

У папы пока была готова только одна гостевая комната, но он весьма ею гордился, и я тоже. На заднем дворе он натянул верёвку и развесил постельное бельё, чтобы оно проветрилось на чистом, свежем ветерке с озера. Он приобрёл красивый хрустальный графин со стаканом и поставил на прикроватную тумбочку. Он купил красивый цветок пуансеттии в горшке и поставил на туалетный столик. Вешалки в стенном шкафу были не пластмассовые, как в дешёвых мотелях, и не проволочные, на каких забираешь одежду из химчистки, а деревянные, полированные, тяжёлые – папа привёз их из Англии. И висели они все одинаково, повёрнутые в одну и ту же сторону, так что их тени на стене походили на чертёж какого-то архитектурного сооружения. Белизна ванны и раковины слепила глаза, словно снег под ярким солнцем. Краны тоже блестели – в них можно было смотреться, как в зеркало.

Даймондстейны прибыли в пятницу, перед официальным началом каникул. В тот день я и все остальные ученики начальной и средней школ Эпифании должны были прийти на специальный дневной показ «Энни». Для актёров это был очень важный день: не просто генеральная репетиция в костюмах, но полный зал зрителей.

Всех учащихся Эпифанской средней школы должны были доставить в старшую школу автобусом. «Всех» означало всех: и тех, кто обычно ходит пешком, и тех, кого подвозят на машине. Поэтому обычный порядок рассадки в автобусе был нарушен. Мне досталось место у окна.

Джаред Лорд тоже сидел у окна, но на два ряда впереди меня. Рядом с ним сидел Хэм Кнапп. С первых же дней в школе я либо держался как можно дальше от Кнаппа и его приятелей, либо, если такой возможности не было, старался их игнорировать. Но я всегда был настороже, не выпускал их из поля зрения. С тех пор как я стал Душой и с тех пор как Фролих стал посещать репетиции, я уже меньше его опасался, но Хэм – дело иное. Я никогда, никогда не расслаблялся в его присутствии, как и в присутствии его дружков. Всякий раз, когда кто-то из них оказывался поблизости, все мои чувства обострялись до предела.

Хотя стоял конец декабря, солнце било в окна автобуса, стоявшего на парковке, и, когда мы вошли внутрь, там было как в парнике. Мы все были одеты в тёплые шерстяные вещи, поэтому, прежде чем рассаживаться, пооткрывали окна. Я рассказываю об этом так подробно потому, что, как только автобус тронулся с места, в окна задул ветер, который странным образом искажал звуки.

Первым словом, которое я расслышал, было «транквилизатор». Оно как будто вылетело в одно окно и влетело в другое, моё, и расслышал я его так чётко и внятно, словно Хэм Кнапп сидел прямо рядом со мной.

Я привалился головой к оконному простенку и стал слушать внимательно. Свист ветра из-за пролетавших навстречу машин заглушал некоторые слова, но услышал я достаточно.

… транквилизатор и слабительное…

А как же ты…

…послал печенье… угощение для собак… для звезды сцены.

…слабительное плюс успокоительное – и маленькие лапки разъедутся, маленькие кишочки расслабятся…

Дальше раздались смешки и неразборчивое перешёптывание.

Надя рассказывала Душам, что Джинджер плохо перенесла успокоительное, когда в августе летала во Флориду. А если она рассказывала об этом нам, то вполне могла сказать и кому-то ещё, в том числе и Фролиху, а Фролих – Кнаппу, или же Кнапп мог сам подслушать, потому что Надя любит говорить о Джинджер.

И транквилизаторы, и слабительное… И то, и то. Бух! – и она в отрубе.

А смысл? Она же отрубится ещё за кулисами.

…смысл такой: звезда Джинджер – в аут, старина Арнольд – на сцену.

Всё ясно: Хэм задумал устроить нашей Джинджер какую-то пакость!

Без проблем… У мамы есть запас…

С какой стати его маме держать дома запас транквилизаторов для животных?

…легко… дал их Наде… подарок от моей мамы…

Ну конечно! Мама Кнаппа – хозяйка клиники «Ветеринары на колёсах». Я несколько раз видел, как она подвозила Хэма в школу. На боку у её фургона логотип «Ветеринаров на колёсах» и под ним надпись: «Пэт Кнапп, доктор ветеринарной медицины». Я почему-то думал, что этот доктор Пэт Кнапп – мужчина, а мама Кнаппа просто одолжила у него машину. Мне не приходило в голову, что эта мама и есть ветеринар на колёсах.

Не требовалось большого умственного усилия, чтобы понять: Хэмилтон Кнапп напичкал угощение для Джинджер успокоительными и слабительными средствами, чтобы её опозорить. На сцене с ней случится либо один, либо другой конфуз, а то и оба сразу. Отравленные лакомства он вручил Наде и сказал, что это подарок от доктора Кнапп – ветеринара Джинджер. Я легко представил, как Хэм говорит Наде, что доктор Кнапп передала Джинджер угощение в награду за её сценические успехи. Надя обожает свою собаку и готова поверить, что все, кто хоть раз видел Джинджер, только и мечтают осы́пать её дарами.

Как только автобус остановился, я ринулся вперёд и вложил в ладонь Ноа монетку Года Душ. Пока все толкались, пробираясь к выходу, я успел прошептать:

– За кулисами готовится преступление. Прикрой меня.

По причинам, которые мы ни разу не проговаривали вслух, однако прекрасно осознавали, все мы, Души, пока что скрывали, что между нами существует связь. Я проследил взглядом, как Ноа подходит к Итану и передаёт ему монетку. Ноа всё понял. Я знал, что он поймёт.

Едва мы вошли в зал, Ноа наклонился, якобы завязать шнурок, Итан на него наткнулся, ещё несколько человек налетели на Итана… Куча-мала помогла мне выиграть время, чтобы незаметно выскользнуть обратно на улицу, обежать здание и снова войти, но уже через вход на сцену.

И вот я за кулисами.

Я минутку постоял в тёмном закутке, приходя в себя. Актёры суетились, повторяли слова, поправляли костюмы; каждый был слишком занят собой и не обращал внимания на других.

Первый раз Джинджер, без ошейника, появляется на сцене, когда убегает от ловца собак. Она играет бродячего пса, поэтому шерсть у неё должна быть грязная и спутанная. Надя для этого специально смачивала и встрёпывала ей шёрстку, и из зала мокрые пятна казались тёмными и грязными. При втором появлении на сцене Джинджер ведут на верёвке, а при третьем – в особняке миллиардера Уорбакса – Джинджер-Сэнди чистенькая, причёсанная, в ошейнике со стразами и с красным бантом на шее. Между актами пьесы Надя успевала высушить Джинджер и тщательно расчесать, чтобы шёрстка блестела.

За кулисами стоял столик для реквизита: на него Надя заранее выкладывала большой красный бант, ошейник со стразами, фен, верёвку и печенье, которым Сценическая Энни должна была незаметно угощать Джинджер. Я стал пробираться к столику, оставаясь невидимкой в толпе: этому я научился у Гопала, когда помогал ему с трюками на круизном судне.

Реквизит был уже разложен. Верёвка, красивый ошейник… но только он шире, чем ошейник Джинджер, и красный бант на нём тоже другой! И печеньица другие, в виде полосок бекона (те, что мы давали Джинджер, обычно были в форме косточек). Это наверняка те, отравленные, думал я. Сейчас я заберу их и выброшу. А потом, если будет время и возможность, заменю нормальным печеньем из Надиных запасов.

Если же ни времени, ни возможности не будет, Джинджер придётся выступать без угощения. Она справится и так, у меня не было сомнений в её гениальности.

Но не успел я улучить момент, чтобы сгрести со стола печенье в форме бекона, как из гримёрки для мальчиков появились Фролих с Арнольдом. Лапы и брюхо у Арнольда были мокрые, ошейник и жетон сняты. На выходе из гримёрки их поджидала миссис Рейнолдс. Она улыбнулась, что-то сказала Фролиху и громко объявила:

– Все по местам!

Толпа за кулисами начала рассеиваться, и тут я увидел Надю. В одной руке у неё был поводок Джинджер, в другой – пакет с реквизитом. Джинджер почему-то была в своём обычном ошейнике и с жетоном.

С Джинджер что-то уже случилось?

Оставались считанные минуты до начала. Я скользнул обратно в тень занавеса, дождался, пока Надя окажется в паре футов от меня, сделал шаг вперёд, вложил ей в руку монетку Года Душ и вернулся в укрытие. Надя и бровью не повела, словно ничего не заметила – но не прошло и минуты, как она возникла рядом со мной.

– С Джинджер всё в порядке? – спросил я.

– Да, в полном, – ответила Надя. Она укоротила поводок, поставила сумку на пол и наклонилась погладить Джинджер. – Просто у неё выходной. Это идея миссис Рейнолдс. Майкл Фролих так усердно посещал репетиции и так старался, и Арнольд так хорошо подготовился к роли, что она решила: сегодня Сэнди играет Арнольд.

– Вот как, – сказал я. – А когда ты узнала?

– Только утром. Но не волнуйся. Арнольд всё равно дублёр. Во всех вечерних спектаклях играть будет Джинджер.

– Так эти лакомства на столе – они для Арнольда, не для Джинджер?

– В некотором смысле. Вообще-то наш ветеринар прислал их Джинджер, но, поскольку сегодня играет Арнольд, я решила с ним поделиться. У нас общий ветеринар.

Лакомства, ожидающие Арнольда, были напичканы лекарствами. Ни Майкл, ни Надя этого не знали. А Хэмилтон Кнапп не знал, что достанутся они не Джинджер, а Арнольду.

Я мог: спасти Арнольда, не дав ему проглотить отравленное печенье; пусть он сыграет в спектакле; и пусть Кнапп думает, что его грязный трюк удался. Одно по цене двух. Или же я мог: позволить Арнольду съесть отраву; перепугать Фролиха; и пусть сегодня играет Джинджер. Два по цене одного.

Вот оно – лежит на столе для реквизита. Вот оно – ждёт моего решения.

– А ты что тут делаешь, Джулиан? – спросила Надя.

– Пришёл пожелать тебе сломать ногу, – сказал я. – Это такая традиция в театре – говорить актёрам «Чтоб ты ногу сломал!» вместо пожелания удачи.

– А что говорят актёрам-собакам? – спросила Надя.

– То же самое, только с умножением на два. Говорят: «Чтоб ты две ноги сломала!»

Надя рассмеялась.

– Что, честно?

– Честно, – ответил я.

Надя положила пакет на пол к моим ногам и потянула Джинджер за поводок.

– Идём, Джинджер, – сказала она. – Идём, пожелаем кое-кому сломать некоторое количество ног.

Я посмотрел им вслед.

Я принял решение.

Я подождал в темноте закулисья, пока оркестр начнёт играть увертюру; я знал, что в это время в зале медленно гаснет свет, и я смогу незамеченным пробраться на своё место у прохода. Пока что Ноа и Итан возвели на моём кресле пирамиду из рюкзаков и курток, которую в полумраке зрительного зала легко можно было принять за сидящего человека. Усевшись, я кивнул Ноа и Итану и стал ждать выхода Сэнди.

Когда Сэнди в первый раз появился на сцене – он перебегал её из конца в конец, преследуемый ловцом собак, – публика захлопала. Сэнди удалось влюбить их в себя с первого взгляда. При втором его появлении полицейский спросил: «Девочка, это твоя собака?», а Сэнди снова пересёк сцену и сел у ног Сценической Энни, и зал вновь взорвался аплодисментами. Однако на этот раз, когда аплодисменты уже затухали, Кнапп с Лордом победно переглянулись и залаяли: «Гафф! Гафф! Гафф!» – и захлопали в такт, а другие это подхватили, и актёры не могли продолжать представление.

Старшеклассники забегали по проходам, высматривая тех, кто срывает спектакль; но Кнапп, видя, что старшеклассник приближается к его ряду, чинно сложил руки на коленях и сомкнул губы.

Когда спектакль закончился и все вышли на поклон, Арнольд-Сэнди выбежал вперёд и сел – перед актёрами, посерединке, у края сцены. Красный бант съехал набок. Но пёс просидел так всего секунду, а потом обернулся, встал и перебежал вглубь сцены, к остальным актёрам. Сценическая Энни и Уорбакс расступились, освобождая ему побольше места. Арнольд, сидя в круге света, посмотрел в зал – и зал пришёл в неистовство.

Все встали и хлопали в такт, скандируя: «Сэн-ди, Сэн-ди, Сэн-ди!» А Кнапп и Лорд завели своё: «Гафф! Гафф! Гафф!» – и вскоре публика превратилась в двухголосный хор: половина зала распевала «Сэн-ди», а вторая половина отвечала «Гафф, гафф!» – с таким пылом, словно всё это происходило не в театре, а на футбольном стадионе. Наконец занавес упал, в зале зажёгся свет, скандирование постепенно сошло на нет, а Кнапп и Лорд обменялись довольными взглядами.

Миссис Рейнолдс с микрофоном в руке вышла на сцену, встала перед занавесом и прошипела в микрофон:

– Вс-с-сем с-с-сесть!

Ответом ей стало глухое «бум-бум-бум-бум» – звук, с которым сотни поп опустились на сиденья.

Миссис Рейнолдс дождалась, пока в зале станет тихо. Тишина была какая-то растерянная.

– Быть хорошими зрителями – это часть того, чему мы учимся в хорошем театре. Вы сегодня не были хорошими зрителями. Вы были очень, очень плохими. Мне жаль, что вы до сих пор не научились себя вести. Мне стыдно за вас, потому что я вижу, что самим вам за себя не стыдно. Начните исправляться прямо сейчас – покиньте этот зал тихо и организованно.

Старшеклассники встали в конце каждого третьего ряда. Пристыжённые зрители поднимались с мест и шли к выходу молча, не спеша и не толкаясь. К тому моменту, как мы с Итаном добрались до дверей, зал уже изрядно опустел. Рядом с выходом сидела в своей коляске миссис Олински.

– Джулиан! – окликнула она меня. – Джулиан Сингх! Подойди ко мне на минутку. Ты мне нужен.

Она что, видела, как я пробирался за кулисы? А может, она думает, что это я устроил тарарам в зале? Тогда мне конец, подумал я. Меня исключат из школы, подумал я. Как я призна́юсь в этом папе?

Миссис Олински сказала:

– Я слышала, у вас в Силлингтон-хаузе ожидаются гости?

– Да, мэм. Мистер и миссис Даймондстейн должны были уже прибыть.

– Миссис Даймондстейн – моя давнишняя подруга. Она пригласила меня заехать и познакомиться с её супругом. Как ты смотришь на то, чтобы я подвезла тебя домой? – спросила она.

От облегчения я утратил дар речи и только закивал, как те игрушечные зверушки, которых американцы любят ставить у заднего окна своих автомобилей.

– А можно мне с вами? – спросил Итан. – Миссис Даймондстейн – это моя бабушка Дрейпер.

– Да, действительно. Я чуть не забыла. Конечно можно, Итан.

– Давайте я схожу за кулисы и позову Надю, – предложил Итан. – Мистер Даймондстейн – это её дедушка.

Миссис Олински рассмеялась:

– Похоже, весь наш шестой класс – одна счастливая семья. Беги и скажи Наде, чтобы шла прямо к моей машине.

– А можно и я с вами? – послышалось рядом.

– Ты, Ноа? А ты-то на каком основании? – спросила миссис Олински.

– Я? Вы спрашиваете, на каком основании я хочу поехать с вами? Я правильно понимаю ваш вопрос?

Миссис Олински с терпеливой улыбкой ждала ответа.

– Так вот, миссис Олински. На самом веском основании! Вот вам факт: я был шафером на свадьбе Надиного дедушки и Итановой бабушки.

Миссис Олински расхохоталась.

– Что, правда?

– Чистая правда. Я вам всё расскажу. Не жалея подробностей.

– В таком случае, Ноа, ты просто обязан поехать с нами, – сказала, смеясь, миссис Олински.

Ноа обрадовался.

– Всегда мечтал прокатиться на инвалидной машине! Всю жизнь хотел увидеть, как человек с инвалидностью, вроде вас, управляется с тормозами и жмёт на педаль газа.

– Не сказала бы, что я жму на педаль газа, – заметила миссис Олински.

– Вот именно! – воскликнул Ноа. – Именно это я и хочу увидеть! Именно как вы газуете.

Миссис Олински сказала:

– Это либо самый честный, либо самый нечестный ответ, какой я слышала в жизни. Нужно предупредить водителя автобуса, что я сама отвезу ваши душеньки домой.

Почему она так выразилась – «душеньки»? Да ещё и улыбается. Она знает, что мы – Души? Но как она узнала?

Ноа поймал мой взгляд и быстро сменил тему:

– Миссис Олински, Джинджер тоже поедет с вами! Если, конечно, вы не возражаете. Ведь в вашем автомобиле не требуется особых приспособлений для транспортировки животных, и это большая удача. Например, если бы Джинджер была собакой-поводырём…

– Ноа, – перебила его миссис Олински, – беги к автобусу и скажи миссис Коршак, что я буду через минуту. У меня для неё сообщение.

– Я с удовольствием передам ей ваше сообщение, миссис Олински.

– Не сомневаюсь, что ты с удовольствием его передашь, но это не просто сообщение – это разрешение, и дать его могу я, а ты не можешь.

Ноа побежал вдоль ряда жёлтых автобусов, а миссис Олински поехала за ним следом.

Тогда, за кулисами, был момент, когда я чуть было не поддался искушению оставить отравленное печенье на съедение Арнольду. Это был тот самый момент, когда я подумал, что хорошо бы поквитаться с Фролихом и Кнаппом. Но потом я всё же сумел мысленно отделить Фролиха от Кнаппа, а Арнольда – от них обоих, и тогда я сгрёб со стола с реквизитом отравленное печенье и опустил в правый карман. И заменил нормальными печеньицами Джинджер, из левого кармана, – а в левом кармане они оказались, когда я вытащил их из Надиной сумки с реквизитом.

И сейчас отравленное печенье по-прежнему лежало у меня в правом кармане.

Итан, Надя и Джинджер ещё не вышли из зала. Ноа и миссис Олински беседовали с миссис Коршак. Я стоял один. И тогда я решил кое-что сделать. Потому что, когда Кнапп устроил в зале тарарам, я пожалел о своём решении спасти Арнольда. Я так разозлился, что теперь был готов нарушить одно из главных правил, которым обучил меня Гопал.

Я вышел наружу и двинулся не по тротуару – я не хотел, чтобы меня видели, – а вдоль цепочки автобусов, выстроившихся вдоль бордюра голова к хвосту, вернее передние фары к задним. А за автобусами точно так же выстроились машины, в которых родители приехали забирать детей. Движение одностороннее, разворот запрещён, поэтому даже те машины, в которых уже сидели все пассажиры, не могли уехать раньше, чем заполнятся все автобусы.

Гопал учил меня, что фокусники никогда не раскрывают своих секретов обычным людям. Он не раз говорил, что фокусник, который бахвалится своей ловкостью, – не настоящий фокусник. «Никогда не разрушай чар, – повторял он. – Не восхваляй свои фокусы – пусть они восхваляют тебя!»

Я знал: скоро Хэмилтон Кнапп выяснит, что Арнольд изначально был назначен на роль в сегодняшнем спектакле. Я знал: скоро он обнаружит, что его хитрость не сработала. Я знал: я не должен показывать ему, что спас Арнольда от участи, которую он, Кнапп, уготовил Джинджер. Всё это я знал прекрасно. И всё же я шагал к фургону с надписью «Ветеринары на колёсах». Доктор Кнапп сидела за рулём, ожидая, когда можно будет тронуться с места. Я обошёл фургон сзади, шагнул на тротуар и постучал по пассажирскому окошку, жестом прося Хэма опустить стекло. Когда он это сделал, я сунул обе руки в машину. Хэм отпрянул, но молча.

– В чём дело? – спросила его мама.

– У вашего сына на голове что-то выросло, – ответил я, доставая из его ушей два собачьих печеньица в форме полосок бекона. – Думаю, это твоё, – добавил я, по одному роняя остальные печеньица ему на колени. А потом повернулся и ушёл.

Я рад, что у меня лёгкая рука. Думаю, Гопал меня простил бы.

5

Составы команд – участниц Академического кубка должны были быть объявлены не позднее первого вторника после зимних каникул. Все остальные классные руководители управились с этим давно, ещё до Дня благодарения. Они провели в своих классах мини-турниры и сформировали команды из победителей. Миссис Шарки, которая вела математику в шестом классе, заявила в учительской, что у миссис Олински диктаторские замашки, а мисс Мазолино, которая вела музыку, намекнула, что миссис Олински просто ленится. Нельзя сказать, что миссис Олински восприняла эти обвинения спокойно. Дрожащим от негодования голосом она ответила критикам: «У меня есть на то свои резоны», – хотя никаких резонов у неё не было. Она понимала, что дело не в резонах, а в чём-то гораздо более важном, – но не знала, в чём именно.

Миссис Лорансен, директор Эпифанской средней школы, вызвала миссис Олински к себе в кабинет и тихонько предупредила: хорошо бы заготовить убедительный ответ для тех родителей, которые непременно спросят, почему их ребёнка, круглого отличника, не взяли в команду.

На это миссис Олински ответила:

– Круглые отличники к шестому классу отучаются идти на риск. А ведь для успеха иногда нужно не бояться сделать ошибку.

Миссис Лорансен с ней согласилась, однако заметила, что родителям отличников такое объяснение вряд ли понравится.

– Больше того, – продолжила миссис Олински, – иногда нужно не бояться даже выставить себя дураком.

Этот ответ миссис Лорансен совсем не одобрила.

Миссис Олински сама не знала, почему она решила не проводить отбор в команду, – зато точно знала, когда она приняла это решение. Это было в субботу, в конце октября, в четыре часа с минутами. Она проверяла домашние работы и как раз закончила читать сочинение Ноа Гершома о Первой поправке, когда её озарило. Она не будет проводить отбор. Она просто назначит свою команду, как президент назначает кабинет министров. Она приняла решение мгновенно. Раз. И. Всё.[7]

Ноа она выбрала сразу и тут же подумала об Итане и Наде. Очень перспективные кандидатуры. Она к ним присмотрится.

В следующие несколько недель миссис Олински всё больше убеждалась, что выбор её верен. Она ещё никого из них не уведомила официально, потому что хотела назначить всех четверых одновременно – а четвёртого пока не было.

Она подумывала взять четвёртым Хэмилтона Кнаппа – да-да, того самого Хэмилтона Кнаппа. Он был дерзок, но смышлён, к тому же миссис Олински всегда испытывала слабость к «плохим парням». Но всякий раз, когда что-то внутри неё подсказывало, что Кнапп – правильный выбор, что-то другое внутри неё тут же подсказывало: нет, неправильный. Так что она пока колебалась.

И всё то время, пока она колебалась, ей ни разу не приходило в голову пригласить Джулиана Сингха. Он был умён (или, может быть, дело было в британском акценте). И он был тонок (или, может быть, дело было в британском акценте). Но Джулиан Сингх был слишком далёк от Большой земли. Он был остров. Сам по себе. Не командный игрок. Вот у Хэма Кнаппа были лидерские качества. И друзья. А Джулиан был совсем один. Как тогда, в первый школьный день, когда он стоял – один-одинёшенек – перед доской с надписью «калека».

В день, когда Эпифанскую среднюю школу пригласили на дневной показ «Энни», миссис Олински поехала в старшую школу на своём минивэне и прибыла раньше, чем школьный автобус. Она подождала у ступенек автобуса, пока все дети выйдут. Увидела, как Джулиан Сингх протолкался вперёд, слетел по ступенькам – и исчез, как сквозь землю провалился. Ей не хотелось кричать ему вслед – куда, спрашивается, кричать, сквозь землю? Не хотелось, чтобы все вокруг (особенно другие учителя) подумали, будто она не в состоянии управиться со своими шестиклассниками. Миссис Олински сердилась на Джулиана Сингха. В зале она принялась было искать его взглядом, но вскоре свет погасили и началось представление.

На сцене появился Сэнди, и тут из той части зала, где сидел класс миссис Олински, раздались громкие хлопки и скандирование «Гафф! Гафф! Гафф!». С места, где она сидела, – это было место для инвалидов, ближе к выходу, – ей не было видно, кто именно это затеял, но она точно знала: это кто-то из её шестиклассников. Знала – и сердилась. Миссис Олински проявляла большую терпимость к шалостям. Но шалость шалости рознь. В этой шалости не было игры, веселья. В ней был злой умысел и низость. Кто-то из её класса повёл себя ужасно низко.

Когда в зале зажёгся свет, когда миссис Рейнолдс вылетела на сцену и стала распекать публику, миссис Олински подъехала поближе к своим ученикам. С неприятным ощущением в животе она вглядывалась в лица, одно за другим. Словно курсор на экране компьютера, её взгляд двигался по первому ряду, потом по второму – и вдруг застыл. А пульс участился. Она поняла. Увидела и сразу поняла. У неё не было доказательств, и она знала, что никогда их не получит. Но она поняла. Поняла, кто устроил тарарам и чуть не сорвал спектакль.

И ещё поняла: она ни за что не предложит Хэмилтону Кнаппу стать четвёртым игроком команды.

И в тот самый день она впервые пила чай в Силлингтон-хаузе.

Маргарет Дрейпер-Даймондстейн, должно быть, ждала у окна. Потому что не успела миссис Олински остановить свой минивэн, как её старая добрая подруга выбежала навстречу. На Маргарет был спортивный костюм и больше ничего – ни пальто, ни куртки. Ветер с озера налетал порывами, и Маргарет обхватила себя за локти и приплясывала на месте, ожидая, пока откроется дверь минивэна. Марджи Даймондстейн протянула руки в машину, а Эва-Мари Олински протянула руки из машины, и подруги обнялись.

А потом раздался голос:

– Привет, ба.

– Итан? Это ты? – спросила Маргарет.

– Ага. Я. Итан.

– Вылезай, и дай я на тебя посмотрю.

Итан выбрался из минивэна и встал перед бабушкой. Пока Маргарет не притянула его к себе, он выглядел неуклюже, и это было трогательно. Эва-Мари Олински смотрела, как безвольно свисают его руки, как они торчат из рукавов, точно портновские линейки, – он явно вырос с тех пор, как ему купили эту куртку. Наконец Итан медленно поднял руки и сомкнул у бабушки за спиной, а она опустила подбородок ему на макушку, закрыла глаза и вдохнула запах его светлых мягких волос, и потом отступила на шаг, чтобы получше рассмотреть внука.

– Ты вырос с лета, – сказала она.

– Я знаю, – ответил он и вытянул руки вперёд. – Не поверишь, всего месяц назад эти рукава закрывали мне кончики пальцев.

– Не поверю, – со смехом подтвердила Маргарет.

– Я так и думал.

Надя выждала, пока они отойдут на шажок друг от друга, и только потом сказала:

– Привет, Маргарет.

– Надя! – воскликнула Маргарет. – Вот это сюрприз. Эва-Мари, то есть миссис Олински, и твоя учительница тоже?

– Да, Маргарет, – ответила Надя.

В этот момент из Силлингтон-хауза вышел худощавый мужчина с густыми седыми бровями. Он упёр руки в бока, осмотрелся, увидел Надю – и бегом бросился к ней.

– Надя! Надя! – Он крепко обнял её и успел несколько раз поцеловать в макушку, пока между ними не ввинтилась Джинджер. – Я и не надеялся, что увижу тебя прямо сегодня!

– Дедушка, – сказала Надя, – знаешь, Джинджер у нас звезда сцены. Она великолепная актриса.

– Не сомневаюсь, – ответил её дедушка. – Джинджер ведь гений. Завтра вечером мы в этом убедимся. Мы все пойдём на премьеру. Вместе с твоей мамой.

– Я знаю! – сказала Надя с очень довольным видом.

Эва-Мари Олински смотрела, как Маргарет Дрейпер-Даймондстейн обнимает внука. На свежеиспечённой миссис Даймондстейн был спортивный костюм. Бирюзовый спортивный костюм. Бирюзовый! Эва-Мари всегда считала бирюзовый цвет, равно как и ядовито-розовый и зеленовато-жёлтый, цветовым эквивалентом слова «обалдеть»: если употреблять его изредка, оно звучит неожиданно и оригинально, а если часто – вульгарно. Эва-Мари смотрела, как Маргарет обнимает внука, а Иззи – внучку, и её внутренняя цензура и хорошее воспитание начали сбоить. Она чувствовала: ещё минута – и она не выдержит, закричит, боль и гнев вырвутся наружу – но тут её коляска вдруг плавно покатила в направлении террасы Силлингтон-хауза.

Ослеплённая завистью, Эва-Мари Олински не заметила появления мистера Сингха. Его голос приплыл сзади, окутав её мягкой волной:

– Я приготовил вам чай.

Чай? – мысленно изумилась она. Ах да, конечно чай. Четыре часа дня – время чая.

– Остальные к нам скоро присоединятся.

Эва-Мари повернула голову, и взгляд её упёрся в длинный синий фартук. Подняв глаза, она увидела чёрную бороду, широкую белозубую улыбку, янтарные глаза, белоснежный тюрбан. Меня спас волшебник, подумала она. Джинн.

Мистер Сингх, ловко маневрируя, подвёз её к столику в дальнем конце столовой. Не спрашивая, церемонно налил чай в изящную фарфоровую чашечку. Сливки? Нет. Сахар? Нет. Правильно, чай лучше пить без ничего.

Что она и делала. Пила неспешно. И, пока пила, ощущала, как уходит то тяжёлое, что давило ей на плечи. Что это было – зависть? Боль? Гнев? Всё вместе? Она поставила пустую чашечку на блюдце. Она ждала. Ей было спокойно.

К ней подсели Марджи и Иззи, и она выпила ещё одну чашку чаю и съела бутербродик с огурцом, такой красивый и аккуратный, что ей стоило труда растянуть его на четыре укуса, а не заглотить целиком. Она почти не слышала, что говорят Маргарет и Иззи, и не перебивала, но вскоре всё же начала слушать. Сначала из вежливости – потому что учтивость была первым цивилизованным чувством, которое к ней вернулось, – а потом из интереса, искреннего интереса.

Она оглядела столовую и увидела за столиком в противоположном конце четырёх детей – Итана, Ноа, Надю и Джулиана Сингха. Они беседовали и пили чай. Не перебивают друг друга, подумала миссис Олински, как это необычно. Они улыбались и кивали и явно наслаждались обществом друг друга. Как это непривычно, снова подумала миссис Олински, когда четверо шестиклассников слушают друг друга искренне, приязненно, бескорыстно. Как это необычно. Как учтиво. Когда люди приходят на чай, думала миссис Олински, они ведут себя учтиво. Учтивость – это очень важно, думала она. Учтивость – это способ не ранить чувства других. Она подумала, что, может быть – ну, вдруг, – упадок западной цивилизации вызван именно тем, что люди перестали находить время на чаепитие ровно в четыре часа дня.

Души продолжали свою оживлённую беседу, но вдруг, словно по сигналу, все четверо посмотрели на миссис Олински.

И в этот момент она поняла.

Именно в этот момент она поняла, что четвёртым членом её команды будет Джулиан Сингх и что она всегда сможет дать убедительный ответ, если её попросят обосновать свой выбор. И в этот же момент она поняла ещё одну вещь: это не единственный раз, когда она неспешно пьёт чай в Силлингтон-хаузе.

6

Уполномоченный пробежал взглядом свой список возможных ответов.

– Чупа-чупс? – переспросил он.

Джулиан быстро ответил:

– Да! У этого леденца испанское происхождение. А логотип для него нарисовал великий Сальвадор Дали!

Уполномоченный рассмеялся.

– В этом вопросе, Эпифания, вы, пожалуй, продвинулись дальше нас. В моём списке такого слова нет. Я должен посоветоваться с экспертами. – Он кивнул в сторону троицы, сидевшей за столом в дальнем конце зала. Одна дама быстро застучала по клавишам компьютера, остальные стали рыться в толстых книгах. Потом, после краткого совещания, они передали уполномоченному записку.

– «Незачёт, – прочитал он вслух. – Нам не удалось найти подтверждение этой информации».

– При всём уважении, сэр, полагаю, вам следовало бы обратиться к дополнительным источникам, – сказал Джулиан.

* * *

Их путь к финальному этапу Академического кубка начался с турнира между шестыми классами. Миссис Олински предвидела победу, потому что её команда была хорошо подготовлена и действовала быстро и слаженно. Никто другой не ожидал, что эта четвёрка вчистую разгромит остальные две команды шестиклассников, но именно это она и сделала. Победа была настолько убедительной, что миссис Шарки, которая вела математику в шестом классе, по секрету поведала мисс Мазолино, которая вела музыку, что впервые за всю историю Эпифанской средней школы существует вероятность – всего лишь вероятность, не более, – что шестиклассники выиграют у семиклассников. Тем более, сказала миссис Шарки, что она-то знает нынешних семиклассников, поскольку учила их в прошлом году, и, по её мнению, даже когда они очень-очень стараются, всё равно получается весьма посредственно.

Души тренировались на большом перерыве – с одиннадцати тридцати до тринадцати ноль-ноль, минус время на ланч. Миссис Олински зачитывала вопросы с карточек: одна карточка – один вопрос. У неё было три комплекта карточек.

В первом были вопросы, ответы на которые шестиклассники обязаны были знать. А поскольку им предстояло сражаться с семиклассниками, миссис Олински добавила сюда же и вопросы для седьмого класса. Во втором комплекте были вопросы из предыдущих турниров. Некоторые из них были на скорость: сколько квотеров в двадцати долларах? Некоторые – на сообразительность: если один маляр красит стену площадью восемь футов на двенадцать за полчаса, сколько времени понадобится трём малярам, чтобы покрасить стену площадью восемь футов на двадцать четыре? А в третьем наборе карточек были вопросы, которые миссис Олински придумывала сама, выуживая факты из новостей и привязывая их к географии, или к истории, или к тому и другому. Недавно из музея был похищен шедевр Рембрандта. Музей находится в стране, где родился этот великий художник. Что это за страна? Какая у неё столица? Миссис Олински требовала показать ей эту страну на карте. Потом просила назвать ещё двух великих художников. А из каких они стран? А какие там столицы?

Семиклассников они разгромили, набрав чуть ли не вдвое больше очков. Факт: ещё никогда команда шестиклассников не выигрывала у команды семиклассников. Дальше им предстояло сразиться с восьмым классом. Ещё факт: никогда раньше команда шестиклассников не состязалась с командой восьмиклассников, потому что никогда раньше шестиклассникам не удавалось продвинуться так далеко.

Когда разнёсся слух, что команда миссис Олински имеет все шансы победить восьмиклассников, ученики двух других шестых классов, видя в коридоре игроков команды, одобрительно их приветствовали, высоко поднимая руки и выставляя большие пальцы вверх – получался целый лес восклицательных знаков.

Всю неделю напряжение нарастало. Шестиклассники миссис Олински против восьмиклассников были как Давид против Голиафа, но они хорошо умели пользоваться пращой. Проигравшие семиклассники, выбирая, за кого им теперь болеть, вставали на сторону шестого класса. В четверг, накануне решающего сражения, шести- и семиклассники выстроились вдоль стен коридоров и устроили овацию миссис Олински и Душам, когда те после ланча возвращались из столовой в класс на тренировку. Миссис Олински благодарила и улыбалась, проезжая между рядами этого почётного караула.

Когда перерыв закончился и в класс вернулись остальные ученики, на лице миссис Олински ещё оставались следы этой улыбки. Миссис Олински сидела за столом и разбирала проверенные работы, которые предстояло раздать.

В классе было тихо, но тут из-за последнего стола донесся очень громкий звук отрыжки, а следом неискреннее «извините».

Миссис Олински закончила раскладывать листки и только потом подняла взгляд.

– Хэмилтон Кнапп?

– Да, мэм, – ответил Хэм.

– Выйдите, пожалуйста, к доске.

Кнапп двинулся медленно, следя за миссис Олински с полуулыбкой. Миссис Олински его не торопила. Не успел он приблизиться, как кто-то издал ещё одну отрыжку. Её звук прокатился из конца класса в начало, после чего в том же направлении прокатился смех. Миссис Олински дождалась, пока Хэм дойдёт до её стола, и только потом сказала:

– Джаред Лорд, присоединитесь, пожалуйста, к мистеру Кнаппу.

Джаред тоже шёл не спеша, и его миссис Олински тоже не торопила. Пока он вразвалочку шагал вдоль своего ряда, смеющиеся лица поднимались и поворачивались к нему, точно головки подсолнухов к солнцу. Этому миссис Олински тоже не препятствовала.

– А теперь, мистер Кнапп и мистер Лорд, – сказала она, – будьте любезны, научите класс издавать отрыжку по команде. Опишите, пожалуйста, весь процесс. – Она взяла кусочек мела с полочки под доской. – Кто из вас готов написать нам инструкцию? – Ни один из двоих не выразил желания, и тогда она вложила мел в руку Кнаппа. – Мне кажется, вам нравится писать на доске, мистер Кнапп.

Хэм взял мел. Класс выразил своё одобрение жестами, изображающими беззвучные аплодисменты.

Все ждали.

– Если у вас возникнут сложности с правописанием каких-то слов, я помогу, – сказала миссис Олински.

Хэм, паясничая, закатил глаза:

– Ну, это… во-первых, надо…

Остальные в классе втягивали животы и открывали рты, раздумывая, как бы описать процесс произвольной отрыжки. Джаред – длинный, неловкий – переминался у доски, тоже подыскивая слова. Кнапп сделал вторую попытку:

– Ну, во-первых…

Ещё одна длинная, неловкая пауза.

– Во-первых, короче…

Миссис Олински молча выжидала, пока три минуты, которые Кнапп и Лорд проторчали у доски, не покажутся им вечностью. Наконец она произнесла:

– Поскольку вы не в состоянии описать то, что сделали, я полагаю, что громкую отрыжку с целью сорвать урок следует назвать неописуемым поступком. Неописуемым. А поскольку вы не в состоянии объяснить, как вы это сделали, я полагаю, что вы не можете никого ничему научить. – Она сделала паузу, посмотрела в глаза Кнаппу, затем Лорду и добавила: – А я могу. Если я захочу, то смогу объяснить, как издавать отрыжку по заказу, и смогу обучить этому вас. Если захочу. – Она снова посмотрела на Кнаппа и Лорда, ноздри её при этом слегка раздулись и затрепетали, потом медленно повернула голову к классу и добавила: – Но я не хочу.

– Место у доски, – продолжила она, – это привилегированная территория. Находиться здесь можно ровно в двух случаях. Первый – если вы чему-то учите остальных. Второй – если вас сюда пригласили. С этой минуты я согласна мириться только с теми из ваших выходок, которые вы способны внятно описать, а затем научить им остальных.

Она посмотрела на Джареда Лорда и спросила:

– Вы понимаете меня, мистер Лорд?

Джаред попытался выдавить из себя улыбку. Попытка провалилась, и он просто кивнул.

– В таком случае давайте больше не срывать уроки неописуемыми поступками. И не срывать спектакли громкими «Гафф!». Вы меня поняли, мистер Кнапп?

Хэм кивнул.

– Мистер Лорд?

– Да, мэм.

Когда Хэм возвращался на место, никто не улыбался ему и не пытался встретиться с ним взглядом.

Внезапно Надя Даймондстейн выставила левую ногу в проход параллельно полу. Ноа Гершом, сидевший тремя рядами дальше неё, выставил правую ногу. Итан Поттер, увидев это, высоко поднял правую руку, сжатую в кулак. Джулиан Сингх – левую. На какой-то миг все четыре конечности, две верхние и две нижние, застыли в воздухе, после чего одновременно исчезли. Души отлично удержали это равновесие.

На бой шестиклассников с восьмиклассниками миссис Лорансен созвала всю школу. Вопросы задавала она сама. Если команда не могла ответить, право ответа переходило к соперникам. В случае ничьей команда, последней давшая верный ответ, должна была верно ответить ещё на один дополнительный вопрос.

Последний вопрос, на который восьмиклассники ответить не смогли, зато Ноа смог, был такой: перечислите структуры человеческого глаза в том порядке, в каком в них поступает свет.

А дополнительный вопрос из четырёх частей, на который они ответили правильно и победили, – назовите имена знаменитых отцов: английской королевы Елизаветы I; Исава и Иакова; Александра Македонского; Соединённых Штатов.

Миссис Лорансен была впечатлена. Шестиклассники ликовали. Мисс Мазолино сказала, что не сомневалась в их победе, а миссис Шарки даже вспомнила выражения «мал, да удал» и «невелик, а грозен».

Теперь Души официально стали командой, представляющей Эпифанию. Дальше шёл чемпионат округа, где им предстояло сразиться с командой Найтсбриджа.

7

Любая другая команда на планете Земля напряглась бы, когда Джулиан вздумал возражать чиновнику суверенного штата Нью-Йорк. Но только не Души. Души доверяли Джулиану и позволяли идти на любой риск.

Уполномоченный был – мягко выражаясь – раздосадован. Он глянул на табличку рассадки игроков.

– Мистер Сингх? – осведомился он. – Джулиан Сингх – это вы?

– Да, сэр, это я.

– Напомню вам, мистер Сингх, что мы договорились подчиняться решениям экспертного совета.

– У экспертного совета неполная информация, сэр.

– Мистер Сингх, мы обязаны подчиняться решениям экспертного совета.

– Сэр, – сказал Джулиан, – это испанская компания, производящая леденцы на палочке, и…

– Я не засчитываю ответ.

– При всём моём уважении, сэр, вы заблуждаетесь.

На этом месте уполномоченный вполне мог дисквалифицировать команду Эпифании – и, скорее всего, он так бы и сделал, если бы от возмущения не лишился дара речи.

* * *

В преддверии сражения с Найтсбриджем миссис Олински продолжала муштровать свою команду. Всю неделю они, все пятеро, в начале большого перерыва спешили в столовую, забирали ланч с собой в класс и ели прямо во время тренировки, чтобы не терять ни минуты. Пачки карточек у миссис Олински толстели с каждым днём. Она доставала вопросы наугад, из разных наборов. Некоторые из них Души уже выучили наизусть, и стоило ей начать: «Что написал Мартин Лю…», как четыре руки взлетали вверх и четыре голоса хором выкрикивали: «Девяносто пять тезисов!»

Это никуда не годилось. Отвечать, не дослушав вопрос, отвечать хором – всё это были нарушения, за которые снимались очки. Миссис Олински предупредила: если они будут продолжать в том же духе, то запросто могут проиграть на одних только штрафных очках.

Похоже, у её команды был некий тайный общий язык, что-то вроде передачи мыслей на расстоянии. Стоило ей один раз предупредить – и они прекратили перебивать и отвечать хором. Раз. И. Всё.

Чем лучше выступала команда, тем чаще у миссис Олински спрашивали, как ей удалось эту команду собрать, и она продолжала давать свои убедительные ответы, тасуя их по мере надобности. Они слаженно работают. Они с удовольствием подолгу тренируются. Они хорошо понимают правила. Они быстро соображают. Это была правда, но не вся. Вся правда состояла в том, что всей правды миссис Олински пока не знала.

В день накануне чемпионата округа к миссис Олински под надуманным предлогом наведался мистер Коннор Ле Дью, директор Найтсбриджской средней школы. Он встал сбоку от коляски миссис Олински, наклонился, улыбнулся и произнёс:

– До меня дошёл слух, что ваша команда намерена разнести мою в пух и прах.

Улыбка его при этом была такой же неподдельной, как отксерокопированная подпись.

Для того чтобы встретиться взглядом с человеком, стоящим так, как стоял мистер Ле Дью, миссис Олински требовалось вытянуть шею в двух направлениях – вперёд и вбок – и широко открыть глаза. В этой позе вид у неё был умоляющий. Но внешность обманчива.

Мистер Ле Дью снова нацепил эту свою улыбку и продолжил:

– Я сказал нашему тренеру: я её просто-напросто повешу, если она допустит, чтоб ваши захолустные обормоты обыграли нашу команду.

– В таком случае, – ответила миссис Олински, – при всём уважении к вашему тренеру рекомендую вам прямо сейчас отправляться за верёвкой. – Она слегка склонила голову и добавила: – Кстати, мистер Ле Дью, к вашему сведению, в нашем захолустье говорят не «обыграть», а «надрать задницу». Представляете?

Доктор Рой Клейтон Ромер, районный инспектор, нервничал. Пункт первый: доктора Ромера беспокоил его контракт, который истекал и требовал продления. Пункт второй: доктора Ромера беспокоило, что команда его района может проиграть и вылететь. Пункт третий: доктора Ромера беспокоил мистер Гомер Фэрбейн, его заместитель. Доктор Ромер нервничал оттого, что пункт третий мог неблагоприятно повлиять на пункт второй, а тот, в свою очередь, на пункт первый.

В прошлом году турнир, который вёл мистер Гомер Фэрбейн, транслировали в прямом эфире на образовательном телевизионном канале. Вопрос «Из какой страны родом папа римский Иоанн Павел II?» мистер Фэрбейн прочёл так: «Из какой страны родом папа римский Иоанн Павел одиннадцать?» На следующий день после эфира на телевидение пришло пять писем о мистере Фэрбейне, и ни одно не содержало комплиментов в его адрес.

Доктор Ромер знал, что в этом году у передачи будет гораздо больше зрителей, чем обычно, – отчасти потому, что людям интересно посмотреть на шестиклассников, претендующих на победу в окружном школьном чемпионате, но главное, люди надеются, что Гомер Фэрбейн опять что-нибудь ляпнет. При этом доктор Ромер понимал, что снова должен позволить мистеру Фэрбейну быть ведущим, дать ему шанс доказать общественности, что он научился отличать II от 11.

Доктор Ромер не сомневался: если в вопросах попадётся название какой-либо из бывших советских республик – например Узбекистан, или Азербайджан, или, боже упаси, Кыргызстан, – Гомер опозорится. Если придётся произносить фамилии каких-нибудь министров из Японии или Заира или любые имена, в которых согласных больше, чем гласных, или гласных больше, чем согласных, – Гомер опозорится.

Мистер Гомер Фэрбейн, человек кроткий, не видел проблемы в том, чтобы в случае чего попросить помощи у преподавателей внеклассного чтения. Но доктор Ромер, чьё терпение было на исходе, как и контракт, напомнил, что все преподаватели внеклассного чтения – его, доктора Ромера, прямые подчинённые, а значит, обратившись к ним за помощью, мистер Фэрбейн не только опозорится сам, но и опозорит доктора Ромера.

Поэтому доктор Ромер за целую неделю до турнира раздобыл для мистера Фэрбейна вопросы, наказал ему неустанно практиковаться в их чтении вслух и настойчиво порекомендовал в случае любых затруднений – пусть даже одного-единственного затруднения – обращаться к кому-нибудь из школьных логопедов. (Логопеды не были прямыми подчинёнными доктора Ромера.)

В четверг, перед игрой с Найтсбриджем, Души остались после уроков на долгую тренировку. Миссис Лорансен послала им кока-колу и пиццу. В пятницу, ближе к вечеру, она сама пришла к ним в класс и велела команде после тренировки сразу отправляться по домам и хорошенько выспаться, – и неважно, победят они завтра, проиграют или сыграют вничью, всё равно она не сможет гордиться ими сильнее, чем сейчас, потому что сильнее некуда.

По всем вышеозначенным причинам (впервые в истории дошедшие до финала окружного чемпионата шестиклассники; высокомерие и чванство команды Найтсбриджа; всеобщая надежда на то, что мистер Фэрбейн снова выставит себя на посмешище) столовая Найтсбриджа была забита до отказа. Младшие школьники восседали на столах, потому что стулья закончились, а эпифанские шестиклассники подпирали три стены из четырёх, точно кариатиды.

Мистер Фэрбейн справлялся отлично. Он был в ударе и явно получал удовольствие от собственного чтения, однако ему подложил свинью знак переноса. В вопросе нужно было назвать племя каждого из четырёх вождей коренных американцев и сказать, чем именно прославился этот вождь. Имена вождей были такие: Секвойя, Текумсе, Оцеола и Джеронимо. Но имя «Джеронимо» было разделено переносом: «Джеро-» осталось на одной строке, а «нимо» переместилось на другую, и мистер Фэрбейн, как на грех, прочитал не «Джеро́нимо», а «Джерони́мо».

Доктор Ромер надеялся, что никто не заметит, – и действительно, никто из команды Найтсбриджа не заметил. Но они и на вопрос ответить не смогли, и тогда право ответа перешло к Душам, и Джулиан исправил мистера Фэрбейна:

– При всём уважении, сэр, я полагаю, что вы имели в виду Джеро́нимо, предводителя племени апачей.

Бедный, бедный мистер Фэрбейн. Он опустил глаза на карточку, сощурился, перечитал и произнёс:

– Да, действительно, юноша, вы правы. Рад за вас. – Он поймал на себе взгляд доктора Ромера и, поняв, что сделал что-то не так, нервно хохотнул и добавил: – Вы и сами немного похожи на индейца.

Джулиан улыбнулся.

– Мои предки родом из так называемой Ост-Индии.

– О, как интересно! – сказал мистер Фэрбейн. Он с улыбкой окинул взглядом зрителей и, намереваясь подкрепить комплимент, спросил: – А из какого вы племени?

Доктор Ромер побледнел до состояния прозрачности, а зал ахнул и затаил дыхание. Все – даже те, кто не проходил обучение основам мультикультурализма за счёт денег налогоплательщиков, – понимали, что осознавать этническое происхождение человека хорошо и правильно, а вот прилюдно комментировать его – неправильно и нехорошо.

Миссис Олински уж было подумала, что доктора Ромера унесут из зала на носилках. Мистер Фэрбейн тоже заметил внезапную бледность доктора Ромера и, не зная, где именно сел в лужу, но не сомневаясь, что сел, скороговоркой произнёс:

– Это всё чрезвычайно интересно, юноша, но, боюсь, у нас мало времени. Вы можете ответить на вопрос или нет?

– Могу, сэр, – сказал Джулиан.

И он ответил, и его ответ вывел Эпифанию вперёд, и Душам был задан последний, заключительный вопрос: «Как появилось выражение “встретить своё Ватерлоо” и что оно означает?»

Глаза Итана победно сверкнули, когда он завершил свой ответ словами:

– …потерпеть оглушительное поражение!

Миг – и оглушительная тишина взорвалась оглушительными аплодисментами. Хлопали все. Кроме шестиклассников-кариатид, подпиравших стены. Они, по сигналу Майкла Фролиха, вынули из карманов короткие отрезки бечёвки и, соединив концы, прикололи получившиеся петельки себе на рубашки – на то место, где висела бы медаль.

Сойдя со сцены, Души встали вчетвером за коляской миссис Олински и покатили её в дальний конец зала, где шестиклассники, построившись в колонну, подняли её – миссис Олински вместе с коляской – и торжественно понесли на парковку.

Перед минивэном миссис Олински двое шестиклассников отделились от остальных. Один из них был Майкл Фролих. Он вскочил на плечи второго и набросил петельку-медаль на антенну минивэна.

Итан сказал: «Хоп!», и Ноа сказал: «Хоп!», а Надя подумала: «Иногда подбросить – это не подвезти, а поднести», а Джулиан ничего не сказал, только погладил в кармане маленькую обезьянку цвета слоновой кости.

За этой победой последовали другие, но ни одна не была слаще.

8

После победы над Найтсбриджем Души начали подготовку к чемпионату штата.

Регионов в штате было восемь, и каждый был назван в честь какого-либо местного водоёма: в честь озёр, больших и малых, в честь рек, текущих с севера на юг или с запада на восток, а один – в честь пролива Лонг-Айленд. Эпифания относилась к региону под названием Озёра Фингер. Регион Озёра Фингер никогда ещё не выигрывал чемпионат штата. Зато регион Река Гудзон, к которому принадлежала Максвеллская средняя школа, за последние четыре года выигрывал трижды.

За неделю до чемпионата штата миссис Олински договорилась с миссис Лорансен, что в субботу во второй половине дня школа будет открыта, чтобы можно было провести дополнительную тренировку. Её команда всегда была готова – и даже рвалась – тренироваться, поэтому миссис Олински очень удивилась и расстроилась, когда они вдруг отказались.

– Не обижайтесь, миссис Олински, но мы предпочли бы пропустить.

Не обижайтесь, но? Предпочли бы пропустить?

– Что же у вас такое важное в субботу, важнее, чем тренировка? – спросила она.

– Чаепитие, – ответил Ноа. – По субботам мы все пьём чай.

– Вы пьёте чай? – переспросила она.

– Ага, – подтвердил Ноа. – Пьём чай.

– В Силлингтон-хаузе, – добавила Надя.

– В четыре, – добавил Итан.

А Джулиан заключил:

– Чай всегда в четыре, миссис Олински.

Чаепития мистера Сингха уже прославились по всей округе, и миссис Олински вспомнила, как после дневного представления «Энни» дала себе полуобещание ещё когда-нибудь так же неспешно выпить чашечку чаю, – а сейчас, кажется, она получила полуприглашение. Две половинки в сумме дают одно целое, подумала миссис Олински. Она приедет на чай в Силлингтон-хауз ровно в четыре часа в субботу.

Ровно в три сорок пять миссис Олински заперла двери своего дома, села в минивэн и направилась в Силлингтон-хауз. Она прибыла ровно в четыре и не успела выехать на коляске из минивэна, как увидела распахивающиеся двери и мистера Сингха, спешащего ей навстречу. Мистер Сингх хотел непременно сам вкатить её коляску по пандусу на террасу. Перед холлом он остановился и сказал:

– Мы рады, что вы приехали, миссис Олински.

– Почему? – спросила она.

– Потому что Силлингтон-хауз – особое место, миссис Олински. Вы скоро сами убедитесь.

Он провёз её через холл в столовую, где, выстроившись за столом у дальней стены, стояли Души.

За двумя другими столами сидели постояльцы пансиона. Они подбадривающе улыбались миссис Олински, как обычно бывает, когда люди видят людей в инвалидных колясках.

Мистер Сингх подвёз миссис Олински к столу, за которым стояли Души. Они поприветствовали её. Тихо. В унисон. Всего двумя словами. Они сказали: «Добро пожаловать». Для неё было накрыто место не у стены, а с противоположной стороны стола. Парковка для инвалидов, подумала она.

Джулиан сказал:

– Мы пока не наливали вам чай, миссис Олински. Чтобы он не остыл.

Итан налил чай. Миссис Олински подняла чашку в безмолвном тосте, медленно поднесла к губам и сделала глоток. Ещё не успев поставить чашку на блюдце, она снова ощутила облегчение, будто с плеч её сняли что-то тяжёлое. Она ела маленькие бутерброды без корочек, с нежным паштетом, и деликатно откусывала крошечные кусочки крошечных пирожных. Ощущение, которое миссис Олински при этом испытывала, было таким странным и непривычным, что она не сразу вспомнила подходящее слово. Слово было – беззаботность. С момента аварии – а может, и раньше – миссис Олински всегда, всегда усилием воли заставляла себя не обращать внимания на то, что люди обращают на неё внимание. Однако сейчас эти дети смотрели, как она ест пирожные и пьёт чай, и её это совсем-совсем не напрягало. Она прикончила последний миниатюрный профитроль, деликатно промокнула уголки рта салфеткой, сложила её и положила на стол рядом с блюдцем, потом подняла взгляд и увидела напротив четыре лица, озарённые улыбками. И ответила им улыбкой – широкой, большой.

Появились другие постояльцы, и Души, извинившись, принялись курсировать из столовой в кухню и обратно, разнося чай и подносы с бутербродами и пирожными. Потом они вернулись к миссис Олински и дождались, пока складка между её бровями разгладится и совсем исчезнет. Затем, когда последний из гостей заплатил по счёту, Ноа сказал:

– Сейчас всё приберём и начнём тренировку.

На столах, из-за которых только что встали едоки, под краями блюдец лежали чаевые. Души складывали их в картонную коробку на подоконнике. Коробка была от чупа-чупсов.

Когда Души скрылись в кухне, в столовую вышел мистер Сингх. Он положил на стол несколько пачек каталожных карточек и сел напротив миссис Олински. Спина его была пряма, как спинка стула.

– Они уже было забеспокоились, миссис Олински, – сказал он.

– Кто – они?

– Души, миссис Олински.

– Души? – повторила она. – Какие души?

– Правильнее было бы спросить, что такое Души.

– Да, верно. Что такое души?

– Души, миссис Олински, – это то, чем стали теперь Ноа, Надя, Итан и Джулиан. Понимаете?

– Нет, мистер Сингх, боюсь, не понимаю. Это какая-то особенная философия? Реинкарнация и всё такое?

Он улыбнулся. Улыбка была такая же белоснежная, как тюрбан, и почти такой же ширины.

– Не реинкарнация, нет. Скорее инкарнация. Воплощение. Это Надя придумала название «Души».

– А почему они забеспокоились?

– Они забеспокоились, миссис Олински, потому что вы чуть было не выбрали другого игрока. И этот выбор стал бы роковой ошибкой.

Миссис Олински никогда никому не говорила – никому вообще, – что чуть было не выбрала другого игрока. Ей стало не по себе. Зачем этот мистер Сингх разрушает блаженную беззаботность, в которой она пребывала ещё минуту назад? Она нервно кашлянула.

– Но я же не выбрала, – возразила она, уходя в оборону.

– Да. И это было в высшей степени удачное решение. Они ждали, миссис Олински.

– И всё-таки я не понимаю. Ждали чего? Что вы хотите сказать, мистер Сингх?

Он улыбнулся. И снова улыбка ослепительно белой линией подчеркнула белизну тюрбана.

– Просто подумайте об этом, хорошо? Вы ведь так и не смогли объяснить, как набирали команду. Вы давали ответы, но не объяснения.

Откуда он знает?!

– Представьте себе атом, миссис Олински. Энергия, таящаяся в этом крошечном мире, незрима, но она даёт зримые результаты. – Мистер Сингх медленно покачал головой. – Не тревожьтесь, миссис Олински. Вы поступили правильно, выбрать Хэмилтона Кнаппа было бы ужасной ошибкой.

Миссис Олински никогда никому не говорила – вообще никому, – что чуть было не выбрала Хэмилтона Кнаппа. Как может мистер Сингх говорить, чтобы она не тревожилась, если от всего, что он говорит, ей делается тревожно?

Мистер Сингх встал.

– Позже, – сказал он. – Позже вы поймёте. А пока просто спасибо за то, что вы поняли: Джулиан – та самая душа, что была вам необходима.

Она кивнула.

– Хорошо, – сказала она. – Позже так позже.

Он подвинул к ней стопки карточек.

– Хотите сегодня взять на себя проведение викторины?

– Почему бы и нет?

– Сейчас я их пришлю. Они готовы.

Она рассеянно перевернула карточки. На каждой было по одному вопросу, как и на её собственных карточках, но только вопросы были не напечатаны, а написаны от руки. Почерк был каллиграфический, бумага – белая, чернила – чёрные, как душа Гекаты. Она углубилась в вопросы – они были хороши – и не сразу заметила, что дети вышли из кухни и уселись за стол напротив неё.[8]

– Кто это писал таким красивым почерком? – спросила она.

Ноа ответил:

– Мы все. В нашу первую субботу я подарил Джулиану набор для каллиграфического письма и всех научил.

– А кто сочинял вопросы?

– Некоторые – вы, – ответил Джулиан. – А некоторые – мы. Все мы.

– И вы тоже, мистер Сингх?

Мистер Сингх легко поклонился.

– Большинство моих вопросов – про языки, а также про меры и веса. Я ведь повар, я обязан разбираться в мерах и весах.

– И то верно. – Миссис Олински рассмеялась. – А как получилось, что вы начали придумывать вопросы?

– Я большой поклонник телевизионной «Своей игры». Когда мы с Джулианом жили на круизном судне, там часто проводились викторины для развлечения пассажиров. Особенно в плохую погоду. – Он снова поклонился. – Если вы согласны быть ведущей, миссис Олински, то меня ждёт моя кухня. Я пробую новые рецепты маффинов из отрубей. Американцы обожают отруби. Я узнал об этом на круизном судне. – Он улыбнулся. – Мы с вами непременно ещё побеседуем, миссис Олински.

– Миссис Олински, – заговорил Ноа, – у нас есть пробелы в знаниях. Их надо заполнить.

– Какие же? – спросила она.

– Музыка и Библия, – сказал Джулиан.

– Я сто раз говорил Джулиану, что Библию можно и пропустить, – заметил Ноа.

А Джулиан возразил:

– Когда мы с папой смотрим «Свою игру», там очень часто попадается категория «Библия». Полагаю, она нам нужна.

– Факт, – сказал Ноа, – мы в штате Нью-Йорк. Не в Индии, не в Англии и уж точно не на круизном судне. И второй факт: есть закон, по которому в штате Нью-Йорк в школе, существующей на деньги налогоплательщиков, учителя не имеют права задавать детям вопросы по Библии. Если они так сделают, их забросают судебными исками – мы и на кнопку нажать не успеем. Ведь это же факт, миссис Олински?

Миссис Олински не думала о фактах. Она думала об их названии – «Души».

– А мне нравится, – сказала она вслух.

– Вам нравится Библия?

– Вообще-то да, – ответила она. – Мне нравится Библия. Как литературное произведение, как исторический источник. Я считаю, это вполне подходящая категория.

Ноа вздохнул.

– Что, и Новый Завет, и Ветхий?

– Не повредит, – ответила миссис Олински.

– И Коран?

– Не повредит, – ответила миссис Олински.

– А «Упанишады»? – спросил Джулиан.

– Что, и их тоже? – ужаснулся Ноа.

– Не повредит, – ответили все они хором и засмеялись, и Ноа через пару секунд засмеялся тоже.

Когда миссис Олински покидала Силлингтон-хауз, уже стемнело, и она была этому рада. Темнота окутала её, точно уютная шаль. Силлингтон-хауз – особое место. Она оторвала одну руку от руля, щёлкнула пальцами – и засмеялась. Никаких сомнений: Озёра Фингер выиграют чемпионат штата.

9

Уполномоченный по вопросам образования, придя в себя после потрясения – подумать только, школьник посмел возражать экспертам! – вновь обрёл дар речи, оштрафовал Джулиана и передал право ответа Максвеллу. Те назвали слово «унитаз».

Но тут дама из экспертного совета, сидевшая перед экраном компьютера, обернулась, жестом поманила к себе уполномоченного, и он направился к ней. Вернувшись, уполномоченный сказал:

– У нас поправка. Счёт изменился. Действительно, «Чупа-Чупс» – название компании. Мы возвращаем Эпифании пять очков, которые отняли как штрафные, и добавляем очко за правильный ответ.

И тогда Джулиан сказал:

– Спасибо, сэр.

Аплодировать никто не посмел, но слева от миссис Олински все улыбались так, что эти улыбки было прямо-таки слышны, а за спиной у неё Нейт и Зейди, Иззи и Марджи подсунули ладони под себя, чтобы не было соблазна захлопать. Да, даже Марджи, всегда такая уравновешенная.

* * *

В промежутке между чемпионатом округа и поездкой в Олбани разнёсся слух, что в Эпифании происходит нечто необычное. Миссис Лорансен позвонила в местную газету – и тут же в ней, прямо над прогнозом погоды, появилась статья о миссис Олински и Душах, и наутро они проснулись знаменитыми.

Эта молниеносная вспышка славы озарила и доктора Роя Клейтона Ромера, против чего он отнюдь не возражал, поскольку жаждал «позитивной обратной связи со стороны налогоплательщиков». Доктор Ромер созвал пресс-конференцию. Когда его приглашение приняла сама Холли Блэкуэлл, ведущая программы «Глазами очевидца» на третьем канале, он позвал на эту встречу миссис Олински, Душ, миссис Лорансен и мистера Гомера Фэрбейна.

По распоряжению Холли Блэкуэлл Души выстроились за спиной у доктора Ромера, как почётный караул. Холли наставила микрофон на Надю и голосом на целую октаву выше, чем её обычный телевизионный голос, пропела:

– И откуда же у нас такие хоро-о-ошенькие рыжие кудряшки?

Надя огляделась по сторонам.

– У нас? – переспросила она. – Разве тут есть кто-то ещё с рыжими волосами?

После чего Холли Блэкуэлл повернулась к Душам спиной и велела оператору сфокусироваться на крупном плане доктора Ромера, а их показывать разве что мельком. Миссис Олински это не нравилось. Вот вам, пожалуйста, четверо детей, умеющих выражать свои мысли распространёнными предложениями без единого «ну короче», – а Холли Блэкуэлл не задала им ни одного вопроса. Самой миссис Олински она вопрос задала. Один. Угадайте какой. Как миссис Олински подбирала команду. Миссис Олински выбрала ответ из своего набора – тот, что про «слаженную работу», приправив его музыкальными образами: разные таланты сливаются в общий хор, разноголосье превращается в красивую гармонию… Но этот ответ попросту приземлился на пол.

Доктору Гомеру Фэрбейну было строго-настрого приказано улыбаться и не говорить ничего, кроме одной-единственной фразы: «Налогоплательщики ощущают прилив гордости». Доктор Фэрбейн спросил доктора Ромера, можно ли разок вместо этого сказать: «Мы все очень гордимся этими детьми». Нет. Только «Налогоплательщики ощущают прилив гордости». Тогда, может быть, «Нашей командой гордятся все»? Ни в коем случае. Только «Налогоплательщики ощущают прилив гордости». И улыбаться. Улыбаться Холли, улыбаться на камеру, улыбаться во имя пе-да-го-ги-ки!

Так что, когда в самом конце пресс-конференции Холли Блэкуэлл наклонила белокурую головку, устремила взгляд младенчески-голубых глаз на заместителя уполномоченного и спросила, как будет финансироваться поездка в Олбани, Гомер Фэрбейн улыбнулся до ушей и ответил: «Налогоплательщики ощущают прилив гордости». Доктор Ромер побелел, как лист бумаги с неподписанным контрактом.

Таким образом, мистер Фэрбейн, подчинившись приказу вышестоящего начальства, вызвал цепочку дальнейших событий. Миссис Лорансен тут же позвонила диспетчеру школьного транспорта и заказала шесть больших жёлтых автобусов, которые повезут в Олбани фанатов Эпифании.

Доктор Ромер сказал, что налогоплательщики, безусловно, ощущают прилив гордости, но не до такой же степени. Сказал, что, в отличие от футбольных матчей, где он вправе брать с болельщиков плату за вход, на Академическом кубке билеты для болельщиков не предусмотрены – по крайней мере, прецедентов не было. Деньги налогоплательщиков пойдут на покрытие расходов миссис Олински и Душ, а также миссис Лорансен и, разумеется, самого мистера Ромера, однако он никак не может – и не станет – оплачивать школьные автобусы, которые повезут в Олбани и обратно чуть ли не всё население Эпифании в полном составе. Ладно, взять автобусы он разрешит, но ни за бензин, ни за водителей платить не будет.

И вот тогда-то в дело вступил городок Сенчури-Виллидж.

Мама Ноа сделала аудиозапись пресс-конференции и послала бабушке Зейди и дедушке Нейту в Сенчури-Виллидж, а те, в свою очередь, поставили её в клубе, где собрались все-все-все. Белле Дубински было поручено разработать дизайн футболки. По предложению миссис Фролих она нарисовала петельку. Петельку – и ничего больше. Зейди Гершом предложила написать под петелькой название школы. Но Белла отказалась.

– Чем меньше – тем больше, – сказала она.

– Только не в смысле выигранных очков, – возразила Зейди.

Но потом она всё-таки согласилась, что дизайн отличный, и пятьсот красных футболок с трафаретной печатью отправились в Эпифанию. Они были проданы по десять долларов за штуку, и прибыль пошла на оплату топлива для автобусов. А водители вызвались выполнить работу безвозмездно.

Миссис Олински поехала в Олбани на своём минивэне, взяв с собой Джулиана и мистера Сингха.

10

Жюри исправило счёт с учётом «чупа-чупса», и Эпифания вырвалась вперёд. Затем Максвелл ответил на вопрос «Кто из президентов США первым поселился в Белом доме?» – и счёт снова сравнялся. Потом Эпифания назвала побочный продукт фотосинтеза, а Максвелл – три основные группы питательных веществ, а Эпифания ответила, какой испанский конкистадор первым достиг берегов Флориды, и так они и отвечали по очереди, и вопросы-ответы летали туда-сюда, как шарик в пинг-понге.

* * *

– Вы очень хорошо водите машину, миссис Олински, – сказал мистер Сингх. Речь его текла плавно – нечто среднее между речитативом и птичьим пением. – Мои собственные водительские навыки довольно слабы. Мы много лет жили на круизном судне, поэтому первый экзамен по вождению я сдавал уже совсем взрослым. Вам потребовалось много занятий, чтобы научиться водить транспортное средство для людей с инвалидностью?

– Несколько уроков взять пришлось, – ответила она. Некоторое время они ехали молча, слыша лишь приглушённый шорох шин по федеральной автостраде. Потом миссис Олински добавила: – Легче было заново научиться водить после аварии, чем набраться храбрости снова сесть на пассажирское сиденье.

– Могу понять, – ответил мистер Сингх. – Зачастую пассажиру требуется больше храбрости, чем водителю. Разумеется, я не нашу с вами поездку имею в виду, миссис Олински!

Джулиан сидел один на заднем сиденье, изучая деревья, дома, дорожные знаки. Он почти ничего не говорил, но миссис Олински ни на миг не переставала ощущать его присутствие. Наконец она сказала:

– У Джулиана каждая миля пути состоит из крошечных отрезков.

Мистер Сингх ответил:

– Этот навык, миссис Олински, он приобрёл на круизном судне. Он научился быть пассажиром. Научился изучать океан чайными чашками. И ещё научился воспринимать каждый порт, куда заходил наш корабль, как начало пути, а не конец. Получается, что ты каждый раз заново отправляешься в путь. Начинаешь путешествие.

– Как будто наполняешь ручку чернилами, – сказала миссис Олински.

Мистер Сингх улыбнулся:

– Да, Ноа нам объяснил.

* * *

Напряжение нарастало. Уполномоченный изо всех сил поддерживал интригу. Делал большие паузы перед вопросами. Оглядывался на жюри, кивал, погружал руку в чашу, медленно, очень медленно разворачивал листок.

– Вопрос… для команды… Максвелла.

Все и так это знали. Если Максвелл ответит правильно, он догонит Эпифанию и счёт сравняется.

Уполномоченный легонько потянул себя за французскую манжету. Поправил очки. Прочистил горло. И прочёл:

– В какой художественной книге впервые появляется Шалтай-Болтай и кто её написал?

Последовал ответ:

– «Приключения Алисы в Стране чудес», а написал…

– Нет! – торопливо перебил уполномоченный, не давая им ответить на вторую часть вопроса, чтобы не сеять панику в жюри: ведь если присудить команде Максвелла половину очка, возникнет путаница в счёте.

По залу пронеслись ахи и охи. Неужто все, кто действительно читал «Алису» – а не только говорил, будто читал, – были уверены, что Шалтай-Болтай – из «Страны чудес»? За спиной у миссис Олински дедушка Нейт Гершом прошептал на ухо бабушке Зейди:

– Я так думаю, это «Сказки матушки Гусыни». Логика подсказывает. Гусыни несут яйца, а Шалтай-Болтай – это ведь яйцо.

Уполномоченный постучал пальцем по микрофону и потребовал тишины. В этой напряжённой тишине он достал из внутреннего кармана пиджака ручку «Марк Кросс» и написал на обратной стороне листка с вопросом: «Может ли вопрос, решающий исход матча, состоять из двух частей? Обсудить!» Затем он вернул ручку во внутренний карман пиджака, повернулся направо и спросил:

– Эпифания, вы можете ответить?

Надя, Ноа и Итан посмотрели на Джулиана, взглядами показывая, что отвечать должен он.

– «Алиса в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла.

Это был матч-пойнт. Теперь для полной и окончательной победы Эпифании нужно было ответить на дополнительный вопрос. Уполномоченный снова взглянул на листок. Дополнительный вопрос был напечатан в самом низу, курсивом:

– Каково настоящее имя этого писателя и род его занятий?

Джулиан знал и это:

– Достопочтенный Чарльз Латуидж Доджсон, преподаватель математики в Оксфордском университете.

Всё.

* * *

Между фактом и его осознанием была пауза. За которую сердца успели замереть. Потом подпрыгнуть. Потом соединиться с рассудком. И наконец – заполниться ликованием. Всё. Игра закончилась. И Эпифания победила.

Сторона зала, где сидели болельщики Максвелла, захлопала первой. Сторона Эпифании первой завопила.

Команда Максвелла подошла к Душам и пожала им руки, как научили, с кислыми улыбками проигравших.

Души улыбались победно. И зрителям, и в объективы камер. Камер было не меньше сотни, и все они жужжали, щёлкали и ослепляли вспышками. С пляшущими в глазах бликами от вспышек Души подошли к краю маленькой сцены, встали напротив миссис Олински и начали аплодировать ей, для неё, и наконец все остальные поняли, и встали, и повернулись к ней, и тоже зааплодировали. Миссис Олински улыбалась, и говорила: «Спасибо», и снова улыбалась, и кивала, и говорила: «Спасибо, спасибо», поворачиваясь в коляске по кругу, пока её улыбка и слова не обняли весь зал целиком.

Тогда Души спустились со сцены и, разделившись на пары, стали по обе стороны от коляски миссис Олински, так что уполномоченному пришлось тоже сойти со сцены, чтобы вручить им приз. Они не хотели получать его без миссис Олински.

И Души разделили с миссис Олински приз, который называется круговая чаша или братина. Потому что из неё пьют все по кругу и становятся как братья и сёстры. И это было правильное название.

А потом всё закончилось.

11

Не успели они выехать на федеральную автостраду, как Джулиан уснул.

Миссис Олински и мистер Сингх тоже притихли. У миссис Олински было странное ощущение. Они выиграли, они победили – но она как будто что-то потеряла. Это ощущение беспокоило её несколько миль. Наконец, почти безотчётно, она проговорила вслух:

– Что-то находишь. Что-то теряешь. – Она глянула на мистера Сингха и рассмеялась: – Почему я так сказала?

– Потому что, – ответил мистер Сингх, – это то, что вы чувствуете прямо сейчас, миссис Олински.

– Я счастлива, что мы победили, мистер Сингх. Но я не понимаю, откуда это чувство утраты. Оно не такое, как после аварии. Тогда это чувство было всепоглощающим. Но всё же: почему, после такой прекрасной победы, мне кажется, что чего-то не хватает?

– Потому что чего-то не хватает. – Пролетело несколько миль, прежде чем до неё снова доплыла волна его певучего голоса. – Много месяцев подряд вы были в состоянии неустанной подготовки и радостного волнения. Каждая победа была подготовкой к следующей победе. Вам не хватает будущих побед. Вам понравилась наша поездка, миссис Олински?

– Очень. Я ею наслаждалась. Каждой её чашкой. Как Джулиан – океаном.

– А сейчас бросьте якорь. Осмотритесь по сторонам. В этом порту вы пробудете недолго. Так что насладитесь им в полной мере, миссис Олински.

Джулиан не проснулся, даже когда они остановились на заправке в Онеонте. Он лежал вытянувшись на заднем сиденье, и яркие огни заправочной станции освещали его лицо через заднее стекло. Рот был слегка приоткрыт. Ресницы отбрасывали полукружья теней на щёки.

– Что вы сейчас видите, миссис Олински? – спросил мистер Сингх.

– Вижу, что на его веках отдыхают ангелы.

– Да, – улыбнулся мистер Сингх. – Так и есть.

Сзади подъехала машина. Свет её фар отразился в зеркале заднего вида. Миссис Олински поправила зеркало и вдруг спросила, быстро и резко:

– Мистер Сингх, вы знаете, почему я выбрала именно их?

Мистер Сингх рассмеялся.

– Думаю, у вас есть несколько убедительных ответов. Какой вы выберете?

– Я спрашиваю не о моих ответах, мистер Сингх. Я спрашиваю о ваших.

– Потому что Души вернулись из путешествия, миссис Олински.

– Из путешествия? Все вместе?

– Нет. Каждый по отдельности. Первым был Ноа.

– Его я и выбрала первым.

– И он первым вернулся. Из Сенчури-Виллидж.

– А Надя?

– Из Саргассова моря.

– Итан?

– Итана вы выбрали позже, чем первых двух, и его путешествие было самым коротким. Это была поездка на школьном автобусе.

– А Джулиан был последним.

– Да. Джулиан был последним. И его путешествие было самым долгим.

Больше мистер Сингх не сказал ничего. В ожидании, пока он снова заговорит, миссис Олински проехала уже несколько съездов с федеральной автострады. Близился съезд на дорогу, ведущую в Эпифанию, а мистер Сингх всё молчал. Наконец она не вытерпела:

– Мистер Сингх, вы должны договорить! Вы должны рассказать, что вы знаете об их путешествиях.

– Каждый из них что-то нашёл, миссис Олински. Ноа – в Сенчури-Виллидж, Надя – в Саргассовом море, Итан – в автобусе. – Он поколебался. – Вспомните вопрос, на который Максвелл ответил неправильно. Они не знали, что Шалтай-Болтай – не из Страны чудес, потому что они никогда не пытались его искать и не заглядывали в Зазеркалье. Чтобы заметить, что где-то чего-то нет, нужно для начала знать, что оно существует. Так и с Душами. В своих путешествиях они нашли то, что вы нашли в Силлингтон-хаузе.

– Чашечку доброты, мистер Сингх? Это я нашла?

– Доброты, да, миссис Олински. Ноа, Надя и Итан обнаружили доброту в других и научились искать её в себе. Можно ли распознать совершенство, если ты никогда его не видел? Можно ли распознать добро, если прежде ты сталкивался только со злом? Джулиан знает, что такое доброта, – может быть, знает о ней больше, чем остальные. Нам, моему сыну и мне, повезло. Мы видели очень много доброты на круизном судне. Но в шестом классе мой сын столкнулся со злом. С враждебностью и злым умыслом. По отношению к нему поступали подло и низко. Джулиан пересказал мне множество эпизодов. Множество. – Его певучий голос затих. Мистер Сингх посмотрел на – не сквозь – ветровое стекло, словно на экран, на котором разворачивалось действие одной из множества историй; потом снова сосредоточился и продолжил: – Все Души, все четверо, совершили путешествие, и вы тоже, миссис Олински.

Эва-Мари Олински вернулась мыслями в тот день, когда она выбрала Джулиана. Пробегая взглядом ряды учеников, она кое-что увидела. Увидела – и приняла решение не брать Хэмилтона Кнаппа в команду. Она увидела подлость. И это было в тот самый день, когда она поехала на чай в Силлингтон-хауз.

Они уже ехали по Грамерси-роуд, и мистер Сингх начал оборачиваться, чтобы разбудить Джулиана, но внезапно замер и тихо проговорил:

– Вы знаете, миссис Олински, как Джулиан самый первый раз пригласил Душ на чаепитие?

– Как?

– Он спрятал приглашения в книгу.

– В какую же, мистер Сингх?

– «Приключения Алисы в Стране чудес». Так что он точно знал: Шалтая-Болтая там нет.

И больше они ничего друг другу не сказали, кроме «спокойной ночи».

Хотя миссис Олински ужасно устала, перед сном она всё же сняла с полки «Алису в Стране чудес». Она нашла там Чеширского кота, но никакого Шалтая-Болтая. Как сказал мистер Сингх, чтобы заметить, что где-то чего-то нет, нужно для начала знать, что оно существует. Тогда она взяла с той же полки «Алису в Зазеркалье» и обнаружила там сидящего на стене Шалтая-Болтая.

Вся королевская конница и вся королевская рать не могли бы сделать для миссис Эвы-Мари Олински того, что сделала доброта четырёх Душ.

Она закрыла книгу, поставила её обратно на полку рядом с «Алисой в Стране чудес» и с улыбкой легла спать. И когда она уснула, улыбка, как у Чеширского кота, оставалась при ней ещё некоторое время. Довольно продолжительное время.

12

Эва-Мари Олински припарковалась, выехала на коляске из минивэна и направилась к Силлингтон-хаузу. Души дожидались её на террасе. Они закатили коляску по пандусу и распахнули двери.

И тогда она поняла: они знают, что она знает.

Они проследовали к большому семейному столу в глубине столовой.

Мистер Сингх заранее распахнул окна столовой, и с озера дул свежий весенний ветерок. Погода наконец-то догнала календарь. Мистер Сингх сел напротив Эвы-Мари в дальнем конце стола. Она подождала, пока все займут привычные места, и потом спросила:

– Это я выбрала вас или вы выбрали меня?

И Души ответили:

– Да!

Пятнадцать вопросов и тридцать шесть ответов

Что означает слово «каллиграфия» и из какого языка оно происходит?

Слово «каллиграфия» происходит из греческого языка и означает «красивое письмо».

Как называется самая богатая водорослями часть Атлантического океана и каково её значение для экологии нашей планеты?

Саргассово море.

В его относительно спокойных водах, изобилующих плавучими водорослями – саргассами, – обитают и кормятся многочисленные и разнообразные морские животные.

Назовите знаменитых американок, чьи имена ассоциируются со следующими городами штата Нью-Йорк, и скажите, чем именно они знамениты.

Сенека-Фоллз

Элизабет Кэди Стентон.

В 1848 году созвала в этом городе первую конвенцию по правам женщин.

Хомер

Амелия Дженкс Блумер.

Родилась в этом городе. Издавала газету «Лилия», посвящённую правам женщин и трезвости. Во время своих выступлений носила широкую короткую юбку и пышные шаровары, получившие в её честь название «блумерсы».

Рочестер

Сьюзен Браунелл Энтони.

В 1872 году во время президентских выборов привела группу женщин к избирательным урнам в Рочестере, добиваясь права на голосование. Её арестовали, судили и приговорили к штрафу.

Оберн

В этом городе жила Гарриет Табмен, которая много лет спасала людей от рабства, переправляя их на свободу по так называемой Подпольной железной дороге.

Сколько квотеров в двадцати долларах?

Восемьдесят.

Если один маляр красит стену площадью восемь футов на двенадцать за полчаса, сколько времени понадобится трём малярам, чтобы покрасить стену площадью восемь футов на двадцать четыре?

Двадцать минут.

Недавно из музея был похищен шедевр Рембрандта. Музей находится в стране, где родился этот великий художник. Что это за страна?

Нидерланды.

Какая у неё столица?

Амстердам.

Перечислите структуры человеческого глаза в том порядке, в каком в них поступает свет.

Роговица, внутриглазная жидкость, зрачок, стекловидное тело, сетчатка.

Назовите имена знаменитых отцов:

английской королевы Елизаветы I

Король Генрих VIII

Исава и Иакова

Исаак

Александра Македонского

Филипп Македонский

Соединённых Штатов

Джордж Вашингтон.

Назовите племя каждого из перечисленных вождей коренных американцев и ответьте, чем именно прославился этот вождь.

Секвойя

Племя чероки.

Изобрёл слоговую азбуку языка чероки; в его честь названо гигантское дерево секвойя.

Текумсе

Племя шауни.

Выдающийся народный лидер и организатор, в войне 1812 года США против Британской империи выступал на стороне британцев, был произведён в бригадные генералы.

Оцеола

Племя семинолов.

Возглавлял отряд сопротивления, когда американские власти попытались вытеснить семинолов с их земель.

Джеронимо

Племя апачей.

25 лет возглавлял борьбу против вторжения США на земли своего племени.

Как появилось выражение «встретить своё Ватерлоо» и что оно означает?

В 1815 году в битве при Ватерлоо (Бельгия) Наполеон проиграл свою последнюю битву – его армия была наголову разбита войсками герцога Веллингтонского.

«Встретить своё Ватерлоо» означает потерпеть оглушительное поражение.

Приведите пример слова, которое вначале было названием товарного знака, а потом стало нарицательным существительным – как ксерокс, акваланг или аспирин.

Чупа-чупс.

Кто из президентов США первым поселился в Белом доме?

Джон Адамс.

Назовите побочный продукт фотосинтеза.

Кислород.

Назовите три основные группы питательных веществ.

Белки, углеводы, жиры.

Какой испанский конкистадор первым достиг берегов Флориды?

Хуан Понсе де Леон.

* * *

Сноски

1

День труда в США отмечают в первый понедельник сентября. (Здесь и далее – примечания переводчика.)

2

А День благодарения – в четвёртый четверг ноября.

3

Granny Smith – «Бабуля Смит».

4

Delicious – «Вкусно».

5

Плюс тридцать семь по Цельсию.

6

Псевдоним американской журналистки Джудит Мартин, которая с 1978 года ведёт колонку советов о хороших манерах.

7

Первая поправка к Конституции США гарантирует гражданам основные права и свободы.

8

Геката – древнегреческая богиня ночи, мрака и колдовства.

Content

Элейн Конигсбург
Чай всегда в четыре

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Пятнадцать вопросов и тридцать шесть ответов

Сноски