Морис Леблан

Канатная танцовщица

© АК. Михайлов, перевод, 2009

© ООО «Издательство Родина», 2024

* * *

Канатная танцовщица

Глава 1. Замок Роборэй

Тусклая предрассветная луна… Редкие звезды.

В стороне от большой дороги стоит наглухо закрытый фургон с поднятыми кверху оглоблями. Издали кажется, что это чьи-то возведенные к небу руки. В тени, у канавы, пасется лошадь. Слышно, как она щиплет траву, как сопит и фыркает в отдалении.

Над далекими холмами посветлело. Медленно гаснут звезды. На колокольне пробило четыре. Вот встрепенулась и вспорхнула первая птица, осторожно пробуя голос. За ней – другая, третья. Наступает утро, теплое, ясное.

Вдруг в глубине фургона раздался звучный женский голос:

– Кантэн! Кантэн! – И в окошке над козлами показалась голова. – Удрал… Так я и знала. Вот дрянь. Вот мучение.

В фургоне раздались другие голоса. Через две-три минуты дверь фургона раскрылась, и по ступенькам сбежала стройная молодая девушка, а в окошке показались всклокоченные головки двух мальчуганов.

– Доротея, куда ты?

Она обернулась и ответила:

– Искать Кантэна.

– Он вчера гулял с тобой, а потом лег спать на козлах. Право. Я сам видел.

– Да! Но теперь его там нет!

– Куда же он исчез?

– Не знаю. Пойду поищу и за уши приволоку обратно.

Но не успела она сделать нескольких шагов, как из фургона выскочили двое мальчиков лет девяти-десяти. Оба бросились за ней вдогонку.

– Нет, не ходи одна! Страшно! Темно!

– Что ты выдумываешь, Поллукс. Страшно? Вот глупости.

Она дала им по легкому подзатыльнику и толкнула обратно в фургон. Потом взбежала по лесенке, ласково обняла их и поцеловала.

– Не надо хныкать, мои маленькие. Совсем не страшно. Через полчаса я вернусь с Кантэном.

– Да, где он пропадает по ночам? – хныкали мальчики. – И это уж не первый раз. Где он шатается?

– Он ловит кроликов, вот и все. Ну, довольно болтать, малыши. Ступайте спать. И слышите вы оба: не драться и не шуметь. Капитан еще спит, а он не любит, чтобы его будили.

Она быстро отошла, перепрыгнула через канавку, пересекла лужок, где под ногами хлюпала вода, и вышла на тропинку, убегавшую в мелкий кустарник. По этой тропинке гуляла она вчера с Кантэном и поэтому шла так быстро и уверенно.

Вскоре тропинку пересек ручей, нежно журчавший по камешкам. Она вошла в воду и двинулась по течению, как бы желая скрыть свои следы, потом вышла на противоположный берег и побежала напрямик через лес.

В своей коротенькой юбке, расшитой пестрыми ленточками, маленькая, стройная и грациозная, она была прелестна, несмотря на босые, загорелые ноги. Бежала она по сухим прошлогодним листьям, по молодой весенней травке, среди ландышей и диких нарциссов – легко, быстро и осторожно, стараясь не поранить ног.

Волосы Доротеи растрепались. Они разделились на две черные волнистые струи и развевались от ветра как крылья. Губы слегка улыбались, ветер прикрывал веки. И видно было, как приятно ей бежать и дышать свежим, утренним воздухом.

Костюм Доротеи был скромен, почти беден: серая холстинковая блузка и оранжевый шелковый шарф. А по лицу ей нельзя было дать больше пятнадцати-шестнадцати лет.

Лес остался позади. Впереди был овраг, почти ущелье. Доротея остановилась.

Прямо перед ней на высокой гранитной площадке возвышался замок. По своей архитектуре он мог казаться величественным. Но был он выстроен на гребне высокой скалы, и от этого казался неприступным гнездом владетельного феодала. Справа и слева его огибал овраг, напоминавший искусственные рвы Средневековья.

За оврагом начинался пологий подъем, переходивший почти в отвесную крутизну.

«Без четверти пять, – подумала девушка. – Кантэн скоро вернется».

Она прислонилась к дереву, зорко вглядываясь в извилистую линию утеса. Там выступал неширокий каменный карниз, прерываемый в одном месте выступом скалы.

Вчера на прогулке Кантэн недаром сказал ей, показывая на это место:

– Посмотри: хозяева замка считают себя в полной безопасности. А между тем здесь очень легко вскарабкаться по стене и влезть в окошко.

Доротея понимала, что, если подобная мысль взбрела в голову Кантэна, он непременно приведет ее в исполнение. Но что могло с ним приключиться? Неужто его поймали? Вообще, решиться на такое дело, не зная ни плана дома, ни привычек его обитателей – это верная гибель. Неужто он попался или просто ждет рассвета, чтобы спуститься вниз?

Время шло. Доротея заволновалась. Правда, с этой стороны не было проезжей дороги, но кто-нибудь из крестьян мог случайно пройти мимо и заметить спускающегося Кантэна. Какую глупость он затеял!

Не успела она и подумать об этом, как в овраге зашуршали чьи-то тяжелые шаги. Доротея нырнула в кусты. Показался человек в длинной куртке, до того закутанный в шарф, что из всего его лица можно было разглядеть одни глаза. Он был в перчатках и нес под мышкой ружье.

Доротея решила, что это охотник, вернее – браконьер, потому что он боязливо озирался по сторонам. Не доходя до того места, где Кантэну было легче всего перелезть через забор, он остановился, внимательно осмотрелся и нагнулся к камням.

Припав к земле, Доротея внимательно наблюдала за незнакомцем. Он еще раз огляделся, быстро поднял один из камней, повернул его на месте и поставил стоймя. Под камнем оказалась глубокая яма, а в яме лопата. Он поднял лопату и стал копать, стараясь работать без шума.

Прошло еще мгновение. И вдруг случилось то, чего ждала и так боялась Доротея. Заинтересовавшее Кантэна окно распахнулось, и на подоконнике показалась длинная нескладная фигура в сюртуке и цилиндре. Даже издали было видно, что сюртук и цилиндр засалены, запачканы и грубо заштопаны. Доротея узнала Кантэна.

Он соскользнул с подоконника и ногами нащупал карниз. Доротея стояла позади человека, копавшего яму. Она хотела подать знак Кантэну, но было поздно: незнакомец заметил странную фигуру на стене и спрыгнул в яму.

Кантэн не мог обернуться и увидеть, что происходит внизу. Развязав веревку, добытую где-то в замке, он зацепил ее за решетку и концы спустил вниз. С такими приспособлениями спуск становился легким.

В тот же миг Доротея взглянула на человека в яме и чуть не закричала от ужаса: опираясь на камень, он прицеливался в Кантэна.

Что делать? Позвать Кантэна. Но этим только ускоришь развязку и выдашь себя. Броситься на незнакомца? Но голыми руками его не возьмешь. А между тем действовать надо.

Доротея одним прыжком очутилась у ямы и с разбега толкнула поднятую незнакомцем плиту. Камень стоял не крепко и от толчка упал на место, похоронив и ружье, и того, кто сидел в яме.

Доротея понимала, что бой не закончен и что враг вот-вот выскочит из западни. Она бросилась к Кантэну и подбежала к нему в ту минуту, когда он коснулся земли.

– Скорей! Скорей! Беги!

Ошеломленный Кантэн тянул конец веревки, повторяя:

– В чем дело? Как ты сюда попала? Как ты узнала, где я?

– Тише! Скорее! Тебя заметили! Хотели стрелять. Сейчас будет погоня.

– Что ты городишь? Какая погоня? Кто?

– Какой-то тип, одетый мужиком. Он тут в яме. Он подстрелил бы тебя, как куропатку, если бы я не спихнула ему на голову камень.

– Но…

– Молчи, дурак! Бери веревку! Заметай следы!

И прежде чем сидевший в яме успел поднять камень, они сбежали в овраг и скрылись в лесу.

Минут через двадцать добрались они до ручья, пошли по воде и вышли из воды лишь там, где берег был каменистый, на котором не видно следов.

Кантэн хотел бежать дальше, но Доротея вдруг остановилась и стала громко хохотать.

– Что с тобой? – спросил Кантэн. – Что тебя рассмешило?

Она не отвечала и все хохотала, хохотала до слез. Щеки ее раскраснелись, белые ровные зубы сверкали во рту. Наконец, она едва пролепетала:

– Цилиндр… Сюртук… А ноги – босые. Ну, и выдумал!.. Ах ты чучело гороховое!

Лес был тихий, торжественный. Чуть трепетали листья у вершин. И молодой раскатистый хохот звонко разливался по чаще.

Кантэну было лет шестнадцать. У него была нескладная долговязая фигура, бледное лицо, рот до ушей, бесцветные белокурые волосы. И только восхитительные черные глаза ярко оживляли его тусклую физиономию. Кантэн стоял перед Доротеей и радовался, что смех мешает ей сердиться. Он чувствовал себя виноватым и со страхом ждал расплаты.

Вдруг, резко оборвав смех, Доротея бросилась на Кантэна и стала бить его по чему попало, осыпая градом упреков. Но в голосе ее еще искрился смех, от которого брань почти казалась лаской.

– Разбойник! Негодяй! Так ты вздумал заняться грабежом! Ему, изволите ли видеть, мало жалованья, получаемого в цирке. Ему нужны деньги на цилиндры, которые он привык носить… Что ты там украл, негодяй? Признавайся!

Излив свое негодование, Доротея пошла дальше, жестом приказывая Кантэну идти за собой. Кантэн зашагал вслед за ней и, сконфуженно запинаясь, стал рассказывать:

– Собственно говоря, рассказывать нечего. Ты сама обо всем догадалась. Ну, влез я вчера вечером в окно. Попал в уборную. Уборная – в конце коридора, на первом этаже. Я выглянул. Никого. Хозяева обедают. Я вышел в коридор и поднялся на второй этаж. Там – тоже коридор и со всех сторон комнаты. Я обошел их. Ничего подходящего не попадалось. Все картины или тяжелые вещи… Потом я залез под диван в будуаре. Видел, как танцевали в маленькой гостиной. Разошлись они поздно. Очень шикарная публика. Потом пришла дама, сняла драгоценности и спрятала их в шкатулку, а шкатулку заперла в несгораемый шкаф с секретным замком. Отпирая шкаф, она называла буквы, на которые ставят замок: Р. О. Б. Потом ушла, а я запомнил буквы и открыл шкаф. А потом дождался рассвета… Неприятно спускаться в темноте.

– Покажи! – отрывисто приказала Доротея.

Он протянул руку. На его ладони сверкала пара сапфировых серег. Доротея взяла их и стала рассматривать. Глаза ее засияли от восхищения, и она прошептала сдавленным, изменившимся от волнения голосом:

– Сапфиры… Какая прелесть! Совсем как небо летней ночью. Темное, глубокое и полное света.

Они подошли к дереву на опушке, возле которого торчало огромное, нелепое чучело. На чучеле болталась куртка Кантэна. Вечером он снял с чучела сюртук и цилиндр, чтобы никто не мог его узнать. Пока Доротея любовалась сапфирами, он быстро разделся, напялил на чучело сюртук, надел куртку и догнал Доротею.

– Возьми их себе, Доротея. Ты знаешь, что я не вор. Я сделал это для тебя. Круто тебе приходится. Ты должна была бы жить в роскоши, а танцуешь на канате. Нет на свете вещи, которой я не сделал бы ради тебя.

Она быстро подняла ресницы.

– Ты говоришь, что ради меня пойдешь на все?

– Конечно.

– Хорошо. Ловлю тебя на слове и прошу одного: будь честен. Да, только честен и больше ничего. Я взяла тебя и малышей потому, что все вы сироты, как и я. И сиротами сделала нас война. Вот уж два года, как мы бродим по белу свету. Зарабатываем плохо, но не голодаем. И я хочу одного, чтобы все мы всегда были чистыми, простыми и честными. А ты уж третий раз попадаешься в воровстве. И каждый раз уверяешь, что воруешь ради меня. Скажи мне по совести, будешь ли ты еще воровать или нет? Если нет – я тебя прощу. Иначе – ступай на все четыре стороны.

Она говорила нервно и решительно. Кантэн понял, что она не шутит, и, волнуясь, спросил:

– Значит, ты меня прогоняешь, хочешь, чтобы я ушел?

– Нет. Но дай слово, что это больше никогда не повторится.

– Ладно.

– Хорошо. Не будем вспоминать об этом. Ты как будто обещаешь серьезно. А теперь возьми серьги и спрячь в фургон, в большую корзину. На будущей неделе мы пошлем их обратно по почте. Это, кажется, замок Шаньи?

– Да, я там видел фотографии с надписью «Замок Шаньи».

Мир и дружба были восстановлены, и без всяких приключений они дошли до фургона. Только два-три раза им пришлось сворачивать в кусты, чтобы не попасться на глаза встречным крестьянам. Подходя к фургону, Кантэн остановился и стал прислушиваться. Доротея жестом успокоила его:

– Не бойся. Это дерутся Кастор и Поллукс.

Кантэн бросился к фургону.

– Кантэн, не смей их трогать! – крикнула девушка вдогонку.

– Хватит и на твою долю.

– Они мои, и я могу их бить. А ты не смей. Мальчики устроили дуэль на деревянных саблях.

Заметив Кантэна, они прекратили драку и бросились на общего врага, но, не очень доверяя своим силам, стали звать Доротею:

– Доротея! Прогони Кантэна! Он хочет нас поколотить! Доротея!

Появилась Доротея, и Кантэн оставил мальчиков в покое, а Доротея подняла с ними веселую возню. Помирив драчунов, она строго спросила:

– А капитан? Вы, верно, разбудили его своим криком.

– Капитан спит как мертвый. Слышишь, как храпит?

В стороне, при дороге, мальчики развели костер и сварили суп. Все четверо плотно позавтракали и выпили по чашке кофе.

Доротея никогда не хозяйничала. Кантэн, Кастор и Поллукс делали все сами, ревнуя Доротею друг к другу. Из ревности были и вечные драки между Кастором и Поллуксом. Достаточно было Доротее посмотреть на одного из них нежнее, как дружба краснощеких мальчуганов моментально превращалась в ненависть. С другой стороны, Кантэн искренне ненавидел мальчуганов, и, когда Доротея их ласкала, он готов был свернуть им шею. Ведь его, Кантэна, Доротея не целовала никогда. Он должен был довольствоваться веселой улыбкой, шуточкой, самое большее – ласковым шлепком по плечу. Впрочем, Кантэн и этим был доволен, и ему казалось, что о большем нельзя и мечтать. Кантэн умел любить, дорожить лаской и быть преданным как собака.

– Теперь займемся арифметикой, – скомандовала Доротея. – А ты, Кантэн, сейчас можешь немного поспать.

Мальчуганы достали книжки, тетради. После арифметики Доротея стала им рассказывать о первых Меровингах; потом повела беседу о планетах и звездах. Мальчики слушали ее, как волшебную сказку. Кантэн растянулся на траве и тоже слушал, стараясь не заснуть. Доротея была прекрасной учительницей. Она так увлекательно рассказывала, что все, о чем бы ни заходила у нее речь, крепко западало в головы учеников.

К десяти часам Доротея приказала запрягать. До ближайшего местечка было довольно далеко, и надо было торопиться, чтобы не опоздать и захватить на ярмарочной площади местечко получше.

– А капитан еще не завтракал, – сказал Кастор.

– Тем лучше, – возразила Доротея. – Он и так слишком объедается. Пусть отдохнет от еды. А потом, если не дать ему выспаться, он будет целый день таким несносным, что… Ну, поворачивайтесь, пусть спит, – оборвала она себя.

Фургон скоро тронулся в путь. Одноглазая пегая кобыла по имени Кривая Ворона медленно тащила его по дороге. Фургон громыхал железом, бочками, ящиками и разным жалким домашним скарбом. Он был заново выкрашен, и на его боках красовалась надпись: «Цирк Доротеи. Карета дирекции». Эта надпись придумана для того, чтобы легковерная публика воображала, что это лишь один из фургонов цирка, за которым идут другие с артистами, музыкантами и дикими зверями.

Кантэн с хлыстом шагал рядом с лошадью. За ним шла Доротея с мальчуганами. Она пела песни и рвала цветы по откосам дороги.

Через полчаса, на перекрестке, Доротея внезапно остановилась и крикнула:

– Стой!

– В чем дело? – спросил удивленно Кантэн.

Доротея внимательно рассматривала надпись на придорожном столбе и ответила, не оборачиваясь:

– А вот посмотри.

– Зачем смотреть: надо ехать направо. Я справлялся по карте.

– Нет, посмотри, – настойчиво повторила Доротея. – Видишь: «Шаньи – два километра».

– Что же тут странного? Это, верно, деревушка возле вчерашнего замка.

– Лучше прочти до конца. «Шаньи – два километра. Замок Роборэй». – И с каким-то трепетом Доротея несколько раз повторила последнее слово: – Роборэй. Роборэй.

– Значит, деревня называется Шаньи, а замок – Роборэй, – догадался Кантэн. – Но все-таки в чем дело?

– Ничего… Почти ничего, – ответила не сразу девушка.

– Нет, ты чем-то заинтригована.

– Так… Простое совпадение.

– Какое совпадение? С чем?

– С именем Роборэй.

– А именно?

– Это имя так врезалось в мою память. Я услыхала его при таких ужасных обстоятельствах.

– Каких?

Кантэн был не на шутку встревожен словами Доротеи. А она ушла в себя, задумалась, и скорбная складка легла между ее бровями.

– Ты знаешь, Кантэн, – сказала она наконец, – что мой папа умер от раны в Шартрском госпитале в начале войны. Меня вызвали к нему, но я не застала его в живых. Некоторые раненые, его соседи по койке, рассказывали мне об его последних минутах. Он бредил и все время повторял одно и то же слово: «Роборэй, Роборэй». Даже в агонии это слово не сходило с его уст: «Роборэй, Роборэй…»

– Да, – припомнил Кантэн, – я помню. Ты часто рассказывала мне про это.

– А потом, – продолжала Доротея задумчиво, – я долго ломала себе голову, что бы это могло означать. Я не знаю, что вспоминал перед смертью папа, а раненые уверяли, что он произносил это слово со страхом и тревогой. Теперь ты понимаешь, Кантэн, что, прочитав это слово на столбе и узнав, что так называется замок, я захотела…

Кантэн испуганно перебил Доротею:

– Неужто ты хочешь отправиться в замок?

– А почему не попробовать?

– О Доротея! Ведь это – безумие!

Девушка задумалась. Кантэн понимал, что она не отказалась от своего плана, и уж собирался привести ей новые доводы, чтобы во что бы то ни стало отговорить ее, как вдруг подбежали Кастор и Поллукс с неожиданным известием:

– Доротея, Доротея, сюда свернули три ярмарочных балагана!

Действительно, на дороге в Роборэй показались три пестрых фургона. Это были товарищи и конкуренты Доротеи. На одном из фургонов была надпись: «Черепашьи бега», на другом – «Тир», на третьем – «Игра в черепки».

Проходя мимо Доротеи, хозяин «Тира» вежливо поклонился и спросил:

– Вы тоже туда?

– Куда? – переспросила Доротея.

– В замок. Там сегодня устраивают народное гулянье. Если хотите, я могу занять для вас место.

– Да, да, пожалуйста. Спасибо, – ответила девушка.

Когда фургоны отъехали на порядочное расстояние, Доротея обернулась к Кантэну. Он был бледен как мертвец.

– Кантэн, что с тобой? Ты весь дрожишь, – воскликнула она невольно.

– Жандармы! Там! Смотри!

Из лесу показались два конных жандарма. Они проскакали мимо фургона и свернули на дорогу в замок, не обратив на Доротею и ее спутников никакого внимания.

– Видишь, – улыбнулась Доротея, – они совсем не думают о нас.

– Но они едут в замок.

– Так что? Там устраивают народное гулянье и двое жандармов нужны для порядка.

– А если в замке обнаружили кражу и позвонили в жандармерию?

– Едва ли. Пропажу заметят вечером, когда графиня начнет одеваться.

– Но все-таки, Доротея… Ради бога, не езди туда, – умолял испуганный Кантэн. – Увидишь, мы непременно попадем в ловушку. И потом этот тип, который прыгнул в яму… Он может меня узнать.

– Глупости. Ты был неузнаваем. Самое большее, что он может придумать, это арестовать огородное чучело в сюртуке и цилиндре.

– А если вдруг начнется обыск и у нас найдут серьги?

– Подбрось их в парк, в кусты. А я погадаю на картах, и дама отыщет пропажу. Мы будем иметь колоссальный успех.

– Но если случайно…

– Да замолчи ты! Если, если… Я хочу видеть замок, который зовется Роборэй, – и баста! Едем!

– Но я боюсь и за себя и за тебя!

– Оставайся.

Кантэн пожал плечами, задумался, потом щелкнул бичом и сказал решительно:

– Ладно. Будь что будет. Едем!

Глава 2. Цирк Доротеи

Замок Роборэй находился в самой живописной части департамента Ори недалеко от Домфрона. С восемнадцатого века он назывался Роборэем, а раньше его звали так же, как и соседнюю деревушку, Шаньи. Деревенская площадь Шаньи была как бы продолжением барского двора. И, если ворота замка бывали открыты, эта площадь казалась очень большой и просторной. В круглом внутреннем дворе были устроены солнечные часы и старинный каменный фонтан со скульптурами сирен и дельфинов.

Цирк Доротеи с музыкой проехал через деревню, то есть Кастор и Поллукс важно шагали перед фургоном и изо всех сил дули в медные трубы, стараясь выдуть из них как можно больше фальшивых нот. Кантэн тащил плакат с объявлением, что представление начнется в три часа, а Доротея стояла на крыше фургона и торжественно правила Кривой Вороной с таким видом, точно это была по крайней мере королевская колесница.

На площади уже стояло несколько фургонов и карет. Наскоро разбивали балаганы, ставили карусели, качели, игры…

Зато цирк Доротеи не делал никаких приготовлений. Доротея отправилась в мэрию за разрешением, Кантэн распряг лошадь, а мальчуганы занялись стряпней. Капитан все еще спал.

К полудню на площади появилась публика – крестьяне и торговцы из Шаньи и окрестных деревень. Кантэн, Кастор и Поллукс дремали в глубине фургона. Пообедав, Доротея снова исчезла. Она прошлась по краю утеса, подошла к обрыву, по которому карабкался утром Кантэн, погуляла в парке, потолкалась среди народа.

– Ну что? – спросил Кантэн, когда она вернулась. – Разузнала ты что-нибудь интересное?

– Да, кое-что. Оказывается этот замок долго был необитаем. Теперешний его хозяин, граф Октав де Шаньи. Последний потомок их рода. Сейчас ему лет сорок-сорок пять, и он женат на миллионерше. Раньше они здесь не жили и только после Версальского мира отремонтировали замок и вчера справили новоселье. Вот почему были гости, а сегодня устраивается народное гулянье.

– Ну а насчет названия Роборэй ты ничего не разнюхала?

– Нет, ни словечка. Я даже не знаю, почему папа вспоминал о нем перед смертью.

– Значит, мы уедем отсюда сейчас же после представления. Да? – приставал Кантэн, только и думавший о том, как бы поскорее выбраться из опасного места.

– Не знаю. Посмотрим. Я все-таки заметила здесь много странного.

– Относящегося к твоему отцу?

– Нет, – ответила она нерешительно. – Нет, совсем другое… Я просто хочу объяснить себе эти странности. Видишь ли, если в деле бывает темное место, то нужно как можно больше узнать, что за ним скрывается. И мне хотелось бы узнать побольше…

Она умолкла, задумалась, потом сказала, взглянув в глаза Кантэну:

– Ты знаешь, какая я осторожная и благоразумная. И ты знаешь, какой у меня нюх и глаз. Я вижу, я чувствую, что мне просто необходимо здесь остаться.

– Почему, из-за названия Роборэй?

– Из-за названия и по другим причинам. Я боюсь, что мне придется действовать, даже решиться на довольно опасные и неожиданные вещи.

Кантэн смотрел на нее во все глаза.

– Я ничего не понимаю, – сказал он наконец, – объясни, пожалуйста.

– Ничего особенного. Человек, которого я прихлопнула в яме, гостит в замке.

– Что ты! Здесь… Ты его видела? Он привел жандармов?

Доротея улыбнулась.

– Покамест нет. Но все может быть. Куда ты спрятал серьги?

– Я положил их на дно большой корзины, в картонную коробочку с сургучной печатью.

– Хорошо. Как только мы кончим представление, ты отнесешь их туда, в кусты рододендронов, между решеткой сада и каретным сараем.

– Разве хватились серег?

– Нет еще. По-видимому, ты попал в будуар графини. Я перезнакомилась с горничными и долго говорила с ними. Про кражу ничего не слышно. Стой, – прервала себя Доротея. – Посмотри, кажется, к тиру подошли хозяева. Верно, эта красивая блондинка – графиня.

– Да, я ее сразу узнал.

– Прислуга ее очень хвалит. Говорят, что она добрая и простая. Зато графу от всех достается: все считают его несимпатичным человеком.

Кантэн тревожно вглядывался в группу у тира и спросил:

– Там трое мужчин. Который муж графини?

– Важный, полный, в сером костюме. Смотри, смотри, он взял ружье. А те двое, кажется, родственники. Высокий, с бородкой, в роговых очках живет здесь целый месяц, а молодой, в бархатной куртке и гетрах, приехал вчера.

– Странно, они смотрят на тебя, как на знакомую.

– Потому что я говорила с ними. Бородатый даже пробовал за мной поухаживать.

Кантэн вспыхнул и собирался что-то выпалить, но Доротея быстро его укротила:

– Тише. Побереги силы. Борьба начинается. Подойдем к ним поближе.

Вокруг тира собралась толпа. Всем хотелось посмотреть, как стреляет хозяин замка, слывший хорошим стрелком. Он выпустил двенадцать пуль, и все они попали в картонный круг мишени. Раздались аплодисменты. Из ложной скромности граф протестовал:

– Оставьте, опыт неудачен. Ни одна не попала в центр.

– Нет навыка, – сказал кто-то за его спиной.

Доротея успела пробраться к самому стрелку и сказала это с таким видом знатока, что все невольно улыбнулись. Бородатый господин в очках представил ее графу и графине:

– Мадемуазель Доротея, директриса цирка.

Доротея поклонилась. Граф, покровительственно улыбаясь, спросил ее:

– Вы критикуете меня как директриса цирка?

– Нет, как любительница.

– А… Разве вы тоже стреляете?

– Иногда.

– В крупную цель?

– Нет, в мелкую. Например, в брошенную монетку.

– И без промаха?

– Разумеется.

– Но, несомненно, пользуетесь прекрасным оружием?

– Напротив. Хороший стрелок должен справиться с каким угодно. Даже с такой допотопной штукой, как эта.

Она взяла с прилавка какой-то старый, ржавый револьвер, зарядила его и прицелилась в картонный круг, в который стрелял де Шаньи.

Первая пуля попала в центр, вторая – на полсантиметра ниже, третья – в первую.

Граф был ошеломлен:

– Это поразительно! Она даже не прицелилась толком. Что вы на это скажете, Эстрейхер!

Эстрейхер пришел в восхищение.

– Неслыханно! Сказочно! Мадемуазель, вы можете составить себе состояние.

Доротея, не отвечая, выпустила еще три пули, потом бросила револьвер и громко объявила:

– Господа! Имею честь вам сообщить, что представление в моем цирке начинается. Кроме стрельбы в цель, вы увидите танцы, вольтижировку, акробатику, фейерверк, бой быков, гонку автомобилей, крушение поезда, пантомиму и много других номеров. Мы начинаем!

Доротея преобразилась. С этой минуты она стала воплощением подвижности, изящества и веселья. Кантэн огородил перед фургоном круг, вбил в землю несколько колышков с кольцами и продел через них веревку. Для хозяев замка Кантэн расставил стулья, остальные разместились вокруг арены – кто на простых скамьях, кто на бочках или ящиках, а кто и просто стоя.

Первой вышла Доротея. Меж двух невысоких столбов натянули канат. Она прыгала по канату как мячик, ложилась на него, качаясь, точно в гамаке, снова вскакивала, бегала взад и вперед, кланялась на все стороны. Потом спрыгнула на землю и стала танцевать.

В ее танцах не было ничего заученного. Казалось, что каждая поза, каждый жест – вдохновенная импровизация. Это не был танец одного настроения или народа. Тут были все нации и все темпераменты. Вот танцует англичанка из лондонских окраин. Вот огнеглазая испанка с кастаньетами. Она плавно скользила в русской, вихрем кружилась в камаринской, и тут же превращалась в женщину из бара, танцующую тягучее сладострастное танго.

И как просто выходило все это: легкое, чуть уловимое движение, слегка подхваченная шаль или прикосновение к прическе – и вся она преображалась. Через край разливалась кипучая здоровая молодость, страсть становилась стыдливой, восторг сменялся застенчивой нежностью. И во всем и всегда она оставалась прекрасной.

Вместо музыки глухо рокочет барабан под палками Кастора и Поллукса. Молча смотрит зачарованная публика, восхищенная изменчивой пляской. Вот на арене мальчишка-апаш. Но оторвешься на мгновение, а на арене – кокетливая, изнеженная дама, танцующая с веером жеманный менуэт. И кто она, эта волшебница? Ребенок? Женщина? И сколько лет ей: пятнадцать, двадцать или больше? Доротея остановилась. Раздались аплодисменты. А она мигом взобралась на фургон и повелительно крикнула публике:

– Тише! Капитан проснулся!

Позади козел была низкая, узкая корзина, похожая на будку. Доротея подняла крышу и спросила:

– Капитан Монфокон. Неужто вы до сих пор не проснулись? Да отвечайте же, капитан! Публика вас ждет.

Она сняла крышку, и оказалось, что это не будка, а уютная колыбелька, в которой сладко спал краснощекий бутуз лет шести-семи. Он сладко зевал и тянулся ручонками к Доротее. Доротея наклонилась к нему и нежно его расцеловала. Потом обернулась к Кантэну:

– Барон де Сен-Кантэн. Будем продолжать программу. Сейчас выход капитана Монфокона. Приготовьтесь и дайте ему поесть.

Капитан Монфокон был комиком труппы. Он был одет в форму американского солдата, шитую на взрослого человека. Полы его френча волочились по земле, брюки были засучены до колен. Это было очень неудобно, и малыш не мог ступить ни шагу, чтобы не запутаться и не упасть, растянувшись во весь рост на земле. Комизм его выхода и таился в этих беспрерывных падениях и в бесстрастной серьезности, с какой малыш поднимался и снова падал.

Кантэн подал ему хлыст, ломоть хлеба, густо намазанный вареньем, и подвел Кривую Ворону. Капитан набил рот хлебом, измазав всю мордашку вареньем, взял хлыст и важно вывел коня на арену.

– Перемени ногу, – важно командовал он с набитым ртом. – Танцуй польку. Так… По всему кругу. На дыбы. Теперь падеспань. Хорошо… Прекрасно…

Пегая одноглазая кобыла, возведенная на старости лет в чин цирковой лошади, понуро семенила по арене, совершенно не слушая команды капитана. Впрочем, капитан не смущался непослушанием лошади. Беспрестанно спотыкаясь и падая, снова поднимаясь и жадно уплетая свой завтрак, он все время оставался невозмутимым, и это взаимное равнодушие старой лошади и маленького карапуза было так забавно, что даже Доротея звонко хохотала, заражая зрителей своим непритворным весельем.

– Прекрасно, господин капитан, – подбодряла она ребенка. – Великолепно, а теперь мы исполним драму «Похищение цыганки». Барон де Сен-Кантэн исполнит «гнусного похитителя».

«Гнусный похититель» с диким ревом бросился на Доротею, схватил ее, перекинул через седло, вскочил на коня. Невозмутимая кобыла так же медленно и понуро семенила по арене. Но Кантэн изображал лицом и позой бешено скачущего всадника. Припав к седлу, он исступленно кричал:

– Галопом! Карьером! Погоня!

А капитан все так же невозмутимо вытащил из-за пояса игрушечный пистолетик и выстрелил в «гнусного похитителя». Кантэн кубарем скатился с седла, а освобожденная цыганка подбежала к своему избавителю и крепко расцеловала его в обе щеки.

Потом Кантэн показывал партерную гимнастику. Были и другие номера, в которых участвовали Кастор и Поллукс. Все было мило, весело, остроумно.

– Капитан Монфокон, возьмите шляпу, произведите в публике сбор. А вы, Кастор и Поллукс, – командовала Доротея, – бейте громче в барабан, чтобы заглушить звон золота, падающего в шляпу!

Капитан с огромной шляпой обошел публику, бросавшую ему медь и смятые кредитки. Потом Доротея вскочила на крышу фургона и произнесла прощальную речь.

– Благодарю вас, господа! С искренним сожалением покидаем мы ваше гостеприимное местечко. Но прежде чем уехать, мы считаем долгом сообщить почтеннейшей публике, что мадемуазель Доротея (она церемонно поклонилась при этом) – не только директриса цирка и первоклассная артистка. Она обладает редким даром ясновидения и чтения чужих мыслей. По линиям руки, на картах, по почерку, звездам и кофейной гуще она открывает все сокровенное. Она рассеивает тьму, она разгадывает тайны и загадки. С помощью своей волшебной палочки она в покинутых развалинах, под камнями старинных замков, в заброшенных колодцах и подземельях отыскивает давным-давно запрятанные клады, о существовании которых не знает никто. Кто ищет их – тому она, несомненно, поможет.

Закончив речь, Доротея спустилась на землю. Мальчики уже укладывали вещи. Кантэн подошел к ней и зашептал испуганно:

– За нами следят. Жандармы не спускают с цирка глаз.

– Разве ты не слыхал моей речи!

– А что?

– А то, что к нам придут за советом, к Доротее ясновидящей. А вот и клиенты: бородатый и тот, другой, в бархатной куртке.

Бородач был восхищен. Он рассыпался перед Доротеей в любезностях, потом представился ей:

– Максим Эстрейхер.

И представил своего друга:

– Рауль Дювернуа.

Затем оба молодых человека пригласили Доротею от имени графини де Шаньи пожаловать в замок на чашку чая.

– Вы просите меня одну? – лукаво спросила Доротея.

– Конечно, нет, – возразил Рауль Дювернуа с вежливым, почти изысканным поклоном. – Моя кузина будет рада видеть и ваших юных товарищей. Надеюсь, вы нам не откажете.

Доротея пообещала быть, только переоденется и приведет себя в порядок.

– Нет-нет, не переодевайтесь, – просил Эстрейхер. – Приходите так, в этом костюме. Он вам очень к лицу, а главное – ничего не скрывает и подчеркивает грацию и красоту вашей фигуры.

Доротея покраснела и сухо отрезала:

– Я не люблю комплиментов.

– Помилуйте! Разве это комплименты, – возразил Эстрейхер, не скрывая иронии. – Это только должная дань вашей красоте.

Когда молодые люди удалились, Доротея пальцем подманила Кантэна и сказала, смотря им вслед:

– Будь осторожен с бородатым.

– Почему?

– Он хотел подстрелить тебя сегодня утром.

Кантэн чуть не упал в обморок.

– Не может быть. Ты не ошиблась? – пролепетал он со страхом.

– Нет. Та же походка и так же волочит левую ногу.

– Неужто он узнал меня?

– Может быть. Увидев твои прыжки на арене, он, верно, вспомнил того дьявола, который утром лазил по канату. А от тебя перешел ко мне и догадался, что это я хватила его камнем по черепу. Я вижу по его глазам, что он все понял. Какая гнусная у него манера лезть с пошлостями и при этом насмешливо улыбаться.

Кантэн вспылил:

– И ты еще хочешь остаться! Ты смеешь еще оставаться.

– Смею.

– Несмотря на бородатого?

– Ведь он понял, что я его разгадала.

– Чего ты хочешь?

– Хочу погадать им и заинтересовать их.

– Зачем?

– Чтобы заставить проболтаться.

Кантэн был окончательно сбит с толку.

– О чем же?

– О том, что меня интересует.

– А если обнаружится кража? Если нас потащат на допрос?

Терпение Доротеи лопнуло:

– Если ты такой трус, возьми у капитана деревянное ружье и стань на караул у фургона. А когда появятся жандармы – пали в них пробками! Понял?

Доротея быстро привела себя в порядок и пошла в замок. Рядом с ней шагал долговязый Кантэн и рассказывал все подробности своего ночного приключения. Сзади шли Кастор и Поллукс, а за ними – капитан, тащивший повозку, нагруженную его незатейливыми игрушками.

Приняли их в главной гостиной замка. Прислуга сказала правду: графиня была славная, сердечная женщина. Она ласково угощала мальчиков сладостями и была очень мила с Доротеей.

Доротея совсем не казалась смущенной. В гостиной она держала себя скромно, но так же непринужденно, как и в фургоне. Она даже не нарядилась, только поверх своего скромного платья набросила шелковую шаль и перехватила ее поясом. Приличные, полные достоинства манеры, умный выразительный взгляд, литературные обороты, в которых только изредка вкрадывались народные словечки, веселая подвижность – все восхищало графиню и ее мужа.

– Не вы одна, я тоже могу предсказывать, – заявил Эстрейхер. – По крайней мере за ваше будущее я ручаюсь. Я уверен, мадемуазель Доротея, что вас ждет слава и богатство. И если бы вам захотелось попасть в Париж, я бы с радостью согласился покровительствовать вам. У меня есть связи и я гарантирую вам блестящую карьеру.

Она покачала головой:

– Мерси. Мне ничего не нужно.

– Может быть, я вам неприятен?

– Вы мне ни неприятны, ни приятны. Я просто вас не знаю – вот и все.

– Жаль. Если бы вы знали меня – вы бы мне верили.

– Сомневаюсь.

– Почему?

Она взяла его руку и стала рассматривать линии.

– Распутство. Жажда наживы. Совести нет.

– О… Я протестую. У меня? Нет совести!

– Это показывает ваша рука.

– А что говорит моя рука о моем будущем? Ждет ли меня удача?

– Нет.

– Как… Я никогда не разбогатею?

– Боюсь, что нет.

– Черт побери! А когда я умру?

– Скоро.

– Вот как! И долго буду болеть?

– Нет. Всего несколько секунд.

– Значит, я погибну от несчастного случая?

– Да.

– Каким образом?

Доротея провела пальцем по какой-то линии ладони.

– Посмотрите, – сказала она. – Видите эту линию у основания указательного пальца?

– Вижу. А что это значит?

– Виселица.

Все расхохотались. Эстрейхер притворился, будто его очень забавляет хиромантия, а граф Октав захлопал в ладоши:

– Браво, браво! Уж если вы предсказали этому развратнику петлю, значит, вы настоящая ясновидящая, и я больше не стану сомневаться. – Он переглянулся с женой и продолжал: – Да, да, не стану сомневаться и прямо скажу…

– Причину, из-за которой вы пригласили меня в гости, – подхватила Доротея.

– Что вы, – возразил граф, чуть-чуть смутившись. – Мы пригласили вас потому, что хотели иметь удовольствие побеседовать с вами.

– И испытать мои способности ясновидящей.

– Ну да, – вмешалась графиня. – Ваша прощальная речь нас заинтересовала. Признаюсь, мы не верим во всякие волшебства, но хотим задать вам несколько вопросов, так сказать, из пустого, несерьезного любопытства.

– Хорошо. Хоть вы и не верите в мои способности, я все-таки удовлетворю ваше любопытство.

Графиня удивилась:

– Каким образом?

– Отвечая на ваши вопросы.

– Под гипнозом?

– Зачем? По крайней мере, сейчас гипноз не нужен. А что будет дальше – посмотрим.

Доротея отослала детей в сад, оставила только Кантэна и подсела к графине.

– Я к вашим услугам.

Графиня замялась:

– Я, право, не знаю…

– Говорите прямо, графиня. Не стесняйтесь.

– Ну, хорошо.

И подчеркнуто легкомысленным тоном, стараясь показать, что все это пустяки, которым никто не придает значения, графиня продолжала:

– Вы говорили о забытых кладах, о спрятанных под камнями сокровищах. Наш замок существует несколько веков. В нем, вероятно, не раз разыгрывались разные драмы, бывали бои и разные происшествия. И вот нам хотелось бы знать, не спрятал ли кто-нибудь из наших предков один из тех сказочных кладов, на которые вы намекали.

Доротея задумалась и не сразу ответила.

– Я всегда отвечаю, – сказала она наконец, – с большей или меньшей точностью, если мне вполне доверяют. Но если говорят недомолвками и не прямо ставят вопрос…

– Какие недомолвки… Уверяю вас…

Но Доротея не сдавалась:

– Вы мне сказали, что спрашиваете меня из пустого любопытства. Но почему же никто мне не сказал о том, что в замке уже производятся раскопки.

– Может быть, раскопки и производились, – вмешался граф, – но давно, несколько десятков лет назад, при покойном отце или деде.

– Нет, – настаивала Доротея. – Недавно производились раскопки.

– Не может быть. Мы живем здесь не более месяца.

– Я говорю не о месяцах, а о нескольких днях, даже часах.

– Уверяю вас, – с живостью заговорила графиня, – что никто из нас не начинал раскопок.

– Значит, раскопки производятся кем-то другим и без вашего ведома.

– Кем? С какой стати? Где? – спрашивала графиня с непритворным волнением.

Доротея умолкла, задумалась и ответила не сразу:

– Извините, если я вмешиваюсь в чужие дела. Это один из моих недостатков. Недаром Кантэн вечно твердит мне, что рано или поздно попаду в неприятную историю… Сегодня мы приехали задолго до представления, и я пошла немного побродить. Гуляя, я нечаянно обратила внимание на кое-какие мелочи, потом задумалась, сопоставила их и сделала выводы.

Хозяева и гости переглянулись. Видно было, что они не на шутку заинтригованы.

– Я рассматривала, – продолжала Доротея, – прелестный старинный фонтан посреди внутреннего двора. Долго любовалась скульптурой и вдруг заметила, что мраморные плиты бассейна недавно поднимались. Не знаю, добились ли искавшие толку, но камни и землю они аккуратно поставили на место, но все-таки не настолько аккуратно, чтобы скрыть следы своих раскопок.

Граф и гости снова переглянулись. И один из гостей спросил:

– Может быть, ремонтировали бассейн или исправляли канализацию?

– Нет, – решительно ответила графиня. – Фонтана не трогали.

И, обернувшись к Доротее, спросила:

– Вы, вероятно, заметили не только это?

– Да, – ответила Доротея. – Такие же раскопки были недавно и на площадке, где выступают камни утеса. Ломали камень и сломали лом, конец которого до сих пор торчит из щели утеса.

– Странно, – нервно заговорила графиня. – Почему они выбрали именно эти два места? Чего они ищут? Чего хотят? Вы ничего не заметили особенного?

Не задумываясь и медленно отчеканивая слова, как бы желая этим подчеркнуть, что сейчас идет речь о самой сути дела, Доротея ответила:

– Об этом написано на самом памятнике. Вы видите капительную колонну фонтана, окруженную сиренами? Так вот, на одной из сторон этой колонны есть почти стертая надпись.

– Почему же мы никогда ее не замечали? – вскрикнула графиня.

– А все-таки она существует. Буквы стерлись и почти слились с мрамором. И все-таки одно слово, целое слово уцелело, и его легко можно прочесть.

– Какое слово?

– Слово «Fortuna».

Три слога – For-tu-na – отчетливо прозвучали в тишине огромной гостиной. Граф глухо повторил эти три слога, а Доротея продолжала:

– Да, слово «Фортуна». И это же слово написано на камне фундамента, опирающегося на ту скалу. Там буквы еще более стерты, и их скорее угадываешь, чем читаешь. Но все-таки все буквы налицо.

Пораженный граф сорвался с места, и, когда Доротея договорила последнюю фразу, он уже летел по двору к фонтану. Он бросил беглый взгляд на капитель, затем помчался к обрыву и скоро вернулся обратно. Все с нетерпением бросились к нему:

– Да, – сказал он тревожно, – раскопки были и тут, и там. И слово «Fortuna», которого мы до сих пор не замечали, можно легко прочесть… Значит, искали и нашли.

– Нет, – твердо возразила Доротея.

– Почему вы так думаете?

Она не сразу ответила. Пристально взглянула на Эстрейхера, поймала его взгляд на себе. Эстрейхер уже не сомневался, что она его разоблачила и понимал, куда она клонит. Он только не знал, решится ли Доротея вступить с ним в открытую борьбу. А главное, он не знал, во имя чего она затевает всю эту историю. Он отвел глаза в сторону и повторил вопрос графини:

– Да, интересно знать, почему вы утверждаете, что ничего не нашли?

Доротея приняла вызов:

– Потому что поиски продолжаются. В овраге, под стенами замка, среди камней, оторвавшихся от утеса, есть старый обтесанный камень, оставшийся от разрушенной постройки. Слово «Fortuna» вырезано и на нем. Этот камень на днях поднимали: это видно по свежеразрытой земле и по чьим-то следам вокруг камня.

Глава 3. Ясновидящая

Последние слова Доротеи поразили супругов Шаньи. Наклонившись друг к другу, они о чем-то шептались с Дювернуа и Эстрейхером. Бедный Кантэн забился, дрожа от страха, в угол дивана. Он слышал разговор об овраге, о камне и решил, что Доротея сошла с ума. Зачем она выдает человека, копавшего яму! Наводя на его след, она бросает тень на себя и готовит себе ловушку. Как это глупо, как безумно!

Между тем Доротея оставалась совершенно спокойной. Она шла к твердо намеченной цели, а все остальные были смущены и напуганы.

– Ваши выводы нас сильно взволновали, – заговорила наконец мадам де Шаньи. – Они показывают, как вы наблюдательны. И я прямо не знаю, как благодарить вас за ваше сообщение.

– Вы так тепло нас приняли, графиня, что я сочла своим долгом оказать вам эту маленькую услугу.

– Не маленькую, а огромную, – перебила графиня. – Я только прошу вас закончить то, что вы начали.

Доротея казалась немного удивленной:

– Я не совсем понимаю… Что именно я могу еще сделать?

– Сказать нам все, все.

– Уверяю вас, что я больше ничего не знаю.

– Но можете узнать.

– Каким образом?

Графиня слегка улыбнулась.

– Благодаря вашему дару ясновидения, о котором вы сегодня говорили.

– И которому вы не верите.

– Которому я готова теперь поверить.

Доротея наклонила голову.

– Хорошо. Но это только опыт. А опыты не всегда удаются.

– Попробуем все же.

– Извольте. Но я заранее прошу снисхождения, если мы ничего не добьемся.

Она взяла у Кантэна носовой платок и крепко завязала себе глаза.

– Чтобы стать ясновидящей, – сказала она, – надо сперва ослепнуть, потому что чем меньше я смотрю, тем больше вижу. – И прибавила серьезно: – Спрашивайте, графиня. Постараюсь ответить.

– По поводу того, о чем мы только что говорили?

– Да.

Доротея облокотилась на стол и крепко сжала виски.

– Скажите прежде всего, – спросила мадам де Шаньи, – кто производил раскопки около фонтана и на краю обрыва?

Доротея молчала. Казалось, что она уходит в себя, отрывается от окружающего. Через несколько минут она заговорила. Голос звучал глухо, но без фальши, обычной для цирковых сомнамбул.

– На площади я ничего не вижу. Туман мешает разглядеть. Давно это было. Зато в овраге…

– В овраге? – переспросила графиня.

– В овраге. Каменная плита поднята стоймя. В яме стоит человек и копает.

– Кто это? Как он одет?

– Он в длинной блузе.

– А лицо?

– Не видно. Голова обмотана шарфом. Даже уши завязаны. Вот он кончает работу, опускает плиту на место и уносит лопату.

– Лопату? Только лопату?

– Да, он ничего не откопал.

– Вы в этом уверены? Куда он направился?

– Прямо наверх, к воротам над обрывом.

– Не может быть: они закрыты.

– У него есть ключ. Вот он вошел. Рассвет. Все спят. Он направился к оранжерее. Там есть маленькая комнатка…

– Где садовник складывает свои инструменты… – прошептала графиня.

– …и ставит лопату в угол, снимает блузу, вешает ее на гвоздь.

– Не может быть. Но это не садовник, – почти закричала графиня. – Лицо? Вы видите лицо?

– Нет. Нет. Он не снимает шарфа.

– Тогда во что он одет?

– Во что одет? Не вижу. Он уходит.

Доротея умолкла, как будто все ее внимание было сосредоточено на том, чей силуэт растаял в тумане как призрак.

– Я ничего не вижу, – повторила она. – Ничего. Впрочем, нет, вижу. Вот главный подъезд замка. Тихо открывается дверь. Вот лестница и длинный коридор. Совсем темно. Но все же смутно видно. На стенах картины: охотники, всадники в красных костюмах. Человек наклоняется к дверям, ищет замок, потом входит.

– Значит, это прислуга, – глухо сказала графиня. – Второй этаж. Там коридор и картины. Ну что же, куда он вошел?

– Темно. Занавески спущены. Он зажигает карманный фонарик, осматривается. Видит камин, над ним – календарь и большие часы ампир с золотыми колоннами.

– Мой будуар, – прошептала графиня.

– На часах без четверти шесть. Человек идет к противоположной стене. Там мебель из красного дерева и несгораемый шкаф. Он открывает шкаф…

Все слушали Доротею, затаив дыхание. Никто не перебивал ее. Как не поверить в колдовство, если эта девушка, никогда не бывавшая в будуаре графини, так верно описывает, что в нем находится.

Мадам де Шаньи совершенно растерялась.

– Но шкаф был заперт, – оправдывалась она сама перед собой. – Я в этом уверена. Я спрятала драгоценности и заперла его на ключ. Я даже помню, как звякнул замок.

– Да, заперли, но ключ оставили в замке.

– Так что: я переставила буквы.

– И все-таки ключ повернулся.

– Не может быть!

– Нет, повернулся. Я ясно вижу буквы.

– Три буквы. Вы их видите?

– Конечно. Первая – Р, вторая – О, третья – Б, то есть первые буквы слова Роборэй. Шкаф открывается. В нем – шкатулка. Человек раскрыл ее и вынул…

– Что? Что он взял?

– Серьги.

– Сапфировые? Два сапфира?

– Да, мадам, два сапфира.

Графиня порывисто вскочила и бросилась к дверям. За ней граф и Рауль Дювернуа. И Доротея расслышала, как граф сказал на ходу Раулю:

– Если только это правда, дело становится более чем странным.

– Да, более чем странным, – повторил Эстрейхер.

Он тоже бросился к дверям и вернулся обратно, видимо, желая поговорить с Доротеей.

Доротея сняла платок и щурилась от яркого света. Бородатый пристально смотрел ей в глаза. Она тоже глянула на него смело и пристально.

Эстрейхер постоял мгновение, снова направился к выходу, потом раздумал, остановился, погладил бороду. Насмешливая улыбка поползла по его губам.

Доротея не любила оставаться в долгу и тоже усмехнулась.

– Чего вы смеетесь? – спросил Эстрейхер.

– Смеюсь потому, что вы улыбаетесь. Но я не знаю, что вас так смешит?

– Я нахожу вашу выдумку необычайно остроумной.

– Мою выдумку?

– Ну да: сделать из двух человек одного, соединив того, кто рыл яму, с тем, кто забрался в замок и украл серьги.

– То есть?

– Ах, вам угодно знать все подробности. Извольте. Вы очень остроумно заметаете следы кражи, которую совершил господин Кантэн.

– Господин Кантэн на глазах и при участии господина Эстрейхера, – быстро подхватила Доротея.

Эстрейхера передернуло. Он решил играть в открытую и заговорил без обиняков:

– Допустим… Ни вы, ни я не принадлежим к тем людям, которые имеют глаза для того, чтобы ничего не видеть. Если сегодня ночью я видел субъекта, спускавшегося по стене замка, так вы видели…

– Человека, который копался в яме и получил камнем по черепу.

– Прекрасно. Но, повторяю, это очень остроумно отождествлять этих лиц. Очень остроумно, но и очень опасно.

– Опасно! Почему же?

– Да потому, что всякая атака отбивается контратакой.

– Я еще не атаковала. Я только хотела предупредить, что приготовилась ко всяким случайностям.

– Даже к тому, чтобы приписать мне кражу этих серег?

– Возможно.

– О, если так, я поспешу доказать, что серьги в ваших руках.

– Пожалуйста.

Эстрейхер направился к дверям, но на пороге остановился и сказал:

– Итак, война. Я только не понимаю, в чем дело. Вы меня совершенно не знаете.

– Достаточно знаю, чтобы понять, с кем имею дело.

– Я Максим Эстрейхер, дворянин.

– Не спорю. Но этого мало. Тайком от ваших родственников вы занимаетесь раскопками, ищете то, на что не имеете никакого права. И думаете, что вам удастся присвоить находку.

– Уж вас это не касается.

– Нет, касается.

– Почему? Разве это затрагивает ваши интересы?

– Скоро узнаете.

Едва сдерживаясь, чтобы не выругаться, Эстрейхер холодно ответил:

– Тем хуже для вас и вашего Кантэна. – И вышел из комнаты.

Странное дело, во время этой словесной дуэли Доротея оставалась совершенно спокойной. Но как только за Эстрейхером захлопнулась дверь, порыв задорного ребячливого веселья сорвал ее с места. Она показала ему нос, перевернулась на каблуке, подпрыгнула, потом весело схватила флакон нюхательной соли, забытый графиней на столе, и подбежала к Кантэну. Кантэн сидел в кресле, совершенно ошеломленный и уничтоженный.

– Ну-ка, милый, понюхай.

Тот потянул носом, чихнул и только охнул:

– Попались.

– Вот глупости! Почему попались?

– Он нас выдаст.

– Никогда. Он постарается навести на нас подозрение, но прямо выдать не посмеет. Ну а если и осмелится и расскажет, что видел тебя утром, так я тоже расскажу про него очень многое.

– И зачем ты заговорила про серьги?

– Сами узнали бы. Я нарочно сказала сама, чтобы отвлечь подозрение.

– И вышло как раз наоборот.

– Ну, ладно. Тогда я заявлю, что серьги украл бородач, а не мы.

– Для этого нужны доказательства.

– Я их найду.

– Не понимаю, за что ты его вдруг возненавидела?

Доротея пожала плечами.

– Дело не в ненависти. Просто надо его прихлопнуть. Это очень опасный тип. Ты знаешь, Кантэн, что я редко ошибаюсь в людях. Эстрейхер – негодяй, способный на все. Он подкапывается под семью Шаньи, и я хочу во что бы то ни стало им помочь.

Кантэн в свою очередь пожал плечами:

– Удивляюсь тебе, Доротея. Рассчитываешь, взвешиваешь, соображаешь. Можно подумать, что ты действуешь по какому-то плану.

– Вот плана-то как раз и нет. Я бью пока что наудачу. Определенная цель у меня действительно есть: я вижу, что четыре человека связаны какой-то тайной. Папа перед смертью повторял слово «Роборэй». Вот я и хочу узнать, не участвовал ли он в этой тайне, или не имел ли право участвовать в ней. Ясно, что они ищут сокровище и пока держатся друг за друга. Прямым путем мне не добиться ничего. Но я все-таки добьюсь. Слышишь, Кантэн, добьюсь во что бы то ни стало.

Доротея топнула ногой. В этом резком жесте и в тоне ее голоса было столько энергии и неожиданной решимости, что Кантэн вытаращил глаза. А маленькое шаловливое создание упрямо и настойчиво повторяло:

– Непременно добьюсь. Честное слово. Я рассказала им только часть того, что мне удалось пронюхать. Есть такая вещь, которая заставит их пойти на уступки.

– Какая?

– Потом расскажу.

Доротея внезапно умолкла и стала смотреть в окно, за которым резвились мальчики. Вдруг в коридоре раздались торопливые шаги. Из подъезда выскочил лакей, распахнул ворота – и в ворота въехали четыре ярмарочных фургона, в том числе и «Цирк Доротеи».

Около фургонов толпилась кучка народа.

– Жандармы… Там жандармы, – простонал Кантэн. – Они обыскивают «Тир».

– Эстрейхер с ними, – заметила девушка.

– Доротея, что ты натворила!

– Все равно, – спокойно ответила она. – Эти люди знают тайну, которую я должна узнать. История с серьгами поможет мне в этом.

– Однако…

– Перестань хныкать, Кантэн. Сегодня решается моя судьба. Приободрись. Довольно страхов. Давай потанцуем фокстрот.

Она обхватила его за талию и насильно закружила по комнате. Увидев танцующую пару, Кастор, Поллукс и Монфокон влезли в окно и тоже запрыгали. Так, танцуя и напевая модные песенки, выбрались они из гостиной в главный вестибюль. Вдруг Кантэну сделалось дурно. Он покачнулся и упал. Пришлось прекратить пляску. Доротея не на шутку рассердилась:

– Ну, это еще что за представление? – спросила она резко, стараясь поднять Кантэна.

– Я… я боюсь.

– Чего боишься, дурень? Первый раз вижу такого труса. Чего ты боишься?

– С…серьги.

– Дурак. Ты сам забросил их в кусты.

– Я не…

– Что-о?!

– Я… не бросил.

– Где же они?

– Не знаю. Я их искал, как ты сказала, в корзине. Но там их не оказалось. Я перерыл весь фургон. Картонная коробочка исчезла.

Лицо Доротеи стало серьезным. Действительно, опасность была на носу.

– Почему же ты мне ничего не сказал? Я бы вела себя иначе.

– Я боялся. Не хотел тебя огорчать.

– Ах, Кантэн, Кантэн! Какую глупость ты устроил!

Доротея умолкла и больше не упрекала товарища.

Только, подумав, спросила:

– Как ты думаешь, куда они делись?

– Верно, я ошибся впопыхах и положил их не в корзину, а в другое место. А куда – не помню. Я перерыл все корзины и ничего не нашел. Жандармы, конечно, отыщут.

– Дело принимает плохой оборот. Серьги в фургоне – прямая улика. А там – тюрьма, арест.

– Не выгораживай меня, Доротея, – умолял несчастный Кантэн. – Брось меня. Я идиот. Преступник. Скажи им, что я один во всем виноват.

Вдруг на пороге вестибюля вырос жандармский бригадир с одним из замковых лакеев.

– Молчи, – шепнула Доротея. – Не смей говорить ни слова.

Жандарм направился к Доротее.

– Мадемуазель Доротея?

– Да, это я. Что вам угодно?

– Пожалуйте за мной. Мы вынуждены вас…

– Нет, нет, – перебила жандарма графиня, спускавшаяся по лестнице с мужем и Раулем Дювернуа. – Я протестую. Не причиняйте этой барышне никаких неприятностей. Тут недоразумение.

Рауль Дювернуа поддержал мадам де Шаньи. Но граф остановил жену:

– Друг мой, это пустая формальность. Бригадир обязан ее исполнить. Кража совершена, власти должны произвести дознание и допросить присутствующих.

– Но не эту девушку, которая раскрыла кражу и предупредила нас о том, что против нас затевается.

– Почему же не допросить ее, как всех. Может быть, Эстрейхер прав, предполагая, что серьги пропали не из шкафа. Ты могла надеть их сегодня по рассеянности, и они могли выпасть из ушей. Кто-нибудь их поднял и…

Жандарму надоело слушать спор супругов Шаньи, но он не знал, что предпринять, и Доротея сама вывела его из затруднения.

– Вы правы, граф, – сказала она. – Моя роль должна казаться подозрительной. Вы не знаете, откуда я знаю буквы секретного замка. Не делайте для меня исключения и не освобождайте от обыска и допроса. – Потом, обернувшись к графине, добавила: – Пощадите ваши нервы, графиня, и не присутствуйте при обыске: это зрелище не из приятных. И не волнуйтесь за меня. Наше ремесло такое, что приходится быть ко всему готовой, а вам это будет тяжело. Зато я вас очень прошу, вы сами поймете почему, присутствовать на моем допросе.

– Хорошо. Даю вам слово.

– Бригадир, я к вашим услугам.

Доротея вышла вместе с жандармом и всеми своими компаньонами. Кантэн шел с таким видом, точно его вели на эшафот. Капитан заложил руки в карманы, крепко зажав в кулачке веревку от коляски с игрушками, и весело насвистывал песенку с видом опытного человека, который привык ко всяким переделкам и знает, что все они кончаются пустяками.

Подойдя к своему фургону, Доротея увидала Эстрейхера, беседующего с жандармами и лакеями замка.

– Это вы направили на нас следствие? – спросила она с веселой и приветливой улыбкой.

– Конечно, – ответил Эстрейхер в том же тоне, – и в наших собственных интересах.

– Благодарю вас. В результате я не сомневаюсь. – Потом обратилась к бригадиру: – Ключей не полагается. В «Цирке Доротеи» нет замков. Все открыто. В руках и карманах – нет ничего.

Бригадир, по-видимому, не любил обысков. Зато лакеи усердно принялись за дело, а Эстрейхер распоряжался.

– Извините меня, – сказал он Доротее, отводя ее в сторону. – Я нарочно стараюсь отвести от вас всякое подозрение.

– Я понимаю ваше рвение. Вы прежде всего заботитесь о себе.

– Как так?

– Очень просто. Вспомните нашу беседу. Виноват кто-нибудь один: или вы, или я.

Эстрейхер почувствовал в Доротее серьезного противника и испугался ее угроз, но не успел сообразить, как ему действовать. Он стоял рядом с ней, был любезен, даже галантен и вместе с тем тщательно руководил обыском, свирепея с каждой минутой. По его указанию, лакеи вытаскивали корзины и ящики, вываливали из них разный убогий скарб, среди которого пестрели яркими пятнами любимые платки и шарфы Доротеи.

Обыск продолжался более часа. Серег нигде не оказалось.

Исследовали пол и потолок фургона, распороли матрацы, упряжь, сумку с овсом, ящик с провизией. Все напрасно.

Потом обыскали Кантэна и мальчиков. Горничная графини раздела Доротею, ощупывая на ней каждый шов. Пропажи и тут не нашли.

– А это? – спросил Эстрейхер, показывая на большую корзину, валявшуюся под фургоном.

В ней лежали разные обломки, тряпки и грязная кухонная посуда. Кантэн зашатался. Доротея подскочила к нему и обняла его.

– Бежим, – простонал он.

– Дурак, серег там нет.

– Я мог перепутать.

– Дурак, говорю тебе. В таких вещах не ошибаются.

– Так где же коробочка?

Доротея дернула плечами.

– Ослеп ты, что ли? Посмотри.

– Разве ты ее видишь?

– Да.

– В фургоне?

– Нет.

– Так… где же?

– На земле, под ногами Эстрейхера.

И она указала на повозочку капитана. Ребенок пускал волчок и совсем забыл про остальные игрушки. Повозочка опрокинулась и все коробочки и крошечные чемоданчики рассыпались по земле. Одним из этих чемоданчиков и была коробочка с печатью, куда Кантэн засунул серьги. Сегодня после обеда капитан стал рыться в разном хламе и решил забрать ее себе как дорогую вещь.

Доротея сделала непоправимую ошибку, показав Кантэну коробочку. Она не знала, до чего хитер и наблюдателен Эстрейхер. Он понял, что Доротея себя не выдаст, зато упорно следил за Кантэном. Он заметил его страх и смущение и понимал, что Кантэн непременно выдаст себя.

Так и случилось.

Увидев коробочку с сургучной печатью, Кантэн облегченно вздохнул. Он решил, что никому не взбредет в голову распечатать детскую игрушку, лежавшую как хлам на песке. Эстрейхер, ничего не подозревая, несколько раз толкал ее ногой. Капитан обиделся, надулся и сделал ему замечание:

– А что бы ты мне сказал, если бы я стал портить твой автомобиль?

Кантэн не мог выдержать: он то и дело оборачивался и радостно смотрел на коробочку. Эстрейхер перехватил эти взгляды и вдруг понял все. Серьги здесь, во власти случая, под защитой маленького капитана, среди его игрушек. Он посмотрел на них внимательно. Коробочка с печатью показалась ему самой подозрительной. Он нагнулся и быстро раскрыл ее.

Среди морских ракушек и белых голышей ярко сверкала пара сапфиров.

Эстрейхер посмотрел на Доротею в упор. Она была бледна как полотна.

Глава 4. Допрос

– Бежим, – повторял Кантэн побелевшими губами. А сам упал на первый попавшийся ящик, потому что от страха у него отнялись ноги.

– Блестящая идея, – издевалась Доротея. – Запряжем Кривую Ворону, влезем все пятеро в фургон и марш к бельгийской границе.

Она понимала, что все погибло, и все-таки продолжала внимательно следить за врагом. Одно его слово – и тюремная дверь надолго закроется за ней и все ее угрозы лопнут как мыльный пузырь, потому что никто не поверит воровке.

Не выпуская коробочки из рук, Эстрейхер с улыбкой смотрел на Доротею. Он думал, что она растеряется, начнет просить пощады. Но он слишком плохо знал ее. Ни один мускул не дрогнул в ее лице, взгляд оставался твердым и вызывающим. Казалось, она говорила без слов: «Попробуй выдать меня. Одно слово – и ты погибнешь».

Эстрейхер пожал плечами и, обернувшись к бригадиру, сказал:

– Ну-с, бригадир, довольно! Поздравим нашу милую директрису с благополучным исходом. Фу, черт возьми, какая неприятная процедура!

– Не следовало ее затевать, – ответила графиня, подходя к фургону вместе с мужем и Дювернуа.

– Да, теперь это ясно. Но у нас с вашим мужем были сомнения, и нам хотелось их рассеять.

– Значит, серег не нашли? – спросил граф.

– Нет. Никаких признаков… Вот только странная вещица, с которой играл капитан Монфокон. Мадемуазель Доротея разрешит ее взять, не правда ли?

– Да, – твердо ответила Доротея.

Эстрейхер протянул графине коробочку, которую он успел тщательно перевязать.

– Будьте добры, графиня, сохранить у себя эту вещицу до завтра.

– Почему я, а не вы?

– Потому что так лучше. У вас она будет сохраннее. А завтра мы ее откроем.

– Хорошо, если вы так настаиваете.

– Да, пожалуйста.

– И если мадемуазель Доротея ничего не имеет против.

– Наоборот, графиня, – ответила девушка, рассчитывая выиграть время. – Я присоединяюсь к просьбе Эстрейхера. В коробочке нет ничего интересного, кроме ракушек и морских камешков. Но так как месье Эстрейхер очень любопытен и недоверчив, отчего не доставить ему маленького удовольствия.

Оставалось выполнить еще одну формальность, которой бригадир придавал большое значение: надо было проверить документы комедиантов. На обыск он смотрел сквозь пальцы, но в этом деле был строг не на шутку.

Он потребовал предъявить паспорта, разрешения на устройство представлений и квитанции об уплате налогов. Супруги де Шаньи тоже были заинтригованы. Им хотелось узнать, кто эта девушка, разгадавшая их фамильную тайну, откуда она и как ее зовут. Им казалось странным, что интеллигентная, воспитанная и очень неглупая барышня превратилась в бродячую фокусницу и кочует с места на место с какими-то мальчуганами.

Рядом с фургоном была оранжерея. Туда и направился бригадир для проверки бумаг.

Доротея достала из чемодана конверт, вынула испещренную штемпелями и надписями бумагу, со всех сторон обклеенную гербовыми марками, и протянула бригадиру.

– И это все? – спросил он, прочитав бумаги.

– Разве этого мало? Сегодня утром в мэрии секретарь нашел все в порядке.

– Они всегда находят все в порядке, – проворчал бригадир. – Что это за имена! Так называют только в шутку: Кастор, Поллукс. Это клички, а не имена! Или это: «Барон де Сен-Кантэн, акробат».

Доротея улыбнулась:

– Ничего нет странного. Он сын часовых дел мастера из города Сен-Кантэн, а фамилия его Барон.

– Тогда нужно взять разрешение у отца на право ношения фамилии.

– К сожалению, это немыслимо.

– Почему?

– Отец мальчика погиб во время германской оккупации.

– А мать?

– Умерла. Он круглый сирота. Англичане усыновили мальчика, и в момент заключения мира он был поваренком в госпитале Бар Ле Дюк, где я служила сиделкой. Я его пожалела и взяла к себе.

Бригадир снова что-то буркнул, но к Кантэну больше не придирался и продолжал допрос.

– А Кастор и Поллукс?

– Про них я ничего не знаю. Знаю, что в 1918 году во время германского наступления на Шалонь они попали в линию боев. Французские солдаты подобрали их на дороге, приютили и дали эти, как вы выражаетесь, клички. Они пережили такое ужасное потрясение, что совершенно забыли свое прошлое. Братья они или нет, где их семьи, как их зовут – никто не знает. Я их тоже пожалела и взяла к себе.

Бригадир был окончательно сбит с толку. Он еще раз посмотрел в документ и сказал насмешливым и недоверчивым тоном:

– Остается господин Монфокон, капитан американской армии и кавалер военного ордена.

– Здесь, – важно отозвался карапуз и встал навытяжку, руки по швам.

Доротея подхватила капитана на руки и крепко расцеловала его.

– О нем известно столько же. Четырехлетним крошкой жил он со взводом американцев в передовых окопах под городом Монфоконом. Американцы устроили ему люльку из мехового мешка. Однажды взвод пошел в атаку. Один из солдат посадил его себе на спину. Атака была отбита, но солдата недосчитались. Вечером снова перешли в наступление и, когда захватили вершину Монфокон, на поле нашли труп солдата, а ребенок спал рядом с убитым в своем меховом мешке. Полковой командир тут же наградил мальчика орденом за храбрость и назвал Монфоконом, капитаном американской армии. Потом хотели увезти его в Америку, но Монфокон отказался: он ни за что не хотел расставаться со мной – и я взяла его к себе.

Мадам де Шаньи была растрогана рассказом Доротеи, нежно гладившей Монфокона по голове.

– Вы поступили очень хорошо, – сказала она. – Но откуда достали вы средства прокормить ваших малышей?

– О, мы были богаты.

– Богаты?

– Да, благодаря капитану. Полковой командир оставил ему перед отъездом две тысячи франков. На них мы купили фургон и старую лошадь. Так был основан цирк Доротеи.

– Кто же научил вас вашему тяжелому ремеслу?

– Старый американский солдат, бывший клоун. Он нас и обучил всем приемам. А потом – у меня наследственность. Ходить по канату я умею с детства. Одним словом, мы пустились в путь и стали кочевать по всей Франции. Жизнь нервная, тяжелая, но зато сам себе голова и никогда не скучаешь. В общем, цирк Доротеи процветает.

– А в порядке ли у вас документы относительно самого цирка? – спросил бригадир, чувствуя в душе симпатию к сердобольной директрисе. – Имеете ли вы право давать представления? Есть ли у вас профессиональная карточка?

– Есть.

– Кем выдана?

– Префектурой в Шалони, главного города того департамента, где я родилась.

– Покажите!

Доротея смутилась, запнулась на мгновение, взглянув на графа и графиню. Она сама просила их присутствовать при допросе, но сейчас раскаивалась в этом.

– Может быть, нам лучше уйти? – деликатно спросила графиня.

– Нет, нет, напротив. Я хочу, чтобы вы знали все.

– И мы тоже? – спросил Дювернуа.

– Да, и вы, – ответила с улыбкой Доротея. – Я хочу, чтобы вы знали одно обстоятельство. О, ничего особенного, но все же…

Она вынула из конверта старую, истрепанную карточку и протянула ее бригадиру. Бригадир внимательно прочел документ и сказал тоном человека, которому зубы не заговоришь:

– Но это тоже не настоящая фамилия. Опять нечто вроде боевых кличек мальчиков.

– Нет, это моя полная настоящая фамилия.

– Ладно, ладно, вы мне очки не втирайте.

– Пожалуйста. Если вы не верите, вот моя метрика с печатью общины Аргонь.

Граф де Шаньи заинтересовался:

– Как, вы жительница Аргони?

– То есть уроженка. Теперь Аргонь уже не существует. После войны там все разрушено и не осталось камня на камне.

– Да, я знаю. Там был у нас родственник.

– Быть может, Жан д’Аргонь? – спросила Доротея.

– Да, – слегка удивился граф. – Он умер от ран в Шартрском госпитале. Лейтенант князь Жан д’Аргонь. Разве вы его знали?

– Знала.

– Да? И встречались с ним?

– Еще бы!

– Часто?

– Как могут встречаться близкие люди.

– Вы?! Вы были с ним близки?

Доротея чуть заметно улыбнулась:

– Очень. Это мой покойный отец.

– Ваш отец. Жан д’Аргонь! Да что вы говорите! Не может быть! Позвольте… дочь Жана, сколько помнится, звали Иолантой, а не Доротеей.

– Иоланта-Изабелла-Доротея.

Граф вырвал из рук бригадира бумагу и громко прочел:

– Иоланта-Изабелла-Доротея, княжна д’Аргонь…

– Графиня Мареско, баронесса д’Эстрэ-Богреваль и так далее, – договорила со смехом Доротея.

Граф схватил ее метрику и, все более смущаясь, прочел ее вслух, отчеканивая каждое слово:

– «Иоланта-Изабелла-Доротея, княжна д’Аргонь родилась в Аргони в тысяча девятисотом году, четырнадцатого октября. Законная дочь Жана Мареско, князя д’Аргонь и его законной жены, Жесси Варен».

Сомнений больше не было. Документы Доротеи были бесспорны. И манеры и поведение Доротеи – все становилось понятным.

– Боже мой, неужто вы – та маленькая Иоланта, о которой так много рассказывал нам Жан д’Аргонь? – повторяла взволнованная графиня.

– Папа меня очень любил, – вздохнула Доротея. – Мы не могли все время жить вместе, но от этого моя любовь была только горячее.

– Да, трудно было его не любить, – ответила мадам де Шаньи. – Мы виделись с ним всего два раза в Париже, в начале войны. Но у меня осталось о нем прекрасное воспоминание. Веселый, жизнерадостный, как вы. У вас с ним много общего, Доротея: глаза, улыбка, смех.

Доротея достала две фотографии:

– Вот его портрет. Узнаете?

– Конечно. Как не узнать. А кто эта дама?

– Это покойная мать. Она умерла давно-давно. Папа очень ее любил.

– О да, я знаю. Кажется, она была артисткой? Вы мне расскажете все, не правда ли: и вашу жизнь, и все горести. А теперь скажите, как вы попали в Роборэй.

Доротея рассказала, как увидела на столбе слово «Роборэй», как повторял это слово ее умирающий отец.

Но ее беседу с графиней прервал граф Октав.

Глава 5. Смерть князя Д’Аргонь

Октав де Шаньи был довольно заурядным человеком. Но он был честолюбив и умел пользоваться преимуществами своего титула и фамилии. Всякое событие своей жизни он старался обставить как можно торжественнее, чтобы выдвинуть себя на первый план. Посоветовавшись для приличия со своими кузенами и даже не выслушав их ответов, он с надменностью вельможи отпустил бригадира, отослал Кантэна и мальчиков в парк, тщательно запер за ними дверь, попросил дам сесть и зашагал взад и вперед, о чем-то напряженно думая.

Доротея была довольна. Она победила, добилась своего и сейчас ее посвятят в тайну, которую она так мечтала узнать. Мадам де Шаньи ласково жала ей руку, Рауль смотрел на нее как старый преданный друг. Все было прекрасно. Оставался, правда, Эстрейхер, не спускавший с Доротеи злого, враждебного взгляда. Но Доротея старалась не думать об опасности, которая могла ежесекундно обрушиться на ее голову.

– Мадемуазель, – торжественно начал граф де Шаньи. – Нам, то есть мне и моим кузенам, необходимо посвятить вас в одно дело, о котором знал ваш отец и в котором он должен был участвовать. Скажу больше: мы знаем, что он сам хотел вовлечь вас в это дело.

Граф остановился, довольный началом своей речи. В подобных случаях он всегда говорил высокопарно, тщательно округляя фразы и выбирая слова.

– Мой отец, граф Франсуа де Шаньи, – продолжал он, – мой дед, Доминик де Шаньи, и мой прадед, Гаспар де Шаньи, – все были уверены в том, что у них в доме, так сказать, под рукой, скрыты огромные сокровища. И каждый из них думал, что ему суждено отыскать это сокровище. Эта надежда была тем обольстительнее, что со времени Великой революции дела графов де Шаньи стали запутываться. Ни отец, ни дед, ни прадед не могли точно ответить на вопрос, на чем, собственно, покоятся их радужные надежды. Никаких документов и указаний не было. Все основывалось на каких-то смутных семейных преданиях, а в этих преданиях ничего не говорилось ни о месте, где хранится сокровище, ни какого оно характера. Зато все эти предания неразрывно связаны с именем замка Роборэй. Предания эти, по-видимому, не особенно древни, потому что замок раньше назывался просто Шаньи и только в царствование Людовика Шестнадцатого был переименован в Шаньи-Роборэй. Связано ли это переименование с преданиями о кладе и вообще чем оно вызвано, мы не знаем. Так или иначе, к началу германской войны я решил его отремонтировать и даже думал здесь поселиться, хотя мой брак с мадам де Шаньи позволил не так уж рьяно искать зарытые сокровища.

Намекнув таким образом на способ, которым он позолотил свой ржавый герб, граф улыбнулся и продолжал свое повествование:

– Не стану говорить о том, что во время войны Октав де Шаньи добровольно исполнял долг всякого честного француза. В пятнадцатом году я был произведен в лейтенанты и отпуск проводил в Париже. Благодаря целому ряду случайностей и совпадений, я познакомился с тремя лицами, о существовании которых не имел ни малейшего представления. Это был отец Рауля, полковник Жорж Дювернуа, потом Максим Эстрейхер и, наконец, Жан д’Аргонь. Все мы были либо в отпуску, либо выздоравливали после ранений. В беседах выяснилось, что мы – дальние родственники, и что в семьях каждого из нас сохранилось предание о зарытом сокровище. Отцы и деды д’Аргоня, Эстрейхера и Дювернуа твердо надеялись на находку какого-то сказочного клада и, ожидая этой счастливой минуты, легкомысленно залезали в долги. Но никто не имел никаких доказательств или указаний.

Граф снова остановился, подходя к главному.

– Впрочем, было одно-единственное указание. Жан д’Аргонь рассказал, что у его отца была старинная золотая медаль, которой он придавал какое-то особенное значение. К несчастью, отец Жана погиб на охоте и не успел объяснить ему значение медали, но Жан твердо помнил, что на медали была какая-то надпись, где фигурировало слово «Роборэй», то есть имя того замка, с которым все мы так или иначе связывали свои надежды. Куда делась эта медаль, Жан д’Аргонь не знал, но собирался порыться в ящиках и чемоданах, вывезенных из его усадьбы перед немецкой оккупацией. Хранились эти вещи в Бар-Ле-Дюке, в городских складах. Все мы были людьми порядочными, и так как каждый из нас мог погибнуть на фронте, мы торжественно поклялись друг другу разыскивать этот клад сообща и разделить его поровну. Между тем отпуск д’Аргоня истек, и он первым уехал на фронт.

– Это было в ноябре пятнадцатого года? – спросила Доротея. – Мы провели тогда с папой лучшую неделю в моей жизни. Больше мы с ним не виделись.

– Совершенно верно, в конце пятнадцатого года, – подтвердил граф де Шаньи. – Через месяц, в начале января, Жан д’Аргонь был ранен на северном фронте. Его эвакуировали в Шартр, а через несколько дней мы получили от него подробное письмо. Это письмо осталось недописанным…

При этих словах графиня сделала движение, как бы желая его остановить, но граф сухо и решительно возразил:

– Нет-нет. Мадемуазель д’Аргонь должна прочесть это письмо.

– Вы, может быть, и правы, – возразила мадам де Шаньи. – Но все-таки…

– Что вас так волнует? – удивленно спросила Доротея.

– Я боюсь причинить вам ненужное огорчение. В конце письма сказано…

– Мы обязаны сообщить это мадемуазель д’Аргонь, – решительно перебил граф.

С этими словами он вынул из бумажника письмо со штемпелем Красного Креста.

Графиня крепче сжала руку Доротеи, а взгляд Рауля Дювернуа стал еще сердечнее. Доротея напряженно слушала, с волнением ожидая последних строк, суливших ей новое горе.

Граф вынул письмо из конверта и стал читать:

– «Дорогой Октав!

Прежде всего могу вас успокоить относительно своей раны. Доктора не нашли ничего серьезного, и осложнений не предвидится. Скоро я буду на ногах, так что и говорить о ней не стоит. Расскажу вам лучше о поездке в Бар-Ле-Дюк.

После кропотливых поисков я наконец нашел эту драгоценную медаль. Покажу ее вам по приезде в Париж и, чтобы вас заинтриговать, сохраню пока в тайне надпись на лицевой стороне. Зато на другой стороне медали выгравирован девиз «In robore Fortuna» – «Богатство в твердости духа». Несмотря на то, что слово «robore» пишется иначе, чем название замка «Roboreu», надпись, несомненно, намекает на замок Роборэй, где скрыто сокровище по нашим семейным преданиям.

Итак, дорогой друг, мы сделали большой шаг к разрешению загадки. Нам необычайно повезло. Я думаю, что в дальнейшем нам во многом поможет одна молодая особа, с которой я недавно провел несколько дней. Я говорю о своей маленькой дочери Иоланте.

Вы знаете, как я страдаю при мысли, что не могу быть нежным и внимательным отцом, как бы хотелось. Я слишком любил покойную жену и после ее смерти находил единственное утешение в путешествиях. Поэтому я редко бывал на той скромной ферме, где жила моя девочка.

Иоланта росла под присмотром старых слуг и, можно сказать, сама себя воспитала. Сельский священник давал ей уроки, но еще более уроков взяла она у природы, наблюдая жизнь растений и животных. Выросла девочка веселой и вдумчивой. Каждый раз, бывая в Аргони, я удивлялся ее необычайному здравому смыслу и начитанности. Сейчас Иоланта служит в Бар-Ле-Дюке сиделкой полевого госпиталя. Поступила она по собственному желанию. Ей всего пятнадцать лет, а все уважают ее и считаются с ней, как со взрослой. Она обо всем рассуждает с серьезностью взрослого человека, решает все дела самостоятельно и судит о вещах и людях по их внутренней сути, а не по внешнему виду.

– У тебя, – говорил я ей не раз, – глаза кошки, которая видит впотьмах.

Когда кончится война, я привезу ее к вам и уверен, что с ее помощью мы добьемся блестящих результатов».

Граф умолк. Доротея печально улыбалась, взволнованная и растроганная теплыми словами письма. Потом спросила:

– И это все.

– В этом письме нет больше ни слова, – ответил граф де Шаньи. – На этом оно обрывается. Написано оно пятнадцатого января шестнадцатого года, но отослано мне лишь через две недели, тридцатого. Из-за разных войсковых перегруппировок письмо попало ко мне с большим опозданием. Получил я его в середине февраля и впоследствии узнал, что вечером пятнадцатого января у Жана д’Аргонь внезапно поднялась температура. Доктора констатировали заражение крови. От заражения он и умер, или, по крайней мере…

– Что? Что по крайней мере? – взволнованно перебила Доротея.

– По крайней мере, такова официальная версия его смерти.

– Что вы? Что вы? – повторяла она с ужасом. – Значит, папа умер не от ран.

– Никто не знает истинной причины, – ответил де Шаньи.

– Но тогда… От чего же он погиб? Что вы думаете? Что предполагаете?

Граф молчал.

С мучительным волнением смотрела на него Доротея и, точно боясь выговорить ужасное слово, прошептала:

– Неужто… Неужто он убит?

– Многое заставляет об этом думать.

– Но чем, как?

– Отравили.

Удар был нанесен. Доротея плакала. Граф наклонился к ней и сказал, протягивая ей измятый листок, вложенный в письмо.

– Возьмите, прочтите. Между двумя приступами бреда ваш несчастный отец с трудом нацарапал эти строки. Администрация госпиталя нашла их после его смерти в конверте с моим адресом и, не читая, отослала мне. Посмотрите, как изменился почерк: он с трудом держал карандаш. Видно, что только сильнейшее напряжение воли заставляло его писать.

Доротея вытерла глаза. Ей слишком хотелось узнать правду и самой разобраться в этом хаосе. Она взяла листок и стала читать вполголоса:

– «Какой ужасный сон… А может быть, совсем не сон, а правда. В кошмаре или наяву случилось это… Раненые спят на своих койках. Ночь… Никто не просыпается. Я слышу легкий шум, чьи-то шаги под окном. Идут двое и тихо разговаривают. В палате духота, окно полуоткрыто, поэтому мне слышен разговор. Вот кто-то толкнул снаружи раму. Окно высокое, для этого надо влезть на плечи другому. Что ему нужно? Он пробует просунуть руку, но отверстие слишком узко. Около окна стоит мой ночной столик, он мешает распахнуть окно. Он засучил рукав. Рука пролезла. Он шарит на моем столе, ищет ящик. Понимаю: в ящике – медаль. Я хочу закричать, но горло сдавлено. И еще… Какой ужас: на столике стакан с моим лекарством. Рука что-то влила в стакан. Несколько капель из пузырька. Яд! Я не буду его принимать. Ни за что! И я пишу об этом, чтобы помнить: ни за что не принимать лекарства. Рука выдвинула ящик. И, когда она вытаскивала медаль, я видел на ней выше локтя три слова…»

Доротея низко наклонилась к строкам. Почерк стал совсем неразборчивым, и с большим трудом она прочла по складам:

«Три слова… выжжено… татуировкой, как у моряков. Три слова, боже мой… те же слова, что и на медали: “In robore Fortuna…”»

Карандаш черкнул еще несколько раз по бумаге, но букв нельзя было разобрать.

Доротея долго сидела, низко опустив голову и обливаясь слезами. Все молчали. Тяжело перенести смерть отца, но еще тяжелее узнать, что он погиб от чьей-то руки.

Наконец Октав де Шаньи прервал молчание:

– Лихорадка усилилась, и в бреду ваш отец мог машинально выпить лекарство. Это самое простое и правдоподобное предположение. Я не сомневаюсь, что ему влили в стакан яд. Правда, должен вас предупредить, что у нас нет никаких официальных данных по этому поводу. Я уведомил Эстрейхера и Дювернуа, и мы вместе отправились в Шартр. К сожалению, врача и фельдшеров той палаты успели сменить, и нам пришлось ограничиться получением в канцелярии госпиталя официальной справки о смерти лейтенанта Жана д’Аргонь от заражения крови. Мы долго советовались что делать и решили ничего не предпринимать. Единственным доказательством убийства было письмо. Но судьи могли сказать, что письмо написано в бреду, поэтому мы решили не разыскивать преступников и думаем, что поступили правильно.

Доротея молчала. Граф решил, что она осуждает их решение, и стал оправдываться:

– Уверяю вас, что мы ничего бы не добились. Война создавала бесчисленные препятствия. Кроме того, если бы мы занялись расследованием, мы, несомненно, должны были бы считаться с тем фактом, что, кроме нас троих, – потому что Жана д’Аргонь уже не было в живых – есть еще кто-то, бьющийся, как и мы, над разрешением той же загадки и овладевший таким важным ключом, как медаль. Несомненно, у нас есть враг, и враг, способный на самые ужасные преступления. Одним словом, все эти соображения плюс политические события помешали нам заняться розысками преступников. Мы дважды писали в Бар-Ле-Дюк, но не получили ответа. Время шло. Жорж Дювернуа был убит под Верденом. Эстрейхера ранили в ногу под Артуа. Я был послан в Салоники, откуда вернулся только после заключения мира. И, как только был демобилизован, тотчас приступил к ремонту Роборэя. Вчера мы справляли новоселье, а сегодня имеем удовольствие видеть вас у себя.

Теперь вы понимаете, – продолжал он, – как вы нас поразили, сообщив нам, во-первых, о чьих-то недавних раскопках, а во-вторых, тем, что эти раскопки производятся в тех местах, где имеется надпись или хотя бы слово «Fortuna». Припомните, что это слово выгравировано на медали вашего отца и на руке убийцы. Мы так доверились вашей проницательности, что графиня и Рауль Дювернуа решили посвятить вас в нашу тайну. Я рад, что чутье не обмануло графиню, раз оказалось, что вы Иоланта д’Аргонь.

Де Шаньи снова остановился. Доротея молчала. И он продолжал:

– Само собой разумеется, мы предлагаем вам принять участие в наших поисках. Вы замените вашего отца, так же, как Рауль Дювернуа занял место покойного Жоржа Дювернуа. Наш союз четверых продолжается.

Граф умолк, довольный своей речью. Но упорное молчание Доротеи смущало его. Она сидела, неподвижно устремив взгляд в одну точку, и он не мог понять, почему она молчит. Неужели она осуждает их за то, что они не отыскали дочь и наследницу их компаньона. Или ее все еще мучит кража серег и она боится, что ее подозревают в воровстве.

– Что с вами, дорогая Иоланта? – спросила ласково мадам де Шаньи. – Неужто вас так расстроило это письмо?

– Да, – ответила с глубоким вздохом Доротея. – Это ужасно.

– Разве вы уверены, что его убили?

– Конечно. Иначе в его вещах обязательно нашлась бы медаль.

– А как по-вашему, следовало заявить властям или нет?

– Не знаю… Право, не знаю, – ответила задумчиво Доротея.

– Подумайте. Еще не поздно, давность еще не прошла. Мы постараемся вам помочь.

– О нет, благодарю вас. Я буду действовать одна. Я найду убийцу, и он будет наказан. Я обещаю это отцу и сдержу свою клятву.

Сурово и не по-женски твердо прозвучали эти слова.

– Мы вам поможем, дорогая, – повторила мадам де Шаньи. – Я надеюсь, что вы от нас не уедете.

Доротея покачала головой.

– Вы очень добры, графиня.

– Это не доброта, а мое искреннее желание. Я полюбила вас и хочу быть вашим другом.

– Благодарю от всей души, но не могу остаться.

– Почему? – с легкой досадой в голосе вмешался граф. – Мы просим вас, как дочь нашего родственника и друга, погостите у нас и отдохните в условиях, приличных для барышни и княжны. Неужели вы думаете жить этой бездомной нищенской жизнью?

– Она совсем не нищенская и не жалкая, – встрепенулась Доротея. – Мы с мальчиками к ней привыкли. Она очень полезна для здоровья.

Однако мадам де Шаньи не сдавалась:

– Нет, это недопустимо. У вас, верно, есть для этого особые причины?

– О, нет никаких.

– Тогда вопрос решен. Вы остаетесь, если не навсегда, то хоть на несколько недель. Мы дадим вам комнату, стол.

– Простите меня, графиня… Пожалуйста… Я страшно устала, измучилась. Разрешите мне уйти и побыть немного одной…

Доротея действительно казалась более чем измученной. Личико ее осунулось, побледнело, и трудно было поверить, что несколько часов назад она так звонко смеялась, танцевала и веселилась.

Графиня наконец уступила.

– Пожалуйста. Утро вечера мудренее. Я думаю, что завтра вы согласитесь. Только пришлите мальчиков обедать. Но если вы и завтра будете настаивать на своем, я, так и быть, уступлю. Я не хочу с вами ссориться.

Доротея встала. Супруги де Шаньи проводили ее до порога оранжереи. В дверях она внезапно остановилась. Несмотря на душевную боль, мысли ее витали вокруг таинственных раскопок, и ей захотелось узнать кое-какие подробности.

– Я уверена, – сказала она, прощаясь, – что семейные предания о кладе имеют серьезную почву. Клад, несомненно, существует, и собственником его станет тот, у кого будет медаль, украденная у отца. Мне очень хотелось бы знать, не слыхал ли кто-нибудь из вас легенду о медали. И потом, существует ли одна медаль или несколько?

Все молчали. Ответил Рауль Дювернуа:

– Я живу в Вандее, в имении деда. Недели две назад я вошел в его комнату и увидел, что он рассматривает какую-то золотую вещь. Заметив меня, он быстро спрятал ее в ларец и, видимо, не хотел, чтобы я ее видел.

– И не сказал ни слова?

– Тогда нет. Но накануне моего отъезда позвал к себе и сказал: «Возвращайся скорее. Я собираюсь открыть тебе очень важную тайну».

– Как вы думаете, он намекал на то, что нас интересует?

– Да. Я говорил об этом графу и Эстрейхеру, и они обещали быть у меня в конце июня. К этому сроку я надеюсь все разузнать.

Доротея задумалась.

– И это все? – спросила она.

– Все. Мои слова подтверждают ваши предположения. Талисман не один, а несколько.

– Да, – согласилась Доротея. – И папа погиб от того, что у него был такой талисман.

– Но, – заметил Рауль, – достаточно было украсть медаль. Зачем же им понадобилось… совершить такое ужасное преступление?

– Потому что на медали указано, как отыскать этот клад. Убивая отца, убийца уничтожал одного из участников дележа. Я боюсь, что это не первое и не последнее преступление в таком роде.

– Не последнее! Значит, и моему деду грозит опасность?

– Боюсь, что да.

Графу стало не по себе, но, скрывая тревогу, он улыбнулся и спросил:

– Выходит, что и нам, хозяевам Роборэя, грозит опасность?

– Конечно.

– Значит, надо принять меры предосторожности?

– Не мешает.

Граф побледнел.

– Что же нам делать?

– Поговорим об этом завтра, – сказала устало Доротея. – Я скажу вам, чего вам опасаться и как защитить себя.

Эстрейхер до сих пор молчал, внимательно следя за разговором, но тут вмешался в беседу:

– Давайте устроим завтра совещание. И помните, что мы должны решить еще одну задачу – относительно картонной коробочки.

– Я ничего не забываю, – ответила с вызовом Доротея. – Завтра в это время все задачи будут решены. В том числе и кража серег.

Солнце клонилось к закату. Доротея вернулась на площадь к своему фургону. Остальные фургоны успели разъехаться. Мальчики прилежно стряпали, но Доротея велела им бросить все и идти в замок обедать. Оставшись одна, она поела супу, фруктов и долго сидела, отдыхая.

Стемнело. Мальчики не возвращались. Доротея прошла к обрыву и остановилась, облокотившись о каменные перила. После всех пережитых волнений ей приятно было молчать, быть одной и дышать свежим вечерним воздухом.

– Доротея.

Кто-то тихо подкрался к ней и шепотом произнес ее имя. Доротея вздрогнула. Не видя, она поняла, что это Эстрейхер.

Если бы перила были пониже, а овраг не так глубок, она бросилась бы вниз по откосу. Но, замирая от страха, она взяла себя в руки и сухо спросила:

– Что вам угодно? Вы, кажется, знаете, что я хотела остаться одна. Ваша настойчивость меня удивляет.

Эстрейхер молчал. Она повторила вопрос.

– Сказать вам несколько слов.

– Успеется. Поговорим завтра.

– Нет, я хочу поговорить с вами с глазу на глаз. Не бойтесь, я вас не обижу и не трону. Несмотря на вашу открытую враждебность, я питаю к вам искреннее уважение и расположение. Я обращаюсь к вам не как к неопытной девушке, а как к женщине, поразившей нас умом и наблюдательностью. Ради бога, не бойтесь и выслушайте!

– Не желаю. Ваши слова могут быть только оскорбительными.

Эстрейхер, видимо, не привык уговаривать:

– Нет, вы выслушаете меня, – сказал он резко. – Я приказываю вам выслушать и отвечать. Я скажу вам прямо, чего хочу. Перестаньте корчить угнетенную невинность. Судьба запутала вас в дело, которое я считаю своим. Я здесь центральная фигура, остальные – статисты. В решительный момент я с ними не буду церемониться. Без меня они все равно ничего не добьются: Шаньи – дурак и хвастун, Дювернуа – деревенщина. Они – балласт, камень на шее, который мне мешает. С какой стати работать на них? Не лучше ли нам объединиться и работать на самих себя? Моя энергия и решимость в соединении с вашим умом и наблюдательностью сделают чудеса. А потом… Впрочем, не буду пока говорить о будущем. Имейте только в виду, что я знаю, как разрешается загадка. Вам придется потратить годы на то, что мне уже известно. Я – хозяин. В моих руках все данные задачи, кроме одного или двух иксов, но и их я скоро добуду. Помогите мне. Давайте искать вместе. Мы скоро добьемся богатства. Сказочного богатства. В наших руках будет власть золота. Согласны? Да? Ну, отвечайте!

Он подошел к Доротее вплотную и слегка коснулся ее шали. Доротея слушала терпеливо, стараясь разгадать его намерения, но это прикосновение заставило ее вздрогнуть.

– Прочь! Оставьте меня! Я вам запрещаю до меня дотрагиваться! Чтобы я вступила с вами в сделку! С вами… Вы мне противны. Слышите – противны.

Эстрейхер вышел из себя:

– Как, вы отказываетесь?! Вы смеете отказываться, несмотря на то, что я… Да… да… я раскрою все. Разглашу такие вещи, от которых вам не поздоровится, потому что, если на то пошло, серьги украл не один Кантэн. Вы тоже были там в овраге. Вы – его соучастница! У меня есть доказательства! И улики. Коробочка с серьгами у графини. И вы еще смеете разговаривать со мной в таком тоне! Ах вы… Воровка!

Он хотел схватить ее, смять. Доротея быстро нагнулась и скользнула вдоль перил. Эстрейхер размахнулся. Но вдруг ослепительный луч света ударил ему в лицо. Это подкрался Монфокон и зажег карманный фонарик.

Эстрейхер испуганно отшатнулся и прошипел:

– Ах ты тварь! Я тебя укрощу! И тебя тоже, щенок. Если завтра ты не перестанешь ломаться, коробочка будет распечатана в присутствии жандармов. Выбирай, что лучше, бродяга.

В три часа ночи тихо открылась форточка над козлами фургона, высунулась чья-то рука и затормошила сладко спавшего Кантэна.

– Вставай, одевайся. И потише.

Кантэн заспорил:

– Ей-богу, Доротея, ты затеваешь глупость.

– Молчи и делай, что тебе говорят.

Кантэн стал нехотя одеваться. Доротея была уже готова. В руках у нее была смотанная веревка, конец которой она обвязала вокруг пояса.

Они прошли в конец двора, выходивший к оврагу, привязали к перилам веревку и стали спускаться. Спустившись, обогнули замок и очутились у того места, где Кантэн залез в окно. Окно по-прежнему было открыто. Они влезли в него и вошли в коридор. Доротея зажгла карманный фонарик.

– Возьми вот эту лесенку в углу.

– Доротея, это безумие. Нельзя лезть на рожон.

– Молчать и слушаться.

– Доротея, оставь…

Вместо ответа она больно толкнула его в живот.

– Довольно. Я отвечаю за все. Где комната Эстрейхера?

– Последняя налево. Я расспросил вчера прислугу.

– А порошок, который я тебе дала, ты всыпал ему в кофе?

– Всыпал.

– Если так, Эстрейхер спит мертвым сном, и мы можем действовать спокойно.

Они дошли до дверей со стеклянным верхом, отпиравшимся, как форточка. Дверь была на замке, но форточка полуоткрыта.

– Здесь будуар?

– Здесь. Сначала прихожая, а за ней – будуар.

– Подставляй лестницу.

Кантэн влез в форточку и через несколько минут вылез обратно.

– Нашел? – шепотом спросила Доротея.

– Да, на столе. Я вынул серьги, а коробочку перевязал точь-в-точь как было и поставил на место.

Двинулись дальше. Около последней двери они остановились. Здесь была такая же стеклянная форточка, как и в будуаре. Кантэн влез в нее, отодвинул изнутри задвижку и впустил Доротею. Они очутились в маленькой передней перед дверью в спальню Эстрейхера. Доротея посмотрела в замочную скважину.

– Спит.

Она вынула из кармана Кантэна флакон хлороформа и носовой платок, откупорила флакон и сильно смочила платок.

Эстрейхер лежал одетый поперек кровати. Порошок подействовал хорошо, и Эстрейхер спал так крепко, что Доротея рискнула зажечь электричество, потом подошла к нему и осторожно прикрыла его лицо платком, пропитанным хлороформом.

Эстрейхер вздохнул, заворочался, но хлороформ подействовал быстро, и он заснул еще крепче, чем прежде.

Тогда они связали его по рукам и ногам, крепко-накрепко прикрутили к кровати, концы веревок перекинули и привязали к ножкам стола и шкафа, затянули в узлы ковер и занавески. Одним словом, Эстрейхер был опутан, как паутиной, и без посторонней помощи не мог освободиться. А чтобы он не проснулся и не поднял крик, Доротея плотно обмотала его рот полотенцем.

На другой день утром, когда Рауль Дювернуа пил кофе вместе с супругами Шаньи, дворецкий доложил, что директриса цирка приказала на рассвете открыть ворота и уехала, прося передать графу письмо. Граф распечатал конверт, развернул письмо. «Многоуважаемый кузен!» Это обращение слегка покоробило графа.

– Кузен… Гм. – И он недовольно поморщился.

«Я сдержала свое слово – отдаю в ваши руки того, кто производил раскопки в вашем замке, украл прошлой ночью серьги, а пять лет назад отравил и ограбил моего отца, похитив у него медаль с разгадкой тайны. Пусть расправится с ним правосудие.

Княжна Доротея д’Аргонь».

Граф, графиня и Рауль Дювернуа с недоумением смотрели друг на друга. Никто не понимал, что это значит и кто этот страшный преступник.

– Жаль, что Эстрейхер спит, – сказал наконец граф. – Он помог бы нам расшифровать разгадку.

Графиня бросилась в будуар, нашла сданную ей на хранение коробочку, раскрыла ее. В ней не было ничего, кроме морских ракушек и голышей. Почему Эстрейхер придавал ей такое значение? В эту минуту снова явился дворецкий с докладом.

– В чем дело, Доминик?

– В доме неблагополучно. Ночью хозяйничали воры.

– Что-о? Как же они могли забраться? Я вам тысячу раз приказывал держать все двери на запоре.

– Двери заперты-с. А в коридоре, возле комнаты господина Эстрейхера, стоит лестница, и окно в уборной открыто настежь. В него и залезли.

– Что же они… Что пропало?

– Не могу знать. Я пришел доложить. Пусть господин граф распорядится, что делать.

Де Шаньи переглянулся с женой.

– Спасибо, Доминик. Не поднимай тревоги. Мы сейчас придем и посмотрим. Устройте так, чтобы нам никто не мешал.

Супруги Шаньи и Рауль Дювернуа направились к комнате Эстрейхера. Дверь его спальни была открыта. В комнате сильно пахло хлороформом. Граф заглянул в спальню и отскочил как ужаленный: Эстрейхер лежал на кровати, связанный по рукам и ногам, с заткнутым ртом и стонал, сердито выкатывая белки глаз.

Возле него лежала куртка и вязаный шарф, похожий на тот, что был на человеке, копавшем яму в овраге. А на столе, на видном месте, сверкали сапфировые серьги.

Но, увидев руку Эстрейхера, вошедшие невольно дрогнули.

Она свешивалась с кровати и была крепко привязана к ножке тяжелого кресла, рукав был засучен до плеча, и на белой коже, повыше локтя, ярко выступали три слова, выжженные татуировкой, как у моряков: «In robore Fortuna». Клеймо убийцы Жана д’Аргонь.

Глава 6. В дороге

Цирк Доротеи ежедневно менял стоянку и нигде не оставался ночевать. Окончив представление, он тотчас же снимался с места.

Доротея сильно изменилась. Исчезла ее неподдельная веселость. Угрюмая и печальная, она сторонилась мальчиков и все время молчала.

Тоскливо стало в фургоне. Кантэн правил им, точно погребальной колесницей. Кастор и Поллукс перестали драться и шалить, а капитан зарылся в учебники и громко зубрил арифметику, зная, что этим можно тронуть сердце учительницы. Но и зубрежка плохо помогала: Доротея не обращала на него внимания и была занята своими мыслями.

Каждое утро она жадно набрасывалась на газету, прочитав и не найдя в ней того, что искала, сердито комкала ее. Кантэн подбирал газету, расправлял измятый лист и тоже искал заголовка со знакомой фамилией. Ничего, ни слова об аресте Эстрейхера, ни слова о его преступлении.

Прохандрив неделю, Доротея на восьмой день улыбнулась. Жизнь и молодость взяли свое. Тяжелые мысли рассеялись, и она стала прежней Доротеей, веселой, ласковой и шутливой. Кастор, Поллукс и Монфокон получили ни с того ни с сего долгожданную порцию поцелуев, а Кантэн несколько ласковых шлепков.

В этот день цирк давал представление в городе Витри. Доротея была в ударе и имела громадный успех. Когда публика разошлась, она стала шалить и возиться с детьми. Неделя грусти была забыта. Кантэн прослезился от счастья.

– Я думал, что ты нас совсем разлюбила, – повторял он, размазывая слезы.

– Чтобы я разлюбила моих поросяток. Это с какой стати?

– Потому что ты – княжна.

– А разве я не была раньше княжной?

Наигравшись с малышами, Доротея пошла с Кантэном гулять и, бродя по кривым переулкам Витри, рассказала ему о своем детстве.

Доротея росла свободно. Никто ей не мешал развиваться, никто не стеснял дисциплиной. От природы она была очень любознательна и сама утоляла свою жажду знаний. У деревенского священника научилась она латыни, но зубрить катехизис и священную историю было ей не по нутру. Зато она брала уроки математики и истории у школьного учителя, а больше всего любила читать, глотая все, что попадалось. Особенно много дали ей старики-фермеры, у которых она жила.

– Я им обязана буквально всем, – рассказывала она. – Без них я бы не знала ни одного растения, ни одной птицы. А самое важное в жизни – знать и чувствовать природу.

– Неужели они научили тебя танцевать на канате? – пошутил Кантэн.

– Я обожаю танцы. Это наследственность: ведь мама не была серьезной артисткой большого театра.

Она была простой танцовщицей из цирка и мюзик-холла.

Несмотря на свободное воспитание и довольно легкомысленный образ жизни родителей, Доротея выработала в себе чувство собственного достоинства и строгие правила морали. Если что-нибудь плохо, так оно плохо при всех обстоятельствах, без исключений и уверток. Так полагала Доротея и не допускала никаких сделок с совестью.

Долго рассказывала она о себе, а Кантэн слушал, разинув рот и никак не мог наслушаться.

– Удивительный ты человек, Доротея, – сказал он наконец. – Особенно ты поразила меня в Роборэе. Как могла ты разгадать их тайну и все эстрейхеровские подлости?

– Ничего удивительного. У меня с детства страсть к таким историям. Когда я была совсем маленькой и жила у папы в имении, я вечно играла с деревенскими ребятишками, и мы составили отряд для борьбы с ворами. Нет, ты не смейся, пожалуйста. Случится у фермера кража, пропадет утка или поросенок – мы первые принимаемся за поиски и часто находили пропажу. Еще и жандармов не вызовут, а мы уже расследуем дело. Скоро обо мне пошла слава у крестьян, и, когда мне было лет тринадцать, ко мне приезжали из соседних деревень за советом. «Настоящая ведьма», – говорили про меня крестьяне. Но дело было совсем не в колдовстве. Ты знаешь, что я нарочно прикидываюсь ясновидящей или гадаю на картах, а на самом деле рассказываю людям то, что заметила, и ничего не прибавляю от себя. Правда, у меня чутье и зоркие глаза, а это встречается редко. Надо уметь замечать то, что обычно ускользает от внимания, поэтому все запутанные истории кажутся мне такими простыми, и я часто удивляюсь, как другие не видят вокруг себя самых обыкновенных вещей.

– Да, от тебя ничего не ускользнет, – ответил со смехом Кантэн. – Вот и выходит, что серьги украл не Кантэн, а Эстрейхер, и не Кантэна, а Эстрейхера посадят в тюрьму. Всех обвела вокруг пальца.

Доротея тоже рассмеялась.

– Обвести-то обвела, но суд почему-то не хочет действовать по-моему. В газетах ни строчки обо всей роборэйской истории.

– Что же там произошло, куда девался Эстрейхер?

– Не знаю.

– И не можешь узнать?

– Могу.

– Каким образом?

– Через Рауля Дювернуа.

Кантэн снова удивился:

– Где же ты его увидишь?

– Я написала ему на прошлой неделе, и он ответил телеграммой. Помнишь, я сегодня ходила на почту – это за телеграммой.

– Что же он пишет?

– Он выехал из Роборэя и будет здесь сегодня ровно в три часа. – С этими словами Доротея посмотрела на часы. – Половина третьего. Идем к фургону.

По приказанию Доротеи фургон стоял на пригорке, откуда было видно шоссе.

– Подождем его здесь, – сказала Доротея.

– Разве ты уверена, что он приедет?

– О, конечно. Он рад со мной повидаться, – ответила она с улыбкой. – Он такой внимательный и милый.

Кантэн невольно нахмурился. Он ревновал Доротею ко всему миру и сердито пробормотал:

– Ну, разумеется, с кем бы ты ни разговаривала – все необыкновенно любезные и внимательные.

Молча просидели они несколько минут. Вдруг вдали показался автомобиль. Заметив его, Доротея встала и двинулась к фургону.

Через минуту машина Рауля Дювернуа мягко подкатила к фургону. Доротея бросилась навстречу.

– Не выходите! Не выходите! Скажите только: арестован?

– Кто? Эстрейхер? – спросил Рауль, обескураженный таким приемом.

– Конечно! В тюрьме?

– Нет.

– А где же?

– Бежал.

Доротея схватилась за голову.

– Бежал… Какое несчастье. – И про себя пробормотала: – Боже мой, почему я не осталась в Роборэе. Я бы этого не допустила.

Но жалобы мало помогали делу, а Доротея не любила тратить слов. Она взяла себя в руки и спросила Рауля:

– Почему вы так долго задержались в гостях?

– Из-за Эстрейхера.

– Напрасно. После его побега вы должны были мчаться домой.

– Зачем?

– Вы забыли о своем дедушке. Помните, я вас предупреждала.

– Я написал ему и советовал быть осторожным. А кроме того, я думаю, что вы сильно преувеличиваете опасность.

– Как! У него медаль, за которой охотится Эстрейхер, и вы думаете, что это пустяки.

Рауль хотел выйти из автомобиля, но Доротея не дала ему открыть дверцы:

– Нет-нет, поезжайте домой. Я не знаю, нужна ли Эстрейхеру вторая медаль, но я чувствую, что борьба не окончена, и он непременно нападет на вашего деда. Я так уверена в этом, что решила перекочевать в ваши края и уже наметила себе маршрут. Ваше имение под Клиссоном, до него сто пять километров. Для фургона это восемь дней пути, а в автомобиле вы доедете сегодня. Ждите меня, через неделю буду у вас.

Тон Доротеи подействовал на Рауля. Он перестал спорить и снова сел за руль.

– Может быть, вы и правы. Я должен был подумать об этом, тем более что сегодня дедушка будет совершенно один.

– Почему?

– Вся прислуга отпросилась в деревню на свадьбу одного из лакеев.

Доротея задрожала.

– И Эстрейхер знает об этом?

– Очень может быть. Я рассказывал графине об этой свадьбе в его присутствии.

– Когда он скрылся?

– Третьего дня.

– Значит, уже двое суток…

И, не договорив, она бросилась к фургону и тотчас выскочила с ручным саком и пальто.

– Я еду с вами. Заводите же машину.

Кантэн подбежал к подножке.

– Береги фургон и детей, – приказала ему Доротея, – немедленно запрягай. Не останавливайся нигде, даже ради представления. Вот тебе карта. Красным карандашом отмечен маршрут. Видишь, вот Клиссон и Мануар-О-Бютт. Никуда не сворачивай и будь на месте через пять дней.

Взревел заведенный мотор. Вдруг из фургона выбежал капитан и бросился к Доротее, со слезами протягивая к ней ручонки. Доротея подхватила его и посадила сзади, на чемоданы.

– Сиди смирно. До свидания, Кантэн. Кастор и Поллукс, не драться.

Зашелестели шины… На все это ушло не более минуты.

Рауль был очень рад ехать со своей очаровательной кузиной. Дорогой она попросила его рассказать подробно обо всем, что случилось после ее отъезда.

– Главное, что спасло Эстрейхера, – рассказывал Рауль, – это рана, которую он натер себе, когда бился головой о железный край кровати. Он потерял очень много крови и сильно ослабел. Потом открылась лихорадка, жар, рана гноилась. Граф, как вы сами заметили, очень щепетилен во всем, что касается фамильной чести. Узнав, что Эстрейхер болен, он очень обрадовался и сказал с облегчением: «Это даст нам время поразмыслить. Разразится скандал. Попадет в газеты. Не лучше ли для чести семьи избежать огласки». Я спорил, возмущался и говорил, что надо моментально сообщить в полицию. Но в конце концов я не мог распоряжаться в чужом доме, а граф все откладывал и откладывал. К тому же Эстрейхер был так слаб, что торопиться было некуда. Неудобно, знаете, отправлять больного в тюрьму.

– А что говорил Эстрейхер? – спросила Доротея.

– Ничего. Да его и не допрашивали.

– И ничего не говорил обо мне, не пробовал меня чернить?

– О, нет. Он прекрасно разыгрывал больного, измученного сильным жаром. По моему настоянию Шаньи написал в Париж, прося навести справки об Эстрейхере. Через три дня пришла телеграмма: «Очень опасный субъект. Полиция его разыскивает». Получив телеграмму, Шаньи позвонил в полицию, но когда явился бригадир, было поздно: Эстрейхер бежал через окно уборной, выходившее в сторону оврага.

– А что говорилось в письме?

– Убийственные подробности. Зовут его Антоном Эстрейхером. Он – бывший морской офицер, исключенный из списков за кражу. Потом его судили за убийство, но оправдали из-за недостатка улик. В начале войны он дезертировал с фронта, за несколько дней до нашего приезда в Роборэй установили, что он воспользовался документами своего родственника, умершего несколько лет назад, и прокуратура дала приказ о его задержании под именем Максима Эстрейхера.

– Как жаль, что его упустили. Профессиональный бандит. Взяли и не сумели удержать.

– Найдем его, не беспокойтесь.

– Найти-то найдем, да не было бы поздно.

Рауль прибавил скорость. Они ехали быстро, почти не снижая скорости в деревнях. Смеркалось, когда они доехали до Нанта. Здесь пришлось остановиться и запастись бензином.

– Через час будем дома, – сказал Рауль.

Доротея попросила его подробно описать усадьбу и все прилегающие к ней дороги, расположение комнат, лестницы, входы. Она подробно интересовалась привычками и образом жизни дедушки Дювернуа, его возрастом – ему было семьдесят пять лет – и даже его собакой Голиафом, огромным догом, очень страшным на вид, но неспособным защитить хозяина.

Миновав Клиссон, Рауль решил сделать крюк и заехать в деревню за кем-нибудь из прислуги. Но Доротея категорически запретила.

– Чего же вы в конце концов боитесь? – почти рассердился Рауль.

– Всего. От Эстрейхера нечего ждать пощады. Мы не должны терять ни минуты.

Автомобиль мягко свернул на проселочную дорогу.

– Вот и Мануар, – показал Рауль. – Видите освещенные окна?

Остановились у каменной усадьбы. В стене были пробиты ворота. Рауль спрыгнул на землю и попробовал их отворить. Возле дома громко лаяла собака, заглушая шум мотора. По лаю Рауль понял, что это Голиаф, и что он не в доме, а на дворе, возле террасы.

– Ну что, – нетерпеливо окликнула его Доротея. – Почему вы не открываете?

– Тут что-то неладно. Ворота закрыты на задвижку и на ключ, а замок с той стороны.

– Разве их запирают иначе?

– Конечно. Ворота заперты кем-то чужим. И потом вы слышите, как заливается Голиаф?

– Ну?

– За углом есть другие ворота.

– А вдруг и они заперты? Придумаем что-нибудь другое.

Доротея села к рулю, подвинула машину к стене, немного вправо от ворот, нагромоздила на сиденье подушки, стала на них во весь рост и скомандовала:

– Монфокон!

Мальчик понял, что нужно, и быстро вскарабкался на плечи Доротеи. Его ручонки едва достали до края стены. Доротея подсадила его, и он мигом очутился верхом на стене. Рауль бросил ему веревку, мальчик завязал ее вокруг талии, и Доротея спустила его во двор. Он быстро шмыгнул к воротам, отодвинул задвижку, повернул ключ и впустил Рауля и Доротею.

Доротея жестом подозвала Монфокона и тихо приказала ему:

– Обойди вокруг дома и, если увидишь где-нибудь лестницу, свали ее на землю.

На террасе метался Голиаф, с лаем и воем царапаясь в двери, а из-за двери доносились стоны и шум борьбы.

Чтобы напугать бандитов, Рауль выстрелил в воздух, открыл дверь своим ключом и быстро взбежал по лестнице.

В вестибюле, слабо освещенном двумя свечами, лежал на полу дед Рауля и слабо стонал. Рауль бросился к нему, а Доротея схватила свечу и метнулась в соседнюю комнату. Комната была пуста. В открытом окне торчал конец приставленной лестницы. Доротея бросилась к окну и осторожно выглянула.

– Тетя, я тут, – отозвался из сада Монфокон.

– Ты кого-нибудь видел?

– Да. Они выскочили из окна. Я не успел свалить лестницу.

– Ты рассмотрел их?

– Да, их было двое. Один незнакомый, а другой тот противный бородач.

Дед Рауля не был ранен. По следам борьбы было ясно, что Эстрейхер пробовал запугать старика и заставить показать медаль. На его шее были багрово-синие следы от пальцев. Еще минута, и его бы прикончили.

Скоро вернулась со свадьбы прислуга. Рауль вызвал врача. Доктор осмотрел больного и заявил, что жизнь его вне опасности, но он получил сильное нервное потрясение. Старик действительно не отвечал на вопросы, даже как будто не слышал их, что-то невнятно бормотал и не узнавал окружающих. И Рауль понял, что дедушка сошел с ума.

Глава 7. Срок приближается

Усадьба Мануар-О-Бютт когда-то считалась богатым барским домом. Теперь о былом ее величии и широкой жизни прежних владельцев напоминали только огромные погреба и кладовые, заваленные разной ненужной рухлядью.

Мануар стал приходить в упадок с того времени, как дед Рауля взялся за хозяйство. В молодости он был страстным охотником, дамским кавалером, кутилой и убежденным безбожником. Главные черты его характера перешли к отцу Рауля.

– Когда я был демобилизован, – рассказывал Рауль Доротее, – я поселился здесь, думая наладить хозяйство. Но ни дед, ни отец меня не поддержали. Как я ни спорил – они твердили мне одно: «Рано или поздно мы разбогатеем. К чему же стеснять себя и отказывать себе в пустяках». И они действительно не отказывали. В конце концов мы очутились в лапах ростовщика, скупившего наши векселя у кредиторов. А сейчас я узнал, пока я гостил в Роборэе, дед запродал ему имение, и по договору ростовщик может нас выселить ровно через полтора месяца.

Рауль был человек стойкий и прямой, не очень острого, но серьезного ума, немного грубоват, как все деревенские жители, но зато не знал фальши горожан. Доротея невольно покорила его волю и нежно и глубоко коснулась его души. Застенчивый, как все прямые и нетронутые натуры, Рауль плохо скрывал свои чувства и слушался ее беспрекословно.

По совету Доротеи, он подал следователю заявление о нападении на усадьбу и в заявлении откровенно признался, что вместе с группой дальних родственников разыскивает фамильный клад и что для находки клада необходимо иметь золотую медаль старинной чеканки с надписью, указывающей местонахождение клада. Не называя Доротеи, он сообщил, что к нему приехала дальняя родственница и вскользь сказал о причинах ее приезда.

Через три дня приехал Кантэн с мальчиками. Фургон поставили посреди двора, и Доротея перебралась в него из уютных спален Мануара. Мальчики были рады отдыху, и потекли веселые дни после тяжелой кочевой жизни.

Кастор и Поллукс по-прежнему дрались. Кантэн часами сидел с удочкой у реки, а невозмутимый капитан важно беседовал с Раулем и покровительственно рассказывал ему и Голиафу разные приключения.

Доротея как будто отдыхала. Но на самом деле она усердно наблюдала и занималась изысканиями. Несколько часов посвящала она мальчуганам, а остальное время следила за старым бароном, бесцельно слонявшимся по двору с Голиафом на цепочке. Взгляд старика рассеянно блуждал по сторонам, а Доротея не спускала с него глаз, ловя хоть проблески сознания.

Несколько дней провела она на чердаке, роясь в библиотечных шкафах и ящиках с книгами и письмами, в докладах управляющих, в портфелях и папках прошлого века. Она тщательно изучила переписку семьи, церковный архив, старые планы имения.

– Ну-с, кажется, есть успехи? – сказал ей как-то Рауль. – Ваши глаза немного прояснились.

О, эти глаза, глаза Доротеи! Они влекли к себе Рауля как магнит. Ими смотрел он на весь мир и ничем не интересовался, кроме их блеска и выражения.

Доротее льстило и нравилось поклонение молодого человека. Его застенчивая любовь была для нее чем-то новым, очаровательным. Она привыкла чувствовать на себе откровенно бесстыдные взгляды мужчин, полные неприкрытой чувственности, и эти взгляды оскорбляли ее, как плевки. И вот пришла радость чего-то чистого, благоуханного…

Как-то раз, катаясь в лодке, Доротея опустила весла и пустила лодку по течению.

– Срок приближается, – сказала она задумчиво.

– Какой срок? – спросил Рауль, думавший не о сроках, а о глазах Доротеи.

– Тот, – ответила она. – Масса мелочей намекают на его приближение.

– Вы думаете?

– Уверена. Вспомните слова дедушки перед вашей поездкой в Роборэй. Он вам сказал: «Теперь еще не поздно, а самая пора». Как жаль, что он болен и не может открыть вам тайну.

– Но разве может быть надежда, если пропала медаль? Мы обыскали кабинет, спальню, весь дом, перерыли каждую мелочь – и все напрасно.

– Дедушка знает разгадку. Ум его помутился, но остался инстинкт. А инстинкт никогда не погибает. Мысль о медали и кладе, по-моему, стала у вас в семье инстинктивной. Подумайте: она зрела у вас поколениями, веками, и никакое потрясение не вытравит ее у человека. Медаль запрятана и очень хорошо, но настанет срок, и барон про нее вспомнит. Не словом, так жестом выдаст он свою тайну.

– Разве вы думаете, что Эстрейхер ее не похитил?

– Ни в каком случае. Иначе они бы не боролись. Ваш дедушка сопротивлялся до последней минуты, и только наше появление заставило Эстрейхера бежать.

– О, если бы я мог поймать этого негодяя, – вздохнул Рауль.

Лодка тихо скользила по течению. Вдруг Доротея прошептала, стараясь не двигаться:

– Тише: он здесь.

– Где? Как?

– Он где-то здесь на берегу и, верно, слушает нашу беседу.

– Вы его заметили?

– Нет, но догадываюсь о его присутствии. Он следит за нами.

– Откуда?

– С холмов. Когда я узнала, как зовется ваше имение, я подумала, что там есть какие-то укрепления или пещеры. Роясь в бумагах, я нашла подтверждение своим предположениям. Во время Вандейского восстания между Тиффожем и Клиссоном были укрепления, брошенные каменоломни и пещеры, где скрывались повстанцы.

– Но как узнал о них Эстрейхер?

– Очень просто. Собираясь напасть на вашего дедушку, он долго его выслеживал. Барон любил гулять и мог зайти в один из тайников. Эстрейхер его и заметил. Посмотрите, какая тут холмистая местность, сколько оврагов. На каждом взгорье можно устроить наблюдательный пункт и следить за всем, что у вас происходит. Эстрейхер, конечно, здесь.

– Что же он делает?

– Ищет медаль и следит за нами. Не знаю, зачем ему вторая медаль, но он ее разыскивает и боится, как бы она не попала в мои руки.

– Раз он здесь, надо вызвать полицию.

– Рано. В подземельях много выходов, и он все равно ускользнет.

Рауль задумался.

– Что же думаете предпринять? – спросил он наконец.

– Дать ему выйти на свет божий – и прихлопнуть.

– Когда и как?

– Чем раньше, тем лучше. Я говорила на днях с ростовщиком Вуареном. Он показал мне продажную на имение. Если в пять часов пополудни тридцать первого июля Вуарен не получит триста тысяч франков наличными или облигациями государственных займов, Мануар переходит в полную его собственность. Об этом он мечтал всю жизнь.

По лицу Рауля прошла тень.

– Знаю. И так как у меня нет надежды разбогатеть…

– Неправда. Есть надежда – та же, что у вашего дедушки. Недаром он сказал Вуарену: «Погодите, еще рано радоваться. Тридцать первого июля я заплачу вам все до последней копеечки». Рауль, по-моему, это первое настоящее указание. До сих пор мы оперировали со смутными легендами, а это бесспорный факт. И этот факт показывает, что ваш дедушка, знающий надпись на медали, связывал свои надежды разбогатеть с июлем текущего года.

Лодка причалила к берегу. Доротея выпрыгнула на песок, Рауль завозился с веслами, а она отошла в сторону и громко крикнула ему, как бы рассчитывая, что ее слова услышит еще кто-то, кроме Рауля.

– Рауль, сегодня двадцать седьмое июня. Через месяц мы с вами будем богаты, а Эстрейхера повесят, как я ему предсказала.

В тот же день вечером, когда совсем стемнело, Доротея, крадучись, вышла из усадьбы и быстро пошла по дороге между крестьянскими садами и огородами. Через час она остановилась у калитки скромной дачки. В глубине двора стоял дом, в окнах дома – приветно светился огонь.

Расспрашивая прислугу о разных разностях, Доротея узнала про Жюльетту Азир, одну из бывших любовниц старого барона. Старик Дювернуа до сих пор сохранил к ней нежное чувство и был у нее в гостях за несколько дней до нападения Эстрейхера. Это заинтересовало Доротею. Но интерес ее удвоился, когда горничная Жюльетты Азир рассказала Кантэну, что у ее хозяйки есть такая медаль, какую разыскивают в Мануар-О-Бютте. Доротея поручила Кантэну узнать, когда у горничной выходной день, и решила зайти к старушке и прямо спросить ее про медаль.

Но случилось иначе.

Входная дверь была открыта. Доротея вошла в низкую прилично обставленную комнату и увидела, что старушка спит в кресле с шитьем в руках. Рядом с Жюльеттой стоял столик, а на столике зажженная лампа.

«Вряд ли что-нибудь удастся, – подумала Доротея. – К чему задавать пустые вопросы, на которые она все равно не ответит».

Доротея оглянулась, посмотрела на картины, на часы, канделябры. В глубине заметила лестницу в мезонин. Она шагнула к лестнице, как вдруг тихо скрипнула входная дверь. Доротея вздрогнула. Она догадалась, что это Эстрейхер. Либо он выследил ее, либо явился к старушке по собственному почину. Надо бежать. Но куда? Подняться в мезонин уже поздно. Она оглянулась. Рядом с лестницей была стеклянная дверь – верно, от кухни. Значит, есть черный ход, через который можно удрать.

Она скользнула в дверь и сразу поняла ошибку: это не была кухня, а крохотный чуланчик, скорее стенной шкаф, в котором можно было с трудом уместиться. Но раздумывать было поздно. Доротея залезла в шкаф и прикрыла дверь. А в комнату уже входили двое мужчин. Сквозь дырочку в занавеске Доротея сразу узнала Эстрейхера, несмотря на нахлобученную фуражку и поднятый воротник. Его спутник тоже замотался шарфом, чтобы трудно было узнать. Доротея затаила дыхание.

– Спит, – сказал Эстрейхер. – Как бы не разбудить.

– Не разбудим. Станем тут – и только она войдет, заткнем ей горло. Она и пикнуть не успеет. Только придет ли? Не затеяли ли мы все это зря?

– Дело верное. Я ее выследил. Она знает, что горничной нет дома, и придет, чтобы застать старуху одну. Теперь она уж не вывернется. Я ей припомню Роборэй.

Доротея задрожала от жуткого тона Эстрейхера.

Бандиты умолкли, прислушиваясь и готовясь наброситься на того, кто откроет дверь.

Время шло. Жюльетта Азир спала, а Доротея замерла, притаив дыхание.

Эстрейхеру надоело ждать.

– Не придет. А шла в эту сторону. Значит, по дороге раздумала.

– Пойдем.

– Подожди, поищем медаль.

– Да уж искали. Все перерыли вверх дном.

– Не с того конца начинали. Надо было начать со старухи. Тем хуже для нее. Сама спрятала – пусть сама и расплачивается.

Он стукнул по столу кулаком, не боясь разбудить Жюльетту.

– Понимаешь, какая выходит нелепость: горничная сказала ясно – у старухи есть такая медаль, какую ищут в Мануаре. Понимаешь? С бароном не удалось, так, может быть, удастся с этой.

Эстрейхер запер входную дверь и спрятал ключ в карман. Затем подошел к старушке и схватил ее за горло, прижав к спине кресла.

Товарищ Эстрейхера загоготал:

– Ловко. Только ты того… потише, а то околеет и слова не успеет сказать.

Эстрейхер немного разжал пальцы. Старуха со стоном открыла глаза.

– Отвечай! – приказал бандит. – Где медаль барона? Куда ты ее подевала?

Старушка ничего не поняла и в ужасе вырывалась. Эстрейхер тряхнул ее так, что затрещали кости.

– Будешь отвечать или нет? Где медаль твоего любовника? Не виляй, старая ведьма! Горничная нам все рассказала! Говори, а не то…

Он схватил тяжелые щипцы от камина и замахнулся на старуху.

– Раз! Два! Три! После двадцати я расшибу тебе голову.

Шкаф, где сидела Доротея, был полуоткрыт, и Доротея видела все. Угрозы Эстрейхера ее не испугали: Эстрейхеру невыгодно убить старуху. Он сосчитал до двадцати. Старушка молчала. Эстрейхер бросил щипцы и в ярости схватил ее за руку. От испуга и боли Жюльетта громко вскрикнула.

– Ага, ты начинаешь понимать. Где медаль? Говори!

Жюльетта молчала. Эстрейхер снова дернул ее за руку. Старуха упала на колени и, путаясь, стала умолять о пощаде.

– Говори где медаль! Я тебя заставлю! Ты у меня заговоришь.

Жюльетта что-то пробормотала.

– Что? Что такое? Говори толком, или я тебя дерну…

– Нет… Бога ради… Я скажу. Она в усадьбе, в реке…

– В реке? Что ты врешь! Медаль в реке! Ты со мной не шути.

Он швырнул ее на пол, повалил навзничь и прижал коленом. Доротея задыхалась от негодования, но выдать себя было безумием.

– Хочешь, чтоб я выкрутил тебе руки? Хочешь? – хрипел негодяй. – А! Тебе это нравится.

Доротея не видела, что он сделал, но старушка испустила дикий вопль и закричала:

– Там… Стенной шкаф. Надо… камень…

Она не договорила. Губы ее еще двигались, но искаженное ужасом лицо стало разглаживаться, выражение ужаса сменилось спокойной улыбкой – и вдруг Жюльетта тихо и радостно захихикала. Она не чувствовала ни боли, ни страха: в глазах ее загорелся тот же огонек безумия, что и в глазах старого барона.

– Не везет, – сострил товарищ Эстрейхера. – Номер второй. Этак ты скоро укомплектуешь все сумасшедшие дома республики.

Эстрейхер яростно швырнул старуху. Она отлетела в угол и упала за кресло возле шкафа, где сидела Доротея.

– Ты говоришь, не везет. Нет, кажется, везет… Старуха все-таки сказала, пока у ней не лопнули мозги. В шкафу… Но в котором? В обоих каменный пол.

Он показал на шкаф, где сидела Доротея, и на другой, по ту сторону камина.

– Я покопаюсь здесь, а ты там. Впрочем, нет, посвети мне.

Они отошли к камину, открыли шкаф и стали внимательно осматривать желобки между камнями, пробуя их поднимать.

Доротея понимала, что медлить нельзя. Когда они раскроют шкаф – будет поздно. Старуха лежала под самым шкафом и тихонько хихикала, но смех ее понемногу затихал. Спинка кресла закрывала ее от камина. Доротея осторожно высунула руку, сняла со старухи чепчик, потом стянула очки, косынку, фартук и все это надела на себя. Жюльетта Азир лежала в забытьи. Доротея тихонько вышла из шкафа и захихикала, ловко подражая старухе. Бандиты работали в шкафу, не обращая на нее внимания. Доротея сгорбилась и, хихикая, вышла старческой походкой из угла.

– Что ей надо? – спросил Эстрейхер, не оборачиваясь. – Она, кажется, хочет удрать?

– Куда? Ключ у тебя в кармане.

– А в окошко?

– Высоко. И чего ей бежать? Куда?

Доротея подошла к окну. Оно действительно было высоко. Подоконник был вровень с ее плечом. К счастью, ставни были открыты. Радостно хихикая сумасшедшим смешком, Доротея тихонько повернула задвижку и стала соображать. Если сначала открыть окно – ворвется свежий ночной воздух и шелест листьев, и бандиты сразу встрепенутся. Доротея рассчитала все движения, быстро вскочила на подоконник и, распахнув его, прыгнула в сад.

Эстрейхер яростно вскрикнул. Но он не сразу сообразил, в чем дело. А Доротея уже мчалась по саду, обогнула дом, слетела с откоса, перепрыгнула колючую изгородь, сильно исцарапав руки, и нырнула в поле, в хлеба.

В саду Жюльетты Азир раздались выстрелы. Это стрелял Эстрейхер по какому-то мелькнувшему в кустах силуэту.

Глава 8. По проволочному канату

Мальчики и Рауль Дювернуа весь вечер ломали голову, куда девалась Доротея.

Возвратилась она поздно ночью, рассказала о своем приключении и прибавила:

– Помните, что наступает решительная минута, и через неделю здесь будет разыграно последнее действие.

Время шло. Рауль привыкал к Доротее, не так стеснялся и меньше скрывал свои чувства. Доротее было с ним хорошо, и она с радостью принимала его поклонение. Кантэн и малыши почуяли недоброе. Настроение было испорчено, но они молчали, и только капитан заговорил с ней прямо:

– Знаешь, Доротея… Этот Рауль еще хуже бородатого. Ты только послушай серьезно.

– Что же нам делать?

– Запрячь Ворону и удрать.

– А как же с кладом?

– Сама ты клад. Не надо нам никаких кладов, а то ты нас разлюбишь.

– Не беспокойся, милый капитан. Я вас люблю больше всего на свете и никогда не разлюблю.

Но дети не успокоились и исподлобья косились на Рауля. В воздухе пахло грозой. Пугало их и то, что в лесу, в кустарниках, то и дело мелькали какие-то подозрительные фигуры. Дети нервничали, плохо спали и ежеминутно ждали новых несчастий.

Тридцатого июня Доротея попросила Рауля отпустить прислугу на храмовой праздник в Клиссон и приказать трем надежным лакеям, умеющим хорошо стрелять, потихоньку вернуться обратно и собраться ровно в четыре часа в трактире Массон, в пяти километрах от Мануар-О-Бютта.

В этот день Доротея была настроена празднично. С утра она пела английские песенки и плясала на дворе веселый джиг, потом поехала с Раулем покататься на лодке и так вертелась, что лодка чуть-чуть не перевернулась, потом немного успокоилась и, сняв браслеты, стала ими жонглировать. Вдруг один из браслетов упал в реку. Место было неглубокое. Доротея засучила рукава, собираясь пошарить на дне, и так замерла, рассматривая что-то под водой.

– Что это вы там разглядываете? – спросил удивленный Рауль.

– Река обмелела от засухи, и на дне виден каждый камень. Посмотрите: эти камни лежат не как-нибудь, а в каком-то странном порядке.

Рауль наклонился к воде.

– Ваша правда. И камни обтесаны. Можно подумать, что это – буквы. Посмотрите: это наш заветный девиз: «In robore Fortuna». Я был в мэрии и рассматривал старую карту. На этом месте был раньше парк и лужайка. Один из наших предков велел выложить на лужайке его девиз. Ну а потом река изменила течение и затопила лужайку.

Доротея снова наклонилась к воде и стала рассматривать надпись.

– Знаете что, – сказала она наконец, – тут есть еще какие-то слова и цифры, но я не могу их прочесть. Посмотрите.

– Вижу, но плохо.

– Это понятно. На них надо посмотреть сверху.

– Давайте поднимемся на гору.

– Ничего не получится. Мы будем смотреть сбоку, и буквы расплывутся в воде.

– Остается достать аэроплан, – пошутил Рауль.

– Нет, есть еще один способ. И я его непременно испробую.

Рауль и Доротея позавтракали в одиночку. Рауль был занят хозяйством, потом проводил шарабан с прислугой и пошел к реке. Тут он застал всю группу Доротеи за работой. Поперек реки был протянут канат, привинченный на одном берегу к стене сарая, а на другом – к кольцу, вмурованному в расселину гранитной скалы.

– Вы кажется собрались устроить представление?

– Конечно, – отозвалась Доротея. – Раз нельзя достать аэроплан, я решила пройти по канату.

Рауль не на шутку встревожился:

– Как вы решились… Но ведь это – безумие. Вы непременно сорветесь.

– Я плаваю как рыба.

– Нет, нет, я этого не допущу.

Доротея весело усмехнулась:

– Это по какому праву?

Рауль смутился. Трудно ответить на подобный вопрос.

– Дело не в праве. Примите хотя бы меры предосторожности, достаньте балансировочный шест.

– Шест? А еще что? Спасательный круг, сетку, водолазный костюм или парашют?

Доротея подставила лестницу, влезла на крышу сарая и стала с улыбкой раскланиваться, точно в цирке перед своим выходом. Да и костюм на ней был цирковой: коротенькая юбка выше колен, расшитая красными и белыми ленточками, в волосах цветы и ослепительно-алая шаль, красиво обхватывающая ее фигуру.

Рауль не находил себе места. Он метался взад и вперед и заражал волнением мальчуганов. Наконец капитан не выдержал:

– Хочешь помочь Доротее?

– Конечно.

– Лучше уходи отсюда.

Рауль покорно исчез. Доротея попробовала, хорошо ли натянут канат, сделала реверанс, как перед публикой, и плавно двинулась вперед, то поднимая, то опуская руки, точно раскрытые крылья. Дойдя до середины реки, она остановилась. Настала самая серьезная минута. Она должна была отвести глаза от неподвижной точки, помогавшей ей сохранять равновесие, и сквозь сверкающую на солнце воду прочесть выложенные на дне слова. Это было очень трудно и опасно. Она несколько раз начинала читать и каждый раз выпрямлялась, чувствуя, что теряет равновесие. Мальчики следили за ней с замирающим сердцем. Наконец она радостно улыбнулась, послала им воздушный поцелуй и двинулась дальше.

В полуверсте от каната был мост, по которому Рауль успел перебраться на противоположный берег. Он подбежал к Доротее в ту минуту, когда она спрыгнула на землю. Рауль был бледен как полотно, и его волнение тронуло девушку.

– Ну что? – спросил он со вздохом облегчения.

– Все идет прекрасно. Над девизом написано: «12 июля 1921 года». Это день, о котором пророчествуют предания.

С этими словами Доротея подозвала Кантэна и что-то приказала ему вполголоса. Кантэн исчез и скоро вернулся, переодевшись в трико акробата. На лодке добрались они до середины реки, Кантэн нырнул и бросил в лодку что-то тяжелое. Доротея быстро подхватила этот предмет и, выходя на берег, отдала Раулю. Это был заржавленный, выпуклый диск не больше чайного блюдечка, похожий на старинные часы. Он был спаян из двух кружков, плохо пригнанных друг к другу, и на одной стороне его было грубо выгравировано слово «Fortuna».

– Жюльетта Азир сказала правду, – объяснила ему Доротея. – Получив ваше письмо с предупреждением об опасности, ваш дедушка бросил футляр с медалью в реку. Лучшего тайника и не придумать. Никто не мог о нем догадаться, но каждый мальчишка мог ее достать, когда придет время.

Радостная и довольная, стала она жонглировать диском и браслетами. Но тут вмешался Монфокон. Важно, как взрослый, напомнил он, что сегодня праздник в Клиссоне и что не мешало бы съездить туда отпраздновать находку. Выдумка Монфокона пришлась всем по душе. Кантэн побежал переодеться, а Рауль – в гараж за автомобилем. Мальчики весело забрались в машину, но Доротея осталась одна на террасе.

– Разве вы остаетесь? – разочарованно спросил Рауль.

Он смутно чувствовал, что дело вышло не случайно: события развивались так стройно и логично, точно их кто-то подстроил. Не понимая планов Доротеи, он, однако, догадывался, что она подготавливает арест Эстрейхера, и боялся оставить ее одну, без помощи и защиты.

– Не расспрашивайте, – остановила его Доротея. – Нас, может быть, подслушивают. Не спорьте, сядьте ближе и слушайте.

И, играя медным диском, рассказала ему вполголоса часть своих планов.

– Недавно я послала прокурору заявление о том, что известный преступник Эстрейхер скрывается в окрестностях вашей усадьбы. Я просила прислать двух агентов, которые должны явиться сегодня в четыре часа в трактир Массон. Сейчас без четверти четыре. Садитесь и поезжайте в Массон.

– А дальше?

– Возьмите агентов и трех слуг, которым вы приказали быть в трактире, и как можно скорее возвращайтесь домой, но – боже сохрани! – не по шоссе, а лесом, по тропинкам. Кантэн покажет вам дорогу, он знает, в чем дело. За стеной парка спрятаны лестницы, чтобы вскарабкаться на стены. Таким образом, вы захватите Эстрейхера и всю его шайку. Они едва ли станут сопротивляться, потому что у вас будут ружья, а у них – револьверы.

– Неужто Эстрейхер рискнет выйти из каменоломен? Может быть, он уже переменил убежище?

– О нет. Медаль у нас в руках. Он заметит, что вы уехали и постарается воспользоваться случаем. Тем более что до срока остается немного времени.

Доротея знала, что на нее готовится нападение, и, готовясь пережить такие жуткие минуты, была совершенно спокойна. У нее хватило даже силы воли показать на старого барона, беспокойно бродившего по двору вместе с верным Голиафом.

– Посмотрите: разве вы не заметили, как нервничает барон. Несмотря на свою болезнь, он смутно чувствует приближение решительного момента.

Рауль топтался на месте, не зная, на что решиться. Он боялся оставить Доротею наедине с Эстрейхером.

– Вы хорошо подготовили встречу, – сказал он наконец. – Полиция и прислуга предупреждены, но как вы могли угадать, что медаль найдется ровно за час до свидания в трактире. Мне кажется, что…

– Не спорьте, друг мой. Знайте, что я никогда не действую на авось. Поезжайте скорее и возвращайтесь к сроку. Иначе дело кончится очень плохо. И помните, что Эстрейхер явится сюда не только за медалью: у него есть другая, не менее лакомая приманка, на которую он давно точит зубы.

– Какая?

– Это я.

Довод подействовал. Рауль молча сел в автомобиль и уехал. Доротея осталась одна.

По ее расчетам, ей предстояло пробыть одной не более четверти часа. Она сидела спиной ко двору, вертя в руках диск, как бы стараясь найти секрет его механизма, а на самом деле настороженно прислушиваясь. Она старалась не пропустить ни шороха, ни звука и вместе с тем тревожно раздумывала, правилен ли ее расчет. То ей казалось, что она действует правильно и наверняка, то снова охватывали сомнения. Да, Эстрейхер должен прийти, – медаль слишком лакомая приманка.

«Нет, – укоряла она себя через мгновение. – Моя хитрость шита белыми нитками, и он никогда не попадется на удочку. Находка медали, отъезд Рауля и детей – все это слишком неправдоподобно. Сижу одна, никуда не прячу драгоценность. Эстрейхер – старая лисица, его таким путем не проведешь».

И снова мысль меняла направление:

«Нет, он придет, сейчас придет. Он уже вышел из берлоги. Конечно, он почует опасность, но не теперь. Он попался на удочку и как загипнотизированный уже не может рассуждать. Его ослепило богатство. Приманка слишком вкусно пахнет… А если он не поддастся на медаль, мы выдвинем другую приманку. Добыча сама идет ему в руки. И эта добыча – я».

Вдруг послышались чьи-то осторожные шаги. Доротея вздрогнула, насторожилась: кто-то шел по мосту. Она оглянулась. Приближался Эстрейхер. В то же мгновение справа и слева тихо зашуршали кусты. Значит, Эстрейхер не один, и она окружена.

На часах Доротеи было без пяти четыре.

Глава 9. Лицом к лицу

«Если они на меня набросятся и если Эстрейхер решил меня похитить, я погибла. Они успеют втащить меня в подземелья, пока придет помощь».

Дрожь ужаса пробежала по ее спине. Ну, конечно, он так и поступит, захватит и медаль и ее. И клад достанется бандитам. Доротея поняла, что ошиблась: у нее все рассчитано по минутам, но совершенно не учтены случайности. Она вскочила с места, бросилась в ванную и засунула медаль в кучу грязного белья. Пусть немного поищут: все-таки на это уйдет минут пять. Возвращаясь на террасу, она столкнулась с Эстрейхером. Он был в темных очках и кепке; в густой бороде его змеилась насмешливая улыбка.

В эту жуткую минуту, стоя лицом к лицу с убийцей отца, Доротея впервые пожалела, что у нее нет револьвера. Она бы, не задумываясь, уложила его на месте.

Не дав ей двинуться, Эстрейхер схватил ее за руку и так тряхнул, что у нее хрустнули кости.

– Говори, где медаль?

Боль была настолько нестерпимой, что Доротея не стала спорить. Молча провела она его в ванную, молча указала на белье. Не выпуская ее руки, Эстрейхер нагнулся и стал шарить в куче. Скоро он нащупал и вытащил диск, с довольной улыбкой взвесил его на руке и сказал:

– Это называется победа. Вот она, награда за двадцать лет борьбы. И ты в придачу. Великолепная премия, что и говорить!

Ощупав ее с ног до головы и убедившись, что у нее нет оружия, Эстрейхер взвалил ее на плечо и двинулся к выходу.

– Подозрительно, – процедил он сквозь зубы, – и мало на тебя похоже. Сдалась на милость победителя. Такой покорности я, признаться, не ожидал. Видно, ты снова что-то подстраиваешь. Надо быть начеку.

Выйдя на воздух, Эстрейхер подозвал товарищей, стороживших парадный ход. Одного из них Доротея узнала: он был у Жюльетты Азир.

– Следите за дорогой, – приказал Эстрейхер, – иначе вас захватят, как баранов. Когда я свистну, бегите к холмам.

От Эстрейхера воняло сыростью и затхлой плесенью подземелья. Доротею затошнило, и она не знала, что было ей противнее – этот запах или то, что Эстрейхер обнял ее за шею.

Он нес ее по мосту. В ста метрах был вход в пещеру. Эстрейхер вытащил свисток и уже подносил его к губам, как вдруг Доротея заметила торчащий из его кармана диск. Она наклонилась, выхватила его и что было сил швырнула в речку. К несчастью, диск упал возле берега, на неглубокое место.

– Стерва! Дрянь! – рассвирепел Эстрейхер, швыряя Доротею на землю. – Лежи и не пикни, иначе расшибу башку.

Не спуская с нее глаз и грязно ругаясь, он спрыгнул с моста и зашлепал по илистому дну.

Доротея понимала, что бежать бесполезно. Она зорко вглядывалась в то место стены, где должны были показаться полицейские. Было пять минут пятого, а помощь не приходила. Но Доротея не теряла надежды. Она надеялась, что Эстрейхер сделает какой-нибудь промах, которым можно воспользоваться. Эстрейхер угадал ее мысли:

– Понимаем: думаешь выгадать время и улизнуть. Ну, нет – дудки. Не такому дураку, как Рауль, со мной тягаться. Не жди своего голубчика: крышка твоему Раулю. Я уже распорядился: дубиной по голове – и каюк.

Он пошарил рукой в иле и вытащил диск.

– Вот, моя дорогая. Счастье окончательно изменило тебе. А мне везет. Твоя карта бита. Ну – едем дальше, кузиночка.

А Рауля все не было. Когда Эстрейхер подошел к Доротее, она встрепенулась и с отвращением откинулась назад. Эстрейхер злорадно усмехнулся и молча взвалил ее на плечи. В его жестах и интонациях было мало злобы, зато все сильней проступала похотливая чувственность.

– Прощайся со своим Раулем, Доротея, – шептал Эстрейхер, задыхаясь. – Кричи ему: «Прощай, Рауль».

Он прошел мост, поднялся в гору и нырнул в кустарники. Все кончено: она проиграла. Если придут полицейские, они все равно никого не найдут. В кустарнике легко скрываться, а через мгновение они опустятся под своды каменоломен.

– Какое наслаждение, – шептал ей Эстрейхер, и в его голосе звучало издевательство и ласка, – держать тебя на руках, чувствовать, как дрожит твое тело, и знать, что сейчас случится неизбежное. Но что с тобой? Ты плачешь? Оставь эти глупости! Нечего плакать. Рано или поздно ты сомлела бы от ласк на груди Рауля. Может быть, я нравлюсь тебе меньше, чем он, или его ласки кажутся тебе вкуснее? Не стоит огорчаться. Все это пустяки. Ну перестань реветь, слышишь! Да перестань же, – повторил он, обозлившись. – Чего хнычешь?

Он злобно повернул ее лицом к себе и остолбенел: Доротея не плакала, хохотала.

– Чего ты! Чего смеешься?

Смех Доротеи показался ему угрозой. Значит, она на что-то надеется. Значит, он – в ловушке. Он бросил ее на землю, насильно усадил под деревом. Доротея продолжала смеяться.

– А, ты смеешься! Ну, хорошо же.

И он хватил ее кулаком по голове. Острый камень его перстня разорвал ей кожу на лбу. Брызнула кровь. А Доротея продолжала смеяться.

– Перестань, не то я расшибу тебе морду, – рычал Эстрейхер, зажимая ей рот. – Чего ржешь, когда надо плакать?

– Я смеюсь из-за тарелок, – едва пролепетала Доротея.

– Каких тарелок?

– Из которых сделан футляр для медали.

– Вот этих?

– Ну да: это мои чугунные тарелки, которыми я жонглирую в цирке.

– Не морочь мне голову.

– Я не морочу. Мы с Кантэном вырезали на них слово таинственной надписи, запаяли и бросили ночью в реку.

Эстрейхер был сбит с толку.

– Ты с ума сошла! Зачем?

– Когда вы пытали старуху Азир, она болтала что-то про реку. Я и устроила приманку. Я хотела, чтобы вы вылезли из подземелья.

– Разве ты знала, что я здесь?

– Ну да. И знала, что вы смотрели, как Кантэн нырял за этой штукой. Зная, что Рауль уехал и я осталась одна, вы должны были прийти. Так и вышло.

– Значит, медали здесь нет?

– Конечно. Диск внутри пустой.

– А Рауль? Ты ждешь Рауля?

– Да.

– Одного?

– Нет, с полицией.

Эстрейхер побледнел, сжал кулаки.

– Значит, ты меня выдала?

– С головой.

Эстрейхер не сомневался. Диск был в его руках, можно было отковырять припайку. Но зачем, раз диск пустой. Он понял комедию, разыгранную утром Доротеей, вспомнил, как лежа в кустах и наблюдая ее путешествие по канату, он не раз удивлялся необычайному стечению обстоятельств. История казалась очень странной, и, несмотря на это, он попался на удочку и сам полез в раскинутые сети. Хитрая девчонка все тоньше и тоньше раскидывает свою паутину. Эстрейхер чувствовал, что надо забрать Доротею и поскорее убираться, но любопытство мучило его.

– Хорошо. Допустим, что здесь нет медали. Но где она? Ты знаешь, где медаль?

– Конечно.

Доротея ответила наобум, лишь бы выиграть лишнюю минуту. С ужасом в душе поглядывала она на каменную ограду усадьбы.

– А… Знаешь… Раз знаешь, говори скорей. Не то…

И он выразительно поиграл револьвером.

– Как с Жюльеттой Азир? Вы будете считать до двадцати. Не стоит трудиться. Не запугаете.

– Клянусь.

– Лжете!

Нет, сражение еще не проиграно. Из рассеченного лба текла кровь, силы приходили к концу. А она цеплялась за каждую былинку, лишь бы оттянуть финал. Конечно, Эстрейхер мог ее убить. Но он растерялся, и моральный перевес был на стороне Доротеи. У Эстрейхера не хватало силы воли уйти, не захватив медали. Если он будет долго раздумывать, Рауль успеет прийти на помощь.

Доротея молча лежала и смотрела на усадьбу. Дом был виден, как на ладони. Вот из дому вышел старый барон. Он был в пиджаке, а не в своей обычной блузе. Ярко выделялся крахмальный воротничок. На голове его была фетровая шляпа, а в руках небольшой чемодан. Все это показывало, что сознание его прояснилось и что он поступал совершенно сознательно. Мелкая, как будто пустая деталь, заинтересовала Доротею. С бароном не было Голиафа. Старик сердито топнул ногой и свистнул собаку. Голиаф подбежал к хозяину, барон схватил его ошейник, ощупал его и, взяв собаку на цепочку, пошел к воротам.

Товарищи Эстрейхера остановили его. Он хотел прорваться, они толкнули его обратно. Тогда он бросил чемодан и пошел в сад, держа собаку на цепочке.

И Доротея и Эстрейхер поняли все. Старик собрался ехать за сокровищем. Несмотря на сумасшествие, он вспомнил о нем как загипнотизированный, как автомат, заведенный сто лет назад. А вспомнив, надел шляпу и городской костюм, собираясь ехать в условленное место.

– Обыщите его! – крикнул Эстрейхер.

Барона обыскали, но ничего не нашли. Эстрейхер задумался. Он нерешительно шагал взад и вперед и вдруг обернулся к Доротее:

– Давай поговорим начистоту: Рауль тебя любит. Если бы ты его любила, я давно бы положил этому конец, но ты его не любишь. Я это твердо знаю. Ты с ним дружна, симпатизируешь ему, но есть другое. Ты по горло напичкана всякими предрассудками и боишься замараться в этом деле. А между тем ты многого не знаешь. Я открою тебе глаза. Слушай и отвечай правду: я украл медаль у твоего отца – ты это знаешь. Да, я не стану отпираться. Но как ты думаешь, зачем я гонюсь за медалью барона. Как ты это себе объясняешь?

– Я думаю, что у вас отняли добычу.

– Верно. И знаешь – кто?

– Нет.

– Отец Рауля, Жорж Дювернуа.

– Лжете!

– Нет, не лгу. Ты помнишь письмо отца, которое читал Шаньи. д’Аргонь писал, что слышал разговор двух человек и потом в окно просунулась рука, схватившая медаль. Так вот заметь: в деле участвовали двое. Один из них был я, а другой – отец Рауля. И этот мошенник обокрал меня в ту же ночь.

– Лжете! – убежденно повторила Доротея. – Не верю. Отец Рауля – не вор. О нет.

– Не только вор, моя милая, потому что наша экспедиция была не за одной медалью. Тот, кто украл медаль у князя д’Аргонь и подлил ему яду в лекарство – не лжет, но категорически утверждает, что дело выдумал его товарищ и даже раздобыл флакончик яда.

Доротея выпрямилась и крикнула ему в лицо:

– Лжете! Лжете! Вы один – преступник и убийца!

– Не веришь – вот прочти. Это письмо Жоржа Дювернуа к отцу, я нашел его недавно в бумагах барона. «Наконец мне удалось заполучить медаль, без которой нельзя двинуть дело. Я пришлю ее при первой возможности». Обрати внимание на дату, – продолжал Эстрейхер, – оно написано через неделю после смерти д’Аргоня. Теперь поверила? Так вот, не думаешь ли ты, что нам следует обойтись без этой мокрой курицы Рауля?

Слова Эстрейхера сломили Доротею. Но она взяла себя в руки и сухо спросила:

– Что вы хотите сказать?

– Твоя медаль у барона. Рауль не имеет на нее никаких прав. Я покупаю ее у тебя.

– Ваша цена?

– Если хочешь, половина добычи.

Доротея сообразила, что оттяжка ей выгодна. Надо воспользоваться случаем и выиграть несколько лишних минут. В крайности, можно рискнуть и медалью.

– Объединиться с вами? Ни за что. Поделиться или войти в компанию? Нет, тысячу раз нет. Но столковаться на несколько минут – это другое дело. На это я, пожалуй, согласна.

– Назначь условия. Пользуйся случаем, что я даю тебе возможность их назначить.

– Ясно. У вас две цели: медаль и я. Что вам дороже? Выбирайте.

– Медаль.

– Освободите меня – и я вам дам медаль.

– Дай мне честное слово, что ты знаешь, где она.

– Честное слово.

– Давно ты это узнала?

– Нет, пять минут назад я не подозревала правды. А теперь знаю. Пустяк открыл мне глаза.

Эстрейхер верил Доротее. Она прямо смотрела ему в глаза.

– Где же?

– Нет, сначала дайте мне честное слово, что освободите меня, только тогда получите медаль. Конечно, мое честное слово и ваше – монета неодинаковая. Но все-таки…

– Даю честное слово. Говори скорее.

Борьба дошла до высшей точки. Каждый угадывал ходы противника. Доротея знала, что Рауль может появиться с минуты на минуту, а Эстрейхер видел, что она ждет помощи, и думал, что шансы равны, так как его шайка сторожит дорогу и вовремя предупредит его. Доротея надеялась, что Рауль исполнит ее приказание и вернется лесом, бросив в трактире автомобиль. Стараясь затянуть беседу, она стала спокойно объяснять:

– Я никогда не сомневалась в том, что старый барон держит медаль при себе.

– Я обыскал его. Медали нет. Дальше.

– Я и не говорю, что медаль у него в кармане или зашита в костюм. Я только говорю, что он хранит ее под руками.

– То есть?

– Она в таком месте, что ему стоит только протянуть руку, чтобы взять ее.

– Ошибаешься. Мы только что видели это.

– Сейчас! Сами вы ошибаетесь, потому что вы ничего не заметили.

– Сейчас?

– Да. В здравом уме и твердой памяти он назначил день своего отъезда. Теперь инстинкт велит ему выполнить приказание погасшего рассудка.

– Он собирался ехать без медали.

– Нет, с медалью.

– В чемодане ничего не нашли.

– С ним был не только чемодан.

– А что же, черт возьми?

– Голиаф.

Эстрейхер был поражен, а Доротея спокойно продолжала объяснение.

– С Голиафом он никогда не расстается. Он всегда у него под рукой. И он звал с собой Голиафа. Посмотрите на старика: его рука лежит на ошейнике. Слышите – на ошейнике.

На этот раз Эстрейхер не сомневался. Слова Доротеи строго вязались с фактами. Доротея невольно прояснила то, что для него было неясно и полно противоречий. Эстрейхер решил хладнокровно обдумать положение. Надо действовать и как можно скорее. Надо подойти к дому, к Голиафу, а вместе с тем не дать Доротее бежать.

Эстрейхер быстро связал ее по рукам и по ногам и заткнул ей рот носовым платком.

– Если это враки – тем хуже для тебя, – сказал он, вставая. – Ты мне отплатишь за ошибку. – И, помолчав, прибавил: – А если и не соврала, то не много выиграла. Я не из тех, кто выпускает добычу. – Потом крикнул: – Эй, вы там! Дорога свободна?

– Свободна.

– Смотрите в оба. Сейчас мы уйдем. По свистку – бегите в подземелье. Девчонку я сам захвачу.

Доротея дрожала, но не за себя, а за свои расчеты. Она была уверена, что медаль в ошейнике, но боялась, что даром рискнула: Эстрейхер успеет ее захватить, а Рауль опоздает. И если в течение трех минут не раздадутся выстрелы, она окажется во власти Эстрейхера, его вещью, собственностью. Эта мысль леденила ее: скорее смерть, чем его похотливые ласки. Значит, дело идет о ее жизни.

Эстрейхер быстро сбежал с горы, пересек мост и бросился к террасе, где сидел старый барон. Голиаф дремал у ног хозяина, положив морду ему на колени. Эстрейхер совсем забыл о существовании больного, а барон точно очнулся и вдруг схватил его за руки. Завязалась борьба. Голиаф рычал и увертывался от бандита.

Доротея с ужасом и надеждой следила за борьбой. Старик сначала отчаянно сопротивлялся, потом устал, ослабел и впал в жуткое безучастие ко всему окружающему. И настроение хозяина передалось собаке. Голиаф лег у его ног и позволил Эстрейхеру приблизиться. Эстрейхер лихорадочно схватился за ошейник и теребил его, не зная, как его отстегнуть. В эту минуту раздался громкий голос:

– Руки вверх!

Доротея облегченно вздохнула. Спасена… План ее выполнен с опозданием на полчаса. На стене парка показался Кантэн, за ним еще двое. Эстрейхер испуганно выпрямился. Два новых голоса пронзительно вскрикнули:

– Руки вверх!

Еще два ружья блеснули сквозь зелень, держа Эстрейхера на мушке. Он колебался, испуганно оглядываясь и соображая, куда бежать. Но когда раздались выстрелы и пуля прожужжала у него над ухом – он поднял руки. Его товарищи, пользуясь тем, что на них не обращают внимания, промчались по мосту и метнулись к уединенному холму, изрезанному оврагами.

Тут распахнулись ворота и вбежал Рауль с полицейскими.

Как затравленный волк, стоял Эстрейхер с поднятыми руками. Он не пробовал сопротивляться, но неудачный маневр Рауля развязал ему руки. Агенты подошли к нему, стараясь его окружить и заслонили от стрелков на стене. Эстрейхер выхватил револьвер и стал стрелять. Три пули пролетели мимо, четвертая попала в Рауля. Он упал, раненный в ногу.

Но это не спасло бандита. Полицейские схватили его, обезоружили и защелкнули руки в наручники. Эстрейхер искал глазами Доротею. Лицо его было искажено нечеловеческой злобой.

Глава 10. Аргонавты

Кантэн и Монфокон отыскали в кустах Доротею и страшно перепугались, увидев на ее лице кровь.

– Тише, – сказала она, выплевывая платок Эстрейхера. – Да, я немного ранена. Капитан, беги скорей к барону, приласкай Голиафа и отстегни ошейник. Под пластинкой с его именем есть маленький карманчик. В нем медаль. Принеси ее поскорее.

Мальчик убежал.

– Полиция заметила меня или нет? – спросила Доротея Кантэна.

– Нет.

– Вот это хорошо. Скажи, что я уехала в Рош-Ион. Я не хочу впутываться в следствие.

– А как же с Дювернуа?

– Предупреди его тихонько. Скажи, что я потом объясню ему все. Главное, пусть он молчит обо мне. Он ранен, а другие про меня не вспомнят. Сейчас будет облава на шайку Эстрейхера. Я не хочу, чтобы меня заметили. Прикрой меня ветками. Вот так. Вечером заберите меня в фургон, а на рассвете мы уедем. Не пугайтесь, если я пролежу несколько дней, не вставая. Я страшно изнервничалась и устала, и не беспокойтесь обо мне.

– Ладно.

Доротея угадала. Полицейские заперли Эстрейхера в усадьбе и двинулись к каменоломням. Один из слуг Рауля показывал дорогу. Они прошли в трех шагах от Доротеи, не заметив ее. Вскоре до нее долетели громкие восклицания и команда. Это нашли один из входов в подземный лабиринт.

«Напрасно, – подумала Доротея. – Дичь уже улетела».

Напряжение спало. Доротее сразу захотелось спать. Но она заставляла себя бодриться, поджидая Монфокона.

– Почему вы опоздали? – спросила она Кантэна. – Что случилось?

– Полицейские ошиблись дорогой и попали в другой трактир. Пришлось дожидаться.

Вдруг захрустел сухой валежник: это возвращался Монфокон.

Доротея обернулась к Кантэну.

– Я думаю, что на медали есть надпись, название города или замка. Запомни его хорошенько и отыщи по карте. Туда мы и поедем. Ну что, капитан, отыскал?

– Да.

– Покажи, дорогой мой.

С невольным трепетом взяла Доротея медаль, с которой было связано столько надежд и столько преступлений.

Она была вдвое больше пятифранковой монеты и немного толще ее. Старинное золото тускло блестело, чеканка была грубая и небрежная. На одной стороне был вырезан заветный девиз «In robore Fortuna», а на другой была надпись:

12 июля 1921 года

в полдень у башенных часов замка Рош-Перьяк.

– Двенадцатого июля, – прошептала Доротея. – Можно заснуть, поспать, отдохнуть.

И она тотчас уснула.

Дня три Доротея лежала пластом. Мальчики успели дать представление в Нанте. Маленький Монфокон заменял больную, исполняя главные номера. Он был так весел и забавен, что публика прекрасно приняла цирк.

Кантэн доказывал Доротее, что она может отдохнуть еще дня три. От Нанта до Рош-Перьяка было 120 километров. Это расстояние можно было пройти в шесть переходов. Доротея не возражала. Она была так измучена, что позволяла делать с собой все, что угодно. Лежа в фургоне, она часто вспоминала Рауля, но от прежней нежности в душе ее не осталось следа, – зато росла досада на себя за то, что эта нежность появилась. Правда, Рауль не участвовал в преступлении своего отца, но он был сыном негодяя, помогавшего Эстрейхеру. И этого нельзя ни забыть, ни простить. В дороге, окруженная нежными заботами мальчиков, Доротея понемногу успокаивалась. Заветный срок приближался, а с его приближением восстанавливались ее силы, возвращалась вера в жизнь и решимость довести дело до конца.

– Знаешь, Кантэн, – шутила она не раз. – Мы с тобой – аргонавты, плывущие за золотым руном. Понимаешь ли ты, какие дни мы переживаем: еще три-четыре дня – и золотое руно будет нашим. Барон, через неделю вы будете одеты, как лондонский денди.

– А ты – как княжна, – отвечал Кантэн ей в тон.

Но в глубине души он не очень радовался близкой перемене и боялся, что богатство испортит их отношения.

Доротея знала, что испытания не закончены и впереди еще предстоят новые, но пока наслаждалась передышкой и была готова ко всяким случайностям.

На четвертый день пути они переправились через реку Вилэн и двинулись по правому скалистому берегу. Местность была пустынная, бесплодная, каменистая. Солнце жгло немилосердно. Но на следующее утро они прочли на придорожном столбе: «Рош-Перьяк, 20 километров».

– Сегодня будем там, – сказала Доротея.

Переход был очень трудный. На пути они подобрали старика, лежавшего возле камня у дороги. От жгучего солнца старик был почти без сознания. А впереди плелась какая-то женщина с кривоногим ребенком. Но лошадь так устала, что не могла их догнать. Мальчики уложили старика в фургон рядом с Доротеей. Это был грязный изможденный старик, одетый в жалкие лохмотья и подпоясанный веревкой. Только умные бойкие глаза сверкали на его бескровном лице. Доротея дала ему пить и спросила, чем он живет. Старик не сразу ответил.

– Не стоит жаловаться. Мой отец был тоже бродягой и всю жизнь месил по дорогам грязь. Но он был человек умный и всегда повторял мне: «Гиацинт – это меня зовут Гиацинтом – стойкий человек не бывает несчастным. И я скажу тебе секрет, которому научил меня дедушка: богатство в стойкости души. Так и запомни: в стойкости – богатство».

Доротея невольно смутилась, услыхав от бродяги перевод латинского девиза «In robore Fortuna».

– А кроме этих слов, – спросила она, – ваш отец не оставил вам ничего?

– Он дал мне добрый совет ходить каждый год двенадцатого июля в Рош-Перьяк и ждать кого-то, кто рано или поздно подаст мне милостыню в сотню, а может быть, и тысячу франков. Я каждый год бываю здесь, но до сих пор никто не подал мне больше нескольких медных монеток. Был я и в прошлом году, бреду и теперь, а если буду жив – приду и на будущий год.

Через час фургон догнал женщину с кривоногим ребенком. Доротея подсадила их в фургон. Женщина оказалась работницей из Парижа. Шла она в Рош-Перьяк помолиться о выздоровлении ребенка.

– У нас в семье всегда ходили в Рош-Перьяк, – объяснила она Доротее. – Чуть заболеет ребенок, его везут двенадцатого июля в часовню Святого Фортуната.

Таким образом, и в семье парижской работницы, и в семье князя д’Аргонь жила одна и та же вера в чудо, связанная с днем двенадцатого июля.

К вечеру добрались до Перьяка. Доротея стала расспрашивать о замке. Это были дикие развалины в девяти километрах от деревни, у самого моря, на пустынном каменистом полуострове.

– Переночуем здесь, – решила Доротея, – а завтра рано утром двинемся дальше.

Уехать на рассвете, однако, не удалось. Ночью Кантэн внезапно проснулся от запаха дыма и треска огня. Он вскочил и увидел, что пылает крыша сарая, под которым стоял фургон. Он поднял крик. Прибежали случайно проезжавшие крестьяне и помогли вытащить фургон. Не успели вытянуть его из-под крыши, как крыша рухнула. Доротея и мальчики были невредимы, зато пострадала Кривая Ворона. Она была вся в ожогах, так что нельзя было ее запрячь. С трудом удалось нанять другую лошадь и шагом двинуться в путь. Кривая Ворона едва семенила за фургоном, привязанная к задней дверце. Проезжая мимо церкви, Доротея увидела старика и женщину с кривоногим ребенком. Они сидели на паперти и просили милостыню.

В половине десятого фургон остановился возле дома с вывеской: «Постоялый двор вдовы Амуру». В ста метрах от постоялого двора виднелся полуостров Перьяк с пятиконечным мысом, похожим на руку с растопыренными пальцами. Немного левее впадала в море река Вилэн.

Все вышли из фургона и сели пить кофе в полутемном зале трактира. Позавтракав, мальчики принялись за лечение лошади, а Доротея разговорилась с хозяйкой. Спросила она и про замок Перьяк.

– И вы туда же? – удивилась хозяйка.

– Разве я не одна? – ответила Доротея вопросом.

– Туда уже приехал господин с дамой. Они приезжают уж несколько лет. Раз даже ночевали у меня. Вы знаете, они из тех, что ищут…

Доротея притворилась непонимающей.

– Что они ищут?

– Болтают наши, будто клад. Здешние не верят, а приезжие интересуются. Есть такие, что роют в лесу, приподнимают камни.

– Разве это разрешается?

– А кто им станет запрещать! Остров Перьяк – я говорю остров, потому что во время прилива вода заливает дорогу – остров Перьяк принадлежит монахам, то есть монастырю Сарзо. Они бы не прочь его продать, да кто польстится на эти камни.

– А есть туда другая дорога?

– Есть, только очень уж плохая. Она начинается вон там, у скалы, и выходит на дорогу в Ванн. Только и по ней никто не ездит. За год и то много, если наберется десяток чудаков. Ходят еще пастухи с козами, но это – не в счет.

Несмотря на просьбы Кантэна, Доротея не захотела брать его с собой и ушла к развалинам одна. Она надела самое лучшее платье и самую яркую шаль.

Наступил заветный, желанный день. У Доротеи замирало сердце. Что даст он ей – победу или поражение, яркий свет или снова потемки. И несмотря на все, она была возбуждена, настроение праздничное. Доротее мерещился сказочный дворец с огромными зеркальными окнами, полный злых и добрых гениев, рыцарей и благодетельных фей.

Она шла по скалистой тропинке и мечтала. С моря дул легкий свежий ветер, умерявший зной. Доротея шла быстро. Она уже различала контуры пятиконечного мыса, и вдруг на повороте мелькнул контур древней башни, утопающей в зелени дубов. Тропинка становилась круче. Внизу змеилась дорога в Ванн, идущая вдоль берега к полузалитому водой перешейку. На дороге стоял какой-то господин с дамой. Доротея стала всматриваться и узнала дедушку Рауля и Жюльетту Азир.

Двое сумасшедших бежали из Мануар-О-Бютта и неисповедимыми путями добрались до развалин Рош-Перьяк. Блуждающими глазами смотрели они на залитый приливом перешеек и не заметили Доротеи. Десятки лет надежд и грез оставили глубокий след в душе барона, и даже потеря рассудка не могла его изгладить из памяти. Без ясной мысли, без сознания, повинуясь таинственному зову предков, пришел сюда старый барон и привел такую же безумную подругу. Пришел потому, что не мог не прийти, потому что два века надежд и исканий укрепили и закалили его волю, темной силой инстинкта толкая к заветной цели. Пришел – и остановился перед морем, не зная, что предпринять. Жалкий и растерянный, замер он на месте, прижимая к себе дрожащими руками такую же беспомощную Жюльетту.

Доротее стало жаль старика. Она подошла к нему и сказала:

– Пойдемте. Здесь неглубоко. Я пойду вперед, вы за мной. Хорошо?

Он оглянулся, но ничего не ответил. Молчала и Жюльетта Азир. Они уже ничего не понимали. Это были живые трупы, автоматы без воли, пришедшие сюда по зову крови. Без воли пришли они, без воли остановились перед морем и без воли должны вернуться обратно.

Время шло. Надо было идти. Доротея сняла туфли, чулки, приподняла платье. Было очень мелко. Когда она вышла на противоположный берег, старики еще стояли на том же месте. Доротея замахала им рукой, старик отрицательно покачал головой, а Жюльетта не шевельнулась.

Несмотря на жалость, Доротее было приятно остаться одной.

У перешейка были топкие болота, между которыми шла узкая кремнистая тропинка, ведущая к самым развалинам. Доротее казалось, что с каждым шагом она удаляется от нынешней жизни в какие-то древние дебри, полные тайн и векового молчания. Деревья становились гуще и темней. Кто-то жил здесь в древние века, кто-то строил эти гранитные стены и посадил огромные деревья редких, нездешних пород. Не роща ли это далеких друидов, приносивших здесь жертвы забытым богам?

Доротея знала, что цель близка. И вдруг ее охватило такое волнение, что ноги подкосились, и она невольно опустилась на придорожный камень.

«Неужто я у цели, – думала она. – В моем кармане золотая медаль с названием Рош-Перьяка и сегодняшним числом. Но где доказательство тому, что сегодня раскроется тайна. Полтораста или двести лет – слишком большой срок, и за это время все карты могли перетасоваться».

Она встала и медленно пошла вперед. Вот площадка, вымощенная узорными плитами. Когда-то здесь была стена. Она почти разрушена, но высокая арка ворот уцелела. Доротея прошла под аркой и очутилась во внутреннем дворе. Прямо против нее возвышалась башня, а на ней – часы.

На часах Доротеи было половина двенадцатого. Она оглянулась. Ни души. Казалось, что сюда давно не проникала человеческая нога. Разве заходил пастух, разыскивая отбившуюся от стада козу. Это даже не были развалины, а остатки развалин, поросшие плющом и мелким кустарником. От былых веков остались только деревья, огромные величественные дубы с могучими ветками.

Доротея стояла на бывшем замковом дворе. Об этом можно было догадаться по расположению разрушенных построек. Направо был когда-то барский дом, налево – службы, а посреди – башня с часами.

Башня сохранилась лучше остальных построек. Часы не шли, но циферблат и стрелки были целы. Сохранился даже часовой колокол. Доротея подошла ближе. Римские цифры наполовину выветрились, из расселин пробивался мох, а на мраморной плите под часами была та же загадочная надпись: «In robore Fortuna».

Те же слова. И на медали, и здесь, и в Роборэе, и в Мануар-О-Бютте. Значит, согласован со всеми таинственный зов старины. И здесь сойдутся те, кому несколько веков назад послали предки приглашения.

«Звали многих, а пришла я одна», – подумала Доротея.

Ей и в голову не приходило, что могут явиться другие. Изумительное стечение случайностей помогло ей распутать загадку. Никто, кроме нее, не разгадал, и предание о сказочном кладе будет все больше запутываться, и понемногу от него останется смутный неясный обрывок вроде того, что говорил вчера нищий или женщина с кривоногим ребенком.

«Конечно, никто не придет, – повторила про себя Доротея. – Уже без четверти двенадцать».

Прошло еще несколько минут. И вдруг со стороны перешейка послышались странные звуки, сначала слабые, заглушенные шумом ветра в листве да вкрадчивым шорохом прибоя. Потом они стали слышней. Доротея замерла, прислушиваясь. Ритмические звуки, точно стук железных шагов.

«Дровосек? Пастух? Крестьянин?»

Нет, не шаги, а что-то другое, звонче, сильнее. А, это стук копыт по каменной тропинке. Лошадь поднимается по тропинке, вот она огибает обломки стены. Копыта стучат у самой арки, всадник понукает коня. Доротея замерла, сгорая от любопытства.

Под аркой показался всадник. Он был необычайно высок, а лошадь, простая крестьянская лошадь, немного больше пони. Казалось, что ноги человека волочатся по земле и что не лошадь его везет, а он идет, таща лошадку между коленями, как дети игрушечного коня. Клетчатый костюм, короткие брюки, трубка и чисто выбритое лицо говорили без слов: англичанин.

Заметив Доротею, он нисколько не удивился и только сказал про себя: «А… о-о-о!»

Он было дернул поводья, собираясь ехать дальше, как вдруг заметил башенные часы и сразу остановился.

– Стоп! Стоп!

Затем выпрямил костлявые ноги в клетчатых штанах и стал на цыпочки. Лошадь спокойно вышла из-под него. Он привязал ее к дереву, посмотрел на часы и хладнокровно встал у подножия башни точно часовой на посту.

«С ним не разговоришься», – подумала Доротея.

Она чувствовала, что англичанин смотрит на нее, но смотрит так, как все мужчины, видя хорошенькую женщину.

Трубка его потухла. Он спокойно разжег ее и курил, ничем не обнаруживая желания завязать беседу.

Так простояли они минут пять.

«Глупо, – думала Доротея. – Понятно, зачем мы здесь. И если он не желает вступать в беседу – я заговорю с ним сама. Пора знакомиться. Но только как себя назвать – княжной д’Аргонь или Доротеей, танцовщицей на канате. С одной строны, обстановка требует церемонного представления с титулами и званиями, с другой – пестрая шаль и короткое платье делают церемонии смешными. Нет уж, лучше назваться танцовщицей на канате».

Доротея улыбнулась своим мыслям. Англичанин заметил ее улыбку и тоже улыбнулся. Они уж собирались заговорить, как вдруг появился новый пришелец. Это был бледный юноша, с рукой на перевязи, в форме русского солдата. Увидев башенные часы, он буквально застыл на месте, потом, заметив улыбающуюся Доротею и англичанина, ответил им широкой улыбкой, затем снял фуражку и раскланялся, показывая чисто выбритый череп.

Вдруг послышался стреляющий треск мотоцикла и, подпрыгивая на камнях, во двор влетел еще один наследник. Увидев башню с часами, он резко остановился. Молодой, стройный, в ловко сшитом дорожном костюме, он, вероятно, принадлежал к той же англосаксонской расе, что и первый из всех пришедших. Он вынул из кармана часы и, указывая на них, подошел к Доротее.

– Я, кажется, не опоздал.

Не успел он представиться, как под аркой показалось еще двое.

Первый рысью влетел на коне и тоже остановился, заметив группу под башенными часами. Он ловко соскочил с коня, поклонился Доротее, потом мужчинам и нерешительно замер на месте.

Второй явился вслед за ним. Он тоже ехал верхом, но на осле. Остановившись под аркой, он вытаращил глаза, поправляя на носу очки, и изумленно пробормотал:

– Пришли… Так значит, все это – не шутка.

Ему было лет под шестьдесят. На нем был черный сюртук, черная шляпа и был он толст, коротконог, с густыми черными баками; потертый портфель торчал у него под мышкой.

– Ну и казус! – повторял он, слезая с осла. – Собрались. Признаться, не ожидал.

Доротея все время молчала. Но ей хотелось двигаться, говорить, расспросить обо всем, объясниться. Ежеминутно появлялись все новые лица, и это поражало ее, как истинное чудо.

Услыхав возглас почтенного старика с портфелем, Доротея невольно ответила:

– Да. Действительно собрались.

Она взглянула на часы. Ровно полдень. В то же мгновение с далекой колокольни Рош-Перьяк донеслись звуки.

– Слушайте! Слушайте! – воскликнула она.

Все обнажили головы. Казалось, что стрелки башенных часов со скрипом сдвинутся с места и снова пойдут, связав порванные нити мгновений, и этот полдень станет полднем далекого прошлого, когда остановились старинные часы.

Доротея упала на колени. Ее волнение было так велико, что она расплакалась.

Глава 11. Завещание маркиза де Богреваль

Доротея плакала светлыми, радостными слезами. Пятеро пришельцев растерянно толпились возле нее и не знали, что делать.

Вдруг Доротея встала, вытерла слезы и, так же внезапно переходя от слез к смеху, закружилась в буйном вихре танца. Она не смущалась тем, что никто ее не знает, ни как княжну д’Аргонь, ни как Доротею, танцовщицу на канате. И чем больше недоумения было на лицах остолбеневших мужчин, тем звонче и веселее разливался ее серебряный смех. Покружившись минут пять, Доротея так же внезапно остановилась:

– Смейтесь! Смейтесь все пятеро! – воскликнула она. – Что вы стоите как мумии! Смейтесь, пожалуйста. Я, танцовщица на канате, Доротея, княжна д’Аргонь, прошу вас улыбнуться. Господин нотариус, – обратилась она к толстому старичку с портфелем, – больше радости. Я уверена, что нам есть отчего радоваться и смеяться.

Она подбежала к старичку и без церемонии схватила его за рукав.

– Ведь вы нотариус? Не правда ли? Вы должны прочесть нам завещание? Вы ничего не понимаете? Уверяю вас, что дело ясно. Я вам сейчас объясню. Ведь вы нотариус?

– Действительно. Нотариус Деларю из Нанта.

– Из Нанта? Прекрасно. Прежде всего вам необходимо, как бы это выразиться, проверить полномочия – проверить, у кого есть золотая медаль, заменяющая повестку с приглашением на наше собрание. Не правда ли?

– Совершенно верно, золотая медаль…

Старичок был окончательно сбит с толку, видя, что Доротея знает все.

– С приглашением на двенадцатое июля тысяча девятьсот двадцать первого года? – продолжала она.

– Именно. Двенадцатого июля двадцать первого года.

– Ровно в полдень?

– Ровно в двенадцать часов.

Он уже взялся за часы, но Доротея его остановила:

– Зачем. Не надо. Мы все слыхали. Вы не опоздали. Мы тоже явились в срок. Все в порядке, и те, у кого есть медаль, ее предъявят.

Она схватила нотариуса за руку и поставила у башни под часами.

– Стойте тут, это ваше место. – Потом обернулась к молодым людям. – Это нотариус, месье Деларю. Вы понимаете? Я переведу. Я говорю по-английски, по-итальянски и… по-явански.

Все отказались от переводчика: они понимали по-французски.

– Вот и чудесно. Легче будет столковаться. Итак, перед нами господин Деларю, нотариус. Он должен председательствовать на нашем собрании. По французским законам, нотариус является представителем завещателя. Понимаете, умершего завещателя. Значит, нас связывает кто-то, кто умер давным-давно. Теперь вы понимаете, в чем дело? Мы все – потомки одной фамилии, мы все родственники, и мы имеем право радоваться встрече, как родственники – после долгой разлуки.

Она схватила американца и итальянца, заставила их пожать друг другу руки и расцеловаться, расцеловала их в обе щеки, потом проделала то же с долговязым англичанином и с русским.

– Ну вот. Прекрасно. Теперь мы – друзья и товарищи.

Молодые люди скоро разговорились, и от неловкой натянутости первых минут не осталось следа. Они действительно почувствовали себя родственниками. Взаимная симпатия и доверие объединила их. Каждый хотел нравиться и чувствовал, что и на него глядят доверчиво и мило.

Доротея первая вспомнила о деле. Она поставила молодых людей в ряд, точно на смотре.

– Господа, не нарушайте порядка. Извините, господин нотариус, но раз я первая заговорила, я хочу проверить полномочия. Итак, по порядку. Номер первый. Американец? Ваше имя?

– Арчибальд Вебстер из Филадельфии.

– Арчибальд Вебстер, откуда у вас медаль?

– От матери. Отец мой давно умер.

– А ваша мать откуда ее получила?

– От своего отца.

– И так далее?

– О, конечно. Семья моей матери – отдаленного французского происхождения, но мы не знаем, когда ее предки впервые эмигрировали в Америку. Мать говорила мне, что в семье было правило передать медаль старшему из детей с тем, чтобы никто, кроме получившего, не знал о ее существовании.

– А что означает медаль, как полагает ваша мать?

– Не знаю. Мать объяснила мне, что медаль дает право на участие в разделе какого-то наследства, но рассказывала об этом шутливо и послала меня во Францию на всякий случай, больше из любопытства.

– Арчибальд Вебстер, предъявите вашу медаль.

Американец вынул из жилетного кармана такую же медаль, как у Доротеи. Надписи, величина, вес, чеканка, – все было одинаковым, даже золото казалось таким же матово-тусклым. Показав медаль нотариусу, Доротея возвратила ее американцу и продолжала допрос:

– Номер второй. Вероятно, англичанин?

– О да. Джордж Эррингтон из Лондона.

– Что вы нам скажете, сэр?

– О, немного. Я рано осиротел. Медаль я получил от опекуна три дня назад. Со слов отца мне объяснили, что дело идет о наследстве, но, по его словам, дело не очень серьезное.

– Предъявите вашу медаль. Хорошо. Дальше! Номер третий. Кажется, русский?

Молодой человек в солдатской бескозырке понимал, но не говорил по-французски. Он показал паспорт на имя русского эмигранта Николая Куроблева и медаль.

– Превосходно. Дальше. Номер четвертый. Вы итальянец?

– Марко Дарио из Генуи – ответил итальянец, предъявляя медаль. – Мой отец убит в Шампани. Он никогда не говорил мне про медаль, но я нашел ее в его бумагах.

– Почему же вы приехали?

– Случайно. Я ездил в Шампань на могилу отца и, подъезжая к станции Ванн, узнал от пассажиров, что оттуда до Рош-Перьяк – рукой подать. Я вспомнил, что сегодня день, указанный на медали, и сошел на ближайшем полустанке. Как видите, я не ошибся.

– Вы подчинились зову предка. А для чего он нас созвал – это нам скажет нотариус. Месье Деларю, все в порядке. У всех нас есть медали, и мы ждем.

– Чего же, собственно? Я не понимаю.

– Как!.. Тогда зачем вы явились в Рош-Перьяк, да еще с таким объемистым портфелем. Откройте-ка его да покажите, какие у вас документы. Не стоит медлить. Наши права налицо. Мы выполнили наши обязанности – исполните и вы свои.

Деларю смутился.

– Да… Конечно… Ничего другого не остается. Я сообщу вам все, что знаю. Извините: случай единственный в своем роде. И… Я немного растерялся.

Понемногу смущение нотариуса прошло. Он принял внушительный вид, как подобает всякому нотариусу при исполнении служебных обязанностей, и важно уселся на ступеньках лестницы. Наследники окружили его. Он раскрыл портфель и с медлительностью человека, привыкшего быть центром всеобщего внимания, начал свою речь.

Речь свою он на всякий случай обдумал в пути, хотя сомневался, чтобы кто-нибудь явился на свидание, назначенное ровно двести лет назад.

– Мое предисловие будет весьма несложным, – начал он торжественно, – и я сразу перейду к сути дела. Четырнадцать лет назад я принял от своего предшественника нотариальную контору в Нанте. Сдавая дела, он ввел меня в курс наиболее важных дел и вопросов и перед самым уходом сказал: «Погодите: я чуть не забыл о самом старом деле нашей кон-горы. Оно не из важных, но все-таки… Состоит оно из письма, запечатанного в конверт с такой надписью…»

Деларю надел очки поудобнее и прочел:

– «Настоящий конверт со вложенным в него письмом сдается на хранение нотариусу села Перьяк, господину Ипполиту Жану Барбье и его преемникам с распоряжением вскрыть его двенадцатого июля тысяча двадцать первого года, ровно в полдень, под башенными часами замка Рош-Перьяк. Запечатанное в оном конверте письмо должно быть прочитано обладателям золотой медали, отчеканенной по моему приказанию и по указанной мной форме».

– Никаких объяснений мой предшественник мне не дал. Сказал только, что по наведенным им справкам, нотариус Ипполит Жан Барбье действительно управлял Перьякской нотариальной конторой в начале восемнадцатого века. Когда закрылась его контора и каким образом попало дело в Нант – неизвестно. Так или иначе, письмо, сданное двести лет назад на хранение нотариусу Барбье и его преемникам, сохранилось в неприкосновенности, и до сих пор никто не пытался узнать, что в нем содержится. В настоящее время срок наступил, и в порядке служебных обязанностей я обязан вскрыть его и огласить вам его содержание.

Деларю остановился, довольный произведенным впечатлением, затем продолжал:

– Я часто думал об этом деле, стараясь разгадать, что могло таиться под тонкой оболочкой этого конверта. Как-то я нарочно съездил в Перьяк, расспрашивал жителей, рылся в архиве, но ничего не нашел. Недавно, видя, что срок наступает, я решил посоветоваться с председателем гражданского суда в Нанте. Я думал, что, если рассматривать письмо как духовное завещание, необходимо вскрыть его в присутствии судебных властей. Но председатель со мной не согласился. Он полагает, что это – простая мистификация или шутка старого вельможи. «Когда вы вернетесь обратно, – сказал он мне на прощание, – мы вместе посмеемся над этим делом, и вам будет жаль потерянного времени». Несмотря на это, я все-таки решил явиться на место. До Ванн я ехал в поезде, в Ванне сел в дилижанс, а из Перьяка, как видите, добрался сюда на осле. Теперь вам ясно, почему я так был поражен, увидев вас под часами.

При этом Деларю улыбнулся и развел руками. Улыбнулись и все остальные. Но Марко Дарио согнал с лица улыбку и сказал:

– А все-таки дело серьезное.

– И разговоры о кладе, – подхватил Эррингтон, – могут оказаться совсем не такими нелепыми, как нам до сих пор казалось.

Доротея дрожала от нетерпения.

– Зачем гадать. Письмо объяснит нам все. Читайте скорей, господин нотариус, – попросила она взволнованно.

Наступила торжественная минута. Теснее сомкнулся кружок, лица стали серьезными, улыбки исчезли.

Деларю раскрыл портфель, достал большой конверт из плотной, пожелтевшей от времени бумаги. На нем темнело пять печатей, когда-то красных, а теперь буро-фиолетовых. В левом углу был штемпель нотариуса Барбье, его подпись и номер, под которым документ был принят на хранение.

– Печати целы, – заявил нотариус. – На них даже можно прочесть латинский девиз покойного…

– «In robore Fortuna», – перебила Доротея.

– Откуда вы знаете?

– Потому что эти слова выгравированы на всех медалях и даже на этой стене под часами, – ответила она, указывая на мраморную доску.

– Совершенно верно. Таким образом, устанавливается бесспорная связь между этим пакетом, вашими медалями и тем местом, где мы сейчас находимся.

– Скорее, скорее, месье Деларю, – торопила Доротея. – Распечатывайте конверт, читайте.

Нотариус сломал печати и вынул большой лист пергамента, исписанный со всех сторон. Пергамент был сложен вчетверо и на сгибах сильно потерт, почти разорван на четыре части.

– Бога ради, читайте скорее, – торопила Доротея.

Нотариус надел вторую пару очков, положил портфель на колени, развернул на нем лист и начал, отчетливо выговаривая каждое слово.

– «Написано сегодня, 12 июля 1721 года»… – Двести лет – вздохнул нотариус, выводя Доротею из терпения, и снова принялся за прерванное чтение: – «Написано сегодня, 12 июля 1721 года, в последний день моей жизни, а должно быть прочитано 12 июля 1921 года, в первый день моего воскресения…»

Нотариус смущенно запнулся. Все переглянулись, и Вебстер убежденно сказал:

– Это писал сумасшедший.

– Может быть, слово воскресение надо понимать иносказательно, – сказал Деларю. – Посмотрим, что дальше. Итак, я продолжаю: «Дети мои!» – Он снова остановился и объяснил: – Это относится к вам, как потомкам писавшего.

– О, месье Деларю! – возмутилась Доротея. – Бога ради, не останавливайтесь на каждом слове. Нам не нужно никаких комментариев.

– Однако я считаю своим долгом…

– Не надо! Прошу вас, не надо! Потом! Самое важное – узнать, что написано в письме, не правда ли?

Молодые люди кивнули головой.

Нотариус послушался и больше не прерывал чтение, останавливаясь только там, где буквы были стерты.

– «Дети мои!

На днях я выходил из Академии наук, куда меня любезно пригласил Фонтенель, знаменитый автор «Опыта о множественности миров». В дверях Фонтенель взял меня под руку и сказал:

– Не соблаговолите ли вы объяснить мне, маркиз, почему вы кажетесь таким нелюдимым и замкнутым человеком и почему у вас нет одного пальца на левой руке. Я слышал, что у вас есть лаборатория в замке Рош-Перьяк, где вы занимаетесь разными опытами, ищете эликсир долгой жизни. Говорят, что вам оторвало палец при взрыве реторты во время подобных опытов.

– Зачем искать то, чем я владею, – отвечал я спокойно.

– Правда!

– И, если вы позволите, я преподнесу вам флакон. Отведайте моего эликсира – и неумолимым паркам придется вооружиться терпением не менее, чем на целое столетие.

– Благодарю, – ответил Фонтенель, – но при условии, что вы составите мне компанию. Кстати, мы ровесники, и каждому из нас остается ровно сорок лет до столетнего возраста.

– Что касается меня, то подобная перспектива меня не прельщает, – возразил я спокойно. – Что за удовольствие продлить немного жизнь, где каждый день похож, как две капли воды, на предыдущий. Я мечтаю о другом: мне хотелось бы умереть и снова ожить через одно-два столетия, увидеть внуков, моих правнуков, посмотреть на жизнь будущего, ознакомиться со всеми новшествами, как в государственном строе, так и в повседневной жизни.

– Браво! – воскликнул Фонтенель. – Итак, вы заняты изобретением подобного эликсира?

– Я его уже отыскал. Я вывез его из Индии, где провел в молодости более десяти лет. У меня были друзья среди браминов и жрецов, и они открыли мне кое-что из своих сокровенных тайн.

– А почему не все? – иронически спросил Фонтенель.

Я пропустил его насмешку мимо ушей и продолжал спокойно:

– Они отказались сообщить мне способ сношения с иным миром, который так интересует вас, и не захотели выдать временного умерщвления и оживления. Однако последнюю тайну я все-таки разгадал. Йоги и брамины меня уличили и осудили на страшное наказание: они должны были вырвать у меня все десять пальцев на руках. Когда мне вырвали первый палец, мне пообещали прощение, если я возвращу похищенный флакон. Я сказал, где он спрятан, но эликсира в этом флаконе уж не было. Я перелил его в другой флакон и спрятал, заменив обыкновенной жидкостью. Таким образом, ценой потери пальца я приобрел секрет полубессмертия.

– И думаете воспользоваться этим секретом?

– Да, только приведу свои дела в порядок, то есть в наступающем году.

– Чтобы ожить?

– В июле двадцать первого года.

Эта беседа очень позабавила Фонтенеля, и, прощаясь со мной, он сказал, что не забудет ее, как доказательство моей необузданной фантазии… и моего сумасшествия, вероятно, думал он про себя».

Нотариус остановился перевести дыхание и посмотрел на своих слушателей. Они улыбались и, по-видимому, относились ко всей этой истории, как очень забавной и остроумной шутке. Во всяком случае, рассказ их увлек. Одна Доротея оставалась серьезной.

Все молчали, и Деларю продолжал чтение:

– «Напрасно Фонтенель смеялся надо мной. Я говорил сущую правду. Великие мудрецы Индии знают то, чего мы, европейцы, не узнаем вовеки. Но я овладел одной из их великих тайн. Пришло время воспользоваться ею. На этот раз мое решение твердо. В прошлом году погибла моя жена, маркиза де ла Рош-Перьяк. До сих пор проливаю я горькие слезы, вспоминая усопшую. У меня четверо сыновей. Все они унаследовали от меня страсть к путешествиям и приключениям. Все они сейчас за границей – один в армии, остальные – по делам. Я одинок. К чему влачить бесполезную старость, лишенную и радостей, и ласки, и семьи, лучше уйти из этого мира, чтобы снова в него возвратиться. Мои старые слуги, Жоффруа и его жена, исполнят мою волю, как верные спутники моей жизни, поверенные многих тайн. Я прощусь со своим веком.

Я обращаюсь к вам, мои потомки, которым суждено прочесть это послание. Слушайте внимательно все, что должно произойти сегодня в Рош-Перьяке. Ровно в 2 часа пополудни я упаду в обморок. Жоффруа бросится за доктором, а доктор установит, что сердце мое перестало биться. Я буду мертв. Меня уложат в гроб и перенесут в усыпальницу, а ночью Жоффруа вынет меня из гроба и вместе со своей женой перенесет в развалины башни Коксэн, самой древней из башен Перьяка, а гроб набьет камнями и крепко забьет.

С другой стороны Барбье, как мой нотариус и душеприказчик, найдет в моем столе инструкцию о том, как известить моих сыновей и как распределить между ними наследство. Каждому из них он отошлет со специальным курьером золотую медаль, на которой я приказал выгравировать мой девиз и дату моего воскресения. Медали должны переходить в их семьях от отца к старшему сыну, и никто не должен знать об их существовании, кроме передавшего и получившего. Сам же Барбье возьмет на хранение конверт с этим письмом с тем, чтобы оно передавалось от нотариуса к нотариусу в порядке преемственности до наступления назначенного мною срока.

Дорогие правнуки моих правнуков, вы прочтете это письмо в полдень 12 июля 1921 года у подножия башенных часов, в нескольких сотнях метров от башни Коксэн, где я просплю два долгих столетия. Я избрал эту башню местом своего отдыха потому, что считаю революцию неизбежной. Но если революции разрушают целое – они не трогают развалин.

По дубовой аллее, насаженной моим отцом, вы подойдете к подножию башни. В ваше время она будет такой же, как и ныне. Остановитесь под аркой, где был когда-то подъемный мост. Отсчитайте слева от выемки опускной решетки третий камень вверх и отыщите такой же, симметричный ему камень направо от ниши. Потом толкните оба камня прямо от себя. От этих одновременных толчков середина стены в нише отойдет назад и как бы упадет навзничь, образуя мостик к узкой лестнице в толще стены. Зажгите факелы и поднимитесь по лестнице. Там сто тридцать две ступени. Лестница упирается в дверь, которую я приказал заштукатурить. На верхней ступеньке стоит железный лом, чтобы отбить штукатурку, наложенную тонким слоем. Под штукатуркой будет дверь. Чтобы она раскрылась, надо одновременно наступить на три средних камня верхней ступеньки, дверь откроется, и вы войдете в комнату, где стоит моя кровать. Не пугайтесь, откиньте смело занавески. Я буду спать на этой кровати.

Не удивляйтесь, если я покажусь вам моложе своего портрета кисти придворного художника Лагриера, висящего у меня в изголовье. Двести лет отдыха, быть может, сгладят мои морщины и возвратят моим чертам их юношескую свежесть.

На скамейке, рядом с кроватью, будет лежать завернутый в материю флакон. Пробка его плотно залита воском. Отбейте горлышко флакона, разожмите мне зубы ножом и влейте эликсир, но не по капле, а тонкой струйкой, чтобы он попал в глубину горла. Через несколько минут жизнь начнет ко мне возвращаться. Сердце снова забьется, поднимется дыханием грудь, приоткроются веки.

Старайтесь не шуметь, не говорить громко и не освещайте меня ярким светом. Может быть, мои глаза и уши до того ослабеют, что я буду плохо видеть и слышать. Вообще, я не знаю, что будет. Поэтому будьте со мной осторожны и не лишайте меня вашей помощи. Может быть, я даже буду долго без сознания, потому что трудно оцепеневшему разуму быстро освоиться с действительностью.

Не спешите, не волнуйтесь и не заставляйте меня напрягать ослабевшие силы. Силы мои постепенно восстановятся – и в покое, при хорошем уходе и питании, я снова окрепну и познаю радость бытия.

Не думайте, что я вам буду в тягость. Сейчас я вам открою тайну, о которой не подозревают даже мои сыновья. Я вывез из Индии четыре красных бриллианта Голконды. Это камни необычайной ценности и красоты. Я спрятал их в таком месте, где никто, кроме меня, их не отыщет.

Так как память может мне изменить, я на всякий случай записал приметы тайника в бумаге, запечатанной в отдельный конверт с надписью «Приписка». Эта приписка будет в том же конверте, где и это письмо. Ни одна душа не подозревает о ее существовании. Если Жоффруа или его жена проболтаются о тайне моей смерти, ни он, ни его дети не смогут отыскать сокровище, которое Жоффруа часто видел.

Когда я возвращусь к бытию, этот конверт должен быть передан мне. В случае же, если судьба мне изменит, и вы не сможете возвратить меня к жизни – вы сами вскроете конверт, отыщете драгоценности и вступите во владение ими. Право собственности на них я признаю лишь за теми четырьмя потомками, что предъявят золотую медаль с моим девизом «In robore Fortuna». Никто не имеет права вмешиваться в их раздел, который они должны произвести по совести и без чьей-либо помощи или совета.

Такова моя воля. Теперь погружаюсь в молчание вечности и буду ждать вашего прихода. По властному зову золотой медали сойдетесь вы со всех концов земли на развалины фамильного замка Рош-Перьяк. В ваших жилах течет одна и та же кровь. Отнеситесь же друг к другу как братья, и в сознании вашего долга приблизьтесь к месту отдыха вашего предка и вызовите его к жизни из царства вечной нирваны.

Написано моею собственной рукой в здравом уме и твердой памяти 12 июля 1721 года.

Жан-Пьер-Огюстен де ла Рош, маркиз де…»

Нотариус низко наклонился к пергаменту, с трудом разбирая подпись.

– Подпись неразборчива, – сказал он, – фамилия начинается либо с Б, либо с Р. Росчерк прошел по буквам. Ничего не разберешь.

Но Доротея и на этот раз выручила старика:

– Жан-Пьер-Огюстен де ла Рош, маркиз де Богреваль.

Нотариус был поражен.

– Да, да, вы правы. Как вы могли отгадать?

– Это одна из моих фамилий.

– Одна из ваших фамилий? Кто же вы такая, мадемуазель?

Глава 12. Эликсир бессмертия

Доротея молчала, глубоко задумавшись. Молчали и молодые люди, но, видя, что никто не отвечает, Эррингтон заговорил первым:

– Ловкая шутка.

– Шутка – не шутка, – встрепенулась Доротея. – Почему вы думаете, что это шутка?

– Слишком уж похоже на шутку. Воскресение из мертвых, эликсир бессмертия, таинственные драгоценности. Все это – сказка для детей.

– Да, для нашего века довольно неправдоподобно. И все-таки письмо дошло, и у нас есть золотые медали, о которых в нем говорится. И мы сошлись на свидание по приглашению, посланному двести лет назад. Наконец оказывается, что все мы происходим от одного рода. Пока все выходит по письму.

– Значит, мы должны проделать все, что он требует?

– Обязательно. Это – наш долг.

– Благодарю вас, – вмешался нотариус, – я вам не попутчик. У меня нет ни малейшего желания идти с визитом к покойнику или смотреть на человека двухсот шестидесяти лет.

Доротея улыбнулась.

– Напрасно. Он совсем не так стар, как вы думаете. Двести лет отдыха не идут в счет. Ему шестьдесят лет, как и вам, господин Деларю. И знаете, что я вспомнила: Фонтенель умер почти столетним стариком… Не потому ли, что маркиз де Богреваль поделился с ним эликсиром?

Марко Дарио не выносил недомолвок и поставил вопрос ребром:

– Итак, верить нам или нет?

Доротея замялась:

– Гм! Дело не так просто, как кажется. Всему я не верю, но кое-что здесь все-таки есть. Скоро все выяснится. А сейчас мне очень хочется… Но это совсем из другой оперы.

– Что такое?

– Я… ужасно проголодалась. Так проголодалась, как сам маркиз де Богреваль, двести лет не евший ни кусочка.

У всех, кроме русского, оказались сумочки с провизией. Шумно и весело расставили еду на плоской каменной плите, сели и принялись есть.

– Семейный завтрак на лоне природы, – пошутила Доротея.

Оказалось и вино. Пили за здоровье того, кто придумал собрать их всех на развалинах замка. Потом затеяли игры. Все наперебой ухаживали за Доротеей. Вебстер и Эррингтон объявили схватку чемпионов Англии и Америки с тем, что победитель имеет право поцеловать руку «Королевы турнира», то есть Доротеи. Дарио пел. Доротея вскочила на его лошадь и проделала несколько умопомрачительных акробатических трюков.

К трем часам, устав от игр и смеха, снова уселись в кружок. На этот раз Доротея была центром внимания. Снова выпили и, наконец, решили отправиться с визитом к дедушке Богревалю.

Двинулись в стройном порядке. Впереди охмелевший нотариус со сдвинутым на затылок цилиндром. Красный, потный, он развязал галстук и, размахивая руками, пел куплеты о «Воскрешении Лазаря». Дарио аккомпанировал ему на губах, ловко подражая мандолине. За ними важно выступала Доротея. Вебстер и Эррингтон сплели зонт из папоротников и плюща и несли его над головой Доротеи, точно балдахин над головой королевы.

Миновали арку, обогнули угол стены и перед ними раскинулась круглая площадка, осененная гигантским ветвистым дубом, похожим на дуб правосудия из ста-робрабантской легенды. От дуба убегала вдаль тенистая дубовая аллея.

Нотариус, подражая тону профессиональных гидов, объяснял:

– Прошу уважаемых путешественников обратить благосклонное внимание: аллея, посаженная отцом маркиза де Богреваль. Несмотря на свой возраст, они свежи и могучи. Особенно прекрасен этот дуб, своего рода патриарх полуострова. Немало поколений находило приют под его гостеприимным кровом. Мужчин прошу обнажить головы перед этим чудом природы.

В конце аллеи шествие остановилось. Когда-то здесь была ограда, от которой сохранились только кучи щебня и груды камней. А дальше, на пригорке, возвышалась круглая башня.

– Башня Коксэн, – объяснял окончательно охмелевший нотариус. – Самая древняя башня во всем департаменте. Построена в раннем Средневековье. В этой башне спит зачарованный принц, вечно юный маркиз де Богреваль. Мы брызнем на него живой водой и разбудим от могильного сна.

Левая сторона башни обрушилась, превратилась в бесформенную груду развалин, зато правая была почти не тронута временем. В ее стенах могла действительно таиться и усыпальница маркиза, и лестница, ведущая в нее.

Подножие башни так заросло кустарниками и травой, что компания с трудом пробилась к арке подъемного моста и отыскала нишу опускной решетки.

– Это доказывает, что нас никто не опередил, – заметила Доротея. – Давно здесь не ступала человеческая нога.

Прежде чем выполнить приказ маркиза, компания осмотрела башню. Прошли сквозь арку во двор, некогда застроенный жилыми постройками.

От крыши не было следов, но сохранились переборки комнат с просветами окон-бойниц и закоптелые дымоходы. Обрушившаяся часть башни полого спускалась вниз.

Доротея подошла к обрыву.

– Посмотрите, – показала она, – этим путем легко пробраться в башню. Вот тропинка, ведущая к перешейку. Сюда приезжают на пикники. Вот валяется газета и новенькая коробка от сардин.

– Странно, – заметил кто-то, – публика бывает, а дорога запущена.

– А зачем ее расчищать, раз есть удобная короткая тропинка?

Никто не торопился исполнить приказ маркиза, и компания вернулась к нише подъемного моста не для того, чтобы будить спящего, а для того, чтобы со спокойной совестью сказать: «Приключение окончено. Пора и по домам».

Доротея тоже настроилась скептически. Она, казалось, относилась к этой затее, как к остроумной мистификации.

– Кузены, – провозгласила она. – Объявляю себя вашим предводителем. Прошу беспрекословно исполнять мои распоряжения. Не для того приехали вы из России или Америки, чтобы сидеть сложа руки. Живо за работу. Выпалывайте траву из расселин. Докажем наше послушание достопочтенному маркизу Богреваль. На развалинах башни Коксэн мы завоюем право спокойно вернуться восвояси и больше не вспоминать о заветной медали. Теперь, синьор Дарио и мистер Эррингтон, отсчитайте третий камень от земли по обеим сторонам ниши. Так. Готово. Почтительно преклонитесь перед памятью маркиза и толкните камни.

Камни были так высоко, что даже высокий Эррингтон едва доставал до них руками. Вебстер и Куроблев подсадили Дарио и Эррингтона.

– Приготовились? – спросила Доротея.

– Да, – ответили они в один голос.

– Теперь толкайте; нажимайте медленно и сильно. Побольше доверия к словам предка. Пусть господин Деларю сомневается, сколько ему угодно. Он здесь – лицо постороннее: ему разрешено неверие.

Молодые люди с силой уперлись в камни.

– Так… Еще усилие. Крепче. Слова маркиза вернее заповедей. А он говорит, что середина ниши отодвинется внутрь. Еще разок. Да исполнится воля маркиза Богреваль, да сойдут камни с места.

– Мой камень покачнулся, – сказал наконец англичанин.

– И мой, – ответил генуэзец.

Действительно, камни медленно сдвинулись с места, и через мгновение верх стены откачнулся внутрь, образуя покатую площадку, в глубине которой показались ступени.

Хладнокровие изменило долговязому британцу, и он удивленно воскликнул:

– О-о!.. Благородный джентльмен сказал правду. Вот и лестница.

Все невольно оцепенели. Не падающая стена их изумила: в старинных постройках часто встречаются потайные ходы, подземелья и тому подобное, – поразило их то, что стена упала после выполнения всех указаний маркиза.

– Если здесь окажется сто тридцать две ступени – я окончательно уверую, – заявил Эррингтон.

Один нотариус крепко держался своего скептицизма и, пожав плечами, спросил:

– Неужто вы думаете, что маркиз…

– Ожидает нас, как всякий живой человек, пригласивший гостей, – подхватила Доротея.

Но остальные прекратили их спор, и вся компания двинулась дальше. Вместо факелов зажгли два фонарика и осветили узкую винтообразную лестницу, круто уходящую ввысь. Дарио пошел вперед.

– Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать, – считал он громко.

Для храбрости нотариус запел куплеты, но на тридцать пятой ступеньке умолк.

– Тяжело подниматься? – спросила его Доротея.

– Да… Крутенько. А главное, подкашиваются ноги при мысли, что идешь в гости к покойнику.

На пятидесятой ступени стало светло. В стене оказалась дыра. Доротея высунулась, но подножие башни не могла рассмотреть из-за широкого карниза под дырой.

– Сто… Сто десять… Сто двадцать… Сто тридцать, сто тридцать одна, – считал Дарио, – сто тридцать две. Дальше идти некуда. Лестница упирается в стену.

– Посмотрите, есть ли на верхней ступеньке три плитки?

– Есть.

– И железный лом?

– И лом…

Доротея внимательно осмотрелась. Все совпадало с указаниями маркиза.

– Ломайте штукатурку, – скомандовала она.

Штукатурка действительно лежала тонким слоем и скоро осыпалась, обнажив невысокую дверь.

– Черт побери, – лепетал испуганный нотариус. – Все по письму.

– О, господин нотариус, – подтрунивала Доротея, – дайте открыть дверь, тогда ваш скептицизм исчезнет без следа.

– Уже исчез. Я уже уверовал: старый плут был прекрасным механиком и режиссером. В наше время его бы охотно пригласили для инсценировки страшных сцен.

– Напрасно вы думаете, что он умер.

– Ну это, уж извините, абсурд. Я могу допустить, что он лежит за этой дверью, но чтобы он был жив – это уж ерунда.

Доротея наступила на средний камень, Дарио и Эррингтон на остальные. Дверь глухо скрипнула и стала медленно раскрываться.

– Санта-Мария, – прошептал Дарио, – тут либо Божье чудо, либо дьявольское наваждение.

За дверью оказалась довольно большая комната без окон, со сводчатым потолком и совершенно гладкими стенами. Мебели в ней не было, но в левом углу виднелась занавеска, прибитая прямо к балке потолка. За ней должен был лежать покойник.

Они долго стояли молча, не шевелясь. Деларю был бледен, как стена, и едва стоял на ногах. Теперь никто не улыбался.

Не отрываясь, смотрела Доротея на занавеску. Значит, дело не кончилось чтением пакета, и действие перенесено в полуразрушенную башню, в комнату, где двести лет не звучал человеческий голос. За занавеской – кровать, а на кровати либо груда полуистлевших костей, либо живой человек.

Доротея вопросительно оглянулась на своих спутников. Никто из них не шевельнулся. Она шагнула вперед, снова остановилась, робко протянула руку, медленно приподняла занавеску. Молодые люди вздрогнули, очнулись и двинулись вперед, освещая фонариками угол.

За занавеской стояла кровать, а на кровати смутно вырисовывалась человеческая фигура. Это было так неожиданно, что Доротея едва устояла на ногах. Пальцы ее невольно разжались – и занавеска выскользнула из рук. Вебстер подхватил занавеску и так порывисто бросился к лежавшему, точно собирался его встряхнуть, но вовремя спохватился и опустил руки, не коснувшись кровати.

Лежавшему на кровати можно было дать лет шестьдесят, если бы не страшная сухая бледность кожи, не вяжущаяся ни с каким возрастом. Нос его заострился, глаза ввалились, на голом черепе не было ни волос, ни бровей, ни ресниц. Он был так худ, что на лбу и скулах кожа едва прикрывала скелет, а на левой руке не хватало одного пальца, на месте которого осталась борозда, доходящая до середины ладони. Все совпадало с письмом. Черный суконный кафтан, почти съеденный молью, зеленые шелковые брюки и жилет облегали его высохшее миниатюрное тело.

– Умер, – сказал кто-то вполголоса.

Чтобы не осталось никаких сомнений, надо было наклониться и выслушать сердце. Но к лежавшему страшно было прикоснуться: что, если он рассыплется в прах? Да и к чему такие опыты: разве можно сомневаться в смерти мертвеца.

Деларю взял Доротею под руку, вполголоса умоляя ее:

– Оставьте. Уйдем. Это нас не касается.

Выручил Эррингтон. Он вынул карманное зеркальце и приложил его к губам лежащего. Прошла долгая, томительная минута. И вдруг зеркальце чуть-чуть помутнело.

– Жив…

Ноги нотариуса подкосились, и он сел на край постели, испуганно бормоча:

– Грех. Сатанинское дело. Уйдем.

Все переглянулись. Этот покойник жив. Но ведь он покойник. Однако мертвецы не дышат, а он вздохнул… Так что же это, в самом деле? Мысли путались, страх леденил душу.

– Смотрите, – воскликнула вдруг Доротея. – Его грудь поднимается.

– Не может быть, – возразил кто-то. – Как объяснить подобное явление?

– Не знаю… Может быть, летаргия, гипноз…

– Гипноз на двести лет! Какой абсурд!

– Не знаю. Ничего не понимаю.

– Значит?

– Значит, надо действовать.

– Как?

– Как сказано в завещании. Оставим споры. Надо выполнить приказ.

Спутники ее переглянулись.

– Что же нам делать?

– Разбудить его при помощи эликсира, как говорится в завещании.

– Вот он, – сказал Марко Дарио, разворачивая какой-то сверток.

Он вынул высокий старинный флакон с широким основанием и длинным горлышком.

– Дайте нож, – приказала Доротея. – Спасибо, Вебстер. Всуньте его между зубами, разомкните челюсти.

У постели началась суета, как у постели больного, с той разницей, что никто не отдавал себе отчета в собственных действиях. Приказ получен – надо его исполнить. Выйдет – хорошо, не выйдет – вина не наша.

Хрустальная пробка не открывалась. Доротея отбила горлышко о край скамейки. Челюсти были так сжаты, что между ними нельзя было просунуть кончик ножа. Наконец, челюсти слегка разомкнулись.

– Довольно, – сказала Доротея.

Она наклонилась к нему с флаконом эликсира в руке, приложила край флакона к губам и медленно опрокинула его. Сначала капнуло несколько капель зеленой жидкости, напоминавшей запахом шартрез, потом полилась ароматная, тонкая струйка.

– Все, – сказала Доротея, вылив жидкость до последней капельки.

Она попробовала улыбнуться, но притихла, видя, что все серьезно и внимательно смотрят на спящего, и серьезно сказала:

– Подождем. Жидкость действует не сразу.

А сама думала: «Разве можно поверить, что жидкость подействует? Разве можно разбудить мертвеца? Мы бредим наяву, нам просто показалось, будто зеркало помутнело. Сердце его умолкло, он мертв, а мертвые не воскресают».

– Три минуты, – громко отсчитывал Дарио. Прошло еще пять минут, еще десять.

Шесть человек стояли у кровати, ожидая чуда и понимая, что это бессмысленно. Оправдывала их лишь та математическая точность, с которой исполнялись все указания маркиза.

– Пятнадцать минут, – произнес Дарио. Прошла еще секунда – и вдруг все отшатнулись от кровати: веки мертвеца дрогнули. Шесть пар глаз впились в лежащего. Веки его снова дрогнули и на этот раз совершенно явственно. И в то же мгновение слабо шевельнулись пальцы рук.

– О-ох, – простонал нотариус, хватаясь за сердце. – Жив он… Видите – жив.

Глава 13. «Воскрешение Лазаря»

Доротея смотрела на просыпающегося, стараясь не пропустить ни одного движения. Да и никто не шелохнулся, не отвел от него глаз. Странное зрелище их захватило, а суеверный итальянец набожно перекрестился.

– Жив, – бормотал нотариус. – Видите, открывает глаза, смотрит на нас.

Действительно, старик открыл глаза. Это был странный, мертвый взгляд, не озаренный проблеском сознания. Он избегал света и, казалось, вот-вот сомкнет веки. Глаза были мертвы, но жизнь пробуждалась во всем теле. Казалось, ожившее сердце гонит по всему телу живоносную кровь, и от этих толчков шевелятся руки и ноги.

Движения эти усиливались с каждой минутой. Вдруг ноги его соскользнули на пол, напряглись мускулы – и проснувшийся сел.

Один из молодых людей поднял фонарик, осветил его лицо. Луч света упал на стену, и все заметили портрет, о котором писал маркиз. Сходство было бесспорное: тот же огромный лоб с глубоко сидящими глазами, те же скулы и костлявый острый подбородок. Но маркиз ошибся в одном: портрет казался моложе проснувшегося.

Старик сделал движение, стараясь встать, но ноги его были слишком слабы. Он тяжело дышал, как будто ему не хватало воздуха. Доротея заметила доски, прибитые к стене, догадалась, что это окно, и знаком велела Дарио и Эррингтону их оторвать. Доски держались на старых ржавых гвоздях и легко поддались нажиму. Распахнулось окно, свежий ветер ворвался в комнату. Проснувшийся повернулся к окну и дышал жадно, полной грудью.

Пробуждение шло своим чередом, с долгими паузами и как бы толчками.

Шесть человек наблюдали за ним, затаив дыхание.

Вдруг Доротея топнула ногой, как бы стряхивая с себя оцепенение, нарочно отвернулась от старика и задумалась. Глаза ее потемнели от напряжения и из голубых стали синими. Они не смотрели на окружающих и как бы углубились в суть вещей, недоступную обыкновенному зрению.

Так стояла она минут пять и вдруг, решившись на что-то, сказала:

– Попробуем. – И подошла к кровати.

Доротея должна была считаться с одним бесспорным и несомненным фактом, что этот человек жив, и, следовательно, с ним надо обращаться, как с живым существом, могущим видеть, слышать, понимать. Как ни слабо его сознание, он не может не ощущать вокруг себя присутствия живых существ. Наконец, у каждого есть имя. Есть оно и у этого неведомого человека. Его присутствие в башне – не чудо, потому что чудес вообще не бывает. Значит, либо это маркиз де Богреваль, действительно проснувшийся после двухсотлетнего сна, либо подставное лицо, подосланное кем-то одурачить наследников. Европейская наука не знает тайны временной смерти и воскрешения, но знания индийских факиров в этой области выше нашей науки. Все это вихрем мелькало в голове Доротеи.

– Попробуем, – повторила она, села рядом с проснувшимся и взяла его за руку.

Рука была холодна и чуть влажна.

– Мы пришли, – сказала она медленно и внятно. – Мы пришли по вашему приказанию. Мы те, у кого золотая медаль…

Ах, как трудно найти подходящие слова. Они кажутся такими нелепыми, нескладными. Надо заговорить совсем, совсем иначе…

– В наших семьях переходила из поколения в поколение золотая медаль. Два века зрела в них ваша воля.

Нет, и это совсем не годится. Слишком торжественно и высокопарно.

Рука старика понемногу согревалась в руках Доротеи. Он уже слышал слова, но не понимал их значения. Может быть, спросить его о самом простом, естественном. Да, это лучше всего.

– Хотите есть? Вы, верно, проголодались. Скажите, чего вам хочется. Мы постараемся достать.

Никаких результатов. Старик смотрит в одну точку, так же тупо и бессмысленно. Челюсть его отвисла, зрачки неподвижны. Не отводя от него внимательного взгляда, Доротея подозвала нотариуса:

– Как вы думаете, господин Деларю, не вручить ли ему второй конверт с припиской. Может быть, его сознание прояснится, увидев бумагу, которую он написал. А кроме того, он приказал отдать ему бумагу, если он оживет.

Деларю не возражал. Взяв конверт, Доротея показала его старику.

– Вот приписка, которую вы написали по поводу ваших сокровищ. Никто не читал ее. Посмотрите.

Она протянула ему конверт. Рука старика слегка вздрогнула и потянулась к конверту. Доротея поднесла конверт еще ближе. Рука раскрылась взять его.

– Вы понимаете, в чем дело. Распечатайте конверт. Тут сказано, где хранятся бриллианты. Это очень важно для вас: никто не узнает секрета. Сокровища…

И вдруг она замолчала. Либо ей пришла в голову неожиданная мысль, либо она заметила что-то очень важное, ускользавшее раньше от ее внимания.

– Он начинает понимать, – заметил Вебстер. – Покажите ему его почерк, он вспомнит, в чем дело. Или отдайте ему конверт.

Эррингтон поддержал Вебстера.

– Да-да, отдайте. Секрет принадлежит ему, он сам распорядится сокровищем.

Но Доротея не торопилась. Она пристально разглядывала старика, потом взяла у Дарио фонарик и стала водить им возле старика, то откидываясь назад, то приближаясь к нему, как близорукая. Затем так же внимательно рассмотрела его искалеченную руку – и вдруг разразилась звонким, раскатистым хохотом. Она смеялась, как безумная, прижимая руки к груди и почти падая на землю. Прическа ее рассыпалась, волосы упали на плечи, раскраснелось личико. А молодой серебристый смех был полон такого заразительного веселья, что за ней невольно расхохотались ее спутники.

Зато нотариус страшно смутился. Он считал, что такое жизнерадостное и шумное веселье совсем не гармонирует с мрачной значительностью всего происходящего.

– Тише, тише, – замахал он на них руками, – так нельзя, господа. Тут нет ничего смешного. Мы являемся свидетелями настолько исключительного события…

Его строгое лицо и тон рассерженного учителя еще больше рассмешил Доротею.

– О да, совсем необычайный случай, – повторяла она, давясь от хохота. – Совсем необычайный. Настоящее чудо. Ой, какая ерунда! Я больше не могу, я слишком долго сдерживалась. А мне нельзя долго оставаться серьезной. Вот так фокус, вот так история!

– Не понимаю, что вы находите смешным, – еще строже повторил нотариус. – Маркиз де Богреваль…

Веселью Доротеи не было конца. При слове «маркиз» она фыркнула и подхватила:

– Маркиз! Вот именно, маркиз Богреваль… Друг Фонтенеля… Лазарь, восставший из гроба. Да неужто вы ничего не замечаете?

– Я видел помутившееся зеркало, восстановление дыхания.

– Так… Так… А еще?

– Что «еще»?

– Во рту. Загляните ему в рот.

– Во рту, как у всех, – зубы.

– Но какие?

– Гнилые, старческие.

– А еще?

– Больше ничего.

– А вставной зуб?

– Вставной зуб?

– Ну да, или свой с золотой коронкой.

– Ну и бог с ним. Что из этого?

Доротея не сразу ответила. Она дала нотариусу подумать, но Деларю ничего не понимал и снова повторил свой вопрос:

– Что из этого?

– И вы не догадываетесь! Ладно, я вам объясню. Скажите, разве при Людовике Четырнадцатом или Пятнадцатом вставляли зубы, делали коронки? Конечно, нет. А раз так, раз этот маркиз не мог вставить зубы до смерти – значит, он пригласил сюда дантиста и заказал ему зуб. А для этого покойник должен был читать газеты и из газет узнать об этом изобретении. Значит, он прочел про вставные зубы и очень обрадовался, потому что его зубы сгнили в эпоху Короля-Солнца.

И Доротея пуще прежнего расхохоталась. Дружно расхохотались и молодые люди, только сконфуженный нотариус все еще боялся обидеть проснувшегося, все так же безучастно сидевшего на своей кровати. Деларю отвел молодежь подальше от кровати и у окна завел вполголоса беседу.

– Значит, все это мистификация?

– Конечно.

– А письмо?

– Маркиз честно сыграл свою роль двенадцатого июля тысяча семьсот двадцать седьмого года. Проглотив флакон эликсира, он либо сразу переселился в мир иной, либо действительно уснул, но погиб во время первых зимних морозов. От него, во-первых, остался прах, смешавшийся с пылью этой комнаты; во-вторых, очень интересное письмо, в подлинности которого нельзя сомневаться; в-третьих, четыре красных бриллианта, спрятанных в надежном тайнике, и, наконец, одежда, в которую он облачился перед смертью.

– Вы думаете, что эта одежда?..

– Она на этом старике.

– Но как он мог сюда проникнуть? Окно настолько узкое, что в него не пролезешь, а другого выхода нет.

– Он вошел тем же путем, как и мы.

Но нотариус не так легко сдавался:

– Это неправдоподобно. Вы сами заметили, что сюда давным-давно не ступала человеческая нога.

– Вспомните, что на лестнице есть дыра, в которую легко проникнуть.

– А замурованная дверь?

– Штукатурку отбили и наложили вторично. Разве вы не заметили, что это – гипс, который сохнет в несколько часов?

– Значит, он знал о письме маркиза и про секреты, то есть камни возле ниши, три плитки на ступеньках?

– Конечно. Несомненно, у маркиза нашли копию письма. Постойте… маркиз даже сам говорит, что Жоффруа и его жена знают тайну его смерти. Помните, он пишет, что про приписку не знает ни одна душа, даже Жоффруа. Значит, Жоффруа знал о завещании, и в его семье передавался из рода в род рассказ о письме или даже его копия.

– Пустая гипотеза.

– Зато правдоподобная. Знайте, господин нотариус, что кроме нас существует много людей, до которых докатились слухи о смерти маркиза Богреваль, но только эти слухи сильно искажены и приукрашены. Я сама встречала таких людей и даже воевала с негодяем, убившим моего отца, чтобы украсть у него медаль.

Слова Доротеи произвели сильное впечатление. Но чтобы довести мысль до конца, Доротея продолжала:

– Я знаю три таких семьи: нашу, князей д’Аргонь, графов де Шаньи в Орне и баронов Дювернуа в Вандее. Во всех этих семьях происходят частые убийства, кражи, сумасшествия – и все на почве этих легенд и поисков клада.

– Но почему же вы здесь одни? Почему они не явились?

– Они не подозревают, что срок наступил, потому что у них нет медали. Я видела сегодня в Рош-Перьяке женщину, работницу из Парижа, и старика нищего. Они верят, что двенадцатого июля должно совершиться какое-то чудо. А по дороге сюда я встретила двух сумасшедших, идущих к развалинам. Прилив залил дорогу и преградил им путь. Но самое интересное, что неделю назад арестовали убийцу моего отца, некоего Эстрейхера, нашего дальнего родственника, опасного бандита и негодяя. Теперь вы понимаете, в чем тут дело?

– Значит, это не маркиз де Богреваль, а некто, играющий перед нами роль маркиза?

– Разумеется.

– Но с какою целью?

– А драгоценности? Разве я вам не говорила про драгоценности?

– К чему разыгрывать комедии, раз ему известно об их существовании? Он мог бы и так их забрать.

– Потому, что он не знает, где они спрятаны. Чтобы узнать тайник, надо присутствовать на заседании наследников Богреваля. Вот потому он играет эту странную роль.

– Опасную, трудную роль. Невозможную.

– Вполне возможную, потому что ее надо играть несколько часов. Что я говорю часов – меньше. Не прошло и десяти минут после пробуждения, как мы чуть-чуть не отдали пакет с припиской. В этом конверте была вся цель мистификации. Я даже протянула ему конверт, и, если бы он взял его, все было бы кончено. Маркиз исчез бы при первом удобном случае.

– Неужели вы угадали, в чем дело, протягивая ему конверт?

– Угадать не угадала, но не верила. Протягиваю ему и наблюдаю, что он будет делать. Старик как будто ничего не понимает, а к конверту тянется, и пальцы у него дрожат от нетерпения. В эту минуту я заметила золотой зуб и поняла, в чем дело.

Слова Доротеи были так логичны, и так логично вытекали они из фактов, что никто не попробовал спорить.

– Да, – вздохнул Дарио, – ловко же мы попались на удочку.

– Но какая у вас железная логика, – воскликнул восхищенный Эррингтон, – и какая интуиция!

– И какое чутье! – прибавил Вебстер.

Доротея молчала. Лицо ее стало мрачным и озабоченным. Можно было подумать, что она предвидит какую-то серьезную опасность, но не знает, с какой стороны она надвигается.

Но тут вмешался нотариус.

Он был из тех людей, которые долго и упорно держатся одного мнения, но, переменив его, с таким же упорством отстаивают новое. Он страстно уверовал в воскрешение маркиза, и теперь это казалось ему непреложной истиной.

– Позвольте, позвольте, вы ошибаетесь. Вы упустили из виду одно очень важное обстоятельство. Этот человек – не самозванец. Для этого есть неопровержимое доказательство.

– Какое?

– Портрет маркиза. Посмотрите: бесспорное сходство.

– А разве вы можете поручиться, что этот портрет действительно портрет маркиза Богреваль, а не этого старика?

– Старинная рама, старинное, потемневшее полотно.

– О, это ничего не значит. Тут мог висеть настоящий портрет, от которого осталась рама. Скажу больше, остался и портрет, но его подмазали, чтобы придать больше сходства.

– Допустим… Но есть еще одно доказательство, и его уже никак нельзя подделать.

– А именно?

– Отрезанный палец.

– Да, палец отрезан.

– Ага! Видите, – торжествовал нотариус, – нет на земле человека, который согласился бы на подобный ужас, как ни соблазнительно богатство. И особенно такой человек. Вы обратите на него внимание: стар, слаб, еле дышит. А чтобы изуродовать себе руку, как хотите, для этого надо иметь силу воли.

Доротея задумалась. Довод нотариуса ее не сразил, но навел на новые мысли.

– Да, – сказала она наконец, – такой человек не способен себя искалечить.

– Значит?

– Значит, есть кто-то, кто его искалечил.

– Кто его искалечил? Сообщник?

– Не только сообщник. Глава, предводитель. Старик слишком глуп, чтобы додуматься до такой штуки. Кто-то нанял его из-за худобы и болезненности сыграть роль старика, но саму роль сочинил управляющий им, как марионеткой. И этот кто-то – опасный противник. Если предчувствие не обманывает – это Эстрейхер. Правда, сам он в тюрьме, но его шайка продолжает дело. Да, несомненно, это – Эстрейхер. Это его рука, и нам надо быть очень осторожными и приготовиться…

Несчастный нотариус перепугался:

– К чему приготовиться? Разве нам может что-нибудь угрожать? Я готов признать, что это – не маркиз, а самозванец. Обойдемся и без него. Я передам вам конверт с припиской – и баста. Роль моя будет окончена.

– Дело не в этом, – возразила Доротея, – а в том, как избежать опасности. Что опасность есть и очень серьезная – я в этом не сомневаюсь, но не могу сообразить какая. Я только чувствую, что она неотвратима и что она надвигается на нас.

– Это ужасно, – простонал нотариус – Что же делать, как защищаться?

Беседа шла у окна, далеко от кровати. Электрические фонарики были потушены. Маленькое окно скудно освещало комнату, и столпившиеся возле него мужчины заслоняли его своими фигурами, поэтому возле проснувшегося было совершенно темно. Все стояли лицом к окну и не видели, что творится у них за спиной, но вопрос нотариуса заставил их обернуться.

– Спросим у старика, – сказала Доротея. – Ясно, что проник он сюда не один. Его выпустили на сцену, а сами сидят за кулисами, ожидая финала. Может быть, они даже видят нас и подслушивают… Спросите у старика, что он должен был делать в случае удачи?

– Он ничего не скажет.

– Нет, скажет. Ему выгодно быть откровенным, чтобы дешевле отделаться, потому что он – в наших руках.

Доротея нарочно сказала это громко, чтобы услышал старик, но старик не ответил ни жестом, ни словом. Только поза его стала странной и неестественной. Он низко свесил голову, как-то странно осел и так согнулся, что казалось, вот-вот потеряет равновесие и упадет на пол.

– Вебстер, Эррингтон, посветите.

Зажгли электрические фонарики. Напряженное, жуткое молчание.

– Ах! – вскрикнула Доротея, в ужасе отшатнувшись.

Рот старика конвульсивно сводило, глаза дико вылезли из орбит, туловище медленно сползало с кровати. В правом плече его, возле шеи, торчала рукоятка кинжала. Кровь хлестала из раны, все ниже и ниже склонялась голова – и вдруг старик упал, глухо стукнувшись о камень головой.

Глава 14. Четвертая медаль

Это было жутко и страшно, но никто не вскрикнул, не засуетился. Ужас сковал все движения. Убийство было слишком странным и загадочным: в комнату не входил никто, и загадка воскрешения спящего стала загадкой убийства самозванца.

Доротея очнулась первой.

– Эррингтон, осмотрите лестницу, Дарио – стены, Вебстер и Куроблев – кровать и занавески.

Затем нагнулась и вытащила из раны кинжал. На этот раз старик был, безусловно, мертв.

Ни Эррингтон, ни все остальные не нашли ничего подозрительного.

– Что делать? – беспомощно лепетал нотариус. – Что делать?

От ужаса ноги его подкосились, и он буквально упал на скамейку. Теперь он верил только в Доротею: она предсказала несчастье, она и защитит.

А Доротея стояла в растерянности. Она чувствовала, что истина близко, почти под руками, но ее никак не уловишь, не осознаешь. Она не могла себе простить, что оставила кровать старика без надзора. Преступник ловко воспользовался ее оплошностью. Преступник. Но кто он, где?

– Что делать? – твердил беспомощный нотариус.

– Постойте, господин Деларю. Дайте сообразить. Прежде всего спокойно обсудим дело. Совершено убийство, преступление. Надо ли заявлять властям, или отложить на день-другой?

– О нет. Такие вещи не откладывают.

– Но вы ведь не пойдете в Перьяк?

– Почему?

– Потому что бандиты, убившие на наших глазах своего товарища, перехватят вас по дороге.

– Разве?

– Безусловно.

– Боже мой, – залепетал нотариус со слезами в голосе, – что же нам делать? Я не могу здесь остаться навеки. У меня контора. Мне надо в Нант. У меня жена, дети.

– Попробуйте пробиться. Рисковать так рисковать. Но сначала распечатайте и прочтите нам приписку к завещанию.

Нотариус снова замялся.

– Не знаю, могу ли я… Имею ли я право при таких обстоятельствах…

– При чем тут обстоятельства? В письме маркиза сказано: в случае, если судьба мне изменит и вам не удастся меня воскресить – распечатайте конверт и, отыскав драгоценности, вступите во владение ими. Здесь нет никаких недомолвок. Все ясно. Мы знаем, что маркиз умер и умер бесспорно, следовательно, оставленные им четыре бриллианта принадлежат нам пятерым… пятерым…

Доротея внезапно поперхнулась. В самом деле на четыре бриллианта пять человек наследников. Такое противоречие не может не броситься в глаза. Спохватился и нотариус:

– Стойте, стойте! Вас действительно пятеро. Как же я раньше не заметил?

– Верно, потому, – догадался Дарио, – что у вас все время перед глазами четверо мужчин и четверо иностранцев.

– Да-да, поэтому. Но все-таки… Вас пятеро, черт возьми. А у маркиза было четыре сына, и он послал каждому из них по одной медали. Следовательно, существует всего четыре медали.

– Может быть, он послал четыре медали сыновьям, а пятая была… так себе… отдельно… – нерешительно сказал Вебстер и взглянул на Доротею.

Ему казалось, что в этом неожиданном инциденте найдется ключ к разгадке всего. Доротея действительно задумалась и не сразу ответила:

– А может быть, пятая медаль была подделана и попала кому-нибудь по наследству.

– Как же это проверить?

– Попробуем сличить медали. Поддельную легко узнать.

Вебстер первый предъявил медаль. Она не возбудила никаких сомнений. Ничем не отличались друг от друга и медали Эррингтона, Дарио и Куроблева. Нотариус внимательно рассмотрел каждую, затем потянулся за медалью Доротеи.

У пояса Доротеи была приколота маленькая кожаная сумочка. Она раскрыла ее и в ужасе застыла: медаль исчезла, сумочка была пуста. Она встряхнула ее, вывернула. Напрасно.

– Пропала. У меня пропала медаль.

– Потеряли! – с ужасом воскликнул нотариус.

– Нет, потерять я не могла. Тогда пропала бы и сумка. В ней не было ничего, кроме медали.

– Где же она? Как вы думаете?

– Не знаю. Потерять я не могла. И если она пропала – значит…

Доротея чуть не сказала «украдена», но вовремя спохватилась. Сказать украдена – значит, бросить обвинение одному из присутствующих. Вопрос стал ребром: медаль украдена. Но все четыре медали налицо. Следовательно, одна из них принадлежит мне и один из этих молодых людей – вор.

Это было более чем ясно. Доротея с трудом взяла себя в руки. Пока надо молчать и придумать выход, не подавая вида, что зародилось подозрение. Лучше представить, что медаль потеряна.

– Вы правы, месье Деларю. Медаль потеряна, но где и как, я не могу сообразить.

Она задумалась, силясь припомнить, как исчезла медаль. Все молчали. Фонарики были погашены. Доротея стояла у окна, ярко освещенная солнцем. Бледная от волнения, она закрыла лицо руками, с трудом скрывая тяжелые мысли.

Вспомнилась ей ночь на постоялом дворе в Перьяке, пожар, переполох, крики. Это был несомненный поджог. Вспомнила она, что на помощь цирку прибежали случайно проезжавшие крестьяне. В суматохе кто-нибудь мог забраться в фургон, а сумочка с медалью висела на гвоздике.

Захватив медаль, вор отправился к замку, где поджидала его шайка товарищей. Каждый закоулок был ими изучен и инсценировка воскрешения детально разработана. Несомненно, устроили экстренную репетицию, а потом старик, игравший Богреваля, был захлороформирован или гипнотически усыплен. В случае успеха ему обещали награду, а в случае провала – пригрозили убить. Грабитель же явился в полдень к башне, предъявил краденую медаль, присутствовал вместе с остальными наследниками при чтении завещания, а потом поднялся в башню и принимал участие в воскрешении маркиза. А Доротея была так наивна, что собиралась отдать старику конверт с припиской! Чудовищная комбинация Эстрейхера чуть-чуть не увенчалась успехом. Да, Эстрейхер, потому что один Эстрейхер мог выдумать такой ловкий и наглый план. И не только придумать, но и разыграть, потому что подобные вещи удаются только под личным руководством изобретателя, а без него кончаются провалом.

«Эстрейхер здесь, – промелькнуло в ее мозгу. – Он бежал из тюрьмы. Старик хотел его надуть, и сам поплатился жизнью. Вот он стоит и следит за мной. Трудно узнать его без бороды и очков, с бритым черепом и рукой на перевязке. Он в русской форме, представляется не говорящим по-французски и все время молчит. Да, это не Куроблев, а Эстрейхер. О, как он смотрит на меня в упор, стараясь понять, разгадала ли я его махинации. Теперь он ждет удобного момента, чтобы выхватить револьвер и потребовать приписку».

Доротея растерялась. Мужчина прямо прыгнул бы на врага и схватил его за горло, но она была женщиной и боялась не только за себя, но и за трех молодых людей, которых Эстрейхер мог уложить тремя выстрелами. Чувствуя, что все взоры обращены на нее, Доротея отняла руки от лица, Эстрейхер следил за каждым ее движением, стараясь угадать ее намерения. Она шагнула к выходу. Ей хотелось добраться до дверей и преградить бандиту отступление, став между ними и молодыми людьми. Припертый к стене, он не сможет отбиться от трех сильных и ловких спортсменов. Она сделала еще шаг и еще. До дверей оставалось три метра. Несмотря на темноту, она уже различала медную ручку. Чтобы отвлечь внимание Эстрейхера, она притворилась страшно расстроенной и повторяла со слезами в голосе:

– Верно, я потеряла ее вчера в дороге. Она лежала у меня на коленях, я встала – и она скатилась на землю.

И вдруг сделала огромный прыжок.

Но было поздно. Эстрейхер прыгнул на секунду раньше и стал в дверях с револьвером в руке.

Оба молчали. Но молодые люди поняли, что перед ними убийца старика. Увидев дуло револьвера, они инстинктивно попятились, но тотчас оправились и ринулись вперед. Доротея бросилась им наперерез и стала между ними и Эстрейхером. Она понимала, что он не посмеет стрелять.

Не опуская револьвера, Эстрейхер левой рукой нащупал дверь.

– Отойдите, мадемуазель! – вне себя крикнул Вебстер.

– Не шевелитесь. Одно движение – и он меня убьет.

Эстрейхер нащупал дверь, быстро выскользнул из комнаты и резко захлопнул двери.

Глава 15. Похищение капитана

Молодые люди бросились к двери. Но их порыв разбился о преграду. Дверь была заперта хитроумным замком маркиза Богреваля. Открыть ее можно было только снаружи, наступив на три средних камня последней ступеньки.

Дверь распахнулась лишь тогда, когда Вебстер и Эррингтон стали бить ее досками, оторванными от окна. После нескольких мощных ударов что-то щелкнуло в ржавом замке и створка медленно повернулась на петлях.

Молодые люди вихрем бросились вниз.

– Стойте! – кричала Доротея. – Погодите.

Но они не слышали и мчались дальше. В тот момент, когда они должны были добраться до выхода, снаружи донесся резкий свисток.

Что это значит? Доротея бросилась к окну, но оттуда ничего не было видно.

Увидев дуло револьвера, Деларю забился в темный угол и только теперь выполз оттуда на свет. Он упал на колени и бормотал, цепляясь за юбки Доротеи.

– Не уходите! Не бросайте меня с покойником! Что мне делать, если разбойник вернется!

Доротея ласково подняла старика.

– Успокойтесь, месье Деларю, идем спасать наших бедных спутников.

– Спасать? Они нас бросили, а вы: спасать. Да разве мы можем их спасти? Куда мы годимся! – И расплакался.

Доротея взяла его за руку, как ребенка, и повела к выходу.

«Что делать? – думала она. – Как им помочь? Боюсь, что ничего не выйдет, и мы только свяжем их своим присутствием».

Они проходили мимо дыры, которую Доротея заметила при подъеме. Доротея выглянула, внимательно осмотрелась и заметила в трещине карниза под дырой какой-то сверток. Это была веревочная лестница.

– Прекрасно, – сказала она нотариусу. – Эстрейхер заготовил себе запасной выход. Тут можно незаметно спуститься, потому что подъемный мост по ту сторону башни. Спускайтесь, месье Деларю.

– Спуститься? Ни за что на свете.

– Тут, не больше девяти метров, два этажа.

– Достаточно, чтобы разбиться насмерть.

– Ах, значит вы предпочитаете пули и нож? Помните, что Эстрейхер добивается конверта с припиской, который у вас в руках.

У нотариуса не было выбора. Пришлось согласиться. Но он настоял, чтобы Доротея спустилась первой и проверила крепость веревок. Так и сделали.

Доротея легко соскользнула вниз, зато бедный нотариус едва добрался до земли. Они сделали большой крюк и вышли на площадку у дуба, осторожно оглянулись, прислушались. Все было тихо и спокойно.

Нотариус немного осмелел:

– Негодяй! Из первого же дома вызову жандармов, соберу крестьян и двину их с косами и вилами сюда. А вы, что вы думаете предпринять?

– Не знаю.

– Как! У вас нет никакого плана?

– Нет, я всегда действую по вдохновению. И я очень боюсь…

– Ага. И вы струсили.

– Я боюсь не за себя.

– А за кого?

– За детей.

– Как! У вас есть дети?

– Да. Они остались на постоялом дворе.

– Сколько их?

– Четверо.

– Четверо! Вы давно замужем?

– Я вовсе не замужем, – ответила Доротея, не думая о том, что ее ответ будет плохо истолкован нотариусом. – Я так за них боюсь. К счастью, Кантэн находчив и сообразит, что делать.

Нотариуса раздражало беспокойство Доротеи. Он боялся только за себя и, вспомнив, что злополучный конверт с припиской у него, протянул его Доротее.

– Возьмите эту проклятую приписку. С какой стати держать мне такую опасную вещь, раз она меня не касается.

Доротея спрятала конверт в сумочку, и скоро они добрались до башенных часов. Осел нотариуса мирно стоял между парой лошадей и мотоциклом американца. Нотариус бросился к ослу, вскрикнув от радости, сел верхом и двинулся к перешейку. На этот раз осел не пробовал упрямиться и послушно затрусил по дороге.

– Будьте осторожны! – крикнула вдогонку Доротея. – Бандиты могут вас перехватить.

Нотариус в ужасе бросил поводья, но застоявшийся осел не пожелал остановиться и еще быстрее помчался вперед.

Доротея видела, как он благополучно выбрался из развалин внешней ограды и стал спускаться к перешейку. В душе ее росла тревога. Свисток Эстрейхера был сигналом для его шайки, и бандиты, несомненно, устроили на дороге засаду.

«Если я не пройду – проскочит нотариус, – думала Доротея, – а он предупредит Кантэна».

За поворотом показалось море. Тихой синевой лежало оно между скалами, замыкая узкий перешеек. Деларю уже добрался до «Чертовой тропы» и спускался по крутизне. Доротея следила за ним из-за кустов и придорожных камней. Вдруг раздался выстрел. Показался дымок. Кто-то вскрикнул звонко и испуганно – и снова стало тихо.

Доротея бросилась на помощь, но увидела осла, мчащегося обратно. Храбрый наездник лежал на его спине, обхватив руками ослиную шею. Доротея шарахнулась с дороги. Нотариус смотрел в другую сторону и не заметил ее.

Рухнула последняя надежда предупредить Кантэна. Надо пробиваться самой. Прислушиваясь, осторожно прячась за камнями и оглядываясь, двинулась Доротея вниз по «Чертовой тропе».

Вдруг впереди мелькнули двое. Доротея метнулась с дороги и припала между камнями. Два подозрительных субъекта пробежали мимо, догоняя нотариуса. Когда шаги их стихли, Доротея встала и быстро бросилась вперед, понимая, что путь свободен.

Задыхаясь, добежала она до постоялого двора мадам Амуру и очень удивилась, что по дороге не встретила старика-барона.

– Кантэн! Кантэн! – позвала Доротея.

Никто не отозвался. Кругом не было ни души. Фургон по-прежнему стоял под навесом. Доротея осторожно заглянула внутрь. Все было как будто в порядке, но детей нигде не видно. Обогнув дом, Доротея вошла в комнату.

В зале тоже было пусто, но следы разгрома были налицо. Стулья и скамьи опрокинуты, раскрыт сундук, на столе недопитые чарки и бутылки.

– Мадам Амуру! – позвала Доротея.

Из-за прилавка послышались стоны. Там лежала связанная хозяйка с тряпкой во рту.

– Вы ранены? – бросилась к ней Доротея.

– Нет.

– Как дети?

– Ничего.

– Где они?

– Верно, на пляже.

– Все?

– Да, кроме самого маленького.

– Кроме Монфокона? Господи!.. Что с ним?

– Его украли.

Доротея побледнела.

– Кто? Когда?

– Двое мужчин. Они вошли в трактир, потребовали пива. Мальчик играл возле них, а старшие были в саду, за сараем. Вдруг один из них схватил меня за горло, а другой ударил мальчика кулаком. «Где мальчишки», – подступили они ко мне. Я сказала, что они пошли к морю удить рыбу, а они мне грозят: «Не ври, а то будет плохо». Потом спросили маленького, где братья. Я испугалась, думала, что он меня выдаст, но он догадался и повторил мои слова, хотя это была неправда. Они меня скрутили, забрали мальчика и пригрозили уходя: «Лежи, – говорят, – старая ведьма, но если мы не найдем на берегу мальчишек, полетишь ты на дно кормить рыб».

Доротея едва дослушала.

– И все?

– Нет, через полчаса пришел старший – кажется, его зовут Кантэн. Он искал маленького и наткнулся на меня. Я рассказала ему все. Он хотел меня развязать, но я не согласилась, боялась, что бандиты вернутся. Тогда Кантэн открыл сундук, взял старое ружье покойного отца и убежал.

– Куда он побежал?

– Не знаю. Кажется, к морю.

– Давно?

– Может быть, час, может, меньше.

– Боже мой. Целый час…

Доротея развязала трактирщицу и попросила ее сбегать за помощью в Перьяк, но мадам Амуру испуганно замахала руками.

– Что вы, что вы! У меня больные ноги. Я не дойду. Сбегайте лучше сами. Вы помоложе меня.

Но Доротея не могла оставить детей. Надо было идти к развалинам, рассчитывая только на себя.

Итак, нападение сделано. Предчувствие ее не обмануло. Ошиблась она только во времени: это случилось раньше, чем она предполагала, и задолго до сигнального свистка. Понимала она и причину похищения ребенка: Эстрейхер охотился не только за сокровищем, но и за самой Доротеей. Ради нее он и похитил капитана, зная, как дорог ей этот милый малыш. Он знал, что ради его спасения Доротея согласится на все.

Доротея шла обратно к полуострову, и ей несколько раз попадались под ноги кучки камешков с зеленой веткой посреди. Сначала она не обращала на них внимания, потом сообразила, что Кантэн оставил ей знаки своего пути. Не доходя до перешейка, он свернул в сторону и пошел по берегу моря. Доротея нерешительно остановилась, но потом решила идти на полуостров старой тропой.

На острове царило таинственное молчание, и в этой тишине было что-то зловещее. Доротея беспрепятственно дошла до башни с часами. Там по-прежнему мирно паслись лошади Дарио и Эррингтона и стоял мотоцикл Вебстера. Взмыленный осел пасся тут же с седлом на боку.

Что случилось с несчастным нотариусом? Удрал ли он или попал к бандитам? Где иностранцы, где Эстрейхер со своей шайкой? На все эти вопросы не было никакого ответа. Дело становилось загадочным.

Доротея была не из робких. Она была на передовых позициях и привыкла к взрывам, атакам, бомбардировкам и грохоту ураганного огня. Но тут ее нервы дрогнули. Это жуткое молчание, жуткая тишина и сознание, что сейчас на нее нападут, томило ей душу смертельной тоской. Напрасно старалась она овладеть собой, взять себя в руки. Она упорно шла вперед, миновала площадку у старого дуба, тенистую аллею и поднялась к подножию башни Коксэн.

И здесь тишина, жуткая, зловещая. Только листья лепечут, да дышит за обрывом море. У подъемного моста – ни души. Вдруг Доротея припомнила, что конверт с припиской у нее в кармане. Надо его спрятать. Понимая, что за ней следят, она засунула руку в сумочку и, не вынимая руки, смяла конверт в небольшой шарик, вошла под своды башни и бросила его под стенку, в уголок, возле ворот подъемного моста.

Не успела она это сделать, как сзади раздался сильный треск и грохот падающего железа. Это решетка моста, провисевшая двести лет неподвижно на ржавых цепях, сорвалась и упала, заградив ей путь отступления.

Глава 16. Последние пятнадцать секунд

Доротея была заперта во внутреннем дворе башни Коксэн, враги ее победили.

Впрочем, все к лучшему. Ради спасения Монфокона ей надо было ринуться в открытый бой. В глубине под сводами показались двое мужчин. Два револьвера зорко уставились на Доротею.

– Стой, или будем стрелять.

Доротея остановилась. В переодетых матросами бандитах она узнала участников нападения на Мануар-О-Бютт.

– Где мой мальчик? Что вы с ним сделали?

Бандиты подошли к ней вплотную. Один схватил Доротею за руки, другой стал обыскивать.

– Оставьте. Я сам ее обыщу, – раздался голос Эстрейхера, и он вышел из-за выступа стены.

Он был еще в мундире русского солдата, но гораздо больше походил на того Эстрейхера, которого видела Доротея в Роборэе и Мануар-О-Бютте. Исчезла притворная болезненность и робкая запуганность инвалида, и был он, как прежде, надменным, наглым и злым. Доротея только теперь заметила, какой у него уродливый череп с приплюснутым затылком и выпуклой челюстью.

Эстрейхер молчал, наслаждаясь победой. Он долго шагал взад и вперед, заложив руки за спину, и вдруг спросил:

– Есть у тебя оружие?

– Нет!

Эстрейхер махнул рукой. Бандиты исчезли, а он все шагал взад и вперед словно маятник. Доротея всматривалась в его лицо, стараясь найти в нем хоть одну человеческую черточку, хоть что-нибудь порядочное, на что можно было бы положиться. Но в лице Эстрейхера была только грубость, жадность и низкая чувственность. Да, рассчитывать не на что, кроме собственного ума и находчивости. Это и очень мало, и очень много. Ведь тогда, в Мануар-О-Бютте, они тоже стояли лицом к лицу, и победа осталась за ней. Значит, и сегодня не все потеряно. И Доротея храбро приняла бой.

Дерзко и твердо смотрела она в глаза Эстрейхера, встречая его упорный, тяжелый взгляд. Эстрейхер усмехнулся:

– Ух, хороша девчонка! Лакомый кусок, черт возьми. Давай еще раз поцелуемся.

Доротея с отвращением отвернулась. Эстрейхера передернуло. Он подошел ближе.

– Чего ты? Разве я тебе еще противен? Неужто все из-за отца? Брось эти глупости. Отец твой был так плох, что все равно бы умер. И потом – настоящим убийцей был не я, а…

– Оставьте память моего отца… в покое. Но час назад вы убили собственного товарища.

– Вздор, моя милая. Подобных негодяев не жалеют. Он, подлец, хотел меня выдать. Ты это прекрасно угадала. Вообще, ты – мастер отгадывать. Молодец: самое сложное дело распутываешь шутя. Тебя не надуешь. Ты даже угадала насчет Жоффруа. Этот Жоффруа действительно сродни моим предкам. Ловкая бестия: бьешь без промаха, без колебаний. Ты точно видела мои карты. И что меня особенно удивляет, это твое хладнокровие. Ты ведь понимаешь, чего мне хочется?

– Понимаю.

– И ты не валяешься у меня в ногах. Честное слово, я думал, что ты на коленях запросишь пощады. А ты стоишь и еще смотришь на меня вызывающе.

– Совсем не вызывающе. Я просто слушаю.

– Ну ладно, давай сводить счеты, Доротея. Один касается тебя лично. Но об этом после… Другой – относительно бриллиантов. Если бы ты не перехватила конверт, они были бы уже в моих руках. Когда нотариуса поставили к стенке, он сознался, что конверт у тебя. Давай конверт, не то…

– Не то?

– Будет худо Монфокону.

Доротея дрогнула. Ей было противно и больно слышать имя ребенка из уст негодяя. Она понимала, что положение ее безнадежно. В Мануар-О-Бютте их словесная дуэль была только средством выиграть время, потому что ежеминутно могла явиться ожидаемая помощь. А теперь – впереди ничего. Надо только взять себя в руки. Победит тот, у кого крепче нервы, кто дольше сохранит присутствие духа и ловко воспользуется промахом противника.

«Надо тянуть, сколько хватит сил, – думала Доротея, – тянуть не до последней четверти часа, а до последней минуты, до последней четверти минуты».

Смело и прямо взглянула она в глаза Эстрейхеру и повелительно сказала:

– Освободите мальчика, иначе я не желаю продолжать разговора!

– Ого, как важно!

– Важно или нет, я приказываю освободить Монфокона!

– Приказываешь? Это по какому праву?

– По такому, что через несколько минут вас заставят повиноваться.

– Это кто же заставит?

– Мои родственники – Вебстер, Эррингтон и Дарио.

– Вот как. Стыдись, моя милая. Разве можно городить подобную чушь и делать подобные ошибки в расчетах.

И он жестом позвал Доротею за собой. Выйдя из-под свода, Эстрейхер раздвинул плющ и насмешливо поклонился:

– Полюбуйся на своих родственничков.

В полуразрушенной комнате с низким сводчатым потолком лежали связанные иностранцы под охраной бандитов.

– Теперь пойдем дальше. Полюбуйся на дедушку с сынком.

Прошли еще десять шагов, и Эстрейхер снова раздвинул плющ. В такой же сводчатой комнате, но немного потеснее, лежали Деларю и Монфокон. Увидев Доротею, мальчик улыбнулся сквозь слезы, а у Доротеи к горлу подкатился клубок. Но она ничем не показала душевной боли. По лицу ее казалось, что ей все равно, и что это совершенно не касается исхода их беседы.

– Что? – издевался Эстрейхер. – Хорошие у тебя защитники? А что ты скажешь о моих молодцах? Трое стерегут пленных, двое – дорогу. О, я совершенно спокоен. Так-то, Доротея. Сегодня тебе не везет. Напрасно ты их отпустила из башни. Я переловил их у входа, как кроликов. И без синяка, без царапинки. Даже с нотариусом вышло сложнее. Он от страха залез на дерево. Пришлось потратить пулю, чтобы он слез. А мальчишка – сущий ягненок. Одним словом, моя милая, твоя армия капитулировала, и ты можешь рассчитывать только на себя. Сила на моей стороне. У меня – люди, оружие. У тебя – ничего.

– Достаточно того, что есть. Ведь секрет бриллиантов у меня, а не у вас. И вам придется волей-неволей освободить моих друзей и ребенка.

– И за что?

– Я отдам вам приписку маркиза.

Эстрейхер недоверчиво посмотрел на нее, задумался.

– Черт с тобой! Это выгодно. Давай приписку!

– Сначала развяжите пленных.

– Не валяй дурака! Давай!

– Сначала развяжите пленных.

Эстрейхер вышел из себя:

– Не дури! Я здесь хозяин! Давай конверт!

– Не дам!

– Дашь!

– Не дам!

И голос ее зазвучал тверже и решительнее. Эстрейхер в бешенстве рванул ее сумочку.

– Нотариус сказал, что ты ее спрятала в сумочку, где лежала медаль.

Но сумочка оказалась пустой. Эстрейхер пришел в бешенство:

– А… Вот ты как! Хорошо! Я тоже заговорю иначе. Подай мне конверт сию же минуту!

– Я порвала его.

– Врешь! Таких вещей не рвут!

– Я прочла секрет и порвала бумагу. Освободите их, и я скажу секрет.

– Врешь! Все врешь! Подай конверт! Ну, живо! Мне надоело ждать! Давай конверт!

– Не дам!

Он бросился к связанному Монфокону, схватил его, поднял и стал раскачивать, точно собираясь бросить его через пролом с обрыва.

– Конверт! – орал он. – Конверт, не то разобью череп твоей собачонке!

У Доротеи замерло сердце, и в знак согласия она подняла руку.

Эстрейхер положил ребенка и подошел к Доротее.

– Давай!

– Под сводом справа, возле входа… Там скатанная в шарик бумажка. Посмотрите в камнях у стены.

Эстрейхер мигнул одному из помощников. Тот бросился ко входу.

– Давно бы так, – довольно говорил Эстрейхер, вытирая вспотевший лоб. – Давно бы так. Вообще, не советую меня раздражать. Ну что? – бросился он к возвращающемуся бандиту.

– Вот.

– Черт побери! Вот это – победа!

Эстрейхер бережно расправил измятый конверт. Печати целы. Секрет неизвестен еще никому.

– Никто, никто, кроме меня, – сдавленно прошептал Эстрейхер.

Потом распечатал конверт, вынул сложенный вдвое листок, на котором было не более трех-четырех строчек, быстро прочел их и вскрикнул от удивления:

– Вот здорово! Теперь я понимаю, почему никто ничего не нашел. Молодец маркиз. Ловко спрятал.

Он молча зашагал взад и вперед, как бы обдумывая что-то. Потом обернулся к бандитам, караулившим иностранцев.

– Хорошо ли они связаны? Проверьте крепость веревок и ступайте на шхуну. Мы скоро отойдем.

Бандиты переглянулись, замялись.

– Ну, чего вам?

Один кашлянул и сказал:

– А как же клад, драгоценности?

В их тоне сквозило скрытое недоверие и враждебная настороженность. Они боялись оставить Эстрейхера с драгоценностями в момент дележа.

– Какие драгоценности? – взбесился Эстрейхер, но, сдержавшись, продолжал спокойнее: – Что я их, съем, что ли? Вы получите свое, не беспокойтесь. Ваше от вас не уйдет. Марш на шхуну! Да, чуть не забыл… Позовите остальных и бросьте тело фальшивого маркиза в море. И чтобы шито-крыто. Марш!

Он так грозно сверкнул на них глазами, что бандиты не стали спорить. Эстрейхер посмотрел на часы:

– Шесть. В семь мы отойдем. Смотрите, чтобы все было готово. Приберите каюту. У нас будет лишний пассажир.

И, обращаясь к Доротее, спросил:

– А может быть, пассажирка? Как ты думаешь, Доротея? А?

Доротея молчала. Отчаяние заползало ей в душу. Проклятая минута приближалась.

Эстрейхер все еще держал приписку маркиза и конверт. Он вынул зажигалку, высек огонь и сначала поджег конверт, с упоением перечитывая заветные строки.

– Вот чудесная идея. Это куда лучше, чем копаться в земле или долбить камни. Ну и маркиз! На редкость умная башка.

Конверт догорел и рассыпался пеплом. Он свернул приписку в трубочку, зажег ее и театрально закурил сигару. Бумага быстро догорала. Осталась только пленка пепла, готовая разлететься по ветру. Эстрейхер обернулся к пленникам и громко сказал:

– Смотрите, Вебстер, Эррингтон и Дарио. Вот что осталось от секрета. Немного пепла. Дуну – и он развеется по верту. Пффф… Вот и все. Сознайтесь, что я вас здорово одурачил. Вас было трое, а я один. И вы не сумели спасти секрет и сами погубили свою очаровательную кузину. Да-с, вас было трое… Что я говорю, трое, шестеро, потому что в башне вы все были против меня. Стоило вам схватить меня за горло и был бы мне конец. А вместо этого какое поражение. Тем хуже для вас и для нее. Я уйду, а вы останетесь. Вы, вероятно, обратили внимание, каким оригинальным способом завязаны ваши веревки. Когда вам надоест лежать спокойно и вы начнете вырываться – от каждого вашего усилия будут затягиваться петли на ваших шеях. Как видите, я любезно предоставляю вам чудесный способ самоубийства. А теперь, кузиночка, прощайся со своими глупыми кузенами – и идем. Я готов на все, чтобы добиться твоего согласия.

Доротея понимала, что сопротивление бесполезно, и молча пошла за Эстрейхером. В ста шагах, между развалинами двух стен, уцелела поросшая мхами каменная скамейка.

– Садись, – сказал Эстрейхер. – Здесь нам никто не помешает.

Но Доротея не села, а, скрестив руки, молча и неустрашимо смотрела на Эстрейхера.

– Не хочешь – как угодно. Дело твое. – И, усевшись сам, заговорил не сразу: – Третий раз говорим мы с тобой по душам. В первый раз, в Роборэе, ты отказала мне, притворившись оскорбленной. Но меня, моя милая, не проведешь. Я прекрасно понял твою игру: ты хотела одна завладеть всем богатством. Я стоял поперек твоей дороги и ты постаралась меня устранить. И ты сделала это очень ловко и хитро. Потом ты догадалась, что путеводные нити в Мануар-О-Бютте. Ты бросилась туда, вскружила голову Дювернуа и овладела медалью. Я все время следил за тобой и восхищался твоей работой. Ошиблась ты только в одном. Ты забыла про меня, своего соперника. И от этого проиграла. Теперь четыре красных бриллианта Голконды в моих руках. Я буду богат, так богат, что смогу позволить себе роскошь честной жизни. И вот перед началом честной жизни я снова встретился с тобой и, как тогда, спрашиваю: хочешь ли ты быть той пассажиркой, о которой я предупредил команду? Скажи только слово: да или нет?

Доротея презрительно усмехнулась… И эта улыбка была красноречивее ответа.

– Молчишь… Ну ладно: значит, будем действовать иначе. Не хочешь добром – захочешь силой.

Угроза мало помогала; Доротея не дрогнула.

– Ты удивительно спокойна. Неужто ты не отдаешь себе отчета в обстановке?

– Отдаю, и совершенно точный.

– Нет, не отдаешь. Жизнь и смерть твоих друзей и мальчишки в моих руках. Одно слово – и они погибнут. А между тем ты можешь их спасти.

– Не собираюсь. Их спасут другие. А вас не спасет уж никто.

– Как так?

– Очень просто. Узнав о похищении Монфокона, я послала мальчиков в Рош-Перьяк за помощью. Скоро придут крестьяне и полиция.

– Ой, как страшно! Пока дойдут до Рош-Перьяка, да пока они соберутся да двинутся сюда – я буду за пределами их досягаемости.

– Поверьте, что они недалеко.

– Опоздала, голубушка. Будь у меня хоть тень сомнения – я приказал бы отнести тебя в шхуну.

– Кому? Вашим людям? Не надейтесь на их помощь. Они вам очень мало доверяют.

– Зато боятся и повинуются слепо. Но бросим пустую болтовню. Слушай, Доротея. С первой встречи меня захватило. Я всегда презирал женщин и мало к ним привязывался. Но к тебе меня тянет, и ты можешь меня, что называется, скрутить. Ты редкий тип, Доротея: танцовщица, княжна, воровка, акробатка. Видел я тебя во всех видах и во всех видах… любил. Нет, не любил, но и не ненавидел. Зажгла ты во мне страшный огонь, и я должен потушить его, должен.

Он подошел к ней, положил ей руки на плечи.

– Перестань смеяться. Дай мне губы свои. Об них я затушу огонь, а потом уйду, оставлю тебя, если так захочешь. Но только потом, Доротея. Понимаешь, потом.

Он обнимал ее все крепче, все ниже наклонялся к ней лицом. Доротея откидывалась назад, отступала, но скоро оказалась припертой к стене. А он шептал, задыхаясь от страсти:

– В твоих глазах испуг. Ах, как приятно это видеть. У тебя чудесные глаза, Доротея. Как они потемнели от страха. О, это сладкая награда за борьбу. Твои губы дрогнули. От страха? Да, от страха. А мои дрожат от желания. Я люблю тебя, люблю… И всегда буду любить. И ты будешь только моей.

Доротея напрягла все силы и стала отчаянно вырываться.

– А… Так-то… Ну, нет, моя милая, упрямство тебе не поможет. Дай губы, дай, или я отомщу Монфокону. Отдайся мне, перестань сопротивляться, иначе увидишь мозги своего капитана.

Доротея изнемогала. Отчаяние захлестывало душу. Конец. Не смерть, но хуже смерти.

И в эту жуткую, ужасную минуту, Доротея заметила на гребне стены что-то длинное, узкое, похожее на палку. Кто-то подталкивал странный предмет, как бы желая привлечь ее внимание. Ах, да это Кантэн. Он взял ружье старушки Амуру. Ружье старое, ржавое и не стреляет, но напугать им все же можно. Достаточно и этого. Эстрейхер слишком рано празднует победу.

И вместо отчаяния лицо Доротеи озарилось такой дерзкой и сильной уверенностью, что Эстрейхер невольно опустил руки, и вдруг Доротея расхохоталась своим звонким серебристым смехом. Эстрейхера точно окатили ушатом холодной воды.

– Опять! Чего ты смеешься?

– Да потому же, что и тогда. Для вас спасения нет.

– Черт побери! Ты, кажется, рехнулась, как Жюльетта Азир.

– Нет, я не сошла с ума. Но все повторяется, как в Мануар-О-Бютте. Там Рауль и мальчики спасли меня вместе с полицией, когда вы праздновали победу. Помните, как над стеной показалось ружье. Так и теперь: вы снова под прицелом.

Эстрейхер смотрел на нее с растерянным недоумением. И вдруг спокойно и властно она приказала:

– Оглянись, подлец! Посмотри на ружье! Тебя держат на мушке. Одно мое слово – и ты будешь расстрелян.

Это была последняя четверть минуты. Эстрейхер оглянулся и увидел дуло ружья.

– Руки вверх, – крикнула Доротея, – или тебя уложат, как собаку!

И, воспользовавшись его растерянностью, выхватила торчащий из его кармана револьвер, прицелилась в лоб Эстрейхера и презрительно прошипела:

– Идиот! Я говорила, что спасения нет.

Глава 17. Сбывшееся гадание

Все это продолжалось не больше минуты, но за это время они поменялись ролями. Поражение превратилось в победу. Доротея понимала, что победа ненадежна и снова может стать поражением, и думала только о том, как бы не выпустить его до освобождения трех иностранцев.

Уверенно и твердо, точно командуя целым отрядом, Доротея распорядилась:

– Ружья на прицел! Стрелять при первом движении! Остальные пусть освободят пленных. Они в башне, направо от входа.

Остальные были Кастор и Поллукс. Кантэн остался на стене. Он резонно решил остаться в амбразуре стены, наставляя на бандита ржавое ружье образца 1870 года.

«Идут… Ищут… Вошли…» – мысленно высчитывала Доротея.

Она видела, что поза Эстрейхера теряет напряженность. Он внимательно вглядывался в направленное на него ружье, прислушиваясь к топоту детских ножек, мало похожему на грузные шаги крестьян. Доротея понимала, что только револьвер удерживает его и что он уйдет до появления иностранцев. Эстрейхер колебался и вдруг, решившись, опустил руки.

– Не надуешь. Это твои мальчишки, а ружье – лишь старое ржавое полено. Меня на этом не проведешь.

– Буду стрелять.

– Такие, как ты, не убивают. Ты бы стреляла, защищаясь, но сейчас тебе нечего защищаться. А притом, что ты выиграешь, если меня посадят в тюрьму. Бриллиантов ты все равно не найдешь. Скорее у меня вырвут язык или спекут на медленном огне, чем я выдам такую тайну. Бриллианты мои, и я их достану, когда мне захочется.

– Один шаг – и я выстрелю.

– Может быть, ты бы и выстрелила, если бы это было выгодно. А так – нет. Ну, до свиданья. Я ухожу. – Эстрейхер прислушался. – Слышишь, как орут твои мальчишки. Они отыскали Вебстера с компанией. Пока их развяжут, я буду далеко. Прощай. Вернее – до свидания: мы еще увидимся.

– О нет!

– Увидимся. И последнее слово будет за мной. Сначала бриллианты, потом любовь.

– Не достанутся вам бриллианты. Если бы я в этом хоть мгновение сомневалась, я никогда не выпустила бы вас живым.

– Это почему же?

– Скоро узнаете.

Эстрейхер хотел еще что-то сказать, но, так как голоса приближались, сорвался с места и побежал, пригибаясь к кустарникам. Доротея бросилась за ним и прицелилась, решившись стрелять, но через секунду опустила револьвер.

– Нет, не могу, не могу. Да и к чему! Все равно возмездие близко…

И она бросилась навстречу друзьям. Вебстера развязали первым, и он первым подошел к ней.

– Где он?

– Удрал.

– Как! У вас револьвер и вы его выпустили?

Подбежали Дарио и Эррингтон и тоже пришли в ужас.

– Неужели удрал? Не может быть! В какую сторону?

Вебстер взял у Доротеи револьвер.

– Понимаю. Вы не смогли убить его, да?

– Не смогла.

– Такого каналью, убийцу! Ну ладно, мы сами с ним расправимся.

Но Доротея загородила дорогу.

– Стойте: он не один. Там пять или шесть вооруженных бандитов.

– Ну так что, – спорил американец, – в револьвере как раз семь патронов.

– Бога ради… Не надо, – умоляла Доротея, понимая, что перевес на стороне бандитов. – Останьтесь. И теперь все равно уже поздно и шхуна уже отошла.

– Посмотрим.

И трое молодых людей бросились в погоню. Она хотела их догнать, но Монфокон со слезами вцепился ей в юбку. Ноги мальчика еще были спутаны веревкой. Он спотыкался и в ужасе лепетал:

– Доротея, не уходи!.. Доротея, я боюсь! Доротея!

Увидев милого капитана, она забыла обо всем на свете, взяла его на руки и стала утешать.

– Милый мой, маленький, не надо плакать: все кончено. Этот гадкий Эстрейхер больше не придет. Ты поблагодарил Кантэна, Кастора и Поллукса? Что бы с нами было, если б не они.

Доротея нежно расцеловала мальчиков. В первый раз досталась такая радость Кантэну.

– Ты только подумай, что бы с нами было, Монфокон, и какой ловкий фокус придумал Кантэн. Он прямо гений. Давай расцелуем его за это. Ну, расскажите, как вы нас нашли? Я заметила, что Кантэн бросал по дороге ветки и насыпал кучки камешков, но почему вы свернули к морю, а не прямо пошли на полуостров?

Радостный и счастливый от неожиданных похвал и поцелуев, Кантэн стал объяснять:

– Видишь ли, мы нашли на берегу лодку и спустили ее в воду. Нам было очень трудно грести, но мы все-таки доплыли и высадились через час недалеко от башни. Сначала мы не знали, куда идти, но вдруг Кастор услышал разговор: мы тихонько подкрались, узнали Эстрейхера и поняли, в чем дело.

– Ах, ты мой умник! Да и все вы умники, милые дети.

И новые поцелуи посыпались на щеки Кантэна, на лбы Кастора и Поллукса и на головку Монфокона.

– А нотариус! Где господин Деларю? – вскочила вдруг Доротея.

Бросились к башне. Нотариус лежал за кустами за высокой травой, и мальчики его не заметили. Доротея наклонилась к старику.

– Кантэн, помоги мне распутать веревки… Господи, да он в обмороке. Господин Деларю, очнитесь, это мы… Очнитесь же, или мы уйдем.

– Нет-нет, – сразу очнулся нотариус. – Вы не имеете права. Враги…

– Их больше нет, они удрали.

– Но они могут вернуться. О, какие это негодяи. Посмотрите! Их атаман прострелил мне шляпу. Осел сбросил меня возле самых стен, и я влез на дерево. А они стали стрелять и попали в шляпу.

– Но пуля вас не задела?

– Нет, но в груди что-то болит. Я, кажется, контужен.

Доротея усмехнулась.

– Ну, это пустяки. Завтра все пройдет. Кантэн и Монфокон, разотрите месье Деларю и помогите ему встать.

Нелепая погоня за Эстрейхером сильно беспокоила Доротею. Она пошла разыскивать иностранцев. К счастью, они заблудились в лабиринте тропинок и скал и кружились на месте, напрасно отыскивая берег, где причалила шхуна Эстрейхера.

Зато Доротея сразу взяла правильное направление. Из сети мелких тропинок она выбрала самую протоптанную и повела по ней иностранцев. До них долетали крики и ругань, но никого не было видно. Вдруг тропинка круто свернула в сторону и уперлась в отвесную скалу, по которой убегали наверх крутые ступеньки. Ловкий и подвижный итальянец первым вскарабкался на скалу и радостно крикнул:

– Вот они, негодяи. Здесь, внизу. Не понимаю, что они делают.

За ним вскарабкался Вебстер с револьвером.

– Да, да, вот они. Бегите вон туда. Мы подойдем к ним вплотную.

И Вебстер указал на высокий мыс, поднимавшийся над песчаным пляжем.

– Ни с места! Нагнитесь! – отрывисто приказала Доротея и первая припала к земле.

В полутораста метрах от них стояла большая рыбачья шхуна, на борту которой толпились человек шесть мужчин и растрепанная, резко жестикулирующая женщина. Они заметили Доротею и иностранцев.

Один из матросов выстрелил. Пуля чмокнулась в скалу, осыпав Эррингтона осколками гранита.

– Ни с места или буду стрелять! – крикнул матрос, снова прицеливаясь.

Доротея едва оттащила своих спутников.

– Куда вы мчитесь? Ну, добежите до обрыва. А дальше что? Не будете же вы прыгать с сорокаметровой высоты.

– Спустимся вниз и обойдем скалу, – предложил Дарио.

– Не смейте. Это сумасшествие.

Вебстер возмутился:

– Почему? У меня револьвер.

– А у них – ружья. И все равно поздно. Драма разыгрывается и без нас.

– Какая драма?

– Посмотрите.

Доротея одним взглядом разгадала, в чем дело. Да, они были только зрителями жуткой драмы, в которую не могли вмешаться.

В маленькой зеркальной бухточке у самого берега стояла на якоре шхуна, на борту которой виднелась фигура связанного человека, окруженная пятью мужчинами. Растрепанная женщина бешено наскакивала на лежавшего, осыпала его отборными ругательствами, порою долетавшими до спутников Доротеи, и грозила ему кулаками.

– Вор! Подлец! Не хочешь сказать, отказываешься! Ну подожди!

Она обернулась к матросам, сказала им что-то. Те рассыпались по шхуне, точно все их движения были заранее отрепетированы, и стали по местам. На шею лежавшего набросили петлю, перекинули ее через рею, и за конец взялись двое дюжих молодцов. Веревка натянулась как струна. Фигура лежавшего приподнялась, несколько секунд простояла прямо, точно вырезанный из картона паяц, потом плавно взмыла на воздух и закачалась над густой синевой океана.

– Эстрейхер! – вскрикнул кто-то из иностранцев.

В мозгу Доротеи молнией сверкнуло то, что предсказала она ему при первой встрече у Шаньи.

– Да, это Эстрейхер.

– Чего они напали на него?

– Они требуют от него бриллиантов.

– Но он их еще не нашел!

– Вот этого они не знают. Я знала, что так случится. Когда Эстрейхер приказал им идти на шхуну, я заметила, как они переглянулись и какое зверское выражение сверкнуло у них в глазах. Я поняла, что они готовят ему ловушку.

Эстрейхера то спускали на палубу, то снова подвешивали. Женщина наскакивала на него, яростно ругаясь и потрясая кулаками.

– Будешь ты отвечать или нет? Где клад? Что ты с ним сделал?

Вебстер не выдержал:

– Это немыслимо… Какая гнусность. Надо их остановить.

– Как? Вы только что собирались пристрелить его, как собаку, а теперь собираетесь спасать.

Вебстер сам не знал, чего он хочет. Ни он, ни его друзья не могли равнодушно смотреть на такое душераздирающее зрелище. Заметив, что матрос бросил ружье, Вебстер стал сползать по обрыву, цепляясь за расселины и колючие кустарники. За ним полезли Дарио и Эррингтон.

Но спасти его не удалось. Бандиты не пожелали вступать в перестрелку и подняли якорь. Пока иностранцы спустились на пляж, шхуна развернула паруса и быстро пошла в море.

Вебстер напрасно пострелял все семь патронов. Он был взбешен и накинулся на Доротею:

– Это вы во всем виноваты! Зачем вы нас удержали? Целая стая подлецов ускользнула у нас из-под носа.

– Не понимаю, что вам нужно. Разве душа их шайки, атаман, уже не наказан. Погодите, в открытом море они его прежде всего обыщут и, не найдя бриллиантов, бросят в море вместе с трупом маркиза. Потому что никакая пытка не вырвет у него секрета.

– И вам достаточно одного Эстрейхера?

– Да.

– За что вы его ненавидите?

– Он убил моего отца.

Все вздрогнули и замолчали. Потом Дарио нерешительно спросил:

– А как же остальные?

– Пускай их вешают другие. Так будет лучше и для нас. Если бы их арестовали – пошли бы допросы, расспросы, потом суд. Газеты подняли бы шум. Разве все это приятно! Недаром маркиз Богреваль советовал нам уладить дело без посторонних.

– Да… – вздохнул Эррингтон, – дело, действительно, улажено, но и секрет бриллиантов потерян.

Далеко в океане белели паруса шхуны, быстро идущей на север…

К вечеру Дарио и Эррингтон отвезли нотариуса на постоялый двор, поручили его попечению мадам Амуру, посоветовав ей держать язык за зубами, а сами запрягли лошадей в фургон и отправились обратно на полуостров. Кантэн вел Кривую Ворону под уздцы, важно указывая дорогу.

Молодые люди переночевали в башне Коксэн, а Доротея с детьми в фургоне. Рано утром Вебстер умчался куда-то на мотоцикле и вернулся только к полудню.

– Я был в аббатстве Сарзо, – объяснил он удивленной компании, – и купил у монахов развалины Рош-Перьяк и весь полуостров.

– Боже мой, – всплеснула руками Доротея, – неужели вы думаете доживать в них свой век?

– Нет, но мы хотим спокойно продолжать поиски, а для этого приятно чувствовать себя дома.

– Послушайте, Вебстер, вы, кажется, богатый человек. Неужели вас так интересуют эти бриллианты и вам так хочется их отыскать?

– Я хочу выполнить до конца завещание маркиза. Если они существуют, надо, чтобы они достались нам, а не случайному человеку, не имеющему на них никакого права. Вы, конечно, поможете нам?

– Нет.

– Как! Почему?

– Потому что я добилась своего: преступник наказан!

– Но вы, по крайней мере, останетесь с нами на несколько дней.

– Хорошо, я согласна. И мне, и детям нужен отдых, но утром двадцать четвертого мы должны уехать. На это число я назначаю нам общий отъезд.

– Почему общий?

– Потому, что и вы поедете с нами.

– Куда?

– В Вандею. Там есть старинная помещичья усадьба, куда в конце июля съедутся все потомки маркиза Богреваль. Я хочу познакомить вас с ними. Их, собственно, двое: граф де Шаньи-Роборэй и барон Дювернуа. Затем вы сможете сюда вернуться и копаться сколько душе угодно.

– А вы? Разве не вернетесь?

– Нет.

– Тогда я продам Рош-Перьяк.

Наступили чудесные дни, полные неведомого очарования. Все утро молодые люди посвящали раскопкам, но так как Доротея не принимала в них участия, рвение непрошеных археологов скоро остыло. Завтракали и обедали возле фургона, под колоссальным дубом в четыре человеческих обхвата, от которого начиналась аллея. Веселая болтовня, шутки, игры, ясная погода, морской воздух и общество красивой остроумной девушки так нравилось иностранцам, что дни летели незаметно, и компания часто засиживалась почти до рассвета. Никто не нарушал их покоя. Да если бы туристам и взбрело в голову осматривать развалины, их напугала бы дощечка, прибитая к дубу: «Частное владение. Вход воспрещается. Волчьи ямы и злые собаки».

Мальчики подружились с молодыми людьми. Вместе купались, играли, шутили и все семеро приходили в восторг при имени Доротеи. Доротея казалась им каким-то волшебным существом, которому все поклонялись. Доротея подробно рассказала им свою жизнь, как росла, как служила сиделкой, как скиталась по ярмаркам и базарам, как встретилась с Эстрейхером и какую борьбу пришлось ей выдержать с ним. Они не сомневались в правдивости ее рассказов, но им казалось очень странным, что княжна д’Аргонь фигурирует в роли танцовщицы на канате, странным и очаровательным. Иными словами, молодые люди влюбились.

Пылкий итальянец объяснился первым:

– Мои сестры будут счастливы назвать вас своей сестрой.

Это было на четвертый день их знакомства. На пятый день Эррингтон заговорил о своей матери, о домашнем уюте и о том, что мать его была бы очень счастлива иметь такую дочь, как Доротея. На шестой день настала очередь Вебстера, а на седьмой все они смотрели друг на друга волком и на следующее утро потребовали от Доротеи прямого ответа, к кому из них влечет ее душа.

Доротея весело расхохоталась:

– Неужто к одному из вас? Представьте себе, что у меня есть еще полдюжины кузенов и добрая сотня знакомых, готовых вступить в состязание с вами.

На девятый день ей пришлось вынести настоящую атаку, и, чтобы прекратить споры, она согласилась сделать выбор.

– Когда же? – настаивали иностранцы.

– Первого августа.

– Честное слово?

– Конечно.

После этой беседы поиски бриллиантов окончательно прекратились. Эррингтон вполне согласился с Монфоконом, что Доротея – самое лучшее сокровище на свете и лучшего наследства Богреваля нет и не может быть.

Утром двадцать четвертого июля Доротея приказала сниматься. Прощаясь с Рош-Перьяком, прощались они и с надеждой найти сокровище.

– Это потому, что вы не захотели нам помочь, – уверял Дарио. – Вы одна способны найти этот клад, за которым охотятся целых два века.

Но Доротея беззаботно рассмеялась и замахала руками:

– Забудьте о бриллиантах, милый друг.

Напрасно умоляли они Доротею сесть в поезд и отправить фургон багажом. Доротея стояла на своем, и им пришлось ехать с «Цирком Доротеи» и на каждой остановке присутствовать на представлении. Ловкость Доротеи привела их в восторг, и они не сводили с нее восхищенных взглядов. Правда, репертуар Доротеи был неисчерпаем: Доротея на Кривой Вороне, Доротея в партере, Доротея на канате, Доротея танцовщица, Доротея, беседующая с публикой.

В Нанте остановились на три дня. Доротея хотела повидаться с нотариусом. Несчастный Деларю уже оправился от путешествия в Рош-Перьяк. Он очень приветливо встретил Доротею, познакомил ее с семьей и пригласил позавтракать.

Тридцать первого июля рано снялись со стоянки. День был жаркий и душный, и путники с трудом добрались до Мануар-О-Бютта. Оставив фургон за воротами, Доротея быстро направилась к дому.

В усадьбе было тихо и пустынно. Должно быть, все ушли в поля. И только из открытых окон дома доносился громкий спор. По простонародному говору и сварливому тону Доротея узнала ростовщика Вуарена.

– Извольте уплатить! – выкрикивал он, стуча по столу кулаками. – По продажной, совершенной вашим дедом, вы обязаны уплатить мне триста тысяч франков наличными или билетами государственных займов по курсу. Срок сегодня, в пять часов пополудни. Сейчас без четверти пять, а денег я не вижу. Но знайте, в случае неуплаты – имение мое!

Рауль и граф Октав де Шаньи напрасно пробовали его успокоить и просить дать отсрочку.

– Никаких отсрочек! – орал Вуарен. – Деньги на стол! Уже четыре часа сорок восемь минут.

Вебстер тихонько дернул за рукав Доротею:

– Кто этот Рауль? Это наш кузен?

– Да, молодой барон Дювернуа.

– А кто другой?

– Ростовщик, у которого заложено имение.

– Предложите ему мой чек.

– Он не возьмет чека.

– Почему?

– Потому что он всю жизнь мечтает об этом имении.

– Ах, подлец! Разве можно допустить подобную гадость?

– Спасибо, милый Вебстер, большое спасибо. Но наш приезд ровно за четверть часа до срока – не простое совпадение.

Она быстро взбежала по ступенькам террасы и вошла в комнату. Рауль и Шаньи встретили ее изумленно-радостными восклицаниями. Рауль побледнел от счастья.

На шум появилась мадам де Шаньи и горячо расцеловала Доротею.

А за столом сидел Вуарен, разложив бумаги и портфели. Рядом сидели приведенные им понятые и с нетерпением следили за движением минутной стрелки на часах.

– Пять! – воскликнул он победоносно.

– Ошибаетесь, – отозвалась Доротея. – Ваши часы спешат на целых три минуты: потрудитесь взглянуть на башенные часы.

– Это не меняет положения.

– Наоборот: трех минут вполне достаточно, чтобы уплатить вам ваш глупый долг и попросить вас оставить нас в покое.

Доротея быстро расстегнула пальто и вытащила из внутреннего кармана объемистую пачку тысячефранковых билетов.

– Получайте и проверьте. Нет, нет, пожалуйста, не здесь. Вы будете долго возиться, а нам хочется поскорее покончить. Пожалуйте в соседнюю комнату или на террасу.

И, тихонько подталкивая, выпроводила ростовщика за порог.

– Извините, пожалуйста, но у нас совершенно исключительные причины. Встреча родственников ровно через двести лет. Надеюсь, вы на меня не обижены. Отошлите расписку нотариусу Деларю в Нант. Ах, вот начинают бить часы: ровно пять часов и долг уплачен. До свидания, всего наилучшего.

Глава 18. Богатство в твердости души

Рауль, казалось, был обижен.

– Нет, это ужасно, это невозможно, – нервно повторял он. – Вы должны были меня предупредить.

– О чем?

– Об уплате моего долга.

– Не сердитесь на меня, – просила Доротея. – Мне так хотелось выставить этого наглеца. Теперь мы все обдумаем спокойно. Или, знаете что: отложим все дела на завтра, а пока… Одним словом, я приехала к вам не одна. Позвольте-ка вас познакомить: наш общий кузен Джордж Эррингтон из Лондона. Такой же кузен Марко Дарио из Генуи и Арчибальд Вебстер из Филадельфии. Я знала, что мадам де Шаньи будет здесь с мужем, и мне захотелось собрать в этот день всех потомков маркиза. Знакомьтесь… Мы должны так много рассказать друг другу. Я снова столкнулась с Эстрейхером. Помните мое предсказание? Оно исполнилось – Эстрейхер повешен. А вашего дедушку, Рауль, я встретила вместе с Жюльеттой Азир далеко-далеко отсюда. Впрочем, зачем я болтаю. Надо прежде всего хорошенько всех познакомить. Только предупреждаю вас, что без вина знакомство плохо клеится.

Доротея быстро распахнула буфет, достала бутылку портвейна и вазу бисквитов, отрывочно рассказывая свои приключения в Рош-Перьяке. У графини вытянулось лицо.

– Значит, бриллианты безнадежно потеряны?

– Спросите кузенов, они их искали, не жалея сил.

Но кузены были заняты своими мыслями: их мучила новая загадка. Они мялись, переглядывались и, наконец, заговорил Эррингтон:

– Не сочтите это неделикатностью, Доротея, но нам непонятно… Вы позвольте сказать откровенно?

– Ну, конечно, Эррингтон.

– Эти триста тысяч франков…

– Вас удивляет, откуда они взялись?

– Вот именно.

Доротея шаловливо наклонилась к уху англичанина и прошептала:

– Это все мои сбережения, добытые в поте лица.

– Вы шутите.

– Не верите… Ну хорошо, я буду откровенна… – И, наклонившись к другому уху, прошептала с плутоватой улыбкой: – Я их украла.

– О кузина!.. Так не шутят.

– Неужто не верите? Откуда же им взяться? Конечно, украла.

– А я и мои друзья решили, что вы их нашли.

– Где?

– На развалинах Перьяка.

Доротея захлопала в ладоши.

– Браво! Вы угадали! Я их нашла в песке, под дубом. Наш сиятельный предок устроил банк под корнями и положил их туда на проценты. Закопал деньги в восемнадцатом веке, а я нашла билеты выпуска двадцатого года.

– Перестаньте шутить, Доротея, – вмешался Дарио. – Скажите прямо: найдены бриллианты или нет?

– Почему вы об этом спрашиваете, раз давно решили, что дело гиблое?

– Потому, что у вас откуда-то появились огромные деньги. Вы могли их выручить от продажи одного из бриллиантов. Это во-первых, а во-вторых, мне всегда казалось странным, что, потратив такую бездну энергии, вы вдруг сложили руки и не захотели нам помочь.

Доротея лукаво посмеивалась.

– Значит, вы полагаете, что я могла найти бриллианты, не разыскивая их?

– Вы можете все, – развел руками Вебстер.

– О да, – продолжала графиня. – И я уверена, что вы их нашли.

Доротея молча улыбнулась.

– Правда, нашли? – повторила графиня.

– Да, – сказала наконец Доротея.

– Где? Когда? – воскликнул Эррингтон. – Ведь вы все время проводили с нами.

– О, вы не могли мне помешать. Еще гостя в Роборэе, я поняла, где спрятано сокровище.

– Каким образом?

– Благодаря девизу!

– Нашему девизу?

– Да. Это так просто, что я удивлялась слепоте всех искавших клад и наивности маркиза Богреваль. Но оказалось, что у маркиза был правильный расчет. В словах девиза – прямое указание на тайник. Девиз проставлен им повсюду: и на башенных часах, и на медалях, и на печатях конверта. И несмотря на это, сокровище было прекрасно спрятано.

– Но если вы сразу разгадали тайну, почему же сразу не достали сокровище?

– Потому что в девизе сказано, в чем спрятано сокровище, но не указано место. О месте я узнала по медали. А попав в Рош-Перьяк, я через три часа нашла тайник маркиза.

Марко Дарио был сбит с толку и несколько раз повторил про себя:

– In robore Fortuna…

Все про себя повторяли те же три слова, точно волшебное заклинание.

– Ну-ка, – подзадоривала их Доротея. – Все вы знаете латынь. Попробуйте перевести эту фразу.

– Фортуна – значит богатство, – ответил Дарио.

– Да, но речь шла не о богатстве, а о бриллиантах. Значит, можно перевести так: «Бриллианты в…» Ну, что же вы молчите?

– In robore – в твердости духа, – смеясь, перевел Эррингтон.

– В крепости, в силе, в стойкости, – подсказывал Вебстер.

– А еще? Ну-ка, поднатужьтесь. Здесь творительный падеж. Вы его производите от слова robor, а нельзя ли его произвести от другого слова? Не помните? Ну так вот: я очень плохо помню латынь, но когда я прочла девиз, то сразу вспомнила, что это творительный падеж от двух слов: robor и robus, то есть дуб. Значит, девиз означает, что бриллианты спрятаны в дубе. Где растет этот дуб, написано на медалях – в замке Рош-Перьяк. Вот почему я привела вас двенадцатого июля к дубу. Видите, как это просто. Потом я внимательно осмотрела его кору и увидела на высоте полутора метров шрам от старого надреза коры. Я и решила, что это тайник маркиза. И в первую же ночь, когда вы спали в башне, мы с Кантэном взялись за работу. В темноте это было трудновато, но мы упорно пилили и резали, пока не наткнулись на что-то твердое. Тогда мы расширили отверстие, просунули руку и вытащили четыре ядрышка с орех величиной. Сверху они обросли грязью, но мы их отмыли, оттерли, и бриллианты засияли как кровавые звезды. Три бриллианта со мной. Вот они. А четвертый в залоге у нотариуса Деларю в Нанте. Он согласился дать мне под него триста тысяч, хотя долго раздумывал и даже вызвал ювелиров-экспертов для оценки.

С этими словами Доротея протянула иностранцам три великолепных бриллианта. Камни были необычайной величины, яркой чистой воды и по-старинному граненные двойной гранью.

Молодые люди смутились. Двести лет назад умер странный мечтатель, крепко веривший в свое воскресение. Он спрятал свои сокровища в дуб, под которым часто любил отдыхать. Двести лет лежали они в древесине, и мудрая природа каждый год выращивала над ними новые слои. И стены их тесной темницы с каждым годом становились все толще и толще. Двести лет проходили люди мимо сказочного богатства, не подозревая о его существовании, и искали его, веря смутной легенде. И вот Доротея раскрыла загадку и добралась до крохотного тайника и дарит им то, что их предок вывез когда-то из сказочной Индии.

– Что же вы их не берете? – спросила Доротея. – Потомки трех сыновей маркиза стали иностранцами. Это их часть. А французы, потомки четвертого сына, разделят между собою четвертый бриллиант.

– Какие потомки? – спросил де Шаньи.

– Я говорю о нас, французах: о вас, Рауле и себе. Каждый бриллиант стоит, по словам ювелиров, по два-три миллиона. А права у нас равные.

– Что касается меня, то они равны нулю, – ответил граф.

– Почему? Разве вы забыли договор с моим отцом и отцом Рауля?

– Он потерял свою силу за давностью, – вмешался Рауль Дювернуа. – Я не возьму ничего. В завещании прямо сказано, кто имеет право на наследство. Нельзя его истолковывать произвольно. Четыре бриллианта – четыре медали, и кроме трех иностранцев-кузенов вы одна имеете право на бриллиант.

– Имею право, но наравне с вами, Рауль. Мы вместе боролись с Эстрейхером, мы – прямые потомки маркиза, поэтому у вашего дедушки и была медаль.

– Его медаль была пустой болванкой.

– Откуда вы знаете? Вы никогда ее не видели в глаза.

– Видел и держал в руках.

– Вы говорите про диск, который я вытащила из воды? Это была приманка для Эстрейхера.

– О нет, я говорю о другом. После путешествия дедушки в Перьяк, я как-то застал его в аллее сада. Он сидел совершенно один и со слезами рассматривал что-то. Я подошел, и он показал мне, что его огорчает. Это была медаль, как ваша, но с той разницей, что с обеих сторон по рисунку проходили крестообразные черты, как бы зачеркивающие надпись. Я думаю, что это был либо модельный экземпляр чеканки, либо просто подделка.

Доротея была поражена, но с деланым равнодушием спросила:

– Ах, вот как. Значит, вы ее видели.

Потом подошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу и молча простояла несколько мгновений. Теперь только поняла она все. Фальшивая медаль принадлежала Жану д’Аргонь, потом ее украл Эстрейхер, и она попала к отцу Рауля, а после его смерти досталась старому барону. Между тем у старого барона была настоящая медаль, о которой он не говорил ни сыну, ни внуку. Эта медаль хранилась в ошейнике Голиафа, а фальшивую он приберегал на всякий случай и отдал на сохранение Жюльетте Азир, боясь неприятностей, если бы возникло дело об убийстве д’Аргоня. Когда настоящая медаль пропала, несчастный старик попробовал пустить в ход фальшивую.

Все это молнией мелькало в мозгу Доротеи. Считая медаль своей, она спокойно взяла ее из ошейника собаки и этим лишила Рауля права на наследство. А теперь, предлагая милостыню сыну человека, участвовавшего в убийстве ее отца, она не делала великодушного жеста, а только возвращала ему часть украденного.

Доротея не знала, как исправить свой грех. Действовать надо очень осторожно, чтобы в чуткой душе Рауля не мелькнула тень подозрения, порочащего память его отца. С трудом овладела она собой, вытерла заплаканные глаза и, отойдя от окна, улыбалась и непринужденно болтала, как будто ничего и не случилось.

– Отложим все дела на завтра, – сказала она весело, – сегодня надо отпраздновать нашу встречу. Рауль, почему вы не зовете нас к столу? Пора обедать! А где мои мальчуганы?

Никто не подозревал, что творится в душе Доротеи. Она выбежала на террасу и позвала мальчиков, радостно бросившихся на ее зов. Графиня расцеловала Монфокона, а Кантэн церемонно приложился к ее пальчикам. И все заметили, что носы Кастора и Поллукса распухли от недавней драки.

За обедом подали шампанское. Весь вечер Доротея была необычайно оживленной и интересной. Вебстер торжественно напомнил ей, что завтра первое августа и что она обещала дать им решительный ответ.

– Я не отказываюсь, – улыбнулась Доротея.

– А Рауль? Он тоже выставил свою кандидатуру? – допрашивал неугомонный янки.

– Конечно. Но так как выберу я одного, то позвольте мне по этому случаю расцеловать вас всех сегодня.

И она нежно расцеловала всех четырех претендентов, а за ними – графа, графиню и мальчуганов.

Разошлись далеко за полночь.

Рано утром сошлись в столовой трое иностранцев, супруги Шаньи и хозяин дома. Подали завтрак. Все уселись за стол. Вдруг вошел работник и подал Раулю письмо.

Рауль быстро прочитал его и грустно промолвил:

– От Доротеи… Она ушла, уехала… Как тогда в Роборэе. – Потом взял письмо и громко прочел:

– «Дорогой Рауль!

Мне хочется рассказать вам то, что я узнала лишь вчера, столкнувшись с несколькими неожиданными для меня фактами. Умоляю вас, поверьте им беспрекословно.

Двенадцатого июля под башенными часами замка Рош-Перьяк я нечаянно заняла ваше место. Золотая медаль, которую я считала отцовской, принадлежала вам. Это – не предположение, а несомненный факт. Я уверена в этом так же твердо, как в том, что я живу. Доказывать этот факт я не стану по очень важным причинам, но я хочу, чтобы вы поверили мне и успокоили вашу чуткую совесть.

Клянусь вам своим счастьем – это правда. Настоящих наследников маркиза Богреваля четверо: вы, Дарио, Вебстер и Эррингтон. И вы имеете право на наследство. Поэтому четвертый бриллиант принадлежит вам. Попросите Вебстера съездить в Нант, выдать нотариусу Деларю чек на триста тысяч франков и взять у него ваш бриллиант. Я со своей стороны предупреждаю нотариуса об этом.

Признаюсь, что вчера, узнав всю правду, я немного опечалилась. Не очень, правда, – всего на несколько слезинок. А сегодня я взяла себя в руки, печаль исчезла, как роса. И я довольна. Я не умею быть богатой. С деньгами связано столько гадкого, столько условностей и хлопот. Богатство – тюрьма, а я не хочу быть за решеткой.

Вы все просили меня выбрать себе мужа. Ведь это шутка, не правда ли?

Позвольте мне в таком же полушутливом тоне ответить, что сердце мое давно принадлежит моим мальчуганам и в особенности самому маленькому из них. Не сердитесь на меня. Я знаю только нежность матери и только для них бьется мое сердце нежностью, тревогой и любовью. Что будет, если я их оставлю! Что станет с крошкой Монфоконом. Без меня они не проживут. И не отвыкнуть им от здоровой кочевой жизни, к которой я их приучила. Да и сама я в душе цыганка. Нет у нас жилища, кроме фургона, и не сердитесь на меня за то, что я не в силах изменить свое существование.

Если хотите, мы скоро увидимся. Может быть, наши милые родственники согласятся принять нас у себя в Роборэе? Давайте назначим день встречи. Хотите на Рождество или под Новый год?

До свиданья, дорогой друг. Шлю вам горячий, дружеский привет и несколько слезинок последних. In robore Fortuna – богатство в твердости души.

Обнимаю всех.

Доротея».

Все долго молчали. Наконец, граф сказал со вздохом:

– Странная девушка. Подумать только, что у нее в кармане было четыре бриллианта, то есть десять – двенадцать миллионов, и она могла их забрать, ничего не сказав…

Но никто не ответил. Доротея была для них призраком светлого счастья, и теперь это счастье исчезло.

Рауль посмотрел на часы, взял подзорную трубу и жестом пригласил за собой гостей. Они взошли на самый высокий холм имения.

Далеко на горизонте извивалась пыльная дорога. По ней медленно двигался пестрый фургон. Кантэн вел Кривую Ворону под уздцы, рядом шагали мальчики, а сзади одиноко шла танцовщица на канате, княжна Доротея д’Аргонь.

Викто́р из спецбригады

Часть I

Люпен за кулисами

Глава 1. Он бежит, бежит проныра

1

Совершенно случайно в воскресный вечер Виктор из спецбригады[1] полиции зашел в кинотеатр «Балтазар». Неудавшаяся слежка привела его на многолюдный бульвар Клиши. Избегая давки, он присел за столик на террасе кафе и, пробегая глазами «Вечерний листок», наткнулся на такое сообщение:

«Утверждают, что на днях знаменитый разбойник Арсен Люпен после нескольких лет молчания снова заставит говорить о себе. В пятницу его видели в одном из городов на востоке Франции. Из Парижа туда были командированы сотрудники полиции, и в очередной раз он сбил полицейских со следа».

– Подлец! – пробормотал Виктор, который как истый полицейский считал злоумышленников своими врагами и говорил о них, не особенно выбирая выражения.

И вот тогда в довольно плохом настроении он направился в кинотеатр, где шел детективный фильм. Поднявшись на балкон, он занял боковое место. Но к концу антракта Виктора охватило чувство досады. Что привело его сюда? И он хотел было уйти, когда заметил недалеко от себя очень интересную женщину. Она принадлежала к числу прекрасных созданий, к которым сразу же приковываются все взоры, хотя красавица явно старалась не привлекать к себе ничьего внимания.

Виктор остался. Прежде чем в зале наступила темнота, он успел разглядеть сверкавшие на ее пальцах кольца и металлический блеск ее глаз и, не обращая внимания на фильм, терпеливо ждал конца.

Нельзя сказать, что он рассчитывал понравиться ей. Нет. Он прекрасно знал свои недостатки: красноватое лицо, морщины, седеющие виски – короче, вид отставного кавалериста, которому уже перевалило за полсотни, но который старается выглядеть моложе при помощи экстравагантной одежды. Однако женская красота все еще привлекала его, напоминая о лучших годах жизни.

Когда снова дали свет и незнакомка встала. Виктор увидел, что она довольно высока, стройна и с большим вкусом одета. Эти наблюдения еще больше вдохновили его. И он последовал за ней, отчасти из любопытства, отчасти повинуясь своему профессиональному чутью. Но в тот момент, когда он почти приблизился к ней, внизу, в зале, вдруг раздались крики. Мужской голос истошно вопил:

– Держите воровку! Арестуйте ее! Она меня обокрала!

Элегантная дама наклонилась, глядя в зал. Виктор тоже. Внизу, в центральном проходе, суетился молодой человек, низенький и толстый, с искаженным лицом, стараясь пробиться через окружающую его толпу. Особа, которую он пытался настичь и указывал на нее пальцем, была от него довольно далеко, и ни Виктор, ни другие зрители не видели ее. Толстяк все кричал, приподнимаясь на цыпочки и расталкивая окружающих:

– Вон там, вон там, в дверях!.. Черноволосая, в черном платье!..

Он не мог привести других примет женщины. В конце концов он протиснулся к дверям и выскочил в холл.

Виктор не медля спустился с балкона и поспешил вслед за человеком, который продолжал кричать:

– Задержите ее!

На улице, потеряв из виду воровку, молодой человек пару минут растерянно оглядывался по сторонам. Затем, вероятно заметив ее, бросился к площади Клиши, лавируя среди автомобилей и трамваев. Теперь он молча бежал, расталкивая прохожих. Однако скоро он понял, что кто-то от самого кинотеатра бежит рядом с ним. Это его приободрило, и он прибавил ходу.

Чей-то голос спросил его:

– Вы все еще ее видите?

Еле дыша, толстяк пробормотал:

– Нет. Но она, кажется, побежала сюда…

И он свернул на немноголюдную улицу.

На перекрестке он крикнул:

– Идите по правой стороне, а я пойду по этой. В конце концов мы ее настигнем. Это маленькая брюнетка, одетая в черное…

Но он не сделал и двадцати шагов, как уперся в тупик, и только тогда заметил, что его компаньон по-прежнему рядом.

– Как? – гневно вскричал он. – Вы здесь? Но я же говорил вам…

– Да, – ответил тот, – но, по-моему, с площади Клиши вы бежали наугад. Надо поразмыслить. Подобные истории мне знакомы.

Молодой человек удивленно посмотрел на этого странного субъекта, который, несмотря на продолжительный бег, не выглядел усталым.

– Кто вы? – подозрительно осведомился он.

– Я из полиции. Инспектор Виктор.

– Из полиции? – повторил молодой человек. – Я никогда не видел детективов.

Внезапно он повернулся и зашагал в обратную сторону.

Виктор нагнал его.

– Но как же эта женщина? Эта воровка?

– Я сам ее найду…

– Я мог быть вам полезен. Дайте мне некоторые сведения…

– Сведения? О чем? Я ошибся…

И он ускорил шаг, явно желая отвязаться от спутника, но сделать это было не так-то просто.

Они больше не говорили. Молодой человек, казалось, торопился куда-то, но уже не с целью догнать воровку.

– Зайдемте сюда, – предложил инспектор, подталкивая его к двери, над которой висел фонарь с надписью: «Полицейский пост».

– Сюда? Но зачем?

– Побеседуем, ведь среди улицы это не совсем удобно…

– Вы с ума сошли! Оставьте меня в покое!

– Я не сошел с ума и в покое вас не оставлю, – возразил взбешенный Виктор. Из-за этого типа он упустил прекрасную незнакомку!

Неизвестный пытался сопротивляться, даже нанес инспектору удар кулаком, получив в ответ два удара, и наконец, побежденный, был втолкнут в комнату, где находилось несколько агентов в форме.

– Виктор из спецбригады, – отрекомендовался инспектор, входя. – Мне надо сказать несколько слов этому господину. Я вам не помешаю, бригадир?

Услышав его имя, полицейские встрепенулись. Бригадир тотчас же заявил, что он в его распоряжении, и Виктор коротко объяснил ему суть дела. Молодой человек без сил рухнул на скамью.

– Что, выдохся? – поинтересовался Виктор. – Но почему бежал, как ужаленный?

И, меняя тон на более вежливый, добавил:

– Вашу воровку вы потеряли из виду сразу же. Тогда куда же вы так торопились?

Молодой человек упорствовал:

– В конце концов, это вас не касается! Я вправе бежать куда угодно. Какого черта вы от меня хотите?

– Вы не имеете права устраивать скандал в общественном месте. И тем более вызывать без всякого основания тревогу…

– Я никому не причинил вреда…

– А мне? Я было натолкнулся на очень интересный след… Вы же меня отвлекли. Ваши документы!

– У меня их нет при себе.

Инспектор не стал церемониться. Он обыскал задержанного, завладел его бумажником, обшарил его и пробормотал:

– Вас зовут Альфонс Одигран? Вам это что-нибудь говорит, бригадир?

– Можно позвонить по телефону и навести справки, – предложил тот.

Виктор снял трубку и вызвал префектуру.

– Алло! Это вы, Мулебюр? Говорит Виктор из спецбригады. Скажите, что вам известно о господине Одигране, который мне случайно попался. Говорит вам что-нибудь это имя? Что? Ну да. Альфонс Одигран… Алло! Телеграмма из Страсбурга? Прочтите ее! Хорошо… Хорошо… Да, невысокий толстяк с вислыми усами… Кому звонить? Эдуэну? Главному инспектору? Поставьте его в известность, что он может прибыть за этим типом на полицейский пост улицы Урсулинок… Благодарю вас!

Положив трубку, он повернулся к Одиграну.

– Хорошенькое дельце! Служащий Центрального Восточного банка, ты исчез с прошлого вторника. И не без причины: из хранилища похищены девять бон Национальной Обороны. Это неплохой куш – девятьсот тысяч франков. Видимо, этот самый пакет у тебя и стянули в кино. Кто? Кто была та воровка?

Одигран зарыдал и сквозь слезы признался:

– Я встретил ее позавчера в метро… Вчера мы вместе обедали и ужинали… Дважды она видела, что я прячу толстый пакет… Сегодня в кино она все время прижималась ко мне, и в результате карман у меня пустой…

– Пакет содержал боны?

– Да.

– Имя женщины?

– Эрнестина.

– А дальше?

– Не знаю.

– Кем и где работает?

– Машинисткой.

– Где именно?

– На каком-то складе химических товаров.

– Где он находится?

– Не знаю. Мы встречались на улице Мадлен.

Он без конца всхлипывал и причитал. Виктор, которому не было нужды знать больше, встал, договорился с бригадиром, чтобы никакая предосторожность не была упущена, и удалился.

2

Виктор проживал в квартале Тери в маленькой уютной квартирке, вместе с преданным ему старым слугой. Обладая небольшим состоянием и очень независимым характером, страстный путешественник, он был на очень хорошем счету в префектуре, где, впрочем, его считали оригинальным и скорее случайным сотрудником, чем служащим, подчиненным всем правилам полиции. Если дело ему не нравилось, он за него не брался ни за что на свете. Тогда не действовали ни приказы, ни угрозы. Если другое ему импонировало, он докапывался до самых глубин и приносил решение начальнику сыскной полиции, любимцем и протеже которого считался. Затем снова на какое-то время о нем ничего не слышали.

На следующий день после того маленького происшествия он прочел в газете отчет об аресте, рассказанный главным инспектором Эдуэном со всеми подробностями, и переключился на другую заметку, из которой узнал, что город на востоке страны, где видели Люпе-на, это Страсбург. А ведь боны были похищены именно в Страсбурге. Очевидно, простое совпадение, подумал он, так как не находил ничего общего между этим тюфяком Одиграном и Арсеном Люпеном. Но все же…

Сразу же после обеда он принялся за дело, которое еще незадолго до этого его абсолютно не интересовало. Он порылся в справочнике, разыскал адреса фирм, которые связаны с химическими товарами, и к пяти часам обнаружил, что некая Эрнестина работает в Центральной химической конторе на улице Мен-Табор.

Виктор позвонил начальнику конторы и услышанные им ответы побудили его немедленно отправиться на улицу Мен-Табор. Контора состояла из двух маленьких комнат, которые для экономии места разделялись легкими жалюзи. В директорской комнатушке он сразу же столкнулся с недоверием.

– Эрнестина Пинэ – воровка? Та самая, о которой я сегодня читал в газетах? Невозможно, господин инспектор! Родители ее почтенные люди… Она живет с ними…

– Я могу задать ей несколько вопросов?

– Конечно, если это необходимо…

Директор позвонил и сказал вошедшему сотруднику:

– Пригласите мадемуазель Пинэ.

Вскоре в кабинет вошла скромная на вид девушка.

Однако, когда Виктор спросил, что она сделала с пакетом, вытащенным накануне из кармана соседа в кино, она мгновенно залилась слезами и не отпираясь пробормотала:

– Это неправда… Я увидела на полу желтый пакет и подняла его, а сегодня утром узнала из газет, что меня обвиняют…

Виктор протянул руку.

– Пакет! Он при вас?

– Нет. Он на моем столе, возле пишущей машинки…

– Пройдемте, – сказал Виктор.

Порывшись в пачке писем, лежавших на столе, она с недоумением выпрямилась. Потом еще раз перебрала все бумаги.

– Нет! – нервно проговорила она. – Пакета здесь больше нет!

– Прошу всех оставаться на местах, – приказал Виктор десятку служащих, сидевших в той же комнате. – Господин директор, когда я вам звонил, вы были одни в кабинете?

– Кажется, да… Или нет… Вспомнил! Около меня была счетовод мадам Шассен…

– В таком случае по некоторым фразам из нашего разговора она могла понять суть дела, – заметил Виктор. – Пару раз вы назвали меня инспектором и произносили имя мадемуазель Эрнестины. Вероятно, мадам Шассен знала, как и все, из газет, что подозревают мадемуазель Эрнестину… Кстати, она здесь?

Кто-то из служащих ответил:

– Мадам Шассен всегда уходит без двадцати шесть, чтобы не опоздать к шестичасовому поезду. Она живет за городом, в Сен-Клу.

– Она ушла именно в тот момент, когда я пригласил машинистку в кабинет?

– Нет, чуть позже.

– Вы видели, как она собиралась? – спросил Виктор Эрнестину.

– Да, – ответила та. – Мы как раз разговаривали с ней в это время.

– А когда вас позвали, спрятали желтый конверт под бумаги?

– Да. А до этого я хранила его в корсаже.

– Мадам Шассен заметила этот жест?

– Вполне возможно.

Виктор взглянул на часы, выяснил приметы мадам Шассен – сорокалетней блондинки, одетой в зеленый жакет, – и вышел из конторы.

Внизу он столкнулся с главным инспектором Эдуэном. Смутившись, Эдуэн воскликнул:

– Как, вы уже здесь, Виктор? Вы видели любовницу Одиграна? Мадемуазель Эрнестину?

– Да, все в порядке…

Не задерживаясь больше, он вскочил в такси и успел как раз к отходу шестичасового поезда. С первого взгляда он определил, что в этом вагоне дамы в зеленом не было.

Поезд тронулся.

Все пассажиры читали вечерние газеты. Рядом с ним двое болтали между собой о желтом конверте, проявляя полную осведомленность в мельчайших деталях.

Через пятнадцать минут поезд прибыл в Сен-Клу. Виктор выскочил первым на перрон и стал рядом с контролером, отбиравшим билеты.

Пассажиров было много. Когда наконец появилась блондинка в зеленом жакете, Виктор тихо сказал ей:

– Следуйте за мной, мадам. Я из полиции.

Дама вздрогнула, что-то пробормотала и пошла за инспектором, который пригласил ее в кабинет начальника станции.

– Вы служите в конторе химических товаров, – заявил Виктор, – и по ошибке захватили конверт, который машинистка Эрнестина оставила на своем столе.

– Я? – удивилась она. – Вы ошибаетесь, сударь.

– Я буду вынужден…

– Обыскать меня? Пожалуйста! Я в вашем распоряжении.

Она держалась так уверенно, что это поколебало инспектора. Он попросил ее пройти в соседнюю комнату с одной из сотрудниц вокзала.

Никакого конверта и никаких бон при ней найдено не было.

– Дайте мне ваш адрес, – сурово сказал Виктор.

В это время из Парижа прибыл другой поезд. Главный инспектор Эдуэн соскочил с подножки и направился к Виктору, который спокойно произнес:

– Госпожа Шассен имела время спрятать желтый конверт в надежное место. Если бы вы не болтали вчера в префектуре с журналистами, публика не знала бы о существовании этого конверта, содержащего целое состояние, у мадам Шассен не было бы и мысли о похищении, и я обнаружил бы его в корсаже Эрнестины. Вот к чему приводят необдуманные поступки…

Эдуэн недовольно нахмурился, но Виктор все же закончил:

– Я делаю вывод: Одигран, Эрнестина, Шассен. В течение суток трое воспользовались этим лакомым куском… Перейдем к четвертому.

И он вскочил в парижский поезд, оставив на перроне своего растерявшегося начальника.

3

Утром во вторник Виктор отправился на машине в Сен-Клу для тщательного расследования. Он исходил из простого умозаключения, что мадам Шассен не могла положить такой важный предмет в первое попавшееся место. Скорее всего, она кому-то его передала. Но где она могла встретить этого «кого-то», если не на пути из Парижа в Сен-Клу? Нужно опросить всех людей, ехавших с ней в одном купе, особенно тех, с кем мадам Шассен была хорошо знакома.

Мадам Шассен, которую Виктор посетил, впрочем, совершенно бесполезно, проживала уже около года у матери, после развода с мужем. Мать и дочь пользовались прекрасной репутацией и принимали у себя лишь трех старых приятельниц, но ни одна из них не была накануне в Париже.

В среду расследование Виктора было не более результативным. Это начало внушать ему беспокойство. Вероятно, «номер четыре», побуждаемый неудачным примером трех своих предшественников, решил принять все меры предосторожности.

В четверг Виктор избрал своей базой маленькое кафе «Спорт» в Гарте, соседнем с Сен-Клу местечке, откуда весь день разъезжал по окрестностям.

Обедать он вернулся в кафе «Спорт», где неожиданно встретил инспектора Эдуэна, который, увидев его, недовольно пробурчал:

– Наконец-то! Я ищу вас с самого утра по всему этому району, шеф сердится, а вы не подаете признаков жизни. Какого черта, неужели трудно было позвонить по телефону? Где вас носило, и узнали ли вы что-нибудь?

– А вы? – осведомился Виктор.

– Ничего!

Виктор залпом проглотил два консоме, затем, потягивая портвейн, заметил:

– У госпожи Шассен есть друг.

Эдуэн вскочил.

– Вы с ума сошли! С такой-то рожей!

– Мать и дочь каждое воскресенье совершают пешие прогулки, и в позапрошлое воскресенье их видели в компании с одним господином. Неделю они гуляли втроем в лесу под Вокрассоном. Это некий Ласко, содержатель павильона Бикок. Я видел его через изгородь сада. Лет пятидесяти пяти. Худощавый. С седой бородкой.

– Сведения довольно скудные…

– Один из соседей, Вайян, железнодорожник, может рассказать что-либо более ценное. Но он повез жену в Версаль к больному родственнику. Я ожидаю его возвращения.

Они молча прождали несколько часов. Виктор дремал, Эдуэн нервно курил сигарету за сигаретой.

Наконец, в половине первого ночи появился железнодорожник, который в ответ на их вопросы сразу же воскликнул:

– Знаю ли я папашу Ласко? Да мы живем в ста метрах друг от друга! Этот дикарь занимается только своим садом. Иногда поздно вечером какая-то дама проскальзывает в его павильон и остается там на час или два. Он же выходит только пару раз в неделю: в воскресенье, чтобы прогуляться, и в другой день, чтобы съездить в Париж.

– В какой день недели?

– Обычно в понедельник.

– Так значит, в этот понедельник…

– Он был там, насколько я помню. Да, я как раз проверял его билет – туда и обратно.

– В котором часу?

– Всегда одним и тем же поездом, который прибывает в Гарт в шесть девятнадцать вечера.

Полицейские переглянулись. Потом Эдуэн спросил:

– Вы после этого видели его?

– Не я, но моя жена. Она разносит хлеб. Она мне говорила, что два последних вечера, когда я был на службе, во вторник и среду какие-то типы бродили вокруг Бикока. Ласко держит старую дворнягу, и та неистово лаяла в своей конуре. И жена уверяла, что это на человека в серой каскетке…

– Она никого не опознала?

– Кажется, опознала.

– Надолго она уехала?

– Завтра вернется.

Когда Вайян ушел, инспектор, поразмыслив пару минут, заключил:

– Надо посетить этого Ласко как можно скорее. Иначе мы рискуем, что и четвертый вор будет обворован.

– Не пойти ли нам прямо сейчас?

– Да, пожалуй…

И они направились по безлюдной дороге. Была тихая теплая ночь, ярко блестели звезды.

За легкой изгородью, сквозь кустарник виднелся одноэтажный павильон в три окна.

– Как будто есть свет, – прошептал Виктор.

– Да, в одном окне занавески плохо задернуты…

Но вот свет появился в другом окне, потом погас и снова зажегся.

– Странно, – заметил Виктор, – что собака не лает на нас. А конуру ее отсюда хорошо видно…

– Может быть, ее отравили?

– Кто?

– Тот или те, кто бродил здесь позавчера.

– Тогда пройдемте к дому, вот дорожка.

– Слушайте! Виктор замер.

Из дома послышался крик, затем другой, сдавленный, но ясно различимый. Мужчины бросились через окно в дом. Виктор зажег свой карманный фонарь. Две двери… Он распахнул одну из них и увидел на полу распростертое тело. В этот момент какой-то человек выбежал из соседней комнаты. Виктор устремился за ним, а Эдуэн остался наблюдать за второй дверью.

В окне комнаты Виктор заметил женский силуэт. Он направил туда луч фонаря и узнал красавицу блондинку из кинотеатра «Балтазар». Она тут же исчезла за окном. Он, в свою очередь, вскочил на подоконник, но его остановил голос главного инспектора. И сейчас же раздался выстрел и послышались стоны…

Он прибежал, чтобы поддержать падавшего Эдуэна. Человек, который стрелял, был уже в саду.

– Бегите за ним, – простонал инспектор, – со мной ничего… только плечо…

– Тогда отпустите меня, – попросил Виктор, тщетно пытаясь освободиться от крепких рук инспектоpa.

Он подтащил раненого к кушетке, положил его и хотел было преследовать беглецов, но тут же изменил свое намерение: время было упущено. Он склонился над человеком, недвижимо лежащим на полу. Это был папаша Ласко.

– Он мертв, – заключил Виктор после беглого осмотра. – Ошибки нет, он мертв…

– Грязное дело, – пробормотал Эдуэн. – А желтый конверт?

Виктор обшарил карманы убитого.

– Конверт есть, но вскрытый и пустой. Можно предположить, что папаша Ласко вытащил из него боны и спрятал их в другое место, но потом был вынужден отдать их кому-то.

– Никакой надписи на пакете?

Главный инспектор присвистнул.

– Нет, но есть фабричная марка «Гуссе, Страсбург».

– Так и есть! Страсбург… – продолжал Виктор. – Там и была совершена первая кража из банка. А теперь мы чуть не захватили пятого вора… Но этот тип не из простых. Если номера первый, второй, третий, четвертый действовали как простофили, то номер пятый заставляет нас быть начеку.

И он подумал о прекрасной незнакомке, которая была замешана в преступлении. Какую роль играла она в этой драме?

Глава 2. Серая каскетка

1

Прибежали разбуженные выстрелом соседи, в том числе и железнодорожник. У одного из них был дома телефон. Виктор попросил его известить о происшедшем комиссариат в Сен-Клу. Другой побежал за доктором, который, явившись, смог лишь констатировать смерть папаши Ласко, пораженного пулей в сердце. Эдуэн, рана которого оказалась не тяжелой, был отправлен в Париж.

Новость быстро распространилась, и когда Виктор вернулся в Бикок, он нашел павильон окруженным толпой и агентами. Следствие было возложено на парижскую полицию, и полицейские орудовали в саду и павильоне.

Дело по-прежнему оставалось весьма темным, но Виктор сделал несколько заключений негативного порядка.

Во-первых, не было никаких указаний о бежавшем человеке, о женщине, выскочившей в окно.

Однако были обнаружены следы там, где женщина перелезала через ограду. Но оставалось неясно, как сообщники бежали из этой местности. Правда, в трехстах метрах долго стоял автомобиль, и, возможно, на нем они направились в Париж.

Собака была найдена в конуре отравленной.

Никаких особых следов на дорожках сада. Пули извлеченные из трупа и плеча Эдуэна, были одного калибра и выпущены из браунинга. Но что стало с оружием?

Кроме этих мелких фактов – ничего больше. Виктор поторопился уйти, тем более что начали свирепствовать журналисты и фотографы.

Впрочем, он вообще не любил сотрудничать с кем-либо. Его интересовала психология и то, что требовало работы интеллекта. Остальное – демарши, конструкции, преследование, слежка – он предпринимал всегда скрепя сердце.

Он прошел к Вайяну, жена которого уже вернулась из Версаля. Она будто бы ничего не знала и не опознала типа, бродившего вокруг павильона. Но Вайян догнал Виктора и пригласил его зайти в кафе «Спорт».

– Видите ли, – начал он, как только аперитив развязал ему язык, – Гертруда – разносчица хлеба, и если она будет болтать, это скажется на ее заработке… Я – другое дело: как служащий я должен помогать правосудию.

– Ну?

– Ну, – продолжал Вайян, понижая голос, – прежде всего, что касается серой каскетки, о которой она мне говорила. Я нашел ее сегодня около моей изгороди.

– А дальше?

– Гертруда уверена, что тип, который потерял каскетку, – человек из высшего общества. Она узнала его.

– Его имя?

– Барон Максим д’Отрей… Взгляните. Вон тот дом на дороге в Сен-Клу… Метров пятьсот отсюда… Он занимает в нем с женой и старой служанкой четвертый этаж. Люди уважаемые, немного гордые, но порядочные настолько, что я боюсь, не ошибается ли Гертруда.

– Он живет на ренту?

– Как бы не так! Он виноторговец. И каждый день ездит в Париж.

– А в каком часу возвращается?

– Поездом, который приходит сюда в шесть девятнадцать вечера.

– И в понедельник он вернулся этим поездом?

– Без сомнения… Только насчет вчерашнего дня ничего не могу сказать, поскольку я провожал жену.

Виктор задумался. История могла разыграться так. В понедельник в купе мадам Шассен сидела рядом со своим приятелем господином Ласко. По привычке она воздерживалась от разговоров с ним. В тот день при ней был желтый пакет. Вероятно, она очень тихо попросила Ласко спрятать пакет и сунула его тому в руки. Это заметил барон. Он, конечно, уже читал в газетах об этой истории.

В Сен-Клу мадам Шассен сошла. Ласко ехал до Гарта. Максим д’Отрей, который тоже сходил на этой станции, проследил его, потом пару дней бродил вокруг павильона и в четверг ночью наконец решился…

«Нет, здесь что-то не так. Уж слишком все просто и гладко», – решил он и, попрощавшись со своим собеседником, направился к указанному ему дому.

2

Виктор поднялся на четвертый этаж и позвонил.

Открыла ему пожилая служанка. Не спрашивая, кто он, она провела Виктора в салон.

– Передайте мою визитную карточку, – сказал он просто.

Комната, служившая, видимо, также столовой, была обставлена весьма непривлекательно. Мебель была не новая, но все здесь блестело чистотой. На камине – несколько книг и религиозных брошюр. Из окна открывался очаровательный вид на парк Сен-Клу.

Отворилась дверь, и появилась дама, на лице которой было написано удивление. Еще молодая, с пышной грудью и сложной прической, она была одета в простенькое домашнее платье, но держалась с большим достоинством и даже несколько высокомерно.

– Что вам угодно?

– Я хотел бы поговорить с господином бароном относительно некоторых фактов, случившихся недавно.

– Дело идет, разумеется, о краже желтого пакета, описанного в газетах?

– Да. Эта кража имела своим последствием убийство, совершенное прошлой ночью в Гарте. Убийство, жертвой которого стал господин Ласко.

– Ласко? – повторила она без малейшего волнения. – Это имя мне неизвестно. У вас есть какие-нибудь подозрения?

– Никаких. Но я уполномочен опросить лиц, которые ехали в понедельник из Парижа в Гарт шестичасовым поездом. А так как барон д’Отрей…

– Мой муж сейчас в Париже.

Она ждала, что Виктор удалится, но он продолжал:

– Господин д’Отрей гуляет иногда после обеда?

– Редко.

– Тем не менее во вторник и в среду…

– Да, в эти дни у него болела голова и он выходил на прогулку.

– А вчера?

– Вчера вечером дела задержали его в Париже.

– Где он и переночевал?

– Нет, он вернулся.

– В котором часу?

– Сквозь сон я слышала, как после его возвращения пробило одиннадцать часов.

– Одиннадцать? Значит, за два часа до совершения убийства? Вы это утверждаете?

Баронесса бросила взгляд на карточку «Инспектор Виктор из спецбригады» и сухо ответила:

– Я привыкла говорить только то, что действительно было.

– Вы обменялись с ним хотя бы несколькими словами?

– Конечно.

– Значит, вы совсем проснулись?

Она покраснела и ничего не ответила. Виктор продолжал:

– В каком часу барон ушел утром?

– Когда за ним захлопнулась дверь, я открыла глаза и взглянула на часы. Это было в четверть седьмого.

– Он не прощался с вами?

На этот раз она проявила раздражение:

– Это что же, допрос?

– Наши расследования вынуждают нас иногда проявлять любопытство. Последний вопрос…

Он вытащил из кармана серую каскетку.

– Эта вещь принадлежит барону д’Отрею?

– Да, – сказала она, осмотрев каскетку. – Это старая каскетка, которую он давно не надевал. Она валялась где-то в чулане.

С какой рассеянной непосредственностью сделала она это признание! Признание столь грозное и изобличающее ее мужа! Но с другой стороны, не показывало ли такое чистосердечие, что и по другим вопросам она не лгала?

Расспросы консьержа полностью подтвердили слова госпожи д’Отрей. Барон действительно позвонил около одиннадцати вечера и ушел около шести утра. В течение ночи никто не приходил и не уходил из дома. В доме было всего три квартиры.

– Мог ли кто-нибудь другой помимо вас открыть дверь?

– Нет.

– А мадам д’Отрей выходит иногда по утрам?

– Никогда. Старая служанка делает все покупки. Она ходит по черной лестнице.

– Есть ли в доме телефон?

– Нет.

Виктор ушел, совершенно сбитый с толку, теряясь в противоречивых мыслях. По существу, каковы бы ни были обвинения против барона, нельзя было не считаться с алиби: в момент, когда совершилось преступление, он находился со своей женой.

Затем Виктор опросил всех работников вокзала. В ответ на его вопрос:

– Не садился ли сегодня утром барон д’Отрей на один из поездов?

Последовал единодушный и категоричный ответ:

– Нет.

Тогда как же он уехал из Гарта?

После полудня он собирал сведения о поведении барона д’Отрей среди его помощников, а также в аптеке и на почте. Одним из собеседников Виктора был сдававший д’Отрею квартиру Гюстав Жером, муниципальный советник, распри которого с бароном и баронессой развлекали местное общество.

Господин и госпожа Жером владели прекрасной виллой. Все говорило здесь о комфорте и богатстве. Пройдя в вестибюль после напрасных звонков, Виктор услышал шум ссоры, хлопанье дверями, нудное бормотание мужчины и визгливый женский голос, кричавший:

– Ты пьяница! Да, ты, муниципальный советник, – пьяница. Что ты делал в Париже вчера вечером?

– Ты же знаешь, моя крошка, что это был деловой обед с Дювалем.

– И с «курочками», очевидно. Знаю я твоего Дюваля, этого бабника! А после обеда – «Фоли Берже»… Что, разве не так? Голые женщины! Шампанское!..

– Ты с ума сошла, Генриетта! Повторяю, я отвез Дюваля на автомобиле до Сюреня…

– В котором часу?

– Я не могу сказать точно…

– Конечно, раз ты был пьян… Но это было в три или четыре часа утра. Ты пользуешься тем, что я спала.

Вскоре ссора перешла в драку. Жером, преследуемый своей супругой, бросился к лестнице и лишь тогда заметил мужчину, ожидавшего его в вестибюле. Гость тотчас же извинился.

– Я позвонил, но никто не услышал, и я позволил себе…

Гюстав Жером, красавец мужчина во цвете лет, принялся смеяться.

– Маленькая семейная сцена. Не обращайте внимания. Генриетта – наилучшая из женщин… Пройдемте в мой кабинет. С кем имею честь?

– Инспектор Виктор из спецбригады.

– А! История бедного Ласко… Не так ли?

– Я пришел собрать сведения о вашем квартиранте бароне д’Отрее. В каких вы с ним отношениях?

– В очень плохих. Мы сдаем барону квартиру и выслушиваем от него бесконечные жалобы из-за всякого пустяка. Например, из-за второго ключа от квартиры, на который барон претендует. Ключ ему был передан, но будто бы не получен… Короче, глупости.

– А в конечном счете баталия? – осведомился Виктор.

– Вы уже знаете об этом? – засмеялся Жером. – Да, я получил пощечину от баронессы, о чем она, конечно, сожалеет. Я в этом уверен.

– Как бы не так! – воскликнула мадам Жером. – Эта святоша не способна на сожаление. А что касается самого барона, господин инспектор, то он даже не платит за квартиру. Он человек разорившийся и способен на все!

Природа наделила ее миловидным личиком и резким неприятным голосом, будто предназначенным специально для перебранок. Ее муж, впрочем, надо отдать ему должное, доставлял ей для этого массу поводов. Грязные истории в Лионе и Гренобле, весьма сомнительные похождения в прошлом.

Виктор откланялся и, уходя, вновь услышал, как голос дамы визжал:

– Молчи, грязный лжец!

После полудня Виктор зашел в кафе «Спорт» и просмотрел там вечерние газеты. Позже к нему привели господина и даму из Гарта, которые утверждали, что видели в Париже у Северного вокзала барона д’Отрея около такси в обществе молодой женщины. При них было два чемодана. Виктор знал цену свидетельским показаниям. Но…

«Во всяком случае, – подумал он, – дилемма проста: или барон сбежал в Бельгию с бонами и с дамой, которая могла быть той самой красоткой, которую я видел в “Балтазаре”, а потом в Бикоке, или здесь ошибка. И тогда след потерян…»

На вокзале Виктор нашел Вайяна у выхода для пассажиров. Ожидали поезд. Он прибыл, с него сошло человек тридцать. Вайян толкнул Виктора локтем, пробормотав:

– Вот этот… В темно-сером пальто… В мягкой шляпе… это барон.

3

Впечатление, которое он произвел на Виктора, не было неприятным. Поведение барона не выдавало ни малейшего беспокойства. Он походил на человека, окончившего свой обычный трудовой день. Поздоровавшись с железнодорожником кивком головы, барон направился к дому. В руке у него была вечерняя газета, которой он машинально касался изгороди.

Виктор, который двинулся вслед за ним, ускорил шаг и подошел к дому почти одновременно с бароном. На площадке четвертого этажа, пока барон открывал дверь, Виктор сказал:

– Барон д’Отрей, не так ли?

– Что вам угодно?

– Несколько минут разговора… Инспектор Виктор из спецбригады.

На мгновение легкое замешательство отразилось на лице барона. Скулы его напряглись.

Однако это была вполне естественная реакция всякого порядочного человека, которому неожиданно приходится сталкиваться с полицией.

Мадам д’Отрей вышивала, сидя у окна в столовой. Увидев Виктора, она вскочила.

– Оставь нас, Габриель, – попросил муж, целуя ее.

Виктор произнес:

– Я уже имел честь видеть мадам сегодня утром, и ее присутствие не помешает нашему разговору.

– А, – заметил барон, совсем не удивившись. И продолжал, указывая на газету: – Я только что прочел о вас, инспектор, в связи со следствием, которое вы ведете, и полагаю, что вы хотели бы расспросить меня как постоянного пассажира шестичасового поезда. Я могу вам сразу же сказать, что не помню, с кем ехал в понедельник, и не заметил ничьего подозрительного поведения, связанного с каким-либо желтым пакетом.

Мадам д’Отрей вмешалась:

– Господин инспектор более требователен, Максим. Он хотел бы знать, где ты был сегодня ночью, когда совершалось преступление в Гарте.

Барон привстал.

– Что ты хочешь этим сказать?

Виктор вынул серую каскетку.

– Вот каскетка, которая была на нападающем и которую он обронил рядом с Бикоком. Сегодня утром мадам д’Отрей сказала мне, что эта каскетка ваша.

Господин д’Отрей внес поправку:

– Да, но она давно уже была выброшена в чулан. Не так ли, Габриель?

– Да, недели две назад…

– И уже с неделю, как я выкинул ее на помойку вместе со старым кашне, изъеденным молью. Вероятно, какой-нибудь бродяга там ее и подобрал. Ну а дальше, инспектор?

– Во вторник и в среду вечером, именно в те часы, когда вы прогуливались, заметили, что кто-то бродит вокруг Бикока, причем человек был в каскетке.

– У меня болела голова и я прогуливался, но не в этом направлении, а по дороге в Сен-Клу.

– Вы кого-нибудь встретили?

– Может быть. Но я не обратил внимания.

– А вчера вечером в котором часу вы вернулись?

– В одиннадцать. Я обедал в Париже. Жена уже спала.

– Мадам говорила, что вы обменялись с ней несколькими словами.

– Я что-то не припомню.

– Вспомни, – сказала она, подходя к нему, – не будет стыдно сказать, что ты меня поцеловал. Только то, что я у тебя спросила, не для ушей этого господина. Все это так глупо…

Его лицо омрачилось.

– Господин выполняет свой долг, Габриель, – заметил барон. – У меня нет никакой причины не помочь ему в этом. Должен ли я уточнить время моего отъезда сегодня утром, инспектор? Было ровно шесть.

– Вы уехали поездом?

– Да.

– Однако никто из служащих на вокзале вас не заметил.

– Поезд из Гарта только что ушел. В таком случае я иду до станции Севр. Это занимает примерно двадцать пять минут.

– А там вас знают?

– Меньше, чем здесь. И там больше пассажиров. Но в купе я был один.

Он выпалил все это сразу, не задумываясь. Ответы составили стройную систему защиты, настолько логичной, что к ней трудно было придраться.

– Сможете ли вы сопровождать меня завтра в Париж, сударь? – спросил Виктор. – Там мы встретим лиц, с которыми вы обедали вчера и которых встречали сегодня.

Едва он закончил фразу, как разъяренная мадам д’Отрей встала перед ним, дрожа от негодования. Виктор вспомнил про пощечину, полученную Жеромом, и чуть не рассмеялся, настолько у нее в этот момент был комический вид.

– Клянусь моим вечным спасением… – проговорила она.

Однако, видимо, решив не прибегать к клятве по поводу таких ничтожных вещей, мадам д’Отрей перекрестилась, поцеловала мужа и вышла.

Мужчины остались вдвоем, лицом к лицу. Барон молчал, а Виктор, внимательно приглядевшись к нему, заметил, что у него, как у женщины, нарумянены щеки.

«Здесь что-то не так, – подумал детектив. – Зачем понадобилось этому господину пользоваться косметикой?»

– Вы на ложном пути, господин инспектор, – неохотно начал барон. – Но ваше следствие понуждает меня к печальной исповеди. В присутствии жены, к которой я испытываю привязанность и уважение, я не мог сказать вам, что вот уже с месяц, как у меня роман с одной молодой женщиной в Париже. С ней я вчера и обедал. Она проводила меня до вокзала Сен-Лазар, а утром я ее снова встретил в семь часов.

– Проводите меня к ней завтра, – потребовал Виктор. – Я заеду за вами на автомобиле.

Барон промолчал, а потом нехотя согласился:

– Пусть будет так.

Этот визит произвел на Виктора какое-то странное впечатление.

Вечером он договорился с агентом в Сен-Клу о наблюдении за домом до полуночи, но подозрительного ничего не произошло.

Глава 3. Любовница барона

1

Двадцать минут пути из Гарта в Париж прошли в молчании, и, пожалуй, именно это молчание и еще послушание барона усугубляли подозрения Виктора. Он исподтишка наблюдал за д’Отреем. Сегодня краска исчезла с его лица. Оно выдавало бессонную лихорадочную ночь.

– Ее адрес? – осведомился Виктор.

– Улица Вожирар, около Люксембургского дворца.

– Имя?

– Элиз Массон. Она была танцовщицей в «Фоли Берже», я ее подобрал там, она так признательна мне за все, что я сделал для нее. У нее больные легкие…

– Дорого она вам обходится?

– Она не требовательна. Только вот работать я стал меньше.

– Настолько, что вам нечем платить за квартиру?

Они снова замолчали.

Виктор думал о любовнице барона и сгорал от любопытства… Не женщина ли это из кинотеатра, она же соучастница убийства в Бикоке?

Машина остановилась возле большого старого здания. Поднявшись на третий этаж, барон позвонил.

Им открыла молодая женщина. Она протянула барону руку, и Виктор сразу же убедился, что это была не та, чей облик так запомнился ему.

– Наконец-то! Но ты не один? С приятелем?

– Нет, – возразил он, – этот господин из полиции, и он собирает сведения о деле с бонами, в котором я случайно оказался замешанным.

Она провела их в маленькую комнату, где Виктор смог получше рассмотреть ее. Болезненное лицо с большими голубыми глазами. Скромное домашнее платье. На плечах пестрый платок.

– Простая формальность, мадемуазель, – извинился Виктор, – несколько вопросов… Вы видели господина д’Отрея позавчера?

– Позавчера? Дайте подумать… Да, мы вместе завтракали и обедали, а вечером я проводила его на вокзал.

– А вчера?

– Вчера он приехал в семь утра, и мы не выходили из этой комнаты до четырех часов. Я его проводила как обычно.

Виктор был уверен, что все эти ответы подготовлены заранее. Но могла ли правда быть сказана таким же тоном, что и ложь?

Он осмотрел квартиру. Кроме бедно обставленного будуара была кухня, передняя. Там, под вешалкой, стояли чемоданы.

Внезапно он заметил, что любовники переглянулись. Он открыл чемодан. В нем одну сторону занимали предметы дамского туалета, другую – пиджак и мужские сорочки.

В саквояже были уложены пижама и дамские туфли.

– Куда вы хотели уехать? – спросил Виктор.

Барон вместо ответа пробормотал:

– Кто разрешил вам здесь рыться? Это что, обыск? На каком основании? Где ваш ордер?

Виктор ощутил опасность, исходящую от этого человека. Он невольно выхватил револьвер.

– Вас вчера видели у Северного вокзала с двумя чемоданами. И с вашей любовницей.

– Ерунда! – воскликнул барон. – В чем вы меня собираетесь обвинить? В хищении желтого пакета или… Или даже в убийстве господина Ласко? – произнес он с иронией.

Вдруг Элиз Массон возмущенно закричала:

– Что ты сказал? Он тебя обвиняет в убийстве?

Барон рассмеялся.

– Кажется, так. Но, господин инспектор, это несерьезно! Какого черта вы допрашивали мою жену?

Он овладел собой и немного успокоился. Виктор опустил револьвер и направился к выходу, тогда как барон д’Отрей продолжал язвить:

– А, полиция!.. Впервые с ней имею дело. Но если она всегда так действует… Господин инспектор, эти чемоданы стоят здесь уже несколько недель. Мы с крошкой мечтаем о путешествии на юг. Но пока это не удалось. Вот и все.

Молодая женщина продолжала негодовать:

– И он осмелился тебя обвинить! Назвать тебя убийцей!

В этот момент у Виктора созрел план: надо прежде всего разделить любовников, отвезти барона в префектуру и договориться с начальством, чтобы здесь немедленно был произведен обыск. Он не ждал больших результатов, но это было необходимо. Если боны запрятаны в этой квартире, то нельзя дать им исчезнуть.

– Ждите меня здесь, – обратился он к молодой женщине. – Что же касается вас, сударь…

И он указал на дверь с таким властным видом, что барон без пререканий прошел вперед, спустился по лестнице и занял место в автомобиле.

На углу Виктор назвался регулировщику движения и попросил его присмотреть за пассажиром в автомобиле, а сам направился позвонить по телефону.

– Это вы, Лефебюр? Я – Виктор из спецбригады. Нельзя ли срочно выслать двух агентов в угловой дом на улице Вожирар, около Люксембургского? Говорите громче! Что? Со мной хочет говорить шеф? Но сейчас я сам у него буду. Немедленно пришлите двоих по этому адресу и еще: необходимы сведения об Элиз Массон, танцовщице из «Фоли Берже». Да, Элиз Массон…

Через пятнадцать минут прибыли два инспектора. Им было приказано следить, чтобы Элиз Массон не покидала своей квартиры.

Господин Готье, шеф полиции, ожидал Виктора в своем кабинете в компании с маленьким пожилым толстяком. Это был один из непосредственных начальников Виктора комиссар Молеон.

– Ну, наконец-то, Виктор! – воскликнул начальник. – Что вы можете нам рассказать? Я вам много раз советовал поддерживать контакт с нами. А от вас – никаких вестей. Комиссариат Сен-Клу действует со своей стороны, мои инспектора – с другой, вы – с третьей. И никакой связи! Никакого конкретного плана!

– Проще говоря, шеф, это значит, что дело с бонами и с преступлением в Бикоке не двигается с места. И по зубам ли оно нам?

– А лично вам?

– Признаюсь, что дело интересное, хотя слишком многостороннее. Действие разбросано. Никакого единства. Никакого серьезного соперника.

– В таком случае, – сказал начальник, – у нас есть новость, которая может заинтересовать вас. Молеон кое-что знает об Арсене Люпене, он лучше подготовлен, чем кто-либо…

Виктора это известие явно взволновало.

– Что вы говорите, шеф? Арсен Люпен? Вы уверены? У вас есть доказательства, что он замешан в деле?

– Самые форменные: его письма. Вы знаете, что Арсен Люпен замечен в Страсбурге и едва избег ареста? Так вот, желтый пакет, доверенный банку, находился сначала в сейфе у одного страсбургского промышленника, которому принадлежали девять бон, и мы знаем теперь, что после того как этот промышленник положил пакет в банк, его сейф был взломан. Кем? Арсеном Люпеном.

– Письмо было действительно от Арсена Люпена?

– Да.

– И адресовано?

– Женщине. Кажется, его любовнице. Между прочим, он писал: «Я предполагаю, что боны были ловко стянуты из банка одним из служащих, Одиграном. Если захочешь, попытайся их найти. Его следы ведут в Париж, куда я приеду вечером в воскресенье. Меня это, впрочем, не слишком интересует. Я думаю о другом. Это дело о девяти миллионах. Оно стоит того, чтобы им заняться!»

– Конечно, никакой подписи?

– Есть: смотрите – «Арс. Л.».

И господин Готье закончил:

– Воскресенье – это день, когда вы были в «Балтазаре». Там же находился Альфонс Одигран со своей любовницей.

– Там была и другая женщина, шеф! – воскликнул Виктор. – Очень красивая, и она, без сомнения, следила за Одиграном… Она-то и есть та особа, которую я заметил ночью в Бикоке. Она убегала с места убийства папаши Ласко.

Виктор расхаживал по комнате, не скрывая своего возбуждения, казавшегося удивительным у этого человека, всегда владевшего собой.

– Шеф, – наконец сказал он, – раз в деле замешан этот тип, – я доведу его до конца.

– Вы так решительно настроены, похоже, что вам это удастся.

– Я его никогда не видел… Ни я его, ни он меня, мы друг друга не знаем.

– Ну?

– Но это не помешает мне свести с ним счеты. И самым серьезным образом. Но хватит о будущем. Перейдем к настоящему.

И, не заставляя себя ждать, он рассказал про все, что сделал накануне и сегодня утром, о расследовании в Гарте, о встречах с домашними д’Отрея, Жерома, с мадемуазель Элиз Массон. Относительно последней ему принесли формуляр.

«…Сирота, дочь алкоголика и туберкулезной матери, уволена из “Фоли Берже” за несколько краж, совершенных в артистических уборных своих подруг по работе. Некоторые факты наводят на мысль, что она была осведомительницей одной международной банды. Туберкулез второй степени».

Наступило молчание. Было заметно, что Готье очень доволен результатами, достигнутыми Виктором.

– Ваше мнение, Молеон?

– Хорошая работа, – похвалил комиссар, который, естественно, имел свои оговорки. – Хорошая работа, которая требует уточнений. Если разрешите, я возьму на себя допрос барона.

– Я буду ждать вас в своей машине, – буркнул Виктор.

– Сегодня вечером снова соберемся здесь, – заключил начальник. – Тогда мы сможем дать серьезный материал предварительному судебному следствию, которое откроется в Париже.

Через час Молеон доставил барона к автомобилю Виктора и объявил:

– С этим петушком больше нечего делать.

– Садитесь, – предложил Виктор. – Поедем к мадемуазель Элиз Массон.

Комиссар возразил:

– За ней уже наблюдают. По-моему, у нас есть более срочные дела.

– Какие?

– Выяснить, что делал в момент преступления Гюстав Жером, муниципальный советник Гарта и домовладелец барона д’Отрея. Это вопрос, который интересует его жену и который я хотел бы задать его другу Феликсу Дювалю, торговцу в Сен-Клу. Его адрес я только что получил.

Виктор пожал плечами и уселся за руль, Молеон и д’Отрей устроились сзади.

Феликса Дюваля они застали в его конторе. Высокий молодой брюнет с тщательно расчесанной бородкой, который с первых же слов принялся смеяться.

– Что это затевается против моего друга Жерома? Утром телефонный звонок его жены, затем два визита журналистов и теперь…

– Визиты насчет чего?

– Их интересовало, в котором часу я позавчера вернулся домой.

– И что вы ответили?

– Правду, черт возьми! Была половина одиннадцатого, когда я стучался в дверь.

– Но его жена считает, что он вернулся среди ночи.

– Знаю, она кричала об этом на всех углах, как простая бабенка, ошалевшая от ревности. «Что ты делал после половины одиннадцатого? Где ты был?»

Он снова рассмеялся от всей души.

– Гюстав вор и убийца? Это Гюстав, который и мухи не обидит!

– Ваш друг выпил много?

– Да нет же, чуть-чуть! Может быть, у него слегка шумело в голове. Он даже пытался затащить меня в одно заведение за полкилометра отсюда, в Эстамине-де-Карефур. Оно закрывается только в полночь.

Оба полицейских отправились по этому адресу. Хозяин заведения сообщил им, что в самом деле позавчера господин Гюстав Жером заходил сюда выпить сразу после половины одиннадцатого.

Таким образом возникал вопрос: что же делал Жером с половины одиннадцатого до середины ночи?

Они проводили барона д’Отрея до его двери, и Молеон предложил посетить чету Жером. Но супругов не оказалось дома.

Полицейские позавтракали в «Спорте». Молеон выглядел озабоченным. Виктор же всем своим видом показывал, насколько действия комиссара казались ему бесплодными.

– Вы не находите, – нарушил молчание Молеон, – что есть что-то странное в поведении этого субъекта?

– Какого из них?

– Гюстава Жерома.

– Для меня это второстепенный вопрос.

– Но, черт возьми, расскажите тогда свою программу.

– Следить за Элиз Массон.

– А по-моему, надо повидать мадам д’Отрей. Поедем к ней.

– Поедем, – пожав плечами, согласился Виктор.

Дверь открыл сам барон д’Отрей. Они уже собрались войти, когда их окликнули снизу; к ним со всех ног бежал полицейский, один из двух, которым было поручено охранять здание на улице Вожирар, где жила Элиз Массон.

– Что случилось? – спросил Виктор.

– Она убита, похоже, задушена…

– Элиз Массон?

– Да.

2

Молеон отреагировал моментально. Сообразив, что он допустил оплошность, не начав расследования с улицы Вожирар, как предлагал его коллега, и не зная, что предпринять, он внезапно разразился гневными воплями, надеясь вызвать реакцию, на которую рассчитывал.

– Ее убили? Вот это да! Несчастная! Вероятно, потому, что вы, д’Отрей, ей что-то доверили… И кто-то знал об этом… Но кто?.. Расположены вы нам помогать?

Виктор попробовал вмешаться, но Молеон заупрямился:

– Любовница д’Отрея убита. Я его спрашиваю, может ли он навести нас на след? Да или нет? И сразу же!

Если на это последовала реакция, то не со стороны господина д’Отрея, которого совершенно ошеломила эта новость. Он как будто не понимал смысла произнесенных слов. Но Габриель д’Отрей изумленно воззрилась на своего мужа, видимо, ожидая его протестов, возмущения, гнева. Как только Молеон замолк, она дрожащим голосом пробормотала:

– У тебя была любовница?.. У тебя?.. Ты… Максим… Итак, каждый день, когда ты уезжал в Париж…

Ее румяные щеки внезапно посерели.

– Любовница… Любовница… Возможно ли это… У тебя была любовница? – все повторяла она.

Наконец ее муж сумел овладеть собой.

– Прости меня, Габриель… Я сам не знаю, как это случилось… И вот она умерла, – прошептал он. – Все, что произошло за эти два дня, ужасно! Я в этом ничего не понимаю… Какой-то кошмар. Почему эти люди хотят меня арестовать?

– Арестовать тебя? За что? Ты с ума сошел! Тебя арестовать!

С ней началась истерика. Она упала на пол и на коленях, с распростертыми к комиссару руками, умоляла:

– Нет, нет!.. Вы не имеете права… Я вас заклинаю… Он не виновен. Ведь он был в это время со мной! Клянусь! Он меня поцеловал, а потом… я уснула в его объятиях. Да, на его руках… И вы хотите… Нет, это было чудовищно…

Она пролепетала еще несколько слов, затем силы ее истощились, и она потеряла сознание.

Все это – отчаяние обманутой женщины, ее ужас, ее мольбы, ее обморок – было совершенно естественно и глубоко искренно. Так лгать было невозможно!

Максим д’Отрей плакал, не пытаясь помочь ей. Через некоторое время, придя в себя, она тоже разразилась слезами.

Молеон взял Виктора за руку и повлек за собой. В вестибюле старая служанка слушала под дверью. Он бросил ей на ходу:

– Скажите им, чтобы они не выходили из дому до вечера, нет, даже до завтра!

Уже в автомобиле он обратился к Виктору:

– Врет ли она? Если бы это знать. Я видел и не таких комедианток! Что вы об этом думаете?

Но тот хранил молчание. Он вел машину очень быстро, так быстро, что Молеон хотел попросить его ехать потише, но не осмелился только потому, что боялся, как бы Виктор не прибавил еще ходу. Они были злы друг на друга. Оба сотрудника полиции не переваривали один другого.

Озлобление Молеона продолжало сказываться даже тогда, когда они пробирались сквозь толпу, окружившую здание на улице Вожирар. Виктор, напротив, был спокоен и вполне владел собой.

Вот сведения, которые им сообщили по делу.

В час дня агенты, уполномоченные на производство обыска у Элиз Массон, долго звонили в ее квартиру и наконец позвали слесаря. Дверь была взломана. Войдя, они обнаружили Элиз Массон лежащей на кушетке. Она была без признаков жизни. Никакой крови. Никакого оружия. Никаких следов борьбы. Но лицо ее было искажено, на шее черные пятна.

– Пятна характерные, – заключил судебный медик. – Она была задушена веревкой, салфеткой или чем-то подобным. Может быть, даже косынкой…

И сразу же Виктор обнаружил отсутствие оранжевого с зеленым платка, который был на Элиз при его первом посещении. Он спросил. Никто из присутствующих здесь платка не видел.

Странно, что ни один ящик не был выдвинут. Чемодан и саквояж оказались на месте и в том же состоянии, как он их оставил. Это доказывало, что убийца не искал боны. Или он знал, что их нет в этой квартире?

Консьерж признался, что не может поручиться за то, что никто не прошел в дом или вышел из него.

Молеон отвел Виктора в сторону и сообщил, что один из квартирантов, поднимаясь по лестнице, встретил женщину, быстро спускавшуюся с третьего этажа, и у него сложилось впечатление, что там только что захлопнулась дверь. Женщина была одета просто, и кажется, старалась скрыть свое лицо.

Молеон добавил:

– Нигде не обнаружено никаких отпечатков пальцев. Видно, это результат обычной предосторожности – убийца был в перчатках.

Пробормотав в ответ что-то нечленораздельное, Виктор углубился в разглядывание альбома с фотографиями. Здесь были товарищи и подруги Элиз. И на одной из фотографий он нашел знакомое лицо – женщины из «Балтазара».

Он молча сунул фотографию в карман.

Глава 4. Аресты

1

Совещание под председательством начальника полиции состоялось в кабинете господина Валиду, судебного следователя, который только что прибыл из Бикока.

Дело было темное и вызвало огромный интерес у публики. И над всем этим витало имя Арсена Люпена.

– Нужно действовать быстро, – настаивал шеф полиции.

– Действовать быстро, – проворчал господин Валиду, – это легко сказать. Но в каком направлении? И как? Лишь только столкнемся с фактами – все версии рассыпаются. Аргументы вступают в противоречие друг с другом.

Прежде всего, ничто не указывает на связь между хищением бон и убийством господина Ласко. Альфонс Одигран и Эрнестина не отрицали своей роли. Но мадам Шассен протестовала, и даже если бы ее интимные отношения с господином Ласко были установлены, передача желтого пакета на этом обрывалась. Оставались безмотивными и действия д’Отрея, даже если бы подозрения относительно него подтвердились.

Наконец, какая связь может существовать между убийством господина Ласко и убийством Элиз Массон?

– Короче говоря, – резюмировал комиссар Молеон, – все эти дела связаны между собой только в воображении инспектора Виктора, которому в воскресенье взбрело в голову зайти в кинотеатр «Балтазар», а сегодня он оказался перед трупом Элиз Массон. И в конечном счете на нас давит его интерпретация событий.

Инспектор Виктор пожал плечами… Все словоизлияния иссякли. Сам он упрямо продолжал хранить молчание, и это положило конец обсуждению.

В воскресенье Виктор пригласил к себе одного старого агента Сюрте, из тех, что не решаются порвать с префектурой даже после официальной отставки, и их продолжают использовать для различных поручений, учитывая их верность долгу и услуги, оказанные в прошлом. Этот агент, старый Лармона, был предан Виктору, восхищался им и всегда был готов выполнить любое деликатное поручение, которое Виктор на него возлагал.

– Поразнюхай насчет жизни, которую вела Элиз Массон. Не было ли у нее более интимного друга, чем Максим д’Отрей, – попросил его Виктор.

В понедельник он отправился в Гарт, где суд в распорядительном заседании восстанавливал по его указанию картину убийства в павильоне Бикок.

Доставленный туда д’Отрей держался достойно и защищался хорошо. Тем не менее казалось установленным, что его опознали на следующий день у Северного вокзала. Два чемодана, приготовленные к отъезду, были найдены в квартире его любовницы. Серая каскетка вызывала серьезные подозрения.

Судебный следователь потребовал очной ставки между мужем и женой. Ввели баронессу. Как только она показалась, старая служанка показала пальцем на барона и воскликнула:

– Это он, господин следователь, довел ее до такого состояния сегодня утром. Он бы ее уложил на месте, если бы я не вмешалась. Это – сумасшедший. Буйный сумасшедший!

Максим д’Отрей отказался дать объяснения. Еле слышным голосом баронесса проговорила, что она ничего не поняла. Муж набросился на нее в то время, как они мирно разговаривали.

– Он несчастный, – добавила она. – То, что случилось, вывело его из себя. Никогда он меня и пальцем не трогал… И если теперь он унизился до удара, не надо вменять ему в вину.

Она протянула ему руку. Он, казалось, постаревший лет на десять, плакал.

Виктор задал вопрос баронессе:

– Вы по-прежнему утверждаете, что ваш муж вернулся тогда в одиннадцать часов?

– Да.

– И что, улегшись в постель, он вас поцеловал?

– Да.

– Хорошо. Но вы уверены, что он не встал с постели через полчаса или час?

– Уверена.

– На чем вы основываете свою уверенность?

– Если бы он ушел, я бы почувствовала это. Я лежала в его объятиях. Впрочем…

– Впрочем?

Она покраснела, что с ней часто случалось, и пробормотала:

– Часом позже, сонная, я ему сказала: «Ты знаешь, сегодня день моего рождения».

– Ну?

– Ну и он снова меня поцеловал.

Ее поведение невольно наводило на мысль: не разыгрывает ли она комедию? Как бы ни глубоко было впечатление от ее искренности, все же можно было предположить, что, спасая мужа, она нашла верный тон для вящей убедительности.

Следователи оставались в нерешительности. Внезапное появление комиссара Молеона изменило положение.

– Снова… два важных факта… даже три. Прежде всего, железная лестница, которой пользовалась сообщница преступления в Бикоке, найдена сегодня в заброшенном парке в Бужевале. Беглец или беглецы перетащили ее через стену. Я сразу же послал запрос. Лестница за этим номером была продана женщине, по приметам похожей на ту, которую встретили в доме Элиз Массон в момент преступления. Это первое…

Молеон перевел дыхание и продолжил:

– Во-вторых, один шофер привез на набережную Орфевр следующее заявление. Во второй половине дня в пятницу, на следующий день после убийства Ласко, он стоял у Люксембургского дворца, когда господин с чемоданом и дама с саквояжем сели в его такси. «Северный вокзал!» – последовало распоряжение клиентов. – «К отходящим поездам?» – «Да!» – подтвердил господин.

Они, видимо, ехали с большим запасом времени, так как около часа оставались в машине. Потом они уселись на террасе кафе, и шофер обратил внимание, что они купили вечернюю газету, остановив проходившего разносчика. В конце концов господин проводил куда-то даму, а сам с двумя чемоданами отправился в сторону улицы Вожирар.

– Внешность?

– Барона и его любовницы.

– Время?

– Половина шестого. Таким образом, почему-то изменив намерение бежать за границу, господин д’Отрей отправил свою подружку домой, а сам вернулся шестичасовым поездом в Гарт, как делал это обыкновенно.

– А в-третьих? – спросил судебный следователь.

– Анонимное заявление насчет муниципального советника Гюстава Жерома. Вам известно, какое внимание я сразу же обратил на этот след, которым пренебрег инспектор Виктор. Некто, позвонивший по телефону, заявил, что если следствие пройдет тщательно, то можно выяснить, что делал господин Жером после Эстамине-де-Карефур, и, в частности, было бы интересно порыться в секретере, стоящем у него в кабинете.

Молеон закончил свой отчет. Его вместе с Виктором послали на виллу муниципального советника. Инспектор Виктор отправился туда в самом мрачном настроении.

2

Они нашли господина Жерома с женой в его кабинете. Увидев полицейских, господин Жером с возмущением воскликнул:

– Ах, так это еще не закончилось? Вы уже три дня продолжаете ваши шутки! Мое имя треплют во всех газетах! Вот, Генриетта, к чему приводит твоя болтовня! Сегодня все против нас.

Генриетта, опустив голову, пробормотала:

– Ты прав. Мысль, что Дюваль свел тебя с потаскухами, заставила меня потерять разум. Глупо! Тем более что я ошиблась, и ты вернулся до полуночи.

Комиссар Молеон указал на секретер.

– У вас ключ от секретера, сударь?

– Конечно.

– Я попрошу вас открыть его.

– Пожалуйста.

Жером достал из кармана связку ключей, нагнулся перед секретером и поднял крышку, под которой было расположено с дюжину ящиков. Молеон проверил их. В одном из них был обнаружен мешочек из черной ткани, завязанный ниткой. Внутри оказались белые таблетки.

Молеон произнес:

– Явно стрихнин. Где вы его достали?

– Все очень просто, – ответил Жером не задумываясь. – У меня есть охотничьи угодья в Солоне, и чтобы истреблять вредителей…

– Вы знаете, что собака господина Ласко была отравлена стрихнином?

Гюстав Жером рассмеялся.

– Ну и что? Разве у меня одного хранится стрихнин?

Генриетта не смеялась. Ее лицо исказилось от ужаса.

– Откройте ваше бюро! – потребовал Молеон.

Жером поколебался, но выполнил приказ.

Молеон перебрал бумаги, заглянул в регистрационный журнал. Заметив браунинг, он осмотрел его со всех сторон, проверил калибр.

– Это семизарядный браунинг.

– Да, – согласился Жером.

– Из браунинга такого калибра было сделано два выстрела. Одним был убит господин Ласко, другим – ранен главный инспектор Эдуэн.

– Ну и что из этого?! – воскликнул Жером. – Я не пользовался им с тех пор, как купил его… пять или шесть лет тому назад.

Молеон вынул магазин, в нем недоставало двух патронов.

Комиссар настаивал:

– В вашем браунинге недостает двух зарядов… – Осмотрев оружие более внимательно, он добавил: – И что бы вы ни говорили, сударь, мне кажется, что внутренность ствола сохранила следы порохового нагара. Эксперты дадут оценку этому факту.

Господин Жером слушал молча. Подумав, он пожал плечами.

– Все это мне непонятно, сударь. Вы можете собрать против меня хоть сто доказательств такого рода, но они не могут поколебать правды. Напротив, если бы я был виновен, уверяю вас, вы не нашли бы в этом секретере ни яда, ни браунинга, в котором недостает двух патронов.

– А как вы это объясните?

– Я ничего не собираюсь вам объяснять. Преступление было совершено, кажется, в час ночи. Мой садовник Альфред, живущий в тридцати метрах от моего гаража, может подтвердить, что я вернулся около одиннадцати часов.

Он подошел к открытому окну и крикнул:

– Альфред!

Садовник, робкий малый, прежде чем ответить, долго мял кепку.

Молеон разраженно спросил:

– Скажете вы, наконец, или нет, когда ваш хозяин поставил машину в гараж?

– Это зависит… Прошло уже столько дней…

– Но в тот день?

– Я не уверен… Я думаю…

– Как?! – воскликнул Гюстав Жером. – Вы не уверены?

Молеон, подойдя к садовнику, посоветовал:

– Не надо вилять. Лжесвидетельство повлечет тяжелые последствия. Скажите только правду. В каком часу в тот вечер вы услышали шум автомобиля?

Альфред снова принялся мять свою кепку и наконец произнес:

– Около четверти второго… Может быть, в половине второго…

Едва он закончил фразу, Жером толкнул его к двери и наподдал ногой, отчего бедняга чуть не упал.

– Убирайтесь! Чтоб я вас больше не видел! Вечером вас рассчитают…

Потом, быстро успокоившись, Жером повернулся к Молеону и проговорил:

– Так будет лучше. Делайте что хотите. Но я вас предупреждаю… Из меня не вырвут ни слова. Распутывайте, как сможете.

Его жена, рыдая, бросилась в его объятия. Попрощавшись с ней, он последовал за Молеоном и Виктором.

В тот же вечер барон д’Отрей и Жером были доставлены в полицию и переданы в распоряжение судебного следователя.

Позднее господин Готье, начальник полиции, встретив Виктора, осведомился:

– Ну что? Продвигаетесь вперед?

– По-моему, слишком быстро, шеф.

– Объяснитесь.

– Чего проще! Нужно было дать удовлетворение общественному мнению. Да здравствует Молеон! Долой Виктора!

Затем он попросил своего начальника:

– Как только найдут шофера, который отвозил барона с Северного вокзала на вокзал Сен-Лазар на следующий день после убийства, обещайте известить меня об этом, шеф.

– На что же вы надеетесь?

– Найти боны…

– А пока они не найдены?

– Пока я займусь Арсеном Люпеном. Все это дело, разодранное на клочки, не примет своей настоящей формы до тех пор, пока не будет установлена роль в нем Арсена Люпена. А сейчас все в нем темно, как в бутылке чернил.

3

Общественное мнение в самом деле было удовлетворено. Барон и Жером были заперты в тюрьме Санте. Для газет тот и другой являлись сообщниками из одной бандитской шайки, возглавляемой, без всякого сомнения, самим Арсеном Люпеном. Связующим звеном между ними и Арсеном Люпеном служила, по-видимому, женщина, его любовница. Следствие определит роль каждого.

«После всего, – сказал себе Виктор, – это не так уж нелогично. Главное настигнуть Люпена, а как это сделать, если не через его любовницу, убедившись, что дама из “Балтазара”, женщина в Бикоке, покупательница лестницы и незнакомка, встретившаяся в подъезде дома на улице Вожирар, – одна и та же женщина».

Он показал ее фото продавцу магазина, где была куплена лестница, потом жильцу, встретившему ее на лестнице. Ответ был один и тот же: если это не она, то чертовски на нее похожа!

Наконец, утром он получил телеграмму от своего верного друга Лармона:

«Напал на след… Буду на погребении Элиз Массон. До вечера».

Вечером Лармона привел ему подругу Элиз, единственную, которая провожала ее в последний путь. Арманда Дютрен, красивая брюнетка, была связана с Элиз работой в мюзик-холле и часто ее навещала. Подруга всегда казалась ей немного таинственной, имеющей, по ее словам, «особые связи».

Виктор попросил девушку внимательно просмотреть все фото. Когда она взглянула на последний показанный ей снимок, реакция была незамедлительной:

– А, эта… Я ее видела. Высокая, очень бледная, с глазами, которые не забываются… Я ждала Элиз около Гранд-Опера. Элиз вышла из автомобиля, которым управляла женщина. Вот эта самая…

– Элиз не говорила вам о ней?

– Нет. Но однажды… однажды я заметила, что на письме, которое она отправляла, была надпись: «Княжне…» и потом русская фамилия и название отеля на площади Конкорд. Я убеждена, что речь шла о ней.

– Давно это было?

– Недели три назад. С тех пор я больше не видела Элиз. Ее связь с бароном д’Отреем очень ее занимала. И потом она чувствовала себя очень плохо и думала только о том, как бы подлечиться в горах.

В тот вечер Виктор узнал, что княжна Александра Васильева действительно раньше жила на площади Конкорд в большом отеле, но что теперь ее корреспонденцию пересылали ей в отель «Кембридж». Это на Елисейских Полях.

Княжна Васильева? Оказалось достаточно одного дня, чтобы Виктор и Лармона установили, что в Париже живет одна-единственная представительница древней русской фамилии, что ее отец, мать и братья погибли во время террора и что ей удалось спастись, перейдя границу. Ее семья владела собственностью в Европе. Поэтому она жила, не отказывая себе ни в чем, но поддерживала отношения лишь с несколькими дамами из русской колонии, которые всегда называли ее «княжна Александра». Ей было лет под тридцать.

Лармона отправился в отель «Кембридж» для сбора информации. Княжна изредка появлялась в холле, чтобы выпить чашку чая. Обедала она в ресторане отеля, никогда ни с кем не вступая в разговоры.

Однажды вечером Виктор, миновав толпу танцующих, остановился у оркестра рядом с высокой блондинкой.

Никакого сомнения, это была она, дама из кинотеатра «Балтазар». Она, промелькнувшая в окне Бикока. Это была она, и тем не менее…

В Гарте у нее было совсем другое выражение лица. Может быть, это было вызвано обстоятельствами?

Он незаметно пригласил подругу Элиз Массон.

– Да, – подтвердила девушка сразу же. – Это та самая дама, которую я видела с Элиз в автомобиле. Я уверена, что это она.

Двумя днями позже в «Кембридже» остановился путешественник. Он записался как Маркос Ависто, шестидесяти двух лет, прибывший из Перу.

Никто не узнал бы в нем Виктора из спецбригады. Ависто был на десять лет старше.

Ему отвели номер на третьем этаже.

На этом же этаже находились апартаменты княжны.

«Все идет хорошо, – сказал себе Виктор. – Но времени терять нельзя. Нужно вести атаку, и быстро».

Глава 5. Княжна Васильева

1

В огромном караван-сарае из пятисот комнат, где толпа приливала после полудня и вечером, такой человек, как Маркос Ависто, мог рассчитывать не быть замеченным ушедшей в себя особой – княжной Александрой Васильевой.

Это позволило ему вести почти непрерывное наблюдение. Первые четыре дня она не отлучалась из отеля. Ни гостей, ни корреспонденции.

Если она и общалась с внешним миром, то, вероятно, лишь по телефону из своей комнаты, как это делал Виктор для связи со своим другом Лармона.

С большим нетерпением Виктор ожидал обеденного часа. Избегая встречаться с ней взглядом, он тем не менее не спускал с нее глаз.

Она пленяла его. Иной раз он даже ловил себя на мысли, запрещенной инспектору спецбригады. Его возмущало, что подобное создание могло стать добычей авантюриста. И он ворчал про себя: «Нет, это невозможно… Женщина подобного происхождения и положения не может быть любовницей такого подонка, как этот Люпен».

И можно ли предположить, что она была воровкой в Бикоке и убийцей на улице Вожирар? Разве убивают ради хищения нескольких сотен тысяч франков те, кто богат, нежные руки аристократки, на которых сверкают бриллианты?

На четвертый вечер ему удалось войти с ней в лифт. Он поклонился, не глядя на нее.

То же, как бы случайно, было на пятый вечер. Это произошло совершенно естественно. Вежливое безразличие и равнодушие. Виктор держался за ее спиной.

На шестой вечер случая не представилось. Но на седьмой Виктор появился, когда дверь лифта уже закрывалась, и он едва успел вскочить в него.

На третьем этаже княжна вышла и направилась к своим апартаментам. Виктор следовал за ней.

Она не сделала и десяти шагов по пустынному коридору, как внезапно схватилась рукой за голову и остановилась.

Виктор подошел. Она взволнованно промолвила:

– У меня вытащили аграф… Он был в прическе… Это произошло в лифте… Я в этом уверена…

– Очень сожалею, мадам…

Их взгляды встретились. Она первая отвела глаза.

– Я поищу, – сказала она, придя в себя. – Вероятно, аграф выпал.

– Простите, мадам. Прежде, чем искать, следовало бы выяснить один вопрос. Вы почувствовали, что кто-то касается ваших волос?

– Да. Но в тот момент я не придала этому никакого значения. Однако после…

– Следовательно, это мог быть или я, или мальчик-лифтер…

– О нет, мальчик тут ни при чем…

– Значит, я?

Пауза. Их взгляды снова встретились. Она пробормотала:

– Я, конечно, ошиблась. Аграфа, наверное, просто не было у меня в прическе. Надо думать, я найду его у себя на туалетном столике.

Но он задержал ее.

– Когда мы разойдемся, мадам, будет слишком поздно. Я настаиваю на том, чтобы мы вместе спустились к администратору отеля и вы принесли бы там жалобу на меня.

Подумав, она решительно сказала:

– Нет, это бесполезно. Вы живете в отеле?

– Комната триста сорок пять, мадам. Маркос Ависто…

Она кивнула и удалилась, повторяя про себя это имя. Виктор пошел к себе в номер. Его друг Лармона уже ждал его.

– Итак?

– Итак, дело сделано, – сообщил Виктор. – Она почти сразу заметила. Так что между нами тут же произошло столкновение.

– Ну и?..

– Ну и она струсила.

– Струсила?

– Да. Она не осмелилась идти до конца в своих подозрениях. – Виктор вытащил аграф из кармана и положил в ящик стола. – Я отдам его ей, как только произойдет реакция, которую я предвижу. Это не заставит себя долго ждать.

Зазвонил телефон. Он схватил трубку.

– Алло! Да, это я, мадам. Аграф?.. Найден?.. Я, право, счастлив… Мои лучшие пожелания, мадам.

Виктор нажал на рычаг.

– Она нашла у себя драгоценность, которая лежит в моем ящике. Это означает, что она решительно не хочет жаловаться и избегает скандала.

– Тем не менее она знает, что драгоценность исчезла?

– Конечно.

– И она предполагает, что была обокрадена?

– Да.

– Тобой?

– Да.

– Таким образом, она считает тебя вором?

– Но это как раз то, чего я добивался.

– Ты этого хотел?

– Да, черт возьми! Ты не понял моего плана.

– Право…

– А он очень прост. Привлечь внимание княжны, возбудить ее любопытство, внушить ей абсолютное доверие и через нее выйти на Люпена.

– Это будет долго.

– Поэтому я и пошел на неожиданный ход. Но здесь нужна осторожность. И чувство такта. Только такой маневр! Мысль обложить Люпена, проникнуть к нему, стать его сообщником, правой рукой, и в тот день, когда он завладеет девятью миллионами, появиться перед ним в качестве Виктора из спецбригады! Эта идея меня вдохновляет, не говоря уже… что она чертовски хороша, эта женщина!

– Как видно, тебя еще волнуют подобные бредни.

– Нет, это уже в прошлом. Но глаза мои еще видят.

– Ты затеял опасную игру, Виктор!

– Напротив. Чем прекрасней она мне кажется, тем больше это восстанавливает меня против Люпена.

2

В течение двух дней Виктор не видел Александры Васильевой. Он навел справки. Нет, она не выехала из отеля.

На следующий вечер она пришла обедать в ресторан. Виктор занял столик поблизости.

Он не обращал на нее ни малейшего внимания, но она не могла не заметить его, занятого смакованием бургундского.

Затем они курили в холле, чуждые друг другу. Виктор разглядывал всех проходивших мужчин и старался угадать среди них Люпена. Но никто из них не походил на Люпена, да и княжна Александра казалась безразличной ко всем этим людям.

На завтра та же программа и то же поведение.

Но послезавтра, когда она спускалась к обеду, они снова оказались вместе в лифте. Ни единого жеста ни с той, ни с другой стороны. Можно было подумать, что они не видят друг друга.

«Неважно, княжна, – подумал Виктор, – что вы считаете меня вором. Первый этап преодолен. Какой будет следующий?!

Через два дня произошло событие, которое было на руку Виктору. У одной проезжей американки в отеле была похищена шкатулка с драгоценностями.

«Вечерний листок» известил о происшествии, обстоятельства которого говорили об исключительном хладнокровии преступника.

Княжна всегда находила «Листок» на своем столе и рассеянно просматривала его. Она бросила взгляд на первую страницу и сразу же посмотрела на Виктора, как бы говоря себе:

«Это – он».

Виктор, наблюдая за ней, слегка поклонился. Она углубилась в более детальное чтение.

«Она, видимо, считает меня грабителем высокой квалификации, подвизающимся в отелях. Я должен внушить ей уважение. Какой я смелый в ее глазах! Другой сбежал бы, а я – остался!»

Сближение было неизбежно. Виктор облегчил его, усевшись на диван рядом с ее любимым креслом.

Княжна вошла, с секунду поколебалась и села на диван.

Возникла пауза, пока она закуривала. Затем она положила руку на затылок, как тогда, нащупала и вытащила из прически аграф и, показав его, сказала:

– Видите, сударь, я нашла его.

– Как странно, – удивился Виктор, вынимая из кармана украденный аграф, – а я его тоже нашел…

Женщина была сбита с толку. Она, конечно, не предвидела подобного признания и, вероятно, должна была понять, что перед ней соперник, бросающий ей вызов…

– Значит, мадам, у вас их пара? Как жаль, что оба аграфа не остались у вас!

– В самом деле досадно, – пробормотала она, бросая сигарету в пепельницу и поспешно уходя.

Но назавтра они встретились в ресторане. На ней было платье, обнажавшее руки и плечи, и выглядела она более приветливо.

– Я, должно быть, кажусь вам несколько странной, не правда ли? – тихо спросила красавица.

– Вовсе нет, – возразил он, улыбаясь. – Говорят, что вы русская и к тому же княжна. А русская княжна в наше время весьма редкое явление. Для такого экзотического существа, как вы, любая странность простительна.

– Жизнь сложилась так тяжело для меня и моей семьи! Сначала мы были очень счастливы. Я любила всех и была любима всеми! Маленькая девочка, доверчивая, беззащитная, непосредственная, интересующаяся всем и ничего не боявшаяся, всегда готовая смеяться и петь… Несчастье пришло позже, когда мне исполнилось пятнадцать лет и я была уже невестой. Погиб отец, погибла мама, замучили моих братьев и моего жениха. А я… – Она провела рукой по лбу. – Я не могу об этом вспоминать… Но не могу и забыть… Внешне я спокойна, а в душе… Иногда задаю себе вопрос: как я могла все это вынести? Да, я познала вкус печали…

– Должно быть, в результате пережитых в прошлом ужасов у вас возникла потребность иметь друзей среди сильных мужчин? И если бы на вашем пути встретился подобный господин… не слишком добрый католик, который слегка отклоняется от правил… то он, естественно, возбудил бы ваше любопытство.

– Естественно?

– Бог мой, конечно! Вы пережили столько опасностей, что это приучило вас жить в драматической обстановке, не ссориться и быть любезной даже с тем, кто может вам в любой момент навредить.

Она, склонившись в его сторону, жадно слушала. Он пошутил:

– Но главное, мадам, не будьте слишком снисходительны к подобным субъектам и не считайте их лучшими представителями рода человеческого. Просто у них немного больше смелости, чем у прочих, и крепче нервы. Вопрос привычки и контроля над собой. Таким образом, в тот момент…

Он нахмурился и очень тихо проговорил:

– Отодвиньтесь от меня, так будет лучше.

– Почему? – спросила она, невольно выполняя его совет.

– Вы видите того крупного господина в смокинге, который прогуливается внизу?

– Кто же это?

– Полицейский.

Ее невольно передернуло.

– Комиссар Молеон. Он ведет следствие о хищении шкатулки.

Инспектор заметил на ее лице следы волнения.

– Пойдемте, – пробормотала она.

– К чему уходить? Если бы вы знали, как эти люди ограниченны! Молеон! Это форменный идиот. Есть, пожалуй, еще один, похлеще…

– Кто же это?

– Его помощник… Некий Виктор из спецбригады.

– Виктор из спецбригады? Я что-то читала о нем.

– Да, это он вместе с Молеоном занимается делом о бонах, драмой в Бикоке… И этой несчастной Элиз Массон, которую убили.

– Как он выглядит, этот Виктор?

– Поменьше меня, затянут в пиджак, как цирковой жокей. Раздевающий взгляд… Смотрите, Молеон удостоил нас своим вниманием.

Молеон в самом деле остановил свой взгляд на княжне, потом перевел его на Виктора.

Затем он удалился.

Княжна вздохнула. Она, казалось, была на грани обморока.

– Ну вот, – сказал Виктор, – он воображает, что исполнил свой долг и что никто не ускользнул от его орлиного взгляда. Но, вероятно, сегодня он ищет не похитителей шкатулки.

– А кого же?

– Людей из Бикока и с улицы Вожирар. Он думает только об этом. Вся полиция поднята на ноги. Это навязчивая идея у них.

Она выпила рюмку ликера и закурила сигарету. Ее бледное лицо снова приняло уверенное выражение. Но, как догадывался Виктор, на самом деле ее чувства были в смятении.

Когда княжна, кивнув на прощание Виктору, встала, ему показалось, что она с кем-то обменялась взглядом. Двое господ сидели вдали. Один, постарше с красным грубым лицом, должно быть, англичанин; Виктор заметил его еще в холле. Другого он никогда прежде не видел. Элегантный, с несколько необычным приятным лицом, он весело рассказывал что-то своему собеседнику. Таким, по представлению Виктора, вполне мог быть Люпен.

Княжна снова украдкой взглянула в их сторону и удалилась.

Минут через пять мужчины тоже встали. В вестибюле тот, что помоложе, закурил сигарету, взял шляпу и пальто и вышел из отеля.

Другой направился к лифту.

Как только лифт пришел опять, Виктор, войдя в него, спросил у боя:

– Как зовут господина, который только что поднялся? У него английская фамилия, не правда ли?

– Господин из номера триста тридцать семь?

– Да.

– Мистер Бемиш.

– Он давно здесь живет?

– Недели две, пожалуй.

Итак, этот субъект живет в отеле примерно столько же времени, сколько и княжна, и на том же этаже. Не прошел ли он сейчас к ней?

Виктор поспешил к ее апартаментам. Дверь была полуоткрыта, и он прислушался.

Тишина.

В плохом настроении он вернулся к себе.

3

На следующий день Виктор вызвал Лармона.

– Ты поддерживаешь отношения с Молеоном?

– Он знает, что я здесь?

– Нет.

– А он был тут по делу о шкатулке?

– Да. Кражу совершил человек из богачей. Убеждены, что у него есть сообщник. Молеон сейчас очень занят, но не этим. Кажется, речь идет о баре, где собирается банда Арсена Люпена и где обсуждается пресловутое дело о краже девяти миллионов.

– А адрес бара?

– Он будет у Молеона с минуты на минуту.

Виктор поведал Лармона о своей беседе с Александрой Васильевой и об англичанине Бемише.

– Он уходит каждое утро и возвращается только к вечеру. Ты проследи за ним. Загляни-ка в его комнату.

– Невозможно! Нужен ордер префектуры…

– К чему эти церемонии? Если люди из префектуры вмешаются, все будет кончено. Люпен – это не барон д’Отрей и не господин Жером, и один только я должен им заниматься.

– Ну?

– Сегодня у нас воскресенье, поэтому персонал отеля ограничен. Если принять несколько предосторожностей, тебя не заметят. Ну а коли настигнут, покажешь им свою карточку. Остается один вопрос: ключ.

Лармона, улыбаясь, достал из кармана связку ключей.

– Этим я обеспечен… Хороший полицейский должен знать и уметь столько же, сколько и грабитель, и даже больше. Комната триста тридцать семь, не так ли?

– Да. Только очень осторожно. Главное, чтобы у англичанина не зародилось хотя бы малейшего подозрения.

В щелку двери Виктор видел, как Лармона прошел по пустому коридору, остановился, поколдовал с замком и проскользнул в номер.

Через полчаса он вернулся.

– Ну? – с интересом спросил Виктор.

Тот подмигнул.

– У тебя поразительный нюх…

– Что ты нашел?

– Среди стопки сорочек шейный платок из оранжевого с зеленым шелка.

– Платок Элиз Массон!..

– И поскольку англичанин, – продолжал Лармона, – связан с княжной, значит, она была на улице Вожирар либо одна, либо с этим Бемишем…

Доказательство было налицо. Можно ли было все это истолковать иначе? Можно ли было еще сомневаться?

Незадолго перед обедом Виктор спустился на улицу и купил «Вечерний листок». На второй странице он прочитал:

«Только что стало известно, что комиссар Молеон и три его инспектора окружили сегодня бар на улице Марбеф, где, согласно имеющимся данным, несколько преступников, преимущественно иностранцев, имели обыкновение встречаться. Они были застигнуты врасплох, но двоим удалось скрыться. При этом один из них был серьезно ранен. Есть некоторые основания полагать, что в числе этих двоих был Арсен Люпен. Однако, к сожалению, антропометрической карточкой на Арсена Люпена служба опознания не располагает».

Виктор оделся и направился в ресторан. На столе Александры Васильевой лежал сложенный «Вечерний листок».

Она пришла позже обычного. Казалось, она ничего не знала и ни о чем не беспокоилась.

Она развернула газету только за едой, пробежала глазами первую страницу, потом развернула вторую. Сразу же голова ее склонилась над газетой, и она углубилась в чтение. Виктору показалось, что она сейчас лишится чувств. Но это длилось только мгновенье. Она взяла себя в руки и небрежно отбросила газету.

В холле княжна не подошла к нему.

Бемиш находился тут же. Не был ли он один из двух, ускользнувших от Молеона?

На всякий случай Виктор поднялся первый и, войдя в свой номер, стал на страже.

Появилась русская. Она ожидала перед своей комнатой нетерпеливо и нервно.

Англичанин не заставил себя ждать. Выйдя из лифта, он осмотрел коридор и живо побежал к ней.

Они обменялись несколькими словами, и русская расхохоталась. Англичанин ушел.

– Так, – пробормотал Виктор, – в самом деле можно подумать, что она любовница этого проклятого Люпена, что его не захватили при облаве и что англичанин пришел ее успокоить. Отсюда и взрыв веселья.

Последнее заявление полиции подтвердило эту гипотезу. Среди задержанных Арсена Люпена не оказалось.

Задержанные были русскими. Они признались в соучастии в нескольких кражах, совершенных за границей, но уверяли, что не знают руководителя банды, который их использовал. Из сбежавших компаньонов один был англичанин. Другого они видели в первый раз, и на сборище он не раскрывал рта. Ранен, вероятно, он. Его приметы совпадали с приметами человека, которого Виктор видел в отеле с Бемишем.

Трое русских не могли сказать ничего больше.

Однако был установлен любопытный факт: один из русских был любовником Элиз Массон и получал от нее деньги.

Нашли письмо Элиз, написанное накануне ее смерти.

«Старый д’Отрей задумал крупное дело. Если оно удастся, он на следующий же день повезет меня в Брюссель. Там мы с тобой встретимся, не так ли, дорогой? И при первом же случае мы оба скроемся с крупной суммой. Но нужна ли тебе моя любовь?!» Виктор задумался.

Глава 6. Боны

1

Случай на улице Марбеф взволновал Виктора. Пусть занимаются преступлениями на улице Вожирар и в Бикоке, на это ему наплевать, они интересовали его лишь в той мере, в какой были связаны с Арсеном Люпеном, но самого Арсена Люпена пусть не касаются! Он был частью добычи, которую инспектор Виктор оставлял за собой, сохраняя монопольное право на операцию против тех, кто был непосредственно связан с Арсеном Люпеном, – следовательно, прежде всего, против англичанина Бемиша и Александры Васильевой.

Эти соображения побудили Виктора к поездке на набережную Орфевр, чтобы посмотреть, что там происходит, и попытаться раскрыть игру Молеона. Полагая, что ни Александра, ни связанный с ней Бемиш не решатся выходить из своих комнат в такой опасный для них период, он отправился пешком до гаража, где стоял его автомобиль. Там он вытащил из багажника необходимую одежду, облачился в свой тесный пиджак и стал опять инспектором Виктором из спецбригады.

Его ожидал сердечный прием комиссара Молеона, который с покровительственной улыбкой воскликнул:

– А, Виктор! Что вы нам принесли? Ничего особенного? Нет-нет, я вас ни о чем не расспрашиваю. У каждого свое. Я действую открыто и не нахожу, что это вредит. Что вы скажете о моем налете на бар на улице Марбеф? Три бандита схвачены, и главарь не замедлит к ним присоединиться, клянусь Богом! Он на сей раз ускользнул, зато мы не упустили нити, связывающей его с делом Элиз Массон, которая из могилы обвиняет барона д’Отрея… Шеф в восторге!

– А судебный следователь?

– Господин Валиду? Он собирается с мыслями. Пойдем к нему. Он ознакомил д’Отрея со страшным письмом Элиз Массон. Вы знаете его содержание… Ну, вот, это моя скромная лепта в это дело. Пойдемте, Виктор!

Они направились в кабинет судебного следователя и застали там д’Отрея и муниципального советника Жерома. Виктор удивился, увидев д’Отрея, – настолько постарело и осунулось его лицо.

Атака следователя Валиду была беспощадной. Он прочел барону выдержку из письма Элиз Массон и сразу же заявил:

– Вы хорошо понимаете, что это означает? Подведем итог, если хотите. Вечером в понедельник вы случайно узнали, что боны в руках господина Ласко. В среду вечером, накануне убийства, Элиз Массон, от которой у вас не было секретов и которая одновременно была вашей любовницей и любовницей русского, написала другу своего сердца: «Старый д’Отрей задумал крупное дело. Если оно удастся, он на следующий же день повезет меня в Брюссель» и так далее. В четверг ночью преступление совершается, и боны похищены. А в пятницу вас замечают с вашей приятельницей у Северного вокзала с чемоданами, которые затем находят в ее квартире. История ясная, доказательства безупречные. Признавайтесь же, д’Отрей… К чему отрицать очевидное?

В тот момент можно было подумать, что барон готов признать свое поражение в борьбе со следователем. Лицо его исказилось. Он лепетал слова, которые можно было считать началом признания. Он потребовал письмо и сказал:

– Покажите… Я отказываюсь верить… Я хочу прочитать сам…

Он прочел и застонал:

– Негодяйка! Любовник! У той, которую я вытащил из грязи! И она с ним убежала бы…

Он видел только это, только измену, проект ее бегства с другим. Об остальном – о краже и других преступлениях – он не думал и был к этому, казалось, безразличен.

– Вы признаетесь, д’Отрей, что это вы убили господина Ласко?

Тот не ответил, раздавленный обломками болезненной страсти, которую питал к этой девице.

Господин Валиду повернулся к Гюставу Жерому.

– Учитывая, что вы участвовали, пока не знаю, в какой мере…

Но господин Жером, который вовсе не казался ущемленным своим положением арестанта и сохранял цветущий вид, заупрямился.

– Я не соучаствовал ни в чем! В полночь я спал у себя дома.

– Тем не менее передо мной новое показание вашего садовника Альфреда. Он не только утверждает, что вы вернулись к трем часам утра, но и объясняет, что в день ареста вы пообещали ему пять тысяч франков, если он согласится сказать, что вы вернулись до полуночи.

Господин Жером расхохотался.

– Да, это правда. Но, боже мой, я обалдел от всех этих глупостей, которыми мне досаждали, и хотел разрубить все одним ударом.

– Вы признаете, что была попытка подкупа?

Жером встал перед господином Валиду.

– Тогда что ж, на меня навесят ярлык убийцы, как на достопочтенного д’Отрея? И как он, я скисну под тяжестью улик?

Он состроил унылое лицо, а затем осклабился. Виктор вмешался:

– Господин судебный следователь, разрешите мне задать вопрос?

– Спрашивайте.

– Я хотел бы знать, принимая во внимание только что произнесенную фразу, считает ли господин Жером виновным барона д’Отрея в совершении убийства господина Ласко?

Тот ответил просто:

– Меня это не касается. Пусть в этом разбирается правосудие.

– Я настаиваю, – продолжал Виктор. – Если вы отказываетесь отвечать, это ваше дело, но возможно, у вас есть причины так поступать…

Жером упрямо повторял:

– Пусть в этом разбирается правосудие!

Вечером Максим д’Отрей пытался разбить себе голову о стену в камере. Ему вынуждены были надеть смирительную рубашку. Он без конца стонал, повторяя:

– Негодяйка!.. Несчастная!.. Презренная… И ради нее я!.. Грязь…

2

– Что касается барона, то он дошел уже до определенного состояния, – заявил Молеон Виктору. – Он скоро признается. Письмо Элиз Массон доконало его.

– Без сомнения, – проговорил Виктор, – а через задержанных русских вы выйдете на Арсена Люпена.

Он небрежно обронил эти слова. И поскольку его собеседник отмолчался, добавил:

– Ничего нового с этой стороны?

Но Молеон, еще недавно хваставшийся, что «работает в открытую», предпочел не открывать рта относительно своих планов и своих удач.

«Подлец! – подумал Виктор. – Не доверяет».

Они остерегались друг друга, обеспокоенные и ревнивые, как двое людей, судьба которых поставлена на одну карту…

Затем Виктор провел беседу с супругами обоих подозреваемых.

К своему удивлению, он нашел Габриель д’Отрей более спокойной, чем он ожидал. Возможно, вера в Бога поддерживала эту женщину?

– Он не виноват, господин инспектор, – говорила она о своем муже. – Его завлекла эта хитрая женщина. Но он… Он меня горячо любил. Да… Да…

Генриетта Жером разразилась пламенной речью:

– Гюстав? Да это сама добродетель! Сама искренность! Это исключительная натура, господин инспектор! И потом я хорошо знаю, что он не отходил от меня ночью. Да, очевидно, из ревности я наговорила на него то, чего не было…

Которая из двух лгала? А может быть, каждая?

Виктор решил отправиться на улицу Вожирар. У двери дома, где жила Элиз Массон, стояли два агента. Как только ему открыли, Виктор увидел Молеона, рывшегося в ящиках.

– А, это вы, – проворчал комиссар, – у вас также возникла мысль, что здесь можно что-либо найти? Да, кстати… Один из инспекторов утверждает, что в день убийства, когда мы пришли сюда вдвоем, тут была дюжина любительских фото. И он говорил, что вы их разглядывали.

– Ошибка, – небрежно обронил Виктор.

– Это другое дело. Потом вот еще… Элиз Массон носила на шее шелковый платок, оранжевый с зеленым… Вы его случайно не видели? Вероятно, им воспользовались для совершения убийства…

Комиссар пристально посмотрел на Виктора, а тот ответил все с той же беззаботной легкостью:

– Не видел.

– А был на ней этот платок, когда вы видели Элиз с бароном?

– Не припомню. А что говорит барон?

– Ничего. – И комиссар ворчливо добавил: – Странно!

После минутного молчания следующий вопрос:

– Вы не разыскивали какую-нибудь подругу Элиз?

– Подругу?

– Да. Мне говорили об Арманде Дютрен. Вы ее знаете?

– Не знаю.

– Ее нашел один из моих людей. Она сказала ему, что уже допрошена инспектором из полиции. Я думал, что это были вы.

– Нет, не я…

Видимо, присутствие Виктора раздражало Молеона.

В конце концов, когда Виктор собрался уходить, комиссар сообщил:

– С минуту на минуту ее доставят сюда.

– Кого?

– Мадемуазель… Постойте, кажется, идут.

Виктор и глазом не моргнул. Все его поведение сводилось к тому, чтобы помешать коллегам заняться этой частью дела, чтобы Молеон не добрался до дамы из «Балтазара». Если бы Молеон обошел его, все было бы потеряно. Одним взглядом Виктор приказал молодой женщине молчать. Она сначала удивилась, а потом поняла. Ее ответы были крайне неопределенны:

– Конечно, я знала бедную Элиз. Но она никогда со мной не откровенничала. Мне неизвестно, кто ее посещал. Оранжевый с зеленым платок? Фотографии? Нет. Не знаю.

Оба полицейских отправились в префектуру. Молеон хранил мрачное молчание. Как только они пришли, Виктор беззаботно сказал:

– Я с вами прощаюсь. Завтра уезжаю.

– Да?

– В провинцию… Интересный след… Я на него рассчитываю…

– Я забыл вам сказать, – перебил его Молеон, – что с вами хотел переговорить начальник полиции.

– По какому вопросу?

– Насчет шофера… Который возил д’Отрея с вокзала на вокзал. Мы его разыскали.

– Черт возьми! – вырвалось у Виктора. – Вы меня опередили.

3

Виктор помчался по лестнице префектуры, сопровождаемый с трудом поспевающим за ним Молеоном, велел доложить о себе, а затем вошел в кабинет начальника.

– Кажется, мой шофер найден? – обратился он к господину Готье после обычных приветствий.

– Как? Молеон вам еще не сказал? Только сегодня этот человек увидел в газете фотографию барона д’Отрея и прочел, что полиция разыскивает шофера, возившего барона с вокзала на вокзал в пятницу, на следующий день после убийства. Он сразу же явился к нам. Ему предъявили для опознания барона д’Отрея, и он сразу же его опознал.

– Господин Валиду его уже допрашивал? Что-нибудь известно о перемещениях барона? Он поехал по названному им шоферу адресу?

– Нет.

– Значит, он делал пересадку в городе?

– Нет.

– Нет?

– Он почему-то поехал с Северного вокзала на площадь Этуаль и лишь оттуда проследовал на вокзал Сен-Клу. Так что он сделал совершенно бесполезный крюк.

– Нет, не бесполезный, – тихо пробормотал Виктор. И спросил: – А где этот шофер?

– Здесь, в одном из кабинетов. Так как вы говорили мне, что хотели бы его повидать и, больше того, через два часа после свидания с шофером вы собирались нам вручить похищенные боны, то я его задержал.

– С момента, как он здесь появился, он с кем-нибудь говорил?

– Ни с кем, кроме господина Валиду.

– Как его зовут?

– Николя. Это мелкий собственник. У него только эта машина. Он на ней и приехал. Она во дворе.

Виктор задумался. Начальник смотрел на него с таким интересом, как будто от поведения Виктора зависела судьба всего дела.

Наконец господин Готье не выдержал:

– Ну, что же, Виктор? Как ваше обещание? Вы нам что-нибудь скажете? Вы уверены в себе?

– Настолько, насколько можно быть уверенным в безупречной логике размышлений.

– Значит, дело всего лишь в цепи рассуждений и размышлений… В логических построениях…

– В полицейском деле, шеф, все зависит от правильного заключения… Если не от случая.

– Хватит рассуждать, Виктор. Объяснитесь!

И он объяснил:

– Мы следили за бонами, как они переходили из рук в руки, от Страсбурга до Бикока, то есть до того момента, когда д’Отрей положил их в карман. Как д’Отрей провел эту ночь, оставим в стороне. Впрочем, и об этом я позже выскажу свои соображения. Во всяком случае, утром в пятницу он явился к своей любовнице с богатой добычей. Чемоданы были наготове, и беглецы отправились на Северный вокзал. Сначала они как будто ожидали поезд, но вдруг, по неясным причинам, изменили свои намерения и отказались от отъезда. Это было в двадцать пять минут шестого. Д’Отрей отправил свою любовницу на вокзал Сен-Лазар в шесть часов вечера. В этот момент он узнал из вечерней газеты, которую только что купил, что его подозревают и что полиция его разыскивает. Конечно, его подстерегают на станции Гарт… Поедет ли он туда с бонами? Разумеется, нет. Ни в коем случае! В этом нет никакого сомнения. Значит, между двадцатью пятью минутами шестого и шестью часами он где-то надежно упрятал свою добычу.

– Но автомобиль нигде не останавливался.

– Да. Вот почему я выбрал одно из двух: либо он сговорился с шофером и передал ему пакет…

– Невозможно!

– Либо он оставил пакет в машине.

– Еще менее возможно!

– Почему?

– Но следующий пассажир взял бы пакет себе! Миллион не оставляют на сиденье такси.

– Нет, конечно. Но его можно спрятать там.

Комиссар Молеон расхохотался.

Но господин Готье нахмурился.

– Как спрятать? – удивился он.

– Отрывают сантиметров десять от бордюра, в отверстие под обшивку засовывают боны, опять прикрепляют бордюр, и дело сделано!

– Но на это нужно время.

– Вот именно, шеф. В этом-то и заключается причина, в силу которой д’Отрей заставил шофера сделать то, что вы назвали бесполезным крюком. И барон вернулся в Гарт абсолютно спокойный за свою добычу, зная, что в любой момент он разыщет по номеру того же таксиста и возьмет обратно ценности, которые спрятал.

– Тем не менее его подозревали.

– Да, но он был уверен, что боны мы не найдем. А подозрения останутся подозрениями… Однако он в этом просчитался.

– Как это?

– А очень просто. Ведь автомобиль сейчас во дворе префектуры?

Молеон пожал плечами. Начальник позвонил и потребовал, чтобы к нему привели шофера. Через пару минут шофер вошел в кабинет.

– Покажите нам вашу машину, – попросил Готье.

Все находившиеся в кабинете спустились во двор префектуры, где стояла машина. Это был старый автомобиль, должно быть, участвовавший еще в битве на Марне, когда все такси Парижа были мобилизованы для быстрой переброски французских войск и закрытия прорыва.

– Надо ехать? – осведомился шофер.

– Нет, друг мой, не беспокойтесь.

Виктор открыл дверцу и внимательно осмотрел левую сторону кабины, потом правую.

Над правым бортом, вдоль кожаного бордюра, обшивка слегка вздулась и была наскоро прикреплена нитками.

Виктор вынул перочинный нож, обрезал нитки и, запустив пальцы под обшивку, пробормотал:

– Здесь что-то есть!..

Он извлек из тайника кусочек картона… и сразу же издал крик ярости!

Это была визитная карточка Арсена Люпена с надписью:

«Примите мои извинения и заверения в лучших чувствах».

Молеон буквально затрясся от хохота и простонал:

– Забавно! Ох, забавно! Старый трюк нашего друга Люпена! Он опять появился и дает о себе знать. Вместо девятисот тысяч он посылает вам кусок картона. Виктор, вы ставите себя в смешное положение…

– Не думаю, – возразил господин Готье. – Скорее надо говорить о другом, о прозорливости Виктора.

Тот же спокойно заметил:

– Собственно говоря, шеф, нам известно, что Люпен тертый калач. Если у меня интуиция, то что же сказать о нем? Ведь у него нет того, что мы называем ресурсами полиции.

– Вы не отказываетесь от дела и не подадите в отставку, я надеюсь?

Виктор улыбнулся:

– Это задержит дело лишь недели на две, шеф. Спешите, комиссар, если не хотите, чтобы я оставил вас позади…

Он отдал начальству честь и, повернувшись на каблуках, удалился.

За обедом он просматривал газеты, где уже все было расписано в мельчайших деталях.

Отмечалась его проницательность. Но сколько лести расточалось газетами в адрес Арсена Люпена!

Вечером Виктор узнал о самоубийстве барона Максима д’Отрея. Исчезновение бон сломило того окончательно. Он перерезал себе вены осколком стекла. Это было чем-то вроде немого признания.

Что же касается Виктора, то он снова превратился в Маркоса Ависто, приехавшего из Перу и проживающего в отеле «Кембридж».

Вечером в его номере зазвонил телефон. Сняв трубку, он услышал знакомый голос:

– Господин Ависто? Простите, Ависто… Это княжна Александра Васильева. Если у вас не предвидится ничего лучшего, зайдите ко мне поболтать. Это доставило бы мне большое удовольствие…

– Зайти? Когда?

– Сейчас, если вы расположены.

Глава 7. Сообщники

1

Виктор потер руки.

«Так и есть! Клюнула! Но чего она от меня хочет? Найду ли я обеспокоенную, испуганную женщину, ищущую подмоги и готовую довериться? Маловероятно… Мы только на втором этапе, и будет, без сомнения, еще и третий и даже четвертый, прежде чем я достигну своей цели. Но неважно. Существенно то, что она испытывает необходимость повидаться со мной. Для остального нужно одно – терпение».

Он посмотрел на себя в зеркало, поправил галстук и вздохнул.

«Какая досада! Она воспринимает меня как старика… Конечно, взгляд еще живой, да и фигура в порядке, но… Но все же старик…»

Перед дверью княжны Виктор на минуту задержался. Она была полуоткрыта. Он вошел.

Александра ожидала его, стоя на пороге будуара. Она, улыбаясь, протягивала руку, как будто в светском салоне принимала высокого гостя.

– Благодарю за визит, – промолвила она, приглашая его садиться.

Пеньюар из белого шелка оставлял открытыми руки, прекрасные плечи и шею. На лице не было ни высокомерия, ни рассеянного безразличия – ее обычной маски. Во всем ее поведении сквозило желание понравиться. Она была воплощением любезности, дружелюбия, милой женщиной, которая покоряет вас сразу своей интимностью.

Будуар был типичен для всех крупных отелей, но тем не менее в нем царила атмосфера элегантности, создаваемая полумраком, небрежно брошенными несколькими ценными книгами и тонким запахом дорогого табака. На круглом столике в живописном беспорядке были навалены газеты.

Прервав затянувшееся молчание, она смущенно проговорила:

– Я чувствую себя неловко.

– Неловко?

– Ну да… Я вас пригласила… и не очень хорошо себе представляю зачем…

– Зато я это знаю, – улыбнулся он.

– Ну и зачем же?

– Вам просто скучно.

– В самом деле, – согласилась она. – Но эту скуку, которая является несчастьем моей жизни, невозможно одолеть пустой болтовней.

– Да, пожалуй, она отступит только перед рискованными действиями, насилием и опасностями.

– Значит, вы ничего не сможете сделать для меня?

– Смогу.

– Как же?

– Я могу навлечь на вас страшные опасности и бури, вызвать катастрофы, – пошутил он. И добавил уже более серьезно: – Но нужно ли это? Когда я думаю о вас – а это бывает довольно часто, – я спрашиваю себя: не была ли ваша жизнь цепью непрерывных опасностей?

Ему показалось, что она слегка покраснела.

– А что заставляет вас так думать? – осведомилась она.

– Дайте мне вашу руку…

Княжна протянула ему руку. Виктор долго изучал ладонь, потом произнес:

– Здесь как раз то, что я и рассчитывал увидеть. Вы кажетесь себе такой сложной, загадочной, а не самом деле являетесь простой и понятной натурой, и то, что я уже знал по вашим глазам и по вашему поведению, подтвердили линии вашей руки. Что странно в вас, так это сочетание смелости, постоянный поиск опасностей и… потребность в покровительстве. Вы любите одиночество, но бывают все же моменты, когда это одиночество становится для вас невыносимым, и вы зовете неважно кого, чтобы защитить вас от кошмаров, созданных вашим воображением. Вами нужно руководить. Вам нужен хозяин. Вы сильны в испытаниях и страдаете от скуки, теряясь перед рутиной, перед привычной монотонностью жизни. Таким образом, все в вас противоречиво: ваше спокойствие и ваш задор, ваш ясный рассудок и дикие инстинкты, ваша чувственность, ваше желание любить и стремление к независимости…

Он отпустил ее руку.

– Я не ошибся, не правда ли? Ведь вы такая, какой я вас вижу?

Она опустила глаза, уходя от его пристального взгляда, проникающего так глубоко в секреты ее души. Закурила сигарету, потом встала и переменила тему разговора, кивнув на газеты и заметив небрежно:

– Что вы скажете об этой истории с бонами?

Это был первый намек на дело, которое, без сомнения, составляло для них обоих главную реальность в мыслях и заботах.

Так же небрежно, как она спросила, он ответил:

– История очень темная…

– Без сомнения, – согласилась она. – Но все же есть новые факты.

– Новые?

– Да. Например, самоубийство барона д’Отрея, что по существу является своего рода признанием.

– Вы в этом уверены? Он покончил жизнь самоубийством потому, что ему изменила любовница и у него больше не осталось надежды получить деньги, которые было попали в его руки. Но разве он убил папашу Ласко?

– А кто же мог его убить?

– Сообщник.

– Какой сообщник?

– Человек, убегавший из павильона. Он может быть и Гюставом Жеромом, и любовником женщины, скрывшейся через окно.

– Любовником этой женщины?

– Да, Арсеном Люпеном.

Она возразила:

– Но Арсен Люпен не преступник такого рода. Он не убивает…

– Он мог быть к этому вынужден ради своего спасения.

Несмотря на усилия, которые каждый из них делал, чтобы владеть собой, беседа, начавшаяся в безразличном тоне, принимала мало-помалу драматический характер, и Виктор наслаждался этим. Он не смотрел на нее, но догадывался, что она дрожит и чувствовал страстный интерес, с каким она задала следующий вопрос:

– А что вы думаете об этой женщине?

– Даме из кинотеатра?

– Вы полагаете, что это та самая женщина, что была в Бикоке?

– Да, черт возьми!

– И именно ее встретили в доме на улице Вожирар?

– Конечно!

– Тогда вы полагаете…

Она замолчала, не в силах продолжать. Виктор взял это на себя и закончил:

– Тогда остается предположить, что это она убила Элиз Массон.

Он говорил тоном человека, допускающего гипотезу, его слова повисли в тишине, прерванной только ее вздохом. Он продолжал с той же непринужденной развязностью:

– Я не вижу ее ясно, эту женщину… Не могу себе ее конкретно представить. Она удивляет меня своей неловкостью. В ней чувствуется дебютантка. И потом это глупо – убивать ни за что. Если бы она убила, чтобы завладеть бонами, пусть. Но у Элиз Массон их не было. Отсюда следует, что преступление было абсурдное, безрассудное и безрезультатное. По правде говоря, дама эта не очень интересна…

– А что вас интересует в этом деле?

– Двое мужчин. Настоящих мужчин. Разумеется, это не д’Отрей, не Жером. Нет! Эти двое идут своим путем, никуда не сворачивая, прямо к цели, у которой они обязательно встретятся. Люпен и Виктор.

– Люпен?

– Он великий мастер. Способ, каким он после просчета на улице Вожирар выправил игру, найдя боны – великолепен. У Виктора тоже высокое мастерство, поскольку он пришел к тому же выводу и обнаружил тайник в автомобиле…

Она раздраженно заметила:

– Вы думаете, что этого человека можно сравнить с Люпеном?

– Я это думаю. И вполне искренне… Я уже следил за другими случаями по газетам или по рассказам людей, замешанных в делах этого человека. Никогда Люпену не приходилось защищаться против таких яростных, скрытых и упрямых атак. Виктор не оставит его в покое.

– Вы думаете? – пробормотала она.

– Да. Он, должно быть, более ловок, чем полагают. Он напал на след.

– Комиссар Молеон тоже?

– Да. Положение складывается для Люпена плохо. Его заманят в ловушку.

Некоторое время она хранила молчание и, наконец, попробовав улыбнуться, негромко промолвила:

– Это было бы досадно.

– Да, – согласился он. – Как всех женщин, он вас покорил.

Она сказала еще тише:

– Меня покоряют все сильные натуры… Вероятно, они способны на глубокие чувства.

– Ну уж нет! – воскликнул он, смеясь. – Я с вами не согласен. Подобные личности, как правило, чрезвычайно хладнокровны. Однако мне пора. Я и так злоупотребил вашим вниманием. К тому же у меня есть небольшое дельце. Мне рассказали…

И не закончив фразы, он поднялся, показывая, что намерен откланяться.

Но она задержала его, возбужденная и заинтересованная:

– Что вам рассказали?

– О, ничего особенного…

– Но, пожалуйста, поведайте мне…

– Да нет, ничего особенного, я вас уверяю… Речь идет о несчастном браслете. После того, что мне рассказали, остается только пойти и поднять его… Небольшая прогулка…

Он протянул руку, чтобы открыть дверь. Княжна схватила его за руку. Он обернулся, и она спросила его, всем своим видом давая понять, что не потерпит отказа:

– Когда эта прогулка?

– Зачем вам это знать? Вы хотите там быть?

– Да, хочу…

– Это бы вас развлекло?

– Во всяком случае, я посмотрю, попробую…

Он произнес:

– Ну, если вы так хотите, то запомните: послезавтра в два часа дня будьте в сквере Сен-Клу.

Он, не дожидаясь ответа, вышел.

2

Она пришла точно в назначенное время. Увидев ее еще издали, Виктор процедил сквозь зубы:

– Теперь, моя крошка, я держу тебя в руках… Пойдем от нитки к иголке… Я доберусь до твоего любовника…

Она выглядела совсем молоденькой девушкой, легкая, нетерпеливая, счастливая, будто на пикнике. Она преобразилась, не стараясь скрыть этого. Короткое платье из серой ткани, скромная прическа… Ничего, привлекавшего к себе внимания.

– Вы решились? – спросил Виктор.

– Как всегда.

– Тогда прежде всего несколько слов объяснения.

– Это необходимо?

– Хотя бы для того, чтобы успокоить вашу щепетильность.

– У меня ее нет, – улыбнулась она. – Мы должны погулять и забрать… я не знаю что. Не правда ли?

– Именно так. Во время прогулки мы посетим одного человека, занимающегося хитрым ремеслом скупщика краденого… Позавчера ему передали украденный браслет, который он старается продать.

– И который вы не собираетесь у него покупать?

– Конечно, нет… Этот тип из очень пунктуальных. Он завтракает в ресторане, потом возвращается к себе и отдыхает. Крепкий сон, ничто не разбудит его. Вы видите, что визит не представляет никакого риска.

– Тем хуже. Где живет ваш соня?

– Пойдемте.

Пройдя сотню шагов, он пригласил ее сесть в автомобиль, предусмотрительно поставленный так, чтобы она, садясь, не смогла рассмотреть номера.

Они поехали по улице Риволи, повернули налево и проникли в лабиринт улиц, где он выбрал направление без колебаний. Машина была маленькая, низкая, и из нее трудно было разглядеть название улиц.

– Вы не доверяете мне, – заметила она. – Вы не хотите, чтобы я знала, куда мы едем. Все улицы этого пустынного квартала мне незнакомы.

– Это не улицы, а чудесные дороги в деревенской глуши среди роскошных лесов, и я везу вас в волшебный замок.

Она засмеялась.

– Вы не перуанец, не правда ли?

– Нет, черт возьми!

– Француз?

– С Монмартра.

– Кто же вы?

– Шофер княжны Васильевой.

Автомобиль остановился перед аркой ворот. Они вышли из машины и пересекли большой внутренний двор, мощеный, с купой деревьев посредине, образующий обширный прямоугольник, ограниченный старыми домами, у которых каждая лестница была обозначена буквой: «лестница А», «лестница Б» и так далее.

Они поднялись по лестнице «Е». Их шаги гулко раздавались по каменным ступеням. Кругом – ни души. На каждом этаже была единственная дверь. Все здание пришло в упадок и плохо содержалось.

На последнем, пятом этаже с очень низким потолком Виктор вытащил связку ключей и листок с планом квартиры, на котором он показал своей спутнице расположение четырех маленьких комнат.

Замок открылся без труда.

– Вы не боитесь? – тихо спросил он.

Княжна пожала плечами. Однако она больше не смеялась. Ее лицо снова обрело обычную бледность.

Они оказались в прихожей с двумя закрытыми дверями.

Виктор указал на правую:

– Он спит здесь.

Он открыл дверь, и они вошли в маленькую комнатку, бедно обставленную четырьмя стульями и секретером, с нишей, отделенной от комнаты занавеской.

Виктор чуть-чуть отодвинул занавеску, посмотрел и сделал знак молодой женщине, чтобы она тоже взглянула.

Стенное зеркало отражало диван, на котором спал мужчина. Лица его не было видно. Виктор склонился к ней и шепнул:

– Оставайтесь здесь и при малейшем движении предупредите меня.

Он коснулся ее руки. Она была ледяной. Ее глаза, устремленные на спящего, лихорадочно блестели.

Виктор приблизился к секретеру, и потребовалось некоторое время, чтобы он его открыл. Перед ним было несколько ящиков. Он порылся и нашел браслет в обтянутом шелком футляре.

В этот момент раздался какой-то звук, будто что-то упало на пол.

Александра опустила занавес. Она дрожала.

Виктор, приблизившись к ней, услышал, как она пролепетала:

– Он пошевелился, он просыпается…

Он нащупал рукой лежащий в кармане револьвер. Она схватила его за руку, прошептав:

– Вы с ума сошли! Нет! Никогда!

Он закрыл ей рот ладонью.

– Молчите… Слушайте!

Они прислушались. Тишина. Шаг за шагом они отступали от спящего. Виктор повлек свою спутницу к выходу.

На площадке она глубоко вздохнула и стала спокойно спускаться по лестнице.

Когда они сели в автомобиль, у княжны задрожали руки, исказилось лицо, и Виктору показалось, что она вот-вот разрыдается. Но она издала короткий нервный смешок и стала разглядывать браслет, который он ей показал.

– Очень красив! И ничего, кроме великолепных бриллиантов… Хорошая добыча… Поздравляю…

Почувствовав в ее словах легкую иронию, Виктор вдруг ощутил себя очень далеким от нее. Она была ему совсем чужой, почти враждебной. Знаком попросив его остановиться, она вышла из машины, не сказав ни слова. Здесь была стоянка такси. Она села в одну из машин.

Он повернул к старому кварталу, откуда только что приехал, снова оказался на обширном дворе и поднялся по лестнице «Е».

Его друг Лармона открыл дверь.

– Хорошо сыграно, Лармона! – весело воскликнул Виктор. – Ты первоклассный соня, и твоя квартира очень подходит для мизансцен подобного рода. Но что это упало?

– Мои очки.

– Еще немного, и я бы послал тебе пулю в голову. Эта перспектива, кажется, испугала прекрасную даму. Она набросилась на меня, рискуя разбудить тебя.

– Значит, она не хотела этого преступления?

– Если, конечно, ее не отпугнуло воспоминание об улице Вожирар…

– Ты думаешь о ней?

– То, что я распознал в ней, оставляет меня в нерешительности. Однако теперь мы сообщники, как я этого и хотел. Приведя ее сюда, я приблизился к своей цели. Я должен предложить ей часть добычи. Вот мое намерение. Но эта женщина… воровка? Я не могу представить!.. Возьми браслет и поблагодари ювелира, который тебе его одолжил.

У Лармона вырвалось:

– Ну и мастер же ты на выдумки!

– С таким типом, как Люпен, нужны особые методы.

В «Кембридже» перед обедом Виктору позвонили по телефону. Это был Лармона.

– Кажется, комиссар Молеон получил указание насчет убежища англичанина… Кое-что готовится… Я буду держать тебя в курсе.

3

Виктора не покидало беспокойство. Путь, который он выбрал, обязывал его продвигаться вперед с величайшей осторожностью, шаг за шагом. Одно неловкое движение – и вся банда была бы встревожена, насторожилась бы. Молеону, напротив, нечего было церемониться. Открыв след, он устремлялся прямо на врага. И если он схватит англичанина, то поставит под угрозу Люпена, скомпрометирует Александру, и все дело ускользнет из рук Виктора.

Прошло сорок восемь неприятных часов. В газетах нельзя было найти никаких указаний на тревогу, о которой сигнализировал Лармона.

Сам Лармона, однако, позвонил, уведомив, что некоторые детали убедили его в правильности первого впечатления.

Бемиш не появлялся. Вероятно, он отсиживался у себя в номере.

Что касается княжны Александры, то она только один раз появилась в холле после обеда. Погрузившись в чтение иллюстрированных журналов, она курила. Она переменила свое обычное место и не поздоровалась с Виктором, который заметил ее, когда она уже уходила.

Она не показалась ему встревоженной. Но с какой стати ей это показывать? Должно ли все это означать для Виктора, что хотя она с ним не поздоровалась и не говорила, то все же с ней можно будет восстановить контакт? Она, очевидно, не подозревала, что события развиваются угрожающе для нее, но должна была бы почувствовать, в силу женской интуиции, вокруг себя дыхание опасности. Какая же сила удерживала ее в этом отеле? И что удерживало здесь англичанина Бемиша? Почему ни та ни другой не искали более надежного убежища? Почему они не отдалились один от другого?

Может быть, она ожидала того неизвестного, которого Виктор заметил однажды вечером в компании англичанина? И который мог быть Арсеном Люпеном?

Виктор готов был подойти к ней и сказать: «Уезжайте. Положение для вас осложнилось».

Но что бы он ей ответил, если бы она его спросила: «Для кого осложнилось? Чего мне опасаться? В чем может быть замешана княжна Васильева? Англичанин Бемиш? Я его не знаю!»

Виктор выжидал. Он тоже не покидал отеля и много размышлял. Каждый момент он думал о деле, искал подтверждения некоторых решений, на которых остановился, и сопоставлял их с тем, что знал об Александре, о ее поведении, ее характере.

Однажды, после завтрака, он вышел на балкон и, перегнувшись через перила в сторону улицы, различил среди прохожих весьма знакомый ему силуэт одного из коллег по префектуре. Другой его знакомый шел навстречу первому. Оба они, встретившись как бы случайно, сели на скамью перед фасадом «Кембриджа». Они не разговаривали, даже не глядели друг на друга, но тот и другой не спускали глаз с отеля, наблюдая за его подъездом. Два других инспектора обосновались на противоположной стороне улицы, еще двое – несколько подальше. В общем их было шесть. Очевидно, слежка-облава началась.

Для Виктора возникла дилемма: или снова превратиться в детектива из спецбригады, разоблачить англичанина и таким образом выйти на Арсена Люпена более или менее прямо, но в то же время демаскировать Александру, или же предпринять…

– Или же что? – сказал он сам себе вполголоса. – Что предпринять? Не переходить на сторону Молеона, а взять сторону Александры и бороться с ней против Молеона? Но по какому, собственно, мотиву стал бы я так поступать? Только чтобы выиграть дело самому, самому настигнуть Арсена Люпена?..

Бывают моменты, когда лучше не думать и предоставить все своему инстинкту, даже не зная, куда он вас заведет. И сейчас Виктору важно было проникнуть в гущу событий и сохранить свободу действий, чтобы поступать в зависимости от перипетий борьбы. Снова поглядев с балкона на улицу, он заметил Лармона, который с видом прогуливающегося не спеша направлялся к отелю.

«Что же делать?»

Проходя мимо скамьи, Лармона заметил своих коллег. Произошел неуловимый обмен взглядами.

Потом все тем же неспешным шагом Лармона пересек тротуар и вошел в отель.

Виктор не колебался. Что бы ни делал здесь Лармона, Виктор должен с ним поговорить. Он спустился в холл. Наступило время чая. Многие столы были уже заняты. И в холле, и в прилегающих к нему коридорах было полно народа, поэтому Виктор и Лармона не слишком бросались в глаза.

– Ну?

– Отель оцеплен.

– Что это значит?

– Они уверены, что англичанин скрывается где-то здесь.

– А княжна?

– О ней ни слова.

– Люпен?

– О нем тоже вопроса пока нет.

– Да, до нового приказа. А ты пришел предупредить меня?

– Я на службе.

– Вот как?

– Им не хватало одного человека, и Молеон послал меня сюда.

– А сам он здесь?

– Да. Вон он, говорит с портье.

– Гм…

– Нас здесь двенадцать человек. Ты должен бы убраться отсюда, Виктор. Пока еще есть время.

– Убраться? Ты с ума сошел!

– Но тебя станут допрашивать. И если в тебе узнают Виктора?

– Ну и что из этого? Виктор замаскировался перуанцем и выполняет в отеле свои обязанности инспектора спецбригады. Ты, скажем, займешься мной… Пусть тебя это не беспокоит. Иди, занимайся своим делом.

Лармона поспешил в вестибюль, подошел к Молеону и проследовал с ним в кабинет директора вместе с прибывшим сюда бригадиром.

Прошло несколько минут. Лармона вернулся, чтобы обменяться с Виктором несколькими фразами.

– Они изучают список проживающих. Особое внимание обращают на фамилии англичан-одиночек, и вообще под прицелом все иностранные фамилии.

– Почему?

– Фамилия сообщника Люпена неизвестна и точно не ясно еще, кто именно тот человек, которого они здесь разыскивают.

– А дальше что предполагается?

– Дальше будут вызывать всех поочередно и проверять документы. Ты, вероятно, тоже будешь допрошен.

– Мои документы в порядке. А если кто захочет уйти из отеля?

– Шестеро инспекторов направлены для слежки. Подозреваемых под любым предлогом остановят и пригласят в дирекцию. Один инспектор прослушивает телефонные разговоры. Все осуществляется тихо, без скандала.

– А ты?

– Сзади есть запасной служебный вход для персонала и поставщиков, но иногда им пользуются и проживающие. Мне поручено следить за этим выходом.

– Каков приказ?

– Не пропускать никого до шести часов вечера без пропуска, подписанного Малеоном на карточке отеля.

– По-твоему, сколько времени я могу действовать свободно?

– А ты хочешь действовать?

– Да.

– В каком направлении?

– Не спрашивай!

Виктор вошел в лифт. Без колебаний, не думая, что будет и что могло бы быть другое решение…

Он сказал себе:

«Только так и не иначе! Любопытно отметить, что обстановка складывается в мою пользу. Однако надо спешить… У меня в распоряжении пятнадцать – двадцать минут, не больше».

Когда он выходил из лифта, дверь номера Александры открылась, и молодая женщина появилась на пороге, одетая так, как будто собралась спуститься к вечернему чаю.

Он направился к ней и почти силой втолкнул ее обратно в номер.

Сбитая с толку, захваченная врасплох, ничего не понимая, она тем не менее раздраженно сопротивлялась.

– Что это значит?!

– Отель оцеплен полицией. Проживающих будут обыскивать…

Часть II

Люпен выходит на сцену

Глава 1. Великая битва при отеле «Кембридж»

1

Отступая, Александра не прекращала оказывать сопротивление этой руке, натиск которой ее сильно раздражал. Оказавшись в передней, Виктор закрыл за собой дверь.

Она закричала:

– Это ни на что не похоже! По какому праву?

Он медленно повторил:

– Отель оцеплен полицией… Проживающих будут обыскивать…

Возражения, которые он предвидел, не заставили себя ждать.

– Ну и что? Мне это безразлично!

– Изучаются списки проживающих в отеле англичан. Люди будут подвергнуты допросу.

– Но это не касается княжны Васильевой. Какое мне дело до всего этого?

– Среди англичан числится мистер Бемиш.

Легкое замешательство промелькнуло на ее лице. Но она тут же холодно возразила:

– Я не знаю никакого мистера Бемиша.

– Нет, знаете, знаете… Это англичанин, который живет на нашем этаже в номере триста тридцать семь…

– Я его не знаю.

– Вы его знаете!

– Значит, вы за мной шпионите?

– Вынужденно, чтобы в любую минуту прийти вам на помощь.

– Я не нуждаюсь в помощи. Особенно…

– Особенно от меня, это вы хотите сказать?

– Ни от кого мне помощи не нужно.

– Я вас умоляю, освободите меня от бесполезных объяснений. У нас так мало времени! Не больше десяти минут… Вы понимаете? Я полагаю, что через десять минут или чуть позже полицейские войдут в номер мистера Бемиша и попросят его спуститься в дирекцию, где он окажется лицом к лицу с комиссаром Молеоном.

Она силилась улыбнуться.

– Жаль его, этого бедного мистера Бемиша. Но что же он натворил? В чем его обвиняют?

– Он один из двух людей, разыскиваемых по делу о бонах и сбежавших при облаве из бара на улице Марбеф. Другим был Арсен Люпен.

– Плохи его дела, – сказала она, ни на минуту не теряя самообладания, – но если вы уж так симпатизируете этому человеку, то позвоните ему по телефону и предупредите. Он сам рассудит, что ему следует делать…

– Телефонные разговоры сейчас прослушиваются.

– В конце концов, – она вышла из себя, – распутывайтесь с ним сами!

В тоне ее звучала наглость, и это раздражало Виктора. Он сухо возразил:

– Вы не понимаете суть положения, мадам. Из двух инспекторов, которые должны нагрянуть к Бемишу, один поведет его в дирекцию, а другой обыщет комнату.

– Тем хуже для него!

– А может быть, и для вас.

– Для меня?

Она задрожала. Возмущение? Гнев? Беспокойство? Но, овладев собой, она заговорила снова:

– Для меня? Какую же связь вы видите между мной и этим человеком? Это не мой друг.

– Быть может, не спорю. Но он действует в согласии с вами. Не отрицайте этого, прошу вас. Я знаю… Я знаю больше, чем вы думаете… С того дня, как вы смирились с потерей вашего аграфа и протянули мне руку, я должен был знать, почему вы так поступили.

– И, по-вашему, это потому, что нечто подобное совершила я сама?

– Во всяком случае потому, что те, кто совершает такое, вас заинтриговывают. И однажды вечером я видел, как вы разговаривали с этим англичанином…

– Это все?

– После я проник в его комнату и нашел, нашел…

– Что вы нашли?

– Одну вещь, которая намекнула мне на вас…

– Что? – переспросила она возбужденно.

– Одну вещь, которую и полиция скоро найдет.

– Говорите же!

– В шкафу в комнате мистера Бемиша… Уточним даже: среди кипы сорочек… найдут при обыске дамский шейный платок, которым была задушена Элиз Массон… Он там, в шкафу англичанина.

Этим ударом сопротивление княжны Васильевой было сломлено. Растерянная, с трясущимися губами, она прошептала:

– Это неправда… Это невозможно…

Он беспощадно продолжал:

– Я его там видел. Это тот самый платок, который разыскивают. Вы читали в газетах… Элиз Массон всегда носила на шее платок, и в то утро он был на ней. Обнаруженный у англичанина, он докажет его бесспорную причастность к преступлению на улице Вожирар и участие в деле Арсена Люпена. А если есть этот платок, то нет ли и других доказательств, которые сорвут маску с некой особы, женщины…

– Какой женщины? – процедила она сквозь зубы.

– Его сообщницы. Той, которую видели в доме в момент совершения преступления. Словом, той, что убила…

Она бросилась к Виктору и в порыве, который одновременно был и признанием, и выражением дикого протеста, воскликнула:

– Она не убивала! Я утверждаю, что эта женщина не убивала! У нее отвращение к преступлениям… Отвращение к крови и смерти! Она не убивала!

– Кто же убил в таком случае?

Некоторое время она хранила молчание. Ее настроение менялось с поразительной быстротой. Возбуждение внезапно уступило место полнейшей подавленности. Потом, с трудом заставив себя говорить, она еле слышно прошептала:

– Все это маловажно. Думайте обо мне все что хотите. Впрочем… Впрочем, я пропала. Все оборачивается против меня. Почему Бемиш хранил этот платок? Нет… Я пропала…

Виктор попытался ее успокоить:

– Почему? Уезжайте. Ничто не мешает вам уехать.

– Нет, – сказала она. – Я не могу. У меня нет больше сил…

– Тогда помогите мне.

– В чем?

– Предупредите его.

– Каким образом?

– Я беру это на себя.

– Вам это не удастся.

– Удастся.

– Вы заберете платок?

– Да.

– А что станет с Бемишем?

– Я дам ему возможность скрыться.

Виктор внимательно смотрел на нее. Она снова обрела мужество. Ее глаза смягчились, и она уже улыбалась ему, такому пожилому, на которого она тем не менее рассчитывала повлиять своим женским очарованием. Впрочем, она сама испытывала на себе власть этого спокойного лица, этих суровых глаз.

Она протянула ему руку.

– Не спешите. Я боюсь…

– Это страх за него?

– Я не сомневаюсь в его преданности. Но большего я не знаю.

– Послушает ли он меня?

– Мне кажется, да. Он тоже боится…

– Он остерегается меня?

– Нет, я не думаю.

– По крайней мере, откроет ли он мне дверь?

– Откроет непременно, если вы постучите трижды, каждый раз по два удара.

– Между вами нет какого-либо условного знака?

– Нет. Достаточно этого стука.

Едва он хотел уйти, как она задержала его.

– Что я должна сделать? Уехать?

– Пока ничего не предпринимайте. Когда тревога закончится, а это будет примерно через час, мы все обсудим. Я зайду к вам.

– А если вы не сможете вернуться?

– Тогда свидание в пятницу, в три часа дня, в сквере Сен-Жан…

Он помедлил, наморщил лоб, бормоча:

– Так, как будто все условлено… Я не оставлю никакого места для случайностей. Ладно. Не уходите же никуда…

Он вышел. По коридору туда и сюда сновали люди. Явный признак того, что в отеле что-то случилось.

Виктор пошел на риск. Проворно добежав до номера 337, он постучал условным стуком.

Шарканье шагов внутри. Щелканье открываемого замка. Виктор нажал на ручку и увидел Бемиша. Он сообщил ему то же, что и Александре:

– Отель оцеплен полицией… Обыскивают.

2

С англичанином все получилось проще, чем с Александрой. С одной стороны, не было сопротивления, а с другой – агрессивного желания навязать свою волю. Между двумя мужчинами сразу же установилось взаимопонимание. Ничего растолковывать англичанину не пришлось. Его тут же охватил страх, как только он уяснил, почему Виктор его предупреждает. Впрочем, дело несколько усложнялось тем, что он хорошо понимал, но почти не говорил по-французски.

Виктор сразу же заявил ему:

– Слушайтесь меня. Полицейские заходят во все комнаты, потому что считают, что англичанин, сбежавший из бара на улице Марбеф, скрывается в этом отеле. Вы будете допрошены одним из первых как подозреваемый. Полагаю, что ваше растяжение связок, мнимое, конечно, служит для вас предлогом отсиживаться в номере и не попадаться на глаза. Между нами говоря, повод действительно не очень хитрый. Вам нужно было или не возвращаться сюда, или не закрываться в номере… Но скажите, есть у вас опасные бумаги, письма?..

– Ничего нет.

– Ничего, что могло бы скомпрометировать княжну?

– Ничего.

– Шутник! Дайте-ка мне ключ от шкафа.

Англичанин повиновался. Виктор, пошарив в ящиках, вытащил оттуда кипу сорочек, нашел между ними шелковый платок и положил его в карман.

– Это все?

– Да.

– Это действительно все?

– Да.

– Это действительно все?

– Да.

– Я тебя предупреждаю: если ты попробуешь выдать княжну Васильеву, я разобью тебе морду. Приготовь ботинки, шляпу, пальто, тебе сейчас предстоит переезд.

– Но… полиция? – пробормотал Бемиш.

– Молчание! Ты знаешь выход на улицу Понтье? Там только один агент на страже.

Англичанин понимающе кивнул, показав, что применит приемы бокса.

Виктор решительно возразил:

– Ну нет! Без глупостей.

Он взял со стола карточку отеля, написал «пропустить», поставил дату и подпись: «Комиссар Молеон».

– Покажешь эту карточку агенту. Я подписался так, как подписывается комиссар. За это я отвечаю. Выйдя из отеля, беги, не оглядываясь.

Англичанин с сокрушенным видом показал на шкаф, набитый разным добром.

– Что же, ничего не поделаешь, – усмехнулся Виктор. – Одевайся!

В этот момент постучали. Виктор забеспокоился:

– Чертовщина! А если это уже они?

Постучали снова.

– Войдите! – крикнул он.

Англичанин растянулся на канапе. Виктор пошел открывать, но услышал звук поворачиваемого ключа. Это был коридорный, орудовавший своим универсальным ключом. Его сопровождали двое полицейских, коллеги Виктора.

– До свидания, сударь, – стараясь придать своей речи латиноамериканский акцент, – проговорил Виктор. – Я рад, что вашей ноге лучше.

В дверях он столкнулся с инспекторами. Один из них очень вежливо обратился к нему:

– Честь имею представиться: Рубо, полицейский инспектор. Мы проводим следствие в отеле. Могу я вас спросить: давно ли вы знакомы с этим господином?

– С мистером Бемишем? Некоторое время… Встречаемся в холле… Он как-то предложил мне сигару… А потом вскоре он получил растяжение связок, и я счел своим долгом навестить его.

Затем он произнес свое имя: Маркос Ависто.

– Перуанец, не так ли? Вы как раз в списке лиц, которым комиссар хочет задать несколько вопросов. Не будет ли вы так любезны спуститься в бюро? Ваши документы при вас? – осведомился полицейский.

– Нет. Они в моей комнате на этом же этаже.

– Мой коллега вас проводит.

Инспектор Рубо поглядел на канапе, на ногу англичанина, на повязку и на стол, где лежали приготовленные компрессы. Затем довольно сухо спросил:

– Вы можете ходить?

– Ноу…

– Тогда комиссар придет сюда сам. Предупредите его, – обратился инспектор к своему коллеге. – В ожидании его прихода я проверю ваши документы.

Между тем Виктор последовал за коллегой инспектора Рубо. Внутренне он смеялся. Ни разу инспектор Рубо, который специализировался на работе с англичанами, не удосужился внимательно взглянуть на него. И ни на минуту Рубо не задумался над тем, что он остается в комнате один на один с человеком, который может быть вооружен.

Сам Виктор об этом подумал; в то время как он доставал из шкафа в своей комнате документы на имя Маркоса Ависто, он сказал себе, разглядывая своего сторожа:

«Что же делать? Ударом ноги я могу сбить его, закрыть здесь, а сам проскользну на улицу Понтье. Но нужно ли это? Если Бемиш избавится таким же образом от Рубо и удерет благодаря фальшивому пропуску, подписанному якобы Молеоном, это понятно. Но зачем это нужно мне?»

И он послушно позволил себя отвести.

Отель был взбудоражен. Внизу, в холле и обширном вестибюле, толпились и только что прибывшие, и те, кто уже не первый день проживал в этом отеле, и просто любопытные. Вся эта шумная толпа возмущалась тем, что всех просили не выходить из отеля.

Сидя в бюро, комиссар Молеон чувствовал себя как в осажденной крепости. Он едва взглянул на приведенного к нему Виктора-Ависто и обратился к одному из помощников. Было совершенно очевидно, что комиссар озабочен одним только мистером Бемишем, против которого у него возникли серьезные подозрения.

– Так… А англичанин? – спросил он у инспектора, который сопровождал Виктора. – Ты его не привел?

– Он не может ходить, господин комиссар, по причине растяжения связок на ноге.

– Шутки! Он мне представляется здоровым, как битюг. Это тот самый толстяк с багровым лицом?

– Да, и с небольшими усиками.

– С усами? Тогда ошибки нет. Рубо остался с ним?

– Да.

– Идем со мной, ты меня проводишь.

Бурное вторжение уезжающего постояльца, спешившего на поезд, но числившегося в списке, составленном комиссаром, задержало Молеона. Он потерял две драгоценные минуты. Еще две минуты от отдавал распоряжения. Наконец он встал.

Виктор с проверенными бумагами в отличие от других не просил пропуск на выход из отеля и последовал за комиссаром. Он вошел в лифт вместе с инспектором и еще одним полицейским. Полицейские не обратили на него внимания. На третьем этаже они заторопились. Подойдя к двери номера 337, они нашли ее запертой.

Комиссар Молеон энергично постучал в дверь:

– Откройте мне, Рубо!

Молчание.

Он снова начал стучать и крикнул уже с раздражением:

– Открой же, сукин ты сын! Рубо! Рубо!

Комиссар вызвал коридорного. Тот выскочил из служебного помещения со связкой ключей. Молеон торопил его, начиная беспокоиться. Наконец дверь была открыта.

– Бог мой! – воскликнул комиссар, входя. – Этого я и ожидал!

На полу валялся связанный простынями инспектор Рубо с кляпом во рту.

– Ты не ранен, Рубо? Ах, бандит! Но как же ты оплошал? Как ему удалось тебя связать? Такой парень, как ты…

Инспектора развязали. Рубо был вне себя от гнева.

– Их было двое, – объяснил он сбивчиво, еще не имея возможности совладать с собой. – Да, двое. Откуда взялся второй? Он, должно быть, здесь прятался. Он напал на меня сзади и свалил ударом в затылок.

Молеон схватил трубку и дал команду:

– Никого не выпускать из отеля! Никаких исключений! Слышите? Всякий, кто попытается бежать, должен быть задержан. Никаких исключений!

И, положив трубку, он оглядел присутствующих в комнате:

– Итак, они были здесь вдвоем! Откуда взялся этот другой? Вы осмотрели ванную комнату, Рубо? Я уверен, он прятался там…

– Вероятно, так и было, – согласился Рубо. – Во всяком случае, я стоял спиной к ванной в тот момент, когда на меня неожиданно напали.

Зашли в ванную. Увы, здесь не оставалось никаких следов… Никаких указаний…

– Надо искать! – воскликнул комиссар. – Искать здесь, в отеле. Обшарьте все снизу доверху. Ты понял, Рубо? Начинай действовать.

Отдав распоряжения, он вышел из номера, отстраняя людей, собравшихся в коридоре, и пошел к лифту, когда справа донеслись возбужденные голоса и крики. Рубо сообразил, что Бемиш мог направиться к выходу на улицу Понтье, выскочил за комиссаром и высказал свои соображения.

– Да, но Лармона охраняет этот выход, и приказ ему дан ясный, – отрезал Молеон.

Между тем шум справа нарастал, и это побудило комиссара изменить направление. Он пошел на шум. После первого же поворота Молеон и сопровождающий его инспектор увидели столпившихся людей, которые, заметив приближение полицейских, делали им знаки, приглашая побыстрее подойти. Там, в помещении, которое использовалось, как зимний салон, люди склонились над распростертым телом.

Рубо воскликнул:

– Да это англичанин, я его узнаю… Но он весь в крови…

– Как? Это Бемиш? Он жив?

– Жив, но серьезно ранен ударом ножа в плечо, это повлекло сильное кровотечение.

– Значит, это сделал тот, другой, – заявил комиссар. – Он ударил тебя по затылку и…

– Черт побери, комиссар, он хотел отделаться от своего сообщника. К счастью, его схватят, потому что все выходы закрыты.

Виктор, повсюду следовавший за полицейскими, не стал ожидать дальнейшего и в суматохе проскользнул ко второй лестнице, по которой опрометью спустился вниз.

Выход на улицу Понтье был рядом.

Там толпились служащие отеля, осаждавшие Лармона и еще двух полицейских. Виктор сделал знак своему другу.

– Нельзя пройти, Виктор. Строгий приказ.

– Не беспокойся, – шепнул Виктор, – я обойдусь без тебя. Тебе предъявляли пропуск?

– Да.

– Фальшивый.

– Дьявольщина!

– Этот тип сбежал?

– Черт побери, да!

– Как он выглядел?

– Не обратил внимания. Молодой…

– Ты знаешь, кто это был?

– Нет.

– Арсен Люпен!

3

Уверенность Виктора относительно того, кем был сбежавший, сразу же стихийно передалась всем тем, кто переживал эти минуты сумасшедшего возбуждения, где смешивались, как это обычно бывало в историях с Арсеном Люпеном, комическая сторона, буффонада и нечто от водевиля.

Молеон, бледный, сбитый с толку, но державшийся с напускным спокойствием, которое опровергалось этой смертельной бледностью, непрерывно заседал в кабинете директора, как главнокомандующий в своей ставке. Он звонил в префектуру, требуя подкрепления, посылал распоряжения в разные концы отеля, отдавая приказы, противоречащие один другому, сбивавшие всех с толку. Беспорядок был невообразимый, еще больше было возбуждение. Всюду кричали: «Люпен! Это Арсен Люпен! Его видели! Он обложен со всех сторон! Ему не уйти!».

Бемиш провел некоторое время лежа на диване, затем его отправили в госпиталь, где врач, осмотрев его, уверенно сказал:

– Рана не смертельная… Завтра его можно будет допросить.

Затем с улицы Понтье прибыл очень возбужденный Рубо.

– Он бежал через черный ход. Он предъявил Лармону карточку, подписанную вами, шеф.

Молеон резко воспротивился:

– Это фальшивка. Я не подписал ни единой карточки. Вызови ко мне Лармона.

Рубо стрелой полетел выполнять приказание. Минут через пять он вернулся.

– Там, в комнате англичанина, чернильница еще открыта. Ручка не на своем месте… Там же есть карточки отеля…

– Значит, там и была изготовлена фальшивка.

– Нет, шеф. Я бы увидел. Я заметил только, что англичанин обулся и они побежали…

– Но ни тот, ни другой ведь не знали, что в отеле идет следствие?

– Может быть, и знали.

– Кто же им сказал?

– Когда я вошел, у англичанина был гость, этот тип из Перу…

– Маркос Ависто… Кстати, что с ним! Куда он девался?

Новое поручение для Рубо.

– Никого, – доложил он, возвращаясь, – комната пуста. Три сорочки… Костюм… Предметы туалета, в том числе ящичек для грима. Перуанец, видимо, загримировался.

– Конечно, это был сообщник, – пришел к заключению Молеон. – Выходит, их было не двое, а трое. Господин директор, скажите, кто жил рядом с комнатой Бемиша?

Посмотрели план отеля, сверились со списками проживающих и весьма удивленный директор сообщил:

– Эта комната также была снята господином Бемишем.

Казалось, комиссар ничего не понимал.

– Как же это могло быть?

– Так и было. Со дня его приезда. Он попросил у нас два соседних номера.

Наступило молчание. Затем Молеон резюмировал:

– Таким образом, можно утверждать, что трое дружков жили по соседству на одном этаже. Маркос Ависто – в номере триста сорок пять, Бемиш – в номере триста тридцать семь, а Арсен Люпен – в соседнем, который служил ему убежищем с момента его побега из бара на улице Марбеф. Видимо, там он лечился от раны. За ним ухаживал, кормил и охранял, разумеется, Бемиш, с такой ловкостью, что персонал отеля даже не заподозрил о присутствии Люпена.

Все это затем было изложено господину Готье, который только что прибыл на место последних происшествий.

Господин Готье потребовал некоторые дополнительные объяснения и заключил:

– Бемиш взят. Если карточку использовал не Люпен, то он еще в отеле. И, во всяком случае, здесь находится перуанец. Розыски ограничиваются помещением отеля. Это упрощает дело. Инспектора, поставленные у каждого выхода, будут вести наблюдение. Вы, Молеон, обойдете комнаты… Посещения должны быть в рамках вежливости, без обысков и допросов. Вас будет сопровождать Виктор.

Молеон возразил:

– Виктора здесь нет, шеф.

– Вы ошибаетесь, он здесь.

– Виктор?

– Ну да, Виктор из спецбригады. Когда я прибыл, мы обменялись с ним несколькими словами. Он беседовал со своим коллегой и портье отеля. Позовите его сюда, Рубо.

Виктор явился, как всегда затянутый в очень узкий пиджак, со своим обычным несколько надменным видом.

– Вы, оказывается, здесь, Виктор? – не без удивления спросил Молеон.

– Да, – ответил Виктор. – Как раз время ввести меня в курс событий, комиссар. Примите мои комплименты… Арест англичанина – это крупный козырь!

– Да, но Люпен…

– Да, Люпен – это по моей части, признаюсь, это моя слабость. Если бы вы не спутали мои карты, я подал бы его вам на блюде горяченького, вашего Люпена.

– Что вы говорите! А его сообщник, Маркос Ависто… Этот… перуанец?..

– Тоже спекся бы.

Комиссар Молеон пожал плечами.

– Если это все, что вы хотели сказать, то…

– Право, это так. Однако я сделал небольшое открытие… о, совсем незначительное… которое, возможно, и не имеет отношения к делу…

– Что там еще?

– Нет ли в вашем списке еще одного англичанина, по фамилии Мюрдинг?

– Мюрдинг? Позвольте… Да, Эрве Мюрдинг. Но он выбыл, в списке есть пометка.

– Я видел, что он сегодня вернулся. Я спросил портье по этому поводу. Этот Мюрдинг уже с месяц занимает номер, где изредка ночует, приходя раз или два в неделю. С ним дама, всегда элегантно одетая и тщательно завуалированная… Эта дама тоже была сегодня здесь. Она приехала незадолго до появления Молеона и перед суматохой, которая тут произошла, уехала. Может быть, следовало бы вызвать этого господина?

– Рубо, сходи. Пригласи к нам для разговора этого англичанина, как его… да, Мюрдинга.

Рубо бросился исполнять приказание и вскоре привел с собой господина, который не был ни англичанином, ни Мюрдингом.

Молеон, тотчас узнавший его, воскликнул в крайнем удивлении:

– Как?! Это вы, Феликс Дюваль, друг Жерома, торговец из Сен-Клу? Вы здесь? И вы выдаете себя за англичанина? Чего ради?

Феликс Дюваль, друг господина Жерома, торговец из Сен-Клу, имел весьма смущенный вид. Он попытался отшутиться, но смех его звучал фальшиво:

– Да… Мне удобно иметь такую точку опоры в Париже, как этот «Кембридж»… Когда, скажем, я иду в театр или…

– Но почему же под другим именем?

– Фантазия!.. Не сомневайтесь, что это вполне невинная фантазия. Она никого не касается и решительно никого на затрагивает.

– А дама, которую вы принимаете?

– Она моя приятельница.

– Всегда под вуалью? Замужем, вероятно?

– Нет, но у нее есть на это причины.

Инцидент казался скорее комичным. Но откуда эта нерешительность, эти колебания у Дюваля?..

Наступила томительная пауза. Потом Молеон, сверившись с планом, заявил:

– Номер господина Дюваля также находится на третьем этаже, совсем близко от зимнего салона, где был найден тяжелораненый англичанин Бемиш.

Господин Готье посмотрел на Молеона. Это совпадение поразило их обоих. Нужно ли было видеть во Феликсе Дювале четвертого сообщника? И дама под вуалью, посещавшая его, не была ли дамой из «Балтазара» и убийцей Элиз Массон?

Они, не сговариваясь, повернулись к Виктору. Тот пожал плечами в ответ на их вопросительные взгляды и заметил не без иронии:

– Вы заходите слишком далеко. Я вам сказал, что, по-моему, инцидент пустяковый. Нечто побочное, причастное к делу, но не более… И все же надо кое-что выяснить.

Господин Готье просил Дюваля не считать себя под наблюдением полиции.

– Прекрасно, – заключил Виктор, – А теперь, шеф, я со своей стороны попрошу вас принять меня в ближайшие дни.

– Есть что-нибудь новое, Виктор?

– Надо дать вам некоторые объяснения, шеф.

Виктор, оказавшийся в подчинении комиссара Молеона, сопровождал его при проверке отеля и счел необходимым проявить осторожность и предупредить княжну Александру. Ведь арест Бемиша мог вызвать опасные для нее последствия.

Он прошел к телефону, который, как он знал, не прослушивался, и попросил соединить с княжной Васильевой.

Ответа не последовало.

– Повторите звонок, мадемуазель.

– Бесполезно.

Виктор спустился к портье.

– Княжна Васильева ушла?

– Княжна Васильева? Она уехала… Около часа назад.

Для Виктора это был неожиданный удар.

– Уехала? Внезапно?

– О нет! Весь ее багаж забрали еще вчера, а счет был оплачен сегодня утром. При ней оставался только один чемодан.

Виктор больше не расспрашивал. После всего, что произошло, было вполне естественно, что Александра Васильева уехала.

Но их договоренность?..

А с другой стороны, что могло заставить ее ждать разрешения Виктора?

И все же он был рассержен.

Действительно! Арсен Люпен сбежал… Княжна Александра, которая казалась промежуточным звеном к Люпену, исчезла… Где и как их снова разыскать?

Глава 2. Посреди площади

1

Когда Лармона следующим вечером посетил Виктора, то выражение лица у него было не приветливее, чем обычно, но все же он казался умиротворенным.

– Игра начинается снова, – объявил Виктор. – Мое сооружение было так прочно, что пострадал только фасад.

– Хочешь услышать мое мнение? – предложил Лармона.

– Я его знаю наперед.

– Ну да! Слишком много ненужных условностей… Трюки, не подобающие человеку, имеющему честь быть полицейским… Временами создавалось впечатление, что ты по ту сторону баррикады…

– Когда стремятся к цели, дорогу особенно не выбирают.

– Может быть, но я…

– Ты? Отвратительный тип! Если рвать, то…

– Ладно, старина, – проговорил Лармона решительным тоном, – раз ты мне предлагаешь, я это принимаю. Рвать? Нет. Потому что я тебе очень признателен и многим обязан, но прервать…

– Ты сегодня остроумен, – съязвил Виктор, – но пойми же в конце концов, что я не могу быть скрупулезным. Я пришел в полицию, пожертвовав своей карьерой. Я мог бы быть сейчас…

– Кем?

– Не знаю. Может, каким-нибудь директором… Но оставим это. Что говорят в полиции?

– То, что ты уже прочел в газетах. Молеон ликует: Люпен ушел, однако в его руках англичанин. С тремя русскими картина получается внушительная.

– Англичанин еще не заговорил?

– Не больше, чем русские. В сущности, все эти люди надеются, что Люпен их спасет.

– А Феликс Дюваль, друг господина Жерома?

– Молеон не пришел к определенной версии по этому вопросу. Сегодня он в Сен-Клу и Гарте. Ищет дополнительные сведения.

– Последнее слово, старина. Позвони мне, как только у тебя будут новости о Дювале, особенно о средствах его существования и о состоянии его дел. Вот и все…

Виктор отсиживался у себя, почти не проявляя активности. Он любил эти периоды, эти паузы в деле, во время которых не спеша сопоставляются одни эпизоды с другими, отдельные факты связываются с общей идеей, которая начинает постепенно вырисовываться.

Во вторник вечером позвонил Лармона. Финансовое положение Феликса Дюваля скверное. Он держится только спекуляцией на бирже… Кредиторы осаждают его.

– Его вызывали на допрос?

– Судебный следователь вызвал его на завтра на одиннадцать часов.

– Вызов других предусматривается?

– Да. Вызваны также баронесса д’Отрей и Гюстав Жером. Хотят внести ясность в некоторые вопросы. Будут присутствовать директор и комиссар.

– Я тоже.

– Ты тоже?

– Да. Предупреди господина Готье.

На следующее утро Виктор отправился сначала в «Кембридж» и по его просьбе был проведен в комнату, которую снимал Феликс Дюваль. Затем он отправился в префектуру, где его уже ожидал господин Готье. Они вместе вошли в кабинет судебного следователя.

Однако спустя несколько минут после начала приготовлений к допросу Виктор начал демонстративно зевать и вести себя так неподобающе, не скрывая своей скуки, что шеф, хорошо его знавший, нетерпеливо воскликнул:

– Но, наконец, что же это? Если вам, Виктор, есть что сказать, то говорите!

– Да, я могу сообщить кое-что, но прошу, чтобы это было в присутствии мадам д’Отрей и господина Жерома.

Все посмотрели на него с удивлением. Его знали, как человека экстравагантного, но серьезного, очень дорожившего своим временем и временем других. Он не потребовал бы такой очной ставки без важных оснований.

Сначала была приглашена баронесса. Она появилась, облаченная в траур. Потом пригласили господина Жерома. Как обычно, он улыбался и был настроен весьма легкомысленно.

Молеон не скрывал своего неодобрения.

– Ладно, давайте, Виктор, – проворчал он. – У вас, конечно, предполагается важное открытие?

– Открытие? Нет, – возразил Виктор. – Но я хотел бы устранить некоторые препятствия, которые мешают нам на пути установления истины. Первая фаза дела была сосредоточена вокруг бон. Теперь, перед окончательной атакой против Люпена, нужно избавиться от всего неясного, что связано с преступлением в Бикоке. Здесь остаются на сцене мадам д’Отрей, господин Гюстав Жером, господин Феликс Дюваль. Покончим со всеми недомолвками и внесем ясность относительно этих персонажей. Но для этого необходимо задать несколько вопросов…

Он повернулся к Габриель д’Отрей:

– Я прошу вас, мадам, не отказать в любезности и ответить мне со всей искренностью. Считаете ли вы самоубийство мужа косвенным признанием им своей вины в деле о преступлении в павильоне Бикок?

Дама подняла свою вуаль, и присутствующие увидели ее бледные щеки, покрасневшие от слез глаза. Но голос ее звучал твердо:

– Мой муж не покидал меня в ночь, когда было совершено преступление.

– Именно это ваше утверждение и доверие, которое оно вызывает, – заявил Виктор, – мешают нам постигнуть правду, а знать ее абсолютно необходимо.

– Но правда такова, как я говорю. Другой – нет.

– Есть и другая, – возразил Виктор.

И он обратился теперь к господину Гюставу Жерому:

– Эту правду знаете вы, господин Жером, не так ли? Одним заявлением вы можете рассеять потемки. Вы не хотите сказать?

– Мне не о чем говорить. Я ничего не знаю.

– Нет, знаете.

– Ничего не знаю, клянусь!

– Вы отказываетесь отвечать?

– Я не отказываюсь, я ничего не знаю.

– Тогда, – заявил Виктор, – если вы не решаетесь, скажу я. Я это делаю с большим сожалением, боясь причинить жестокую травму чувствам мадам д’Отрей… Но раньше или позже она эту правду узнает.

Господин Жером сделал протестующий жест, и у него вырвалось:

– Господин инспектор, то, что вы собираетесь сказать, очень жестоко!

– Для того, чтобы заявить подобное, надо знать наперед, что будет сказано, господин Жером. В таком случае, говорите вы.

Виктор выждал и, поскольку Жером молчал, решительно начал:

– Вечером накануне преступления господин Жером обедал в Париже со своим другом Феликсом Дювалем. Это развлечение друзья часто себе позволяли, будучи любителями хорошо поесть и отведать хорошего вина. Но за этим обедом возлияния были более обильными, чем обычно, до такой степени, что господин Жером в половине одиннадцатого был уже не в себе. По дороге домой он заглянул еще в одно питейное заведение, что окончательно его доконало, однако он все-таки вернулся в свой автомобиль и поехал в Гарт. Но где же он оказался? Перед своим домом, конечно. Он был в этом уверен. В действительности же он был перед старой своей квартирой, где не жил уже десять лет. Ключ от квартиры в кармане? Да… Этот ключ, кстати, требовал у него квартирант барон д’Отрей, и из-за него они ссорились. Однако господин Жером из упрямства носил его в кармане. И, естественно, он им воспользовался. Позвонил. Консьерж открыл. Он пробормотал свое имя, поднялся по лестнице, открыл дверь и вошел в квартиру. Вошел к себе. Действительно, к себе, но с опозданием на десять лет. Как с пьяных глаз не признать свой вестибюль и свою квартиру?

Виктор сделал маленькую паузу, а Габриель д’Отрей встала. Она была мертвенно-бледна. Она попыталась что-то сказать, но Виктор продолжал говорить, отчеканивая каждую фразу:

– Как не узнать дверь своей спальни? Это она… Та же ручка… В комнате темно… Жена спит. Она приоткрывает глаза… Тихо произносит несколько слов… Иллюзия началась и для нее…

Виктор замолчал. Нервозность мадам д’Отрей достигла крайней степени. Шквал мыслей и чувств обрушился на бедную женщину… Проблески воспоминаний, некоторые она поняла только теперь… Короче, ее сразила неумолимая логика Виктора. Взглянув с отвращением на Гюстава Жерома, она рухнула на колени и закрыла лицо руками…

Все это произошло в полном молчании. Никакого возражения против разоблачения, сделанного Виктором, не последовало.

Гюстав Жером, заметно смущенный, криво улыбаясь, потерял свой обычный апломб и выглядел очень комично.

Виктор обратился к нему:

– Ведь все произошло именно так, не правда ли?

Жером колебался, не зная, что предпринять: оставаться ли ему в образе галантного мужчины, который скорее даст посадить себя в тюрьму, чем скомпрометирует женщину, или признаться во всем. В конце концов он согласился:

– Да… Это так… Я был сильно пьян. Не отдавал себе отчета… И только проснувшись… я понял… Баронесса еще спала… Я без шума удалился…

Больше ему ничего не удалось сказать. Неудержимый хохот внезапно одолел присутствующих: и важного господина Валиду, и господина Готье, и секретаря Молеона, который вел протокол, и самого комиссара. Гюстав Жером сначала неуверенно улыбнулся, а потом принялся смеяться со всеми мужчинами над своим замечательным приключением, которое сохранило ему хорошее настроение в тюрьме.

Но затем, когда смех затих, он, как бы опомнившись, с сокрушенным видом обратился к стоявшей на коленях женщине:

– Вы должны меня простить… Это ведь не злой умысел, а случайность, стечение обстоятельств… Я сделаю все, чтобы загладить свою вину…

Баронесса встала и, ни слова не говоря, вышла из комнаты. Гюстав Жером был уведен.

Один Виктор не потерял нарочито серьезного вида.

– Бедная дама! – жалостливо проговорил он. – Что навело меня на правильную догадку, так это тон, каким она рассказывала о возвращении мужа в ту ночь. Она сохранила об этом самые нежные воспоминания. «Я заснула в его объятиях», – говорила она, как будто это было редким событием. А в тот вечер д’Отрей сказал мне, что никогда не был привязан к жене. Кричащее противоречие, не правда ли? Я сопоставил это с историей с ключом, с поведением Жерома, и вдруг у меня блеснула мысль, что пьяный владелец дома воспользовался ключами от своей бывшей квартиры. И это привело меня к той цепи событий, которую я вам изложил.

– А преступление в Бикоке? – спросил господин Валиду.

– Это преступление было совершено одним д’Отреем.

– Ну а дама из кинотеатра? Та, которую потом встретили на лестнице в доме на улице Вожирар?

– Она была знакома с Элиз Массон. От нее она узнала, что барон напал на след бон, что эти боны у господина Ласко и что барон пытается овладеть ими. И она тоже направилась туда.

– Чтобы их похитить?

– Нет. По моим сведениям, она не воровка, а неуравновешенная женщина, жадная до сенсаций. Она отправилась туда из любопытства и попала в Бикок как раз в момент совершения преступления. У нее только и было времени, чтобы добежать до автомобиля, который ее увез.

– Увез к Арсену Люпену?

– Нет. Если бы Арсен Люпен захотел завладеть бонами после неудачи в Страсбурге, дело пошло бы лучше. Но он интересовался уже другим – делом о десяти миллионах, и его любовница должна была действовать одна, независимо от него. д’Отрей, который, скорее всего, ее не видел, спасался бегством сам по себе и, не осмеливаясь вернуться домой, бродил всю ночь по дорогам, а ранним утром явился к Элиз Массон. Немного позже я нанес мой первый визит баронессе. Ее искренность сбила меня с толку…

– Но каким образом это стало известно д’Отрею?

– Вечером того же дня, купив газету, он узнал, что жена защищала его вопреки всякой очевидности и утверждала его алиби…

– А как в газету просочилась эта история?

– Наш разговор был подслушан служанкой. Отправившись затем на рынок, она ответила на вопросы одного бойкого журналиста и рассказала ему все, что услышала. Статья была немедленно напечатана, и д’Отрей, купив вечернюю газету, понял, что жена обеспечивает ему неопровержимое алиби. Именно тогда он отказался от намеченного побега в Бельгию, спрятал добычу и повел борьбу со следствием. Только…

– Только?

– Так вот, когда ему стали известны причины, благодаря которым у него появилось это алиби, он, ни слова не говоря, надавал жене тумаков.

И Виктор, оглядев всех, закончил:

– Итак, мы знаем, что мнимое алиби барона д’Отрея теперь играет в пользу Гюстава Жерома. Когда же нам станет известно, кому Жером был помехой, проблема Бикока будет решена.

– Кстати, здесь находится его жена, – сказал Валиду.

– Господин следователь, пригласите вместе с ней также Феликса Дюваля.

Мадам Жером выглядела очень утомленной. Судебный следователь пригласил ее присесть. Она пробормотала слова благодарности.

Виктор подошел к ней, нагнулся, казалось для того, чтобы поднять что-то, и подал ей. Это была крохотная шпилька для волос. Генриетта, машинально взяв ее у Виктора, воткнула себе в прическу.

– Это ваша шпилька, мадам?

– Да.

– Вы уверены в этом?

– Совершенно.

– Но я нашел ее не здесь, а среди других шпилек и заколок, оставленных в комнате, снятой Феликсом Дювалем в отеле «Кембридж», где вы с ним встречались. Вы любовница Феликса Дюваля!

Это был излюбленный метод Виктора, метод непредвиденной атаки, против которой не было обороны.

Молодая женщина, казалось, была готова задохнуться от негодования. Она пыталась было сопротивляться, но была сражена одним его ударом.

– Не отрицайте, мадам, у меня масса доказательств такого рода, – заверил Виктор, который, по правде говоря, не имел больше ни одного.

Без боя, не зная, что сказать, за что зацепиться, она смотрела на Феликса Дюваля. Тот молчал, очень бледный. Ярость нападения сбила его с толку.

А Виктор продолжал:

– В любом деле столько же случайности, сколько и логики. И это чистая случайность, что господин Дюваль и мадам Жером выбрали в качестве места для свиданий отель «Кембридж», который действительно был главной штаб-квартирой Арсена Люпена. Чистая случайность, совпадение…

Феликс Дюваль вышел вперед и с возмущением произнес:

– Я не допущу, господин судебный следователь, чтобы обвиняли женщину, которая пользуется моим уважением…

– Без шуток, – отрезал Виктор. – Я просто перечислю несколько фактов, которые нетрудно будет проверить и против которых вы не сможете выдвинуть своих возражений. Если, например, судебный следователь уверен, что вы – любовник госпожи Жером, то он спросит себя: не хотели ли вы использовать события, чтобы бросить тень подозрения на мужа вашей любовницы? И больше того, не заинтересованы ли вы в его аресте? Он спросит себя далее: не вы ли посоветовали по телефону (не называя при этом себя), комиссару Молеону поискать кое-что в секретере господина Жерома?

И не вы ли натолкнули свою любовницу на мысль вытащить два патрона из револьвера, принадлежащего ее мужу? Не вы ли, наконец, подговорили садовника Альфреда дать ложные показания относительно своего хозяина?

– Вы с ума сошли! – запротестовал Дюваль, весь красный от гнева. – Какие мотивы могли бы толкнуть меня на такие действия?

– Главный мотив: вы разорены, сударь. А ваша любовница богата. Развод получается без особого труда, если муж скомпрометирован. Я не говорю, что вы выиграли бы дело. Но я уверен, что вы впутались в низкую авантюру, впутались, как низкий, опустившийся человек. Что касается доказательств…

Виктор обратился к господину Валиду:

– Господин следователь, роль судебной полиции довести до правосудия элементы точной информации. Доказательство найти будет не очень трудно. Я не сомневаюсь, что они подтвердят мои заключения: виновность д’Отрея, невиновность Жерома, попытка Феликса Дюваля ввести в заблуждение правосудие. Мне нечего более сказать. Что касается убийства Элиз Массон, о нем мы побеседуем позже.

Он замолк. Его слова произвели большое впечатление. Правда, Молеон недоверчиво качал головой, но следователь Валиду считался с силой аргументации, так же как и шеф полиции господин Готье. Все приведенные аргументы отвечали реальности.

Виктор откланялся и вышел.

В коридоре его нагнал господин Готье и с чувством пожал ему руку.

– Вы были изумительны, Виктор!

– Я сделал бы больше, если бы блаженный Молеон не перебежал мне дорогу.

– Каким образом?

– Явившись в отель «Кембридж», когда я уже держал в руках всю банду.

– Вы были там, в отеле?

– Черт возьми, шеф, я был в той самой комнате…

– С англичанином Бемишем?

– Да, бог мой!

– Но там как будто заметили только перуанца Маркоса Ависто.

– Перуанцем был я.

– Что вы говорите?

– Правду шеф.

– Невозможно!

– Так оно и было, шеф. Маркос Ависто и Виктор – две стороны одной медали.

Виктор пожал шефу руку, добавив:

– До скорого свидания. Через пять или шесть дней Люпен будет в ловушке. Но не говорите обо всем этом ни слова. Иначе все рухнет.

– Тем не менее вы допускаете…

– Бывает, что я иногда перехлестываю. Но все это только вам на пользу, шеф. Предоставьте мне свободу действий.

В пятницу Виктор завтракал в небольшом итальянском ресторане. Освободившись от всех недоговорок и неясностей по делу в Бикоке, он почувствовал громадное облегчение. Наконец-то он мог сосредоточиться на главной задаче! Довольно экивоков, фальшивых маневров… Довольно Молеона. Довольно людей, от которых ты зависишь. Люпен и Александра, Александра и Люпен – вот кто для него теперь важен.

Он снова превратился в Маркоса Ависто и без пяти минут три входил в сквер Сен-Жан.

2

Ни на мгновение после истории с «Кембриджем» Виктор не сомневался: княжна придет на свидание, назначенное ей в последнюю минуту, или же они больше никогда не встретятся. Он не допускал, что после роли, сыгранной им при таких исключительных обстоятельствах, после того, как их объединила общая опасность, она не захочет больше видеть его. Кроме всего прочего, она запомнила его как человека слова, прямого, энергичного, полезного и преданного, и он не сомневался, что она захочет увидеть его еще раз.

Виктор ожидал.

Сквер жил своей обычной жизнью. Дети играли в песке. Старые дамы занимались вязанием или просто дремали, сидя в тени деревьев. На соседней скамейке какой-то господин читал газету…

В ожидании протекло пять минут, пятнадцать, двадцать…

В половине четвертого Виктор забеспокоился. В самом деле, придет ли она? Не разорвалась ли нить, которая связывала его с ней? Не уехала ли она из Парижа, даже из Франции? В таком случае, как ее снова найти и как без нее добраться до Люпена?

Его беспокойство рассеялось, когда он, случайно повернув голову в сторону, обратил внимание, что господин, углубившийся в газету, скрыто наблюдает за ним. Виктор сделал вид, что ничего не заметил, подождал еще пять минут, встал и не спеша направился к выходу.

Чья-то рука легла ему на плечо. Он обернулся. Человек с газетой догнал его.

– Господин Маркос Ависто, не так ли? – любезно спросил он.

– Он самый… А вы, само собой, господин Арсен Люпен?

– Да, вы правы, Арсен Люпен под именем Антуана де Бриссака. Разрешите представиться вам в качестве друга княжны Александры.

Виктор сразу признал его. Это был именно тот мужчина, которого он заметил в отеле «Кембридж» в компании с англичанином Бемишем. Виктора сразу же поразила одна особенность в выражении лица его нового знакомого: какая-то непередаваемая суровость и в то же время искренность взгляда глубоких серых глаз.

Впрочем, эту суровость смягчала улыбка и, еще больше, явное желание нравиться. Моложавая выправка, спортивный вид, энергичная походка. На вид – лет под сорок… Фигуру облегала прекрасно сшитая пара…

– Я вас заметил в свое время в «Кембридже», – сказал Виктор.

– А, – улыбнулся де Бриссак, – у вас та же способность не забывать никогда однажды виденное лицо? Действительно, я несколько раз показывался в холле, пока, после ранения на поле боя, не закрылся в своем убежище у Бемиша.

– Кстати, как ваша рана?

– Сейчас почти зажила, но была болезненной и очень мне мешала. Когда вы пришли предупредить Бемиша, за что я вам сердечно благодарен, я был уже почти на ногах.

– И достаточно в силе, во всяком случае, чтобы доконать англичанина?

– Будь он проклят! Он вздумал отказывать мне в пропуске, который вы ему дали. Но я его стукнул, видимо сильнее, чем собирался.

– Он не проболтается?

– Нет. Он слишком рассчитывает на меня в будущем.

Так, разговаривая, они не спеша шли по улице Риволи. Оказывается, там стоял автомобиль де Бриссака. Когда наступила минута прощания, де Бриссак, глядя прямо в глаза Виктору, серьезно проговорил:

– Довольно слов. Вы согласны?

– С чем?

– Относительно того, чем мы интересуемся.

– Решено.

– Ваш адрес?

– Нет постоянного после «Кембриджа».

– А сегодня?

– Отель «Де Монд».

– Проедем туда. Возьмите свои вещи, и я предложу вам свое гостеприимство.

– Это так срочно?

– Да. Большое дело на ходу. Речь идет о десяти миллионах.

– А княжна?

– Она ожидает вас у меня.

Они сели в автомобиль.

В отеле «Де Монд» Виктор взял чемоданы, которые у него там постоянно хранились на случай подобных обстоятельств.

Выехав из Парижа, они направились в сторону Найи.

В конце улицы Руль стоял окруженный садом, ничем не примечательный двухэтажный домик.

– Вот и моя хижина, – сообщил де Бриссак, останавливая машину. – У меня таких в Париже с дюжину. Есть где поместиться и не надо много прислуги. Вы будете спать в студии рядом с моей комнатой на втором этаже. Княжна занимает первый.

Студия, окна которой выходили на улицу, была прекрасно обставлена: удобные кресла, диван, со вкусом подобранная библиотека.

– Несколько философов, – пояснил любезный хозяин. – Книги мемуаров… И… все без исключения приключения Арсена Люпена. Это чтобы было чем развлечься перед сном.

– Я их знаю наизусть, – мягко заметил гость.

– Я тоже, – проговорил де Бриссак, смеясь. – Кстати, может быть, вы хотите получить ключ от дома? Вам, возможно, захочется выйти…

Взгляды их на мгновение встретились.

– Меня вряд ли потянет выходить. Между двумя экспедициями мне нужно кое-что обдумать. Я люблю собраться с мыслями. Особенно если знаю, в чем дело.

– Сегодня обед будет сервирован в будуаре княжны… из осторожности. Фасад моего дома доступен для слежки, и приходится считаться с возможностью налета полиции…

После того как хозяин покинул его, Виктор начал устраиваться. Он раскрыл чемодан, достал костюм и переоделся, предварительно отутюжив маленьким электрическим утюгом брюки. В восемь часов де Бриссак зашел за ним.

Княжна Александра приняла его очень приветливо, поблагодарила за то, что он сделал для нее и ее друзей, имея в виду события в «Кембридже», но затем сразу ушла в себя. Она почти не принимала участия в разговоре. Рассеянно слушала то, что говорилось другими.

Виктор рассказал про три экспедиции со своим участием, где его заслуги были весьма посредственны. Что касается Антуана де Бриссака, он был остроумен, весел и обладал своеобразной смесью иронии с тщеславием.

После обеда Александра сервировала кофе с ликерами и предложила мужчинам сигары, а сама расположилась на диване и больше не двигалась.

Виктор устроился в кресле.

Он был доволен. Все шло в соответствии с его предчувствиями, как будто события были подготовлены специально. Сначала сообщничество с Александрой дало ему возможность проникнуть в банду, проявить свои качества, дать доказательства своей преданности, а затем он начинает пожинать плоды… Вот он стал доверенным лицом и сообщником Арсена Люпена и оказался в самом логове зверя… В нем нуждались… Его сотрудничества, судя по всему, искали. Фатально складывающееся предприятие должно было закончиться так, как он хотел.

«Я держу его… Я держу его, – думал Виктор. – Только бы не совершить ошибки… Одна лишняя улыбка, неловкая интонация… и… с таким парнем, как этот, все пропало…»

– Ну как, вы довольны? – осведомился де Бриссак.

– Все как нельзя лучше.

– Прекрасно! Один предварительный вопрос. Вы, очевидно, догадываетесь, куда я хочу вас повести?

– Немного.

– То есть?

– Я думаю, мы решительно повернемся спиной к прошлому. Боны Национальной Обороны, преступление в Бикоке – со всем эти покончено. Не так ли?

– Да.

– А преступление на улице Вожирар?

– С этим тоже покончено…

– Но публика и правосудие не такого мнения…

– Зато я так думаю… У меня есть свое мнение по этому вопросу. Когда-нибудь позже я вам его выскажу… В данный момент у меня одна забота и одна цель…

– Какая?

– Дело о десяти миллионах, дело, о котором вы имели представление из письма, написанного в свое время княжне.

– Я так и думал, – подтвердил Виктор.

Антуан де Бриссак воскликнул:

– Тогда – в добрый час! Значит, вы проницательны, ничто от вас не ускользнуло, и скоро вы будете в курсе всего!

И, усевшись верхом на стул напротив Виктора, де Бриссак начал свои объяснения.

Глава 3. Досье алб

1

– Я вам скажу сначала, что это дело о десяти миллионах, о котором газеты сообщали, даже не пытаясь выяснить, в чем суть, мне было предложено англичанином Бемишем. Да, Бемишем… Он в свое время был женат на юной гречанке из Афин, служившей машинисткой у одного богатого греческого негоцианта. Эта женщина погибла впоследствии в железнодорожной катастрофе. Она и рассказала Бемишу кое-что о своем бывшем хозяине. Бемиш этим сильно заинтересовался.

Де Бриссак улыбнулся и продолжал:

– Сведения, действительно, заслуживали внимания. Богатый грек, опасаясь краха валюты в своей стране, реализовал все свое состояние, обратив его в иностранные свободно конвертируемые ценности, разделенные на две половины: с одной стороны, это были ценные бумаги и недвижимое имущество в Афинах, а с другой – собственность и огромные владения, расположенные в Эпире и особенно в Албании. Было составлено два досье. Одно, касавшееся первой половины богатства, которая была превращена в ценности, положенные в английский банк, было названо «лондонским». Другое, касавшееся продажи второй половины имущества, называлось «АЛБ» – вероятнее всего «Албания», так как там был источник этих богатств. По данным, которые сообщила машинистка, каждое досье имело примерно одну и ту же ценность – десять миллионов. Лондонское досье было многотомным, а досье АЛБ состояло из небольшого пакета, прошитого и запечатанного. Это досье грек или возил с собой, или держал в тайнике у себя дома.

В какой форме были ценности этого досье, оставалось тайной, так как Бемиш до него не добрался.

При помощи моей международной организации в этом направлении были произведены энергичные розыски. Я нашел тот лондонский банк и установил, что он выплачивает проценты по купонам, предъявленным неким господином из Парижа. Мне стоило больших трудов установить, что этот господин – немец, потом узнать его адрес и обнаружить, что «немец» и грек – это одно и то же лицо.

Несколько мгновений Антуан де Бриссак безмолвствовал. Виктор не задал ни одного вопроса. Александра, закрыв глаза, казалась спящей. Де Бриссак возобновил свой рассказ:

– Мои поиски продолжались с помощью одного надежного агентства. Я выяснил, что грек болен, очень слаб и никогда не выходит из дома, что его спальня находится на втором этаже под охраной двух наемных детективов и что его обслуживают три женщины, живущие в этом же доме.

Он сделал красноречивый жест.

– Ценные указания! К ним я прибавил еще одно, более важное, достав копию документа относительно оборудования дома. Он касается системы электрических звонков на случай тревоги. Отсюда я узнал, что все ставни дома снабжены невидимой системой сигнализации, действовавшей при открытии их снаружи. Наличие такого документа убедило меня, что в доме что-то спрятано. Но что это могло быть, кроме досье АЛБ?

– Без сомнения, – подтвердил Виктор.

– Только где именно находится это досье? На втором этаже? Не думаю. Там проходит повседневная жизнь грека, там его персонал. Первый этаж пуст и закрыт. Но я узнал, что каждый день грек проводит за занятиями в комнате верхнего этажа. Там его бумаги, книги, сувениры, детские игрушки и прочие вещи, оставшиеся от двух любимых существ – дочери и внучки. Обе они умерли. По рассказу женщины – служанки я составил подробный план комнаты. – Де Бриссак развернул лист плана. – Вот здесь бюро, здесь телефон, здесь библиотека. Вот тут этажерка с сувенирами, вот тут камин. Итак, мой проект постепенно принимает свои формы. Я объясню.

Он изобразил карандашом какие-то линии на бумаге.

– Дом стоит немного в глубине по отношению к улице, от которой он отделен узким двориком или скорее аллеей сада с высокой решеткой. Слева и справа двор огражден стенами. Справа за стеной пустырь, загроможденный всяким хламом. Мне удалось туда проникнуть, и я увидал, что окно, выходящее на эту стену, не имеет ставен. Я сразу начал мои приготовления. К настоящему времени они почти закончены.

– Ну?

– Ну и я рассчитываю на вас.

– Почему на меня?

– Потому что Бемиш в тюрьме, а вы, я вижу, способны на дело.

– Условия?

– Вам четвертая часть добычи.

– Половина, если я сумею найти досье АЛБ, – потребовал Виктор.

– Нет, не половину, но третью часть получите.

– Идет.

Они обменялись рукопожатием. Антуан де Бриссак рассмеялся, заметив своему собеседнику:

– Два финансиста, заключая важную сделку, идут к нотариусу, тогда как два честных человека, как мы, например, довольствуются рукопожатием. Тем не менее я считаю, что ваша помощь мне обеспечена. И вы знаете, что я строго придерживаюсь принятых обязательств.

Виктор был человек сдержанный. Его не рассмешила шутка де Бриссака. Это не ускользнуло от внимания его собеседника. И Виктор в ответ на вопросительный взгляд пояснил:

– Ваши два финансиста подписывают соглашение после того, как хорошо войдут в курс дела.

– Ну?..

– Ну а я даже не знаю фамилии нашего соперника (так, что ли, его называть?), не знаю места, где он живет, средств, которыми мы располагаем, и дня, который вы выбрали для осуществления задуманной операции.

– И что это, по-вашему, означает?

– Что у вас осталось ко мне недоверие, которое меня удивляет.

Де Бриссак заколебался:

– Это условие, которое вы выдвигаете?

– Вовсе нет, – возразил Виктор. – Никакого условия я не ставлю.

– А я ставлю, – неожиданно сказала Александра, внезапно пробуждаясь от своей дремоты и подходя к мужчинам. – Я ставлю вам условие.

– Какое?

– Я не хочу, чтобы была пролита кровь.

2

Она обращалась к Виктору, и слова ее звучали страстно и повелительно.

– Вы сказали, что все эти истории Бикока и улицы Вожирар выяснены. Нет, они не выяснены, потому что вы считаете меня преступницей, и ничто не помешает вам в экспедиции, которую вы подготавливаете, сделать то же, что вы приписываете мне или Антуану де Бриссаку.

Виктор примирительно заметил:

– Я ничего не приписываю ни господину де Бриссаку, ни вам, мадам.

– Нет, приписываете!

– Что же?

– Вы считаете, что мы убили Элиз Массон, – де Бриссак или я, или, по крайней мере, один из наших сообщников.

– Нет.

– Тем не менее таково убеждение правосудия и газет, а это – общественное мнение.

– Но я придерживаюсь другого мнения.

– Тогда кто же мог это сделать? Подумайте! Видели женщину, которая выходила от Элиз Массон и которая должна быть мною, и в самом деле была я… В таком случае, кто же, как не я, – убийца? Никакое другое имя, кроме моего, произнесено не было.

– Потому что одно лицо, которое могло бы назвать это имя, не набралось смелости сделать это.

– Кто же это?

Виктор почувствовал, что наступил момент, когда он должен ответить ясно.

– Инспектор Виктор из спецбригады, – последовал его ответ.

– Что вы хотите этим сказать?

– То, что я хочу сказать, может показаться вам просто гипотезой, но мне кажется, что это точная правда. Я сделал подобный вывод из известных фактов и внимательного чтения газет. Вы знаете, что я думаю об инспекторе Викторе. Это полицейский высокого класса, но все же полицейский, подверженный, как и все его коллеги и, впрочем, как все люди, слабостям и упущениям. И вот утром, когда было совершено убийство Элиз Массон, как только он отправился с бароном д’Отреем к ней для первоначального допроса, он совершил ошибку, которую никто не заметил, но которая, без сомнения, дает ключ к загадке убийства. Спустившись на улицу и посадив барона в свой автомобиль, он попросил регулировщика посмотреть за ним, а сам отправился в соседнее кафе позвонить по телефону в префектуру. Он хотел, чтобы за входом наблюдали и чтобы Элиз Массон не могла уйти раньше, чем у нее будет произведен тщательный обыск…

– Продолжайте, прошу вас! – сказала взволнованная княжна.

– Но нужный Виктору номер был занят, поэтому ему пришлось звонить неоднократно, на что ушло много времени. Не дождавшись Виктора, что мог предпринять барон? Естественно, за четверть часа он собрался с мыслями, обдумал положение и решил, что ему необходимо – что бы вы думали? – обязательно переговорить со своей любовницей. Кто ему в этом мог помешать? Виктор задерживался, регулировщик, который должен был бы наблюдать за бароном, был занят, да и практически он мог держать в поле зрения только машину, а не того, кто в ней находится, его силуэт он просто не мог различить.

– Но почему барон снова захотел увидеть свою любовницу? – спросил Антуан де Бриссак, тоже внимательно слушавший Виктора.

– Почему? Вспомните сцену, которая произошла в комнате Элиз Массон, сцену, рассказанную инспектором Виктором. Как только Элиз услышала, что Максим д’Отрей обвиняется не только в краже, но и в более тяжком преступлении, она показала себя чрезмерно возбужденной. Однако то, что Виктор принял за возбуждение, на самом деле было страхом. Пускай ее любовник украл боны, она это знала. Но когда она поняла, что барон является убийцей господина Ласко, то она почувствовала страх и отвращение к своему любовнику. Максим д’Отрей был уверен, что эта женщина разоблачит его, и поэтому он хотел переговорить с ней. У него был ключ от квартиры. Он попытался уговорить свою любовницу. Та ответила ему угрозами. Что ему оставалось делать? Хозяин бон Обороны, убивший уже для того, чтобы ими завладеть, отступит ли он в последний момент? И он в порыве ярости убивает женщину, которую обожал, но внезапное предательство которой было столь очевидным. А минутой позже он уже внизу, в автомобиле. Регулировщик, конечно, ничего не заметил. У инспектора Виктора не возникло никаких подозрений.

– Кроме подозрений относительно меня? – пробормотала княжна.

– Кроме подозрений относительно вас? Скажу и о вас. Часом позже, придя, чтобы переговорить с Элиз Массон о деле, вы нашли в дверях ключ, оставленный убийцей. Вы вошли. И перед вами распростертая женщина, задушенная собственным шейным платком.

Александра была потрясена.

– Это так… это так… – сказала она. – Платок был на ковре, у трупа… Я его подняла… Я обезумела от страха… Это так…

Антуан де Бриссак подтвердил:

– Да… Ошибиться невозможно… Дело так и было… Виновен д’Отрей…

Он похлопал Виктора по плечу.

– Действительно, вы сильный тип. Впервые встречаю человека, на которого могу опереться. Маркос Ависто, мы провернем вместе замечательное дело!

И он сразу же пустился в необходимые объяснения:

– Грека зовут Серифос… Он живет недалеко отсюда, около Булонского леса, бульвар Майо, 96. Экспедиция намечена на будущий вторник, днем или вечером, когда для меня будет изготовлена двенадцатиметровая подвесная лестница. Мы с вами поднимемся по ней. Затем, попав внутрь, откроем дверь трем моим людям. Они будут ждать снаружи.

– Но надо знать и сигнализационное устройство, чтобы предупредить тревожные звонки, когда станем открывать дверь.

– Да, но сигнализация строилась с учетом нападения извне. К тому же внутри дома сигнализационное устройство не скрыто и его легко вывести из строя. После этого мои люди свяжут телохранителей, застав их, скорее всего, спящими, а у нас с вами будет время спокойно перерыть все кабинеты, где, вероятно, спрятана наша добыча. Вот таков план. Как вы его находите? Идет?

– Идет!

Они пожали друг другу руки более крепко и с большим дружелюбием, чем в первый раз.

Несколько дней, которые предшествовали экспедиции, были замечательным периодом для Виктора. Он смаковал свой будущий триумф, что, впрочем, не мешало ему быть крайне осторожным. Он ни разу не вышел из дома. Он не отправил ни одного письма. Ни разу не позвонил по телефону. Таким образом он хотел внушить де Бриссаку наибольшее доверие и благодаря этому занял свое настоящее место. Компаньон – да, но не друг.

Но какую глубокую радость доставляло Виктору наблюдение за своим страшным соперником, изучение его метода, сама возможность видеть рядом человека, о котором столько говорили, совершенно не зная его. И какое глубокое удовлетворение испытывал он, войдя наконец, после стольких маневров, в активную жизнь де Бриссака и констатируя, что тот не чувствовал к нему и тени недоверия и посвящал его в детали своих планов.

Иногда Виктор беспокоился.

«Не играет ли он? Не попасть бы мне самому в западню, которую я ему готовлю. Можно ли допустить, что человек такого масштаба даст себя обмануть?»

Но нет. Де Бриссак ни о чем не подозревал. Виктор имел в этом отношении множество доказательств, и в том числе самое веское: поведение Александры, с которой он проводил большую часть дня.

Она утратила свою скованность, была веселой, сердечной и признательной ему за то, что он снял с нее бремя подозрений.

– Ну, теперь я знаю, что ответить, если меня об этом спросят.

– А кто вас станет допрашивать?

– Разве можно за что-нибудь ручаться?

– Можно. У вас есть друг, де Бриссак, который не позволит, чтобы вас кто-нибудь обидел.

Она промолчала. Виктор иногда даже спрашивал себя, в самом ли деле де Бриссак был ее любовником, настолько она временами была безразличной ко всему и рассеянной. Не рассматривала ли она его главным образом как товарища по опасному делу, более способного, чем кто-нибудь другой, доставить ей острые ощущения? Не престиж ли имени Люпена привлек ее к нему и около него удерживал?

Он даже не сдержал своего раздражения.

Александра без малейшего стеснения начала смеяться.

– Знаете ли вы, почему я расточаю все мои любезности на этого господина? Чтобы добиться у него разрешения сопровождать вас завтра. Так нет, он мне в этом отказывает! Женщина, видите ли, только обуза… Все может сорваться в ее присутствии… Есть опасности, которых надо избегать… И, наконец, еще куча отговорок.

Ее страстный взгляд умолял Виктора.

– Убедите его, дорогой друг! Я так хочу идти туда… Именно потому, что я люблю опасность… Даже не опасность, а страх. Да, страх… Ничего так не кружит голову… Я презираю трусов. Но этот страх – совсем другое дело.

И Виктор полушутя обратился к де Бриссаку:

– Я думаю, что лучший способ излечить ее от этой любви к страху, это показать, что каковы бы ни были обстоятельства, они недостаточно ужасны, чтобы внушить страх.

– Ба! – весело воскликнул де Бриссак. – Пусть будет так, как она хочет… Тем хуже для нее!

3

Назавтра, сразу после полуночи, Виктор ожидал остальных при выходе из дома.

Вскоре к нему присоединилась Александра, веселая, одетая в серое, скромное платье.

В нем она казалась совсем юной, всем своим видом как бы показывая, что не боится предстоящего приключения, а считает его увеселительной прогулкой. Но одного взгляда на ее побледневшее лицо было достаточно, чтобы понять, что это оживление лишь маскирует ее подлинное состояние.

Она показала Виктору крохотный флакончик.

– Противоядие, – пояснила она, улыбаясь.

– Противоядие? Против чего?

– Против тюрьмы. Смерть я приму, но камеру – ни за что.

Он вырвал у нее флакон и, вылив его содержимое на землю, заметил:

– Ни смерти, ни камеры.

– На чем основано такое предсказание?

– На одном. Не надо опасаться ни смерти, ни тюрьмы, если в деле участвует Арсен Люпен.

Она пожала плечами.

– Непобедимых нет.

– Но надо проникнуться к нему абсолютным доверием.

– Да… – согласилась она. – Но вот уже несколько дней у меня предчувствия… Плохие сны…

В этот момент появился Антуан де Бриссак. У него был уверенно-сосредоточенный вид человека, закончившего последние приготовления к важному делу.

– Так вы настаиваете? – обратился он к Александре. – Вы знаете, что придется подниматься по лестнице и у вас может закружиться голова?

Она промолчала.

– А вы, дорогой друг? Вы в себе уверены?

Виктор тоже ничего не ответил.

И они отправились в путь по пустынным улицам Нейи. Они не разговаривали. Александра шла между ними упругим размеренным шагом.

Звездное безоблачное небо… Дома и деревья купались в лунном свете…

Они повернули на улицу Шарль Лаффит, параллельную бульвару Майо. С улицы до бульвара тянулись дворы и сады, где темнели серые массивы домов. Кое-где еще светились окна.

Теперь они шли вдоль ограждавшего одно из владений дощатого забора, через отверстия которого можно было разглядеть деревья и обширный пустырь.

Полчаса они выжидали, чтобы быть уверенными, что никакой запоздалый прохожий не помешает им. Потом, пока Виктор и Александра стояли на страже, де Бриссак открыл отмычкой замок на калитке, и они один за другим проникли внутрь отгороженного пространства, оказавшись на пустыре.

При входе разросся густой колючий кустарник. Под ногами валялись камни от разрушенной старой постройки.

– Лестница вдоль стены налево, – прошептал де Бриссак.

Они нашли ее.

Она состояла из двух звеньев, которые укреплялись шарнирами, была легкой и прочной.

Они подняли ее, углубив основание в кучу песка и камней, а потом, направив к стене, отделявшей этот участок от соседнего владения, прислонили ее к особняку, где жил грек Серифос.

Ни одно окно там не было освещено.

– Я поднимусь первый, – сказал де Бриссак. – Как только я скроюсь в доме, вы, Александра, следуйте за мной.

И он быстро вскарабкался наверх. Лестница вздрогнула, когда он перешел с нее на подоконник.

– Он у цели, – пробормотал Виктор. – Сейчас вырежет стекло.

Действительно, минуту спустя они увидели, что он перебрался через окно внутрь особняка.

– Вы боитесь? – спросил Виктор у Александры.

– Это начинается… – проговорила она. – Вы знаете, это непередаваемое, восхитительное чувство… Только бы не дрогнули мои ноги и не закружилась голова…

Она быстро преодолела первые ступени, потом внезапно остановилась.

«Видно, голова у нее кружится», – подумал Виктор.

Задержка длилась больше минуты. Де Бриссак ободрял ее сверху еле слышным шепотом. Наконец, она закончила подъем и встала на край подоконника.

Сколько раз за последние дни в доме де Бриссака Виктор говорил себе:

«Теперь они оба в моей власти. Один телефонный звонок, вызов бригады по тревоге, и их захватят в логове. Весь успех ареста газеты припишут исключительно инспектору Виктору из спецбригады».

Если до сих пор он отбрасывал это решение, то только потому, что хотел взять Люпена более эффективно, в момент преступления, взять с поличным. Господин Люпен должен быть схвачен за руку, как самый вульгарный грабитель.

И разве не наступил этот момент?..

Однако де Бриссак уже звал его сверху. Он делал ему нетерпеливые знаки, и Виктор прошептал:

– Как ты торопишься, старина! Ну, наслаждайся, действуй, клади в карман десять миллионов… Это твоя последняя удача… После этого, Люпен, наручники…

Глава 4. Томление

1

– Что вас задержало? – спросил де Бриссак, как только Виктор появился в окне.

– Ничего. Я слушал…

– Что?

– Я всегда слушаю и прислушиваюсь. Надо держать ухо востро.

– Ба! Не будем ничего преувеличивать, – проговорил де Бриссак тоном, который выдавал некоторое раздражение.

Тем не менее, со своей стороны, он также проявил осторожность, осветив комнату лучом электрического фонаря. Увидев старый коврик, он вскочил на стул и прикрепил его к окну, как драпировку, не пропускающую свет. Все отверстия были тщательно закрыты. После этого он повернул выключатель, и комната осветилась.

Тогда он обнял Александру и принялся кружиться с ней в танце.

Молодая женщина одарила его снисходительной улыбкой. Это обычное для Люпена проявление веселья, когда он приступал к делу, забавляло ее.

Виктор, напротив, нахмурился и сел.

– Вот как? – с иронией заметил Люпен. – Садимся? А работа?

– Я работаю…

– Забавным образом…

– Вспомните одно из ваших собственных приключений… Не могу точно сказать, какое именно. Вы проникли ночью в библиотеку одного маркиза, и ваши действия долгое время заключались в созерцании бюро. Это было нужно, чтобы распознать и открыть секретный ящик. Что касается меня, то я созерцаю комнату. Созерцаю, пока вы танцуете… Я постиг вашу школу, Люпен. А лучшей, кажется, нет.

– Моя школа – это прежде всего работать быстро. У нас в распоряжении всего один час.

– А вы уверены, что оба стража, эти бывшие детективы, не совершают ночью обход всего дома? – спросил Виктор.

– Нет. Сюда они не заходят. Если бы грек включил в обход и эту комнату, то дал бы этим понять, что здесь что-то скрывается. А это не в его интересах. Однако надо предупредить и такую попытку. Пойду открою моим людям.

Он усадил Александру и наклонился над ней.

– Вы не побоитесь остаться здесь одна минут на десять – пятнадцать? Все должно быть сделано быстро и без осложнений. Хотите, наш друг побудет с вами?

– Нет, не беспокойтесь, – сказала она, – идите, а я подожду здесь.

Де Бриссак сверился с планом отеля, потом осторожно отворил дверь. Коридор, нечто вроде передней, привел их к другой массивной двери, в замке которой торчал ключ. Открыв ее, они оказались на площадке лестницы. Лестничная клетка была скудно освещена светом снизу, из вестибюля.

С бесконечными предосторожностями они спустились вниз. В вестибюле под лучом фонаря де Бриссак показал Виктору на плане комнату, где спали телохранители. Только миновав ее, можно было попасть в спальню грека.

Они подошли к главному выходу из дома. Два огромных засова на двери… Де Бриссак отодвинул их. Справа регулятор сигнальной системы. Он его выключил. Возле регулятора кнопка. Он нажал ее – и открылась дверь в ограде, отделявшей палисадник от бульвара Майо.

Сделав это, он высунулся наружу и тихонько свистнул.

Три его сообщника – личности с мрачными физиономиями – приблизились к нему.

Де Бриссак молча пропустил их в дом, закрыл за ними дверь и сказал Виктору:

– Я провожу их в комнату телохранителей. В вас нужды пока нет. Стойте на страже на всякий случай.

Как только Виктор остался один и убедился, что может действовать бесконтрольно, он поставил на место регулятор сигнальной системы, отодвинул засовы, нажал кнопку, снова открыв калитку в ограде с выходом на бульвар. Таким образом, вход в дом был свободен.

Потом он прислушался. Нападение на стражу произошло, как и предвидел де Бриссак, без осложнений. Оба телохранителя, захваченные врасплох, были связаны раньше, чем поняли, в чем дело.

То же произошло и с самим греком, около которого де Бриссак остался один на несколько минут.

– Ничего из этого человека не вытянешь, – вернувшись сообщил он, – он наполовину мертв от страха. Однако я думаю, что не ошибся в расчетах. Пойдемте в его кабинет.

Он приказал своим людям охранять пленников и избегать малейшего шума, потому что прислуга, спавшая внизу, могла услышать присутствие посторонних и поднять тревогу.

Поднявшись по лестнице, де Бриссак закрыл на ключ массивную дверь в коридор, дабы помощники не могли ему неожиданно помешать. В случае тревоги им достаточно было постучать в дверь.

Александра неподвижно сидела в своем кресле. Ее бледное лицо было искажено гримасой.

– Все спокойно, – сообщил Виктор. – Вам не страшно?

– Очень страшно, – прошептала она, – страх буквально пронизывает все мои поры.

Виктор пошутил:

– Счастливый для вас период… Пока это томление продолжается…

– Но это абсурдно! – заметил де Бриссак. – Решительно нет никаких причин для страха. Видите, Александра, мы здесь с вами, и вы здесь, как у себя дома… Стража связана, мои люди на своем посту. Если же вдруг возникнет тревога, наша лестница на месте и путь для бегства обеспечен. Но не беспокойтесь, не будет ни тревоги, ни бегства. Со мной случайностей не возникает.

Вслед за этим он сразу же приступил к обыску комнаты.

– Проблема, – проговорил Виктор, – найти небольшой пакет, который может содержать сумму в десять миллионов.

Де Бриссак вполголоса перечислял, сверяясь с указаниями плана:

– На бюро телефонный аппарат… Несколько книг… Досье оплаченных и подлежащих оплате счетов… Корреспонденция с Грецией… Корреспонденция с Лондоном… Регистры счетов… Ничего особенного… В ящиках другие досье, другая корреспонденция… Нет ли здесь секретного ящика?

– Нет, – твердо сказал Виктор.

– Вы правы, – согласился де Бриссак, проверив это утверждение путем обстукивания бюро и его внутренних ящиков. И продолжал: – Этажерка сувениров… Портрет дочери грека… – Он взял его и ощупал. – Рабочая корзинка… Ларец для драгоценностей… Пустой и без двойного дна, – добавил он. – Альбом открыток с пейзажами Греции и Турции… Альбом с марками… Детские географические книги… Словари… – Он перелистал их. – Ящик для игр… Ящик для жетонов… Маленький зеркальный шкаф для кукол…

Все было проверено. Все стены простуканы и прощупаны. Мебель тщательно исследована.

– Два часа утра, – заметил Виктор, бесстрастно наблюдая за инвентаризацией, которую проводил де Бриссак. – Через час взойдет солнце. Не пора ли подумать об отступлении?

2

– Вы с ума сошли! – возразил де Бриссак.

Он не сомневался в успехе. Наклонившись к молодой женщине, он осведомился у нее:

– Вы спокойны?

– Нет, нет, – пробормотала она.

– А что вас беспокоит?

– Ничего… Ничего и все… Надо уходить отсюда!

Он сделал гневный жест.

– Ну нет! Я вам ясно сказал: женщины должны оставаться дома… Особенно такие женщины, как вы – впечатлительные и нервные…

И де Бриссак снова взялся за дело.

– Наша работа – печальное зрелище для женщин, – заметил он.

– Зачем же тогда она пришла сюда? – усмехнулся Виктор.

Де Бриссак пожал плечами. Виктор внезапно встал.

– Слушайте.

Они прислушались.

– Я ничего не слышу, – сказал де Бриссак.

– В самом деле, ничего, – согласился Виктор. – Значит, мне показалось. По-моему, какой-то шорох донесся из вестибюля…

– Со стороны входа? Странно! Ведь я закрыл все как следует.

– Или со стороны пустыря…

– Но это невозможно, – возразил де Бриссак.

В этот момент что-то выпало у него из рук. Молодая женщина вскочила.

– Что это?!

– Слушайте, слушайте! – воскликнул Виктор, который тоже вскочил. – Слушайте!

Все снова затихли, прислушиваясь. И де Бриссак констатировал:

– Никакого шума.

– Нет, на этот раз внутри, я убежден, – настаивал Виктор.

– Глупости! – произнес де Бриссак, которого начала раздражать эта встревоженность. – Займитесь лучше поисками. Помогите мне.

Виктор не шевельнулся, прислушиваясь. По бульвару проехал автомобиль. На соседнем дворе залаяли собаки.

– Я тоже слышу, – подтвердила Александра.

– И потом, – добавил Виктор, – вы не подумали об одной вещи. Когда мы поднимались сюда, всходила луна, и теперь стена с лестницей должны быть ярко освещены.

– Черт побери! – воскликнул де Бриссак.

Все же, чтобы убедиться, он погасил электричество, отодвинул занавеску и высунулся в окно.

Почти сразу же Виктор и Александра услышали сдержанное проклятие. Что произошло? Что заметил Де Бриссак на заброшенном пустыре?

Он закрыл окно и, не зажигая света, сказал:

– Лестница убрана.

Виктор тоже бросился к окну. Лестница исчезла.

Это было непостижимо, и де Бриссак снова включил свет, как бы желая убедиться в странном значении этого факта.

– Лестница сама по себе не исчезнет, – заметил Виктор. – Кто же ее снял? Полицейские? В таком случае нас засекли. Надо ожидать нападения. Входная дверь закрыта?

– Да!

– Они ее взломают. И мы будем схвачены, все трое, как кролики в клетке.

– Уж не думаете ли вы, что я дамся так просто? – возразил де Бриссак.

– Но поскольку лестница снята…

– А окна?

– Мы на втором этаже, а этажи здесь высокие. Вы, может быть, и убежите, но мы… Впрочем…

– Впрочем? – вопросительно проговорил де Бриссак.

– Вы хорошо знаете, что ставни связаны с сигнализацией. Представьте себе пронзительные звонки, раздавшиеся среди ночи…

Де Бриссак вперился в сообщника недобрым взглядом.

Почему этот человек, обязавшийся быть компаньоном, вместо того чтобы действовать, нагромождает и перечисляет неприятности?

Александра безмолвствовала, закрыв лицо руками. У нее не было другой мысли, как сдержать страх, который кипел внутри ее.

Антуан де Бриссак осторожно открыл одно из окон. Никакого сигнала не последовало.

– Я догадался, – сказал он. – Где механизм, я не знаю, но вот провод, который ведет за пределы здания. Его достаточно отодвинуть…

Он рискнул это сделать.

Результат был немедленный. Вся комната наполнилась резким дребезжащим звоном сигнализации.

3

Де Бриссак быстро закрыл окно, задернул занавески, чтобы помешать звуку проникнуть наружу. Но внутри тревожное дребезжание выводило всех из себя.

Виктор высказал свое мнение:

– Видимо, здесь два провода: один из них внешний, который вы обрезали, а другой – внутренний. Раз так, то сейчас все, живущие в доме, поднимутся на ноги.

Де Бриссак выругался сквозь зубы и поставил стол в угол, откуда шел звук. Затем он водрузил на стол стул и, взобравшись на эту баррикаду, обрезал провод на карнизе. Звук немедленно оборвался.

Антуан де Бриссак спустился и поставил мебель на место.

Виктор сказал ему:

– Теперь никакой опасности. И вы можете бежать через окно.

– Я побегу только тогда, когда найду пакет с десятью миллионами, – отрезал де Бриссак.

– Это невозможно!

– Почему же?

– У вас нет времени…

– Что вы несете? – обозлился де Бриссак. – Все это сплошная глупость! Лестница могла просто упасть. Ваши страхи не имеют никаких оснований. Стража связана. Мои люди охраняют ее. Наша задача продолжать поиски.

– Они окончены.

Де Бриссак был вне себя.

– Я вышвырну тебя через окно! Что касается твоей доли, считай, что теперь она равняется нулю…

В этот момент на улице раздался тревожный свисток.

– Вы слышали? – спросил Виктор.

– Да… Какой-нибудь запоздалый прохожий…

– Или ребята, которые сняли лестницу.

Они были перед лицом реальной, неумолимой опасности. Растущий страх Александры и странное поведение его компаньона волновали де Бриссака и приводили его в ярость.

Прошло еще четверть часа. Их беспокойство все увеличивалось среди таинственного безмолвия и гнетущей, насыщенной угрозами тишины.

Александра сжалась в комочек в своем кресле, не спуская глаз с закрытой двери. Де Бриссак возобновил поиски, потом вдруг прекратил их, вероятно, осознав их бессмысленность.

– Дело было плохо продумано, – обронил Виктор.

Гнев де Бриссака внезапно прорвался наружу, и он разразился проклятиями в адрес своего компаньона. Виктор между тем продолжал саркастическим тоном:

– Дело было плохо продумано… Какая-то неразбериха!

В ответ де Бриссак набросился на него с кулаками. Александра подскочила к ним, чтобы разнять.

– Уйдемте отсюда! – повелительно воскликнула она.

Они оба, де Бриссак и Александра, направились к двери, когда Виктор заявил агрессивным тоном:

– А я остаюсь…

– Ну нет! Вы тоже уйдете.

– Я остаюсь. Когда я что-нибудь предпринимаю, я иду до конца. Вспомните ваши слова, де Бриссак: «Десять миллионов здесь. Мы это знаем. И после этого уйти с пустыми руками? Нет! Это против моих привычек». И против моих тоже.

– Вы наглец! И я вас спрашиваю: какова ваша настоящая роль в этом деле? – воскликнул де Бриссак.

– Роль человека, у которого есть голова на плечах.

– Ваши намерения?

– Начать дело сначала, на новых основах. Я повторяю это. Оно было плохо продумано. Плохая подготовка, скверное выполнение. Я все начну сначала.

– Но каким же образом, черт побери?

– Вы не умеете искать. Я тоже. Но есть специалисты по этой части.

– Специалисты?

– Я знаю асов обыска. И одного из них я сейчас позову.

Он подошел к телефону и снял трубку.

– Что вы делаете?

– Единственную разумную вещь. Мы на месте. Нужно этим воспользоваться и без добычи не уходить. Алло, мадемуазель, будьте любезны дать мне Шатле двадцать четыре – ноль-ноль…

– Но кто это?

– Один из моих друзей. Ваши друзья – скоты, и вы не доверяете им. Мой – один из профессионалов, и одним движением руки он изменит обстановку… Алло! Это Шатле двадцать четыре – ноль-ноль? А, это вы, шеф? С вами говорит Маркос Ависто. Я на бульваре Майо, девяносто шесть, на втором этаже частного дома. Срочно приезжайте сюда. Калитка в ограде и дверь дома открыты. Возьмите два автомобиля и несколько человек, в том числе Лармона. Вы найдете внизу трех сообщников Арсена Люпена, которые попытаются сопротивляться, а на втором этаже самого Люпена.

Виктор на мгновение замолчал. В левой руке он держал трубку, а в правой – браунинг, направленный на де Бриссака.

– Без фокусов, Люпен, – воскликнул Виктор, – или я уложу тебя, как собаку.

И он продолжал разговор по телефону:

– Вы хорошо меня поняли, шеф? Надеюсь, через три четверти часа вы будете здесь. И думаю, вы узнали мой голос, не правда ли? Да, Маркос Ависто, или…

Он сделал паузу, улыбнулся де Бриссаку, приветствовал галантным жестом молодую женщину, бросил свой револьвер в угол комнаты и заключил:

– …или Виктор из спецбригады.

Глава 5. Триумф люпена

1

Виктор из спецбригады! Пресловутый Виктор, который мало-помалу, благодаря своей исключительной проницательности, распутал клубок дела. Виктор, который за сутки разоблачил трех первых похитителей желтого пакета. Тот, кто открыл господина Ласко, кто выследил барона д’Отрея и оказался невольным побудителем его самоубийства! Тот, кто разгадал коварные замыслы Феликса Дюваля! Это он, оказывается, подвизался в облике Маркоса Ависто…

Де Бриссак перенес этот удар, не дрогнув. Он дал Виктору положить телефонную трубку, помедлил несколько мгновений и, в свою очередь, вынул револьвер.

Александра, догадавшаяся о его намерении, тут же бросилась к нему.

– Нет… Нет… только не это!

Он прошептал, в первый раз обращаясь к ней на «ты»:

– Ты права. Впрочем, результат будет тот же.

Виктор усмехнулся:

– Какой же результат, де Бриссак?

– Результат нашей борьбы.

– Он предрешен, – заявил Виктор, взглянув на часы, – сейчас половина третьего… Я полагаю, что через сорок минут мой шеф господин Готье положит руку на плечо Люпена.

– Да, но до этого времени…

Де Бриссак встал, расставив ноги и скрестив руки на груди, более высокий и намного более крепкий и энергичный, чем его противник, пожилой инспектор с морщинистым лицом и сутулыми плечами.

– До этого времени, – повторил Виктор, переходя на покровительственный тон, – ты станешь более покладистым, мой добрый Люпен. Да-да! Это вызывает у тебя смех. Подумать только – дуэль между Виктором и Люпеном! Ты чувствуешь, что дело оборачивается в твою пользу. Один щелчок и все будет кончено. Глупец! Сейчас дело не в бицепсах, а в сером веществе мозга. И вот, по правде говоря, в этом отношении ты, Люпен, показал себя слабаком за последние три недели. Какое разочарование! Как, это тот самый Люпен? Неуловимый Люпен! Люпен – гигант!.. Арсен Люпен, я спрашиваю тебя, не в том ли все дело, что ты ни разу не сталкивался с достойным противником, тоже не лишенным апломба, с противником таким, как я?

Виктор ударил себя в грудь, повторяя эти два слова:

– Как я! Как я!

Антуан де Бриссак покачал головой.

– Действительно, ты хорошо обделал дело, господин полицейский. Вся эта комедия с Александрой… Первоклассно! Похищение аграфа… Кража у скупщика краденого… Все было разыграно великолепно. А суматоха в «Кембридже», сам способ, которым ты нас спас! Ай-ай-ай! Как я клюнул на приманку этого комедианта!

Де Бриссак беспрестанно поглядывал на часы. Виктор рассмеялся:

– Какой же ты трус, Люпен! Это то, чего я добивался! Показать тебе, что у тебя бабий умишко! И показать это перед Александрой, которая – ты чувствуешь? – сейчас над тобой в душе смеется. Что? Случай с лестницей выбил тебя из колеи? Не много же надо, чтобы вывести тебя из равновесия… Твоя лестница там, куда я оттолкнул ее ногой, вспрыгивая с нее на подоконник. Она прислонилась к балкону. Ах, как ты перепугался, когда узнал, что лестницы не видно! А что ты перепугался до полусмерти, не вызывает сомнения. Ты даже не помешал мне позвонить по телефону и хотел даже удрать без миллионов!

Виктор воскликнул:

– Да приди в себя! Смотри, твоя любовница глядит на тебя! Ты что, болен? Ну-ка, хоть слово, хоть жест, будь мужчиной!

Де Бриссак не шелохнулся. Сарказм Виктора был ему безразличен. Казалось, что он его не слышит. Устремив взор на Александру, он заметил, что та не сводит с инспектора глаз.

Он снова взглянул на часы.

– Еще двадцать пять минут, – процедил он сквозь зубы, – это много больше, чем мне надо…

– Верно, – подтвердил Виктор. – Считай: одна минута потребуется, чтобы спуститься со второго этажа, и другая, чтобы выйти из дома с твоими сообщниками.

– Мне нужна будет еще одна минута, – проронил де Бриссак.

– Для чего?

– Чтобы проучить тебя на глазах моей любовницы, как ты выразился. Когда полиция прибудет, она найдет тебя избитым и крепко связанным…

– И с твоей визитной карточкой?

– Именно так, старина! С карточкой Арсена Люпена! Надо уважать и ценить традиции. Александра, будьте добры, откройте дверь.

Александра не шелохнулась.

Де Бриссак ринулся к двери, и оттуда послышались проклятия.

– Черт возьми! Она закрыта!

– Как? – иронически осведомился Виктор. – Ты и не заметил, что я ее закрыл? Надо быть внимательнее в твоем деле, мой милый…

– Дай мне ключ!

– Их у меня два: от этой и от другой двери, той, что в конце коридора.

– Дай мне оба.

– Чтобы ты спустился по парадной лестнице и вышел из дома как солидный буржуа, который выходит из собственного вестибюля к собственному автомобилю?.. Ну уж нет! Заруби себе на носу: ты или я! Люпен или Виктор! Молодой Люпен с тремя громилами и с револьвером и старый безоружный Виктор. А как свидетель баталии, как секундант дуэли, прекрасная Александра.

Де Бриссак выступил вперед.

Виктор насмешливо рассмеялся.

– Иди же! Не жалей моей седины! Иди смелее!

И вдруг де Бриссак бросился на соперника. Они, яростно сцепившись, покатились по полу, и дуэль сразу приняла характер самой жестокой схватки. Виктор пытался освободиться из железных объятий де Бриссака. Но их, казалось, невозможно было разжать.

Что будет? Александра безмолвно следила за этой дикой сценой. С ужасом, без движения, как будто не хотела влиять на исход борьбы. Но безразлично ли ей было, кто выйдет победителем? Нет. Она с болезненным любопытством ждала результата.

Однако, несмотря на физическое превосходство де Бриссака, Виктор все-таки взял верх. Поднявшись, он даже не перевел дыхания. Он улыбался с самым безмятежным видом и даже поклонился, как делает заправский цирковой борец, который «положил» своего соперника.

А этот соперник был повержен! Он недвижимо, без сил, распростерся на полу.

2

Лицо молодой женщины выдавало безмерное удивление. Казалось, она не верила своим глазам. Было ясно, что она ни на минуту не допускала поражения де Бриссака и воспринимала случившееся как чудо.

– Это удар моего собственного изобретения, – проговорил Виктор, проверяя карманы де Бриссака и вытаскивая оттуда оружие – револьвер и кинжал. – Кулак бьет точно в определенное место… И никаких осложнений после не будет. Не беспокойтесь. Жертва выводится из строя примерно на час, не больше… Бедный Люпен…

Но она и не беспокоилась. Она уже приняла сторону Виктора в этом поединке и думала сейчас об этом субъекте, который удивлял ее все больше и больше.

– Что вы с ним сделаете?

– Сдам полиции. Через четверть часа он будет в наручниках.

– Отпустите его!

– Нет!

– Я вас умоляю!

– Вы меня просите за этого молодчика? А за себя?

– Делайте со мной, что хотите.

Она сказала это со спокойствием, странным для женщины, которая только что дрожала от страха перед мнимой опасностью. Теперь она стояла лицом к лицу с реальной угрозой и не трусила. Больше того, в ее глазах можно было прочесть вызов и высокомерное презрение к опасности, которая ее подстерегала.

Виктор подошел к ней и отчетливо произнес:

– Я хочу, чтобы вы – слышите? – немедленно ушли отсюда.

– Нет.

– Поймите, как только мое начальство явится сюда, я уже больше не отвечаю за вас. Уходите же! Уходите, пока не поздно!

– Нет. Я не уйду. Все ваше поведение доказывает, что вы действуете всегда так, как вам нравится, не считаясь с полицией, и даже против нее, когда это вас устраивает. Поэтому я прошу вас, спасите Антуана де Бриссака. Если нет, я остаюсь.

– Вы что, его любите?

– Дело не в этом. Спасите его.

– Нет и нет!

– Тогда я остаюсь.

– Уходите!

– Я остаюсь.

– Тем хуже для вас! – рассердился Виктор. – Но знайте, что нет в мире силы, которая заставила бы меня спасти его. Вы слышите? Целый месяц я работал только ради достижения этой цели. Арестовать его! Разоблачить! Из ненависти к нему? Возможно… Но, скорее, из крайнего презрения.

– Почему же презрения?

– Хорошо. Я открою вам правду.

В этот момент де Бриссак, с трудом дыша, приподнялся, но тут же снова упал. Конечно, сейчас он и не помышлял о бегстве, которое физически было для него невозможным. Ему оставалось только признать свое непоправимое поражение.

Виктор схватил обеими руками голову молодой женщины и, в упор глядя ей в глаза, с горячностью проговорил:

– Не смотрите на меня! Не спрашивайте меня вашими жадными глазами. Смотрите на него… На этого человека, которого вы любили… Или, вернее, легенду о нем, о его неукротимой отваге, всегда новых и неожиданных ресурсах и приемах борьбы. Но смотрите же, вместо того чтобы отворачиваться от него. Смотрите на него и признайтесь, что он вас разочаровал. Вы ожидали лучшего, не правда ли? У Люпена должна быть совсем другая повадка.

Он зло засмеялся, указывая пальцем на побежденного.

– Арсен Люпен! Как же он мог позволить играть с собой как с мальчишкой? Не будем говорить о просчетах в самом начале дела, но здесь, этой ночью, что он сделал? Битых два часа валял дурака, в то время как я маневрировал и нагонял на него страх. И это Арсен Люпен! Ни одной светлой мысли!.. Посмотрите теперь на вашего Люпена. Ну как, хорош? И все-то потому, что получил тумака. Безобидный, кроткий, как ягненок. Что это – поражение? Но никогда Люпен, настоящий Люпен, не допустит поражения!

Виктор выпрямился. Он как будто стал выше ростом.

Приблизившись к нему и трепеща от волнения, Александра прошептала:

– Что вы хотите этим сказать? Я не понимаю.

– Понимаете! Правда начинает до вас доходить… Разве его вы любили? Перед ним преклонялись? Сознайтесь! Да и разве может Арсен Люпен походить на этого вульгарного авантюриста? Как вы могли быть настолько слепой, чтобы не заметить этого?

– А кто же тогда этот человек?

– Вор! – заявил резко Виктор. – Вор и никто больше. Если ты посредственность, без воображения, и не блещешь умом, то ничего нет проще, чем присвоить себе чужую славу и пустить публике пыль в глаза. Нетрудно и женщине внушить, что ты Люпен, особенно если эта женщина ищет что-либо из ряда вон выходящее, щекочущее нервы, а то и просто невозможное. И разыгрывать перед ней роль Люпена до тех пор, пока события не разоблачат актера и не бросят на землю, как манекен.

Краска стыда залила ее лицо. Реальность ей стала ясна.

– Уходите же, – снова сказал он. – Люди де Бриссака знают вас и вас выпустят. – Если нет – лестница в вашем распоряжении…

– Я предпочитаю подождать.

– Подождать? Кого? Полицию?

– Мне все равно, – сказала она подавленно. – Однако… Одна просьба. Схватка внизу… Жертвы… не надо этого.

Виктор взглянул на де Бриссака, который был по-прежнему беспомощен и не способен на усилия. Тогда Виктор открыл дверь, добежал до конца коридора и свистнул. Появился один из сообщников де Бриссака.

– Скорее убирайтесь. Сейчас нагрянет полиция. И главное, уходя, оставьте открытой калитку.

Потом он вернулся в кабинет.

Де Бриссак не шелохнулся.

Александра не подошла к нему. Они даже не обменялись взглядами: двое чужих…

Протекли еще две или три минуты. Виктор прислушался. С улицы раздался рокот мотора.

Перед домом остановился автомобиль. Потом второй.

Александра вжалась в кресло и машинально царапала ногтями обшивку. Она была мертвенно-бледна, однако владела собой. Внизу послышались голоса, потом снова воцарилась тишина.

– Господин Готье и его агенты вошли в комнаты. Вероятно, они развязывают грека и его телохранителей.

В этот момент Антуан де Бриссак нашел в себе силы встать и подойти к Виктору. Его лицо было искажено страданием, пожалуй, больше, чем страхом. Он прошептал, кивая на Александру:

– Что с ней станет?

– Об этом не беспокойся. Думай о себе. Де Бриссак – ведь это твоя настоящая фамилия?

– Нет.

– А настоящую есть возможность установить?

– Невозможно.

– Преступления за тобой были? С кровью?

– Нет. Кроме удара ножом, нанесенного Бемишу. А больше я ничем не запачкан.

– Грабежи?

– Никаких веских доказательств не наберут.

– Короче, тебе грозит несколько лет тюрьмы?

– Не больше.

– Ты их заслуживаешь. А потом? Как будешь жить?

– Бонами Обороны.

– А тайник, куда ты их запрятал, надежный?

Де Бриссак улыбнулся.

– Лучше, чем тайник на колесах, устроенный д’Отреем в такси. Мой тайник ни за что не разыщут.

Виктор похлопал де Бриссака по плечу:

– Ну, пошли, надеюсь, ты все уладишь. Я не из злых. Ты мне отвратителен потому, что присвоил себе красивое имя Арсена Люпена и тем самым принизил до своего уровня человека такой величины. Этого я не прощаю и потому упрячу тебя за решетку. Но твою проделку в такси, если ты не проболтаешься на следствии, я тебе в вину вменять не буду.

Голоса послышались теперь у самой лестницы.

– Это они, – сказал Виктор. – Уже обыскали вестибюль и сейчас поднимутся сюда.

На него внезапно нахлынула волна радости, и он неожиданно принялся танцевать. Он проделывал па с удивительной легкостью. И было так комично, когда пожилой господин с седыми волосами выделывал удивительные антраша, приговаривая при этом:

– Вот, мой дорогой Антуан! Вот что называется «па Люпена». Они ничего общего не имеют с твоими недавними подскоками.

Переводя дух, он продолжал:

– А! Нужно обладать священным огнем, экзальтацией подлинного Люпена, который слышит шаги приближающейся полиции, один, окруженный врагами, и который мог бы кричать перед агентами: «Это он-то Люпен, скорчившийся тип? Нет, Виктор из спецбригады – вот кто настоящий Люпен. Если хотите схватить Люпена, арестуйте Виктора!»

Он внезапно застыл перед де Бриссаком и проговорил:

– Я тебя прощаю. Ни за что, просто за доставленную мне эту минуту… Я сокращаю твое наказание до двух лет, из них лишь год в тюрьме. А через год ты сбежишь. Согласен?

Ошеломленный де Бриссак пролепетал:

– Но кто же вы, сударь?

– Ты слышал это!

– Как? Вы больше не Виктор?

– Действительно, был Виктор Отэн, колониальный чиновник, кандидат на пост инспектора Сюрте. Но он умер, оставив все свои документы, в тот самый момент, когда мне пришла в голову мысль играть время от времени роль полицейского. Только ни слова об этом. Продолжай выдавать себя за Люпена, так будет лучше. И потом, не болтай о своем особняке в Нейи. И ни слова против Александры. Понял?

Голоса приближались.

Виктор, который пошел навстречу господину Готье, бросил на ходу Александре:

– Закройте лицо платком и, главное, ничего не бойтесь.

– Я ничего не боюсь.

Господин Готье появился в сопровождении Лармона и одного из агентов. Он остановился на пороге и с удовольствием оглядел представшее перед ним зрелище.

– Ну, Виктор, все в порядке? – радостно воскликнул он.

– Все в порядке, шеф.

– А это Люпен?

– Собственной персоной под именем Антуана де Бриссака.

Господин Готье внимательно посмотрел на пленника, довольно улыбнулся и приказал агенту надеть на него наручники.

– Черт возьми! Это действительно щекочет самолюбие и доставляет удовольствие. Арест Люпена. Вездесущий, неуловимый Люпен, джентльмен-грабитель, наконец-то в ловушке. Полиции есть от чего торжествовать… Арсен Люпен арестован Виктором из спецбригады. Да, сегодня знаменательный день! Виктор, скажите, он хорошо себя вел, этот господин?

– Как ягненок, шеф.

– Но у него немного помятый вид.

– Ему слегка попало, но это ничего.

Господин Готье повернулся к Александре, которая сидела в кресле, прижимая к глазам платок.

– А кто эта женщина, Виктор?

– Любовница и сообщница Люпена.

– Дама из кинотеатра? Женщина из Бикока? И с улицы Вожирар?

– Да, шеф.

– Примите мои комплименты, Виктор! Какой удар! Вы это расскажете мне во всех деталях. Что касается бон Обороны, то они, разумеется, исчезли? Надежно упрятаны Люпеном?

– Они у меня, – ответил Виктор, вынимая из кармана пакет и из него девять бон.

Взволнованный де Бриссак подскочил на месте как ужаленный и резко бросил Виктору:

– Подонок!

– Вот, наконец, когда у тебя пробудилась чувствительность к окружающему. Надежный тайник, ты уверял? Старая канализация в твоей вилле! И ты называешь это местом, которое невозможно найти? Ты ребенок. В первую же ночь, оказавшись у тебя в гостях, я раскрыл его, – с иронией проговорил Виктор.

Он приблизился вплотную к Антуану де Бриссаку и чуть слышно проронил:

– Молчи… Все это я тебе возмещу… Семь или восемь месяцев тюрьмы, не больше. А по выходе хорошая пенсия, равная пенсии ветеранов войны, и сверх того – табачная лавочка. Идет?

Тем временем прибыли другие агенты. Они освободили грека и его людей, и он, поддерживаемый двумя телохранителями, жестикулировал и что-то возбужденно говорил.

Как только грек заметил де Бриссака, он сразу же воскликнул:

– Я его узнаю! Это он меня ударил и связал!

Вдруг он замер на месте с выражением ужаса на лице. А потом, протянув руку к этажерке с сувенирами, простонал:

– Они украли у меня десять миллионов! Альбом с почтовыми марками! Бесценную коллекцию! Я мог продать ее за десять миллионов. И это он, он!.. Пусть его обыщут… Презренный! Десять миллионов!

3

Де Бриссака обыскали. Он не оказал никакого сопротивления.

Виктор все это время чувствовал на себе два пристальных взгляда: Александры и де Бриссака, который с изумлением на него уставился. Десять миллионов исчезли… Но в таком случае… Де Бриссак что-то пробормотал, как будто собираясь обвинить Виктора и вместе с тем защитить себя и Александру.

Но Виктор бросил на него такой повелительный взгляд, что тот мгновенно ощутил всю силу влияния этого человека и затаил дыхание. К тому же, прежде чем обвинять, надо было хорошенько поразмыслить, чтобы понять, каким образом исчезла эта коллекция, ведь искал он один, а Виктор сидел в кресле и не двигался с места.

Виктор, покачав головой, заявил:

– Утверждение господина Серифоса меня удивляет. Я не отлучался от де Бриссака и не переставал наблюдать за ним, пока он занимался поисками. Он ничего не нашел…

– Тем не менее…

– Тем не менее у де Бриссака были три сообщника, которые сбежали. Вероятно, это они унесли тот альбом, о котором говорит господин Серифос.

Де Бриссак пожал плечами. Он-то хорошо знал, что его сообщники не входили сюда. Но он ничего не сказал. Делать было нечего. С одной стороны правосудие и вся его мощь. А с другой – Виктор… И он выбрал Виктора.

Таким образом, в половине четвертого утра все было закончено. Господин Готье решил доставить де Бриссака и его любовницу в полицию, чтобы там их и допросить.

Он позвонил в комиссариат Нейи. Комната, где был арестован Люпен, была опечатана, два агента остались в доме грека.

Господин Готье и два инспектора усадили де Бриссака в один из автомобилей префектуры. Виктор, сопровождаемый Лармона и другим агентом, взяли на себя заботу о молодой женщине.

На горизонте уже появились первые проблески зари, когда они уезжали с бульвара Майо. Было прохладно.

Оставив позади Булонский лес, они выехали на набережную. Первый автомобиль направился другой дорогой. Александра съежилась в углу кабины, по-прежнему пряча лицо в платок. Сидя у открытого окна, она дрожала от холода. Виктор поднял стекло, а позже, когда они были уже недалеко от префектуры, приказал шоферу остановиться и обратился к Лармона:

– Хорошо было бы согреться… Что ты об этом думаешь?

– Мне думается, да.

– Иди, принеси нам из кафе два стаканчика… Я не двинусь с места…

Лармона живо выскочил из машины, и, едва он скрылся в дверях заведения, Виктор сразу же послал ему вслед другого инспектора.

– Скажите Лармона, чтобы захватил и перекусить… И чтобы поворачивался побыстрее.

Он опустил стекло, отделявшее его от шофера, и, когда тот оглянулся, нанес ему сильный удар в челюсть. Затем он вытащил из машины потерявшего сознание водителя, положил его на мостовую и занял место за рулем.

Набережная была безлюдна. Никто не видел этой сцены.

Автомобиль быстро выскочил на улицу Риволи, к Елисейским Полям и снова взял направление на Нейи. Скоро они остановились у особняка де Бриссака.

– У вас есть ключ?

– Да, – ответила Александра, казавшаяся совершенно спокойной.

– Два дня вы можете жить здесь без всякой опаски. А затем ищите убежище у какой-нибудь подруги. Позже вы переберетесь за границу. Прощайте.

Он уехал в том же автомобиле префектуры.

Между тем начальник сыскной полиции был поставлен в известность о невероятном поведении Виктора и его бегстве вместе с арестованной.

Явились на его квартиру. Там никого. Выяснилось, что сегодня утром хозяин вместе со своим слугой уехал куда-то в автомобиле префектуры.

Этот автомобиль затем нашли брошенным в Венсенском лесу.

Что все это могло значить?

Вечерние газеты, разумеется, расписали это приключение, но ни одной правдоподобной гипотезы не было высказано.

Только на следующий день загадка была разгадана в пресловутом послании Арсена Люпена, которое произвело настоящую сенсацию.

Вот его точное содержание:

«Я должен известить публику о том, что роль так называемого “инспектора Виктора” из спецбригады сыграна уже до конца.

В последнее время в связи с делом о бонах Национальной Обороны эта роль заключалась в преследовании Арсена Люпена или, скорее, так как публика и правосудие не должны больше оставаться в неведении, в разоблачении Антуана де Бриссака, который присвоил себе имя блистательного Арсена Люпена.

Виктор из спецбригады занялся этим делом с пылом и рвением. И сегодня, благодаря ему, мнимый Люпен водворен за решетку, а Виктор, успешно выполнив свою миссию, исчез навсегда.

Но он не допускает, чтобы его безупречная честность как полицейского была замарана хотя бы малейшим пятном, и, проявляя обычную скрупулезность, Виктор не захотел сохранить для себя девять бон Национальной Обороны и передал их господину Готье.

Что касается обнаруженных десяти миллионов, то об этом его достижении следует информировать подробнее, ознакомив публику со всеми деталями, которые, естественно, все хотят знать. Действительно, очень велики должны быть возможности и изобретательность человека, если, сидя в кресле и не потрудившись сделать ни одного движения, он решил удивительно трудную задачу.

Одно досье господина Серифоса носило пометку, по существу и руководившую поисками де Бриссака: «Досье АЛБ», что де Бриссак расшифровал как «Досье Албания». И вот, когда де Бриссак проводил инвентаризацию предметов, находившихся в кабинете господина Серифоса, он перечислил среди других заботливо сохраняемых сувениров: «Альбом открыток» и «Альбом почтовых марок»…

И несколько этих слов было вполне достаточно, чтобы все стало ясно внимательному и наблюдательному Виктору из спецбригады.

Да, Виктор сразу же догадался, что де Бриссак неправильно понял сокращение «АЛБ», что эти буквы означали первые три буквы слова «Альбом»[2].

Десять миллионов, которые составляли половину состояния господина Серифоса, были заключены не в досье «Албания», которое напрасно искал де Бриссак, а в миниатюрном альбоме, содержащем уникальную коллекцию редчайших почтовых марок, имеющих стоимость в десять миллионов.

Не правда ли, неслыханная интуиция! Достаточно было беглого взгляда Виктора, чтобы проникнуть в глубину тайны. Затем в суматохе после борьбы он незаметно положил этот альбом в свой карман.

Но имел ли Виктор из спецбригады неоспоримое право на эти десять миллионов? По-моему, да. По мнению Виктора, нет. Еще бы! Виктор – человек, правила поведения которого – это деликатность и сентиментальная утонченность. Он поручил мне не только передать боны Национальной Обороны префектуре, но и альбом с почтовыми марками, сохранив таким образом свои руки чистыми от всякого профессионального бесчестия.

Я посылаю с нарочным – это мой священный долг – боны Национальной Обороны господину Готье, начальнику полиции, передавая ему вместе с тем и всю признательность инспектора Виктора.

Что касается десяти миллионов, то, учитывая, что господин Серифос страшно богат и что он хранил их ненадлежащим образом в виде бесполезной коллекции почтовых марок, я полагаю, что должен сам пустить их в обращение до последнего сантима. Это обязанность, которую я на себя принимаю при условии соблюдения строгой законности. До последнего сантима…

Кроме того, мне известно, что успеху этой битвы, так замечательно проведенной Виктором, немало способствовали и рыцарские побуждения по отношению к даме, которой он был восхищен с первой же встречи с ней в кинотеатре и которая была жертвой самозванца, представившегося ей как Арсен Люпен.

Мне также кажется правильным и справедливым дать этой особе возможность вести жизнь светской дамы и безупречно честной женщины.

Вот почему я ее освободил.

И в своем убежище пусть она примет заверения в глубочайшем уважении от инспектора Виктора из спецбригады, от перуанца Маркоса Ависто и от Арсена Люпена».

Такова была эта необычная публикация. Все точки над «i» были поставлены.

На другой день после того как это послание было опубликовано, шеф полиции получил ценное письмо, в которое были вложены девять бон Национальной Обороны. Приложенный дополнительный листок давал полиции краткие объяснения о смерти Элиз Массон, убитой д’Отреем.

С тех пор ничего не было слышно о десяти миллионах Арсена Люпена, которые он собирался сам «пустить в обращение».

В следующий вторник к двум часам дня княжна Александра вышла из квартиры своей подруги, гостеприимством которой она пользовалась последние дни, и направилась по улице Риволи.

Она была скромно одета, однако ее странная и чудесная красота, как всегда, привлекла все взгляды. Но чего было ей опасаться? Никто из тех, кто мог бы ее узнать, не мог ей встретиться.

В три часа она пришла в маленький сквер Сен-Жан.

На одной из скамеек в тени старой башни сидел мужчина.

Сначала она заколебалась. Он ли это? Так мало был похож этот мужчина на перуанца Маркоса Ависто и на Виктора из спецбригады. Насколько моложе и элегантнее был он, чем Маркос Ависто! Насколько изящней по сравнению с полицейским Виктором… Эта моложавость, этот подкупающе любезный вид затронули ее больше всего.

И она подошла. Их взгляды встретились. Нет, она не ошиблась. Конечно, это был он. Не говоря ни слова, она села рядом с ним на скамейку.

Некоторое время они сидели рядом, не разговаривая. Бесконечное чувство объединяло и разъединяло их. Они боялись нарушить очарование этих тонких и непрочных уз.

Наконец он прервал молчание:

– Да, первое впечатление, которое вы произвели на меня тогда, в кинотеатре, определило все мое дальнейшее поведение. Если я занялся этим делом, то главным образом затем, чтобы стремиться к дорогому для меня образу, тому мимолетному видению, которое оказалось в «Балтазаре», а потом мелькнуло в Бикоке. Но как я страдал от этой двойственной роли, которую должен был играть, чтобы сблизиться с вами! А потом этот человек, так меня раздражавший… Я глубоко презирал его и в то же время сознавал, что во мне растет чувство любопытства и нежности к женщине, которую он обманом прельстил, воспользовавшись моим именем… Это было чувство, в котором смешивались раздражение против вас и любовь к вам, любовь сильная и страстная, которую я не имел права тогда вам открыть, но сегодня я о ней говорю откровенно…

Что меня больше всего тронуло в вас и что раскрыло мне вашу душу? Это ваше инстинктивное доверие ко мне. Вы мне оказали его по вашей доброй воле, по тайным причинам, в которых вы, вероятно, и сами не отдавали себе отчета. По существу, по одной причине, главным образом… Вы нуждались в покровительстве более сильной натуры. Это желание испытать чувство опасности, которое иногда у вас появлялось, было связано в то же время со стремлением опереться на сильную руку. Рядом со мной вы с первой же минуты успокоились во время тревоги в доме Серифоса. Пережив самый сильный страх, вы затем овладели собой, и пожалуй, страдали только от того, что инспектор Виктор навязывал вам свою волю… А с того момента, как вы догадались, кем в действительности был этот инспектор, вы убедились, что избежите тюрьмы, с перспективой которой вы уже примирились как с неизбежностью. Вы уже без страха ожидали прихода полиции. Вы сели в автомобиль префектуры чуть ли не с улыбкой. На сердце у вас была радость, а не страх. И ваша радость проистекала от того же чувства, что и у меня… Это верно? Я не ошибаюсь?.. В этом правда вашего сердца?

Она ничего не возразила… Но она и не призналась… Однако какое спокойствие отразилось на ее прекрасном лице!

До вечера они не разлучались. Она по-прежнему была молчалива. А когда наступила ночь, она позволила ему проводить себя. Но куда? Этого она и сама не знала.

Они были счастливы.

Если Александра восстановила свое душевное спокойствие, то не потому ли, что и жизнь ее стала уравновешенной? И, в свою очередь, она не пыталась влиять на своего компаньона в лучшую сторону, чтобы ввести в рамки его беспорядочную жизнь. Однако этот компаньон был так скрупулезно верен своим обязательствам перед друзьями…

Впрочем, это относилось не только к друзьям.

Например, он хотел во что бы то ни стало выполнить свое обещание, данное той ночью Антуану де Бриссаку, что тот «сбежит» через восемь месяцев пребывания в тюрьме. И это ему удалось.

Равным образом он помог освободить и Бемиша, что было обещано Александре.

Однажды он появился в Гарте. Появление было не случайно, а приурочено к событию. Двое новобрачных, нежно обнявшись, выходили из мэрии. Это были Гюстав Жером, освободившийся путем развода от своей неверной супруги, и баронесса Габриель д’Отрей, превратившаяся из неутешной вдовы во влюбленную невесту, нежно опиравшуюся на сильную руку своего дорогого Гюстава…

Когда они уже собирались сесть в автомобиль, очень элегантный господин подошел к ним, вежливо поклонился новобрачной и передал ей чудесный букет белых цветов.

– Вы не узнаете меня, дорогая мадам? Я – Виктор, Виктор из спецбригады, иначе говоря Арсен Люпен. И, может быть, это нескромно, но… кузнец вашего счастья! Догадавшись в свое время об очаровательном впечатлении, которое произвел на вас господин Жером, я теперь в этот торжественный момент хотел принести вам мои почтительные поздравления и самые искренние пожелания безмятежного счастья…

В тот же вечер этот элегантный господин говорил княжне Александре:

– Ты знаешь, дорогая, я доволен собой… Я еще раз убедился, что надо делать добро всякий раз, когда это возможно, хотя бы для того, чтобы возместить зло, которое иногда приходится, даже непроизвольно, кому-нибудь причинять.

Он ласково посмотрел на свою подругу.

– Я уверен, Александра, что нежная и набожная Габриель, а такой, видно, она останется до могилы, не забудет в своих молитвах бравого Виктора, полицейского инспектора, благодаря которому ее отвратительный муж преждевременно отправился в лучший из миров, освободив супружеское место жизнерадостному, неотразимому красавцу господину Гюставу Жерому, муниципальному советнику и домовладельцу. И ты не можешь себе представить, как это чужое счастье меня радует…

Сноски

1

В оригинале произведение называется «Victor de la Brigade mondaine». Одно из значений термина la Mondaine во французской разговорной речи – специальный отдел полиции по борьбе с наркотиками и сутенерством. (В первом значении mondaine – светская дама.)

2

Во французской транскрипции первые три буквы слов «Албания» и «Альбом» совпадают.

Content

Морис Леблан
Канатная танцовщица

Канатная танцовщица

Глава 1. Замок Роборэй

Глава 2. Цирк Доротеи

Глава 3. Ясновидящая

Глава 4. Допрос

Глава 5. Смерть князя Д’Аргонь

Глава 6. В дороге

Глава 7. Срок приближается

Глава 8. По проволочному канату

Глава 9. Лицом к лицу

Глава 10. Аргонавты

Глава 11. Завещание маркиза де Богреваль

Глава 12. Эликсир бессмертия

Глава 13. «Воскрешение Лазаря»

Глава 14. Четвертая медаль

Глава 15. Похищение капитана

Глава 16. Последние пятнадцать секунд

Глава 17. Сбывшееся гадание

Глава 18. Богатство в твердости души

Викто́р из спецбригады

Часть I Люпен за кулисами

Глава 1. Он бежит, бежит проныра

Глава 2. Серая каскетка

Глава 3. Любовница барона

Глава 4. Аресты

Глава 5. Княжна Васильева

Глава 6. Боны

Глава 7. Сообщники

Часть II Люпен выходит на сцену

Глава 1. Великая битва при отеле «Кембридж»

Глава 2. Посреди площади

Глава 3. Досье алб

Глава 4. Томление

Глава 5. Триумф люпена

Сноски