Антон Чиж

Тайны льда

© Чиж А., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Прежде всего обратим внимание на пользу катания на коньках. Никакая гимнастика, ни атлетика, ни подвижные игры не могут сравниться с нашим спортом, не слишком утомительным, дающим движение на свежем воздухе и всестороннее развивающим тело.

Панин Н. А. Руководство к изучению катания на коньках. СПб., 1898

Фигура 1

Февраль 1898 – январь 1899 года

Голландский шаг вперёд наружу

Для голландского шага вперёд наружу надо стать на продольной оси вполоборота так, чтобы правая сторона тела была выдвинута несколько вперёд, а правая нога, с которой начинается фигура, была бы направлена по предполагаемой линии фигуры, в то время как левая помещается за нею пятками вместе так, чтобы коньки стояли друг к другу под углом несколько менее 90 градусов.

Панин Н. А. Руководство к изучению катания на коньках. СПб., 1898

1

28 февраля 1898 года, суббота

…И лезвия наточены. Сверкает сталь. Блестит клинок полированный. Носок упёрся остриём. Вот сейчас возьмутся, пойдут крошить, кромсать, резать.

Замерли, изготовились.

Ну же! Сигнал! Давай, давай! Жги! Ох, и хорошо пошли…

Мокий Парфёныч зажмурился от слепящего солнца, приложив ладонь козырьком.

– Знатно бегут, красавцы, – сказал он, будто душа его летела с ними.

Куда бегать в такой шубе, другой хлипкий человек с места не сдвинется. Соболя необъятные, для богатырских плеч. Какие Мокию Парфёнычу от родителя достались. Всего у него в избытке: сила, здравие, капитал. Недостаёт радости. У себя, в Саратове, что угодно к его желаниям. Скучно, надоело. Задумал получить свежие удовольствия, какие водятся исключительно в Петербурге. За чем и приехал. Летом будет некогда: навигация.

– Лучшие конькобежцы столицы, – ответила дама, что висла у него на сгибе локтя. Отметим: выглядела дама как душистый хмель, чтобы всякий мохнатый шмель позавидовал господину в шубе. – Каток Юсупова сада лучший в столице.

– Верно, верно: ухожено, ладно, красиво. Хозяйский глаз сразу виден. Кто владелец?

– Каток принадлежит Обществу любителей бега на коньках. Общество тщательно следит за порядком. Просто так сюда не попасть. Здесь только избранная публика.

– Вот, значит, как повезло мне с вами, мадам Адель, познакомиться.

В накрашенных губках мелькнула улыбка:

– Вы гость. Гостям нельзя отказать. Состязания скоро завершатся, тогда сможем покататься вдвоём. Вы любите кататься на льду?

Интонация была с намёком, чтоб сердце тронуло сладкое обещание.

– Куда уж мне, на коньки с детства не вставал, – ответил Мокий Парфёныч. – После таких орлов на льду стыдно медведем разъезжать. Ах, славно бегут…

Пятёрка конькобежцев с цифрами на спинах огибала линию пруда. Пронеслись мимо Мокия Парфёныча, обдав снежной пылью, заложили новый круг.

Дама захотела перебраться с пригорка туда, где удобнее следить за состязанием. По снежной тропинке они прошли к большому павильону с просторной верандой, с которой на лёд спускались пологие ступеньки. На веранде был накрыт стол с самоваром и закусками. Угощения стыли нетронутыми. Внимание зрителей было приковано к забегу. Господа кричали, махали руками и всячески подбадривали конькобежцев. Мокий Парфёныч удержал норов, не полез вперёд, расталкивая толпу, остался, где стоял. Рост позволял следить поверх голов за тем, что происходило на льду. А ещё приметил аспидную [1] доску, на которой мелом написаны фамилии конькобежцев с цифрами и дробями.

– Это что же означает? – спросил он тихо спутницу, указывая на доску. Хотя под крики болельщиков можно было говорить в голос.

– Представлю вас господину, который в этом разбирается.

Дама отошла к толпе, вывела молодого человека в пальто английской шерсти, но без шапки, подвела к гостю и представила господина Паратова, судовладельца из Саратова. Молодой человек назвался Иваном Фёдоровичем. Мужчины обменялись рукопожатием. Иван Фёдорович выразил удовольствие приятному знакомству, обещал удовлетворить интерес по завершении забега.

Бегуны вывернули к финишу. Двое господ растянули красную ленточку. Конькобежец с номером 22 сорвал ленточку грудью и поехал с ней, победно вскинув руки. Болельщики проводили его криками разочарования. Лишь один предъявил бумажку, получив за неё мелкую купюру. Неудачники бросили бумажные комки на пол веранды.

– Господа, завершающий забег состязаний на приз общества! Дистанция три тысячи метров, – объявил Иван Фёдорович.

С аспидной доски он стёр фамилии и быстрым мелком вписал пять новых. Рядом с каждой поставил дроби. Выстроилась очередь. Болельщик называл номер конькобежца, Иван Фёдорович делал пометку, выдавал жёлтый квиток и получал купюры, в основном десятки. Наконец с очередью было покончено, Иван Фёдорович освободился для саратовского гостя.

– Полагаю, вы уже поняли, в чём тут дело, – сказал он.

Мокий Парфёныч обладал умом быстрым, как его пароходы-ласточки. До чего в столице додумались: ставки на спортсменов делать. Как на лошадей. Нельзя сказать, что Мокий Парфёныч жить не мог без рысистых бегов. Так, иногда заглядывал на ипподром. Ставил на лошадь, которую ему советовали знающие люди. Но ведь тут другое: ставить на конькобежцев. Ново, занятно, манит.

– Ловко, ловко: тотошник [2] на льду придумали, – с уважением сказал он.

– Совершенно верно, господин Паратов. Только не придумали. Взяли пример с Англии: там ставки принимают на любое спортивное состязание. Приятное развлечение и польза: все средства идут на развитие конькобежного спорта. Принимаем ставки на бег на скорость, но возможно, вскоре расширим на состязания по фигурному катанию на льду.

– Славно, славно устроили.

– Желаете сделать ставку?

– А позволительно?

– Отчего же нет. Вы наш гость.

– Тогда не откажусь. Какие правила?

– Можете поставить на победителя, можете на пару первых, у нас говорят «дуплет», или на тройку, мы называем «тройная», или на весь порядок финиша, флеш-рояль, так сказать. Как пожелаете.

Перед верандой разминалась пятёрка забега. Мокий Парфёныч пригляделся. На кого бы поставить? Успеха в жизни он добился не одной лишь волей: у него было развито звериное чутьё. Чутьё никогда не подводило, выручало и даже спасало. Конькобежцы схожи ростом, комплекцией, одеждой. Трудно выбрать на глазок.

– На номер тринадцать желаю поставить, – сказал он твёрдо.

«13» для него было счастливое число. Конькобежец глянулся: вроде самый обычный, а что-то есть особенное.

Иван Фёдорович согласно кивнул:

– Сколько желаете поставить?

– Как у вас принято?

– Обычно до пятидесяти рублей. Редко когда сто. Однако ограничений нет, выплатим любой выигрыш.

Глазки дамы дразнили: ну что, судовладелец волжский, покажи себя.

И Мокий Парфёныч показал: вытащил из портмоне четыре «петровки» [3]. Эти купюры мало кто видел живьём, не то что держал в руках. В лавках и магазинах они бесполезны: никто сдачу не даст. «Петровки» шли в банках при крупных сделках.

– Ставлю две тысячи.

Болельщики притихли, глядя на незнакомца в собольей шубе. Написав на билетике сумму и ставку, господин Куртиц принял деньги.

– Тринадцатый номер, ставка на победителя один к трём, – доложил он официально, будто заключал контракт, поклонился и отошёл.

– Можете выиграть шесть тысяч рублей, – сказала дама с чувством, которое приласкало сердце Мокия Парфёныча. Как всякого мужчины, которым восхищается хорошенькая женщина.

– Поглядим ещё, – ответил он, довольный собой.

Конькобежцы встали на старт, пригнувшись. Судья с белой повязкой на рукаве поднял трёхцветный флажок, предупредил: «Товсь!», взял паузу и, махнув флажком, крикнул: «Старт!»

Пятёрка побежала.

Мокий Парфёныч ощутил приятное покалывание азарта.

Конькобежец номер тринадцать выглядел проворным. Постепенно обогнал соперников и вырвался вперёд. Спортсмены зашли в последний поворот, и тут вдруг… Мокий Парфёныч не верил глазам своим: тринадцатый рухнул и полетел кубарем, приложившись лицом о лёд. Четвёрка соперников скользнула мимо.

Как же так? С чего упал? Вот уж странность. Что тут поделать? Не устраивать же скандал. Мокий Парфёныч бросил обиду скомканным билетиком на пол.

Финишную ленточку сорвал номер пятнадцатый.

– Состязание выиграл господин Картозин! – объявил Иван Фёдорович. – От имени общества благодарю спортсменов и зрителей. Награждение призами состоится через полчаса.

Победитель принимал поздравления. Особо радовались те, чьи ставки выиграли.

К веранде подъехал тринадцатый. Он размазывал по подбородку кровь, густо тёкшую из разбитого носа. Жалости Мокий Парфёныч не испытывал. Досада ела его поедом: не привык он проигрывать. Немыслимое дело, чтобы Паратов остался в проигрыше. Нет уж… И не посмотрит, что тут столица.

Дама скользнула ручкой под локоток:

– Не переживайте, всякое бывает…

– Не приучен переживать о пустяках.

– Какой вы сильный мужчина!

Отстранив даму, Мокий Парфёныч отозвал Ивана Фёдоровича от разгорячённых болельщиков.

– Это как же понимать? – спросил он, глядя с высоты своего роста, отчего многие приходили в робость. Только не этот молодой человек.

– Прошу прощения, в чём дело?

Мокий Парфёныч не дал воли бешенству, всё-таки столица, мало ли что:

– Как понимать, что тринадцатый упал на ровном месте?

Иван Фёдорович пожал плечами:

– Сожалею, это обычное дело. Лёд скользкий, у коньков подрез [4] узкий, конькобежцы в азарте борьбы теряют равновесие. Даже самые опытные могут поскользнуться. Спорт не бывает без риска…

Взгляд молодого человека казался невозмутимым. Мокий Парфёныч не нашёл чем возразить.

– Когда другие забеги начнутся?

– В этом сезоне состязания окончены. Уже весна, тепло, каток закрывается. Приезжайте в новом сезоне. Считайте моим личным приглашением. Рад знакомству…

Иван Фёдорович небрежно поклонился и поспешил к приятелям, которые плотно обступили столик с закусками. После спортивных страстей на солнечном морозце шампанское под икорку – истинное наслаждение.

О наслаждениях Мокий Парфёныч больше не думал, оттолкнул даму, которая предлагала согреться кофе в гостинице через дорогу. Он пошёл искать бегуна, на котором потерял две тысячи. Прочие спортсмены смешались с болельщиками, пили чай и поглощали бутерброды. Тринадцатого не было.

Не зря саратовский градоначальник побаивался Мокия Парфёныча. Было в его натуре нечто волчье. Заметив на дощатом полу капельки крови, пошёл по ним, как по следу подранка. Следы привели в комнату для переодевания в левом крыле павильона. На лавке сидел бегун, не сняв коньки и свитер с номером 13. Кровь стёрта, в ноздри воткнуты ватные затычки. На господина, заслонившего дверной проём шубой, он бросил недобрый взгляд:

– Что вам нужно?

Такое обращение Мокий Парфёныч не спустил бы и в Париже, но человек в расстроенных чувствах. Он уселся на лавку напротив. Было тесно, колени их соприкасались.

– Мокий Паратов, – сказал он, протягивая лапищу. – Кто таков, как величать?

Юноша назвался. Рука его потонула в ладони судовладельца, но рукопожатие выдержал. Чем заслужил уважение. Мокий Парфёныч спросил, что приключилось на льду. Обиды на него не держит, хочет знать правду. Отвечать просил без утайки, как на духу. Даже дверь прикрыл от посторонних.

Что рассказал конькобежец, осталось между ними.

Не о чем горевать. Сезон окончен.

2

29 декабря 1898 года, вторник

Начало сезона случилось как никогда поздно. Весь декабрь в Петербурге стояла кислая зима, без морозов, в слякоти и простудах. Не то что на лёд не выйти, пруд толком не замёрз. Лишь в последней декаде декабря ударили морозы, повалили снегопады и началась настоящая русская зима. Общество любителей бега на коньках официально открыло сезон девяносто восьмого – девяносто девятого годов только 27-го числа.

Члены и гости Общества так соскучились по катаниям, что, кажется, в полном составе вышли на лёд Юсупова сада. Три дня на катке было не протолкнуться. Сегодня последних любителей коньков выпроводили в четверть одиннадцатого вечера, да и то еле-еле вытолкали. Дамы и господа желали кататься под гирляндами электрических лампочек, протянутых над замёрзшим прудом.

К полуночи каток погрузился в дремоту. Электричество выключено, спущены флаги на каменных опорах ворот, тихо падают хлопья снега, скользя по чёрным стволам спящих деревьев. Тихо на Большой Садовой улице, от которой сад и каток отгородились кованой решёткой. Конка не ходит, прохожих не видно, редко проедут сани или пролётка. Городового на углу улиц и то не видать. Спит столица. Отдыхает после рождественских гуляний.

Одинокая фигура жалась к решётке сада. Судя по пальто с поднятым воротником и меховой шапке, фигура принадлежала мужчине. Да и то сказать: какая барышня или дама рискнёт в такой час нос высунуть? Точнее, носик. Неизвестный господин не слишком решительно подобрался к закрытым воротам сада, огляделся на пустую улицу и легонько толкнул калитку. Кованая створка беззвучно поддалась, открыв узкую щель. Господин нагнулся, хотя высота проёма не требовала, пролез внутрь, захлопнул за собой калитку.

Темнел ледяной пруд со снежными берегами, двумя островками и деревьями. Ночью все казалось другим, непохожим, странным. Как будто знаменитый сад в центре Петербурга обернулся заколдованным лесом, за каждым кустом которого прячется нечисть – леший да кикиморы. Господин тряхнул головой, сбрасывая детские страшилки. Страхи цеплялись когтями. Он робел и, кажется, подумывал сбежать. Вдалеке мигнул крохотный огонёчек на правом островке пруда.

Собрав ошмётки храбрости, господин пошёл по снежной тропинке. И вскоре оказался напротив островка. Огонёк светил внутри небольшого куба чистого льда. Куб стоял на снежном сугробе, похожем на правильный брусок. Господину пришлось спуститься по снежному скату берега, ступить на лёд и проскользить до островка. Свет ледяного куба освещал пятно снега, на котором выделялась чёрная полоса. Господин знал, что делать. Взяв шёлковую повязку, туго завязал себе глаза.

– Кто ты?

Голос явился откуда-то позади. Захотелось обернуться. Он знал, что этого нельзя делать. Разобрать, чей это голос, не мог. Показалось, что говорит не человек, а какая-то неведомая сила: может, снег, а может, лёд или мороз. Звук глухой, жестяной, не этого мира. По спине побежали мурашки. Он приказал себе не трусить. Сорвавшимся голосом ответил, как следовало:

– Ищущий.

– Чего ты ищешь?

– Силу.

– Зачем тебе сила?

– Чтобы служить справедливости, – произнёс он заученный текст. Хотя желал нечто совсем иное, и оно было его маленькой тайной.

– На что ты готов ради справедливости?

– Я готов на всё.

– Ты готов подчиняться?

– Исполню любой приказ.

– Ты готов отказаться от своей воли?

– Моя воля принадлежит братству.

– Ты готов отказаться от своих желаний?

– Моё желание – стать частью братства.

– На что ты готов ради братства?

– На всё, что будет приказано.

– Если ты раскроешь тайны братства?

– Я готов умереть.

– Если изменишь долгу братства?

– Я готов умереть.

– Если назовёшь священное имя братства?

– Умру, но не назову.

– Ты принимаешь покорность?

– Я принимаю! – ответил господин со всей искренностью.

Церемония казалась немного старомодной, в духе масонов. Он промёрз, но мелкое неудобство стоило того. Впереди открывались большие возможности.

– Опустись на колено, рыцарь, – последовал приказ.

Господин подчинился. Коленка узнала твёрдый холод льда, от которого не спасли тёплые брюки.

– Чтобы стать членом братства, рыцарь должен пройти послушание.

– Я готов!

Щеки коснулось что-то холодное.

– Ты дал обет верности.

– Я исполню всё, что потребует братство.

– Наши послания должны становиться пеплом после прочтения. Сразу.

– Будет исполнено.

– Рыцарь, ты у порога братства. Тебе предстоят три шага, чтобы стать нашим братом. Ты готов?

– Всегда готов! – заявил он, чтобы поскорее закончить: колено окончательно промёрзло.

– Ты начал свой путь…

Что-то стукнуло его по плечам. Голос исчез.

Помедлив, господин поднялся с колена, повертел головой и снял повязку. Кубик льда с огоньком исчез. Вокруг царила тьма в белёсых пятнах снега. Вдалеке виднелись редкие фонари Большой Садовой улицы. Он был один посреди ночного сада. Тянулись корявые лапы кустов, метались шорохи, поскрипывал снег, будто кто-то невидимый пробирался сугробами.

Господин потрогал щёку. На пальцах осталась капелька крови.

– Надо же, – прошептал он, промокнул чистым платком и брезгливо вытер пальцы. Ранка пустяковая, крохотная точка. Маленькая жертва ради того, что можно получить. Ах да, ещё три шага предстоят. В сущности, тоже ерунда. Жаль, никому нельзя рассказать, что теперь он – рыцарь братства. И ведь какое представление выдержал. Не оплошал, верно заучил и отвечал. Каков молодец…

Отвлекаясь приятными мыслями, чтобы не слишком трусить, господин метнулся тенью к воротам и калитке.

3

6 января 1899 года, среда

Небывалое зрелище собрало толпу зевак у решётки Юсупова сада. Народ стоял плотно, не протолкнуться. Опоздавшие подпрыгивали, вставали на носочки, тянули шеи, стараясь рассмотреть хоть что-то за стеной спин, жалуясь и требуя пропустить. Никто и не думал поделиться местечком.

Было на что поглазеть. Над замёрзшим прудом парили гирлянды разноцветных лампочек: зелёных, красных, синих, белых. Иллюминация сказочным кружевом украсила большую веранду павильона, что спускалась уступом широких ступеней к самому льду. Цветными фонариками горела резная арка, украшенная крылатым коньком. Даже ёлка размером с дом, раскинув мохнатые лапы, подмигивала яркими огоньками. Словно на неё слетели ясные звёздочки с чистого ночного неба.

На отдельном помосте, драпированном алой тканью и огороженном тяжёлым шёлковым шнуром, играл военный духовой оркестр. Под звуки вальса кружились на коньках дамы и господа, которым выпало счастье попасть в сказку наяву.

Оказаться этим вечером в Юсуповом саду мечтали многие. Довелось избранным. Весь город знал, что в последний день рождественских праздников Санкт-Петербургское общество любителей бега на коньках устраивает ёлку на льду своего катка в Юсуповом саду. Знал и люто завидовал. Попасть на бал имели право только члены Общества, которые заплатили годовые взносы, принимали посильное участие во всех спортивных состязаниях сезона и ничем себя не запятнали, по мнению правления Общества. В первую очередь – бедностью. Счастливцам достались пригласительные билеты. Бродил слух, что отказали двум министрам и одному великому князю. Ну уж это точно выдумка. Всем известно, что Обществу была оказана высокая честь: великая княгиня Ксения любила кататься на льду Юсупова пруда, предпочитая его катку царской фамилии в Аничковом дворце и катку высшей знати в Таврическом саду.

Жителям столицы оставалось кусать локти, распускать сплетни и ждать завтрашнего выпуска «Листка», в котором будет расписано во всех подробностях, чего они лишились. Зато попавшие на бал наслаждались тихой морозной погодой, электрическим освещением, музыкой и скольжением по льду мимо островков, берега которых украшали стены и башенки снежных замков.

Под ёлкой топтался мужичок в белом армяке, белых варежках и белой шапке. С подбородка свисала жиденькая, но длинная бородёнка. Он сжимал палку, украшенную обрывками фольги и восьмиконечной звездой. Катавшимся отдавал поклон и махал рукой, словно провожая в дальний путь. Не все узнавали персонажа, в которого был одет старший садовник Егорыч.

Это был Дед Мороз. Председателю правления общества пришла в голову светлая идея: порадовать гостей персонажем, о котором мало кто слышал, если не читал русские сказки. А кто читал, мог бы пояснить, что персонаж этот злобный, мрачный и колючий, как мороз зимой. По чести говоря, делать ему на рождественской ёлке нечего. К счастью, про Снегурочку, дочь Деда Мороза, холодную красавицу, которая не умеет любить, знали лишь парочка учёных, изучавших славянский фольклор, и любители русской оперы [5]. Таких отчаянных оригиналов в Обществе не нашлось.

Дед Мороз вёл себя дружелюбно, старательно держался на коньках, изредка делая попытку свалиться.

Мужчины катались, демонстрируя мастерство, насколько хватало смелости не столкнуться лбами. Дамы – в паре с кавалерами, опираясь на их руку и стараясь казаться неловкими. Лишь одна барышня каталась исключительно умело, не размахивая ручками, как крылышками, а спрятав их в тёплую муфту. Из толпы за ней следил восторженный взгляд. Владелец этого взгляда был не слишком высок и крепок телом, ему приходилось вставать на цыпочки, чтобы не потерять из виду объект интереса. Интереса столь горячего, что ни лампочки, ни прочие чудеса он не замечал. До всяких взглядов из толпы барышне не было дела.

Время летело незаметно, как бывает в минуты скоротечного счастья. Прошло два часа от начала праздника, трубачи отморозили губы, ротмистр-дирижёр утомился махать палочкой. Был объявлен перерыв, чтобы приготовиться к главному событию вечера.

На деревянной веранде, с которой конькобежцы сходят на лёд, стояла пара господ, как капитаны на капитанском мостике крейсера. У них были отличные коньки, привинченные к ботинкам. К статному господину в распахнутом пальто на бобровом меху подбежал артельщик Серафимович, спросил, когда прикажут начинать. На что получил краткий ответ: «Начинайте, как только махну». Артельщик обещал исполнить в лучшем виде и убежал готовиться.

Господин взял рупор и громогласно попросил, чтобы дамы и господа собрались напротив куба, сложенного из больших кусков прозрачного льда, на безопасном расстоянии. Куб находился поблизости от ёлки, так что судьба Деда Мороза была в его варежках.

– Ну, Фёдор Павлович, бал удался вполне, – сказал господин в плотно застёгнутом пальто добротного английского сукна, полы которого доходили до коньков. – Даже подарки гостям предусмотрели. Как мило: бонбоньерка с нашим гербом, крылатым коньком, на крышке. Вашим стараниям надо отдать должное.

– Да, уж постарались, – отвечал тот, сильнее распахивая пальто, будто ему жарко. – Средств потрачено немало, Михаил Ионович. Деньги с неба не падают, сами знаете.

Намёк был прозрачен как лёд: членских взносов на такой размах не хватило бы. Председателю Общества, господину Срезовскому, это было известно. Фёдор Павлович Куртиц, член правления, добавил щедро.

– Великое дело сделали, – сказал Срезовский, будто оправдываясь. – Слава нашего Общества засияла с новой силой, а престиж поднялся на недосягаемую высоту.

– Куда уж выше, – Фёдор Павлович прихватил зубами толстую сигару, по привычке не откусывая кончик и не прикуривая.

– Что-то вы невеселы в такой день, можно сказать, вашего триумфа.

– Заботы не отпускают, Михаил Ионович.

Господин Срезовский проявил такт, не став допытываться. Злые языки, на которые кандалы не накинешь, болтали о заботах господина Куртица такое, о чём спросить нельзя. Воспитанному человеку.

– С торговлей нехорошо? – только поинтересовался Срезовский.

– Лучше не бывает. Растём.

– Убежище приносит хлопоты?

– Никаких хлопот, – ответил Куртиц. – Если бы не эта старая дура Жом… Совсем на жадности свихнулась. Всё это пустое. Пиротехник подаёт знак. Пора…

Фёдор Павлович поднёс к губам жестяной рупор и на весь притихший сад объявил:

– Дамы и господа, внимание! Внимание! Примите скромный подарок от нашего Общества.

Он махнул рукой в сторону темневшей поляны, которая начиналась за прудом и простиралась до ступенек пологой лестницы Юсуповского дворца, разлёгшегося анфиладой просторных окон по моде строителей конца XVIII века. Уф-ф, выговорили…

В далёкой темноте вспыхнули фонтаны огня. Ещё и ещё. Дорожка искрящихся факелов загоралась и стремительно приближалась к пруду. Рядом с верхушкой ёлки вспыхнули облака огня, просыпавшись дождём искр. А следом из ледяного колодца взлетел огненный сноп, словно лёд обратился вулканом. Зрелище было столь невероятным, что гости бала и публика за решёткой смотрели, разинув рты. В довершении фейерверка взлетели шутихи, пронзая огненным свистом морозное небо, оставляя за собой хвосты искр.

Посматривая, как сгорают его деньги, Куртиц не испытывал радости. Тяжкие думы не пускали радость в душу.

Что-то просвистело у его головы, осыпая искрами. Он машинально нагнулся, закрывшись рукавом. Следом пронеслась парочка шутих. Самая дерзкая вонзилась ему в плечо и упала под ноги. Срезовский смотрел, как на ткани занялся огонёк, указал пальцем, издав звук неразумного младенца. Куртиц выплюнул сломанную сигару и затушил тлеющую ткань перчаткой.

– Боже мой, – выговорил Срезовский. – У вас… дырка…

Догорел ледяной вулкан, потухли искры. Публика разразилась аплодисментами и восторженными криками. Особо драли глотки те, кто смотрел салют за решёткой. Им было видно ничуть не хуже и даром. Отдохнувший оркестр с новыми силами взялся за Штрауса. По льду заскользили коньки, дамы и господа продолжили ледяной бал. А Дед Мороз проковылял под ёлку.

Подбежал напуганный Серафимович. Владелец пиротехнической артели клялся и божился, что это чистая случайность, не знает, как так вышло, что ракеты ушли не туда, приносит свои извинения и вообще полон раскаяния. Раз в сто лет фейерверк преподносит сюрприз.

Оправдания Куртиц выслушал, показал прожжённую дыру, потребовал оплатить пальто на дорогом меху, иначе подаст жалобу приставу. Вдобавок желает получить существенную скидку на фейерверк будущего маскарада. Фёдор Павлович снял пальто и кинул к ногам оробевшего мастера. Серафимович подобрал и с поклоном удалился.

Выпустив гнев, Фёдор Павлович испытал некоторое облегчение, вдохнул мороз полной грудью, затянутой в рубашку из тонкого шёлка с чёрной бабочкой на шее.

– Восхищаюсь вашим хладнокровием, – сказал Срезовский, заново переживая запоздалый страх. – А если бы шутиха угодила в лицо?

– Мне бояться нечего, пусть они боятся, – ответил Куртиц, впрочем, не уточнив, кого имеет в виду.

Уточнять Срезовский не посмел:

– Пойдёмте в зал, Фёдор Павлович, стол уже накрыт…

– Сделаю пару кругов для моциона и присоединюсь к вам.

С этими словами Куртиц сошёл на лёд, оттолкнулся и покатил к середине пруда, где возвышалась ёлка, а под ней мёрз Дед Мороз. Вскоре он растворился среди катающихся дам и господ. Срезовский потерял его из виду. Он всё не мог отогнать странную мысль: «Экая странность, что шутихи угодили именно в Фёдора Павловича. Что с ним такое? То снежная глыба рядом упала, то чуть пролётка не снесла. Что за напасти?»

Плохим мыслям в такой вечер не место. Музыка, лёд и огоньки манили. Срезовский поехал туда, где богатые и красивые конькобежцы коньками резали лёд. А голытьба за решёткой наблюдала за роскошным балом и завидовала. От века и впредь жизнь так устроена: одним – веселье, а другим – нужда.

Ничего с этим не поделать.

4

12 января 1899 года, вторник

Хочешь не хочешь, а делать нечего, утром чистить надо. Дворник дома по Большой Подьяческой улице, Мирон Тюнин, не отличался особым усердием или особой ленью. За старание лишнего не заплатят, за безделье можно места лишиться. Был он самым обычным дворником, не плохим и не хорошим, а в самый раз, таким, что исполняет то, что положено.

После снегопада полагалось загрести двор и часть улицы, прилегавшей к дому. Помахав лопатой по двору так, чтобы можно было пройти до ворот по узкой тропинке в сугробах, Мирон вышел на улицу. Тут было хуже: на проезжую часть не сгребёшь, городовой кулачище покажет, надо во двор тащить, накидывать гору.

Побурчав для порядка про жизнь свою тяжкую, Мирон ткнул лопатой в сугроб, что вырос аккурат у арки дома. Лопата врезалась во что-то твёрдое. Не мог ночной снег так слежаться. Мирон потыкал ещё и ещё, везде лопата встретила препятствие. Тогда он смахнул верхушку сугроба. Посреди снега открылся рукав драного полушубка. Мирон был не из пугливых, всякого навидался, в обморок не упал, засвистел в штатный свисток, который полагался по службе [6].

Прибежал городовой Васькин не в лучшем настроении. Что с утра извинительно. На дружеский вопрос: «Чего шумишь, дурья башка?» ему было предъявлено плечо, торчащее из сугроба. Васькин почесал в затылке, выразился как обычно, когда дежурство начиналось с хлопотного происшествия, отдал приказ острожить и отправился в 4-й участок Спасской части, что находился невдалеке.

Из участка городовой вернулся с помощником пристава, поручиком Брандом. Пристав дал ему строгие указания, как поступать с телом.

Подойдя к сугробу, у которого топтался дворник, Бранд сделал самое строгое лицо, какое смог, приказал разгрести снег. Мирон помахал лопатой, расчищая то, что укрыл снегопад. К стене дома привалился мужичок в рваном армячишке, из дырок торчали лохмотья ваты. С головы, давно не чёсанной и не мытой, свалился войлочный колпак. На ногах вместо ботинок – обмотки с лаптями. Лежит на боку, подогнув колени к животу, будто прилёг соснуть, да так и не проснулся.

Помощник пристава служил в полиции недавно, был молод, не женат, к виду трупов не привык. Он знал, что следует делать по инструкции осмотра тела, найденного на улице, но заставить себя не мог. Стоял, склонив голову к плечу, чтобы разглядеть лицо мертвеца. Васькин понял, в каком состоянии Бранд, пожалел молодое начальство. По мнению городовых, «мальчик», как его называли меж собой, был незлой, незаносчивый, терпеливо сносил взбучки, которыми награждал его пристав. То есть заслужил уважение служивого люда.

– Ваш бродь [7], знаю его.

– Неужели? – обрадовался Бранд: не придётся устанавливать личность. – Кто же он?

– Федька Корыто, бродяга с Никольского рынка, на нашем участке обитает. То есть нищенствует, попрошайничает.

– В самом деле? – спросил Бранд на всякий случай, показав начальственное недоверие. Голос маленько подвёл.

– Не сомневайтесь, ваш бродь, я его давно знаю, сколько раз гонял. А он снова возвращается. Местный житель, можно сказать. Вреда от него никакого, смирный.

– Допустим, так. Надо первичный осмотр провести, определить причину смерти.

– Что определять, ваш бродь: напился до бесчувствия, упал, заснул и замёрз. Много таких «подснежников» зимой. Сколько раз Федьку мертвецки пьяным находил! И вот допился. Составляйте протокол, ваш бродь, не сомневайтесь. Мирон, тряпицу тащи, чтобы укрыть и народ не пугать…

Дворник поплёлся в дворницкую.

Бранду очень хотелось согласиться. Тем более, пристав дал строгое указание: несчастный случай, и точка. Чтоб на участке дело не повисло. Поддаться уговорам сразу счёл ниже своего достоинства. Заставил себя подойти к телу, присел на корточки, осмотрел. В пустых глазах зиял холод. От бродяги пованивало, к горлу подкатывала тошнота. Бранд героически терпел. И тут заметил в снегу что-то тёмное. Сунув пальцы, вытянул небольшой цилиндр.

– Это что такое? – спросил он не столько городового, сколько себя.

– Мусор уличный. – Васькин сморщился для убедительности. – Мирон поленился тротуар вымести, за то получит по шее.

Видом предмет напоминал обгорелый палец. Бранд понюхал. Пахло крепким жжёным табаком.

– Сигара, кажется, недешёвая, – сказал он, не курив ничего дороже папирос «Витязь». Да и то в гимназии.

– Господа могут себе позволить. Охота вам руки пачкать.

Бранд подумал: не внести ли находку в протокол? Но постеснялся насмешки городового. Метким броском отправил окурок под колеса пролёток.

– Может, сыскную вызвать?

Не захотел Васькин, чтобы «мальчик» сделал глупость, за которую поплатится нагоняем от пристава. Более всего не хотелось ему торчать на морозе, сторожить труп.

– Они, ваш бродь, и пальцем не шевельнут. А господин пристав выразит недовольство.

Появился Мирон с куском тряпки, в которую превратился старый мешок. Тело было накрыто, протокол составлен, санитарная карета доставила мертвеца в Мариинскую больницу, куда свозили бездомных и несчастных.

Дело было заведено и сразу закрыто. Происшествие столь мелкое, что не попало в газетную рубрику «Приключения». Кому интересен бродяга, замёрзший по пьяному делу. Нет, читающей публике такое неинтересно. Вам, дамы и господа, подавай лихие приключения с отчаянными бандитами, благородными пиратами, роковыми красотками, огнедышащими драконами и злыми волшебниками.

Ну, извольте получить, раз желаете…

5

16 января 1899 года, суббота. В Москве

Каждый приезд в Москву для Фёдора Павловича был мучительным приключением. Город наводил на него брезгливую тоску. Столичному жителю Первопрестольная казалась суетным, крикливым, несуразным базаром. Да ещё простота московских нравов: где это видано, чтобы малознакомый господин сразу лез целоваться, мазал жирными слюнями да хлопал по спине. Подобное обращение раздражало Фёдора Павловича: оттолкнуть нельзя, терпеть невозможно. Ладно бы господа, так московские дамы не лучше.

Целоваться не кидались, и на этом спасибо, но глазками так стреляли, глубоким декольте кокетничали, плечиками манерничали, что Фёдор Павлович испытывал муки пчёлки, которую соблазняют вареньем. Московское радушие, сердечность и хлебосольство казались ему чрезмерными, наигранными, дикими. В общем, были глубоко чужды его строгому характеру. Он так и не привык к московским манерам. И привыкать не собирался.

В этот раз визит в Москву имел причину, которая была объявлена членам Общества, и причину глубоко скрытную. Товарищам, которым страсть как хотелось узнать, зачем это господин Куртиц едет в нелюбимую Москву, было сказано: намерен изучить каток, на котором в феврале пройдёт состязание на звание чемпиона России по бегу на скорость. Если повезёт, подсмотреть, как тренируются будущие соперники.

Тратить время на подобную чепуху Фёдор Павлович не собирался. Каток известен: ленивые москвичи устроят забеги на Пресненском пруду, что похож на растянутую колбасу. Дистанции проще не придумаешь: два прямых отрезка с двумя крутыми поворотами. Да и это неважно. От Общества будет отправлен конькобежец Крюков, ученик и наследник славы непобедимого Паншина. Победа на дистанциях 1500 и 5000 метров, можно сказать, в кармане Петербурга.

Есть дело поважнее.

Сразу после святок сын Алёша преподнёс сюрприз: заявил, что поступает трудником в монастырь. Желает проверить себя в тяготах простого труда, а затем, если сил хватит, выберет монашескую жизнь. Чтобы отец не донимал, нарочно уедет в Москву, в Знаменский монастырь на Варварке. Фёдор Павлович убеждал, извергал гром и молнии, но сын настоял на своём. Отец был уверен, что Алёша не выдержит, характер его не приспособлен к монастырскому затворничеству: сын не проявлял интереса к религии, любил модную одежду, дорогие одеколоны, тонкие блюда, лёгкую сигару с кофе и коньяком. Однако пускать дело на самотёк было нельзя: Куртиц решил вернуться из Москвы с Алёшей.

Поездку Фёдор Павлович обставил так, будто столичный житель везёт сыновей в Москву на сезон смотрин. Где же искать невесту, как не в Москве? Выбор обширный, на любой вкус, размер и приданое. Московская невеста с младенчества воспитывается стать заботливой женой. Муж будет купаться в семейном счастье, пока не захлебнётся. Будет он сыт, одет в чистое, обласкан. Что составляет мужское счастье. Правда, не все понимают. Но те не женятся.

В поездку взял сына Ивана и сына Митю. Вдобавок и Симку, чтобы сорочки были отглажены как надо, а манжеты накрахмалены правильно. По некой причине Фёдор Павлович не снял номер в гостинице, а поселился в домике на Пресне.

Первым делом трепетный отец посетил настоятеля монастыря. Архимандрит Серапион заявил, что отговаривать Алексия не станет, но и насильно в монахи не тащит: тут решает не человек. От трудника до пострижения путь неблизкий, будет время передумать.

С таким ответом Фёдор Павлович не согласился и вызвал сына. Алёша обрадовался отцу, они расцеловались. Встретились совсем не так, как расставались. Алёша принял приглашение пообедать в ресторане. Фёдор Павлович заказал роскошный стол в «Континентале» на Театральной площади. Алёша ел и пил с видимым удовольствием, соскучился по хорошей пище, доводам отца не возражал, согласно кивал. Фёдор Павлович спросил напрямик: не пора ли вернуться? Алёша смирно ответил, что решения своего не изменит.

Новая попытка была предпринята на другой день. Фёдор Павлович выложил безумные деньги, но достал билеты на «Снегурочку» в Большой театр, помня любовь сына к музыке. Алёша дремал в кресле, музыку не слушал, будто потерял вкус к оперному пению. Вполне недурно исполненному.

В панике Фёдор Павлович удумал свозить Алёшу в весёлый дом, какими славилась Москва. Мужчина молодой, кровь кипит: прочувствует, от каких удовольствий придётся отказаться. Но вовремя одумался. Только хуже будет.

Как бывает, когда кажется, что выхода нет, выход нашёлся. Такой ясный и простой, что нельзя не попробовать. Фёдора Павловича осенила идея, которая должна была решить дело. Или погубить окончательно.

Утром 16 января Фёдор Павлович приказал Ивану с Митей собираться. Пешком дойдут, тут поблизости, он привезёт Алёшу.

Последним шансом должен был стать каток Зоологического сада. Как известно, граф Толстой здесь устроил встречу влюблённого Левина и юной Китти [8]. С тех пор ничего не изменилось: на катке по-прежнему собиралось исключительно приличное общество. Не то что на катке Патриарших прудов, где голытьба катается и студенты.

Фёдор Павлович вылез из пролётки, осмотрелся. Погода солнечная, лёд искрился, публики не слишком много – можно разогнаться вволю, показать скорость, как любил Алёша. Сын проявлял способности конькобежца [9], мог стать чемпионом в фигурной езде на льду, как считал отец. Глупости про бег на скорость он приказал сыну выкинуть из головы раз и навсегда: никакого изящества фигурной езды, бежишь, как лошадь. Пусть другие в этом упражняются, только не его сын.

За вход на каток содрали безумные пять рублей. Симке на льду делать нечего: прислуге кататься не разрешалось, их место на берегу. Фёдор Павлович выдал Алёше новенькие «Яхт-спорт» [10], которые прихватил на всякий случай, сам же предпочитал надёжные «Галифаксы» [11]. Мужчины разошлись по комнатам для переодеваний, которые были устроены в большом деревянном домике-тереме в стиле «а ля рюс».

Фёдор Павлович нацепил ботинки с навинченными коньками, снял пальто на медвежьем меху, надел короткую тужурку, отороченную мерлушкой, и шапочку-кубанку, подготовил сигару. Глянув на себя в зеркало, нашёл вид, достойный столичного конькобежца. И вышел на лёд.

Выскочил Иван и укатил, будто убегал от нравоучений. Митя осторожно ступил на лёд, неторопливо заложил широкий круг. Наконец, вышел Алёша. По льду Юсупова сада он кружил красавцем. Нынче его спортивную фигуру скрывала мешковатая куртка и широкие штаны, подвязанные снизу верёвочками. На голове торчала фуражка-московка. Выглядел Алёша по-деревенски.

Тем не менее Фёдор Павлович обнял сына:

– Какая радость кататься по льду. Невероятное чувство свободы и счастья.

Алёша улыбнулся, но промолчал. Оттолкнулся и поехал. Даже в простецкой одежде было видно истинного конькобежца. Фёдор Павлович невольно залюбовался, глядя, как Алёша, разгоняясь, скользит голландским шагом. Мог бы превзойти великого Паншина, который разумно оставил бег на скорость, чтобы взять все чемпионские звания в фигурном катании. Вот с кого надо брать пример. Ну и знаменитого Панина, новую звезду, тоже переплюнул бы.

Каток большой, Алёша умчался быстро и далеко. Не став мешать сыну, Фёдор Павлович поручился на милость судьбы. Он давно не участвовал в соревнованиях, катался для собственного удовольствия. Скольжение наполняло душу покоем.

Со столичным шиком зажав в зубах сигару, Фёдор Павлович покатился, заведя руки за спину, держа спину прямо. Он сохранил идеальную фигуру, которая много значит в фигурном катании, и отмечал, с какой завистью поглядывают на него московские недотёпы. Куда им тягаться, катаются в пальто и меховых шапках. Дикари, право слово. А ещё высшее общество.

Сделав три круга, Фёдор Павлович огляделся, чтобы найти Алёшу. И невольно притормозил. В середине льда он заметил нечто чудесное.

6

18 января 1899 года, понедельник

Из дверей полицейского дома Казанской части вышел самый обычный господин. Проходившая мимо барышня, глянув на него украдкой, отчего-то улыбнулась и не смогла сразу спрятать взгляд, как требуют приличия. Она испытала нечто вроде магнитного притяжения, которому трудно противиться. Не она одна это испытала.

В сущности, молодой человек, которому до тридцати оставалась парочка лет, не был красавцем, не был изысканно-вежлив, не знал светской любезности, ничем не походил на моншера, жуира, вивьера или пьшюта [12], которые только и делают, что угождают дамам. Напротив, с женщинами держался подчёркнуто сухо, холодно и даже отстранённо. Однако дамы и особенно барышни тянулись к этому магниту, как стальные иголочки.

Ведь ничего особенного в нём не было. Росту обычного, в фигуре ничего элегантного, смахивает на мишку с крепкой шеей. Что в нём находили барышни? Быть может, сердечки привлекал русый вихор, непослушно падавший на лоб? Кто знает… Или роскошные усы воронёного отлива? Быть может… Или особый магнетический взгляд, проникавший в душу? Трудно сказать, мы не барышни.

А быть может, особая энергия силы, надёжности и чести, которую не объяснить, но каждая женщина ищет её в мужчине. Найти не может, а потому соглашается на то, что имеется. Потом жалеет всю жизнь. Быть может, все это выдумки, секрет прост: барышни чуяли неженатого мужчину и считали своим долгом исправить несовершенство мира. Впрочем, особо чуткие натуры могли уловить огромный нерастраченный запас любви, скрытый под холодной оболочкой. Или угадать, сколько горя и разочарований пережил этот молодой мужчина.

Что-то мы заболтались. Прохожая барышня давно удалилась. Господин, привлёкший её внимание, пожал руку городовому, дежурившему у дверей, свернул с Офицерской улицы в Львиный переулок, чтобы перейти мостик, перекинутый через Екатерининский канал.

Он направлялся домой после службы.

Присутственный день был окончен. Чиновник сыскной полиции исполнил свои обязанности. Переписал бумаги. Составил справки о происшествиях. Подал запросы в полицейские участки. Провёл допросы пойманных беглых. Подписал протоколы. Спокойная бумажная работа. Государственное жалованье, доплачивают квартирные, дровяные и разъездные, в год выходит около тысячи трёхсот рублей. Не слишком много, но жить можно. Жить честно. Не марать руки. Любой чиновник мечтает о таком житье. С добавлением взяток, разумеется. Как же без них.

Всё было размеренно и стабильно. Последние три недели Ванзаров жил чудесной жизнью. Начальник сыска, статский советник Шереметьевский, его не трогал, коллеги-чиновники не донимали. Происшествия случались мелкие. На вызовы пришлось выехать от силы пару раз. Да и то расследовать нечего, приставы справлялись сами. За пять лет службы в сыске у него не бывало такого мирного и спокойного существования. Ванзаров стал подумывать: не напиться ли до бесчувствия? Или искупаться в проруби на Неве. Или жениться. Чтобы выбить тоску дурацким поступком, как клин клином вышибают.

Он перешёл канал и направился по набережной к Екатерингофскому проспекту. По дороге следовало купить колбасу, сыр, хлеб. Холостой человек не утруждает себя готовкой, Ванзаров ел в трактирах. Но с недавних пор у него завёлся домашний питомец, которого полагалось кормить.

Из лавки Ванзаров вышел с кульками покупок. Его окликнули. В неверном свете зимних фонарей виднелся невысокий мужчина в английском кепи, линия пальто подчёркивала достоинства фигуры.

– Добрый вечер, Родион Георгиевич, – сказал он и коснулся козырька кепи, словно отдавал честь. – Давно не виделись.

С этим вежливым господином любой чиновник полиции предпочёл бы не встречаться никогда. Кульки девать было некуда. Ванзаров ответил поклоном вместе с кульками.

– Неужто женились, Родион Георгиевич?

Вопрос прозвучал так, будто господин в кепи опечален.

– Ужин холостяка, – ответил Ванзаров, чтобы пресечь разговоры о женитьбе, которые утомили его изрядно.

– Свобода даётся мужчине однажды, и потерять её надо с выгодой. Чем заняты по службе?

Вопрос от человека, который должен знать всё, был излишним.

– Текущие дела, господин ротмистр.

– Что за официальности, мы же приятели.

Приятелями они не были. И быть не могли. Иметь дружеские отношения с офицером Секретного отдела Департамента полиции – немыслимо. Этого отдела в Министерстве внутренних дел официально не существовало. Занимались они самым важным и неблагодарным делом: боролись с революционной крамолой, невзирая на закон. Корпус жандармов и Охранное отделение были у всех на виду и на слуху. О Секретном отделе знал ограниченный круг высших должностных лиц. Это было тайное оружие против нараставшей революции. С безграничными полномочиями и властью. Состав Секретного отдела, чины и фамилии офицеров были государственной тайной. Ванзарову не повезло прикоснуться к этой тайне года два назад, когда обстоятельства розыска свели с ротмистром Леонтьевым. Если это была настоящая фамилия. И чин. Утверждать наверняка невозможно.

– Чем могу служить, господин ротмистр?

Леонтьев тихонько хмыкнул:

– А вы всё такой же… Должен выразить восхищение поступком, который недавно совершили [13]. Настоящий подвиг. Печально, что мы проглядели. Но это между нами… Кстати, не хотите поступить к нам? У нас вакансия, примем вас с радостью.

– Благодарю, доволен службой, – ответил Ванзаров, мысленно проклиная кульки с их содержимым.

– Подумайте. Моё предложение всегда в силе. Такие, как вы, нам нужны.

– Благодарю.

– Поужинать не приглашаю: вижу, торопитесь. Буду краток…

Не размениваясь на вежливость, ротмистр перешёл к делу.

Недавно Секретным отделом был зафиксирован слух о новом таинственном обществе. Цели общества, состав и даже название неизвестны. Информаторы донесли жалкие клочки: якобы в общество входят влиятельные лица, которые что-то такое устраивают – то ли магическое, то ли религиозное, вроде нового культа для избранных. Не декабристы, не народовольцы, не эсеры-бомбисты. Скорее всего – игры пресыщенных лентяев. Прямой опасности государственному строю и монархическому правлению не представляют. Однако надо знать точно. Со времён масонов к тайным обществам в России относились недоверчиво. То есть уничтожали под корень.

– Есть сведения, что тайные встречи проходят в Юсуповом саду, – закончил ротмистр.

– Что требуется от меня?

– Родион Георгиевич, вы же всё понимаете: ради пустых слухов выделять силы или филёров неразумно. Во всяком случае, пока.

Обнимая кульки, Ванзаров ждал главного.

– Следите внимательно за любым странным происшествием в Коломенской, Казанской и Спасской частях, особенно в Юсуповом саду, – сказал ротмистр так, что просьба прозвучала приказом. – Любой намёк на членов или само общество прошу зафиксировать и сообщить. С вашей прозорливостью и умением видеть скрытое это нетрудно.

– У общества есть название?

– Одни слухи: что-то имеющее отношение к зиме, снегу, морозу, льду. Точнее неизвестно.

– Сделаю, что смогу, – ответил Ванзаров.

Ротмистр позволил несколько незначащих фраз и более не задерживал. Буквально исчез в зимней мгле. Растворился как призрак.

7

16 января 1899 года, суббота. В Москве

Чудо было в изящной белой шапочке из горностая и белой короткой шубке. Вместо тёплого балахона, в какой дамы кутают ноги, лёгкая шёлковая юбка. На сапожках сидели «Снегурочки» [14]. Намётанным глазом Фёдор Павлович отметил редкое мастерство барышни. Её сверстницы на катке обычно привлекают внимание кавалера беспомощностью. Она же кружилась уверенно, легко, делая «петли», «параграфы» и даже «восьмёрки». Как настоящая конькобежка. Показалось, будто эту незнакомую московскую девушку где-то видел. Было в ней что-то необъяснимо знакомое, что-то мучительное – как дежавю или слово, которое вертится на языке, но не можешь вспомнить.

Пустые домыслы Фёдор Павлович отогнал. Он заметил, что Алёша делал вокруг барышни широкие круги, поворачивая голову, как стрелка компаса на север. Могло показаться, что Алёша просто катается. Отец отметил интерес сына.

Судьба давала шанс. Нельзя его упустить. Подъехать и познакомиться нечего думать. За такую вольность можно загреметь в полицейский участок. Даже в Москве. Барышня не могла прийти на каток одна, наверняка среди публики родители или сопровождающие.

Фёдор Павлович жестом подозвал Митю, поручил разузнать: кто вон та барышня в белой шубке, с кем здесь находится. Митя вернулся шустро, доложил: дочь генерала Гостомыслова, на катке с матерью, которая расположилась в кресле для посетителей. Митя указал на даму в беличьей шубе. Благодаря статной осанке, заметной в мехах, дама выглядела вдовой генерала. Каковой и была, по заверению Мити.

Смяв сигару в кармане тужурки и засунув приличия ещё глубже, Фёдор Павлович подъехал к пандусу с креслами для зрителей, отвесил самый изысканный поклон и, сыпля извинениями, представился. Мадам Гостомыслова ответила кивком не слишком радушно, спросив, что ему угодно.

Фёдор Павлович пошёл с козырей. Причём со всех сразу.

Он сообщил, что является членом правления Санкт-Петербургского общества любителей бега на коньках, самого именитого, престижного и уважаемого в столице. Ну и в России, конечно, что уж тут скрывать. Общество основано в 1877 году, среди основателей архитекторы Бруни и Кавос. У них строжайший отбор членов, только избранная публика, собственный каток в Юсуповом саду и великие спортивные достижения как в фигурном катании, так и в беге на скорость. Стараниями общества началось фигурное катание в империи. Именно они пригласили знаменитого американского фигуриста Джексона Гайнса, который дал первые уроки нового фигурного катания и подарил свой портрет. Они приглашают для обучения юных фигуристов знаменитого тренера-учителя Зейберта. Они устраивают ежегодное состязание на первенство России в искусстве катания на коньках среди конькобежцев-любителей и забегах на скорость. Они ввели у себя упражнения в игре «хоккей на льду» – модная забава, завезённая из Англии. У них на катке имеется электрическая установка с машинами, обширный барак со всей обстановкой. Общество организовало безвозмездное обучение юношей, подающих надежды стать хорошими конькобежцами, и ежегодно устраивает испытание конькобежцев по разрядам с выдачей особых знаков отличия. Три года назад, в 1896 году, общество провело первое состязание на первенство мира с участием конькобежцев из Америки, Англии, Австрии, Голландии, Германии, Швеции, Норвегии и Финляндского края.

От усердия Фёдор Павлович запыхался. Его лекция произвела впечатление меньше чиха воробья. На лице дамы не дрогнул ни единый мускул.

– Это чрезвычайно мило, господин Куртиц. Но что же вам угодно? – повторила она, делая ударение на «вам».

Оглянувшись, Фёдор Павлович отметил, что чудо в белой шубке направилось к пандусу, а за ним на некотором отдалении следует Алёша.

– Позвольте от имени Общества пригласить вас и вашу дочь к нам на каток. – Фёдор Павлович выразил светскую любезность, на какую был способен. – Приём и расходы путешествия за наш счёт, разумеется.

– Приехать на какой-то каток в Петербург?

– Лучший каток в столице.

– Для чего же отправляться в такую даль? У нас льда достаточно. – Вежливость вдове-генеральше была незнакома. Ох уж эта Москва, одни крайности.

– Мечтаем насладиться искусством фигурного катания вашей дочери. У неё подлинный талант. Поверьте моему опыту. В нашем обществе состоят членами великие конькобежцы Паншин и Панин.

– Насколько мне известно, фигурное катание – сугубо мужской спорт. Девушки в состязаниях не участвуют. Или в столице уже шагнули далеко вперёд?

Столкнувшись с московским упрямством, Фёдор Павлович скрыл досаду улыбкой.

– Состязаний среди дам пока нет. Ваша дочь может принять участие в совместной езде с кавалером.

– Разве допускается катание барышни и кавалера, не женатых между собой?

– В этом виде катания наши правила не так строги. – У Фёдора Павловича был готов веский предлог: – Мы подберём вашей дочери достойного кавалера для совместного катания.

Такой кавалер уже подкатил к пандусу.

Лёгкий ветерок коснулся гладко выбритой щеки Фёдора Павловича. Рядом остановилась барышня в белой шубке. Румянец украшал её щёчки.

– Маменька? – спросила она, как положено послушной дочери.

– Вот, Наденька, господин Куртиц из Петербурга…

Фёдор Павлович чуть не потерял шапочку, отдав слишком глубокий поклон. Ответным кивком барышня повторила манеру матери.

– Очень приятно, – добавила холодно.

– Господин Куртиц приглашает тебя покататься на их катке.

– На катке Санкт-Петербургского общества любителей бега на коньках, – поторопился Фёдор Павлович. – Самого знаменитого среди конькобежцев России.

Судя по лицу мадемуазель, слава Общества обошла Москву стороной. Ох уж эти ленивые москвичи…

– Зачем ехать так далеко? – спросила барышня.

В голове Фёдора Павловича мелькнуло: «Сговорились они, что ли?»

– Имею честь пригласить вас, мадемуазель Гостомыслова, присутствовать почётной гостьей на состязаниях за звание чемпионов России в фигурном катании, – проговорил он и ощутил присутствие сына за спиной. – А вот, кстати, позвольте представить: мой сын, Алексей Фёдорович, блестящий фигурист.

На дочь генерала Алёша смотрел слишком прямо, лицо его казалось напряжённым. Он не поклонился. Забыл, что ли, приличия в монастыре. Впрочем, барышня не замечала его взгляд.

– Как мило, – только сказала она.

Обдав фонтаном снега, у пандуса затормозил Иван.

– Отец, представь меня, – бодро заявил он, не сводя глаз с барышни.

– Мой сын, Иван Фёдорович, – сказал Фёдор Павлович раздражённо. – Буду бесконечно счастлив видеть вас, мадам Гостомыслова, с дочерью в Петербурге.

– И я буду счастлив! – вставил Иван некстати.

Алёша упрямо молчал.

Отбросив плед, вдова поднялась, как снежная королева в мехах, став на голову выше всех, кто стоял перед ней на льду.

– Благодарю за приглашение. Вынуждена отказать, – сказала она и, опережая возражения, добавила: – Окончательно.

Фёдор Павлович пропустил оскорбление:

– Позволите нанести вам визит?

– Мы не принимаем, – последовал ответ, похожий на пощёчину. – Пойдём, Наденька.

Генеральша царственно направилась к выходу.

Дамы уселись в сани, поджидавшие их, укрывшись меховым покрывалом. Возница гикнул, сани скрылись под свист полозьев. А вместе с ними исчезла последняя надежда. Фёдор Павлович ощутил это сердцем. Ни на кого не глядя, он поехал переодеваться.

У выхода с катка дожидалось семейство.

– Где Алексей? – спросил Фёдор Павлович, швырнув Симке ботинки с коньками и ком одежды.

– Простился, – осторожно сказал Митя.

– Просил передать, чтобы его не беспокоили, – беззаботно ответил Иван.

– Попридержи язык! – рявкнул Фёдор Павлович и осёкся, видя, как на лице сына появилась холодная почтительность. – Прости, Ваня, устал… К тебе будет дело.

– Слушаю, отец, – ответил Иван, как полагается послушному сыну, обиду затаив.

– Остаёшься в Москве.

– Но отец…

– Не спорь! – опять повысил голос Фёдор Павлович и сменил тон: – Пожалуйста, не спорь. Тебе поручения. Первое: делай что хочешь, но вытащи Алёшку из монастыря. Хоть жени его, хоть… Второе: познакомься с владельцами катка, дальше сам знаешь…

– Хорошо, но…

– Никаких «но», Иван. Без Алёшки не возвращайся и вообще раньше трёх месяцев не возвращайся. Жить будешь в доме на Пресне. В гостиницы не смей соваться. Театры и прочее веселье попридержи. Получишь тысячу на расходы, должно хватить, если не промотаешь сразу…

Иван был мрачен.

– Как же состязания в феврале? – спросил он. – Я хотел участвовать.

– Выступишь на состязаниях здесь. Кроме бега у них в программе будет фигурное катание.

– А забегами кто будет заниматься? Митя?

– Не твоего ума дело, – отрезал Фёдор Павлович и смягчился: – Протасов давно напрашивается. Справится.

– Протасов? – Иван позволил себе ироничную ухмылку. – Ну-ну…

– Обсуждать нечего. Вопрос решён. Митя, езжай на вокзал за билетами, возвращаемся в Петербург сегодня… нет, послезавтра вечером.

– Сделаю, отец, – ответил сын.

– Симка, упакуешь чемоданы.

– Не беспокойтесь, барин…

– И вот что… Отправишься на Кузнецкий Мост, купишь у «Сиу» печенья, ну и прочего. С собой в дорогу. – Фёдор Павлович протянул два червонца.

– Ваш любимый сорт знаю. – Бумажки юркнули в варежку Симки.

– Не жалея бери. Разного. Сахар ванильный не забудь, у них отменный.

– Помню, барин, помню.

Не простившись, Фёдор Павлович отправился неторопливым шагом в сторону московского университета, не замечая глубокого снега, в котором утопали ботинки тонкой кожи. Ему требовалось многое обдумать.

Симка дёрнула Митю за рукав.

– Это кто ж такая? – спросила она.

– Вам-то что за дело, драгоценная Серафима?

– Любопытно, что за краса.

– Ох уж это женское любопытство.

– Митенька, не томи…

– Мадемуазель Гостомыслова, Надежда Ивановна, генеральская дочка.

– Надо же… Как узнал?

– Самым верным способом: у её горничной.

– А проживают где?

– Что же за допрос, Серафима?

– Ну скажи, Митенька, драгоценный наш.

– В своём доме на Малой Бронной, – ответил Митя и подхватил Ивана под руку. – Ну что, братец, как Алёшку будем выручать?

Ботинки с коньками мотались в руке Ивана подстреленными птичками.

– Так поступить со мной, – проговорил он. – Вышвырнуть из дела, прогнать из столицы, лишить состязаний. И ради чего?

– Не страдай. Спасёшь Алёшу и вернёшься. Будут у тебя состязания.

– Так подло…

– Помалкивай. – Митя дружески толкнул брата плечом.

– Выгнать в разгар сезона…

– Наверстаешь в следующем… Извозчик! – крикнул Митя и осёкся: – Тьфу ты, у них же тут в Москве ямщики… Ямщик!

Он умело свистнул пальцами.

Иван обернулся. На катке скользила беззаботная московская публика, не ведая чужих горестей. И пробормотал еле слышно:

– Ладно, ещё поглядим…

8

18 января 1899 года, понедельник. Москва

Сани просто загляденье. Блестят лаком, подпорки гладкие, без сколов, полозья ладные, подушки вычищенные, вышитые, покрывало медвежьего меха, молью не побитое. Лошадка впряжена коренастая, сытая, ладная, бока в серых яблочках, хомут серебряным колокольчиком украшен. Сразу видно: должный уход.

В послеобеденный час сани стояли готовые к выезду. В своём дворе дома на Малой Бронной, где конюшня. Лошадь мотала гривой и била копытцем плотный снег, будто не терпелось ей показать себя рысцой. На облучке восседал возница невеликого роста, зато в новеньком овчинном полушубке, с мохнатой шапкой и в чистых валенках. В меховой варежке сжимал кнут.

Горничная, замотанная накрест шерстяным платком, распахнула дверь чёрных сеней и выпустила барышню в лисьем полушубке и меховой шапочке «пирожком» с вуалеткой. Она пробежала до саней, хозяйски устроилась на подушках и укрылась покрывалом, натянув его до самой муфты, в которой спрятала ручки в шерстяных перчатках. Возница оборотился.

– Ну и куда нынче изволишь, душа моя? – спросил он с добродушной строгостью.

– Дядя Миша, ты же знаешь! – ответила она с невинной улыбкой.

– Ох, достанется нам на орехи.

– Ничего, маменьке не до того нынче. Поехали, дядя Миша, поехали, миленький.

– Не терпится, значит… Ох, Надежда…

Дядя Миша хмыкнул для пущей важности, но во взгляде его было обожание, скрытое воротником полушубка.

Странные отношения между хозяйской дочерью и кучером, отношения, надо сказать, немыслимые, имели скучное объяснение. Молодым солдатом Михаил поступил денщиком к тогда ещё штабс-капитану Гостомыслову да так и дослужился с ним до генеральского денщика. Когда генерал ушёл в отставку, а затем покинул этот мир, Михаил остался в семье на правах незаменимого помощника.

Он занимался выездом, зимним и летним, убирал двор, колол дрова, топил печь, выполнял мелкий ремонт, носил тяжести и справлялся с домашними хлопотами. К тому же Михаил добровольно взял на себя роль няньки. Надежда выросла у него на руках. Не имея своих детей, Михаил отдал ей сердце. Наденька отвечала ему детской преданностью, которая не ослабла с годами. Между ними установилось общение на «ты», правда, когда не было посторонних глаз.

Мадам Гостомыслова отпускала Надю с кучером без малейших волнений. Знала, что Михаил в обиду не даст. Вот, например, вчера с Надеждой заговорил какой-то хлыщ и даже позволил делать сомнительные комплименты. Михаил спрыгнул с облучка, махнул кнутом и огрел наглеца по спине. Тот позорно сбежал, потеряв шапку.

Сани выехали на заснеженную улицу. Дядя Миша прекрасно знал слабость своей любимицы: Наденька обожала сладкое. Конфекты, печенья, пирожные, торты, тортики, сладкие пироги и даже варенье исчезали в изумительных количествах. Причём без последствий для фигуры. Сладкая экспедиция начиналась с посещения магазина «Сиу и Ко», затем наступал черёд магазина Елисеевых, а после – пара кондитерских и кофейных. Отовсюду Наденька выходила с кульками и коробочками. Непременно угощала дядю Мишу. Он терпеть не мог сладкого, но отказать «ребёнку» был не в силах. Жевал и нахваливал.

Привычным порядком дядя Миша приехал на Кузнецкий Мост. Наденька вышла из саней и обещала «недолго». Что означало: не менее двух чашек кофе с пирожными у Сиу. Ну или как получится. Дядя Миша укутал лицо воротником и закрыл глаза, чтобы скрасить ожидание дремотой. Как поступают все кучера, извозчики и ямщики.

В тепле он задремал чуть дольше, чем следовало. Дядя Миша вздрогнул, огляделся. Наденьки в санях не было. Часов у него не имелось; судя по угасавшему свету зимнего дня, прошло больше часа. Вон лошадка озябла, подрагивает боками. Нехорошая мысль «Не случилось ли чего?» заставила слезть с нагретого места. Нехорошая мысль взялась потому, что показалось, будто за санями бежал кто-то от самого дома. Дядя Миша не оборачивался, но краем глаза отмечал. Теперь пожалел, что не разглядел, кто это был.

Зайти в магазин, где дамы выбирали сладости, в тулупе и шапке дядя Миша постеснялся. Пробовал разглядеть через витринное стекло, отражения улицы путали бликами.

Подхватив хлыст, дядя Миша шагнул к стеклянным дверям с резными завитушками. Створка распахнулась, вышла Наденька. Без кульков и коробочек. Дядя Миша заметил: глазки-то красные. Слова не молвив, Наденька залезла в сани, натянула покрывало. Сидела молча, уставившись на конский хвост. Видя, что дела творятся неладные, дядя Миша склонился к саням.

– Кто обидел? – спросил он со всей строгостью. Какие тут шутки.

– Ничего… Всё хорошо… Всё хорошо… – бормотала она, не подняв головы. И вдруг крикнула: – Чего стоим? Поехали отсюда! Поехали! Трогай!

Обижаться дядя Миша права не имел, видел: с Наденькой творится неладное. Залез на облучок:

– Куда прикажете, барышня?

И услышал:

– Дядя Миша…

Так жалобно, так горько, с такой тоской, чуть сердце не выпрыгнуло. Не мог больше характер показывать:

– Что приключилось, милая? Говори как есть.

Наденька не плакала. С детства плакать не умела. Только в глазах печаль, что словами не высказать.

– Ничего, дядя Миша… Ничего… Всё будет хорошо…

– Что ж хорошего, на тебе лица нет.

– Это так, замёрзла… Пройдёт…

– Не скрывайся, скажи, кто обидел. Он там прячется? – Дядя Миша мотнул головой на окна магазина.

– Вот ещё придумал. Там посетители, официанты.

– Тогда что?

– Просто плохое настроение.

– Ну как знаешь.

– Прости, прости меня, дядя Миша, славный, добрый, замечательный. Прости меня… – И она вцепилась зубками в край покрывала. Чего маленькой не позволяла себе.

– Куда теперь, к Елисеевым?

Она мотнула головкой, выпустив покрывало:

– Нет, не хочу, не хочу… Поехали на каток. Поехали…

– К Зоологическому саду? – удивился дядя Миша. – Ты не одета как должно, коньков нет. Давай домой вернёмся.

– Не хочу домой… Знаешь что, едем сейчас… Едем в Столешников переулок к дому Никифорова.

– Никак, в фотографический салон собралась?

– Да, к Фландену. Где мы всегда снимаемся.

– Так не причёсана, не одета. Чего ради так спешить? Да и матушка позволения не давала…

Наденька показала сторону характера, какую лучше не знать.

– Едем! – и откинулась на подушки.

Разговор окончен. Ничем не свернёшь. Упрямством в отца.

Дядя Миша залез на облучок, дёрнул вожжи. Лошадка резво побежала.

9

23 января 1899 года, суббота

Вид чиновника говорил об успешной карьере в Министерстве иностранных дел. Борис Георгиевич Ванзаров излучал сияние благополучного человека. Свет этот невидимый ни с чем не спутаешь. Ему низко кланяются швейцары и услуживают официанты, городовые на всякий случай отдают честь, а извозчики сдирают втридорога. Свет этот включается при переходе из чина коллежского советника к статскому советнику. Или при удачной женитьбе на дочери тайного советника [15], не меньше. Все это было источником света Бориса Георгиевича. Ну и конечно, ум, который в семье достался целиком ему, а младшему брату перепали жалкие крохи. Ну скажите: пойдёт умный человек, которому светит блестящая академическая карьера, служить в полицию? Вот именно…

– Борис, что тебе нужно? – напомнил недалёкий младший брат, который упорно не замечал сияния, исходившего от старшего. – У меня мало времени.

Борис Георгиевич пригласил Ванзарова в ресторан «Медведь» на Невском проспекте. Он рассчитывал, что доброта откроет дверцу в кладовку благодарности в душе младшего. Ничего подобного. Ванзаров не поддержал светский разговор, сидел с таким видом, будто сбежит в любую минуту.

– Вопрос достаточно тонкий, – начал дипломатический подход Борис Георгиевич.

– Тонкие вопросы скрывают мутные делишки, – ответил Ванзаров и выразительно посмотрел на часы. – Что тебе нужно?

Полицейская прямота ранила Бориса Георгиевича в самое сердце. И потушила свет. Не совсем, конечно. Тихонько тлело.

– Раз у вас в полиции принята такая простота…

– Мы только протоколы писать умеем и водку из графина пьём.

Борис Георгиевич кисло улыбнулся. Если б не нужда – никогда бы не просил об услуге.

– Родион, ты прекрасно знаешь, сколько я для тебя сделал, – начал он отеческим тоном.

Другой младший брат промолчал бы из вежливости. Но не Ванзаров. Известно ведь: ему ума не досталось.

– Будь любезен, перечисли три случая, когда ты для меня что-то сделал.

– Изволь… Когда тебе было десять лет, я повёл тебя на каток на Екатерининском канале. Помнишь? Вот…

– Раз. – Ванзаров загнул палец. – Ещё.

– Ну, знаешь… Много чего было… У тебя неблагодарная память, вспомни сам. – Борис Георгиевич применил приём дипломатических переговоров. – Не о том речь. Ты знаешь, что для карьеры мало талантов и стараний, нужны некие дополнительные факторы.

– Тебе не хватило женитьбы на дочери тайного советника Мертенса, члена Совета Министерства внутренних дел?

Прямолинейность брата была возмутительной. Борис Георгиевич возмутился. Но про себя.

– Родион, чтобы достичь желаемого, надо быть вхожим туда, где решаются судьбы.

– Ты про тюремные камеры? – спросил младший. – Захочешь посидеть – только скажи. Подберём сухую и чистую. Без мышей и клопов.

О, сколько надо терпения, чтобы общаться с полицейским чурбаном.

– Благодарю за приглашение. – Борис Георгиевич владел собой. Всё-таки пригодился опыт переговоров с туземцами. – Мне нужно иное. Не так давно я вступил в Общество любителей бега на коньках, это непросто, но меня рекомендовали. Теперь остался последний шаг…

– Купить коньки?

О небеса, ну почему это чудовище – его младший брат? Ванзаров умел доводить до бешенства лучше супруги Бориса Георгиевича. С виду – сама невинность. Или в самом деле безмозглый идиот?

– Коньки уже куплены, – терпеливо ответил старший. – Мне нужно найти подходы к братству.

Ванзаров позволил паузу, чтобы обдумать: совпадение или…

– Какому братству? – спросил он.

– Не делай вид, что не знаешь. Вы у себя в сыске за такими обстоятельствами всегда следите.

– Конечно, следим. Тебя какое братство интересует?

Тут Борис Георгиевич оглянулся, как настоящий заговорщик, перегнулся через стол и прошипел чуть слышно:

– Братство льда. – И принял самую непринуждённую позу, будто не он это сказал. – Подскажи хоть одного члена. Дальше я сам найду подходы. Поверь, Родион, если бы это не было так важно для карьеры, не стал тебя просить. Помоги, пожалуйста…

За всё доброе, что Борис Георгиевич сделал младшему брату, его следовало бы сдать ротмистру Леонтьеву. Пусть ему расскажет про карьеру. Но ведь это брат, тем более самый умный в семье. Тем более это могло оказаться случайным совпадением. Мало ли о чём болтают в коридорах министерства.

– Откуда ты узнал о братстве?

– Прости, не могу! – Борис Георгиевич развёл руками. – Скажу лишь, что мне по секрету сообщил человек, который рекомендовал меня на каток.

– Почему он не указал тебе члена братства?

– Он сам не знает, ищет туда дорогу. Это всё большой секрет. Даже название братства – большая тайна.

– Что такого в этом братстве? – спросил Ванзаров и поправил ошибку: – Спрашиваю, чтобы свериться с нашими данными.

– У них безграничные возможности. – Борис Георгиевич опять понизил голос, от волнения наверное. – Могут всё. Оказывают любую услугу. Протекцию и так далее. Понимаешь, как это важно для меня.

Ванзаров помнил, что брат спит и видит себя на вершине карьеры министром иностранных дел. Ну или хотя бы товарищем [16] министра.

– За такие услуги обычно требуют плату, – сказал он.

– Не больше, чем они дают своим членам. Ты поможешь?

– Когда арестую и допрошу кого-нибудь из членов братства, дам знать, – сказал Ванзаров и, перечеркнув приличия вместе с родственными отношениями, вышел из ресторана. Не простившись.

Борис Георгиевич был глубоко изумлён таким поведением младшего. Что поделаешь: родственников не выбирают. Иного брата у него не было.

10

26 января 1899 года, вторник. Москва

Иных дел, кроме как встречать гостей, занимать гостей, слушать болтовню гостей, кормить гостей, провожать гостей в сезон смотрин, у хозяйки дома нет. Конечно, в доме, где дочка стала невестой на выданье. А если у невесты приданое, да не абы какое, а одно из лучших в Москве, если принадлежит она к уважаемой фамилии, если хороша собой, то тут, матушка, только держись. Женихи с родителями, свахи с женихами, свахи без женихов, женихи без свах толпами валят. Отказать никому нельзя. В Москве если кто не дальний родственник, то знакомый родственника, или просто знакомый, или сослуживец мужа. У всех, как нарочно, повырастали сыновья-женихи. Откажешь принять – нанесёшь обиду. А порой так хочется.

Сезон сватовства в самом разгаре, пытка продлится до конца февраля и мясопустной недели. Елизавета Петровна так устала, что готова была заколотить дверь. Мало того, виновница её мучений принимала визиты женихов первые дня три, а потом заявила: с неё хватит, они дураки, им нужна не её любовь, а приданое. Прямотой дочери Елизавета Петровна возмутилась, но в душе была согласна: и дураки, и денег желают.

К гостям Наденька больше не выходила. Мать оправдывалась тем, что у дочери недомогание, головная боль, простуда, инфлюэнца и расстройство нервов. Женихов это не смущало, больше невесты их интересовали пункты приданого. Елизавета Петровна мстительно оставляла вопрос без ответа.

Сегодня она расправилась уже с двумя визитёрами. Надеялась немного передохнуть. Однако вошла горничная Лизка, сообщив, что пожаловал новый гость.

– Кто ещё? – спросила Елизавета Петровна, борясь с желанием угостить визитёра дубиной.

– Назвался господином Куртицем, – отвечала Лизка не слишком твёрдо.

– Опять? Ему было отказано. Снова пожаловал?

– Вроде тот, да не тот. – Лизка пребывала в неуверенности. Ещё расплачется, такая тонкая натура.

– Ладно, проси. – Елизавета Петровна в отчаянии махнула рукой.

Вошёл молодой человек крепкого сложения, не слишком высокий и не мелкий, в простом пиджаке и русской рубашке-косоворотке чёрного сукна. Поклонился довольно воспитанно. Елизавета Петровна поняла смущение горничной: гость был похож на брата, даже слишком.

– Иван Фёдорович, кажется? – Она нарочно изобразила ошибку. Что для дамы в её возрасте позволительно. Женихи похожи, как дворняжки.

– Алексей Фёдорович, – ответил он. – Иван мой брат.

Гость мял в руках фуражку-московку, с которой не расстался в прихожей.

С этим господином Елизавета Петровна решила не церемониться.

– Что вам угодно? – спросила она.

Молодой человек насупился, стал разглядывать персидский ковёр, украшавший малую гостиную. Ну так и есть: сейчас признается в большой любви. Не забудет спросить про приданое. Без приданого любви не вспыхнуть. Во всяком случае, у его брата Ивана Фёдоровича это так. Ох уж эти современные деловые юноши.

– Я вас слушаю. – Елизавета Петровна поторопила неизбежное.

Юный Куртиц тяжко вздохнул.

– Сказано, конечно: кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь, – проговорил он глухо.

Елизавета Петровна отметила оригинальное начало предложения руки и сердца.

– Первое соборное послание святого апостола Иоанна я помню, – ответила она. – Что же ещё?

– Помните, что и другое сказано: блудников и прелюбодеев судит Бог! [17]

Цитата апостола Павла была так не к месту, что Елизавета Петровна растерялась. Лишь на мгновение.

– Знание Священного Писания делает вам честь. Какое у вас дело?

Алексей Фёдорович глянул, будто бросал вызов. В нём явно шла борьба, он что-то хотел сказать. Такого жениха Елизавета Петровна ещё не видывала. Неужели так робок, что не может произнести простые слова? По виду не скажешь, крепкая порода.

– Я желаю сказать… Вам сказать… – Он никак не мог решиться. Как вдруг выпалил: – Бог наш есть огнь поядающий! [18]

Он потряс рукой, сжимая фуражку, и выбежал вон, будто его гнали палками.

Хлопнул дверью. Елизавета Петровна нарочно поморгала: уж не привиделось ли? С ума, что ли, сошёл? Брат его был куда занятнее. Хотя в мужья Наденьке не подходят оба. Надо же было повстречаться на катке. Теперь вот с предложениями смеют являться. Несмотря на окончательный отказ. Ох уж столичная наглость.

После такого спектакля Елизавета Петровна решила больше никого не принимать. С неё хватит. Она взяла колокольчик, чтобы вызвать горничную, но Лизка явилась сама, неся на серебряном подносике письмо. Такая проворность не случалась у неё практически никогда.

– От кого? – спросила Елизавета Петровна.

– В прихожей лежало. Наверно, посыльный принёс…

Елизавета Петровна взяла конверт. На лицевой стороне написана её фамилия, марки и почтового штемпеля нет. Она небрежно оторвала боковую сторону, вынула сложенный листок, развернула. Послание краткое:

«Ваша тайна раскрыта. Чтобы избежать позора, выполняйте, что велено».

Далее следовали указания.

Елизавета Петровна прочла дважды и даже трижды. Убедилась, что глаза не обманули. Чего не могло быть, что не могло случиться, обрушилось на неё. Показалось, что взорвалась бомба, ударив взрывной волной и обдав жаром. Как тогда, на полковых манёврах. Она скомкала листок в кулачке, прошептала:

– Негодяй!

Подслушать некому, Лизка давно удалилась.

Чтобы остудить гнев, она подошла к окну. Елизавета Петровна смотрела на белую улицу. У дома на той стороне виднелась фигура в чёрной тужурке. Фигура стояла недвижно, наблюдая за домом. Гость ушёл недалеко.

Холод и сила воли помогли овладеть собой. Елизавета Петровна смогла мыслить разумно. Сделать вид, что ничего не случилось? Невозможно. Если он решился на такое, значит, ни перед чем не остановится. Пожаловаться в полицию? Немыслимо. Только хуже будет.

Что делать? Что ей делать? Что же?

Послышались тихие шаги. Елизавета Петровна спрятал комок за спиной.

– Маменька? – Надежда казалась встревоженной. – Что-то случилось?

Елизавета Петровна отметила: у дочери чуткое сердце.

– Всё хорошо, милая. Утомили твои женихи. – Она улыбнулась.

– А сейчас кто был?

– Пустое. Беспокоиться не о чем. У меня для тебя новость.

Надежда насторожилась:

– Что за новость?

– Не беспокойся, милая, замуж тебя не отдаю.

– И на том спасибо, маменька.

– Я подумала принять приглашение конькобежного общества. Хочу, чтобы ты блистала на их хвалёном катке.

– Чудесно, – ответила Наденька, не выказав ни радости, ни веселья и даже не захлопав в ладоши.

– Будем надеяться на чудо, – сказала Елизавета Петровна, поняла, что чуть не проговорилась, и добавила: – А ты что к конфектам не притрагиваешься? Вазочка нетронутая стоит, Лизка вон одну стянула. И дядя Миша говорит, что больше по кондитерским не путешествуешь.

– Не хочется, маменька… Значит, мы едем в Петербург.

– Да, милая, мы едем в столицу.

– Как скоро?

– Ночным в среду. Прибудем утром в четверг.

11

30 января 1899 года, суббота. Петербург

В субботу в Юсуповом саду играл духовой оркестр. Военные музыканты располагались на дощатом настиле рядом с павильоном, в котором гости катка переодевались перед выходом на лёд. А закончив катание, согревались чаем на веранде. Самовар дымил в окружении чашек, сушек, баранок, пряников и бутербродов.

В полуденный час публики немного: несколько гостей оттачивали исполнение фигур, три пары дам с кавалерами катались для удовольствия, два конькобежца носились по кромке большого пруда на скорость. Посетители были знакомы. Появление нового лица было отмечено.

На лёд выехала барышня в белой шубке. Такое событие могло вызвать обычный вопрос: «Кто это?» Однако катящиеся дамы и господа задавались другим вопросом: «Кто это?!» Именно так, с восклицательным знаком. Не иначе. Удивить мастерством фигурного катания на льду Юсупова пруда трудно. Незнакомке это удалось: она каталась как настоящий фигурист, то есть натурально в мужском стиле. Только не могла высоко поднимать ногу при поворотах. Юбка и приличия не позволяли. В остальном её исполнение «двукратной тройки», «выкрюка», «параграфа» и «восьмёрки с двумя петлями» [19] было на высшем уровне. Будто исполняла программу произвольного катания на три минуты.

Дамы требовали от кавалеров ответа – «Кто это?», юноши прекратили тренировки, и даже бегуны притормозили. Все следили за дивным явлением. Она же, не обращая внимания, кружилась, кружилась, кружилась.

Из павильона выскочил молодой человек в измайловке и венгерке [20], разогнался и поехал напрямик. Оказавшись в середине пруда, он сделал несколько виражей голландским шагом, показывая достоинства фигуры. Как павлин распускает хвост перед скромной цесаркой. Старания барышня заметила, кататься не перестала. Выбив фонтан снега, юноша затормозил около неё. Некоторая бесцеремонность прощалась тем, что на катке чужих нет, все знакомы.

– Надежда Ивановна, рад вас видеть в Петербурге! – Он отвесил игривый поклон.

Барышня приняла фотографическую позу: правый конёк впереди, левый отведён назад, спина прямая, руки скрещены за спиной. Для общения не располагающая, скорее надменная.

– А, это вы, – сказала она малоприветливо. – Вы, кажется… Эм-м…

Молодой человек поправил измайловку.

– Вечное проклятие близнецов: опять перепутали с братом Алёшкой. – В тоне его слышалась весёлость, будто участвует в игре. – Я Иван Фёдорович. Приветствую вас на катке Юсупова сада! Фейерверк к вашему прибытию не успел приготовить, но гром оваций при мне: гип-гип-ура! Ура! Ура!

Троекратный возглас сопроводил взмах руки. Левой он держал сигару. Теперь дамы мучились более сложным вопросом: «Как это он запросто общается с новенькой? Собирается сделать предложение? Или уже помолвлены?»

– Что вам угодно? – ответила Надежда Ивановна.

Иван хмыкнул.

– Всего лишь выразил искреннюю радость, увидев вас в столице. В этом нет ничего дурного. Надеюсь, ваш кучер с кнутом остался в Москве? Незабываемая была встреча и впечатления, даже шапку потерял. Позвольте теперь предложить вам руку, – сказал он и сделал то, что предлагал.

– Зачем мне ваша рука?

Вопрос был задан столь серьёзным тоном, что Иван растерялся:

– Прошу прощения. Позвольте пригласить на совместное катание.

– Не могу без дозволения маменьки.

– Мы на людях, не позволю ничего за рамками приличий. Всего лишь тур совместного катания.

– Я не катаюсь совместно.

– Ну так пробуйте! Чудесный день, чудесный лёд. Зачем упускать такое счастливое стечение обстоятельств? Надежда Ивановна, соглашайтесь. Это катание загладит мою сердечную рану, которую нанесла ваша маменька своим отказом. Про кучера не говорю. Будьте милосердны к отвергнутому рыцарю. Всего лишь пару кругов!

Мадемуазель ещё колебалась:

– Если только один…

– Как прикажете! Буду счастлив проехать с вами по Юсупову пруду. Так сказать, большим променадом. Обещаю не объясняться в любви и не просить более вашу руку с сердцем. Обещаю вести себя исключительно смирно.

Ручка в тёплой вязаной перчатке коснулась сгиба его локтя, показав, что Надежда Ивановна согласилась исключительно из вежливости. А не по иной причине.

Они поехали. Зажав в зубах сигару, как пристало столичному щёголю, Иван заложил левую руку за спину, кивал знакомым. Надежда Ивановна осматривала заснеженные берега пруда, дворец князей Юсуповых, видневшийся между деревьями, и Большую Садовую улицу за решёткой.

Совместное катание с кавалером было скучным. Без фигурных движений Надежда Ивановна стала замерзать и уже хотела поблагодарить за доставленное удовольствие, как вдруг кавалер споткнулся и толкнул её. Вернее, повалился на неё. Не ожидая такой выходки, Надежда Ивановна невольно приняла на себя тяжесть мужчины.

– Как вы посмели! – проговорила она и тут заметила, что кавалер не позволил себе дерзости, он не держится на ногах, размяк и сползает, свесив руки. Будто заснул на ходу.

– Что с вами, Иван Фёдорович?

Иван пал на колени, свалился мешком на лёд, странно дёрнул головой, раскидал судорожно руки, по ногам пробежала дрожь.

– Иван Фёдорович…

Молодой человек лежал неподвижно, вытаращив глаза и раскрыв рот.

Сжав кулачки, Надежда Ивановна пробормотала:

– Помогите…

Происшествие заметили, катающиеся дамы и господа остановились.

– Помогите же, господа…

Не слышат, не видят, не понимают. Только пальцем показывают.

И Надежда Ивановна закричала что было сил:

– Помогите!

Крик разлетелся по Юсупову саду, спугнув замёрзших птиц.

Фигура 2

31 января 1899 года, воскресенье

Перетяжка

Перетяжкой следовало бы назвать собственно движение, сопровождающее перемену направления пути конька, но этот термин упрочился за самой фигурой, получающейся при этом: линия её напоминает латинскую букву S.

Панин Н. А. Руководство к изучению катания на коньках. СПб., 1898

12

Домашний питомец завёлся почти месяц назад. Занял единственный диван в квартире, на котором Ванзаров проводил редкие минуты отдыха за чтением. Забрал домашний халат Ванзарова, потёртый, кое-где в дырках, но родной, как кожа. Влез в домашние тапки Ванзарова и занял собой всё пространство небольшой квартирки на третьем этаже доходного дома по Большой Садовой улице. Выгнать его было не под силу.

Надо сказать, что Ванзаров сам накликал беду. То есть позвал, пригласил под свой кров, открыл двери и так далее. Чего с нечистой силой делать не следует. Ошибку он совершил по доброте душевной. В начале января питомец был так несчастен, оказался в такой безвыходной ситуации, что нельзя было не проявить жалость. За что пришлось расплачиваться.

Питомец выглядел упитанным молодым человеком, которому не стукнуло тридцати. Он знал в совершенстве пять языков, не считая латыни и древнегреческого. Имея плотную фигуру, если не сказать полноватую, не слишком высокий рост и повадки увальня, питомец умел производить впечатление милого домашнего пёсика, которого так и хочется приласкать.

На эту приманку барышни так и клевали. Одна проглотила наживку целиком. То есть вышла за него замуж. И тут поняла, с какой катастрофой придётся мучиться до гробовой доски: милейший супруг обладал полной безалаберностью, ломал и бил всё вокруг, не умел зарабатывать, чтобы содержать семью, а то, что попадало ему в руки, тут же исчезало непонятно куда. Зато он блестяще рассуждал на темы греческой философии и сыпал латинскими цитатами. Как положено выпускнику Петербургского университета. Где учился вместе с Ванзаровым.

Старинный друг имел цветастую фамилию Тухов-Юшечкин, но отзывался на студенческую кличку: Тухля. Что отвечало его талантам: виртуозному безделью и мастерскому ничегонеделанию. Выдержав пять лет семейного счастья, в конце декабря прошлого года жена Юлия указала Тухле на дверь. Желая доказать супруге, что он на что-то способен, Тухля так удачно вложил в ценные бумаги остаток своего наследства, что остался без копейки и без дома [21]. Ему предстояло уйти к бродягам, что грелись у костров на улицах.

Допустить окончательное падение друга Ванзаров не мог. Пригласил пожить. Недолго, пока Тухля не найдёт себе место хоть с каким-то жалованьем. Что было роковой ошибкой. Искать службу Тухля не думал. Зато недурно устроился в квартире Ванзарова. Носил его одежду, ел за его счёт и вообще ни в чём себе не отказывал. От безделья Тухля докатился до того, что выкопал из книжного шкафа Ванзарова «Метаморфозы» и принялся читать на диване. Сочинение Овидия полезно юноше, чтобы познать коварство женщин, но не мужу, изгнанному женой.

В это утро Тухля занимался важным делом: закутавшись в халат Ванзарова, оккупировал диван, разглядывал потолок и вздыхал. Хозяин дома понял, что воскресенье загублено. Выходной день, на который чудом не нашлось дел по сыску, нельзя провести в покое с книгой, придётся куда-то сбежать. Только вот куда? Поехать к Лебедеву? Гениальный криминалист не признаёт выходных, наверняка занят химическими опытами. Или опытами над актрисками. Что, в сущности, одно и то же. Поехать к брату Борису? Он душу вынет намёками. Как назло, в воскресенье Императорская публичная библиотека, островок спасения и тишины, закрыта. Деваться некуда.

Ванзаров глянул на тело, возлежащее на диване, размышляя, как бы отделаться от него так, чтобы не мучиться совестью. Под лёд, что ли, спустить?

– Ах, Пухля, – изрёк страдалец в чужом халате.

– Не называй меня так, – в бессчётный раз потребовал Ванзаров. Студенческую кличку поминал только драгоценный друг. Никто из старых приятелей не рискнул бы обращаться к чиновнику сыска подобным образом.

– Хорошо, Пухля, – последовал новый вздох. – Знаешь, о чём я мечтаю?

– Найти место с жалованьем и заслужить прощение жены.

– Nolens volens [22], конечно. Я бы хотел попасть на каток…

– Выбирай из пяти постоянных и пяти новых, – ответил Ванзаров.

В этом сезоне в столице открыли катки на Лиговских прудах, на прудах сада «Вена», на Обводном канале против Казачьего плаца, на Фонтанке у Симеоновского и Измайловского мостов. Кататься на коньках по замёрзшим каналам, рекам или Неве по своему усмотрению никому бы в голову не пришло: речная полиция с нарушителями не церемонилась. И штрафы приличные.

– Только коньки не забудь надеть.

– При чём тут коньки, – мечтательно произнёс Тухля. – Хотя, знаешь, я основательно изучил этот вопрос. Вот, например, пара простых коньков ещё недавно стоила 5–6 рублей, а сейчас отдают за полтора рубля. А коньки, приделанные к сапогам, раньше стоили 14–15 рублей, а нынче уже десять. Хотя, как уверяют, лучше надёжных «Галифаксов» ничего быть не может.

– Денег нет, – ответил Ванзаров безжалостно.

– Да это и неважно, – продолжил Тухля, сменив лежачую позу на сидячую. – Мне нужно попасть на каток Юсупова сада.

– Невозможно, – последовал бессердечный ответ.

– Ну почему, Пухля?

– Причина известна.

Конечно, попасть на каток Общества любителей бега на коньках – большая проблема. Билет на сезон стоил дороговато, но подъёмно: 8 рублей 10 копеек для мужчин и 7 рублей 10 копеек для дам, за детей платили по 6 рублей 10 копеек. Загвоздка в другом: оплатить билет позволялось только по рекомендации члена общества. То есть надо быть лично знакомым, иметь репутацию и состояние. Чего у Тухли не имелось. Как и у Ванзарова.

– Может быть, ты… – начал коварный друг.

– Даже не думай, – отрезал Ванзаров, прекрасно зная, куда ведут уговоры.

– Но почему? Ты служишь в полиции и мог бы как-нибудь… – Тухля изобразил ладошкой вихлястое движение лосося на нересте. Довольно упитанного лосося.

– Что бы я мог? Прийти с обыском на каток? Арестовать кого-то из конькобежцев? Вызвать на допрос председателя общества?

– Nil mortalibus ardui est [23], – ответил Тухля.

– Вот и возьмись.

– Ах, Пухля. – Печальный друг восстал с дивана и, шлёпая ванзаровскими тапочками, прошествовал к окну.

Императору Наполеону открывались поля Бородино или Ватерлоо, а перед Тухлей белел Юсупов сад. Окна квартиры Ванзарова выходили как раз на каток. Из тёплого дома можно наблюдать за катанием, иллюминацией, и даже звуки оркестра порой долетали.

– Мне надо туда, – сказал Тухля, прожигая взглядом морозный рисунок на стекле.

– Умеешь кататься?

– При чём эти пустяки… Тут вопрос жизни и смерти.

Чего следовало ожидать. Вопрос «жизни и смерти» возникал регулярно: вдобавок к прочим достоинствам Тухля имел слабость влюбляться. Платонически, в прекрасный образ. Зато постоянно и в любую милую барышню. С чем жена Юлия так и не смогла смириться.

– Ты женатый человек, – напомнил бессердечный друг.

Тухля оглянулся, бросив взгляд, полный печали:

– Сердцу не прикажешь… Она невероятная, удивительная, прекрасная.

Все барышни, которым повезло попасться на глаза Тухли, были именно такими. Ванзаров спросил, кто она. Тухля сознался: не знает. Стоя у решётки сада и наблюдая за праздничной ёлкой и чужим счастьем, он заметил девушку, которая каталась в одиночестве. Сердце его было сражено наповал. Горе заключалось в том, что с 6 января не видел её на катке. Сколько ни торчал у садовой решётки.

– Вчера заметил её снова… Мельком, случайно. Даже не вполне уверен, что это она… Издалека разглядел белую шубку… Мне надо увидеть её опять любой ценой, – закончил он признание разбитого сердца.

На катке Тухля имел шанс добавить к разбитому сердцу разбитые лоб, колени, локти и вообще всё, что можно разбить. Призывы к разуму бесполезны: разум Тухли не подавал признаков жизни.

Ванзаров подошёл к окну. Зимний сад был красив строгой белизной и пустотой. Каток открывался в десять утра.

– Посмотри, Пухля, на льду кто-то изобразил вензель. – Тухля упёрся лбом в стекло. – Какое искусство писать коньками… Я бы написал её имя… Если бы знал его… Не могу разобрать написанное, вроде «Ж» или «Щ»?

– На льду совмещено «М» с «I» десятичным [24], – ответил Ванзаров.

Маэстро коньков, который расписался на льду, не рассчитывал на его окно: с такого угла вензель читался с трудом.

– Редкое имя начинается с «I» десятичного. Кроме Iегова – не припомню.

– Сколько угодно: Iоанн, Iаков, Iона.

– И ни одного женского. Разве Iоланта… Вдруг её так зовут? Что же делать? Как попасть на каток? – заныл Тухля.

Треснуть бы его по затылку. От этого мозги Тухли в порядок не придут. Ванзаров вспомнил: надо идти в лавку. Друг не оставлял запасам еды ни единого шанса.

Тренькнул дверной колокольчик. Ранний гость – нежданный гость.

Ванзаров пошёл открывать. В клубах морозного пара козырнул городовой 3-го участка Казанской части Барашкин, хорошо знакомый. Пожелав здравия, городовой доложил, что Ванзарова срочно требует начальник сыска. Сыск находился в полицейском доме Казанской части на третьем этаже, участок – на первом. Городовых частенько использовали курьерами.

– Шереметьевский у себя? – спросил Ванзаров.

– Так точно. Присутствует лично.

Новость удивительная: чтобы господин статский советник в воскресный день пожаловал на службу? Да не бывало такого в истории сыскной полиции.

– Что случилось?

– Не могу знать.

– Происшествие по участку или в городе?

– Вроде бы нет… Приказано поторопить и сопроводить вас, господин Ванзаров.

Что может быть лучше, чем отправиться на службу в выходной день? Не с чем сравнить такое счастье. Пожалуй, только помахать Тухле, когда он съедет с квартиры.

13

Гостиница Василия Андреева на Большой Садовой улице относилась ко 2-му разряду. То есть служила пристанищем для гостей не слишком взыскательных, которым важнее сэкономить, чем получить столичный шик. Номера были простые, но чистые, можно заказать в номер самовар с закусками или обед с кухни. За проживание дольше месяца давали такую скидку, что выгоднее оставаться в номере, чем снимать квартиру в доходном доме.

За место горничной Таня держалась. Как не держаться, когда мечта исполнилась. Служить в гостинице лучше, чем прислугой в семье. Усвоила на горьком опыте. Скажем, сговорится на жалованье 12 рублей в месяц, честно трудится, жалованье не платят под любым предлогом. Она просит расчёт, а ей выдают рубль: дескать, скажи спасибо и на этом, ещё должна. Там украла, тут сдачу не отдала, и вообще не за что платить. А Таня за себя трудилась, за кухарку и уборку делала. Такая неблагодарность.

С одного места уйдёшь – другое сыщешь не сразу без рекомендательных писем. Надо давать объявление в газету: «Одной прислуги желаю получить место». Их там множество на странице пропечатано. За это ещё рубль отдай. Наконец пригласят, приходишь в новый дом, а там опять упрёки и обман. На Рождество подарков не дождёшься. Недаром в столице множество прислуги после зимних праздников меняет место. Долго не служат: месяца три, от силы – пять. Тяжко и голодно быть прислугой. А в гостинице хорошо: жалованье платят аккуратно, да ещё постояльцы на чай подкинут.

Послушно став на четыре дня больной, Таня пришла к владельцу просить прощения. Хозяин простил, взял немного, Тане не жалко. С неё не убудет. Чего жалеть, дело привычное.

В комнате прислуги она надела форменное платье с белым фартуком, нацепила коронку в волосы, поднялась на этаж, повстречала Лидку, занятую уборкой коридора. Горничные по-свойски обнялись.

– Ну как, подруга, жива? – спросила Лидка.

– Что нам будет, – ответила Таня.

– Выглядишь цветочком майским, будто и не хворала.

– Да ну тебя, еле ноги переставляю.

– А по тебе и не скажешь, краля… Ладно, что уж, мы понимаем-с. – Лидка подмигнула, намекая, какая болезнь одолела: сердечная, какая ещё девок мучит.

– До сих пор в груди заложено. – Таня с усилием кашлянула.

– Он-то что? – Подруга мотнула головой к потолку, где на последнем этаже находились помещения хозяина. – Не шибко серчал?

Таня улыбнулась.

– Как всегда, простил, – и оправила фартук.

– Ладно… Нам не привыкать.

– Это верно… Что у нас?

Лидка сообщила новости. В лучший номер на этаже, пятый, въехала московская генеральша с дочерью. В третьем поселился симпатичный молодой человек, да вот со вчерашнего не возвращался, загулял, видать. В четвёртом тоже жилец новый из Москвы, на вид скромный, тихий. А так все слава богу.

– Что генеральша у нас забыла? – спросила Танька, исполняя священную обязанность прислуги: посплетничать.

– Сама в толк не возьму. Им бы в «Англии» или «Эрмитаже», а они к нам вселились. Так с виду скромные, без гонора.

– Спасибо, подруга, с меня причитается, как жалованье выплатят.

– Чего уж там, в четверг и пятницу за тебя Симка помогла, с ней и сочтись, – Лидка ткнула в бок.

– Значит, Симка выручала? – спросила Таня, забирая метёлку. – Свезло мне.

Она вымела ковровую дорожку потёрто-красного цвета, обмахнула тряпкой пальму, что скучала в кадке в углу, стала протирать подоконник. Не сразу заглянула в окно. Как заглянула, так и замерла. Глаза не обманывали: знак появился. Во всей красе. Прямо на людях. Вот это сила… Чего теперь ждать?

Кто-то тронул за плечо. Таня вздрогнула.

– Ты чего? – спросила Лидка. – Нездоровится – так иди домой, я управлюсь.

– Нет… Нет… Ничего, – отвечала Таня. Об этом даже подруга не должна знать.

Будто догадавшись, Лидка глянула в окно, ничего не поняла.

– Мороз-то какой, – сказала она.

– Зима злится.

– Танюш, сбегаю к своему? – Лидка шаловливо толкнула её плечиком.

– Сбегай… Я сама управлюсь…

– Вот спасибо, удружила… К часу подай генеральше закуски с морсом. Заказано.

– Не забуду, не беспокойся.

Лидка обняла подругу, сорвала фартук, убежала.

Таня так и стояла с метёлкой, глядя в окно, думая: «Какая же у них силища. Всё могут, всё им подвластно. Что потребуют в оплату?»

14

Леонид Алексеевич не знал, что и подумать. Начальник сыска прилагал изрядные усилия, наводя нужные связи и знакомства, чтобы быть в курсе всего, что творится в полицейской службе. Однако сегодня утром начальник сыска оплошал. Ни свет ни заря телефонный аппарат, установленный в его квартире, взорвался громом колокольчиков. Телефонировало важное лицо. Телефонировало лично. От него потребовали, нет – хуже: попросили исправить жуткую неправдивость, которую учинили над уважаемым человеком.

Это не самое странное. Странно другое. Во-первых, Шереметьевский, зная важных и влиятельных персон столицы, никогда не слышал имени обиженного. А во‐вторых, за него просило столь высокое лицо, что…

В общем, называть его не следовало. Лицо не из Департамента полиции, куда выше: с вершин МВД. Лицо, которое ранее никогда не обращалось напрямик к начальнику сыска. Шереметьевский решил, что услуга ему зачтётся. И со всех ног бросился на Офицерскую улицу.

Он не успел разузнать о визитёре, как в его кабинет без стука вошёл высокий господин мрачного вида, который повёл себя как хозяин. Он представился. Шереметьевский не поверил своим ушам: визитёр оказался владельцем магазинов, торгующих принадлежностями для спорта. И у него такие знакомства? Ну и ну…

О своей беде гость рассказал прямо и жёстко. Не успел закончить, а Леонид Алексеевич уже знал, кто справится: нужен Ванзаров.

С этим субъектом Шереметьевский мучился все четыре года, что занимал место начальника сыска. Хуже Ванзарова нет никого: дерзкий, режет напрямик, высказывает своё мнение, не почитает начальника, с бумагами вечно беспорядок. Да ещё наглый взгляд голубых глаз.

В Ванзарове Леонида Алексеевича раздражало всё: и крепкая медвежья фигура, и соломенный вихор, непокорно падающий на лоб, и особенно усы воронёного отлива. Барышни, конечно, замирали от смазливости физиономии. Шереметьевскому хотелось выдрать вихор с усами. Недавно так хорошо было: Ванзаров без усов, коротко стриженный, выглядел как сбежавший арестант. Ещё шрамы на темечке и лбу [25]. Теперь не то: волосы отросли, шрамы скрылись, усы торчат.

Весь январь чиновник Ванзаров вёл себя смирно. Будто пересмотрел своё поведение, стал как прочие чиновники сыска: покорные, послушные, обходительные, сдержанные на язык, услужливые. Словно перестал быть занозой в сердце, гадким выскочкой, шилом в мозгу начальника. Выгнать бы пинком под зад. Да только без него не обойтись: у Ванзарова не было нераскрытых дел. Вот пусть расхлёбывает.

За Ванзаровым был послан городовой. Он явился, нацепив скромный вид. Шереметьевский подозревал, что под маской затаился прежний бунтарь и наглец.

– Вот, Фёдор Павлович, позвольте вам представить: чиновник Ванзаров, – сказал Леонид Алексеевич, делая рукой движение, как конферансье, который представляет фокусника.

Ванзаров отдал официальный поклон. Ох, подлец, ох, жулик…

– Ему можно сообщить все обстоятельства.

Развалившись на стуле, высокий господин окинул взглядом, не предвещавшим ничего хорошего.

– А получше нет? – спросил он.

Шереметьевский вынужден был произнести то, что язык отказывался выговорить: это лучший чиновник сыска.

Изображая скромность, Ванзаров сделал мгновенный портрет – одно из тайных орудий, которыми владел. Наряду с главным оружием – психологикой, которая предсказывала поведение человека по чертам характера. А также логикой Сократа, маевтикой и умением прогуливаться в мыслительных дебрях.

Мгновенный портрет сообщил: господину за сорок, выглядит моложе своего возраста, хорошо развит физически, занимается спортом, привык распоряжаться, состоятельный, скорее всего торговец, следит за модой, но не денди, о чём говорят простые короткие усы; любит радости жизни, взрослые дети, домашних животных не держит, вдовец.

– Ну что ж, пусть этот…

Леонид Алексеевич опять осквернил язык похвалами Ванзарову.

– Будьте любезны повторить то, что рассказали мне, – закончил он.

Куртиц громогласно прочистил горло:

– Дело проще некуда. Моего сына убили, убили публично, можно сказать на виду у всех. А ваш идиот пристав посчитал смертью от естественных причин. Только подумайте!

Ванзаров позволил себе немой вопрос. Как подобает послушному чиновнику.

– Пристав 4-го участка Спасской части, возможно, ошибся, – вслух ответил Шереметьевский.

– Не «возможно, ошибся», а совершил гнусное преступление! – заявил Куртиц. – Его надо предать суду. Или отдать в дом умалишённых как идиота.

Крепким выражениям Шереметьевский лишь смиренно улыбнулся. И метнул Ванзарову немой приказ: «Да начинайте же!»

– В вашего сына стреляли?

– Ещё не хватало!

– Ударили ножом?

– Кто бы посмел…

– Прошу прощения, как публично был убит ваш сын?

Куртиц издал звук умирающего зверя:

– Катался на катке, упал замертво.

– На каком катке?

– На нашем! – рявкнул Куртиц, будто полиции должно быть известно. – Каток Общества любителей бега на коньках…

– Почему решили, что вашего сына убили?

– Молодой, здоровый, крепкий юноша, спортсмен-конькобежец, который выступает в фигурном катании на коньках, вдруг падает мёртвым. Что можно подумать?

– Внезапная смерть без видимых причин, к сожалению, случается.

– Только не мой сын.

– Что написал в заключении участковый доктор?

Куртиц шмякнул кулаком по столу так, что бронзовая чернильница подскочила. Шереметьевский счёл пустяком: нервничает обиженный господин.

– Участковый доктор идиот! – заявил Куртиц. – Лыка не вязал.

Порыв гнева добавил в мгновенный портрет деталь: господин не умеет себя сдерживать, не владеет нервами, позволяет бесконтрольные всплески эмоций.

– Необходимо подробно расспросить вас о сыне.

Куртиц вытащил карманные часы.

– У меня мало времени, слишком долго ждал вас, Ванзаров. Спешу на вокзал, надо встретить важного гостя. Часа через три, нет – четыре приезжайте ко мне. – Он назвал дом на Вознесенском проспекте. – Прежде осмотрите тело моего сына как следует… Послал к вам на квартиру посыльного…

– Зачем? – спросил Ванзаров, зная, что адрес сдал Шереметьевский.

– Вручить гостевой билет нашего общества. Без него на каток не пустят.

Ванзаров не стал огорчать нервного господина тем, что полиция может войти на любой каток. Даже знаменитого общества. Если полиции будет надо. Ну а билет… Редкий случай, когда Тухле повезло. Сбудется его мечта.

Не прощаясь, Куртиц вышел из кабинета.

С видимым облегчением Леонид Алексеевич плюхнулся на своё кресло, в которое не смел присесть при госте. Так и стоял гостеприимно.

– Родион Георгиевич, вам ясно, с кем придётся иметь дело? – спросил он крайне любезно.

– Безусловно, – ответил Ванзаров. – Торговец?

– Да, владеет магазинами спортивных товаров «Куртиц и сыновья», – ответил Шереметьевский, не понимая, как Ванзаров узнал. – Бывали у него в магазине?

– Никогда. – Ванзаров в самом деле не слышал о такой фирме.

Шереметьевский не стал унижаться, прося раскрыть фокус. Ещё чего не хватало! Отдал приказ: разобраться и выяснить. Приставу 4-го Спасского участка телефонирует лично, приведёт в чувство: к сожалению, он действительно идиот. Точнее – пройдоха. Ванзарову остаётся сущая мелочь: найти убийцу. А лучше подтвердить естественную смерть.

Трёх дней должно быть достаточно.

15

Тухле не хватало фантазии. Вернее, ему не хватало денег и положения. Любые идеи, которые приходили на ум, заканчивались на капитале или чинах. Без них на каток не попасть. В горячности он надумал упасть в ноги к жене. Такой поступок выглядел недостойным: просить помощи у брошенной женщины, чтобы обрести счастье с другой. Так римляне не поступают. Юлий Цезарь его осудит.

Бродя по квартире в халате, Тухля то и дело поглядывал в окно. Каток будто дразнил: ну как, сможешь? Или кишка тонка…

Тухля не отвечал наглому льду. В его голове разгорались картины, знакомые каждому ребёнку: вот он находит клад золота, вот захватывает корабль, полный драгоценностей, вот получает в банке миллионное наследство, вот становится королём…

Сладкие грёзы разрушил дверной колокольчик. Наверняка Ванзаров вернулся, ленится открыть своим ключом. Делая большую любезность другу, Тухля прошлёпал к двери.

– Сам не мог, что ли, – начал он, распахивая створку.

За порогом оказался человек в тёплой тужурке, замотанный шарфом так, что виднелись одни глаза.

– Здесь проживает господин Ванзаров? – спросил он гнусавым голосом.

– Здесь, – ответил Тухля. – Только сейчас его нет, он на службе.

– Ему пригласительный билет. – Замотанный протянул плотный конверт. – Передай, любезный, не забудь. Сам будь здоров…

– Спасибо, – невольно ответил Тухля.

Посыльный скрылся по лестнице. Тухля закрыл дверь. И тут понял, что его приняли за слугу. Его… самого Тухова-Юшечкина… Андрея Юрьевича… Знатока Овидия и Цицерона… Мудрейшего и прекрасного… Какая дерзость!

Тухля собрался догнать и объяснить ошибку, но в халате и тапочках бегать по морозу не слишком достойно. Если ты не любовник, который спасается от разъярённого мужа. Такие шалости Тухля не пробовал. Он погрозил кулаком окну. И стал изучать конверт.

Это куда же Ванзарова приглашают?

Соблазн был слишком велик, а клапан не заклеен. Тухля засунул пальцы и вытянул… вытянул… вытянул…

Он не мог поверить, что держит в руках… Нет, не может быть…

Ванзарову прислали гостевой билет на каток Юсупова сада. На обложке красовался типографский заголовок Общества любителей бега на коньках, а под ним на свободной линии чернилами было выведено имя владельца: «Г-н Ванзаров Р. Г.».

Какая подлость! Так обмануть друга! Оказывается, Пухля втайне шустрил, юлил и хлопотал, чтобы попасть на каток. И добился успеха. Сам же скрывал от друга, врал в лицо! Вот и верь после этого полиции. Удар в самое сердце.

Нельзя простить такое предательство святой дружбы.

Смяв конверт, Тухля сунул его в карман халата. Тут же сбросил халат с плеч, на манер Цезаря, который срывал пурпурный плащ в гневе, когда римский сенат доводил его до печёнок. В чём Ванзаров преуспел не меньше сената.

Тухля был непреклонен: он, конечно, не Цезарь, но предавший дружбу ещё горько пожалеет… Как говорят римляне в таком случае: factum est factum! [26] Ну, или что-то подобное говорят. У них на всё поговорки имеются.

16

Поговаривали, что господин Достоевский поместил в полицейском доме на углу Большой Садовой и Большой Подьяческой улиц место службы известного Порфирия Петровича. Туда к нему являлся небезызвестный Родион Раскольников. Кроме этого сомнительного факта полицейский дом имел пожарную каланчу, с которой обозревалась вся округа, чтобы не пропустить дымок пожара, и вывешивались сигнальные знаки наводнения, тумана и штормового ветра. Под самой каланчой находились служебные помещения Спасской части, 4-й полицейский участок и конюшни, в которых полицейские пролётки соседствовали с пожарной водовозкой. Соседний дом держался за полицейский перекинутой аркой, как дама цепляется за локоть кавалера.

Около арки пара городовых была занята службой. То есть обсуждали нечто такое тревожное, что не заметили, как рядом с ними оказался господин в тёплом пальто и шапке фасона «Рафаэль». Вопросы моды городовых беспокоили мало, а вот прозевать господина не следовало. Опомнившись, они отдали честь удалявшейся спине.

Ванзаров не одолел половины двора, как дверь участка вылетела и со страшным треском шарахнула о стену, а в дверном проёме возникла высокая фигура в модном пальто светлого драпа, распахнутом до пиджака и жилетки, с цветастым галстуком и заколкой. Фигура сжимала жёлтый походный саквояж, а на роскошной седеющей шевелюре несла шляпу мягкого фетра, презирающую мороз. Завершала незабываемый облик никарагуанская сигарилья, от смрада которой разлетались воробьи, мальчишки и беременные женщины.

Кто видел великого криминалиста в гневе, запоминал этот день навсегда, а некоторые отмечали в календаре красным кружочком. Аполлон Григорьевич Лебедев, кто же ещё, как не он, позволял себе немыслимую дерзость: дураков называть в лицо дураками, а дураков упёртых охлаждать броском в ближайшую петербургскую речку или канал, благо таких поблизости множество. Что случилось с одним неумным приставом. Ужасная репутация Лебедева помогала ему не тратить времени на убеждения. Хватало движения бровей, чтобы полицейские всех чинов соглашались с его заключением. Опыт и талант Лебедева не допускали ошибок.

Судя по клубам дыма, Аполлон Григорьевич находился в той степени ярости, в какой бык гоняется за тореадором.

– Безмозглый идиот! – заявил он, подходя.

Приветствие Ванзаров не принял на свой счёт. Имелись кандидаты достойнее. Например, Шереметьевский, который рискнул вызвать великого криминалиста в участок. Обычно начальник сыска поручал это своим подчинённым. Никто, кроме него, на такую дерзость в воскресенье не решится.

– Доброе утро, Аполлон Григорьевич, – сказал Ванзаров миролюбиво.

– А! И вас втянули в этот цирк! – гаркнул Лебедев, размахивая сигарой. – Отчего бы не поставить на уши всю полицию!

На таком взводе он мог наговорить лишнего. Даже лучшему другу. Следовало соблюдать осторожность. Ванзаров не боялся, что в порыве гнева может оказаться в Фонтанке. Побороть чиновника сыска никто не смог. Он слишком уважал Лебедева, чтобы дразнить его.

– Что случилось?

– А вы будто не знаете! – Лебедев выпустил облако дыма. Пролетавший голубь упал бы замертво. Если бы пролетел, конечно. – Чудовищная глупость! Безграмотность! Гнать в шею за такое заключение! Надо быть слепым и безмозглым! Патентованный идиот! А ваш начальник просит сделать вскрытие и найти причину. Тоже редкостный идиот!

С этими словами Аполлон Григорьевич махнул рукой, будто разгонял стайку идиотов, и отправил сигарилью в сугроб. Издав звук голодного буйвола, он прошествовал мимо. Останавливать криминалиста так же бесполезно, как вставать на пути паровоза.

Ванзаров вошёл в приёмное отделение участка. Последствия визита Лебедева были заметны. Пристав Коялович утирал багровое лицо платком, участковый доктор Филинов жадно пил из графина. Завидев Ванзарова, пристав скривился, будто ему в спину вонзили шип, заявил, что сыскная полиция может делать что угодно, участок в полном распоряжении, он лично умывает руки. Сунул взмокший платок в карман сюртука [27] и удалился. Доктор Филинов последовал за ним нетвёрдой походкой, прижимая графин к груди.

Из-за стола дежурного поднялся молодой человек в полицейском кафтане с погонами поручика, подошёл, отдал честь.

– Приветствую, господин Ванзаров, – сказал он напряжённым голосом, будто волновался перед важной персоной.

Чистое лицо с аккуратными усиками, ясный взгляд и шелковистая, чуть длинноватая причёска говорили, что юноша поступил на полицейскую службу недавно. Ещё не избавился от романтических иллюзий. Числится помощником пристава. Ванзаров невольно вспомнил себя пять лет назад. Он слышал, что юношу ругали так, как обычно ругают новичка, не привыкшего к неписаным правилам полицейского участка. Но это пройдёт.

– Рад видеть, господин Бранд, – сказал Ванзаров дружелюбно. – Вам поручено передать дело мне?

– Так точно. – Бранд протянул тонкую папку мутно-синего цвета. Будто пустую.

Ванзаров раскрыл. Внутри оказался одинокий листок с грифом участка, заполненный шатким почерком доктора. Заключение было кратким: смерть от естественной причины.

– Это всё? – спросил он, возвращая папку.

– Так точно… Господин Ванзаров, позвольте дать пояснения?

Поручику было позволено, он продолжил с видимым азартом:

– Странная история, господин Ванзаров. Вчера господин пристав сделал то, что ему было указано, а сегодня перевернулось с ног на голову: мы стали виноваты.

– Кто попросил доктора написать ложное заключение?

– Ну почему же ложное. Не ложное…

– То, что в деле.

– Не просил, буквально приказал. – Бранд понизил голос и оглянулся. – Господин Куртиц, отец погибшего. Как только прибыл на каток, глянул на тело и говорит: «Пишите, что умер сам». Пристав предложил вскрытие сделать, он и слушать не пожелал. С таким господином не поспоришь.

– Как полагаете, что случилось?

Бранд замялся.

– Говорите откровенно, пристав не узнает, – подбодрил Ванзаров.

– Слушаюсь. Полагаю, это не естественная смерть.

– Какие факты?

– Не силён в судебной медицине… Мне кажется… Я бы сказал… – Поручик наконец решился и выпалил: – Это отравление.

– Доказательства?

– Лицо у него будто судорогой сведено, глазные яблоки навыкате, зрачки расширены и ещё… Запах тяжёлый, кислым воняет…

У юноши цепкий глаз.

– Вы прибыли на место происшествия?

– Сопровождал пристава, – уточнил Бранд.

Ванзаров попросил описать, что происходило. И добавил:

– Смените официальный тон, Сергей Николаевич, мы не на приёме в министерстве.

– Слушаюсь! – ответил Бранд и смутился: – Простите, Родион Георгиевич… Значит, так. Прибежал городовой, доложил: в Юсуповом саду кто-то важный умер… Пристав тут же отправился, меня взял, младшего помощника Акулина… Прибыли…

– В котором часу?

– Без десяти час вышли из участка, время нарочно заметил, не позже четверти второго были на катке…

– То есть смерть наступила не позже половины первого.

Бранд согласно кивнул:

– Значит, прибыли… На льду лежит молодой человек, вокруг него толпа, дамы охают: «Ах, Иван Фёдорович, ох, Иван Фёдорович…» Простите… Оказалось, это сын господина Куртица… Стали опрашивать. Все в один голос говорят: Иван Фёдорович катался с барышней, вдруг она закричала на весь каток. А он на льду лежит недвижимый.

– Медицинскую помощь вызвали?

– Так точно… Простите… Вызвали. Доктор прибыл позже нас.

– Что за барышня каталась с Иваном Куртицем?

– Говорят, новенькая…

– Установили личность?

– Так точно… Простите… Некая Гостомыслова… Распорядитель показал, что она впервые на катке появилась.

– В толпе её не было? – спросил Ванзаров.

– Убежала в слезах.

– Составили протоколы опроса свидетелей?

– Так точно… Как положено…

– После распоряжения господина Куртица пристав их изъял.

Прозорливости сыска Бранд молча выразил согласие.

– Смерть была назначена естественной, – добавил он, будто оправдывая поступок пристава.

– Ну раз так, ведите, – сказал Ванзаров.

– Куда? – растерялся поручик.

– В мертвецкую. Шинель наденьте, живому мёрзнуть ни к чему.

Они прошли через двор в одноэтажную пристройку, в которой мертвецы, найденные на территории участка, дожидались своей участи. После визита Лебедева дверь забыли запереть. Распахнув её, Бранд зажёг электрическую лампочку, свисавшую под чёрным колпаком. В помещении было как на улице. На столе, обитом жестью, лежало тело в новенькой венгерке, в облегающих рейтузах, на руках кожаные перчатки, меховая шапочка жалась к правому боку. На вошедших были направлены подрезы, будто стражи охраняли лежащего обнажёнными клинками.

– «Jackson Haynes»! – произнёс Бранд, словно восхищался бриллиантом.

– Это коньки?

– Да, лучшие из лучших.

На лезвии виднелась аккуратная марка «Куртиц и сыновья», нанесённая чёрной краской. Ванзаров переместился к дальнему краю стола. Голова юного Куртица лежала неровно, чуть скосившись к плечу. Признаки, замеченные Брандом, были слишком очевидны. Особенно в неподвижных глазах. Застывшее лицо в крупинках инея походило на ледяную маску. Но даже сведённые мышцы не могли скрыть фамильные черты: Иван Фёдорович походил на своего отца, будто сам господин Куртиц помолодел лет на двадцать.

– Осмотр вещей сделали?

– Никак нет, господин Ванзаров. На катке пристав не разрешил, а потом смысла не было. Искать негде: в костюме для фигурного катания карманов нет. Одет с иголочки, настоящий фигурист.

– Любите конькобежный спорт, отчего сами не катаетесь? – спросил Ванзаров, ощупывая венгерку и находя скрытый кармашек. А в нём что-то твёрдое.

– Неудобно как-то… – ответил Бранд, застенчиво улыбнувшись. – Помощник пристава – и на коньках… В форме нельзя, а когда форму снимал, не припомню… Служба…

Бранд стеснялся признать: переодеваться ему не во что. Гардероб его состоял из шинели, форменного кафтана, шаровар, сапог и дюжины чистых сорочек. К тому же помощник пристава обязан неотлучно находиться на службе: он жил в участке. Какое тут катание.

Засунув пальцы в прорезь потайного кармашка, Ванзаров выудил дверной ключ. С кольца свисала бирка с выдавленной цифрой «3» и надписью «Андреев» вокруг.

Бранд рассматривал с интересом:

– Что это господин Куртиц носит ключ с чужим брелоком?

– Ключ от номера в гостинице, – ответил Ванзаров.

– Ах, ведь! – Бранд шлёпнул себя по шинели. – Гостиница Андреева на нашем участке, напротив Юсупова сада. Зачем ему номер, он же с отцом проживает?

– Зачем номер молодому неженатому человеку? Особенно в такой гостинице.

Намёк был понят, Бранд хмыкнул, будто смутился. Дескать, он себе таких вольностей не позволяет. Хоть сам молод, не стар. Его интересы – служба. И только служба.

Ванзаров покрутил ключ на пальце и спрятал в карман пальто.

– Сергей Николаевич, в костюме Куртица по улице можно идти?

– Ни в коем случае! – заявил Бранд. – Настоящие конькобежцы такую вольность не допускают: костюм для льда. Коньки к ботинкам привинчены. От гостиницы не пошёл бы на коньках.

– Где он переоделся и оставил уличную одежду?

– Ах, ведь! – воскликнул поручик. – Как я забыл… В Юсуповом гостевой павильон с комнатами для переодевания. В суматохе упустил… Да, и вот ещё что. Свидетели показали: Ивана Куртица давно не видели на катке. Только появился – и такое несчастье.

– Как давно не был?

– Не уточнил. Простите…

– Благодарю, – сказал Ванзаров, протягивая руку для прощания. – Скажите приставу, чтобы доставили тело в Мариинскую больницу, господин Лебедев там проведёт вскрытие.

Бранд повёл себя дерзко: нарочно завёл руку за спину:

– Господин Ванзаров… Родион Георгиевич… Позвольте дальше с вами…

– Зачем?

– Признаюсь: в участке скука смертная, пристав из меня душу вынимает, ругает почём зря, бумагами заваливает, а я хочу… Хочу настоящую полицейскую службу… В сыск хочу… Простите за откровенность… Можно с вами? Прикажите быть при вас… Имеете право прикомандировать меня от участка для помощи в розыске…

Ванзаров вспомнил, как весной 1895 года пришёл в участок служить и защищать [28]. И как быстро узнал, что в жизни нет места иллюзиям. А в полицейской службе – тем более. На какой-то миг заглянул в зеркало прошлого. В Бранде он увидел себя.

– Башлык на фуражку наденьте, – сказал он. – Отмороженные уши сыску бесполезны.

– Слушаюсь! – обрадовался Бранд. – Я мигом!

Выбежал из мертвецкой, забыв запереть. Бойкий юноша, есть за что приставу злиться.

Выходя, Ванзаров прижал дверь мертвецкой куском льда.

17

Сердце Тухли обратилось в камень. Ни жалости, ни раскаяния. Пусть будет стыдно тому, кто виноват. Он оделся во всё лучшее, что нашёл в платяном шкафу Ванзарова, натянул своё пальтишко ещё приличного вида и модный котелок – память семейной жизни и забот жены.

Полный решимости, Тухля спустился с лестницы. Вышел из дома и перешёл улицу, чуть не попав под несущуюся пролётку, однако не испугался. Но стоило ему подойти к витым воротам Юсупова сада, решимость покинула его.

Над опорами ворот гордо реяли флаги – флаг Общества любителей бега на коньках с крылатым коньком и трёхцветный государственный. За воротами виднелась чёрная шинель швейцара с золотым шитьём на отворотах. Её владелец с окладистой бородой и фуражкой с крылатым коньком на тулье казался маршалом коньковых войск.

На пруду пятеро садовых работников в валенках и чистых полотняных фартуках заливали лёд из огромных леек, будто грядки поливали. Струи воды почти смыли вензель, от него еле угадывались верхушка «I» и острые уголки «М». Величественная картина. Сердце Тухли дрогнуло заячьим хвостиком. Обман раскроется, ему скажут: «Да какой вы Ванзаров, посмотрите на себя! Ванзарова мы знаем, он орёл, герой. А вы кто? Тухля, одним словом».

Как известно, римляне презирали трусость. Шли на кинжалы друзей с гордо поднятой головой. Тухля был истинным римлянином. Не по рождению, по духу. Как он считал. И подошёл к воротам. Оглядев его с ног до головы, швейцар вынес не лучшее мнение. Открывать не поспешил.

– Что вам угодно? – спросил он строго. Как бродягу.

Тухля пожалел, что он римлянин. В душе. А тут ещё городовой на углу улиц глянул как-то подозрительно. Да ещё ворона закаркала. Ну всё, конец, сейчас разоблачат, позора не миновать… Немного дрожащей рукой он предъявил гостевой билет.

Внимательно рассмотрев пригласительный билет, швейцар поклонился и даже приложил ладонь к фуражке.

– Добро пожаловать, господин Ванзаров, на каток Юсупова сада.

– Благодарю, – ответил Тухля, подражая манере друга. Страх держал холодными лапками.

– Извольте пройти к главному павильону. – Швейцар указал на длинное одноэтажное строение, поставленное на берегу пруда. – Господин распорядитель всё покажет. Приятного катания…

– Благодарю, любезный. – Тухля ощутил, как окрепла гордость римлянина. Надо бы швейцару на чай дать, да только нечем. Он ограничился поклоном.

Каток пустовал. Раза два поскользнувшись на утоптанной дорожке, Тухля добрался до павильона. Ступив на деревянный наст, испытал облегчение и вошёл в гостевые сени. Из-за конторки поднялся моложавый господин приятной наружности, модно одетый, с модно завитыми усиками. Окинул Тухлю оценивающим взглядом. К счастью, Тухля не знал, что о нём подумали. Гордость римлянина могла сникнуть.

– Чем могу служить?

Тухля бесстрашно вручил гостевой билет и добавил:

– Я тут впервые…

Распорядитель изучил билет, будто убеждаясь, что не фальшивка, даже не поленился раскрыть. Он наградил гостя самой приветливой улыбкой:

– Господин Ванзаров…

Тухлю передёрнуло, он затравленно огляделся.

– А? Где? Ах, да… Это я… да… – сам же подумал: «Как тяжко жить под чужим именем».

– Господин Ванзаров, – повторил распорядитель, всё ещё протягивая билет. – Рады приветствовать на катке Общества. Я распорядитель, Иволгин Николай Иванович. Всегда к вашим услугам.

– Благодарю. – Тухля овладел собой, насколько это вообще возможно, и забрал билет. – Уже можно кататься?

Наивности можно было умилиться. Иволгин и бровью не повёл:

– Придётся немного подождать, только лёд залили. Вы у нас сегодня первый посетитель. Позвольте познакомить с правилами катка…

Иволгин сообщил, что каток открыт с десяти утра до десяти вечера все дни недели, когда поднят флаг с крылатым коньком над воротами. Если флаг не поднят, кататься нельзя. В первую очередь по причине тёплой погоды и состояния льда. Тут он добавил, что нынешний сезон неудачный: минувшая зима запоздалая и неблагоприятная. Кататься смогли только с 27-го.

Тухля искренно посочувствовал: сам измучился безо льда.

Распорядитель продолжил. Пригласительный билет не может быть передан другому лицу. Совершивший такой поступок гость навсегда лишается права посещать каток. Тухля выразил глубокое одобрение. На этом правила не закончились.

Оказывается, гостям нельзя бросать на лёд окурки, спички, мусор – для предупреждения несчастных случаев. Вход в дамские комнаты мужчинам воспрещается. Не на коньках ходить по льду запрещается. Провожатых слуг надо оставлять в передней павильона. Нянюшки с маленькими детьми на лёд не допускаются. Музыкальные дни, когда играет духовой оркестр: четверг, суббота, воскресенье. Гостевой билет на особые мероприятия Общества на катке недействителен.

Тухля невольно подумал, что в царском дворце правила проще.

– Господин Ванзаров…

– А? Где? – Тухля выскочил из своих мыслей.

– При вас имеются коньки? – спросил Иволгин ласково.

– Оставил дома… Сегодня… Спешил…

– Гости часто забывают, особенно в первый раз. Одну минутку…

Распорядитель вошёл в чуланчик, который находился за его конторкой, и вернулся с парой ботинок с прикрученными коньками. Тухля понял, что ему придётся встать на узкие металлические полоски с острыми как бритва лезвиями. Стоять. И даже прокатиться. Какой ужас…

– Полагаю, ваш размер, господин Ванзаров.

Тухля обречённо взял ботинки. Тяжёлые.

– Мужские комнаты для переодевания направо. – Ему указали.

– Да, да… Благодарю… Я только… Немного прогуляюсь… Осмотрюсь… Тут у вас…

– Как вам угодно.

Иволгин счёл свои обязанности исполненными, вернулся за конторку. Тухля оставил ботинки на ближайшем стуле. Выйдя из павильона, он принял независимый вид и направился по снежной тропинке, огибавшей пруд. Со стороны могло казаться, что господин совершает моцион. Тухля знал: это позорное бегство. Римлянин испугался, римлянин отступил. И отступал всё дальше. Не находя сил встать на коньки.

Он шёл, пока не оказался на дальнем берегу пруда напротив островка, на котором виднелись остатки разрушенного снежного городка. Прибежала чёрная кудлатая дворняга, повиляла хвостом, села на задние лапы, издав жалобный вой.

– Пшла вон! – буркнул Тухля с горя. Некогда зверей утешать, его бы кто утешил. Собачка поплелась прочь.

Тухля понял, что покинет каток, как эта собачка: с позором. Хуже другое: что сказать Ванзарову? Ну, положит билет дома, будто не трогал. Придёт Пухля на каток, тут ему говорят: «Вы какому жулику билет передали? Правила нарушили? Ах вот как? Вам отныне запрещён вход на каток! Пшёл вон!» После такого Ванзаров погонит с квартиры. Катастрофа…

Тухля бросил прощальный взгляд на павильон. Невдалеке от него распорядитель слушал барышню в сером полушубке, послушно кивая. Она явно отдавала распоряжения.

Глаза не обманывали – это она! Сердце Тухли издало радостный клич. Он вспомнил, ради чего обокрал друга. Ну конечно, всё ради неё! Невероятной, чудесной, волшебной! Ради неё надо на коньки встать.

Барышня сказала что-то, распорядитель поклонился, она быстрым шагом направилась к воротам. Тухля не знал, что делать: учиться кататься? Последовать за ней?

И он выбрал.

Тухля очень спешил. Когда выскочил за ворота, пролётка с барышней удалялась. Быть может, навсегда.

– Извозчик! – закричал Тухля, как цезарь, который требует коня и готов отдать за него полцарства.

Откуда ни возьмись подъехала пролётка. Тухля взлетел орлом, плюхнулся на диванчик и приказал: «Вон за той пролёткой!» Он не знал, есть ли у него хоть копейка. Это неважно. Тухля пустился в погоню за счастьем.

18

Швейцар у ворот Юсупова сада оказался упрямым, как несмазанные петли. Зелёная книжечка Департамента полиции не произвела на него впечатления. Как и помощник пристава. Он заявил, что у них порядок, воскресное катание, играет духовой оркестр, посторонних пускать не велено. Трудно сказать, изучил швейцар законы или крепко держался за место, но формально был прав: полиция не имела права входить без существенной причины. А причины не имелось: известно, что Куртиц-младший умер самостоятельно.

Ванзаров мог поднять и переставить швейцара в сторонку, как кадку с пальмой. Но такой поступок разрушил бы в глазах Бранда светлый образ сыска. А это всегда успеется. Ванзаров попросил швейцара вызвать распорядителя. Страж дверей отправился в глубины сада. Вскоре он вернулся, сопровождая моложавого господина. Мгновенный портрет указал: распорядитель не старше двадцати трёх, выдержан, спокоен, уверенный, не лакействует, держит себя с достоинством, играет джентльмена в английском стиле, в драке сломан нос, носит модное пальто, перчатки тонкой кожи и заколку в галстуке с крылатым коньком. Не женат.

– Добрый день, господин Бранд, – сказал он. – Мы полицию не вызывали.

Поручик собирался доказать, кто главный, но не успел.

– У нас личное указание от Фёдора Павловича Куртица проверить некоторые обстоятельства вчерашнего случая, – ответил Ванзаров.

Распорядитель приказал швейцару открыть калитку, поклонился и представился незнакомому господину.

– С кем имею честь? – спросил он. Когда узнал, с кем имеет, выразил удовольствие: – Сегодня утром ваш брат, господин Ванзаров, посетил нас. Приятный господин, похожий на вас.

Иволгин сделал неудачный комплимент: Борис Георгиевич похож на младшего брата чуть меньше, чем павлин на ворона. Не стоило углубляться в эту скользкую тему.

– Что именно хочет проверить Фёдор Павлович?

Бранд опять не успел вставить слово.

– Каток находится под вашим присмотром, господин Иволгин?

Распорядитель согласно кивнул:

– Слежу за порядком. Чтобы члены общества и наши гости чувствовали себя как дома. За исключением вчерашнего несчастья, происшествий у нас не бывало. Не так ли, господин Бранд?

Помощник пристава многозначительно хмыкнул.

– Что вам известно о вчерашнем случае?

Вопрос чиновника сыска показался странным. Иволгин немного замешкался.

– То же, что и всем, – наконец ответил он. – Наш милый Иван Фёдорович умер на катке. Полиция установила смерть от естественной причины. Наверное, сердце остановилось. Огромное несчастье и потеря для фигурного катания. Иван Фёдорович, как все полагали, должен был взять первый приз на состязаниях, что начнутся завтра.

– Случилось нечто иное, – сказал Ванзаров, следя за лицом Иволгина.

Брови его только чуть дрогнули.

– Неужели? – спросил он, понизив голос.

– Проводится розыск по убийству Ивана Куртица. Сведения строго конфиденциальные. Вам понятно, что это значит?

Как ни старался Иволгин казаться джентльменом, новость сломила невозмутимость.

– Вот как, – растерянно проговорил он. – Вот, значит, как… Бедный Ваня, простите, Иван Фёдорович. Но как это возможно, господа?

Бранд оставил попытки войти в разговор.

– Выясним, – ответил Ванзаров.

Снизу каток был красивее, чем из его окна: зеркало льда в кружевах снега. По зеркалу скользят дамы с кавалерами. Кажется, в таком волшебном месте нельзя помыслить о смерти, бедах и прочей чепухе.

Иволгин овладел собой, одёрнул пальто, как солдат оправляет шинель перед боем:

– Господа, располагайте мной. Полностью к вашим услугам.

– Благодарю. Иван Куртиц был вашим другом?

Распорядитель позволил себе печальную улыбку:

– Я наёмный сотрудник катка. Иван – сын члена правления Общества. У нас были добрые отношения, насколько позволительно. Иван Фёдорович никогда не показывал верховенства.

– У него были враги?

– Невозможно представить. Иван со всеми был дружен, никому не делал зла. Исключительной доброты человек.

– Кто мог завидовать его спортивным достижениям?

Иволгин смущённо кашлянул:

– Достижения были впереди. Иван Фёдорович обладал несомненным талантом к фигурному катанию, но призов ещё не брал. Его победу ожидали на ближайшем состязании.

– Что происходило вчера?

– Ничего особенного. – Иволгин чуть заметно пожал плечами. – Иван появился довольно внезапно…

– Прошу пояснить, – перебил Ванзаров.

– С отцом, господином Куртицем, он отбыл в Москву в десятых числах января, точнее не помню. Фёдор Павлович вернулся, Иван остался готовиться к выступлению на московских состязаниях, как нам было сказано. И вдруг появился.

– В чём причина?

Распорядитель только развёл руками:

– Простите, мне не докладывали. Иван был весел, шутил, в отличном настроении.

– С кем общался до выхода на лёд?

Вопрос вызвал затруднение:

– Прошу прощения, точно не помню, кто-то из членов Общества был в павильоне… Поздоровался, пошёл переодеваться.

– Постарайтесь вспомнить, господин Иволгин, с кем общался Иван Фёдорович.

– Да… позвольте. – Распорядитель задумался. – Протасов был, Картозин был. Возможно, кого-то не заметил.

– Кто эти господа?

– Конькобежцы нашего общества. Готовились выйти на лёд.

– Где Иван переодевался?

– В личной комнате господина Куртица, – Иволгин указал на павильон. – Такие предоставлены самым уважаемым членам правления Общества. Господин Куртиц разрешает пользоваться сыновьям. Я выдал Ивану ключ.

– Дальше…

– Собственно, всё. Иван в костюме для состязаний вышел на лёд.

– С кем он катался?

Иволгин позволил себе многозначительную улыбку:

– Мадемуазель Гостомыслова из Москвы. У нас по пригласительному билету Общества. Барышня первый раз на нашем льду, произвела впечатление.

– Иван Фёдорович с ней знаком?

– Вероятно. Они же совместно катались.

На веранде павильона поднимался дымок самовара, вазочки с вареньем поблёскивают хрусталём, закуски не разглядеть.

– Он перекусил перед выходом на лёд? Выпил чаю или чего-то крепкого?

Вопрос полицейского мог вызвать улыбку. Иволгин не позволил себе вольность:

– Иван Фёдорович – опытнейший конькобежец. Перед катанием приём пищи нежелателен.

– Кто сопровождал мадемуазель Гостомыслову?

– Мадемуазель пришла на каток самостоятельно.

– Проводите нас в комнату для переодевания.

Колебания были недолгими. Иволгин предложил следовать к павильону, спускавшемуся пологими ступеньками ко льду.

Середину деревянного дома занимал не слишком просторный холл с конторкой. В обе стороны расходились коридоры с шеренгами закрытых дверей. Из ящичка, что висел на стене за конторкой, Иволгин взял ключ, провёл в левый коридор, остановился у двери с номером 10, отпер замок и почтительно распахнул створку.

Комната оказалась шириной с кладовку. Несмотря на тесноту, в ней имелись электрическая лампочка, вешалка, полочка для мелких вещей, круглый столик-консоль, небольшая тумбочка и стул на потёртом коврике. Всё для удобства конькобежцев. С крючков свисали пальто на меху, пиджак и брюки на подтяжках. Под ними ждали добротные ботинки на толстой подошве. В угол комнатки уткнулся ком упаковочной бумаги с разорванной верёвкой.

– В этом был упакован костюм Куртица? – спросил Ванзаров, поднимая и разворачивая ком. Бумага плотная, новая, пахнет глажкой.

– Совершенно верно, – ответил распорядитель.

Он был невозмутим. Терпеливо смотрел, как сыщик обшаривает карманы пальто и одежды.

– Сергей Николаевич, проверьте тумбочку. – Ванзаров посторонился, пропуская Бранда, чтобы тот не стоял без дела.

– Есть проверить. – Бранд деловито вошёл, наклонился и распахнул дверцу. – Тут стопка тёплых носков и кильсонов.

– Господа, это личные вещи Фёдора Павловича! – не удержался Иволгин. – Проявите уважение.

Бранд готов был перевернуть тумбочку, но Ванзаров дал знак не усердствовать.

– Иван Фёдорович часто здесь переодевался?

– Всегда. Господин Куртиц теперь редко выходит на лёд.

– Со вчерашнего дня кто-нибудь открывал?

Иволгин выразил крайнюю печаль:

– До того ли Фёдору Павловичу было?

Ванзаров приказал запереть дверь, нашёл в кармане пальто восковый катыш, размял, вдавил в стык дверного косяка, разгладил большим пальцем и процарапал ногтем букву «V».

– Комната опечатана сыскной полицией, – сообщил он. – Нарушивший печать будет отвечать перед судом. Касается господина Куртица тоже.

Распорядитель безропотно принял условия. Под суд он явно не собирался.

– Господа, прошу извинить, вынужден вас оставить. Сегодня тренировочные забеги на скорость у конькобежцев, надо отдать распоряжения.

– Где проживает мадемуазель Гостомыслова? – спросил Ванзаров.

– В гостинице Андреева, напротив через дорогу. – Иволгин поклонился и отправился хлопотать. Без хозяйской руки работники всё сделают наперекосяк.

Из павильона Ванзаров с Брандом вышли на заснеженный пригорок, что спускался к берегу пруда.

– Что нашли, Родион Георгиевич? – выпалил поручик.

Ему был показан билет: поезд из Москвы отправлялся вечером 29 января, в пятницу.

– Иван Куртиц приехал в восемь часов в субботу, около девяти был в гостинице.

– И сразу побежал на лёд, – заключил Бранд.

– Не сразу. Что-то делал не менее трёх часов.

– Да хоть сел завтракать.

– Конькобежец перед катанием не станет есть.

– В номере с дороги отдохнул. Вздремнул – и на каток. Не терпелось покататься. На таком катке. Как его понимаю…

– Кататься можно и в Москве, – ответил Ванзаров. Он смотрел на лёд, где не осталось и следа от утреннего вензеля.

– Кроме билета, ничего? – спросил Бранд.

– Карманы пусты. Немного мелочи можно не учитывать. Ни портмоне, ни записной книжки, ни расчёски.

– Несколько странно, вам не кажется? Может, в номере оставил?

Ванзаров не имел привычки к гаданиям:

– Где лежало тело?

Бранд указал рукой в сторону отдалённого правого островка с руинами снежного городка, отметив, что тело находилось от него шагах в двадцати. Свидетели уверяли, что не трогали с места.

Духовой оркестр играл «Дунайский вальс». Сквозь его волны пробивалось тоскливое тявканье. К собакам Ванзаров был равнодушен.

– Родион Георгиевич, позвольте вопрос…

Бранду было позволено.

– Почему спросили про еду?

– Без заключения криминалиста не берусь утверждать, но смерть Ивана Куртица похожа на отравление сильнейшим ядом: внезапная и быстрая смерть, – ответил Ванзаров, мысленно добавив бешенство Лебедева, что бывало, когда великий криминалист сталкивался с очевидными признаками и глупостью участкового доктора.

– Какой же яд? – Бранд проявил мальчишеское любопытство.

– Вы как полагаете?

– Судебную медицину в полицейской школе давали мало… Мышьяк?

– Человек не крыса, мышьяком убивать долго.

– Что же тогда?

– Подождём выводов эксперта.

Бранд отчего-то задумался:

– Может, Иван в гостинице поел: там подсыпали отраву в еду.

Многоэтажное здание виднелось за решёткой сада. Прямо через улицу.

– Проверим, – повторил Ванзаров вслед за стариком Сократом, когда тот отправлялся с учениками на поиски истины. Чего бы это ему ни стоило.

– Проверим, Родион Георгиевич!

От нетерпения Бранд притопнул снег сапогом. И без того утоптанный.

19

Нетерпение толпы следовало за стрелкой перронных часов. На дебаркадере [29] Варшавского вокзала собралась необычная толпа встречающих. Виднелись генеральские фуражки с красными тульями, цилиндры солидных господ, а среди них – студенческие фуражки с околышами. И даже несколько фуражек гимназистов. Вокруг сновали котелки газетных репортёров. Публика ждала прибытия парижского поезда.

Тухля сунул в лапу извозчика всё, что выгреб из кармана, фантики с хлебными крошками, и побежал к перрону. Барышня исчезала в толпе. Ругань извозчика затихала, Тухля чувствовал себя гончей, взявшей след. Он втиснулся в толпу встречающих и огляделся. Барышня нашлась невдалеке. Только подойти нельзя: она стояла рядом с высоким господином в дорогом пальто с меховым воротником. Барышня что-то быстро говорила, он слушал, чуть наклонив голову, увенчанную цилиндром. Тухля догадался: этот богач не муж и не жених. Значит, счастье возможно…

Оглушительно свистнув и обдав паром, подкатил паровоз. Толпа отпрянула стайкой напуганных рыбок и вернулась, окружив двери вагона 1-го класса. Выходившие пассажиры выражали недовольство теснотой, носильщики с трудом забирали чемоданы. Встречавшие кого-то ждали. И дождались.

В проёме вагонных дверей появился господин среднего роста в клетчатой дорожной крылатке, мягкой фетровой шляпе и пенсне. Черты лица его отличала некоторая грубоватость, как у закалённого штормами моряка. Ярко-рыжие усы казались приклеенными. Он напоминал матёрого лиса. Под мышкой у него сидела собачка. Кажется, гладкошёрстный терьер. Не успел он шагнуть на перрон, как толпа, подняв цилиндры и фуражки, разразилась троекратным «ура». Собачка сжалась и покосилась на хозяина. Тот был удивлён не меньше.

Тухля не верил своим глазам. Глаза не обманывали. Это был он – кумир и упоение. Сам Джером. Джером Клапка Джером. Невозможно поверить, что писатель приехал в Петербург. Но вот он – собственной персоной. Тухля прочёл в русском переводе «Втроём по Темзе» [30] и был очарован юмором. Перечитал в оригинале и не мог остановиться: глотал всё, что написал великий юморист. Печальный юмор Джерома помогал ему пережить изгнание из семьи и другие мелкие неприятности.

– Ура! – одиноко закричал Тухля и помахал котелком. На него оглянулись. Джером невольно повернул голову на выкрик.

Из толпы вышла дама, на отличном английском поприветствовала мистера Джерома в Петербурге от имени кружка его почитателей. Юморист отдал серьёзный поклон и протянул руку. Дама смутилась, но рукопожатие состоялось под восторг толпы. Как известно, в России не принято пожимать дамам руки. Только целовать. Гостям закон не писан. Мужчины приветствовали смелый поступок. Надоело им целовать ручки.

Следующим из толпы вышел господин, снял цилиндр и стал говорить речь. Говорил он, в сущности, вздор. Как они счастливы визиту известного писателя, как надеются, что гость будет доволен, как покажут настоящее русское гостеприимство, ну и прочее. Переводила смелая дама, которой пожали ручку. Тухля слушал перевод и отмечал, что дама упрощала и доносила по-своему. Впрочем, смысл трудно испортить. Закончив речь, господин поклонился. Затем вышел какой-то генерал и говорил об удовольствии, какое доставил ему визит. За ним вышел господин в фуражке чиновника почт и телеграфов, тоже изливал восторги. Носильщики замёрзли с чемоданами, а речи не кончались. Джером мёрз не меньше: костюм его не был рассчитан на русский мороз. Собачка подрагивала.

Наконец барышня, переводившая речи, обратилась к публике и попросила пожалеть гостя. Толпа крикнула троекратное «ура», носильщики подхватили чемоданы, все двинулись к выходу из вокзала. Непонятно, как Тухлю вынесло прямо к господину в цилиндре. Он услышал, как тот строго внушал переводчице:

– Смотрите, чтобы было как договорено.

– Не сомневайтесь, Фёдор Павлович, обязательно, – она хрипела и шмыгала промёрзшим носиком.

– Чтоб не зря деньги заплатил.

– Всё будет как обещано.

– Вот тебе на расходы. – Тухля увидел, как переводчице сунули пачку десяток. Не толстую, но всё же. Она спрятала ассигнации в сумочку. – Чтобы всё в лучшем виде, как условились.

– Можете не сомневаться.

Господин погрозил ей пальцем и отошёл от толпы. Только тут Тухля опомнился: его звезда исчезла. А он не заметил… Прозевал… Упустил… Что же теперь делать?

Переводчица сильно закашлялась.

– Господа… – проговорила она хрипящим шипением. – Кто может переводить? Я голос потеряла на морозе. Помогите…

Господа переглядывались. Мало кто знал английский. К чему? Язык бесполезный. Не французский или немецкий. Только аристократы и чудаки его учат.

– Я могу! – заявил Тухля.

– Чудесно, – еле прошептала она. – Позвольте представиться, Жаринцова, перевела роман Джерома.

– Тухов-Юшечкин, перевожу с древнегреческого и латыни, – ответил Тухля и добавил: – Ну и с других языков тоже…

– Просто чудо. Едемте с нами.

Тухля всегда был готов подчиняться женщине, даже потерявшей голос. Сказано в гостиницу – значит, туда ему и надо.

20

Владельцы гостиниц 1-го разряда предпочитали иметь добрые отношения со своим полицейским участком. Владельцы гостиниц 2-го разряда – тем более. Василий Андреев поздравлял пристава Кояловича с праздниками, днём ангела и днём рождения его и каждого члена семейства, аккуратно подавал паспорта приезжих на регистрацию временного пребывания в столице, как требовал закон, и вообще выражал искреннее радушие. Насколько хватало средств.

Появление помощника пристава стало неприятным сюрпризом. С чего вдруг без предупреждений? Молод ещё на подарки рассчитывать. Да и праздники кончились. Вслух Андреев выразил радость такому приятному визиту. Когда же узнал, что спутник Бранда, похожий на мишку, из сыскной полиции, радость хозяина гостиницы не имела пределов.

– Чем могу служить, господа? – спросил он, ощутив пересохшее горло.

Бранду хотелось показать себя в деле. Ванзаров не позволил.

– У вас остановился господин Куртиц, – сказал он строго утвердительно.

Андреев вежливо согласился, чувствуя, как страх подползает к сердцу: иметь дело с сыском ему не хотелось. Особых нарушений нет, так, пустяки: бывает, бланкету с клиентом пустит, ну ещё по мелочи всякое…

– Именно так-с…

– Приехал утром в субботу около девяти.

– Иван Фёдорович? Да-с…

– Взял номер, просил не сообщать отцу.

Сказано так, что не возразишь. Прочистив горло, Андреев согласился:

– К сынкам уважаемого Фёдора Павловича относимся с пониманием. Это ведь не нарушение, полагаю.

– Часто снимает номер? – Ванзаров смотрел напрямик.

Вроде бы ничего особого: ну уставилась пара голубых глаз. Но ведь так смотрят, будто душу просвечивают, будто знают, что у тебя там спрятано. Так и хочется сознаться во всём, чего не делал. И особенно что скрываешь. Неприятный взгляд, тяжёлый… Андреев оказался не готов.

– Первый раз, господа… Никогда прежде… Честно слово, – заторопился он, будто оправдываясь.

– Когда видели Ивана Куртица последний раз?

– Позвольте… Вероятно… Да… Как вчера с утра ушёл, так не появлялся…

– Не удивило, что постоялец пропал?

Вот тут Андреев не знал за собой вины.

– Иван Фёдорович – взрослый человек, в своём праве, наверняка дома остался. Не понимаю, господа, в чём тут…

Ванзаров показал ключ с биркой:

– От его номера?

– Именно так-с… Откуда у вас…

– Проводите, – невежливо ответил Ванзаров.

Бранд помалкивал. Он впитывал науку полицейского сыска. Вот это по-настоящему! Не то что пристав: только кулаком умеет стучать и протоколы требовать.

Андреев старался быть исключительно любезным, что на лестнице трудновато. Приходится изворачиваться. Забежал вперёд, с поклоном указал дверь с цифрой 3.

– Вот, извольте, – сказал он и чуть не задохнулся: полицейский вставил ключ в замочную скважину, повернул и открыл номер. – Что вы делаете, господа, это недопустимо. Проникать в жилище без основания… Даже полиция не имеет права…

– Основание есть: проводится розыск, – Ванзаров подтолкнул вперёд замешкавшегося Бранда. – Номер убирали?

– Нет-с… Вчера было рано, сутки с заезда не прошли, сегодня воскресенье, сами понимаете, нельзя убирать. – Андреев хотел добавить, что горничные с утра в храм ушли. Но язык не повернулся соврать этому господину.

– О нашем визите прислуга ничего не должна знать. Вам ясно, Андреев?

Хозяин выразил глубокое понимание. Перед ним захлопнули дверь. Тут он кое-что пробормотал себе под нос, но мы не расслышали.

Ванзаров включил электрическое освещение. Бронзовая люстра с тремя десятисвечовыми лампочками осветила номер. Обстановка простая, только самое нужное: застланная кровать, круглый стол для еды или письма, накрытый скатертью, платяной шкаф, кресло, пара стульев и трюмо. На окнах плюшевые шторы.

– Зачем вы так строго? – спросил Бранд.

– Жулик, – просто ответил Ванзаров.

Помощник пристава не нашёл чем возразить: он слышал про делишки Андреева с проститутками и номерами, которые не замечал пристав. Недаром не замечал, конечно.

– Ваша мысль, Сергей Николаевич, что Иван Куртиц вздремнул перед катком, отвергнута.

– Потому что кровать не тронута? Так ведь горничная могла убрать.

– Не могла.

Бранд вовремя понял ошибку. Ай, как стыдно, а ведь в пехотном училище лучше всех шахматные задачки решал. Вот что участок с мозгами наделал. Надо быть начеку.

Обойдя номер, Ванзаров подошёл к платяному шкафу и распахнул створки:

– Взгляните.

Внутри висел аккуратный ряд вешалок-плечиков, щётки для одежды, сложенные чехлы для одежды, полки для сорочек и нижнего белья, открытые коробочки для всякой мелочи, которая водится у дам.

– Что заметили?

Осмотрев со всем старанием, Бранд признался: ничего.

– Сигарная коробка и склянка с этикеткой «Sucre vanillé» [31], – добавил он.

– Хьюмидор из кедрового дерева. Остальное верно: ничего. Ни чемоданов, ни дорожного портпледа, ни смены белья, ни пиджачной тройки про запас. Портмоне и записной книжки здесь тоже нет.

– Может, вечером хотел обратно в Москву?

– Билет на что покупать?

– Мог у друзей одолжить. Или у отца.

– Для этого не надо снимать номер в гостинице.

– Ох, верно ведь… Что же тогда?

– Важен другой вопрос: зачем приехал?

Над вопросом Бранд задумался всерьёз:

– Может, дело особое имелось?

Ванзаров промолчал.

Поставил на стол сигарный хьюмидор, блестящий лаком, открыл. Сигары походили на толстые колбаски, на красном колечке надпись «H. Upmann». Кубинские. Пахло куда приятнее, чем сигарильи Лебедева. Сигары лежали строгим рядом. Одно место из двенадцати пустовало.

Повторяя за чиновником сыска, Бранд взял склянку с белым порошком, внутри которого виднелся чёрный стручок.

– Из кондитерской «Сиу и Ко», – сказал он, разглядывая затейливую эмблему на этикетке. – Из Москвы.

Бранд вытянул плотно притёртую крышку и понюхал. Мотнув головой, тяжело закашлялся и чуть не высыпал содержимое.

Выхватив склянку, Ванзаров воткнул пробку в горлышко:

– Это мальчишество – совать нос куда не надо.

По щекам поручика текли слёзы.

– Простите, Родион Георгиевич, я случайно, – проговорил он, давясь кашлем.

– Голова кружится?

– Да… Немного… Мутная… – Бранд потряс головой и потёр виски. – Ну и запах у ванили. Никогда не думал…

– Не доверяйте этикеткам.

Склянка отправилась в карман пальто. Ванзаров подошёл к окну, отодвинул штору. Отсюда каток Юсупова сада открывался под небольшим углом. Картина как у малых голландцев: лёд и конькобежцы, зима во всей красе и катание на коньках.

Вернув штору на место, Ванзаров подошёл к туалетному столику. На нём дожидались маленькое круглое зеркальце, коробочка для пудры, флакон для духов, рамка для фотографии и две вазочки для цветов. Без цветов. Растение с узкими колючими листьями торчало из цветочного горшка. Посреди столешницы в хрустальной пепельнице скорчился пепел с уцелевшим уголком игральной карты. Около него свернулась червячком сгоревшая спичка. Прикасаться нельзя, пепел рассыплется и погибнет окончательно. Ванзаров подозвал Бранда:

– Сможете прочесть?

Поручик шмыгнул носом, поморгал покрасневшими глазами, сощурился:

– Кажется, в букву «М» вписана «I» с точкой.

– Что над ней?

– Могу разобрать: «шаг». Вроде карту игральную сожгли. Туз червей.

– Когда двое видят одно, так и есть, – сказал Ванзаров, возвращая пепельницу с огарком на место.

Бранд утирал нос, продолжавший безобразить:

– Родион Георгиевич, что с мадемуазель Гостомысловой?

– А что с ней?

– Где будем искать?

– Не поверили Иволгину?

– Он ошибся. Разве может приличная барышня жить в таком месте? Тут бланкетки с клиентами номера берут… Никогда не поверю.

Скомкав платок, Бранд выразительно засопел.

– Заключим пари?

Бранд слышал о невероятных способностях Ванзарова угадывать. Доходили сплетни, что чиновник сыска то ли обманывает, то ли фокусы показывает. Ну не может человек обладать такой безграничной проницательностью, как смотреть сквозь стены. На всякий случай поручик воздержался.

Они вышли в коридор. Андреев тёрся поблизости. Ему было приказано номер не убирать, прислуге держаться подальше. Ванзаров демонстративно запер замок и опустил ключ в карман.

– Господин Куртиц оставил багаж в кладовой?

– Не имеем такого помещения, – ответил Андреев почтительно. – Не припомню, чтобы у Ивана Фёдоровича были чемоданы.

– Лакированный ящик для сигар держал в руках?

– Не припомню, прошу простить. Гостей было много, суета-с. – Андреев был уверен, что полиция не станет докапываться.

За что и поплатился.

– С бланкеткой ругались, не хотела двойную цену платить за номер? – спросил Ванзаров, как о житейском деле. Действительно, хозяин гостиницы просто обязан обирать проституток, которым сдаёт номера. Иначе чем с приставом делиться.

Андреев беспомощно улыбался. Догадливость сыщика испугала. Он обратил взор к поручику. Бранд был непроницаем. Как закон. Который каждый старается обойти.

– Ну что вы, как можно-с. У нас приличное заведение…

– У вас остановилась мадам Гостомыслова? – продолжил Ванзаров.

– Именно так-с… Мадам из Москвы, с дочерью, почтенная дама, вдова генерала.

Ванзаров обменялся взглядом с поручиком: «Проспорили?» Бранд выразил только: «Как угадали?» И похвалил себя за благоразумие.

– В каком номере?

– Здесь, в пятом-с. – Андреев указал рукой по коридору.

Дверь четвёртого номера была прикрыта неплотно, оставалась узенькая щёлка. Ванзаров указал пальцем:

– Номер свободен?

– Сдан-с… Желаете опросить жильца? – Андреев явил готовность помочь.

– Не задерживаю.

Когда полиция «не задерживает», это приятная новость. Андреев поклонился и удалился. Не слишком далеко, за угол коридора.

– Как угадали, Родион Георгиевич? – спросил Бранд, невольно думая о бланкетках. Вечно липнут к мыслям. Стоит только о них подумать.

– Угадывать не умею. Просто логика: юная барышня в чужом городе катается на катке без родителей или сопровождающих, что это значит?

– Что? – отозвался Бранд.

– Мать следит из окна. Два соседних дома – доходные. Остаются окна гостиницы.

– Мадам Гостомыслова могла быть на катке.

– Не могла.

– Почему же?

– Потому что мать не разрешила бы незамужней дочери кататься с молодым мужчиной в её присутствии.

– Может, он её жених? – не унимался Бранд. – Вот вам и причина возвращения из Москвы: заскучал по невесте, захотел хоть глазком взглянуть на свою мечту, примчался и поселился в одной гостинице. Чтобы дышать одним воздухом с любимой.

Неженатому мужчине часто приходят в голову сладенькие глупости. Психологика утверждает: этот тип помешательства лечится браком. Сразу и навсегда. Хотя говорят, что романтика не лечится. Мы не проверяли.

– Нет, не может, – ответил Ванзаров, сметая романтические иллюзии поручика.

– Отчего же?

– Представьте: на руках невесты умирает жених. Да не простой, а красавец, богач. Что делает невеста?

– Плачет.

– Не без этого. А вот её мать, генеральша Гостомыслова, уже бы из вас с приставом душу вынула, выясняя виновных в трагедии её дочери. Вы её в участке видели?

– Никак нет.

– Вот вам и ответ.

– Тогда кто же мадемуазель Гостомыслова Ивану Куртицу?

– Просто московская знакомая. Знакомая ровно настолько, чтобы дать согласие на совместное катание.

– Дальняя родственница?

– Скорее барышня, которая отказала Ивану Куртицу. Не без советов маменьки, как обычно. Совместное катание – форма извинения отвергнутому жениху.

– Как просто, когда вы раскладываете, – вздохнул Бранд. – Хотел бы я овладеть вашим методом.

– Логика – не жена: научитесь – не покинет.

21

Приезд почтенного гостя не обошёлся без криков, гама, суеты и чудовищной путаницы. Почитатели мистера Джерома не подвели. Устроили такой кавардак, что прохожие останавливались поглазеть.

Причина спора была в том, что на Малой Морской улице стояли рядышком гостиницы «Пале рояль» и «Франция». Владелец один, гостиницы одного разряда, и даже адрес одинаковый: дом 6. К несчастью, половине господ требовалось, чтобы Джером жил в «Пале рояле», а другие настаивали, чтобы великого человека поселили только во «Франции», и нигде более. Обмен мнениями перерос в крики с маханием кулаками. Как принято в культурном европейском городе.

Джером проявил терпение джентльмена, не вмешивался. Собачка наблюдала не столь миролюбиво, выбирая, кого бы тяпнуть.

Как часто бывает, спор погас сам собой. Чемоданы англичанина занесли во «Францию». Где же жить англичанину в России, как не во «Франции»? За багажом проследовал Джером. На этом почитатели таланта не угомонились и донесли чемоданы до самого номера.

Жаринцова попросила Тухлю задержаться.

– Сколько дней можете сопровождать мистера Джерома? – спросила она чуть слышным шёпотом.

– Сколько потребуется.

– Чудесно… Моё горло не отпустит несколько дней. Все расходы будут оплачены. Позвольте разъяснить вам, господин Тухов-Юшечкин, одно важное обстоятельство. Я могу надеяться, что это останется сугубо между нами?

Тухля поклялся честью римлянина.

– Визит мистера Джерома оплатил один господин, а впрочем, что тут скрывать: член правления Общества любителей катания на коньках. Мистер Джером должен…

Мадемуазель Жаринцова приблизилась к уху Тухли и пояснила, в чём тайная цель визита Джерома, о которой он не должен догадаться.

– Сделаю, что могу, – искренно обещал Тухля.

Жаринцова протянула тонкую книжицу. Тухля узнал обложку. Строчка владельца была не заполнена.

– Ваш гостевой билет, – прошептала она.

– У меня есть, – гордо ответил он.

– Чудесно… Умеете кататься?

– Давно не практиковался, – уклончиво солгал Тухля. Отступать всё равно поздно.

– Вспомните. Сегодня пусть мистер Джером придёт в себя с дороги, а завтра утром сразу начинайте. Боюсь, что буду лечиться дома. Вся надежда на вас…

– Ни о чём не беспокойтесь, сделаем в лучшем виде, – заявил Тухля. И поразился собственной отваге.

По парадной лестнице спустился мистер Джером в сопровождении поклонников. Жаринцова представила ему мистера «Тухофф-Ушшшечечекин», который будет переводить вместо неё и помогать во всём. На лице Джерома не дрогнул ни один мускул. Он героически попытался повторить варварское русское имя. Зато терьер прорычал нечто злобное на собачьем английском. Тухля сжалился над своим кумиром, сократив гордое имя до «Тухофф». И постарался наладить отношения с псом.

– Вероятно, зовут Монморанси? – вежливо спросил он.

– Иногда, – ответил мистер Джером.

Терьер тявкнул, предупреждая: налаживать отношения с этим толстяком он не намерен. Укусить – всегда готов.

– Господа… нас ждёт… обед… в ресторане Палкина… на Невском, – кое-как выговорила Жаринцова. Голос окончательно отказал ей.

– Разыщу пролётку, – вызвался Тухля, лихо нацепив котелок.

22

Бранд снял фуражку, расправил башлык на плечах и тщательно вытер нос. Ванзаров стянул с головы шапку. Постучал. Не как горничная, настойчиво.

– Войдите, – послышалось из-за двери. Голос сильный, уверенный.

Ванзаров вошёл первым. Чтобы поймать драгоценные мгновения.

В большом кресле сидела дама в чёрном платье. Старше сорока лет, вовсе не старуха, красива, как вино многолетней выдержки. Убранные волосы чуть тронула седина. Никаких украшений, кроме обручального кольца на левой руке. Мгновенный портрет отметил: жёсткая, властная, привыкла получать то, что хочет, умеет прятать волнение, под глазами синяки, что говорит о тревогах и бессонной ночи, держится скромно.

Она резко встала:

– В чём дело, господа?

Бранд оробел, что поручику не пристало, а помощнику пристава – тем более. Ванзаров представил себя и спутника, проглотившего язык.

– Требуется задать вопросы о вчерашнем происшествии, – закончил он.

– Ах, это. – Мадам Гостомыслова будто испытала облегчение. – Ну раз вы из сыскной…

Сев в кресло, она приняла величественную позу. Как генерал на совещании в штабе. Только погон не хватало. Сесть визитёрам не предложила.

– Необходимо опросить вашу дочь.

– Надежде Ивановне нездоровится.

Одна из дверей распахнулась, вошла девушка в тёмно-синем домашнем платье. В гостиной будто стало холоднее. Будто повеяло морозом. Будто пахнуло снежком. Лицо её, чистое, белое, казалось, вырезано изо льда. Мгновенный портрет запнулся и промямлил, что барышне не больше двадцати одного, воспитана, умна, не избалованна, не капризна.

– Мама? – спросила она, бросив взгляд на незнакомых мужчин и на одном из них задержавшись чуть дольше, чем позволено воспитанной барышне.

Щекотливая ситуация не смутила генеральшу.

– Это из полиции, Наденька. Выясняют вчерашнее происшествие.

Ванзаров выдержал взгляд светлых глаз, похожих на замёрзшие омуты. Бранд чихнул и стушевался окончательно.

– Спрашивайте, господа. – Барышня присела на диванчик рядом с матерью.

Ванзаров счёл нужным представиться ещё раз. И смущённого Бранда тоже представил. Что не произвело на Надежду Ивановну впечатления. Редкая барышня, не интересуется сыщиками. Не любит, что ли, криминальные романы…

– Когда приехали из Москвы?

– В четверг утром, – ответила мадам Гостомыслова вместо дочери.

– Какова цель визита?

– Цель визита! – возмущённо повторила она. – Захотели посетить столицу и приехали. Ни у кого дозволения не спрашивала и не стану.

– Часто бываете в Петербурге?

– Никогда прежде не была. Не люблю ваш каменный колодец. То ли дело Москва: простор и уют.

– Как Надежда Ивановна оказалась на катке? – Вопрос Ванзаров обратил генеральше, дочь без матери рта не раскроет, покорна воле родительницы.

– Перешла через улицу.

– Чтобы попасть на каток Юсупова сада, нужно иметь приглашение Общества любителей бега на коньках.

Мадам нахмурилась:

– У нас гостевые билеты.

– Их может вручить только член Общества. Прошу назвать, кто вам вручил.

Надежда Ивановна чуть повела головку к матери. Та тихонько погладила её ручку. Белую как снежок.

– Слышала, что полиции манеры незнакомы. Что ж, вы в своём праве. Билеты предоставил господин Куртиц.

– Иван Фёдорович?

– Нет, его отец.

– Вручил в четверг, в пятницу или в субботу утром?

– Лежали на столе в этом номере, – ответила мадам, а дочь чуть заметно кивнула.

– Давно знакомы с Фёдором Павловичем?

– Меньше двух недель, – вдруг ответила Надежда Ивановна. На лице матери скользнула тень досады.

– При каких обстоятельствах познакомились в Москве?

– Какое это имеет отношение к происшествию? – строго спросила мадам. И получила краткий ответ:

– Требует выяснения.

Взвесив на мысленных весах, она мягко погладила руку дочери.

– Фёдор Павлович с сыновьями посетил каток Зоологического сада, увидал мастерство Наденьки, пригласил на каток Общества. – Она взяла паузу. – А потом сделал приглашение, от которого нельзя отказаться.

– Ваша дочь знакома с Иваном Фёдоровичем? – спросил Ванзаров под сопение Бранда.

– Был представлен отцом.

– Иван Фёдорович посещал вас с визитом в Москве?

Мадам Гостомыслова позволила себе усмехнуться:

– Каким только дуракам не дано право посещать приличный дом в сезон смотрин.

Спрашивать, зачем Иван Фёдорович нанёс визит барышне на выданье, получил ли отказ, было неприлично и не нужно. Даже Бранд понял и подивился всесилию логики. Ванзаров собрался переходить к главному. Раздался робкий стук в дверь.

Гостомыслова разрешила войти.

Появилась горничная с массивным подносом, уставленным тарелками, блюдами и графином с морсом. Девушка старательно смотрела под ноги. Сделав несколько шажков, остановилась и подняла лицо:

– Куда прикажете…

Выскользнув из рук, поднос рухнул на пол, разразившись звоном битого стекла и грохотом серебряного блюда. Надежда Ивановна бровью не повела, мадам поморщилась:

– Как таких дур на службу берут! Где милейшая горничная, что до тебя прислуживала?

Сжав руки на фартучке, горничная стала умолять о прощении, обещала всё прибрать вот сейчас же и принести новое. Генеральша выгнала её. Перед Андреевым, заглянувшим на шум, снова захлопнулась дверь. На ковре осталась груда битой посуды вперемешку с едой. Как будто в столице так принято. Бранд даже сопеть перестал.

– Господа, у вас всё?

– Надежда Ивановна, прошу рассказать, что случилось, – обратил Ванзаров прямой вопрос.

Не выразив смущения, барышня ответила прямым взглядом:

– Я катала фигуры, Иван Фёдорович подъехал, предложил совместное катание.

– Какая дерзость, – проговорила генеральша. – А ты, Наденька, должна строже себя держать.

– Я согласилась сделать один круг в качестве любезности, – не оправдываясь, ответила дочь. – Он подал руку, мы поехали. Внезапно споткнулся, стал падать и упал окончательно. Мне пришлось звать на помощь, прибежали люди. Я вернулась в гостиницу.

– Иван Фёдорович выглядел болезненно?

– Нет, был весел и любезен. Счёл возможным кататься с сигарой во рту. Видимо, в Петербурге так принято.

– Иван Фёдорович закурил сигару?

– К счастью, нет. Не выношу сигарного дыма.

– Угощали его конфектами или монпансье?

– С какой стати?

– Мадам Гостомыслова, вы следили за дочерью из окна, – сказал Ванзаров, будто не сомневался. – Заметили ещё что-то?

Генеральша чуть не сказала, что думает о дерзости полиции.

– Не понимаю, почему столько суеты из-за несчастного случая, – возмутилась она. – Искренне жаль молодого человека, но при чём тут мы?

– Обстоятельства смерти господина Куртица требуют выяснения, – ответил Ванзаров.

На правах полиции он попросил, а точнее – приказал мадам с дочерью не выходить из номера и не покидать Петербург. Мадам Гостомыслова испепелила его взглядом. Но не слишком удачно. Он поклонился и вышел. Бранд отправился следом, старательно отдав официальный поклон и закрыв за собой дверь.

– Что скажете, Сергей Николаевич?

Поручик многозначительно хмыкнул, как человек, не знающий, что сказать.

– Вы оказались правы насчёт причин катания барышни с Куртицем и степени их знакомства.

– Пустяки. Что ещё?

– Суровая семейка. На убийц не похожи.

– Благородные люди не выглядят преступниками, но бывают ими. Что вас смущает, говорите прямо.

Бранду осталось позавидовать такой проницательности.

– Ничего существенного.

– Тем более говорите.

– Слушаюсь… Мадемуазель вижу впервые, а такое чувство, будто видел её раньше. Как это называется?

– Дежавю.

– Вот оно. Слово забыл. Говорю же, ерунда. Что теперь, Родион Георгиевич?

– Вернусь в третий номер, – ответил Ванзаров громко, заметив, как за углом прячется Андреев, и добавил: – Затем на каток.

Вероятно, Бранд ожидал чего-то более занимательного.

– На каток? – повторил он. – А что там делать?

– Прокатимся.

23

– Господа, прошу простить, сейчас это решительно невозможно.

Иволгин говорил почтительно, но фигура его выражала непоколебимый запрет: на лёд никто не допускается. Даже почтенные члены Общества. И точка. Выдать коньки отказался категорически.

Посторонним на льду делать было нечего. Лёд принадлежал конькобежцам, которые носились по линии пруда. Тренировочные забеги на скорость не отличались от состязаний. Только призы не давали и финишную ленточку не натягивали. Бегуны были в спортивной форме, то есть в тёплых трико, шерстяных свитерах грубой вязки, кожаных перчатках и тёплых вязаных шапочках, облегавших голову колпаком. На спины нашиты квадраты белёной ткани с крупными чёрными цифрами.

– Сколько продлится тренировка? – спросил Ванзаров, невольно следя за быстролетящими фигурами.

– Около двух часов.

– Хорошо бегут, ах, хорошо, – сказал Бранд. Он увлёкся, окончательно забыв, зачем они здесь.

– Лучшие спортсмены, – не без гордости ответил Иволгин. – За небольшим исключением.

В этот момент конькобежец под номером 33, который сильно отстал от основной группы, рухнул на пустом месте, будто срезанный камыш. Шлёпнулся боком, раскинув руки, его развернуло по инерции. Сев на льду, он возмущённо стукнул кулаком. Как ребёнок, которому не купили игрушку.

– Какая досада, – посочувствовал поручик.

Распорядитель хмыкнул довольно презрительно:

– С ним такое происходит регулярно. Господин Котов чудесный человек, но у него печальный недостаток.

– Считает себя спортсменом? – спросил Ванзаров, наблюдая, как упавший поднялся и коряво пытается пристроиться к трём бегунам, чтобы закончить дистанцию.

– Не просто спортсменом – чемпионом. Принимает участие и в забегах, и в фигурном катании. С неизменным результатом. Классический неудачник. Летом на лодочках катается, а зимой на льду себе развлечение нашёл, – Иволгин не скрывал иронии.

– Упрямства ему не занимать, – заступаясь за беднягу, заметил Бранд. Он всегда был на стороне униженных и оскорблённых. Хоть и полицейский.

Публика встретила конькобежцев на финише бурными криками. Одинокие личности стояли по берегу, основная толпа собралась на веранде павильона. Как по команде, болельщики повернулись к большой аспидной доске, на которой были написаны фамилии и цифры, плохо различимые издалека. Кое-кто получал от господина у доски купюры, остальные бросали скомканные бумажки на пол.

Среди разгорячённого мужского общества была заметна одинокая дама. Она не приняла участия в ставках, держалась у столика с закусками, пригубила рюмку ликёра. Не заметить ярко-красный полушубок с вышивкой, пушистый воротник и шапочку с ярким пером было так же трудно, как не заметить тропическую птичку в русских снегах. Взгляд её остановился на Ванзарове. И не отрывался дольше, чем позволено невинному женскому любопытству.

– Похоже на тотошник, – сказал Ванзаров.

– Именно так, – без тени смущения ответил Иволгин.

Почему в центре столицы устроены азартные игры на тотализаторе, запрещённые везде, кроме ипподрома, спрашивать не имело смысла. Приставу Кояловичу виднее, что у него на участке творится.

– Господа Протасов и Картозин присутствуют?

– Протасов ставки принимает, Картозин только что в забеге участвовал, номер 15, наш чемпион-победитель. Если возможно, сейчас их не трогайте. – Распорядитель проявил заботу. – Вспомнил одну странность, господин Ванзаров.

– Не скрывайте, господин Иволгин.

– Вчера, когда Иван катался, я, признаться, вышел посмотреть на новенькую, мне показалось… Показалось… Как бы это сказать…

– Говорите как есть.

– Мне показалось, что все, кто был на льду, будто ждали, что с Иваном что-то случится. Следили, как он катается. Нет, зря сказал, пустое… Выдумка… Показалось…

– Благодарю вас, – ответил Ванзаров. – Иногда кажется то, что происходит. Знаете всех посетителей катка?

Распорядитель согласился с достоинством джентльмена: его обязанность знать всех. Подняв веточку, Ванзаров нарисовал на снегу вензель: буква «М», перечёркнутая «I» десятичной.

– У кого такие инициалы?

Иволгин оглянулся, будто опасаясь, и затёр снег ботинком:

– Таких нет.

Даже Бранд заметил, как странно повёл себя до сих пор уверенный господин.

– Утром на льду был написан этот вензель, – продолжил Ванзаров.

– Не могу знать! – вскрикнул Иволгин и овладел собой. – Пришёл, когда уже залили лёд. Господа, прошу простить, я всего лишь распорядитель катка.

Обычно Ванзаров вытаскивал из человека то, что тот отчаянно скрывал. Не применяя силы или борцовских приёмов. Но к ним быстро приближался господин, одетый в пальто светлого драпа с куньим воротником. Мгновенный портрет отметил цветущий вид, что для мужчины около пятидесяти добродетель, хорошо стриженные бакенбарды без усов и бородки, начальственную строгость в лице.

– Что это значит? – сурово вопросил он и бросил через плечо: – Здравствуйте, господин Бранд.

– Здравия желаю, – отрапортовал поручик, склонился к плечу Ванзарова и прошептал: – Господин Срезовский Михаил Ионович, председатель Общества. Фактически владелец катка.

– Почему являетесь, когда на катке публика? Пугаете нашего распорядителя. Вы кто такой?

Вопрос был брошен в лицо чиновнику сыска. Ванзаров ответил.

– Знаю, что из сыскной, – не сбавлял напор Срезовский. – Кто вам дал право здесь находиться? Что вынюхиваете? Что тут забыли?

Бранд издал звук, будто слова ползут из горла и не могут вылезти.

– Проводится розыск по убийству, – ответил Ванзаров.

Срезовский небрежно махнул рукой:

– Что за чушь? Кто убит?

– Иван Фёдорович Куртиц. Его отец настоятельно просил найти убийцу. У вас имеются возражения?

– Но какое ещё… – начал Срезовский, и тут смысл сказанного наконец проник сквозь стену самоуверенности.

Председатель Общества снял котелок, провёл рукой по лбу, будто у него жар. Лицо его поблекло и осунулось.

– Боже мой, – проговорил он. – Но ведь это ужасно… Ивана Фёдоровича убили… Какой ужас… В такой момент… Завтра у нас торжественное открытие состязания на звание чемпиона России по фигурному катанию… А тут будет рыскать полиция… Господин Бранд, как же так?

Бранд мог бы пояснить, если бы ему дали слово.

– Полиция рыскать не будет, – ответил Ванзаров. – Расследование конфиденциальное. Прошу хранить молчание. Никому не сообщать, что случилось. Вам ясно, господин Срезовский?

– Куда уж яснее. – Он нахлобучил котелок. – Подумать нельзя: Ивана Фёдоровича убили… Добрейший юноша, а какой талант конькобежца… Ждали, что возьмёт не меньше второго приза на состязаниях… Ошибки быть не может?

Ванзаров промолчал. Срезовский кивнул распорядителю и отправился к павильону.

– Сколько у вас садовых работников? – спросил Ванзаров.

– Пятеро, – ответил Иволгин. – Только сейчас их нет, отпущены до вечера.

– Кто есть из обслуги?

– Егорыч, старший садовник.

Ванзаров попросил проводить. Иволгин повёл по дорожке, которая огибала пруд, к каменному домику под скошенной крышей. Летом здесь размещался учебный класс Общества спасения на водах. Зимой, когда спасать на льду скучно, домик приютил старшего садовника.

Егорыч, в валенках и холщовом фартуке, рубил дровишки. Господам поклонился, сняв шапку, но топорик не выпустил.

– Этот предмет вам знаком?

Бранд увидел, что в руке Ванзарова появилась толстая сигара. Вот для чего заходил в номер, а поручика в коридоре оставил.

– Это оно, конечно, – ответил Егорыч. – Сигарка.

– Утром лёд чистили?

– И мели, и поливали как положено, вот господин Иволгин подтвердит, у нас порядок.

– Сигару находили?

– Не было такого. – Егорыч спрятал топорик за спину. – Робяты бы похвастались.

– Утром ваши работники будут убирать сад, пусть ищут такую сигару. Как найдут – голыми руками не касаться. Только в варежках. Это ясно?

Егорыч основательно закивал.

– Искать в снегу по берегам пруда или островков. Повторяю: нашли – лопатой поддели, в коробку любую или банку положили. Не лопатой – тогда варежками, – повторил Ванзаров. – Как нашли, нести городовому. Сергей Николаевич, предупредите, чтобы городовой доставил в участок. И чтоб сам не прикасался.

– Будет исполнено, – ответил Бранд, не понимая, в чём участвует.

Прикинув, сколько осталось денег до жалованья с учётом аппетита домашнего нахлебника, Ванзаров объявил:

– Нашедшему – рубль серебром.

Такую награду Егорыч точно не упустит.

На льду начался новый забег. Ванзаров направился к выходу:

– Слышите?

Иволгин слышал шум ветра и свист полозьев.

– Собака лает.

– Ах, это… Наша собачка Кузя, добрая, умная дворняжка. Егорыч её кормит, она сад сторожит по ночам.

– Давно лает?

– У меня хватает обязанностей, – ответил распорядитель с достоинством. – Господа, вынужден извиниться, меня ждёт господин Срезовский.

Он поклонился и быстрым шагом отправился к павильону.

Ванзаров придержал поручика, который излишне торопился:

– Сергей Николаевич, вам поручение.

Бранд вытянулся, хоть ему ужасно хотелось узнать, зачем искать какую-то сигару:

– Приказывайте…

– Проследить, куда отправится мадам Гостомыслова с дочерью.

– Вы же запретили им выходить? – удивился Бранд и понял, что иногда лучше молчать. Умным покажешься.

– Прикажи женщине – она сделает наоборот. Если выйдут с чемоданами и сядут в пролётку, задерживайте с городовым – как положено.

– Слушаюсь, – отчеканил Бранд и добавил искренно: – Не сомневайтесь, Родион Георгиевич, не подведу.

Ванзаров легонько похлопал его по плечу:

– Не стойте, где вас можно заметить из окна гостиницы. Постараюсь скоро вернуться.

24

Пора. Ванзаров нажал кнопку электрического звонка. Модная игрушка, указывает на состоятельность хозяина. Дескать, электричества не жалко: лампочки палим, в звонок трещим. В таком доме иначе быть не может. Пятиэтажная махина с мраморной лестницей, укрытой ковровой дорожкой, чисто выметенной, парадная с тёплым тамбуром и швейцаром, чистота и блеск. Квартира господина Куртица занимала половину самого почётного второго этажа.

За дубовой дверью замок был еле слышен. Ванзаров взялся за меховой козырёк шапки, чтобы снять головной убор, как только откроют. Хорошие манеры сыскной полиции не чужды. Когда нужно для дела.

Щёлкнул замок, створка плавно открылась. Ванзаров забыл про шапку.

В дверях стояла барышня, по виду не горничная, не кухарка, не прислуга. Скорее учительница или бонна для детей. Простое серое платье с воротничком до подбородка. Волосы туго приглажены. На вид – лет двадцать. Довольно привлекательна, напускная строгость не портила её. Визитёра окинула быстрым движением светлых глаз от ботинок до шапки, смотрела не смущаясь и не кокетничая.

Ванзаров снял шапку. На кратчайший миг он потерялся. Странное, неуловимое видение. Показалось, будто эту девушку встречал прежде. Не в конкретном месте или происшествии, а вообще: встречал прежде. При этом он был твёрдо уверен, что никогда её не видел. Мгновенный портрет бормотал что-то невнятное. Логика помалкивала. Ванзаров позволил улыбнуться усами. Чудо-оружие сражало барышень наповал. Когда надо было сразить для дела. А не для всяких глупостей.

Эта барышня осталась несражённой.

– Полагаю, вы господин Ванзаров? – спросила она как равная и продолжила, не дожидаясь ответа: – Фёдор Павлович просил передать вам, чтобы зашли в магазин на Гороховой. Он ждёт вас там.

И назвала номер дома. После чего дверь неспешно закрылась.

Ванзаров не верил в дежавю и никогда не знал этого странного чувства, о котором говорили дамы, неудачно выбравшие мужа, и поручик Бранд. Принять на веру, что встречался с человеком в прошлой жизни? Что может быть наивнее. Душа старого знакомого в новом теле? Логика такое отвергает. Встречались на пыльных дорожках иных миров? Случайная игра воображения, да и только. Сомнение скрылось, но не исчезло. Затаилось в глухих дебрях разума. Или что там скрывается в области души, наличие которой современная наука отвергает.

Экономя на извозчике медяки, которые проест Тухля, Ванзаров добрался до Гороховой пешкой. Витрины магазина «Куртиц и сыновья» соблазняли здоровьем и прочими развлечениями. Внутри магазина соблазн стал безграничен. Огромный выбор коньков, шеренга лыж для бега по снегу, гантели, эспандеры, гири, гимнастические кольца и турники для гимнастики. На них Ванзаров засмотрелся. Мечту иметь дома турник душили размеры его квартиры. Домовладелец не разрешит ввинчивать в стены и пол мощные винты, держащие стойки и перекладины.

В магазине пахло патентованной мазью для лыж, кожей и ещё чем-то особенно спортивным вроде пота. Пронзительный звук испытывал терпение и крепость ушей.

Приказчик не слишком спортивного вида, одолевая шум, прокричал: «Что угодно-с?» Ванзарову было угодно, чтобы хозяин магазина обратил на него внимание. Хозяин был слишком занят: следил, как другой приказчик в защитных очках катал на каретке лезвие конька по абразивному диску, рассыпая искры. Станок, наверняка английский, визжал драконом, которому натуралисты рубят крылья, чтобы не мешал развитию эволюции.

– Господин Куртиц!

Мощный окрик пронзил иностранный шум. Куртиц оглянулся, указал пройти за прилавок. Похлопал приказчика, дескать, продолжай до бритвенной остроты, и прошёл в глубины магазина.

Контора находилась за стеной торгового зала. Здесь визг станка казался обёрнутым ватой. За крохотным столиком молодой человек перекидывал костяшки счёт и записывал в ведомость. Он поднял голову.

– Это тоже мой сын… Митя, – сказал Куртиц, усаживаясь за свой стол.

Ванзаров обменялся кивками с юным Куртицем. И в нем была заметна порода. Порода фамильная, сильная, от крепостного прадеда, который ловкостью и упорством получил вольную, начал своё дело, передал сыну, а тот своему, не растратив, накопив состояние. Фёдор Павлович уже ничем не походил на своих крестьянских предков, выглядел лощёным столичным барином. Только порода никуда не делась. Порода передалась Мите, но пока не раскрылась во всей полноте. Юноше от силы двадцать. Скоро станет копией папаши. Трудно не заметить, что Митя слишком похож на брата.

– Видели мой станок? – спросил Куртиц, напрашиваясь на комплимент. – Замечательный. Американский. Чисто зверь. В столице такого ни у кого нет. Затачивает подрез идеально. Денег отдал уйму. Теперь все ко мне прибегут.

Фёдор Павлович сиял. Незаметно, что вчера потерял сына. Ванзарову жестом было указано сесть.

– Ну что там у вас?

Ванзаров предпочёл стоять. Возможно, из-за тесноты.

– Господин Куртиц, как узнали о смерти сына?

– Он прибежал с выпученными глазами. – Фёдор Павлович указал на сына.

Митя оставил счёты и гроссбух.

– Вы как узнали?

– Я зашёл на каток по делам. – Митя скривился, как от зубной боли, и забарабанил кулаком в стену. Американский визг затих. Тишина разлилась пуховым облачком. – Прошу прощения. Только захожу на каток, ко мне подбегает распорядитель Иволгин. Лицо перекошено, кричит: «Ваш брат умер!» Я спрашиваю: «Какой брат?» А он говорит: «Иван Фёдорович!», я говорю: «Что за чушь?» Он: «Сами взгляните». Ведёт к толпе на льду, я коньки не надел, господа расступаются. Вижу, Иван лежит. Сразу понял, что умер.

– По каким признакам определили смерть?

– У Ивана глаза неподвижные, лежит на холоде неподвижно, не дышит.

Толковый юноша: говорит чётко, складно, рассудительно.

– Почему не сразу поверили, что умер ваш брат?

Митя глянул на отца.

– Говори уж, чего скрывать.

– Слушаюсь, отец. – Митя тронул галстук-регат [32]. Подобный сейчас мучил шею Ванзарова. – В начале года мы поехали в Москву. Отец дал Ивану поручение оставаться. Он не имел права приехать в Петербург. Это самовольство.

Фёдор Павлович одобрительно качнул головой.

– Не мог пропустить завтрашние состязания? – спросил Ванзаров.

– Не знаю, что ему на ум пришло.

– Откуда у Ивана Фёдоровича костюм для состязаний в фигурной езде по льду?

– Был заказан у портного. К состязаниям.

– Ботинки с коньками тоже взял у портного?

Фёдор Павлович выразил на лице презрение к безграничной тупости полиции.

– Лучшим фигуристам дозволено хранить коньки на складе катка, – сказал он с явным неудовольствием.

– Вы разрешали Ивану пользоваться вашей комнатой для переодевания?

– Сын, как откажешь. Какое отношение ваши вопросы имеют к смерти Ваньки? Что толком узнали?

Ванзаров позволил затянуть паузу.

– Вашего сына убили, – сказал он, когда терпение готово было лопнуть.

Куртиц смахнул невидимую пылинку с лацкана пиджака:

– Вот оно как оказалось.

– Почему просили пристава записать в протокол естественную смерть?

Судя по робкому взгляду, Митя об этом не знал. Фёдор Павлович закинул ногу на ногу.

– Не хотел, чтобы полиция испортила открытие состязаний. Сына всё равно не вернуть. А потом думаю: какого лешего пристав так легко согласился? Обрадовался, гадёныш. Не бывать этому. Зря, что ли, прохвоста кормим! – Он крепко стукнул кулаком по колену. – Значит, убили Ваньку. И как же?

– Отравление, – ответил Ванзаров. – Кому была выгодна смерть вашего сына?

Куртиц покрутил головой, будто обозревая тесную контору, заставленную кипами перевязанных бумаг.

– Намекаете на наследство? Вот вам без подробностей: каждый из сыновей знал, что продолжит семейное дело во главе с Иваном. Только все вместе или ничего не получат, – сказал он тихо. – Его все любили. Любимчик катка. Некому желать смерти Ваньке. Какого лешего его принесло в Петербург!

– Кто из его друзей может подписать записку вензелем «М» с «I» десятичной?

Отец с сыном обменялись немыми вопросами.

– Не припомню таких.

Митя подтвердил: среди их круга знакомых с такими инициалами никого нет.

Повисла тишина. Было слышно, как скрипнула входная дверь под трель колокольчика, как приказчик приветствует покупателя. Вдалеке засвистел городовой. Телега прогромыхала мимо магазина. Невнятный разговор приказчика. Звякнуло стекло прилавка.

Молчание прервал Ванзаров:

– Иван Фёдорович курил сигары?

Куртиц фыркнул:

– Эх вы, сыщик, простых вещей не знаете: фигуристам, участвующим в состязаниях, нельзя курить, лёгкие должны быть крепкими. Какие сигары.

– А вы, господин Куртиц?

– Что я?

– Предпочитаете папиросы?

Фёдор Павлович отчего-то смутился.

– Что скажут покупатели, если владелец фирмы спортивных товаров дымить будет, – сказал он. – Однако вкус сигарного табака почитаю.

– Сигару не раскуриваете?

В проницательность сыска Куртиц не поверил.

– Наболтали уже, – сказал он, выразив презрение к сплетникам. – Извольте, позволяю себе подобную слабость, когда один катаюсь по льду. Мороз и табак – приятное сочетание, знаете ли, особенно когда у табака сладковатый вкус. При чём тут сигары?

Вопрос Ванзаров спустил мимо ушей:

– Перед смертью ваш сын катался с барышней. Знаете, кто она?

Куртиц пожал плечами:

– К нему девицы так и липнут. Кто-то из общества. Какая разница.

– Вам знакома фамилия Гостомыслова?

Задумавшись, Фёдор Павлович сморщил бровь, глянул на Митю. Тот беззвучно подтвердил. Телепатическая связь между отцом и сыном.

– Ах да… Это же та самая московская генеральша, дочь у неё чудесно катается.

– Пригласили её на каток Общества?

– Приглашал. Да только получил решительный отказ.

– У Ивана Фёдоровича было при себе портмоне?

Раздражение выдалось игрой желваками.

– Скажи ему, – бросил Куртиц сыну.

– Батюшка подарил Ивану чудесное портмоне английской кожи с его вензелем, – ответил Митя так, будто не завидовал. – Иван им очень дорожил.

– Записной книжкой он пользовался?

Митя принялся разглядывать бумаги:

– В комплекте с портмоне.

– Вы по делу что разузнали? – не выдержал Фёдор Павлович.

Ванзаров позволил себе испытать терпение хозяина магазина до предела.

– Ваш сын приехал из Москвы утром в субботу, поселился в номере гостиницы Андреева, – сказал он, следя за движением лица Фёдора Павловича. – Приехал налегке, без вещей. Забрал костюм для состязания. Имел встречу с неустановленным лицом, от которого получил записку и сжёг её. После полудня пришёл на каток, переоделся в вашей комнате, упаковочную бумагу от нового костюма скомкал, бросил в угол, вышел на лёд и погиб.

Куртиц выслушал без эмоций.

– Отравил Ивана кто? – спросил он.

– У вас есть третий сын? – вопросом ответил Ванзаров.

– Ну есть… Кто вам сказал?

– Вы, господин Куртиц.

Фёдор Павлович выразил недовольство:

– Ещё в своём уме, ничего вам не говорил. Что за шутки?

– Вы сказали: «Каждый из сыновей». Если Дмитрий Фёдорович был один, вы бы сказали «оба сына». Значит, есть третий.

Куртиц глянул на чиновника сыска с уважением:

– Ишь какой прыткий. Алёшка тут ни при чём…

Митя молчал слишком старательно. Будто боялся проговориться.

– Где Алексей Фёдорович?

– Вот напасть. – Фёдор Павлович издал звук скользящего конька. – Он в Москве в Знаменском монастыре. Подался в трудники, чтобы потом в монахи. За что мне всё это? Сын погиб, другой от мира ушёл. Продам всё и уеду в Монте-Карло коротать деньки.

Митя молчал, стиснув губы ниточкой. Ванзаров подумал, что на юге Франции коньки не нужны. В казино с ними не пустят. Он нацепил на затылок шапку.

– Господин Куртиц, прошу проехать со мной.

– Ещё чего? Некогда мне.

– Это необходимо, – твёрдо сказал Ванзаров и добавил: – Мне открыла девушка…

– Моя дочь Настасья, – перебил Фёдор Павлович. – Служит у меня. Вроде секретаря. Толковая, моя кровь.

– Ваша горничная взяла расчёт после Рождественских праздников?

– Ещё чего. – Куртиц встал, потягиваясь. – Ушла в пятницу под вечер и загуляла. В доме бардак, приходится в ресторане Палкина всякой дрянью питаться. Куда прикажете, господин сыщик?

– В Юсупов сад.

– Надо же. Ну поехали. Митя, сбегай за извозчиком.

25

Пролётка остановилась у подъезда гостиницы. На той стороне улицы помощник пристава выделывал руками фигуры, будто перекидывал горы снега за спину. Не заметить его было так же трудно, как циркового клоуна. Городовой, стоящий на углу Большой Садовой и Екатерингофского проспекта, вежливо не замечал аттракцион начальства.

– Ишь ты, как Бранд старается, мельницу изображает. Наверняка напился. И в таком виде явиться на люди, – сказал Фёдор Павлович, демонстрируя обычное презрение к полиции благородного человека.

– Несёт службу со всем старанием, – ответил Ванзаров, обходя пролётку сзади. Он понял, что означают энергичные знаки. – Нам в сад.

– Вы же сказали: у Андреева?

– Извозчику здесь встать удобнее.

Куртиц неодобрительно покачал головой: если полиция об извозчиках заботится, куда мы скатимся! Так и до революции недалеко. Ужасный век, ужасные нравы…

Он перешёл улицу, не замечая проносившиеся сани. Швейцар открыл калитку, с поклоном держась за козырёк фуражки. Куртиц прошёл мимо, похлопал по согбенной спине, как покупатель хлопает добрую лошадь. Ванзаров дал знак Бранду не соваться. Скрывая досаду, поручик козырнул и остался топтать уличный снег.

К Фёдору Павловичу поспешил Иволгин, на ходу дал отчёт, как обстоят дела, и был отпущен. Куртиц раздавал поклоны знакомым, которые прогуливались по дорожкам. Чем смахивал на короля-солнце, Людовика какого-то, который выходил к придворным. Ванзаров следовал тенью.

Куртиц вышел на веранду гостевого павильона, кивнул господам, поглощавшим чай с пряниками, опёрся на перила балюстрады, ограждавшей часть веранды, и осмотрел каток с хозяйской гордостью. Картина была достойна кисти самого Репина. Или Шишкина? Ну неважно…

Тренировочные забеги кончились. По широкому зеркалу льда двигались, как планеты, звёзды и кометы, дамы с кавалерами, кавалеры без дам. Жизнь кипела под светом заходящего дня. Ничто не напоминало, что вчера здесь погиб фигурист, подающий большие надежды. Память человеческая легче ветра, сдуло – и нет. Не закрывать же каток из-за того, что Иван умер. Надо радоваться жизни, добрым конькам и свободе скольжения. Не будем грустить, господа…

– Ну и где здесь ваше важное? – спросил Куртиц, не повернув головы.

Доска тотошника исчезла. На дальнем конце веранды сидела дама в кресле, заботливо укрытая пледом. Внимание её было отдано барышне, которая в одиночестве выкатывала сложные фигуры. Настолько сложные, что проезжавшие дамы и господа выворачивали шеи, пытаясь узнать, кто эта незнакомка. Потом шептались меж собой.

Ванзаров невоспитанно указал пальцем:

– Вам знакома эта мадемуазель?

Фёдор Павлович сощурился.

– Вот те на! – выдохнул он. – Это же она!

– Кто именно? – задал Ванзаров глупейший вопрос, потому что был обязан. Чтобы отмести малейшие сомнения.

– Да эта же… Московское чудо… Как же её, вы же называли…

– Гостомыслова.

– Да! Вот именно! – Куртиц приветственно вскинул руку. – Надежда Ивановна, а мать её, генеральша, Елизавета Петровна Гостомыслова, как сейчас помню…

Куртиц был громок, мадам обернулась на звук своего имени. Ванзаров отдал ей короткий поклон и жестом пригласил подойти. Откинув плед, она поднялась, величаво держа спину. Лицо её выражало спокойную суровость. Куртиц заметил и побежал к ней, на ходу срывая цилиндр. Добежав, поклонился излишне низко. Генеральша смерила его тяжёлым взглядом, пряча руку за спиной.

– Счастлив приветствовать вас, мадам Гостомыслова, в столице, на нашем катке! Какая чудесная встреча, – заливался он, как смущённый юноша. – Особо счастлив видеть вашу дочь на нашем льду. О, какой изумительный сюрприз!

Елизавета Петровна внимала с ледяным равнодушием. Будто перед ней журчал ручеёк. Хотя какой ручеёк на морозе…

– Какое чудесное событие! Я счастлив… Да, исключительно счастлив, – не мог угомониться он. И тут очевидная мысль посетила его обнажённую голову. – Позвольте, почему не предупредили о приезде, мы бы встретили как положено, устроили наилучшим образом. Где остановились: в «Европейской» или в «Англии»?

– У Андреева, – ответила мадам.

На лице Куртица проявилось слишком много чувств, чтобы справиться с ними.

– В этой помойке? – не сдержался он. – Но ведь там же… Но зачем же…

– Гостиница напротив катка, – ответила генеральша, будто намекала на что-то.

– Да… Но… – Фёдор Павлович овладел собой. – Не смею осуждать ваш выбор… Если пожелаете, только скажите…

– Нам вполне удобно.

– Разумеется… Разумеется… – Другая мысль вызвала у него беспокойство. – Прошу простить, но как вы попали на каток общества… Это невозможно… Без моей помощи…

– Вы помогли, господин Куртиц.

– Я? Каким образом?

– Прислали нам с дочерью пригласительные билеты.

Фёдор Павлович тряхнул головой, будто умещал новость:

– Да… Конечно… Разумеется…

– Признательна за подарок, господин Куртиц. – Генеральша не склонила головы, как требуют приличия. – Мы к вашим услугам.

– Ну что вы! Это мы… Я… К вашим услугам… Приглашаю вас с дочерью принять участие в церемонии открытия состязаний на звание чемпиона России в фигурном катании! Почту за честь! Завтра, февраля 1-го дня. – И он отвесил почтительный поклон.

Елизавета Петровна села в кресло, накрылась пледом и вернулась к наблюдению за дочерью, которая вызывала всеобщий интерес катающейся публики.

Фёдор Павлович сделал вид, что так и до́лжно заканчивать разговор в английской манере, ещё раз поклонился даме, надел цилиндр, наткнулся на Ванзарова и быстро пошёл прочь. Вышел из павильона, дошёл до катальной горки, на которой никто не катался. Накопленную досаду он щедро вылил на чиновника сыска:

– В чем же ваше «важное», Ванзаров?

– Установлено, что мадам и мадемуазель Гостомысловы те, с кем вы познакомились в Москве.

– Великое достижение, нечего сказать! Ну и зачем…

– Иван умер на руках мадемуазель Гостомысловой.

Куртиц не заметил поклона проходившей пары:

– Вы уверены?

– Номера вашего сына и Гостомысловых находятся на одном этаже в нескольких шагах друг от друга.

– Не понимаю, к чему клоните… Раз уж дамы не побрезговали этим заведением, Ванька тем более… Что из этого следует?

– Почему мадам так строга с вами?

Фёдор Павлович выразительно пожал плечами:

– Ума не приложу! Я, конечно, немного нарушил приличия, подкатил к ней на катке в Москве, представился сам. Но это не повод смотреть на меня волком. Ничего дурного не сделал, спросил разрешения нанести визит, она ответила отказом. В присутствии моих сыновей. Можете вообразить?

– Ваш сын приезжал в дом Гостомысловых сделать предложение Надежде Ивановне. Ему ответили отказом.

– Ах, стервец! – Мелькнула нотка отцовской гордости. – Ах, стервец… Ах, Ванька…

– У вас было намерение сосватать Алексея Фёдоровича за Надежду Ивановну?

Вот тут Куртиц не нашёлся что ответить, будто свалился с коньков.

– Как… Откуда… Кто вам… – пробормотал он.

– Логичный вывод. Женить его – спасти от монастыря. Московская невеста хороша всем, особенно приданым. Приданое беспокоит вас меньше всего. Тут важно другое: мадемуазель Гостомыслова – дочь генерала, приличная фамилия. Ивану было поручено устроить сватовство брата. А он не удержался от соблазна.

Поправив цилиндр, Фёдор Павлович уважительно кивнул:

– А вы соображаете, господин Ванзаров…

Комплимент чиновник сыска не заметил, как снежинку:

– Надежда Ивановна понравилась Алексею Фёдоровичу?

– Увидел на катке Зоологического и глаз с неё не спускал.

– Готов был ради неё оставить монастырь?

– Духу не хватило, сбежал, глупец.

– К Гостомысловым он приезжал?

– Не знаю… Нет, вряд ли… После катка с Алёшей больше не общались, – Куртиц будто стряхнул воспоминания. – К чему эти вопросы?

– Ищу причину вражды генеральши к вам.

– Нечего искать. Мы никогда и нигде не встречались. Я фамилию эту впервые услышал, когда Митя на катке разузнал, кто она.

– Вы послали им пригласительные билеты?

– Значит, послал, – ответил Фёдор Павлович. – Хватит об этом. Найдёте, кто убил Ивана, и я в долгу не останусь. Будете довольны.

– Благодарю, мне жалованья хватает, – сказал Ванзаров.

– О, честный нашёлся. Ну-ну… А пальтишко-то с шапкой жалость вызывают.

Обсуждать свой гардероб Ванзаров не имел желания. Что было, то и носил. Хорошо, что Тухля не добрался. Из глубин жалкого пальто он извлёк сигару с красным колечком.

– Знакома эта марка?

– О, толстый «Упманн»! Откуда у вас? – спросил Фёдор Павлович с завистью.

– Одолжился у брата, – ответил Ванзаров. Про сигары в платяном шкафу знать не полагалось.

– Ваш брат занимается торговлей табаком?

– Служит в МИДе. Подарок с Кубы. А вы где берёте?

– В сигарном магазине Фейка на Невском. Они этой маркой торгуют. Может, уступите?

– Не могу.

– Хорошую цену дам. Двадцать рублей.

– Прошу извинить.

– Пятьдесят!

– Сожалею.

– Сто!

За сигару – чуть меньше месячного жалованья чиновника сыска. Выгодная сделка.

– Подарок брата, не могу, – сказал Ванзаров, пряча сигару. – Собачка ваша неугомонная.

Куртиц нахмурился, будто не слышал далёкого тявканья:

– Какая ещё собачка?

– Старший садовник держит. Публика не жалуется?

– Ах, эта… Кузькина мать… Нет, она добрая псинка, умная: еду берёт с рук. Я свободен?

– Ваша комната для переодевания опечатана. Прошу не заходить.

– Слушаюсь, господин сыщик! – Куртиц приподнял цилиндр и направился к дальнему берегу катка.

– А вы загадка…

Ванзаров обернулся. Между ярким пёрышком и пушистым воротником блестели карие угольки. Дама изучала незнакомого господина с откровенным интересом. После тренировочных забегов она осталась на катке.

– Вы полагаете?

– Вижу вас впервые, а вы на равных с господином Куртицем и Срезовским, Иволгин перед вами спину гнёт, полицию, как собачку, при себе держите. Кто вы?

– Угадайте.

– Боюсь ошибиться. С мужчинами это часто случается.

Вела она себя со смелостью женщины, перешагнувшей тридцатилетний рубеж. Яркая внешность, хорошая речь, чуть развязная манера могли обмануть и вскружить голову. Менее стойкого мужчину, чем чиновник сыска. Мгновенный портрет отметил кое-какие знакомые детали. Чем мадам зарабатывает на жизнь, было очевидно.

– Вам есть чего бояться?

– Только равнодушия, – ответила она, чуть поведя плечиком. Ветерок играл пушинками воротника. – Так кто же вы?

В запасах имелась старая легенда о владельце золотых рудников Манчжурии. В этот раз она была ни к чему.

– Ванзаров, – ответил он.

– Ванзаров, – повторила она, будто пробуя на вкус. – Слышала эту фамилию. А да, ваш однофамилец служит в каком-то важном министерстве?

– В МИДе служит мой старший брат, – ответил он. То, что Бориса Георгиевича знала эта дама, вызывало вопрос, которого младший категорически не хотел касаться. Пусть идеальный образ умного старшего брата останется неприкосновенным. Может, мадам ошиблась. Спутала фамилию.

– Адель Дефанс. – Ему протянули ручку в перчатке тонкой кожи.

Ванзаров отделался поклоном.

– Чем занимаетесь, господин Ванзаров? Ах, простите мою нескромность.

– Уже простил. Как полагаете?

– На банкира или фабриканта не похожи, на купца – тем более. Вероятно, служите.

– Вы проницательны, мадам Дефанс.

– В каких чинах?

– Мои чины при мне.

Угольки вспыхнули, кинув в мужчину искорки восхищения.

– Скромность делает вам честь, господин Ванзаров. Мелким чиновникам вход на каток Юсупова сада закрыт. Но вы здесь. – Она многозначительно замолчала.

– Не смею спорить, мадам Дефанс.

– Раскройте тайну: чем занимаетесь по службе?

– Решаю вопросы.

– О, как загадочно и заманчиво звучит. Особенно на катке.

– Любите кататься, мадам?

– Зависит от партнёра, с которым выходишь на лёд. А вы?

– Предпочитаю твёрдую почву. Посоветуете, на кого поставить на тотошнике?

– Подумаю, чем смогу вам помочь.

– Например, на Ивана Куртица?

На лице дамы мелькнуло нечто такое, что вызывает неожидаемый вопрос.

– Это невозможно.

– Почему?

– Бедный Ваня вчера умер прямо на льду. Такая жалость. Он не бегал на скорость, фигурист. Вы должны знать, если знакомы с господином Куртицем. И всё же, чем занимаетесь?

– Сейчас немного тороплюсь, но хочу продолжить наше знакомство. – Ванзаров отдал поклон.

– Приходите завтра на открытие состязаний, – сказала она, взмахивая на прощание ресницами.

– Обещаю, мадам Дефанс.

За решёткой сада маячила фигура поручика. Бранд замёрз, но держался. Служба филёра нелегка. Порой по двенадцать часов на морозе и дожде. И ничего, терпят. И он потерпит.

– Благодарю, что подали знак, – сказал Ванзаров, согревая похвалой за неимением другого. – До вечера справитесь?

– Справлюсь, – вздрагивая, ответил юноша. Полицейская шинель тёплая, но всё же не овчинный тулуп. Мороз пробирает.

– Когда дамы вернутся, не стойте на морозе, укройтесь внизу гостиницы. Наблюдайте за парадным выходом, через чёрный ход не убегут.

– А что за роскошная красавица с вами разговаривала?

– Мадам Дефанс, – ответил Ванзаров так, будто Бранд обязан знать знаменитость.

Поручик многозначительно кивнул.

– Уже поняли, кто убийца? – для чего-то спросил он.

– Понять легко. Важно не ошибиться.

Пожелав Бранду успехов, Ванзаров взял извозчика, который привёз сюда, да так и не нашёл других пассажиров. Идти пешком – зря терять драгоценное время. А дел множество. Прощайте, гривенники [33].

26

Радость встречи не имела границ. Господа обнимали невидимого собеседника, подскакивали и вопили, забывая, что находятся в публичном месте. Телефонный разговор между городами имел волшебную силу. Исчезало 800 вёрст между столицами. Казалось, что друг, с которым никак не свидеться, рядом, вот он, надо его похлопать по плечу. И хлопали. Телефонный аппарат подскакивал, дежурные чиновники хмурились, но не мешали. Мало кто мог предполагать, что телефонная связь породит столько восторгов.

Уже месяц, с 31 декабря прошлого года, Петербург и Москва говорили по прямому проводу. После одиннадцати лет проектов, планов, проволочек, выделения государственного кредита в 400 000 рублей, аварий на телеграфных столбах самая длинная телефонная линия в Европе была проложена и подключена. На торжественном открытии отслужили молебен и разрезали красную ленточку, которой был обвязан главный коммутатор, выпили шампанского в честь здоровья государя-императора и министра МВД. С того дня в небольшом помещении Междугородней телефонной станции на Большой Конюшенной улице было не протолкнуться. На звонки записывались заранее в очередь. Ходили слухи, что самый первый разговор с Москвой был не 31 декабря, а раньше: 29-го или даже 28-го. Во всяком случае, так уверяли завистники, не попавшие на день открытия.

Прошёл месяц. Ажиотаж несколько спал, но желающих поговорить с Москвой не убавилось. Причина проста: звонки всё ещё были бесплатными. Чиновники станции предупреждали, что вскоре разговор обойдётся в полтора рубля. Такие цены могли позволить себе биржевики, которым надо знать котировки акций на биржах двух столиц срочно. Чтобы урвать барыши, спекулируя акциями. Горожане пока пользовались телефоном даром. А бесплатного удовольствия много не бывает.

Ванзаров посмотрел на карманные часы. В зале станции, более похожем на тропический лес, густо уставленный пальмами и прочей зеленью, он бездарно потратил три часа. Оказалось, что новейшее средство связи не исправило древний порок: родную безалаберность. Ни один звонок не начинался вовремя. Ни один звонок не длился сколько было заказано. Господа говорили подолгу или опаздывали на звонок, задерживая очередь, а потом болтали сколько душе угодно. Благо бесплатно.

Свою лепту в путаницу вносили москвичи. По простоте московской и старой привычке к ненумерованным домам они просили позвать «Фёдора Михайловича со Свечного» или «Николая Алексеевича с Литейного».

На телефонную анархию дежурные чиновники взирали снисходительно, зная, что, пока телефонируют бесплатно, взывать к порядку бесполезно. Как бесполезно воспитывать ветер. Они следили, чтобы очередь не нарушалась, а публика не устраивала скандалы, выясняя, чей теперь черёд.

Виновник убитого времени был известен. Ванзарова никто не заставлял явиться на междугороднюю станцию. Он посчитал, так будет быстрее. С точки зрения логики так оно и было. Жизнь внесла поправочку. Хуже того, Ванзаров стал невольником. Там, в Москве, на междугородней станции тоже дожидался человек, которого он вызвал на телефонный разговор в назначенное время. Уйти никак нельзя. Ведь сколько успел до этого…

…А перед этим Ванзаров заехал на Офицерскую. По полицейскому телеграфу, который находился в 3-м участке Казанской части, как и в любом участке столицы, отправил депешу с приглашением на телефонный разговор. Он посчитал, что полтора часа будет достаточно, чтобы вызываемый абонент в Москве добрался до междугородней станции от полицейского дома в Малом Гнездниковском переулке…

…А перед этим Ванзаров приказал извозчику на Невский проспект, дом 20. Магазин «Фейк и Кº» походил на музей табака. Стены занимали высокие лакированные шкафы, в которых в образцовом порядке были выставлены всевозможные сигары, сигарки и сигарильи. Сигарам в коробках было отведено почётное место напротив входа, за главным прилавком. Приказчик, пахнущий одеколоном, вежливо поздоровался, спросил, что господин предпочитает. Господин желал взглянуть на сигары «Упманн». Похвалив выбор, приказчик вынул из шкафа хьюмидор карельской берёзы. Открыв крышку, он представил неполный ряд сигар с красным околышем знаменитой марки. У этих сигар было одно отличие: они тоньше вполовину.

– У вас только такой сорт? – спросил Ванзаров, как настоящий знаток.

– Совершенно верно, – ответил приказчик с такой гордостью, будто торговал золотом, а не отравой. Господа, курить вредно! Мы не курим и вам не советуем.

– Много любителей марки «Упманн» в столице?

– Только истинные ценители. У них специфический вкус. Заказываем исключительно под них.

– Господин Куртиц среди них?

– Наш постоянный покупатель. Желаете попробовать?

Ванзаров показал сигару из номера гостиницы:

– Этим сортом торговали?

Приказчик снизошёл до удивления:

– О, толстый «Упманн». К сожалению, не держим-с.

– Где в столице найти?

Приказчик понял, что покупатель ничего не понимает в сигарах:

– Большая редкость. В Россию практически не поставляются. Всё, что кубинская фабрика производит, подчистую забирают англичане и немцы. Нам крохи не перепадают. Лично я не видел их года три.

– В Москве можно достать?

– Если только чудесным везением кто-то привёз из Лондона.

– Сколько может стоить коробка из двенадцати толстых «Упманнов»?

Приказчик позволил себе дерзкий смешок:

– От двухсот рублей и выше. На аукционе знатоки могут выложить и пятьсот, и тысячу. Не желаете продать свой экземпляр? Предложим хорошую цену.

Язык рвался брякнуть: «Сто рублей!» Ванзаров отказался от эксперимента.

…Переделав столько дел, он губил время ожиданием. Давно бы уже сообщил всё что нужно по полицейскому телеграфу.

Наконец очередь дошла. Телефонный аппарат освободился. Ванзаров приложил к уху трубку, сохранившую жар прежнего болтуна, покрутил ручку и дал вызов. В трубке щёлкнуло, треснуло, и он услышал:

– Лелюхин у аппарата!

Голос принадлежал чиновнику московского сыска, который служил ещё до Эфенбаха. И служил до сих пор, несмотря на годы. Семьи у Василия Яковлевича не было. Служба заменила ему жену и детей. Воскресенья он проводил в сыске. С Ванзаровым познакомился пять лет назад [34], потом они помогали друг другу несколько раз. К старому сыщику Ванзаров относился с искренним уважением. Не по возрасту, а по сыскному таланту.

– Приветствую, Василий Яковлевич!

– Здравствуй, Родион, душа моя. Как хорошо тебя слышать вживую. Ленишься, не заглянешь к нам в Москву.

– Дела не отпускают.

– Ну-ну, дела. Говори уж, что стряслось…

Телефон находился на столике у стены зала, между двумя пальмами. Никакого уединения. Ванзаров имел несчастье невольно слышать чужие разговоры. Теперь будут слушать его. Господам, тосковавшим на венских стульях, нечем себя развлечь, кроме как развесить уши.

– Нужны некоторые сведения.

– Это уж как водится. Говори. – Лелюхин ничего не записывал: несмотря на годы, памяти его мог позавидовать профессор математики.

– Разузнайте о генерале Гостомыслове и особенно о его семье. Возможно, отыщется семейный снимок.

– Пустяки, сделаем. Что ещё?

– В Знаменском монастыре…

– Это на Варварке?

– Именно так. Проверить: находится ли у них некий Алексей Фёдорович Куртиц. Служит трудником, собирается стать послушником, затем принять монашеский постриг. Проверьте лично.

– Когда было по-другому, Родион. Ну и напоследок…

– Сообразительность делает вам честь, Василий Яковлевич.

– Не отстаём от тебя, Родиоша. Говори уж, устал тут сидеть.

– Надо узнать, у кого была куплена коробка сигар толстый «Упманн», на латыни пишется два «N».

– Знаю, знаю. Сигарка дорогая и редкая. Когда куплено?

– Предположительно на прошедшей неделе.

– Найдём, конечно…

Чтобы продлить радость телефонного общения, Ванзаров расспросил о жизни и службе под началом статского советника Рыковского. Лелюхин отвечал кратко, давая откровенные характеристики своему начальнику. Они поговорили ещё минут десять, немного выйдя из отпущенного времени. Лелюхин обещал прислать материалы сразу, как соберёт. Не почтой, с проводником поезда. На том простились.

Идя к выходу, Ванзаров замечал любознательные взгляды. Уж больно странный разговор вёл господин с Москвой. Сунуть нос в чужую жизнь – любимое развлечение обывателя. Будто в сыщика поиграть. Мало публике криминальных романчиков в мягких обложках. Надо пощекотать любопытство.

Ну что ж, извольте…

27

Мороз покусывал усы. Ванзаров отправился пешком. Сэкономил на извозчике, зато поужинал в трактире Карпова на Сенной. Для голодающего жильца захватил кусок пирога с вязигой. У своего дома он оказался в половину одиннадцатого. Издалека посмотрел на Юсупов сад. Флаги над воротами спущены, иллюминация погашена, сквозь решётку белеет лёд. А в глубине тёмного сада метались огоньки. Будто машут масляными фонарями. Ванзаров перешёл улицу, остановился у ворот.

Из темноты выскочила фигура в полицейской шинели:

– Господин Ванзаров? Что вы здесь делаете?

– А вы, господин Бранд?

– Занимаюсь происшествием.

– Новый труп нашли?

– Как вы догадались?

– Логичный вывод, – ответил Ванзаров.

Он не соврал. Нет. Помощнику пристава надо было подпустить пыль в глаза. Очень полезную пыль. Волшебную. Пыль, которая заставляет юные мозги шевелиться, искать ответ, когда ответ – проще не придумаешь: любопытство. Никакой логики, блики света поманили.

Воспитуемый вздохнул с завистью:

– Эх, как бы мне у вас такому обучиться.

– Для начала ворота откройте.

Бранд лязгнул щеколдой калитки. Ванзарову пришлось согнуть шею, чтобы не задеть модной шапкой чугунный край. Они пошли по утоптанной дорожке сада, огибая большой пруд и поляну перед дворцом. По дороге Бранд ввёл в курс дела: он вышел из гостиницы воздухом подышать, вдруг видит – бежит городовой Васькин, остановил его, спросил, в чём дело. Городовой доложил: в Юсуповом опять несчастье, старший садовник нашёл мертвеца. Поручик глянул на тело, действительно окоченевшее, и отправился в участок за указаниями пристава. И тут удачно наткнулся на Ванзарова.

Они завернули за угол дома Егорыча, к дворику с дровяным складом, лопатами, лейками и прочим садовым инвентарём.

На снегу желтели пятна света фонарей, которые держали Егорыч и городовой. Там, где света не хватало, темнела фигура, бочком прилёгшая на снег. Перед телом сидела чёрная кудлатая собачонка породы «русская дворовая». К незнакомым людям она повернула бородатую мордочку и приветливо помахала хвостиком. Псинка тихо подвывала.

– Посветите.

Городовой поднял фонарь над телом и тычком локтя подсказал садовнику сделать то же. Ванзаров присел перед телом. Глаза работника остекленело выпучились, изо рта свисала тёмная сосулька, рука неудобно подвернулась. Рядом с рукавицей виднелся продолговатый предмет. Ванзаров потянулся, в перчатку ткнулась собачья мордочка, будто хотела помешать.

– Кузя, пошла, пошла прочь, – зашипел Егорыч.

Собачка вильнула хвостом и отошла.

Ванзаров поднял находку за обгоревший кончик. Толстый «Упманн» подожгли, но тупого кончика не откусили, даже колечко бумажное на месте: мужик не знал, как управляться с сигарой. Нашёл, честно поднял рукавицей. Сделал, как велели. Сел в укромном месте отдохнуть от дневных трудов, побаловать себя барской забавой. Не зря доктора говорят: курить вредно. Особенно для жизни.

– Егорыч, почему не сказали, что к сигаре нельзя прикасаться?

Старший садовник виновато засопел:

– Сказал, как не сказать, всё как есть упредил строго-настрого, как велели… Так ведь Никитка, дурья башка, ничего не слушает: схитрить удумал… Утаил, значить, смолчал Никитка, что подобрал, рубь наградной себе положить вздумал…

– Когда он умер?

– Кто ж его знаить, – ответил Егорыч на внушение городового. – Я как ворота запер, обход сделал, пошёл в дом погреться. Жду, а его всё нет и нет. Думаю, куды Никитка подевался? Неужто ночью по саду бродить вздумал. Вышел на крыльцо, огляделся. Нету. Тогда заглянул во двор, а Никитка сидит. Тронул за плечо, говорю: «Что заснул, замёрзнешь до смерти». А он повалился чурбаном…

– Показывал свою находку?

– Если бы… Я б ему не позволил. Вот и рубь наградной пропал таперича… Как увидел его бездыханным, так вот и побёг за Иваном Евсеичем. – Садовник кивнул на полицейского. Для Егорыча городовой – первейшая власть. Что там над ним, до самых небес, и подумать страшно.

– Полагаете, сигара Куртица? – спросил Бранд, разглядывая находку. Строгий вид заменял ему сообразительность. – Та самая?

– Есть иные предположения? – ответил Ванзаров.

Бранд старательно задумался.

– Никогда не слышал, что сигара убивает, – высказал он всё, что смог наскрести в своей голове.

– Убивает даже шпилька. В умелых руках.

Забрав у городового фонарик, Бранд старательно рассмотрел тёмный цилиндр.

– Нет, не такая, – уверенно сказал он.

– Сергей Николаевич, где видели схожую сигару?

– Нет, совсем другая. Пустяки, показалось.

У поручика затребовали подробности. Бранд доложил, что недели три назад на улице был найден замёрзший бродяга. Рядом с ним валялся окурок, уличный мусор. Сигара другая, он хорошо запомнил. Просто совпадение.

– Почему об этом случае не было в сводках? – спросил Ванзаров.

– Так ведь оформили как бытовое происшествие.

Да, приставу Кояловичу лишний труп на участке ни к чему. Тем более бродяги.

Ванзарову потребовалась пустая ёмкость. Егорыч вынес из дома бонбоньерку, у которой на крышке красовался крылатый конёк. Размер как раз для сигары. Коробка отправилась в карман жалкого пальто, к склянке с наклейкой «Ванильный сахар» и ключу с цифрой 3. Бранду дано было распоряжение снять показания с Егорыча и доставить тело в Мариинскую больницу, ближе к Ивану Куртицу. Поручик обещал исполнить в точности. Собрался в сыск – привыкай трудиться за троих.

Ночью сад казался загадочным колдовским царством, за каждым деревом и сугробом прячутся неведомые существа. Подо льдом ждут русалки. Хотя какие в городском пруду русалки. Давно бы выловили и отправили в Кунсткамеру. Ванзаров не услышал, а ощутил, что за ним кто-то следует. Он обернулся. Собачка Кузя провожала. Вильнув метёлкой хвоста, завыла, будто хотела сказать нечто важное. Слов подобрать не могла.

Ванзаров погладил кудлатый загривок:

– Была бы ты полицейской собакой…

Кузя отпрянула, будто не желала служить в полиции, отбежала. Ванзаров помахал ей на прощание и пошёл к калитке.

День выдался долгим.

28

Время остановилось. Вернее, улеглось рядом с Тухлей. Дорогой друг возлежал на диване в той же позе и в том же халате. Он поднял руку жестом, каким цезарь приветствует народ.

– А, Пухля, вот и ты, – сказал друг. – Как же я утомился…

Усталость советовала провести эксперимент: проверить на Тухле сигару из бонбоньерки. Проблема с жильцом решится окончательно. Но мир станет скучнее. Что будет за жизнь, если в ней не будет Тухли? Скучна, однообразна, печальна. Не станет в ней щепотки глупости. Пресной, как щи без соли. Пусть Тухля объедает, носит его халат и тапочки, пусть доводит до бешенства, пусть злит невероятно. В этом смысл дружбы: терпеть того, без которого не можешь. Чтобы он терпел тебя. И вместе добраться до края жизни. А что там, за краем… Вот окажемся и посмотрим…

– Посыльный утром был?

Сам себе Тухля казался невинностью в халате.

– Какой посыльный? – чуть капризно спросил он, скрывая стыд. – Не было никакого посыльного. Что должен был доставить?

– Не имеет значения.

Наверняка Куртиц поскупился посылать пригласительный билет. Покрасовался перед Шереметьевским. Ванзаров вынул из кармана свёрток.

– С вязигой, твой любимый, – сказал он, кладя пирог на стол.

Тухля скривился:

– Не хочу есть, я сыт и пьян. Немножко.

В комнате витали запахи коньяка и чего-то, что не подают в трактирах.

– Мышь поймал и зажарил? – спросил Ванзаров, снимая шапку и пальто.

– Пухля, твои шуточки отдают примитивом.

– Не называй меня так.

– Хорошо, Пухля. – Друг повернулся на бочок, отлежав спинку. – Я нашёл место.

– В Зоосаде обезьяна освободила клетку?

– Игнорирую твою грубость. Отныне я служу переводчиком с английского! Знаешь, у кого?

– Королева Виктория прислала за тобой лорд-канцлера.

Тухля показал язык:

– Не угадал, дружище. Я – личный сопровождающий и переводчик великого писателя Джерома Клапки Джерома!

Английский юмор Ванзарову был не близок. Он сам не прочь пошутить. Кое-где у нас порой. О славе романа «Втроём по Темзе» слышал, но до книги не добрался. Какой ещё Джером, когда «Одиссея» не перечитана.

– Что он тут делает?

– Приехал с визитом в Петербург по приглашению кружка любителей его творчества. Кружок возглавляет переводчица его книг, мадемуазель Жаринцова. Такая умница.

– Та самая женщина, что ты искал всю жизнь?

Тухля отмахнулся:

– Ты пошл, Пухля. Мадемуазель Жаринцова не в моём вкусе. И знаешь что? Это секрет, но я тебе скажу.

Развернув вощёную бумагу, Ванзаров принялся за пирог. Без тарелки, вилки, ножа, скатерти и салфеток. Ел руками, ел вкусно, аппетитно. В холостой жизни есть прелести.

– Сгораю от любопытства, – сказал он, жуя остывшую вязигу.

– Мистер Джером напишет новый роман. Угадай, о чём?

– «Как я с переводчиком провалился в Неву».

– Фу, Пухля, ты просто завидуешь. Нет, он напишет о посещении петербургских катков, где самым лучшим станет каток Юсупова сада, на который я получил… – Тухля вовремя остановился, чтобы не проболтаться о некрасивом поступке и окончательно не запутаться во вранье. – Про каток Общества любителей бега на коньках. Думаю, название будет: «Как я катался на русских катках». Вся Европа, Америка узнают, какой замечательный каток Юсупова сада, и захочет побывать. Imprimatur! [35] Ты представляешь, какие перспективы откроются?

Ванзаров видел перспективу: кусок пирога заканчивался, а голод нет.

– Сколько мистеру Джерому заплатили за рекламу?

– Что ты, Пухля! – возмутился друг. – При чём тут деньги? Писатель должен проникнуться духом нашего катка, написать искренно, от души, с юмором. Иначе нельзя.

– Возможно, ему понравится другой каток.

– Невозможно! – Тухля источал уверенность.

– Если писателю не заплатят, напишет, что в голову взбредёт.

– Рядом с ним я! – Тухля ткнул себя кулаком в грудь и чуть не свалился с дивана. Что пошло бы на пользу. – Я направлю его творческую мысль в нужное русло. Do ut des [36], так сказать.

– За сколько тебя наняло Общество?

Тухля не сразу нашёл что ответить.

– При чём тут деньги! – всё-таки придумал он. – Я служу за идею.

– То есть даром. – Ванзаров подобрал крошки пирога, свернул бумагу и метким броском отправил в ведро.

– Ты слишком меркантилен, Пухля, только о деньгах и думаешь.

Сняв пиджак и галстук-регат, Ванзаров повесил их в шкаф, в одной сорочке подошёл к окну. Распахнул форточку. Ворвался ветер. Тухля заскулил, что замёрзнет. Жалобы остались без внимания.

Подставив лоб морозному воздуху, трепавшему соломенный вихор и кончики усов, Ванзаров смотрел на чёрный сад. Казалось, там, в темноте, над спящим льдом носятся тени, как неуспокоенные души. Сквозь уличный шум донёсся вой собаки. Будто пророча чью-то судьбу.

Ванзаров не замечал холода. Он бродил в мыслительных дебрях.

Там, где скрывалось тёмное будущее.

Фигура 3

1 февраля 1899 года, понедельник

Тройка

Характерным элементом в тройке является поворот. Для исполнения всякого поворота тело должно подвергнуться предварительной подготовке путём поворачивания корпуса в ту сторону, куда затем повернётся конёк. В тройках поворот проще и легче, чем во всех других фигурах, потому что вторая часть тройки есть такая же дуга, как и везде, и должна быть исполнена в известном направлении и известной величины, а для этого после поворота тело должно оказаться в положении голландского шага. Между тем при повороте тело получает довольно быстрое вращательное движение в сторону закривления, поэтому вторая дуга закривляется гораздо сильнее, чем это нужно, и фигура не удаётся.

Панин Н. А. Руководство к изучению катания на коньках. СПб., 1898

29

Ночь напролёт мучила совесть. Подлая не давала спать, дёргала, теребила, подталкивала. Тухля ворочался, отгонял назойливую, убеждая себя, что поступил исключительно правильно и даже справедливо. Мучительница не думала отставать, дёргая за ниточки души. Для успокоения Тухля размышлял над причинами равнодушия друга к исчезновению пригласительного билета. Слишком безразлично принял Ванзаров потерю. Неужели пропал интерес? Или только делает вид? Эту мысль Тухля счёл верной потому, что разбирался в людях, особенно в женщинах, а уж Пухлю видел насквозь, как рентгеновскими лучами. Милое заблуждение стоило ему отцовского наследства. Но лишь окрепло с годами.

Под утро Тухля решил, что молчание недостойно истинного римлянина, надо откровенно объясниться, поставить все точки над всеми «i» и будь что будет. Выгонит – значит, не друг Ванзаров более, а недруг он, раз обиделся на такой пустяк. Так и запишут на скрижалях истории.

Собственная храбрость воодушевила, Тухля провалился в глубокий сон. Когда очнулся, обнаружил два происшествия. Приятное и ужасное. Начнём с приятного: Ванзарова не было. Ушёл рано и тихо. Значит, откровенный разговор откладывался. Второе означало катастрофу: часы показывали без четверти десять. Вчера за обедом они условились с мадемуазель Жаринцовой встретиться у решётки Юсупова сада. После трёх бутылок шампанского она осмелела настолько, что отказалась лечить голос, хотя говорила на манер отъявленного пирата. Она обещала привести мистера Джерома к катку. Чтобы не беспокоить господина Тухова. А господин Тухов бессовестно проспал.

Тухля метнулся к окну, ожидая увидеть замёрзших писателя с переводчицей. Тротуар около сада был девственно пуст. Одинокий прохожий проследовал, да городовой топтался посреди Большой Садовой. Они опоздали. Какая удача!

От окна Тухля метнулся к шкафу, выхватил чистую ванзаровскую сорочку, ловко и сразу застегнул ванзаровский галстук-регат, влез в брюки, жилетку и пиджак. От шкафа Тухля метнулся к двери, влез в своё пальто за отсутствием ванзаровского, метнулся на лестницу, метнулся обратно, вспомнив, что забыл запереть, снова метнулся к ступенькам, пронёсся по ним мячиком, выскочил из ворот и метнулся через улицу, рискуя оказаться под санями и копытами. У ворот сада метания кончились. Он дышал загнанной лошадью и озирался, как гладиатор, ждущий льва. Знаменитый писатель опаздывал. А ещё англичанин, называется. Тухля смог перевести дух. И даже поправить котелок, съехавший на затылок.

– Прошу прощения.

Тухля обернулся. И онемел. Даже забыл снять головной убор, как требуют правила вежливости. В этот раз оплошность была извинительна. Перед ним стояла барышня в тёплом жакете, отороченном мехом, в шерстяной юбке, с милой шапочкой-пирожком на голове. Так выглядит приходящая учительница или горничная из приличного дома. Или служащая с телефонной станции. В общем, скромная барышня, зарабатывающая на жизнь честным и тяжёлым трудом. А не лёгким и бесчестным. Тухле она показалась прекрасней статуи обнажённой Афродиты, вырезанной Праскителем из мрамора. Это была она. Та самая. Мечта всей его жизни. За которой он бегал, как за тенью. Наконец Тухля опомнился и сдёрнул котелок.

– К вашим услугам, мадемуазель, – ответил он с коварством соблазнителя. Хотя голос не слушался.

– Видела вас на Варшавском вокзале, когда встречали мистера Джерома. Кажется, вы взялись помочь мадемуазель Жаринцовой с переводом – Она говорила уверенно. Можно сказать, официально.

– Именно так-с. – Тухля добавил «с», как приказчик. А привычки такой не имел.

– Наденьте котелок, простудитесь на морозе.

Тухля повиновался.

– Настасья Фёдоровна Куртиц, – сказала она и протянула ручку в тёплой варежке. – Мой отец оплатил визит мистера Джерома, что вам известно.

Как драгоценность, Тухля тронул кончиками пальцев варежку.

– Ванзаров, – брякнул он не пойми с чего. Вероятно, мозги все-таки проморозил. – Служу, так сказать, тоже…

В лице мадемуазель скользнуло удивление:

– Господин Ванзаров из сыскной расследует смерть Ивана Фёдоровича Куртица. Он ваш…

– Брат, – заявил Тухля, впервые слыша про какого-то мёртвого Куртица. Что уж теперь, всё одно погибать. Утянула трясина лжи безвозвратно, как говорят в скучных нравоучительных романах. Не в нашем, конечно. У нас тут ого-го! Ну неважно…

– Какая неожиданность. – Мадемуазель разглядывала Тухлю, будто искала следы настоящего Ванзарова. – Тем лучше… Господин Ванзаров, мне поручено передать вам просьбу. Фёдор Павлович потратил существенную сумму на приезд мистера Джерома и хочет быть уверен, что деньги не пропадут зря. Мадемуазель Жаринцова милейшая дама, но чрезвычайно застенчива, боготворит своего кумира. Поэтому господин Куртиц надеется, что вы проследите за посещениями нашего катка мистером Джеромом. А мы со своей стороны сделаем всё, чтобы эти посещения оставили самое приятное впечатление. По сравнению с другими катками. Вы меня понимаете?

– Несомненно, – заявил Тухля с решимостью влюблённого мальчика. – Cognitio rerum [37], так сказать.

Кажется, латынь барышня поняла. Сняв варежку, она расстегнула шёлковую сумочку и вынула сложенную бумажку, цветом напоминавшую купюру в двадцать пять рублей.

– Вам за труды, – сказала она. – Извольте принять.

Тухля механически сунул бумажку в карман. Конечно, настоящий римлянин должен гордо отказаться, но… Но… Что тут говорить, сделанного не воротишь. А в кармане два медяка. В общем, Тухля принял подачку.

– Можете не беспокоиться, устроим в лучшем виде, – заявил он.

К счастью, мадемуазель не знала, чем заканчивались подобные обещания Тухли. Она ведь не была его женой, а всего лишь мечтой. Мечтам свойственна наивность.

– Очень хорошо, – сказала Настасья Фёдоровна и, немного замявшись, спросила: – Могу просить вас об одолжении, господин Ванзаров?

– Что угодно, – предложил Тухля, чуть не выпалив: «Приказывайте, королева!»

– Мы бы хотели знать, как продвигается расследование смерти моего брата Ивана. Если бы вы могли узнать что-либо, что ваш брат, возможно, скрывает…

– Приложу все усилия!

Сейчас Тухля готов был обещать всё что угодно.

Мадемуазель Куртиц протянула ручку для прощания.

– Надеюсь увидеть вас снова, – сказала она волшебным голосом.

Он чуть не впился в шерстяную варежку губами, всё же сдержался, бережно пожал. Мадемуазель уходила твёрдой походкой. Фигура её была как римская статуя. Тухля засмотрелся, ступил на мостовую, чтобы проследить за ней в толпе.

И не заметил пролётку, которая неслась прямо на него.

30

Чиновники, что неторопливо поднимались по мраморной лестнице Департамента полиции, бросали взгляды на господина, опережавшего их. Он легко взбегал по ступенькам, будто коренастая фигура в тёплом пальто не помеха. Кто-то узнавал его, большинство вовсе не знали. Однако все чиновники отмечали энергию, излучаемую им, что в понедельник редко у кого наблюдается.

На втором этаже он не задержался и ринулся на третий, на самый верх. Пройдя по коридору, завернул за угол и без стука распахнул массивную дверь, какую редкий чиновник набрался бы смелости открыть. За дверью начинались владения великого и ужасного Лебедева: криминалистическая лаборатория и картотека антропометрического бюро.

Уж много раз бывали мы тут и описывали это ни на что не похожее место со всех углов. Ну что, опять повторяться?

Ну извольте…

Среди многих достоинств Аполлона Григорьевича имелась привычка ничего не выбрасывать. Все предметы, улики, вещицы, обломки, обрывки, осколки, со следами крови и без, пули, гильзы, ножи, заточки, воровской инструмент и невообразимое прочее, что оставалось на месте преступления, аккуратно собиралось, исследовалось и приобщалось к делу в виде протоколов, а затем хранилось и копилось, копилось, копилось за годы службы великого криминалиста. Не хватало только тел убитых. Их Лебедев тоже хранил бы. Ему не позволили, всё-таки не гробница фараонов, чтобы мумии складывать, солидное учреждение с директором Департамента и живыми чиновниками.

С годами лаборатория превратилась в помесь свалки и антикварного магазина. Аполлон Григорьевич уверял, что тут только нужное, ненужное давно выброшено. Вообще, это экспонаты будущего музея криминалистики. Более-менее свободным оставался большой химический стол, занимавший центр лаборатории, с посудой для химических опытов и следами этих опытов на столешнице. За ним как раз сидел великий криминалист на лабораторном табурете с высокими ножками. Судя по позе, Аполлон Григорьевич пребывал в печали: настроении редком для него. Отметив появление гостя, он не переменил позу, подпирая щёку рукой, слегка согнувшись вбок.

– Что у меня за жизнь, друг мой? – спросил он, разглядывая перегонную колбу на стальной струбцине.

– Доброе утро, Аполлон Григорьевич, – сказал Ванзаров, усаживаясь на скрипящий табурет. Ответ он знал практически наизусть.

– Воскресенье, прекрасный морозный день, меня ждёт чудное создание из театра «Аквариум», чтобы время пролетело в тепле и неге. И что вместо тихого счастья? Меня срывает идиот Шереметьевский, ваш начальник, в участке встречают конченые идиоты пристав и доктор, а в результате, вместо того чтобы изучать тёплое тело этуали, я копаюсь в остывшем трупе! И ради чего? Чтобы подтвердить то, что участковый доктор обязан установить с закрытыми глазами.

Толчком Лебедев отправил листы с грифом Департамента полиции. Ванзаров поймал у края стола протокол вскрытия Ивана Куртица. Несмотря на ругань, Аполлон Григорьевич долг исполнил, вчера посетил Мариинскую больницу.

В протоколе было указано: при вскрытии зафиксирован запах синильной кислоты, полость рта и глотка разъедены, кровь тёмная и жидкая, имеет поразительно красный цвет, головной мозг и оболочка его переполнены кровью. Сердце наполнено кровью и вяло, лёгкие отёкшие. Слизистая оболочка желудка инъецирована, местами с кровоподтёками, разбухшая и покрыта кровяной слизью, на ощупь мыльная. Щелочная реакция.

– Почему у крови такой цвет? – спросил Ванзаров, досматривая страницу.

– Яд действует удушающе на красные кровяные тельца, они теряют способность воспринимать кислород и отдавать его тканям.

– Синеродистый калий. – Ванзаров отодвинул протокол.

Аполлон Григорьевич фыркнул и опёрся локтем о столешницу:

– Что же ещё? Внешние признаки очевидны. Только идиот мог не разобраться. Ради этого мне испортили воскресенье.

– Участковый доктор и пристав не идиоты, – ответил Ванзаров, закидывая ногу на ногу и устраивая на коленке модную шапку. Своего начальника из почтенной когорты идиотов он не исключил. Да, мелкая месть, что поделать, никто не совершенен. – Им приказали написать ложь.

Лебедев насторожился:

– Кому такое по силам?

– Отцу погибшего.

– Кто таков?

– Владелец магазинов коньков, лыж и прочих спортивных товаров, господин Куртиц Фёдор Павлович.

– Вот оно что. – Аполлон Григорьевич не скрывал глубокую печаль вперемешку с сарказмом. – Денег сунул и думал, что сойдёт с рук. А вы мерзавца на чистую воду вывели. Всегда верил в вас, друг мой.

Похвалу Ванзаров принять не мог:

– События развивались иначе. Господин Куртиц сначала указал приставу Кояловичу записать естественную смерть, а на следующий день лично приказал Шереметьевскому начать розыск по убийству.

Лицо Аполлона Григорьевича выражало угрозу: «Да вы шутить вздумали?» Что торговец водит знакомство с приставом, можно понять. Но чтобы купчишка приказывал начальнику сыска… Быть такого не может.

– Никаких сомнений, – ответил Ванзаров на сомнения друга. – Меня подняли по тревоге вчера утром. Господин Куртиц был недоволен, что выбрали невзрачного сыщика.

Лебедеву потребовалась секунда, чтоб оценить странность произошедшего.

– Куртиц осыпает Шереметьевского коньками? – спросил он.

– Они не были знакомы до вчерашнего утра.

– Хотите сказать, что вашего начальника, – палец Аполлона Григорьевича указал в потолок, – попросили?

Ванзаров кивнул:

– Ничего другого.

– Ну и ну… Торговец коньками. И такие связи…

– Член правления Общества любителей бега на коньках.

– Это, конечно, объясняет… Хотя…

Криминалист не договорил: наверняка высокое покровительство, о каком не стоит поминать даже в этих стенах. Уши могут быть везде. Департамент полиции не исключение.

– С чего вдруг такие кульбиты? – спросил Лебедев.

Бродя в мыслях, Ванзаров ответил не сразу.

– Первое указание Куртиц объяснил нежеланием поднимать шум накануне состязаний по фигурному катанию на льду, – начал он. – Причина разворота: дескать, взыграло отцовское чувство обиды.

– Не верите в чувства отца? – вставил Аполлон Григорьевич.

– Не в этом случае, – ответил Ванзаров.

– Почему?

– Много странных фактов. Иван Куртиц, нарушив приказ отца, внезапно и тайно приезжает из Москвы, селится в гостинице Андреева…

– Там же клоака, номера сдают бланкеткам.

– Зато напротив катка Юсупова сада. Приезжает без вещей. При нём ящик сигар.

– Каких? – проявил интерес любитель сигарилий.

– Толстый «Упманн».

Зависть криминалист выразил коротким «ого!».

– Редчайшие сигары, – добавил он. – Могут стоить состояние.

– Иван берёт сигару, бежит на каток, переодевается в костюм фигуриста, катается с барышней. Падает на лёд, умирает. Аполлон Григорьевич, верно помню, что синеродистый калий действует быстро?

– Чрезвычайно. Попадая в организм, под действием желудочного сока превращается в синильную кислоту. После чего производит парализующее действие на всю нервную систему и скорее всех прочих ядов воспринимается местом введения в организм. Через несколько минут, иногда секунд, наступают симптомы отравления и даже сама смерть.

– Какая доза смертельна? – спросил Ванзаров.

– 0,15 грамма.

– Судя по протоколу вскрытия, Иван Куртиц с утра выпил чаю?

– Именно так. Ничего больше.

– Как попал яд?

– Per or [38]. Это очевидно.

– Тогда его отравили на катке.

– Никаких сомнений. В крайнем случае перед выходом из гостиницы.

Из кармана пальто Ванзаров вынул бонбоньерку с крылатым коньком, коробочку из-под шпилек с целой сигарой и склянку с ванильным сахаром.

– Этот толстый «Упманн», – сказал он, открывая бонбоньерку, – нашёл садовый работник, попробовал и умер. Тело доставлено в Мариинскую больницу, можно вскрыть.

– Благодарю, иного от вас не ожидал.

– Предполагаю, что это сигара Ивана Куртица, потерянная в суматохе. Толстого «Упманна» в столице давно не видели, как заверили в лавке. Сам Куртиц предлагал за неё сто рублей.

– За эту прикуренную?

– За эту целую. Изъял из коробки в номере Ивана Куртица. На них должен быть синеродистый калий.

Лебедев выразительно поморщился:

– Ну не знаю… Не встречал такого. Да и как в сигару засунуть кристаллики? Если в тонкие надрезы как-то… Нет, маловероятно…

– Аполлон Григорьевич, только вы можете это установить.

Лесть, как известно, тоже яд. Действует даже на великих людей. Взяв бонбоньерку и коробочку, криминалист стал разглядывать, наклонив голову, и принюхиваться.

– Посмотрим, посмотрим, – сказал он, отодвигая к середине стола находки. – А сахар откуда?

– Из номера Ивана Куртица, – ответил Ванзаров. – Склянка находилась вместе с сигарами. Не думаю, что там сахар.

– Почему?

– Поручик Бранд открыл склянку, неосторожно вдохнул и закашлялся до слёз. Еле пришёл в себя.

Лебедев держал склянку на вытянутой руке:

– Какой неженка. Полагаете, там синеродистый калий?

– Внешне схож.

– На взгляд дилетанта да: белое кристаллическое вещество. И только.

– Тогда это логично, – закончил Ванзаров.

– Но нереально, друг мой. Синеродистый калий – это вам не синильная кислота, в сухом виде у него нет опасных испарений. Его широко применяют в современной фотографии как отбеливатель между первой и второй проявкой, при выделении золота из сплавов, вообще в фабричном деле при отбеливании тканей и так далее. Маловато у вас странных фактов…

– Девушка, с которой катался юный Куртиц перед смертью, – дочь генеральши Гостомысловой. Дамы приехали накануне из Москвы, поселились у Андреева. Причём на одном этаже с Иваном.

– Приличные дамы в этой гостинице? – Аполлон Григорьевич не скрывал брезгливости. – Им что, не объяснили, что это за место?

– Генеральша люто ненавидит Куртица, – продолжил Ванзаров перебирать мысли вслух. – Заявляет, что он пригласил их в Петербург и прислал билеты на каток. Куртиц этого не помнит, Куртиц познакомился с Гостомысловой несколько недель назад в Москве. Думал женить своего сына Алексея на мадемуазель Гостомысловой. Чтобы спасти от монастыря. Иван тоже сватался в Москве к той же мадемуазель Гостомысловой и получил отказ.

– Каша, и только… Это все странности?

– Исчезло портмоне с монограммой, подарок отца, с которым Иван не расставался. Исчезла записная книжка. В его номере лежит пепел игральной карты, которую Иван сжёг, прежде чем пойти на каток. Уцелел уголок карты с одним словом и подписью. К пеплу не прикасался, сможете прочесть сожжённый текст?

Лебедев размял мышцы спины:

– Попробуем. Какое всё это имеет отношение к отравлению? Странность в чём?

– В смерти Ивана нет смысла, – ответил Ванзаров.

Он не стал рассказывать про вензель на льду, хотя утром нарочно проверил из окна: на катке ничего не было. И умолчал про секретное общество, которое так интересует ротмистра Леонтьева и Бориса. Ни к чему это. Криминалист любит, чтобы факты вставали в строгую цепочку. А тут мешанина.

Аполлон Григорьевич многозначительно крякнул, склонился к тумбочке под лабораторным столом, откуда извлёк бутыль чистейшей как слеза жидкости. Это было его изобретение, его гордость, волшебный напиток, сшибающий с ног и возвращающий к жизни, обращающий в камень и разгоняющий тоску. Конечно же, «Слеза жандарма». Так он назвал своё детище. Состав не раскрывался даже Ванзарову. Жидкость была разлита в лабораторные мензурки.

– За то, чтобы выпутались из передряги, в которую опять вляпались. Или вас вляпали, друг мой, – сказал Лебедев и глотком опустошил мензурку. – На мой вкус, эти странности не выглядят значительными. Но вам виднее.

Ванзаров выпил молча, без лишних благодарностей.

– Не понимаю, с чем имею дело, – сказал он, отставляя мензурку. – Очевидных причин убийства нет, скрытые не обнаружены. Вот странность.

– А как же психологика? Что нам говорит эта бесполезная, пустая, глупейшая лженаука?

Аполлон Григорьевич питал лютую ненависть к тайной методике друга. И не упускал случая воткнуть булавку. Чем больших успехов добивалась психологика, тем сильнее росло его неприятие. Так бывает с гениями, когда не они находят нечто полезное.

Споров на эту тему Ванзаров привык избегать. Защищать психологику перед криминалистом бесполезно. Она сама защищала себя результатами, которые со стороны казались фокусом, догадкой или невероятной проницательностью чиновника сыска.

– Для выводов недостаточно фактов, – мирно ответил он.

– Неужели? Что я слышу! Умник, у которого только заросли шрамы и отросли усы с прошлого дела, в растерянности. Психологика оплошала! Какая досада… Не ожидал…

– Сам удивлён.

Лебедев испустил глубокий вздох:

– Согласитесь, друг мой, это красиво: фигурист умирает, катаясь с барышней… Буквально смерть на льду под шорох коньков. Кстати, коньки у трупа отличные. Эх, какое название для водевиля: «Коньки мертвеца»! Пожалуй, продам борзописцам в «Аквариуме». А то крошка-актриска просит меня найти для неё новую пиеску…

– Увлекаетесь фигурной ездой по льду, Аполлон Григорьевич?

– Когда кататься, если вы норовите подсунуть очередной труп. Криминалист должен всё знать, всё уметь. В отличие от чиновников сыска, которые только и делают, что разводят психологику. А потом пребывают в растерянности.

Лебедев снова налил в мензурку прозрачную жидкость, вынул ужасную сигарилью, откусил хвостик, выплюнул на пол, привыкший ко всему, и обмакнул кончик в волшебную жидкость.

– Нашёл забаву, – сказал он, катая сигарилью в губах. – М-м-м, приятно… Иные любят обмакнуть сигару в коньяк или виски, но вкус слабоват. А вот «Слеза жандарма» в самый раз. В соединении с табаком даёт особый аромат. Рекомендую, друг мой…

От ядрёного угощения Ванзаров отказался. Он как-то сразу заспешил, засобирался, договорился, чтобы криминалист прибыл в гостиницу Андреева, и слишком торопливо покинул лабораторию. Будто что-то его подгоняло.

– Талант, но взбалмошный, – сказал Аполлон Григорьевич, прикуривая сигарилью, о чём вскоре узнал весь департамент. Выпуская облака дыма, он открыл бонбоньерку.

– Ну, дружочек, что выберешь: пробу на берлинскую лазурь, родановую пробу или гваяковую пробу?

Обожжённая сигара сжалась под взглядом криминалиста.

31

Английский юморист с собачкой были встречены с особым радушием. Обошлось без хлеба-соли. Растопили самовар на веранде флигеля. В натёртых боках отражались закуски, варенья, пряники, сушки и пара хрустальных графинчиков с водкой и коньяком. Лёд залили раньше обычного, рабочих выгнали подальше. Всё для почётного гостя.

Ради такого случая Иволгин завязал новый галстук и уложил волосы, сбегав рано утром в парикмахерскую. Где обильно оросился одеколоном, как делают англичане. По его мнению. Он благоухал, как бочка духов. Находиться рядом с ним было трудно. Мадемуазель Жаринцова сдерживалась, чтобы не зажать носик. Мистер Джером был непроницаем, Монморанси на его руке недобро фыркала.

– Тухов, какая неосторожность, мы чуть не сбили вас, – тихим басом выговорила Жаринцова. – Выйти на проезжую часть. Извозчик чудом успел свернуть. Какой скандал, если бы мистер Джером задавил вас.

– Пустяки, – беззаботно отвечал Тухля, вспоминая гибкий стан своей мечты. – Вы опоздали, высматривал, вот и не заметил.

– Мы не опоздали, прибыли точно. Мистер Джером – сама пунктуальность.

Тухля собрался возразить, но вспомнил, что вчера забыл завести настенные часы: они попросту встали. Выходит, он прибежал раньше времени. Какая счастливая случайность. Удача за него!

Провожая гостей к павильону, Иволгин делал экскурсию. Тухля еле успевал переводить. Оказывается, дворец князя Юсупова перешёл в казну в начале века, когда его светлость развёлся с женой и вынужден был продать недвижимость вместе с садом. Из казны богатство было передано в пользование Министерства путей сообщения, где находится до сих пор [39]. Тухля невольно сравнил беды князя с бегством жены Юлии и нашёл, что Юсупову повезло больше: жены и дома лишился, зато остался при деньгах. Не надо ютиться в каморке друга.

Распорядитель доложил, что поначалу в саду было несколько мелких прудов, но постепенно их объединили в один большой, с двумя островами. Для публики сад открыли в 1863 году, каток перешёл в аренду столичного яхт-клуба, а через два года был принят под опеку Общества любителей бега на коньках. Тут Иволгин стал перечислять спортивные достижения Общества. Но об этом мы слышали на московском катке.

Тухля бегло переводил. Мистер Джером вежливо слушал, не перебивал, утвердительно кивал. Терпение мадемуазель Жаринцовой лопнуло.

– Достаточно, любезный, – прохрипела она.

Хрупкая дама, которая говорит надломленным басом боцмана, сразит кого угодно. Лекция закончилась, к облегчению Тухли, Джерома и Монморанси. Собачка поглядывала на распорядителя недобрым глазом.

– Господин Тухов, почему этот странный ароматизированный человек называет вас Ванзаровым? – спросила она шёпотом дракона.

– Мой творческий псевдоним, – нашёлся Тухля. – Иногда, знаете ли, пишу всякое.

– Обязательно вас почитаю.

– Непременно.

На веранде флигеля Иволгин предложил согреться и закусить. Тухля был не прочь подкрепиться. Монморанси его поддерживала, принюхиваясь к мясной нарезке. Однако мистер Джером вежливо отказался. Настоящие конькобежцы, как известно, не едят и не пьют перед выходом на лёд. Только после. Иногда много и без меры.

Писателю были выданы новенькие «Галифаксы» на новых, ещё не ношенных ботинках. Монморанси спустили с рук, она тут же убежала по льду, заливисто тявкая, объявив открытие зимней охоты английского терьера в России. Мистер Джером направился в комнату для переодеваний, мадемуазель Жаринцова последовала в отделение для дам с коньками «Джексон Геймс», шведская модель.

Настал час испытаний. Тухля не находил сил нацепить коньки. Близость позора и полного падения, не только на лёд, повисли гирями. Помощь пришла, откуда не ждали. Иволгин выкатил конструкцию, похожую на стул без сиденья или детские ходунки. Чтобы новичок опирался при катании. Не слишком элегантно, зато не свалишься у всех на виду. Застегнув коньки на ремнях, Тухля вцепился в спинку стула.

– Будь что будет… Поеду ex abrupto [40], – пробормотал он, как перед невыученным экзаменом. И вышел на лёд на негнущихся ногах. Вернее, его вытолкнули в спину.

– Держите равновесие, господин Ванзаров, – напутствовал распорядитель.

Легко сказать, но как сделать? Тухля поехал на авось. Ощущения были гадкие: ноги норовили подвернуться, шея затекла, бросало в жар. Он не мог понять, в чём прелесть катания на льду, когда все мысли об одном: не свалиться, не упасть, не расшибиться. Чистая пытка.

Тухля держал направление к островку, когда его нагнали мистер Джером с Жаринцовой. Они катались так легко, будто коньки – продолжение их тел.

– Потерял Монморанси, – мистер Джером огляделся.

– Здесь ей ничего не угрожает, – хриплым басом успокоила Жаринцова. – Найдём.

Мистер Джером развернулся и поехал влево. Переводчица отправилась в другую сторону. Тухле осталось ковылять в одиночестве. Добравшись до островка, он застал картину: Монморанси жалась к снежному откосу, на неё рычала кудлатая дворняга.

Меж ними состоялся разговор на собачьем англо-русском:

МОНМОРАНСИ: Эй ты, шавка, я тут на охоте!

КУЗЬКА: Ты кого шавкой назвал, морда английская? Порву, как грелку!

МОНМОРАНСИ: Сорри, мадам, не хотела вас обидеть.

КУЗЬКА: Я те покажу «сорри», я те задам, мадам. А ну, хвост поджала!

МОНМОРАНСИ: Прошу прощения, я, пожалуй, вернусь к хозяину.

КУЗЬКА: Сидеть, шалава!

Заметив человека, дворняга завиляла хвостом, изобразив на морде невинность. Используя шанс на спасение, Монморанси подползла к ногам Тухли. Он хотел подхватить запуганную англичанку, стал нагибаться, отпустив ходунки. Фигура его не годилась для такого упражнения. Гигиенической гимнастикой он не занимался, презирая советы Ванзарова. Тухля ощутил, как сила притяжения неудержимо тянет за собой, сгибает, роняет. Нет возможности удержаться. Медленно, как подрубленное дерево, Тухля повалился на бок. И приземлился плечом в сугроб.

Он ударился обо что-то твёрдое. Стараясь встать, пока нет свидетелей его позора, Тухля отпихнул снег. И не сразу понял, что открылось в сугробе. Всё ещё лёжа, он поморгал, пока сомнения рассеялись: из снега торчало лезвие конька, привинченное к дамскому ботинку. Из которого виднелась полоска шерстяного чулка.

В этом мире Тухля выжил потому, что умел соображать стремительно. Жаль, что такое случалось крайне редко. Забыв про коварный лёд, он подскочил и ухватился за стул.

– Мадемуазель Жаринцова! – отчаянно и громко завопил он.

Она прикатила довольно шустро.

– Что кричите, Тухов? – прошипела переводчица. – А, Монморанси, ты нашлась.

Легко нагнувшись, она подхватила собачку. Спасённая затихла у неё на руках.

– Мадемуазель Жаринцова, нам надо срочно покинуть каток, – трагическим тоном сообщил Тухля.

– Что за выдумки? Монморанси найдена, мистер Джером катается с удовольствием, большой мастер фигурной езды по льду.

– Подойдите, пожалуйста, – сказал Тухля. Как только Жаринцова приблизилась, он шёпотом описал причину, указав на снег, из которого торчал конёк.

Женщинам свойственно упрямство. В этом их прелесть.

– Не может быть! – прошипела Жаринцова.

– Уверяю вас, именно так. Мой близкий друг служит в сыскной полиции. Он посвятил меня во все тонкости подобных происшествий. Уж я разбираюсь.

Наглая ложь убедительней скучной правды. Подхватив свободной рукой Тухлю, переводчица покатила его вместе со стулом подальше от острова. Мистер Джером подъехал и принял Монморанси. Собачка жалобно повизгивала. Увидеть хозяина она не надеялась. «Страшная страна льда и снега, страшные собаки. Больше ни лапой сюда!» – думала она. Или нечто подобное. Кто знает, что там, в собачьей голове.

Женское коварство убедило доверчивого англичанина, что сейчас на катке им делать нечего. Вернуться после полудня на торжественное открытие состязаний по фигурному катанию за звание чемпиона России. Из вежливости Джером не стал спорить, хотя вошёл во вкус просторного льда.

Иволгин лично проводил гостей, сам распахнул калитку и заверил, что здесь им рады всегда. Мистер Джером с Монморанси залезли в пролётку, Тухля ждал внизу, чтоб подсадить переводчицу. Жаринцова погрозила ему пальцем, будто учительница нерадивым гимназистам, и направилась к городовому.

– Любезный, – сказала она мужику в чёрной шинели с шашкой и кобурой, выше её на голову. – Там в саду чей-то труп в снегу. Примите меры.

Дама выглядела прилично, но говорила басом пропитого бродяги. Что оставалось городовому в ситуации, о которой не пишут в правилах несения службы? Он засвистел в полицейский свисток, вызывая подмогу.

32

Садовые работники во главе с Егорычем получили указания: где ставить трибуну, как декорировать красным шёлком, чтобы получились красивые оборки, куда расставить вазы с искусственными цветами, где натянуть гирлянды флажков с гербом Общества и отгородить место для оркестра. Вымести лёд около павильона. Работы должны быть окончены за час до сбора гостей. Мужики принялись, покрикивая и поругиваясь, как это принято для пользы дела.

Раздав команды, Иволгин вернулся к павильону. На веранде дожидался гость не слишком приятный.

– Добрый день, господин Ванзаров, – сказал он, кланяясь в облачке одеколона. – Немного разминулись с вашим братом. Он сопровождал мистера Джерома, знаменитого английского писателя.

Ванзаров подумал, что Министерство иностранных дел сошло с ума, раз бегает за английским юмористом. Другое привлекло его внимание: на сторону льда павильон выходил широкими окнами, за которыми был коридор и комнаты для переодевания. У комнаты Куртица было заметно движение. На стёклах играли солнечные блики, скрывая полумрак.

– Кто находится на мужской половине?

Иволгин деловито пожал плечами:

– Никого нет. Сегодня впускаем с полудня, только гости открытия состязаний. Для мистера Джерома сделано исключение.

– Кому дали ключ от комнаты Куртица?

– Что вы, господин Ванзаров, я слово держу.

Ванзаров направился к дверному проёму.

Ступая кошачьей походкой, чтобы не скрипнули половицы, он вошёл в коридор. В левом крыле, где располагались комнаты для мужчин, виднелась фигура в пальто тёмного драпа с котелком на голове. Фигура привалилась плечом к дверному косяку. Занятие поглотило настолько, что шорохи остались не замечены.

– Помочь?

Мужчина издал неприличный возглас и обернулся, спрятав руку за спину. Перед ним находился господин коренастого сложения с роскошными усами и неприятным взглядом, будто врезавшимся в душу. Господин был незнаком. Судя по одежде – чужой. Таких, в жалком пальто, на каток Юсупова сада не пускают.

– Вы кто такой? Что вам надо? Как посмели? – спрашивал он дрожащим голоском.

Мгновенному портрету Ванзаров позволил собрать детали: молодому господину около двадцати трёх, тщательно завит, усики модные, напомаженные, холёная кожа, перстень на левой руке, под пальто дорогой костюм. Наследник отцовского капитала, хорошо развит физически, несмотря на худощавую комплекцию, пальцы тонкие, нервные, отменное здоровье, на щеках румянец, живёт в родительском доме, фигурист, не женат.

– Задали три вопроса, я – один. Нечестно, – сказал он, держа немигающим взглядом молодого человека.

– Вы кто такой! – с ноткой отчаяния вскрикнул тот, вжимаясь в стену, будто звал на помощь. В отдалении маячил силуэт Иволгина.

– Любезность за любезность: называете себя – я представлюсь.

– Вот ещё… Пустите, – сказал он, не делая попытки выбраться. Что трудно, когда припёрт к стенке.

– Тогда начну я: чиновник сыскной полиции Ванзаров. Ваш черёд.

Юноша громко сглотнул и поморгал. Слишком нервная натура.

– Я… Я… ничего… – пробормотал он.

– Понимаю, господин Протасов. Вы всего лишь хотели вскрыть замок перочинным ножиком. Несложно, но надо уметь.

Молодой человек опустил глаза:

– Ничего такого… Зря подумали… Нет, я… не…

– Не думали, что будете пойманы, – закончил Ванзаров. – Срыв пломбы, установленной полицией, – серьёзное преступление. Не говоря уже о взломе. У вас есть шанс выпутаться из беды. Потом будет поздно. Согласны?

Ответом стал короткий кивок:

– Да… Конечно… Я ни в чём…

– Вы пытались проникнуть в личную комнату господина Куртица. Что хотели найти в вещах Ивана Куртица?

Раздался тяжкий вздох:

– Иван должен был вернуть некоторую сумму… Думал, у него при себе осталось… Он всегда любил носить крупные деньги… Хотел забрать своё, раз он так внезапно умер.

– Насколько велик долг?

– Тысяча рублей… Но поверьте, господин Ванзаров…

– Для чего Иван Фёдорович одолжил у вас столько?

– Я не знаю… Он не говорил… Взял в начале года, обещал вернуть.

– У вас собственный капитал?

С ответом Протасов задержался чуть дольше, чем нужно:

– Папенька дал. Ему вернуть должен.

– Чем занимается папенька?

– Держит склады фотографических товаров в столице, в Москве и в Нижнем.

С таким папенькой можно заниматься фигурной ездой по льду. И не только. Все возможности открыты, ни в чём препятствий нет. Трудись и не пусти по ветру отцовское состояние.

– Иван Фёдорович вернулся, чтобы отдать вам долг?

Протасов мотнул головой, чуть не уронив котелок:

– Что вы! Я не торопил, Иван человек чести. Не знал, что он приехал…

– Прислали ему записку, которую просили сжечь. Встретились утром в субботу. – Ванзаров следил за мелкими изменениями в лице фигуриста.

Что-то вроде испуга мелькнуло и скрылось.

– Нет, ничего ему не писал. И не встречались мы, – не слишком уверенно отвечал Протасов.

– Иван прислал записку. Что хотел от вас?

Юноша повернул голову, но там была деревянная стена. В окно светило солнце.

– Ничего такого не было… Официально заявляю! – тоненьким голосом выкрикнул он. – Участвую в торжественном открытии состязаний… Мне надо готовиться…

– Будете держать тотошник на фигурное катание?

– Да… Нет… Это невозможно, там пять судей… Пустите!

Он сделал полшажка, готовясь к худшему. Ничего ужасного не случилось. Ванзаров не препятствовал. Протасов протиснулся и выбежал вон.

Сняв восковый кругляш, Ванзаров засунул в замок хитрую проволочку, которая всегда была в кармане, и открыл дверь. В комнату не заходили: ком упаковочной бумаги, оставленный у порога так, что обязательно заденешь, лежал нетронутым. Перешагнув, Ванзаров присел у тумбочки, распахнул дверцу и запустил руку за стопку тёплых носков и кальсон. Пошарив, нашёл нечто твёрдое.

В его руке лежала овальная серебряная табакерка тонкой работы, вероятно голландской: на крышке выдавлена картина зимнего катания среди ветряных мельниц. Ванзаров тихонько потряс. Внутри что-то зашуршало, явно не табак. Открывать он не стал.

Затворив дверь и воткнув воск для вида, Ванзаров вышел на веранду. Протасова не было, сбежал. Иволгин принёс самые глубокие извинения, что не уследил безобразный поступок: был занят подготовкой открытия.

– Господин Протасов был замечен в воровстве?

– Что вы, господин Ванзаров, Михаил Игоревич любит азарт, ставки, но чтобы красть… Нет, это невозможно.

– Что ему было надо в комнате Куртица?

– Поверьте: ума не приложу.

– Он говорит, что Иван должен ему тысячу, хотел забрать своё.

Как истинный джентльмен, распорядитель не стал заниматься сплетнями.

– Это невозможно, – только ответил он.

– Что именно?

– Иван не держал при себе много, несколько купюр в портмоне.

– Прижимистый юноша? Предпочитал, чтобы за него платили друзья?

Иволгин ответил утвердительным кивком.

– Ещё раз прошу простить, – сказал он и направился к работникам, которые делали всё не так, как нужно.

В воротах сада появилась толпа чёрных шинелей. Полицейская армия направилась к флигелю. Ванзаров помахал, поручик заметил, ускорил шаг. Четвёрка городовых еле поспевала за ним.

– Вы уже здесь, Родион Георгиевич, – сказал Бранд, отдавая честь.

Вопрос подразумевал осведомлённость Ванзарова.

– Пристав запретил проводить состязания по фигурному катанию? – спросил он.

– Никак нет, – поручик был серьёзен, а с чувством юмора не дружил. – Прислал меня, чтоб разобраться с трупом.

– Вы работника здесь оставили?

– Вчера в Мариинскую больницу отвезли, как распорядились. Новый какой-то.

Солнечный свет заливал лёд радостью, снег сверкал счастьем, небо синело чистой голубизной. Более мирной картины, в которой нет места смерти, трудно представить. Никаких признаков мертвеца: ни толпы зевак, ни криков, ни плача, ничего. Тишина и покой. Если не считать стука молотков и ругани работников.

– Кто нашёл?

– История такая: городовой, вот, Коровин, – Бранд указал на крупного полицейского, который утвердительно кивнул, – доставил в участок какого-то английского писателя с собачкой и двух переводчиков, даму и полного господина. Они сообщили, что видели труп. Пристав меня отправил разобраться.

Широким жестом Ванзаров предоставил сугробы сада в распоряжение Бранда.

– Где будете искать?

Вопрос привёл в замешательство. Поручик почесал затылок под фуражкой:

– Вот ведь… Забыли спросить. Коровин, ты знаешь?

Городовой не знал.

– В участок, что ли, бежать?

– Есть способ проще. – Ванзаров стал тихонько свистеть, подзывая: – Кузя, Кузя!

Откуда ни возьмись появилась кудлатая собачонка. С добрым человеком поздоровалась, виляя хвостиком.

– Умница, хорошая, хорошая, – сказал Ванзаров, присев и погладив собачку между пушистыми ушками. – Знаешь, Кузя, где тело спрятано?

Бранд смотрел на чудачество с неодобрением: виданное ли дело, чтобы дворняга помогла полиции.

– Может, в участок послать? – спросил он.

Кузя, вильнув хвостом, деловито отбежала, оглянулась, будто торопя людей.

– Умная собачка, – сказал Ванзаров. – Дадут чин – будет служить приставом.

33

Больше денег пристав Коялович любил смешную литературу. Читал юмористические журналы, обожал рассказы Лейкина и Чехова, первого больше. Когда увидел у себя в участке писателя, которого знал по фотографиям, считая гением юмора, подумал, что его разыгрывают. Выслушав доклад городового, понял, что поймал птицу счастья за хвост. О чём не мог мечтать. Всю эту глупость про труп под снегом он списал на ошибку. Для порядка выгнал своего помощника с городовыми в Юсупов сад. С глаз долой. Арестованных, ставших дорогими гостями, пригласил в кабинет.

Первым делом, вытащив из ящика стола «Втроём по Темзе», Коялович попросил автограф. Мистер Джером с интересом осмотрел книжицу формата в осьмушку, меньше ладони, с милыми виньетками, и не отказал в любезности, расписался на первой странице, спросив у Тухли, как зовут мистера полицейского. Тухля по буквам произнёс фамилию, Джером написал как услышал. Не будем о грустном.

Проявив верх заботы, пристав забрал блюдце кота, который прижился в участке, иногда ловя мышей, налил свежего молока и угостил собачку. После пережитого Монморанси была рада и холодному молоку.

Рассадив гостей по стульям, на каких околоточные надзиратели получают взбучку, Коялович завёл светскую беседу, интересуясь планами мистера Джерома в столице. Например, посетить Кунсткамеру, или судовые верфи, или Путиловский завод. После истории с городовым Жаринцова сидела молча, предпочтя больше полиции не советовать. Отдуваться пришлось Тухле. Он не стал переводить про верфи и завод, чтобы пристав не показался сумасшедшим, зато сказал: «Мистер полицейский хочет узнать, какие ледяные катки столицы хотите посетить».

Мистер Джером удивился, что полиция в России так заботится о ледяных развлечениях, ответил, что ему понравился каток в Юсуповом саду, что особо польстило приставу. Коялович стал спрашивать про музеи и театры, Тухля упорно переводил про катки. Пока Жаринцова не покрылась румянцем стыда. Господин Тухов отчаянно врал на двух языках, что для переводчика преступление. Что думал пристав о яром увлечении льдом и коньками мистера Джерома, нам знать не дано.

Глянув на часы, Жаринцова обнаружила, что они опаздывают туда, где их ждут. Светскую беседу она задушила, сказав Тухле незначительную фразу. Коялович был так сражён хрипящим рыком дамы, что отпустил гостей. И долго прощался в приёмном отделении участка на виду пойманных нищих и беглых арестантов.

– Всегда ждём в участке! – крикнул Коялович отъезжавшей пролётке, махая рукой.

– Что он сказал? – спросил мистер Джером.

– Будет рад встрече на катке Юсупова сада, – ответил Тухля.

За что получил осуждающий взгляд мадемуазель Жаринцовой. Да, перегнул палку. И перегнул изрядно. Старается не ради себя, служит своей мечте.

– Ну, Тухов, вы совсем меры не знаете, – прохрипела она по-русски.

– Что поделать, lux veritas [41], – ответил влюблённый Тухля.

– Какой милый полицейский, не правда ли? – сказал великий юморист. – Ты согласна, Монморанси?

В животе собачки булькало чухонское молочко. Ей было все равно.

– Куда теперь, господа?

Жаринцова вцепилась ногтями в руку Тухли, чтобы тот не смел рта раскрыть.

– Нас ждут в одном интересном месте, – сказала она.

Услыхав, что в пролётке объявился грубый мужик, извозчик покосился и нашёл тех же трёх господ. Вернее, двух господ и даму. Не считая собаки.

34

Кузя попятилась. Гулька её носа была обращена к господину в светлом пальто, который так спешил, что поскользнулся на снежной дорожке. На коньках его массивная фигура выглядела надёжней. Господин Срезовский, это был он, в спешке сорвал цилиндр и махал им, будто хотел остановить уходящий поезд. А то и пароход.

– Ну, сейчас начнётся, – сказал Бранд и сдвинулся за Ванзарова.

Вёл себя поручик откровенно трусливо, не лучше Кузи. Собачка не желала иметь дело с председателем общества. Чем ближе он подходил, тем дальше отступала она, поджав хвост. Общение с председателем оставило в кудлатой душе недобрую память. Как только Срезовский оказался на расстоянии нескольких шагов, Кузя тявкнула и затрусила прочь. Не надеясь на полицию. Что на животное пенять, даже городовые оробели.

– Сбежал свидетель, – сообщил Бранд, скрываясь за плечом чиновника сыска.

Ванзаров поджидал разозлённого и запыхавшегося господина.

– Господа, в чём дело? – закричал Срезовский, только ступив на веранду. – В чём дело, я вас спрашиваю? Что вы опять тут устроили? У нас через три часа торжественное открытие, а вы сапожищами топчетесь!

Председатель был грозен, задыхался от гнева и морозного воздуха. Не зря Кузя струсила. Городовые поглядывали на сапоги: подошвы с коваными заклёпками лёд не украсят.

– Добрый день, господин Срезовский, – ответил Ванзаров как ни в чём не бывало.

Смахнув со лба капельку пота, председатель нахлобучил цилиндр.

– Какой добрый, к псам собачьим, когда вы тут хозяйничаете. Господин Бранд, у вас по участку других дел нет, чтобы с оравой городовых сюда являться? Что вы тут забыли?

Поручик пробормотал нечто невнятное. Напор смутил и вогнал в робость. Знать, Общество имело большие связи, раз председатель мог так обращаться с полицией. Это Ванзаров отметил. Но не испугался. Потому что не умел.

– Господин Срезовский, смените тон. Помощник пристава и городовые выполняют приказание. Требуется провести полицейский розыск. Будете чинить препятствия – отправитесь в участок. Лично засуну вас в сибирку [42], чтобы остыли. Открытие состязаний отменяю.

Срезовский рот раскрыл, но не нашёл что ответить. К подобному обращению не привык. На силу нашлась другая сила. Властная злость лопнула и сдулась. Председатель буркнул что-то вроде «вы ещё пожалеете», подошёл к столику с закусками, плеснул в рюмку коньяк и махнул не глядя. Городовые уважительно облизнулись.

– Что ещё случилось? – потухшим голосом спросил он, занюхивая пряником.

– Найден труп, – ответил Ванзаров.

– Да, мне доложили. Садовый работник отравился. Напьются гадости и дохнут как мухи. Обычное дело. Ради этого надо отменять открытие состязаний?

– Труп рабочего вчера в Мариинскую отвезли, – объяснился Бранд, посчитав нужным встрять.

– Ну и прекрасно. А городовые зачем, Сергей Николаевич?

– Ещё труп, – ответил Бранд, понял, что звучит глупо, и добавил: – Найден сегодня утром… Где-то тут… В сугробе… Закопан… Кажется…

С каждым словом поручик увязал всё глубже, пока не смутился окончательно. Под взглядом Срезовского казался себе глупым мальчишкой. Ванзаров не мешал полезному уроку.

Сдвинув котелок на затылок, председатель издал многозначительный вздох, каким умный человек прощает глупость, и окинул взглядом снежный пейзаж катка. Пейзаж был живописен, чудесен, красив и так далее. Никакого намёка на мёртвое тело и прочие сюрпризы.

– Ну и где ваш труп?

Ванзаров предоставил поручику выкручиваться.

– Точно неизвестно… Вернее, известно… Тот, кто его нашёл, в участке… Мне не сказали… Это писатель английский какой-то… И переводчики его…

– Хотите сказать, что мистер Джером нашёл на нашем катке труп?

Вопрос был задан таким тоном, каким обычно говорят: «Вам бы к доктору, милейший».

– Мы это… вот для того… чтобы… вот… – объяснил поручик.

– Бранд, вы пьяны? – заботливо спросил Срезовский. – С утра успели приложиться? Рано начинаете.

Мучения юноши пора было заканчивать.

– Господин Срезовский, хотите пари? – спросил Ванзаров.

Чем вызвал усмешку.

– Пари? С вами? Ну извольте. На что спорим?

– Мы с поручиком найдём труп.

– Как интересно. Согласен. Каковы ставки?

– Вы принесёте извинения Сергею Николаевичу. Перед городовыми.

– Не много же хотите. Согласен. А если проиграете?

– Выбирайте приз, – предложил Ванзаров без тени сомнений.

Срезовский изобразил на лице размышления:

– М-м-м, что же с вас взять? На деньги с вами спорить глупо… А, вот! Вы с Брандом в присутствии публики исполните совместное катание. Не менее трёх минут.

– Принято, – ответил Ванзаров. За спиной тихо охнул поручик.

– Только не тяните, ведите к мертвецу.

Ванзаров поставил условие: они не надевают коньки для выхода на лёд. Срезовский согласился. Но потребовал, чтобы городовые остались на веранде. Торг был окончен.

Скользя на свежем льду ботинками, Ванзаров направился к правому островку. Бранд держался позади, молчал и думал о предстоящем позоре, который казался неизбежным. Срезовский догнал их у острова на коньках. Сделав широкие круги, остановился, сложил руки на груди, ожидая лёгкой победы.

Ванзаров ступил на снег, который лежал рядом с берегом островка.

– Что за снежные руины?

– Остатки снежных замков. Шестого января делали ёлку, с тех пор остались для красоты, – ответил Срезовский. – Где ваш труп?

– Когда разрушили этот замок?

Председатель пожал плечами:

– У нас катаются, а не в снежные городки играют. Сам развалился… Ну так что, признаёте поражение?

– Извольте подойти сюда.

Срезовский хмыкнул и плавно подкатил к островку:

– Ну и что же…

Ироническое замечание застряло посреди горла. Он заметил то, что торчало из сугроба: конёк на ботинке.

– Ч-е-ч… что это? – пробормотал Срезовский, ещё не веря, но уже зная ответ.

Резким движением Ванзаров сгрёб шмат снега. Показалась часть ноги в шерстяном чулке и подол юбки. Бранд издал тихий возглас. Такой нервный юноша, а служит в полиции.

– Будем откапывать труп, господин Срезовский. Пари проиграли, извинитесь перед Брандом, – сказал Ванзаров, продолжая сбрасывать плотный снег.

Бранд хотел помочь, но был отправлен за лопатой. Чтобы не мешался.

– Да, да, конечно, – сказал председатель. – Но как вы нашли?

– Садовая собачка Кузя. Собаки даже на морозе учуют трупный запах.

– Вот оно как… Но что же делать… У нас состязания… А тут мертвец… Что же делать? – повторил Срезовский. Уверенность покинула его.

– Сперва откопаем, – сказал Ванзаров, очистив снег с ботинка до колена. – Предполагаете, кто это?

– «Снегурочка».

– Шутки неуместны, господин Срезовский.

– Дамская модель «Снегурочка»: нос конька загнут полукругом.

– Кто-то из членов вашего общества?

– С чего взяли?

– Ботинок дорогой, новый, на коньке торговая марка Куртица.

Решительным жестом Срезовский отмёл предположение:

– Это невозможно.

– Почему?

– Все члены нашего общества живы и здоровы, – он осёкся, – если не считать бедного Ивана Фёдоровича. Все подтвердили участие в сегодняшнем открытии.

– Сколько стоит «Снегурочка»?

– От семи рублей за пару. Эти дороже, модель с патентованным креплением.

– В магазине господина Куртица – около пятнадцати рублей?

Срезовский поморщился, но согласился.

– Это дама не нашего круга, – заявил он.

– По юбке определили? – спросил Ванзаров, не прекращая раскопки.

– Наши дамы в таких обносках на лёд не выйдут.

– Чья-то прислуга?

– Не имею привычки интересоваться модами прислуги, – ответил Срезовский. – Господин Ванзаров, прошу вас не отменять открытие… Это такой скандал… Участники из разных городов приехали.

– Оставить тело под снегом?

– Присыпать конёк с ногой. А вечером, ночью откопаете. Очень вас прошу!

Ванзаров промолчал.

Опираясь на лопату, прискользил Бранд. Поручик горел жаждой деятельности.

– Родион Георгиевич, разрешите зайти на остров, разгребу аккуратно.

– Лопату воткните в снег так, чтобы тело не скатилось.

– А чем же разгребать?

– Руками, Сергей Николаевич.

Бранд глянул на славные кожаные перчатки, которые будут испорчены снегом.

– Зачем же руками? – неохотно спросил он.

– Чтобы не упустить мелочей.

Срезовский вынул карманные часы:

– Сколько это продлится?

– Сколько потребуется. Надо установить личность.

Про себя Ванзаров заключил пари с логикой. Логика уверяла, что этого не может быть, он стоял на своём. Никто не хотел уступать. Приз хотели выиграть оба.

35

Просто торжество какое-то. Приказчики в чистых сорочках при новых галстуках, Митя в парадном костюме, сам владелец во фраке выстроились в торжественную шеренгу. Не хватало оркестра. Мистер Джером переступил порог магазина спортивных товаров, и на него обрушились аплодисменты, возгласы, крепкое рукопожатие Куртица. Монморанси прижалась под мышку хозяина, недобро косилась на чужих людей.

Как у нас водится, Фёдор Павлович закатил краткую приветственную речь минут на двадцать о том, какой чести удостоилась их фирма. Какой незабываемый день, ну и тому подобные глупости. Тухля старательно переводил, не перевирая. Он следил за барышней, которая держалась в тени за прилавком. Это была она! Тухля бросал взгляды горячего обожания. Его не замечали. Будто он пустое место, а не переводчик великого писателя.

Мистер Джером терпеливо сносил русское гостеприимство. Он слышал, что в этой холодной стране принято горячо проявлять чувства.

Закончив речь, Куртиц предложил ознакомиться с товаром. Он водил писателя от прилавка к прилавку, представляя лыжи, гимнастические приборы и, конечно, свою гордость: широкий выбор коньков. У коньков Фёдор Павлович задержал гостя. В магазине имелось не менее двадцати моделей. Он показывал патентованные системы крепления, тыкал на торговую марку на подрезе конька и под конец похвастался американским станком для заточки. Мистер Джером сдержанно выражал удивление.

При любой возможности Тухля поглядывал на барышню. Она настойчиво его не замечала. Встретившись глазами, тут же отвела взгляд. Знаток женщин, Тухля знал: барышням свойственны перемены настроения, как петербургской погоде – утром солнечно, к полудню набежали тучи. Он убеждал себя, что так и должно быть. Холодность задевала. Ну хоть подмигнула бы. Нет, стоит, как неживая, смотрит в сторону. Что тут будешь делать…

Между тем Фёдор Павлович закончил экскурсию. Подведя гостя к центральному прилавку, он торжественно вручил пару лучших «Джексон Гейнс» со своей маркировкой. Подарок мистер Джером принял.

Куртиц попросил англичанина занять главное место напротив фотокамеры «Глобус С» на треноге (пластинки 18 × 24 сантиметра), указал рядом место приказчикам и Мите, про Жаринцову забыл. Для памятной фотографии всё было готово. Забыли мелочь: кому фотографировать.

Настал звёздный час. Тухля вызвался запечатлеть исторический момент. Надеясь, что поступок будет кое-кем замечен. Всё бы ничего, да только он понятия не имел, как делать снимки. Разве такие пустяки остановят настоящего героя? Конечно нет. Тухля повторил то, что видел в салоне фотографа, когда в детстве снимался с родителями: накинул чёрную кулиску на голову, приложился к камере, попросил замереть, снял крышку объектива, три раза покрутил вокруг и вернул назад.

– Снимок сделан! – заявил он.

Барышня упрямо не замечала героя.

На прощание Куртиц долго жал руку мистеру Джерому, приглашая на открытие состязаний, благосклонно кивнул Жаринцовой, похлопал Тухлю по плечу и наконец закрыл за гостями дверь. После чего имел право ослабить галстук.

– Напечатаешь большую фотографию – повесим в рамке в магазинах, чтобы все видели, кто у нас коньки покупает. Лучше рекламы для торгового дома «Куртиц и сыновья» не придумаешь, не зря деньги плачены, – сказал он. – Митя, отправляйся домой проявить и печатать.

Митя как раз осмотрел фотоаппарат:

– Отец, у нас неприятность.

Куртиц нахмурился:

– Что ещё за выдумки?

– Переводчик забыл вставить пластинку. Фотографии нет.

Выражений Фёдор Павлович не выбирал. Выпустив пар, приказал Мите собрать фотоаппарат, коробку с подарками и отправляться в Юсупов сад. Там повторить снимок с англичанином. Прежде чем уехать, Митя протянул конверт.

– Что это? – спросил Куртиц, не прикоснувшись.

– Утром мальчишка-посыльный принёс в контору.

На конверте не было марки с почтовым штемпелем, бумажное поле наискось пересекала надпись: «Г-ну Куртицу лично в руки».

Фёдор Павлович рывком выхватил конверт, надорвал край, уронив обрывок на пол, вынул записку, прочёл, скомкал и сунул в карман брюк. Лицо его окаменело.

– Мерзавцы, – пробормотал он чуть слышно.

Митя выражал желание помочь:

– Что случилось, отец?

– А, что? – Куртиц оглянулся, будто не узнал сына. – Помалкивай! Едем на каток.

– Ещё рано, отец.

– Я сказал: едем! Настасья, приедешь к открытию.

– Хорошо, папенька. – Она вышла в конторскую комнату.

Приказчики не смели пикнуть, зная повадки хозяина. В магазине повисла нехорошая тишина. Куртиц мотнул головой, будто отгоняя нависшие мысли.

– Что замерли? – рявкнул он. – Шевелитесь, господа. Веселей. Мы спортивными товарами торгуем, а не сон-травой… Митя, сколько прикажешь тебя ждать? Бегом за пролёткой. Марш-марш, рысью!

36

Коньки будто вросли в лёд. Председатель не мог пошевелиться. В Обществе о нем сложилось мнение, что Михаил Ионович «славный фигурист». Под этим вежливо подразумевалось, что призы брать ему не под силу, но на льду держится орлом. Мнение народа, как известно, высший закон. Господин Срезовский безропотно подчинился.

Уже лет десять он не заявлял себя на состязаниях, зато в дни больших катаний не забывал показаться. Срезовский выходил на каток будто бы проверить порядок, нарочно оставаясь в пальто, тройке с галстуком и меховой шапочке: якобы немного прокатится и вернётся на веранду павильона наблюдать за молодыми и красивыми. Но как-то так получалось, что молодые и красивые сворачивали шеи, наблюдая, как мужчина в летах ветерком скользит по глади, будто его массивная фигура обрела невесомость. Он умел вызвать восхищение, что для его лет куда ценнее первого приза состязаний.

Кто бы сейчас представил, что господин Срезовский летает по льду лёгким пухом. Кажется, он сам об этом позабыл. Михаил Ионович торчал ледяным столбом. И не знал, что делать. У него на глазах рушились труды и старания целого года подготовки главных состязаний России по фигурному катанию и бегу на скорость. Рушились неторопливо, а потому безнадёжно. Срезовский наблюдал, как этот идиот Бранд и ужасный сыщик, похожий на мишку, не торопясь разгребают снег, будто нарочно смахивая маленькими горсточками, вместо того чтобы взяться за лопату.

Из снега сначала показался островок одежды, потом край тёплого платка, потом фигура в простой юбке и тужурке и, наконец, лицо. Тут Михаил Ионович отвернулся, чтобы не смотреть. Хотя с места, в которое он врос, лица было не разглядеть. Зато ему отлично видно, что тело лежит в снегу, будто в колыбели, протянув руки по швам.

На этом пытка не кончилась. Господин сыщик, будь он неладен, принялся шарить по телу, занимаясь обыском, указал Бранду на что-то, о чём Срезовский знать не хотел, снял с мёртвой руки варежку и тому подобное. Он не торопился, его не волновало, что скоро начнут собираться гости. А вот Михаила Ионовича это обстоятельство беспокоило мучительно.

Надо было что-то делать. Но что? Никаких резонов господин из сыска слушать не станет, это ясно. Убеждениями бесполезно, тут нужна сила. Срезовский оглянулся и без колебаний свистнул в пальцы. Призыв был услышан. Решительным жестом он потребовал примчаться к островку. Оставив хлопоты по декорированию сцены, Иволгин объехал вокруг островка и увидел результат раскапывания снега. Стараясь быть сдержанным, ни звуком, ни жестом не показал, как глубоко изумлён и даже фраппирован. Это видел Срезовский. Мысленно похвалил сотрудника за силу воли. Какой сам обладал не вполне.

– Видите, что творится, – указал он на разрытый снег.

Распорядитель прекрасно понял, чего опасается начальство: открытие состязаний под угрозой.

– Нехорошо, – ответил Иволгин и добавил: – В такой день очень нехорошо.

– Как полагаете, на сколько эта канитель?

– Часа три, не меньше. Оцепление городовых выставят, доктора будут ждать, чего доброго, полицейского фотографа. И так далее.

– Катастрофа, – проговорил Срезовский.

Иволгин ответил сдержанным кивком.

– Господа, прошу подойти сюда.

Вот до чего докатились: сыщик приказывает. Ишь раскомандовался, вошь полицейская. А ведь раздавить его – только пальцем шевельнуть.

Забыв, что на коньках, Срезовский шагом приблизился к снежному скосу. Он увидел мёртвое лицо.

Как-то в детстве в имении Михаил Ионович заглянул на скотный двор и наткнулся на замёрзшую голову барана. Мальчика долго не могли успокоить, не спал несколько ночей. Ему всё мерещились мёртвые глаза, раззявленная пасть и покрытая инеем шерсть. Страшная в простой конечности смерти. Куда страшнее сказок, что рассказывала кормилица. Давний страх вернулся. Срезовский невольно зажмурился, но заставил себя открыть глаза, чтобы не вызвать усмешек полицейских.

– Вам знакома эта женщина?

Мельком глянув, Михаил Ионович отвернулся. С него достаточно. Те же застывшие глаза, раззявленный рот. Ледяная корка на лице. Сегодня не заснёт.

– Не имею чести знать, – ответил он, погружаясь в смятение чувств.

– Прислуга ваших друзей?

– Не имею привычки знакомиться с прислугой моих друзей, господин Ванзаров, – ответил он, будто заносил чиновника сыска в прислугу.

– Видели её на катке?

– Прислуга не допускается в павильон для переодевания.

– У кого ключи от калитки сада?

Срезовский утешал себя тем, что вскоре будет наблюдать, как начальство разъяснит этому наглому субъекту, кого он имеет право допрашивать, а от кого лучше держаться подальше.

– Ключ хранится у Егорыча. Подвешен на огромном стальном кольце, – ответил он и добавил: – Садовник ночует в саду, открывает калитку садовым рабочим и швейцару. Они приходят первыми. После них господин Иволгин, поднимает флаги перед открытием катка. Таков заведённый порядок.

Распорядитель заверил, что порядок соблюдается строго. Чужих Егорыч не пустит ни утром, ни тем более ночью.

– Где дубликат ключа? – спросил Ванзаров.

– Дубликат находится в конторе общества на Вознесенском проспекте, – ответил Срезовский. – Хранится в моём сейфе. Можете убедиться, он на месте.

В руке сыщика появился ключ, какой к нынешнему дверному замку не подходит. Ключ старый, в пятнах ржавчины, с затейливой формой зубчиков.

– Ключ от калитки?

Отдуваться Срезовский предоставил Иволгину. Не хватало, чтобы председатель общества обнюхивал ключи. Распорядитель повёл себя достойно: заявил, что этот ржавый предмет даже близко не похож на старинный оригинал, который находится у Егорыча. Чтобы окончательно убедиться, готов сопроводить до калитки и показать лично.

– У кого хранился третий экземпляр ключа?

Манера задавать вопросы, будто зачитывать обвинения, злила. Михаил Ионович решил поставить на место зарвавшегося субъекта.

– Господин Ванзаров, да будет вам известно, что князь Юсупов, не спросив вашего мнения, приказал выковать всего два экземпляра ключа, – заявил он. И послал взгляд распорядителю: вот как надо осекать полицию, которая суёт нос куда не следует.

Проклятый ключ больше не торчал как перст указующий. Но уняться сыщик не желал. Допрос продолжился.

– Господин Иволгин, вам знакома эта женщина?

Срезовский отметил, каким молодцом держится распорядитель. Всё понимает без лишних слов, надёжный, не выдаст. Надо бы добавить ему к жалованью пятёрку. Не сейчас, в новом сезоне.

– Не имею чести знать, господин Ванзаров.

– Вы же общаетесь с прислугой.

– Служу два года и знаю прислугу, которая приводит на каток деток. Знаю по именам, знаю, у кого они служат. Прислуга на лёд не допускается, но, если ребёнок упал или его надо срочно отвезти домой, я должен знать, кого позвать на помощь. С прочей прислугой мне знаться нет надобности. У меня хватает обязанностей.

«Ах, молодец, как отшил и поставил на место», – с мстительной радостью подумал Срезовский.

– Господин Ванзаров, мы вам ничем не можем помочь, – заявил он куда уверенней. – Нам эта несчастная незнакома. Мы не знаем, каким ветром её занесло на наш каток. Вероятно, какая-то кухонная девка напилась, перелезла через забор и уснула в снегу. Умоляю вас убрать тело. Полагаю, вы осмотрели достаточно. Прочее можно в морге. Не так ли? Прошу простить, у нас много дел. Надеюсь, мы не задержаны по подозрению.

Тут Михаил Ионович подхватил Иволгина под локоть и покатил прочь. Будто мёртвое тело их не касается, а кого касается, вот тот пусть вокруг него и пляшет. Он не просто так увёл распорядителя: ему были даны чёткие указания, что надо сделать немедленно. Бросив прочие дела. Почтительно выслушав, Иволгин обещал исполнить в точности.

– Ну вы и строги с председателем, – подал голос Бранд. До этого он предпочитал держаться в тени. То есть за спиной чиновника сыска.

– Они врут. Врут оба. Врут нагло, – ответил Ванзаров.

– Полагаете, они… они, – слова никак не давались поручику, – они имеют отношение к убийству?

– Думают, что оказывают услугу.

– Услугу? – повторил Бранд, сбитый с толку.

– Выгораживают известное им лицо от лишних хлопот. Срезовский уверен, что поступает по долгу чести.

– Надо же… Я как-то не… А как вы поняли, что они оба лгут, Родион Георгиевич?

Раскрывать поручику секреты психологики пока рано. Без опыта любые приёмы бесполезны.

– Они стараются выглядеть правдиво, что выдаёт ложь. Знают, у кого служила погибшая. И помалкивают, – ответил Ванзаров. – Сергей Николаевич, что думаете о случившемся?

Этот вопрос Бранд хотел задать сам и не успел. Как будто чиновник сыска угадал его мысли. Нет, недаром про него всякое болтают. Телепатическим видением обладает, не иначе.

– Вроде не зарезана, не застрелена, лицо как будто под коркой льда, – не слишком уверенно начал он. – Может, правда пьяная заснула?

– Легла в сугроб и укрылась глыбами снега?

Бранд понял, что опять оплошал. Вот до чего пристав довёл.

– Простите, не подумал.

– Укажите важные детали этой смерти.

– На ней коньки дорогие.

– Ещё.

– На левом мизинце колечко дешёвое, такое давнее, что в палец вросло.

– Ещё.

– Ну, ключ…

– Мало.

– Лицо будто льдом покрыто.

– Верно. А главное?

– У неё в правом кармашке ватной тужурки бумажка какая-то. Вы мне не показали.

Ванзаров протянул сложенную пополам игральную карту:

– Приз за сообразительность.

Бережно развернув, Бранд открыл туза червей. Печатными буквами вокруг красного сердца написано:

ТВОЁ ЖЕЛАНИЕ ИСПОЛНИТСЯ СЕГОДНЯ

НОЧЬ

САД

ПОСЛЕДНИЙ ШАГ

– Необычное приглашение. Будто ребус.

– Это инструкция. Адресат понимала сокращение. Постороннему кажется ошибкой.

– Ах, вот как, – проговорил Бранд, как зритель, которому раскрыли фокус. – А вы заметили, что в подписи «М» перечёркнута «I» с точкой? Как в записке из номера гостиницы. И опять туз червей. Только эту карту сжечь не успели.

Ванзаров отобрал карту:

– Как полагаете, почему?

– Женская хитрость.

– Причина более простая: страх.

– Чего ей бояться? Вроде желание обещают исполнить.

Ванзаров помолчал, разглядывая лёд:

– Женщине примерно тридцать пять. Служит прислугой в богатом доме. Получает приглашение ночью явиться в Юсупов сад. Приглашение не первое.

– Почему?

– По содержанию записки. Посторонний не поймёт, о чём речь. Только тот, кто знает смысл, знает, о каком саде речь. Адресат знает, что карту надо сжечь. Складывает пополам и не сжигает. Зачем такая предусмотрительность скромной прислуге?

– Да, зачем? – повторил Бранд, очарованный скольжением логики, за которой не мог угнаться.

– Она идёт в сад ночью, чтобы получить нечто важное: желание будет исполнено. Она чего-то боится. На всякий случай оставляет настоящую карту. О чём это говорит?

– О чём?

– Она умная женщина, Сергей Николаевич. Знала, что за исполнение желания плата может оказаться высока.

– Стала снегурочкой, – невольно вырвалось у поручика. – Простите, Родион Георгиевич.

– Пока не знаем имени, пусть будет снегурочка, – ответил Ванзаров.

Бранд приободрился:

– Снегурочка знала и боялась того, кто её пригласил. Верно?

– Кто вам сказал, что она знала, с кем будет встреча?

Простой вопрос завёл в тупик. Повертев в голове так и сяк, Бранд убедился, что ответ вовсе не очевиден, как казался.

– Выходит, снегурочка не знала, с кем встречается? – спросил он, не скрывая сомнения.

– В этом причина опасения, – ответил Ванзаров. – Опасения оказались ненапрасными.

– Вот уж верно. – Бранд глянул на тело в снежном окружении. – Как же её убили?

– Важнее другой вопрос: почему снегурочке пришлось умереть?

Поручик не уловил, в чём тонкая разница, но утвердительно кивнул:

– Как полагаете, Родион Георгиевич?

– Полагать бесполезно. Предположим, снегурочка должна умереть.

– Это вы так думаете?

– Это маевтика, Сергей Николаевич: на простой вопрос от вас нужен простой ответ. Готовы?

– Ну так бы сразу и сказали: маевтика. – Под строгостью Бранд спрятал незнание чудного слова. – Спрашивайте.

– Снегурочку хотят убить.

– Так точно.

– Как это сделать просто?

– Да как угодно. По голове сзади, ножом на тёмной улице, верёвкой задушить.

– Но её вызывают в сад.

– Так точно…

– Юсупов сад…

– Именно.

– Закрытый, в котором чужих не бывает.

– Верно.

– Она идёт ночью.

– Потому что это важно для неё.

– У неё появляются дорогие коньки.

– Да уж, недешёвые, отличная модель «Снегурочка»…

– Тогда получается…

Продолжения не последовало. Ванзаров ушёл в себя. Глубоко и наглухо. Поручик подумал: странный метод – маевтика, непонятно, чему учиться. Но беспокоить не посмел.

– Благодарю, Сергей Николаевич, – сказал Ванзаров, будто очнувшись. – Вы очень помогли.

Чем заслужил похвалу, Бранд не понял.

– Рад стараться, – сказал он. – Так как же снегурочку убили?

– Установит господин Лебедев. Не будем тратить время на догадки. После смерти тело завалили кусками снежного замка. Под снегом находилась не менее двух суток.

– Случайность, что коньки вылезли. Так бы до весны не нашли.

– При ней нет ботинок.

Бранд старательно осмотрелся:

– Может, убийца с собой унёс?

– Заложить в ломбард стоптанные ботинки служанки?

Очередную неловкость Бранд мужественно стерпел.

– Родион Георгиевич, а господин Лебедев определил, чем отравили Ивана Куртица? – спросил он, чтобы замять ошибку.

– Синеродистый калий, – последовал краткий ответ.

Поручик многозначительно кивнул:

– Вот в чём дело. Жаль молодого человека, талантливый фигурист, как говорят. Что за напасти на Юсупов каток посыпались? Уже третий мертвец. А ведь сколько лет никаких происшествий. В чём тут дело, как полагаете?

Ванзаров промолчал. Он наблюдал, как издалека приближается господин в распахнутом пальто на меху. Что было слишком странным совпадением. С точки зрения логики.

– Господин поручик, допросите садовника Егорыча. Выясните всё. Ключ проверьте. Немедленно.

Услышав командный тон, Бранд по привычке козырнул.

– Есть допросить. – И заскользил в сторону домика.

Он, конечно, заметил, кто пожаловал на каток. Этой встречи с удовольствием избежал. Ещё предстоит давать объяснения приставу, почему дело открыто.

Господин, не замечавший мороза, не пожалев ботинок, спустился по снежному скосу. Твёрдо ступая по льду, приблизился к Ванзарову.

– Откопали? – спросил он вместо приветствия.

– Добрый день, господин Куртиц. Что вы здесь делаете?

37

Дело сделано. Сидя за лабораторным столом, Аполлон Григорьевич посматривал на итог трудов своих. Было изучено содержание склянки с чёрным стручком, обгоревшая сигара из бонбоньерки с крылатым коньком и сигара целая из картонной коробочки. Вернее, уже не целая, а разрезанная вдоль до самого табачного нутра. Поручения выполнены, результаты проверены и перепроверены. Сомнений быть не могло. Как и ошибок. Отчего Лебедев испытывал глубокие сомнения. Что с ним случалось крайне редко, если не сказать никогда.

Зная в общих чертах обстоятельства дела, Аполлон Григорьевич не понимал, каким образом Ванзаров сможет использовать то, что дала криминалистическая экспертиза. Особенно склянку с белым порошком. Ну и обгоревшая сигара ничего хорошего не сулила. Как использовать её в качестве улики? Особенно когда рядом лежит разрезанная сигара.

Зная Ванзарова и ценя его талант, Лебедев не мог допустить мысли, что друг разыграл его или подсунул пустышку. Такие шалости не в характере Ванзарова. Да, жулик может обдурить и смухлевать. Но только ради дела. С криминалистом Ванзаров не станет играть. Что же остаётся?

– Уж не водят ли тебя за нос, друг мой, – пробормотал он и отодвинул бонбоньерку. – Обжулили нашего умника, что ли.

Произнеся мысль вслух, согласиться с ней Аполлон Григорьевич не смог. Да разве такое возможно? Как бы ни относился он к лженаукам психологике, маевтике и прочим чудачествам друга, представить человека, который способен надуть Ванзарова, категорически невозможно.

А коли так, что остаётся? Остаётся печальный вывод: Ванзаров обманул сам себя. Доверился логике и прочей чуши. Не увидел простых очевидных фактов. За что может поплатиться.

– Во что же ты вляпался, друг бесценный? – проговорил Лебедев себе под нос. На «ты» с Ванзаровым он общался наедине с собой.

Придаваться мрачным мыслям было не в характере великого криминалиста. Пропустив на дорожку «Слезу жандарма», он подхватил походный саквояж жёлтой кожи, с которым не расставался, и покинул Департамент полиции. Чему чиновники были рады: после утренней сигарильи еле-еле проветрили помещения.

Ужасный человек, ужасные манеры. Одним словом – гений. Приходится терпеть.

38

Ванзаров ждал. Спор с логикой он выиграл. Радости это не принесло. А повторять вопрос было без надобности. Фёдор Павлович не страдал глухотой.

Он стоял перед островком с разрытым снегом и смотрел на мёртвое лицо, покрытое коркой льда. Плечи его сгорбились, недвижная фигура выражала глубокую печаль. Слетели гонор и надменность. Остался немолодой мужчина, хорошо выбритый, пахнущий одеколоном. Мужчина переживал искреннее горе, скрывая за внешним спокойствием. Нельзя тревожить человека в такие минуты. Молча он прощался с чем-то важным, что в его жизни было связано с погибшей, может, просил прощения, как бывает, когда уходит близкий человек, которому не успел сказать доброе слово, а теперь опоздал навсегда.

Стянув с головы шапку, Куртиц перекрестился, поклонился в пояс, замер. Высокая фигура сложилась пополам, что казалось невозможно странным. Он распрямился, махнул шапкой по глазам, да так и остался с обнажённой головой, сжимая мех в кулаке.

– Ванзаров, – сказал он глухо, оборотившись. – Не трогай меня теперь. Митя даст тебе все пояснения. Ничего не скрывая.

Дмитрий Фёдорович как раз уже стоял у края берега, опираясь на фотографическую треногу, держа деревянный ящик аппарата. Вслед за отцом он перекрестил лоб.

– Ты умный человек, прости, что не сразу разглядел, – продолжил Куртиц, шмякнув шапку на темечко. – Найди, кто сына убил и… и её. Заплачу десять тысяч. Останется между нами. Знаю, ты честный до глупости, навёл справки. Это мой тебе знак уважения. Найди этих подлецов…

Ванзаров молчал.

Куртиц глянул на снежную могилу, будто на прощание, и пошёл по льду к павильону. Сыну приказ был отдан коротким жестом. Митя послушно кивнул, подхватил треногу под мышку и сбежал по снежному скосу. От островка он предпочёл держаться на расстоянии.

– Редкая предусмотрительность: захватить фотоаппарат, – сказал Ванзаров.

– Вынужденное обстоятельство, – ответил Митя, раздвигая треногу, которая отчаянно скользила. – Переводчик мистера Джерома забыл вставить фотопластинку, отец поручил сфотографировать его на открытии состязаний.

Судя по почерку, это не мог быть Борис, как уверял Иволгин. Забыть фотопластинку под силу только человеку, который знает пять языков, не считая древних. Разбираться в этой путанице было некогда.

– Сколько при вас фотопластинок, Дмитрий Фёдорович?

– Три захватил. Про запас, мало ли что.

– Пожертвуете сыску одну?

Мите не слишком хотелось находиться в малоприятном месте, но воля отца не оставила выбора. Из ящика он вытащил аппарат, какой не постыдится иметь лучший салон на Невском проспекте или путешественник в дальние страны, установил на треноге.

– Отсюда сделать снимок? – спросил он.

Взяв треногу, Ванзаров переставил её к телу так, чтобы застывшее лицо было в кадре целиком. По перевёрнутому линзой изображению выставил картинку как сумел. И уступил место тому, кто умел пользоваться. Митя воткнул пластинку, зажмурился и сделал снимок.

– Благодарю, – сказал Ванзаров, – чрезвычайно помогли.

Митя отдал пластинку поспешно, будто снимок жёг пальцы.

– Если требуется, могу проявить и напечатать, – сказал он.

– У вас дома фотографическая лаборатория?

– Да, любим поснимать для собственного удовольствия.

– Что снимаете?

– Алёша пейзажи, мне нравятся натюрморты, а Иван всё больше фотографирует барышень. Позвольте, соберу фотоаппарат.

Ванзаров не возражал.

– Как ваш отец узнал о случившемся?

– Утром мальчишка-посыльный принёс в магазин записку на имя отца, – отвечал Митя, умело разбирая и укладывая фотоаппарат. – Я передал отцу после визита мистера Джерома, до этого было некогда, в торговом зале блеск наводили. Он прочёл, скомкал и приказал ехать немедленно.

– В субботу, в день смерти Ивана, тоже было сообщение?

Митя молча кивнул.

– А до этого?

Ящик был застёгнут на замочки и оставлен на льду. Тренога положена рядышком.

– Последнее время с отцом случались неприятности: то перед ним глыба снега с крыши упала, то чуть лошадь не задавила, – сказал Митя, замолчал и продолжил: – А 6 января, когда у нас тут была ёлка, в отца полетели шутихи. Прожгли пальто. Устроитель фейерверка извинялся, клялся, что не знает, как случилось. Потом Алёша внезапно в Москву в монастырь отправился. Всё одно к одному.

– У вашей фирмы финансовые неприятности?

– Наоборот, будем открывать магазины в Москве и Нижнем.

– Господин Куртиц одолжил крупную сумму или взял банковский кредит?

– Отец капитал из рук не выпускает и в долг не берёт. Чему нас научил.

Митя повернулся спиной к островку. Натура отцовская, но нервы пока слабые.

– Расскажите про неё, – сказал Ванзаров.

Юный Куртиц поёжился, будто промёрз в добротном пальто:

– Что вы хотите знать?

– Всё, – последовал неизбежный ответ.

– Её зовут Серафима Ивановна Маслова. Для нас она была Симка, просто наша Симка. – Молодой человек был печален. – Служит у нас, сколько себя помню. Матушка умерла, когда мне с Настасьей было четыре, её совсем не помню. Симка заменила нам мать. Не только домом и кухней занималась, нас нянчила…

– Отчего умерла мадам Куртиц?

Митя сделал движение головой, будто отгоняет назойливую муху:

– Разве это сейчас важно?

– Говорите напрямик. Всё равно узнаю.

– Она… отравилась, – выдавил Митя и бросил недобрый взгляд.

– Вам Симка рассказала?

Он кивнул:

– Изредка позволяла себе выпить лишнего, становилась болтлива. Мы не знали ничего. Отец об этом не рассказывал. Наш дядя Яков в тот же год и месяц наложил на себя руки. Отцу выпали тяжкие испытания. Он даже сменил название фирмы: было «Куртиц и Куртиц», а стало как теперь.

– Когда Симка сообщила вам новость?

– Недавно проболталась. Как из Москвы вернулись, напилась не пойми с чего. Такое лишь на праздники бывало.

– Симка ездила с вами в Москву, – сказал Ванзаров утвердительно. – Зачем?

Митя пожал плечами:

– Воля отца. Снял дом на Пресне, Симку забрал, чтобы там хозяйство вела и сорочки ему гладила.

– Почему не остановились в гостинице?

– Отец посчитал, что так выйдет дешевле. Иван остался жить в этом доме, когда мы с отцом и Симкой вернулись в столицу.

– Настасьи Фёдоровны с вами не было?

– Отец приказал ей остаться дома.

Вдалеке у павильона работники делали нечто сложное с алой тканью, которой надо было украсить невысокую сцену. Дело шло как обычно: все давали советы и никто не спешил приложить руки. Вот что значит без надзора Иволгина. Ванзаров отметил, что распорядителя на просторах сада не видать.

– Симка была на катке Зоологического сада, когда вы познакомились с семьёй Гостомысловых?

– Была, – Митя тяжко вздохнул. – Отец всех потащил, чтобы Алёша одумался.

– Симка проявила интерес к генеральше и её дочери?

Митя невольно усмехнулся:

– Душу из меня вынимала, кто такие да где живут.

– С чего вдруг?

Умный юноша только плечами пожал:

– В толк не возьму. Будто заноза в неё засела.

– В пьяном виде не разболтала причину?

– Ничего, господин Ванзаров. Ни намёка. Спросил у неё напрямик, так она засмеялась в ответ. Последнюю неделю весела была, по дому носилась, песенки напевала.

– Чем занималась?

– Чем положено. Уборка, лавки, кухня. В четверг и пятницу отпросилась помочь своей подруге. Та в гостинице Андреева служит, заболела, Симка подменяла.

– Как зовут подругу?

Митя сморщил губы, дескать, его прислуга не интересует:

– Татьяна, кажется. Они одного года выпуска.

Симка не институт благородных девиц оканчивала, оканчивала она университеты прислуги.

– На левом мизинце у неё стальное кольцо, – сказал Ванзаров. – Такие выдают девушкам после обучения в сиротском приюте.

– Вы правы, Симка обучалась в убежище для девочек [43] «Исток милосердия» на Васильевском острове. Управляет мадемуазель Жом, отец – председатель попечительского совета. Кольцо они не снимают, это для них лучшая рекомендация. На нем гравировка имеется: вензель «М», переплетённая с «И».

Вензель Ванзаров заметил, когда снял варежку. Кольцо так крепко сидело на замёрзшем пальце, что вросло в кожу. Лебедев сумеет снять. Если захочет.

– В пятницу вечером Симка ушла встречаться. С кем?

– Мне это неизвестно, – ответил Митя с искренней грустью. – Задержался в конторе со счетами, пришёл домой поздно. Настасья сказала, что Симка ушла куда-то. Больше её не видели.

– У неё был ухажёр?

Случай жизненный, чего стесняться: какая служанка в столице без любовника. Особенно в её годы. Митя скривился.

– Простите, господин Ванзаров, я подобными темами не интересуюсь, – ответил он подчёркнуто достойно. Честный юноша. Не доверит ему отец семейную фирму.

– Какая у неё обувь?

– На Рождество отец подарил отличные тёплые сапожки. Симка очень радовалась.

– На ней коньки модели «Снегурочка» из вашего магазина. Когда взяла их?

– Что вы, господин Ванзаров, об этом подумать невозможно. Правила строжайшие: товар не имеют права брать не то что приказчики, даже мне… нам запрещено. Иначе порядка не будет.

– Прошу проверить по конторским книгам, в каком из ваших магазинов куплены эти коньки.

– Постараюсь, господин Ванзаров.

– Симка рассказывала о своём заветном желании?

Вопрос показался столь странным, что Митя призадумался.

– Заветное желание, – проговорил он с сомнением. – А, вспомнил: она хотела иметь свой дом в Сестрорецке. Но это же шутка.

С жалованьем прислуги дом мог появиться только в мечтах. В Петербурге домашней служанке, она же кухарка, она же горничная, платили от четырёх до двенадцати рублей в месяц. И то если заплатят, а не выгонят без копейки. Что тут скажешь: мрак царизма, произвол и безнаказанность приличных людей.

– Какое ей платили жалованье?

– Никакого.

– Все эти годы работала за стол и дом?

– Неверно поняли, господин Ванзаров. Симка брала столько, сколько было нужно для дома. Отец доверял, она не крала. Возможно, скопила небольшой капитал.

– Из вас четверых кто был её любимцем?

Интерес к подобной теме привёл в замешательство. Митя задержался с ответом.

– Иван, – сказал он. – Симка любила всех, но его примечала особо.

– А вашу сестру?

Митя отчего-то отвёл взгляд:

– Отец держит Настасью в строгости, отправил учиться на курсах, она служит в конторе переписчицей бумаг и письмоводителем, получает небольшое жалованье. Симка её потихоньку конфектами угощала. Души в ней не чаяла.

– Настасья не имеет доли в завещании?

– Ей назначено приданое.

– Иван мог сообщить Симке, что приезжает? – спросил Ванзаров.

В любом доме письма и телеграммы принимает прислуга. Почтальон вручил ей, господин Куртиц ничего бы не узнал.

– Мог, – не раздумывая ответил Митя. – Только зачем ему? Не понимаю, что заставило Ивана уехать из Москвы. У него, конечно, весёлый нрав, но так отца ослушаться не посмел бы.

– Сколько при нём могло быть денег?

– Отец оставил ему на три месяца тысячу рублей на расходы.

На такие деньги можно жить безбедно, особенно в дешёвой Москве. Тем более дом на Пресне оплачен. Чего уж там: жить припеваючи, получая от жизни все мыслимые удовольствия. Чиновник сыска не мог себе такого позволить: в пересчёте на месяц его жалованье было раза в три меньше.

– При нём не найдено ни копейки.

– Странно, – сказал Митя слишком уверенно. – Ваня любил, чтобы портмоне было туго набито. На барышень производил впечатление.

– Дмитрий Фёдорович, уже спрашивал, кто мог прислать вашему брату записку с вензелем: «М», перечёркнутая «I» десятичной. Вынужден спросить повторно: у кого такие инициалы?

До сих пор уверенно державшийся юноша сгорбился, будто на плечи ему взвалили мешок камней, оглянулся и прикусил губу.

– Никого. Ничего не знаю. Нет таких, – быстро пробормотал он.

– Почему не вспоминаете инициалы господина Срезовского?

Митя медлил, явно подбирая слова:

– Он тут ни при чём.

– К чему именно председатель Общества не имеет отношения? К смерти Ивана?

– Неверно выразился. Да, это его инициалы, но он имеет дела только с отцом.

– А к смерти Симки?

– Это абсурд.

– Симка получила туза червей с «М», перечёркнутой «I» десятичной.

– Я… ничего… не знаю, – разделяя слова, проговорил Митя и добавил: – Ничего.

Ванзаров показал найденный ключ:

– Хранится в вашем доме или в конторе?

Тщательно присмотревшись, умный юноша покачал головой:

– Ключ не наш. Отец замки и ключи в порядке держит. Это какой-то ржавый.

– Найден в кармане Симки. Значит, ваш.

– Нет, господин Ванзаров, категорически не наш. Ключи от магазинов, дачи, склада отец держит в сейфе.

– А запасной от Юсупова сада?

– Зачем нам держать дома? Хранится в конторе Общества. Вы бы его видели: ключ старинный, кованый, времён постройки дворца и сада. Над ним трясутся, потеряется – другой не сделать.

– У Симки есть связка ключей?

– Конечно. От входных дверей, кладовой, ледника. Как положено. Кольцо с ключами она на кухонном столе оставила, – сказал Митя и вдруг сморщился, будто сжевал лимон. – Откуда такая вонь? Это… это от… неё такой запах?

Аромат знаком. Кто хоть раз нюхнул, не забудет никогда. Находка «снегурочки» сбила с толку: Ванзаров забыл, что назначил Лебедеву встречу. Непростительная оплошность. Большая Садовая улица узнала аромат никарагуанских сигарилий.

Подоспевшему Бранду было дано поручение оцепить островок городовыми и дожидаться, когда Ванзаров вернётся с криминалистом. На уговоры и угрозы Срезовского не поддаваться, держаться стойко, не забывать, кто тут власть.

Бранд обещал исполнить приказ любой ценой. Он ещё пытался доложить, что садовник Егорыч ничего не знает и ничего не видел и ключ у него в сохранности. Ванзаров обещал выслушать после.

Швейцар взялся открывать перед ним ворота, он попросил придержать створку, присмотрелся к замку: замочная скважина куда больше ключа Симки. В восемнадцатом веке замки делали массивными, как для крепости.

На той стороне улицы тучи никарагуанского дыма сгущались. Надо было спасать невинных обывателей.

39

Прохожие оборачивались и прикрывали носы ладошками. Лошади фыркали и бросались в сторону. Городовой, отдав честь, отправился как можно дальше. На улице случились обычные последствия появления великого криминалиста. К общему облегчению, сигарилья скончалась и была затоптана каблуком в снег. А новая не думала появиться. Ветерок подчистил ужасный запах. Ванзаров подоспел вовремя.

– Друг мой, понимаю, почему не можете найти себе жену! – игриво заявил Лебедев, картинно упирая руку в бок, будто символ укоризны.

– Прошу прощения, Аполлон Григорьевич, новые обстоятельства.

– Обстоятельства! Ни одна барышня не потерпит, когда кавалер опаздывает на свидание. Я не барышня, но заморозили старика Лебедева окончательно. Вечно опаздываете, вечно не вовремя, всегда вас ждать приходится.

Дипломат Борис Георгиевич Ванзаров привык называть гнусную ложь «небольшим преувеличением». Его младший брат не терпел ложь ни в каком виде. Если сам ею не пользовался. Только для дела, конечно. Сейчас было не место и не время выяснять, насколько преувеличил великий криминалист. Заметим, что Ванзаров не умел опаздывать. На сердечные свидания – точно. Хотя бы потому, что их не бывало.

– Изволите кататься, пока другие несут бремя службы? – не унимался Лебедев.

– В Юсуповом саду найдено тело прислуги Куртица, – ответил Ванзаров. – Сделал осмотр. Надеюсь, не откажете взглянуть.

Шуточки сдуло с остатком дыма. Аполлон Григорьевич обрёл профессиональную серьёзность:

– Как нашли?

– Случайно. Из-под снега показался конёк с ботинком, – ответил Ванзаров. Вот ведь человеческая благодарность: собачка Кузя два дня лаяла, а слава досталась сомнительному субъекту, который переводит мистеру Джерому.

– Неглубоко закопали?

– Женщину завалили глыбами снега от снежного городка. Лежит с вечера пятницы.

– Каков молодец, уже определил время смерти. – Лебедев не терпел, когда кто-то влезал на его территорию. Даже близкому другу не позволено.

– Из дома Куртица она ушла в пятницу вечером. Больше не появилась.

– А, вот как. Причины смерти, конечно, обнаружили?

Это была ловушка. Ванзаров давно научился избегать невидимых силков, которыми кишит полицейская служба. Тех, что расставлял великий друг, – особенно.

– Без вас невозможно, Аполлон Григорьевич, – увернулся он. – Внешних следов нет. На лице корка льда.

Лесть была принята благосклонно. Криминалист примирительно хмыкнул.

– Ладно, взглянем, что вы там припасли. Кто нашёл?

– Английский юморист, мистер Джером.

– Шутите?

– Нашёл переводчик писателя. В участок загремели все трое.

– Кто третий?

– Переводчица мистера Джерома, некая Жаринцова.

– Что ж, англичанину полезно. Кто в участке не бывал, тот Россию не видал, – сказал Лебедев с довольной ухмылкой. – Ведите к вашей снегурочке, коллекционер мертвецов.

– Сначала в номер гостиницы, – ответил Ванзаров. – В саду Бранд оцепление городовых выставил.

– Как прикажете, господин чиновник сыска. – Криминалист переложил саквояж в правую руку.

– Что удалось установить по сигарам и склянке?

– Кое-что, – ответил Лебедев и вскинул приветственно руку. – Сначала в номера, друг мой, с вами в номера!

Проходившая дама бросила осуждающий взгляд: ну и нравы! До чего докатились: ни стыда, ни совести. Посреди бела дня вот так на улице заявлять. Совсем нравы испортились. Куда смотрит полиция? Куда смотрит закон?

Выскочив из-за конторки, приветливо улыбаясь и отдавая поклоны, господин Андреев мысленно пожелал визитёрам провалиться как можно глубже. Мало что господин из сыскной, так с ним незнакомец с жёлтым саквояжем, вид которого внушал опасения. Их Андреев чуял нутром жулика.

– Рад приветствовать, господа, – проговорил он, кланяясь.

– Кто заходил в номер? – спросили вместо приветствия.

– Что вы, господин Ванзаров, никто не смел приблизиться. Лично проследил.

– Так это вы Андреев? – Вопрос незнакомого господина прозвучал так, что ноги хозяина гостиницы стали ватными.

– К вашим услугам. Не имею чести знать-с…

– Мне ваши услуги ни к чему. Устроили из гостиницы дом терпимости.

Трудно сказать, чего было больше в утверждении великого криминалиста: осуждения или любопытства. Не будем вникать, не до того сейчас…

Поднявшись по лестнице, Ванзаров открыл номер 3 ключом и распахнул дверь.

– Прошу, Аполлон Григорьевич, – маленький ритуал вежливости был необходим. – Пепельница на туалетном столике.

Когда Лебедев заходил, показалось, что мощная фигура не поместится в дверной проём. Во всяком случае, так показалось Андрееву. Мы-то уже привыкли.

Спина криминалиста заслонила зеркало трюмо и всё, что под ним находилось. Ничего более не происходило. Из саквояжа не появилась горелка с решёткой накаливания и реактив, который нужен, чтобы прочесть текст на сгоревшей бумаге. Лебедев просто стоял. Затягивать вежливость было глупо. Ванзаров подошёл:

– Ну и где ваш пепел?

На туалетном столике был порядок, как по списку: маленькое круглое зеркальце, коробочка для пудры, флакон для духов, рамка для фотографии и две вазочки для цветов. По-прежнему без цветочков. Зима всё-таки. Пепельница на своём месте. Пустая и чистая.

– Андреев!

Мощь ванзаровского призыва была столь сильна, что бровь Лебедева уважительно приподнялась. А хозяин гостиницы влетел в номер под звуки колотящегося сердца.

– Господин Андреев, – повторил Ванзаров сдержанно, отчего названному Андрееву захотелось сбежать без оглядки. – Пристав Коялович закрывает глаза на ваши делишки с бланкетками. Однако он пальцем не пошевелит, когда вы будете преданы суду по уголовному обвинению. Можете не сомневаться.

– З-з-за ч-что? – пробормотал Андреев. На него напало заикание. Чем ранее не страдал.

– Нарушив распоряжение полиции, вы открыли номер и похитили улику. Тем самым помешали розыску по убийству. Это серьёзное преступление. Будете отвечать по закону. Одевайтесь, отправляйтесь в сыскную полицию, далее в Литовский замок [44].

– Г-г-господин Ванзаров, – Андреев принялся истово креститься, чуть руку не вывихнул, – клянусь… Клянусь спасением души, что ни я, ни кто из прислуги в номер не заходили… Клянусь вам, господин Ванзаров… Всем настрого приказал… Да кто посмеет ослушаться… Клянусь вам.

Разыграть такой страх нельзя. Если бы Андреев получил за услугу, сейчас бы сообразил, что пятьдесят или сто рублей, на которые покусился, не стоят свободы и потери гостиницы. Пройдоха считать умеет.

– Да и кому в голову взбредёт зайти… На этаже одна горничная… Она девка робкая, тихая, не посмеет ослушаться… Клянусь вам… Вот вам крест! – Андреев не переставал обмахиваться. Сильно испугался.

– Зовите горничную.

Андреева как сквозняком сдуло.

– Хорошо, что вы не мой начальник, – сказал Аполлон Григорьевич. – Дракон какой-то, а не чиновник сыска. У меня чуть сердце не выпрыгнуло.

Хозяин гостиницы втолкнул в номер женщину в сером платье с белым передником и коронкой в волосах. Она стиснула ручки на переднике и пугливо прятала глаза. Мгновенный портрет не нужен: та самая горничная, что уронила поднос в номере Гостомысловых. Около тридцати пяти, на левом мизинце стальное колечко.

– Вот, господин Ванзаров, прошу вас… Танька… Простите, Татьяна Опёнкина, служит у нас месяц, жалоб на неё не было… Госпожа генеральша из пятого номера простила её… Говори, дура, как есть!

Он дёрнул горничную за локоть.

– Помолчите, Андреев. Опёнкина, подойдите ближе.

Горничная мелкими шажками приблизилась, глаз не подняла. Неплохо изображает смущение.

– Опёнкина, вам заплатили, чтобы вы вошли в номер и вычистили пепельницу.

Ванзаров не спрашивал, а утверждал, будто знал. Горничная подняла лицо:

– Господин полицейский, не было такого. Я за место держусь. Господин Андреев настрого упредил в номер не входить. Мне и ладно: убираться меньше. Ему сказала и вам повторю: не было такого.

Если врала, то врала она уверенно. Редкий карточный шулер так способен.

– Дубликаты ключей от номеров второго этажа у вас?

– Конечно, господин полицейский. Как иначе в номерах убираться.

– Кому дали ключ от третьего номера?

Улыбнувшись краешком губ, Опёнкина вынула из невидимого кармашка ключик:

– Вот он, господин полицейский.

– Во всех дверях одинаковый замок? – спросил Ванзаров.

Горничная улыбнулась, будто он разгадал загадку.

– Нам удобнее, чего с кучей ключей возиться. А жильцы не знают, они же только свой номер отпирают, ключи не рассматривают, – оправдывался Андреев.

Допрос потерял смысл: в номер мог войти кто угодно.

– Симка привет велела передать, – сказал Ванзаров.

Опёнкина явно удивилась.

– Благодарствую, – сказала она, чуть-чуть присев.

– Давно подругу не видели?

– Со среды, как захворала. Симка, спасибо ей, подменила.

Ванзаров осмотрел горничную тщательней доктора:

– Чем заболели?

Татьяна старательно покашляла:

– Простудилась сильно, жар мучил три дня.

– А потом жар вдруг отпустил.

– Полегчало. – Горничная старательно кашлянула. – Так сразу и вышла.

– Когда вышли на службу?

– В воскресенье.

Ванзаров обернулся к Лебедеву:

– Что скажете?

Аполлон Григорьевич понял, что от него ждут. Насупив бровь, стал буравить Опёнкину взглядом:

– Какие порошки принимала, милая?

Татьяна смутилась окончательно.

– Что хозяйка квартиры дала, то и пила, – ответила она и добавила как оправдание: – Полегчало.

– Какие чудесные порошки. После температуры выглядите здоровой, вон какой румянец на щеках.

– Вот и я говорю: лучше труда нет лекарства, – встрял Андреев.

Ему было приказано покинуть номер. Вместе с горничной. Что они исполнили с большой охотой.

– Не печальтесь, друг мой. – Лебедев похлопал чиновника сыска по плечу. Что не каждый способен выдержать. – Прочесть сгоревший атлас игральной карты – шансов мало. Если бы бумага, тогда другое дело. Кто такая Симка? Заводите шашни с прислугой?

– Женщина в снегу, – ответил Ванзаров сухо.

– А, вот оно что… За что мучили горничную?

– Она врёт про болезнь.

– Ну, какая прислуга не улизнёт от работы при первой возможности.

– Скорее всего, Опёнкину попросила заболеть Симка. С четверга.

– Ну и что такого?

– В четверг в гостинице поселилась мадам Гостомыслова с дочерью.

– Бедные женщины, попали в такую помойку. Кстати, говорят, что здесь бывают бланкетки высшего сорта. Хотя кому я это говорю… Так что там Гостомысловы?

– Увидев их, Татьяна выронила поднос.

– Печально, конечно. Но что вы хотите в этом раскопать?

– Пойдёмте в сад, – сказал Ванзаров, не желая продолжать.

Но теперь Аполлон Григорьевич потребовал познакомиться с коробкой редких сигар. Ванзаров предоставил платяной шкаф в его распоряжение. Вытащив хьюмидор, Лебедев повертел, заглянул под днище, раскрыл крышку, принюхался, вытащил сигару, покрутил в руке и вернул на место. Для любителя сигар поведение до странности равнодушное. Даже не попросил экземпляр на память.

Не замечая поклонов и клятв Андреева в верности закону, Ванзаров вышел из гостиницы и повёл Лебедева через Большую Садовую, умытую морозным воздухом. Они вошли в Юсупов сад. Чёрные шинели городовых должны быть заметны издалека. Вместо них двое садовых работников лопатами трамбовали снег на островке.

– А где ваш Бранд? – спросил Аполлон Григорьевич, рассматривая помост, обёрнутый красной тканью, вазы с искусственными цветами, гирлянды флажков с крылатым коньком, фигуристов, разминавших мышцы на берегу рядом с павильоном, треногу фотоаппарата на веранде и работников, старательно заливавших лёд из громадных садовых леек. – Точно здесь тело раскопали?

Ванзаров знал, кто должен ответить за случившееся и личный позор чиновника сыска. Подходящая кандидатура виднелась невдалеке.

– Господин Иволгин!

Распорядитель оставил пару господ, которым что-то пояснял, поспешно подошёл.

– Чем могу, господин Ванзаров? – спросил он, благоухая остатками одеколона, и на всякий случай, как джентльмен, кивнул незнакомому господину с жёлтым саквояжем. Совершенно лишнему на лучшем катке России.

Ванзаров указал пальцем на островок, на котором снег стал ровным и гладким, как на картинке.

– Что это?

Иволгин глянул, куда указали.

– Ах, это, – сказал он так, как говорят, когда сделанного не изменить. – Господин пристав приказал забрать тело. Кажется, его увезли в Мариинскую больницу. Господин Бранд с городовыми отбыл в участок с господином Кояловичем. Через час у нас открытие состязаний, сами понимаете. Будем рады вам, господин Ванзаров.

И отдав поклон, отправился хлопотать. Перед открытием у распорядителя куча дел, куча дел. На всякий случай Лебедев придержал друга за руку. В порыве Ванзаров мог наделать глупостей.

– Тише, друг мой, тише, – говорил он, чувствуя, как напряглись стальные мышцы. – Вы лицо при исполнении, вам нельзя давать волю гневу. Тише, тише.

Ванзаров глубоко вздохнул. Аполлон Григорьевич ощутил, как сталь ослабла, но хватку не отпустил. На всякий случай.

– Какой негодяй.

– Коялович? Он всего лишь участковый пристав, кормится со своего участка, исполняет, что прикажет рука дающая. Не переживайте. Съезжу в Мариинскую, хорошенько займусь откопанной дамой. Вы тело осмотрели, потеряли не много.

– Благодарю, Аполлон Григорьевич.

– За что, друг мой?

– За то, что спасли Иволгина. Мог ненароком придушить. Это Срезовский послал его за приставом.

Лебедев легонько обнял друга:

– Не хочу знать, кто такой Срезовский, но вам верю. Иволгин тоже человек подневольный, за место держится. Пахнет как ведро одеколона. Пойдёмте проветримся. Может, каплю всемогущей «Слезы»? У меня в саквояже имеется.

40

– А может, составите мне компанию, поедем в мертвецкую Мариинской больницы, вскроем молодое женское тело, недурно проведём время.

Они стояли на углу Большой Садовой и Екатерингофского. Аполлон Григорьевич пребывал в одном из лучших своих настроений: игривого гения. После «Слезы жандарма» на морозе – обычное дело.

– Ей около тридцати пяти, – ответил Ванзаров. – Вы определите точно.

– Значит, не желаете копаться в трупе вместе со стариком Лебедевым. Что ж… А вы теперь куда?

– Надо доложить господину Шереметьевскому об успехах розыска.

– Они что, есть? – брякнул Лебедев и пожалел.

Ванзаров наградил тяжёлым взглядом. К шуткам был не расположен:

– Куртиц опасался за жизнь Ивана.

– Проговорился всё-таки купчишка?

– Увёз сына в Москву и поселил в частном доме на Пресне.

– И что с того?

– Если бы кто-то захотел найти Ивана в Москве, достаточно обойти пять лучших гостиниц первого разряда. Портье сообщит о жильце. А в частном доме поди найди.

Аполлон Григорьевич согласился: задумано умно.

– Куртицу угрожали? – спросил он.

– Сегодня он получил сообщение, что экономка убита. С точным местом, где находится тело. Куртиц сразу приехал в Юсупов сад.

– Куражится убийца, дерзит.

– Куда опаснее: показывает, что держит обещания.

– Куртица предупреждали, что Иван погибнет. Он не поверил. Увидел его тело, испугался за Митю и Алексея, приказал замять дело. Первая реакция отца.

– Почему же поменял мнение?

– Вероятно, в субботу получил новую угрозу: «Ваш сын убит, на очереди следующие». Если не исполните наше требование и так далее. Куртиц счёл, что отступать некуда. Обозлился. Включил связи. Шереметьевский испортил воскресенье вам и вызвал меня.

Криминалист понимающе кивнул:

– Чем купца коньков могли шантажировать?

– Фактов нет. – Ванзаров вынул ключ. – От какого замка может быть?

У Лебедева хранился ящик замков и ключей к ним. Коллекция собиралась по местам преступлений для обучения вскрывать замки разных типов. Чтобы знать, как это делают воры. Ржавый ключ он повертел в руке без интереса и вернул Ванзарову:

– Накладной замок для небольшого склада или сарая. Модель старая, заводская, шестидесятых годов. Такие уже не выпускают. Делали в Нижнем. Откуда ключик?

– Был в кармане убитой.

– Она ведь горничная или кухарка. Вечно таскают с собой связку ключей.

– При ней не было связки. Только этот ключ. Сын Куртица уверен, что в их доме таких замков нет. – Ванзаров сунул ключ в карман пальто. – Аполлон Григорьевич, что обнаружили?

Обычно в таком случае Лебедев набивал себе цену, устраивал небольшой спектакль. После ударов, какие получил Ванзаров, ему стало совестно. Хотя очень хотелось.

– Предупреждаю, выводы не порадуют, – сказал он, покачивая саквояжем. – Начнём с простого: в склянке с надписью «ванильный сахар» – ванильный сахар. Проверил самым верным инструментом: моим языком. Довольно вкусный.

– Как объяснить приступ Бранда?

– Ничего удивительного, друг мой. В современной медицинской науке появился термин: аллергия. Помощник пристава не переносит ваниль. До этого не попадался. Теперь будет знать. Предупредите, чтобы не нюхал ваниль, может плохо кончиться.

– Благодарю, – ответил Ванзаров. Логика охнула и простилась с верным и надёжным звеном. Вместо него зияла дырка. – Что с сигарами?

– Вынужден разочаровать. Та, что целая, вовсе не толстый «Упманн». Вернее, этикетка похожа, но это подделка.

Новый удар Ванзаров принял героически:

– Почему подделка?

– Настоящий «Упманн» состоит из нескольких слоёв табака высокого качества. Знаменитый сладковатый вкус даёт особый лист наивысшего качества, который завернут в середине. В вашем образце – один вид табачного листа, самый дешёвый. С виду похоже, но, если раскурить, знаток сразу поймёт подмену. По сигарной коробке окончательно видно: на днище нет фирменного клейма. Умельцы забыли прожечь. Фальшивку делают в Варшаве. К нам завозят контрабандой. В магазинах, конечно, не возьмут, но у жуликов найти всегда можно.

– Благодарю. Что с прикуренной сигарой?

Аполлон Григорьевич позволил себе театральную паузу. Небольшую. Из небольшого театра.

– Вам не понравится, – наконец доложил он. – На глубине второго и третьего слоя табака синеродистого калия нет совсем. Никаких следов. Нет и в виде целых кристалликов, как я предполагал. Но… – Тут взялась новая пауза. – Верхний лист пропитан синильной кислотой. Что неудивительно: садовый рабочий, ныне покойный, нагрел сигару дымом и теплом ротовой полости. Синеродистый калий стал ядом. Понимаете, друг мой?

Ванзаров не отличался тугодумством. За что его не любили чиновники сыска.

– Температуры рта недостаточно?

Лебедев утвердительно качнул головой:

– Если кристаллы синеродистого калия каким-то образом воткнули в верхний лист сигары и погибший фигурист этого не заметил, то на морозе от нераскуренной сигары последствия были бы не такие трагические.

– Ивану должен был попасть яд с сигары.

– Должен был, – слишком легко согласился Лебедев. – Беда в том, что количество синильной кислоты у него в желудке и то, сколько он мог слизнуть с сигары синеродистого калия, несопоставимо в разы. Он бы не умер так мгновенно. Ему бы стало плохо, он бы выронил изо рта сигару, но имел шанс выжить. А его убили так, будто всыпали синеродистый калий в рот изрядной горстью. Сразу и много. Можете такое представить?

– Недели три назад недалеко отсюда был найден бродяга. Рядом с ним был обнаружен окурок сигары. Не толстый «Упманн», другой марки. Бранд счёл уличным мусором.

– На что намекаете, друг мой?

– Это была проба действия яда. У меня для вас кое-что ещё…

Ванзаров из карманов пальто извлёк предметы, дожидавшиеся встречи с криминалистикой. Фотопластинку попросил проявить и напечатать как можно скорее. Определить происхождение туза червей и узнать что-то о почерке. Наконец очередь дошла до голландской табакерки.

– Здесь синеродистый калий, – сказал Ванзаров.

Осторожно взяв перчатками, Лебедев покрутил изящную вещицу и прошуршал содержимым.

– Почему так уверены?

– Выводы будут иметь смысл, если подтвердите.

Табакерка отправилась в бездонное нутро саквояжа.

– А если ошибётесь? – Такой шанс Аполлон Григорьевич упустить не мог.

– Назначайте ставку, – ответил Ванзаров.

– Подумаю, что содрать с вас, друг мой. Предупреждаю: плата будет высока!

– Всегда готов.

Пожав руку криминалиста, что мало кому удавалось без визита к доктору, Ванзаров направился по Екатерингофскому. Начальник сыска заждался наглого чиновника с отчётом.

41

Тухля сделал всё, что мог. И даже превзошёл себя. С Гороховой улицы он предложил отправиться к Полицейскому мосту на реке Фонтанке, где находился каток Тихомирова. Мистер Джером вежливо согласился.

Фонтанка в этом месте довольно широка, каток просторный, ограничен гранитными набережными. Хозяин считал, что в таком месте не следует строить домики для переодевания, публика в основном простая. Ограничился скамейками для отдыха и надевания коньков, а также канатами, которые были натянуты между деревянными рогатками. За вход бралось тридцать копеек со взрослых и двадцать с учащейся молодёжи. В этот час народа было немного, несколько фигур резало лёд.

Мистер Джером спросил, где сойти на лёд, не прыгать же с моста. И тут Тухля выдал речь о том, что кататься на этом катке опасно: лёд тонкий, течение реки быстро, каждый год проваливается с десяток-другой катальщиков. Наглая ложь, как известно, настолько заразительна, что Жаринцова не нашлась что возразить. Только головой покачала с укоризной.

Пока английский юморист не понял, какую шутку ему устроили, Тухля потребовал отправиться дальше вниз по Фонтанке. Следующей остановкой стал каток между Симеоновским и Аничковским мостами, который содержал некий Шитов. Сойдя с пролётки, Тухля выдал тираду о том, что на катке только с виду хорошо: фонари через речку навешали, флаги понатыкали, а лёд ужасный, того и глядишь, провалишься, переодеться негде, толчея ужасная, куда только смотрит городская дума. Все это было доложено на прекрасном английском, сдобренном русскими эмоциями.

Извозчик ни бельмеса не понял из журчания речи господина-калача, как он про себя обозвал Тухлю, однако подивился: и чего так заливаться соловьём перед иностранцем? Нет чтоб доставить настоящее удовольствие: сводить в баню и напоить водкой до бесчувствия. Ох, чудят бары.

Тухля знал, ради чего берёт грех на душу. Его мечта будет довольна, как ловко и виртуозно он испортил мнение о конкурирующих катках столицы. Мистер Джером выслушал, сказав: «Кто бы мог подумать», но не предпринял попытки опробовать подаренные коньки. Жаринцова от стыда готова была прыгнуть в Фонтанку. Но так и не собралась.

Вдохновлённый Тухля приказал извозчику к Соляному городку, напротив Летнего сада. Этот каток тоже держался на льду щедрой Фонтанки, но принадлежал Обществу физического развития детей. Здесь был установлен небольшой домик, где няни могли переодевать ребёнка, нацепив на ботиночки коньки. Днём за порядком следило трое строгих смотрителей и дама воспитательного вида. На всякий случай дежурил доктор с запасом йода, зелёнки, бинтов и мази от ушибов. Родители отправляли ребёнка покататься со спокойной душой. Картина на катке были умилительная: маленькие конькобежцы учились кататься или делали первые робкие круги. Над катком парил детский смех и радостные голоса. Трогательная картина, что скрывать… Любое сердце тронет.

Сердце Тухли осталось каменным. В семейной жизни он не добрался до детей. Сойдя с пролётки и не найдя, к чему придраться, Тухля трагически вскинул руку и заявил:

– Ужасно!

Этого показалось мало, и он добавил самый веский аргумент:

– Ужасно, ужасно. Не правда ли?

Мистер Джером обменялся взглядом с Жаринцовой, которая не знала, куда глаза девать. Если бы не заболевшее горло, такому позору она бы не позволила случиться. Конечно, господин Куртиц платит и ожидает пользы для своего катка, но надо же меру знать.

– В самом деле? – спросил мистер Джером. – По-моему, милый каток. Я бы не прочь тут покататься. Когда здесь катаются взрослые? Вечером?

– Не рекомендую, – отрезал Тухля. – Льдина может оторваться, унесёт в Неву. Были печальные случаи. Hodie Caesar, cras nihil! [45]

Тут даже Монморанси поняла, что господин заврался окончательно, тявкнула строго. Что именно она высказала, нам неизвестно. Мы человечий английский понимаем с грехом пополам, куда уж собачий.

– Вот, мистер Джером, вы наглядно убедились, что лучше катка Юсупова сада в Петербурге да и во всей Европе нет, – заявил Тухля. Маркетинг, который пока ещё не придумали, был явно не его конёк.

– А потому, – продолжил он, – предлагаю вернуться на каток Общества любителей бега на коньках, где вот-вот состоится открытие состязаний… Извозчик, в Юсупов!

«Ванька» тронул поводья, но тут мистер Джером выразил решительный протест. Монморанси его поддержала. С вежливой твёрдостью джентльмена он заявил: Петербург – столица льда и снега, но катков на сегодня достаточно. Хочет осмотреть культурные достопримечательности: Русский музей императора Александра III, Эрмитаж при Зимнем дворце. Ну и в оперу, конечно.

Катастрофу Тухля пытался остановить. Отговаривал, убеждал, умолял и тому подобное. И может, убедил бы. Но ему был нанесён предательский удар: Жаринцова заявила, что желание гостя надо уважить. Музей – так музей. Юсупов сад всегда хорош. А состязания начнутся завтра. Торжественным открытием можно пожертвовать.

Собачье сердце Монморанси отлегло: не поест, так согреется. Хотя чего интересного в музее? Краской воняет да холстиной. Вот трактир – другое дело!

– Извозчик! – гаркнула басом хрупкая дама, отчего возница маленько вздрогнул. – В Русский музей!

Тухля потерпел сокрушительное поражение. Как истинному римлянину, ему следовало броситься на меч. В Петербурге подходящего меча не найдёшь. Придётся влачить жалкую жизнь дальше…

Что он скажет своей прекрасной мечте?

42

Позволить себе роскошь пребывать в мечтаниях господин Шереметьевский не мог. Он навёл справки. Не те, что можно найти о каждом жителе столицы в справочниках, а те, что говорят шёпотом, под большим секретом и только проверенным людям. Недаром Леонид Алексеевич обзавёлся многочисленными знакомствами. И вот пригодилось. Сведения были получены. Хоть многие из них ограничивались намёками и полунамёками, но в общем и целом Шереметьевский прекрасно понял, почему владелец магазинов спортивных товаров имеет высокие покровительства. Знание было опасным. Говорить о нём вслух немыслимо. Он пожалел, что стал вести расспросы. Лучше совсем не знать. А так чего доброго кто-то проболтается, что начальник сыска проявил ненужный интерес.

Поразмыслив, Леонид Алексеевич нашёл несомненную пользу: если Ванзаров докопается до истинных причин убийства сына Куртица, то попадёт в капкан. Из которого не сможет выбраться. А то и поплатится головой. Наверняка поплатится. Кто узнал нечто подобное, долго не проживёт.

Шереметьевский был уверен, что в этот раз знает карты своего соперника, видит их, а Ванзаров об этом не догадывается. Редкий случай, когда начальник сыска раскрыл дело раньше своего подчинённого. Всего лишь угостив обедами нужных людей. Зная причину убийства, Леонид Алексеевич понял, что теперь может наслаждаться спектаклем, финал которого ему известен. Зрелище потрясающее, с трагическим финалом. Как жаль, что герой погибнет, но что поделать. Сам виноват. Вот до чего доводит зазнайство и непослушание.

Шереметьевский готов был принести в жертву своего лучшего чиновника. В таком деле мелочиться не приходится. Самому бы целым остаться. Значит, так тому и быть.

Доклад Ванзарова он слушал как первый акт начинающейся трагедии. На лице его невольно вспыхивала улыбка: приятно быть умнее умника.

– Не слишком много, господин Ванзаров, – сказал он, когда доклад закончился. – Не узнаю вас. Приложите усилия. Копайте глубже, не стесняйтесь, найдите того, кто убил сына уважаемого Фёдора Павловича.

– Сегодня утром появилось новое обстоятельство, – сказал Ванзаров. Будто туза из рукава вытащил.

Шереметьевский насторожился:

– Это ещё что?

– В сугробе Юсупова сада найдена прислуга господина Куртица, некая Серафима Маслова. Судя по всему, она погибла в ночь с пятницы на субботу.

– То есть до убийства Ивана Фёдоровича?

– Именно так.

– Что это значит? – спросил Леонид Алексеевич, зная ответ: вот оно, начинается.

– Убийство Ивана Куртица тщательно готовилось. Смерть прислуги с этим связана.

– Вот как, – глубокомысленно изрёк начальник сыска, изображая работу мысли. – Что ж, одно к одному. Беритесь, дорогой мой, беритесь основательно. Все усилия только на раскрытие этого преступления. Не ограничиваю вас в днях, сколько потребуется. Главное результат, главное найти не только убийцу, но причину, почему уважаемый Фёдор Павлович потерял своего драгоценного сына. Что ж, более не задерживаю.

Ванзаров отдал официальный поклон и вышел из кабинета.

Чиновники сыска были так заняты делами, что не обратили на него внимания. В приёмной части сыска он не задержался.

Доброта начальства не сулила ничего, кроме неприятностей. Психологика подсказывала: поведение статского советника Шереметьевского говорит о том, что он знает нечто важное о деле. Знает и молчит нарочно. Чтобы чиновник Ванзаров принял на себя все возможные последствия. А Леонид Алексеевич со стороны будет наблюдать, чем кончится. Прекрасная позиция, беспроигрышная. О такой можно только мечтать.

43

О светлом будущем человечества Гаврила Баранов не просто мечтал. Он был марксистом. То есть считал, что фабриканты, аристократы, коммерсанты и прочие богачи должны раздать свои богатства народу добровольно. А если не отдадут – отнять силой. И поделить. О своих политических взглядах он, конечно, помалкивал, а ненависть к богатым изливал в иронических репортажах, которые подписывал псевдонимом Громовержец. Издатель газеты, человек небедный, в душе тоже был марксистом. Но делиться своим состоянием не собирался. Зато одобрял фигу, которую подпускал Гаврила в своих статейках. А потому нарочно отправлял репортёра на светские, великосветские и просто торжественные мероприятия в столице. Чтобы Гаврила прыснул ядом, сделал намёк, подмигнул – в общем, написал репортаж в циничной манере. Читатель такие любит.

В этот раз Громовержец был отправлен на открытие состязаний по фигурному катанию. С утра Гаврила копил ненависть, как старая кобра яд. Он отлично знал, какое общество собирается в Юсуповом саду: бездельники, которые не думают о народе, а только целыми днями бегают по льду. В то время когда пролетариат стонет под пятой капитала. Ну и так далее…

Собираясь на каток, Гаврила дал себе слово написать такой репортаж, в котором покажет всю гнилую сущность богатеньких фигуристов.

Он явился в Юсупов сад за пятнадцать минут до начала. Огляделся и понял, что статейка выйдет отменной. Будущие жертвы репортёрского пера не догадывались, что стали куропатками перед охотой. Гаврила иронически ухмыльнулся. Всё, что он видел, вызывало жгучую ненависть.

Во-первых, публика. На берегу собралась толпа избранных счастливчиков жизни: дамы в мехах, господа в цилиндрах, кое-где виднелись котелки. Надо льдом натянуты гирлянды флажков с крылатым коньком. Гаврила уже придумал, как пошутить про ботинок в перьях. Но это только начало. Уж он пройдётся по вазам с роскошными букетами искусственных цветов и прочей буржуазной пошлости: сцена в красном шёлковом декоре, толстый шёлковый шнур в качестве символического ограждения, оркестр пожарной команды и, конечно, фигуристы. Спортсмены вызвали у Гаврилы искреннее презрение.

Невдалеке от сцены расположилась стайка дюжины или более мужчин, одетых в тёмные трико, короткие жакеты с меховой опушкой и круглые меховые шапочки. Гавриле они напомнили пажей из балета или танцовщиц. На его вкус зрелище не просто мерзкое, а вызывающее. Вот что значит не думать о страданиях народа. Нелюбовь Гаврилы к фигурному катанию обрела окончательную форму. Теперь он улыбнулся саркастически: ну погодите, будет вам и фигурное, будет вам и катание. Мало не покажется…

Между тем на сцене показался высокий господин в распахнутом пальто с обнажённой головой. Взмах его руки прервал разговоры публики. На катке воцарилась тишина.

– Дамы и господа!

Гаврила невольно отметил: какой силы голос у богатого бездельника, как у протодьякона, даже рупора не нужно.

– Дамы и господа! От имени Общества любителей бега на коньках приветствую вас на льду Юсупова катка. Благодарю, что оказали нам честь. Позвольте начать официальную церемонию открытия состязаний по фигурному катанию на льду на звание чемпиона России. – Он кивком дал команду дирижёру.

Оркестр заиграл государственный гимн. Дамы торжественно приподняли головки и запели слова, господа сняли цилиндры и подхватили. Пели довольно стройно, но духовой оркестр заглушал слова. Гаврила кепочку стянул, но подпевать и не думал. Напротив, цинически стиснул губы. Это не его гимн: это гимн угнетения, рабства и страдания народа. Вот если бы грянули «Марсельезу»…

Отзвучало два куплета. Господин на эстраде отдал короткий поклон, господа из публики принялись натягивать цилиндры.

– Состязания 1899 года открыты! – провозгласил он.

Публика ответила бурными аплодисментами. После чего господин конферансье, как Гаврила решил элегантно назвать его, вставив шпильку, произнёс короткую речь. Говорил он исключительно чепуху. О том, как Общество заботится о воспитании молодых фигуристов, о том, как важно развивать фигурное катание, как российские спортсмены побеждают на международных состязаниях во славу России, как у них в Обществе выросли и добились славы великие конькобежцы Панин и Паншин. И тому подобную глупость. Ну какое фигурное катание, когда пролетариат и крестьянство в рабстве.

Мнение Гаврилы публика не разделила, наградив речь небольшой, но дружной овацией. Ведущий благодарно поклонился и объявил торжественный проезд участников состязаний. Окрест заиграл популярный вальс. Один за другим мужчины в трико плавно выезжали к сцене, делали небольшой круг перед публикой, срывая крики восторгов и аплодисменты, после чего, довольные собой, возвращались обратно. На вкус думающего человека, душой болеющего о народе, это выглядело дикой пошлостью. Гаврила еле удержался, чтобы не плюнуть. Такое отвращение вызвали фигуристы: как парад-алле в цирке. Вместо дрессированных животных – подневольные спортсмены. Он уже видел, в каких язвительных предложениях опишет это издевательство над разумом.

Последний из спортсменов совершил почётный круг и вернулся к своим соперникам. Они улыбались друг другу, пожимали руки и поздравляли с началом состязаний.

– В завершение торжественного открытия позвольте поддержать нашу традицию. Мадемуазель Жом, прошу вас! – Ведущий обернулся к павильону.

В широком дверном проёме показалась дама преклонных лет, что не помешало ей нацепить шапочку с перьями. Она вела за ручку девочку лет четырёх, за которую держалась точно такая же кроха. А за ней ещё три. Девочки были в одинаковых серых пальтишках, старых ботиночках, замотанные шерстяными платками. Выглядели напуганными. Дама подвела их к ведущему, выстроила рядком. Гаврила не понял, что это значит.

– Всем хорошо известно, что наше общество много лет поддерживает убежище для девочек «Исток милосердия», которое опекает мадемуазель Жом. – Ведущий указал на даму. Та, улыбаясь старческими губами, поклонилась публике. – По традиции перед началом главных состязаний сезона мы вручаем воспитанницам мадемуазель Жом коньки. Тем самым прилагаем усилия для развития популярности фигурного катания.

На сцене появился молодой человек с небольшой коробкой. Гаврила отметил, как паренёк похож на ведущего.

– Мы дарим этим очаровательным юным созданиям детскую модель «Снегурочки», которую можно найти в магазинах «Куртиц и сыновья». – Господин сделал паузу и получил что желал: нестройные аплодисменты. – Для вручения коньков я приглашаю нашу гостью из Москвы. Надежда Ивановна, прошу вас выйти на сцену…

Глазом репортёра Гаврила отметил, что в публике произошло некоторое замешательство. Будто все стали спрашивать: «Это кто такая?» Ему показалось, что в толпе возникла даже некоторая борьба, будто кого-то не пускали. Смущение не продлилось долго. Из публики вышла барышня в короткой белой шубке. Гаврила хоть и ненавидел богатых, но отметил строгую красоту девушки.

Она подошла к ведущему. Юноша поклонился ей, вынул из ящичка пару коньков в войлочных футлярах, которые назывались «калоши», протянул барышне. Оркестр предусмотрительно сыграл туш.

Гавриле показалось, что мадемуазель из Москвы совсем растерялась, не знает, как себя вести: то посмотрит на детишек, то на коньки. Стоит, будто не понимает, что от неё хотят. Господин выхватил войлочные полоски и предложил:

– Надежда Ивановна, прошу вас вручить коньки воспитанницам мадемуазель Жом.

Что-то случилось. Вернее, не происходило ничего. Мадемуазель склонила голову, оставаясь неподвижной. Вдруг покачнулась, сделала резкий поворот и молча пошла к дверному проёму павильона. Ведущий беспомощно вскинул руки с парой коньков.

– Надежда Ивановна, куда вы…

Она не слышала, уходила прочь. Неловкий момент сгладил оркестр.

На торжественных мероприятиях Гаврила повидал всяких конфузов. Здесь шутить не о чем: мадемуазель испугалась публики и сбежала. Ох уж эти томные барышни богачей… Он решил опустить в статье такую ерунду. Материала для иронии более чем достаточно. Пожалел робкую бедняжку.

Неловкость замяли. Господин ведущий, наклоняясь к детям, лично вручал коньки, гладил по головкам и ласково улыбался. Чем вызвал поток иронических фраз Громовержца, которые вольются в будущий репортаж.

Выйдя из павильона на снежную тропинку, девушка остановилась, будто наткнулась на невидимую стену. Она покачнулась, стала падать прямо на утоптанный снег. Но упала на что-то упругое и мягкое, как перина. Лежала, свесив руки, видя перед собой высокое голубое небо и чьи-то глаза. Мадемуазель не понимала, кто это… Кто-то знакомый, взгляд сильный, цепкий, нестрашный, ах, всё равно… Она тихонько опустила веки.

Ванзаров освободил руку, держа вес её тела на одной, зубами сорвал перчатку и кончиками пальцев, чтобы не сделать больно, шлёпнул барышню по щекам. Она вздрогнула, заморгала, взгляд стал осмыслен. Не такой водянистый, как секунды назад. Пришла в себя. «Слеза жандарма» не понадобилась.

– Вы, – тихо сказала она.

Надежда Ивановна близко смотрела в его лицо, видела усы воронёного отлива, русый вихор и эти странные, жёсткие и добрые глаза. Не понимала, что полулежит на его руке.

– Я, – ответил Ванзаров. – Вам хватит сил стоять?

Мадемуазель отметила: мир вокруг выглядит странно, незнакомо, будто под наклоном.

– Где я? – спросила она в лёгком тумане.

– На моей руке.

– Как я на ней оказалась?

– Не дал вам упасть.

Только сейчас мадемуазель осознала, в каком неприличном виде находится: лежит на руке мужчины. Прилюдно. Какой ужас… Она сделала слабую попытку встать, Ванзаров незаметно помог ей подняться. Не отвёл руку, за которую она уцепилась. Ноги держали её не слишком уверенно.

– Что случилось, Надежда Ивановна?

Барышня мотнула головой, отчего стало хуже, потёрла висок:

– Я не знаю… Не понимаю… Что-то такое вспыхнуло, и я… я… Ничего не помню… Какой позор…

– Небольшая неловкость, – твёрдо сказал Ванзаров.

– Что я сделала?

– Не отдали коньки девочке из убежища мадемуазель Жом. Вы с ней знакомы?

– Впервые слышу.

– Господин Куртиц предупреждал, что вызовет вас на вручение?

– Разумеется, нет, – ощутив собственное тело надёжно, Надежда Ивановна отпустила руку Ванзарова. И так стыда не обобраться. – Маменька рассердилась, не пускала, на нас оглядывались, еле согласилась, чтобы не вышел публичный скандал.

Мадам Гостомыслова как раз спешила по дорожке, насколько позволяли приличия и тяжёлая шуба. Подбежав, схватила дочь за руку, с тревогой глянула ей в лицо:

– Надя, что случилось?

Надежда Ивановна попробовала улыбнуться. Получилось не слишком убедительно.

– Ничего, маменька, всё хорошо. Небольшой обморок. Господин Ванзаров оказался вовремя.

Спасителя наградили взглядом для нерадивых слуг.

– Мадам Гостомыслова, позвольте задать вам…

– Не сейчас! – отрезала мадам и смягчилась: – Только не сейчас, господин Ванзаров… Позже… Я должна увести Надю из этого места. Немедленно.

Гостомыслова обняла дочь за плечи, но тут из павильона появилась пожилая дама в перьях. На морщинистых щеках мадемуазель Жом свисала широкая улыбка, открывая щербатый рот. Она чуть горбилась, бойко переставляла ножки в тёплых сапожках парадного вида. Манто на меховой подкладке было новым, надеваемое для торжественных случаев. Мгновенный портрет указал: старушка привыкла командовать, умна, хитра, любит украшения, даже слишком, выглядит куда богаче, чем может позволить себе начальница убежища для девочек, за пятьдесят пять лет, не замужем.

– А позвольте, позвольте! – вскрикнула она, шустро приближаясь. Голос звонкий, моложавый.

Мадемуазель Жом подскочила к генеральше, отвесила поклон чуть не в ноги, повернулась к Надежде Ивановне, задержала на ней взгляд и тоже согнулась в поясном поклоне. Распрямилась она легко, будто годы не сказались на гибкости тела.

– Я по-простому, уж простите, захотелось представиться и пригласить к нам, мадам Гостомыслова и юная мадемуазель. Посетите «Исток милосердия», каковым управляю множество лет. А благодетель наш, Фёдор Павлович, председательствует в попечительском совете. Дай Бог ему здравия и благоденствия на многие лета… А позвольте ручку, милая барышня Надежда Ивановна. Позвольте вам ручку поцеловать…

Мадам Гостомыслова загородила дочь.

– Прошу оставить нас в покое, – проговорила она с угрозой. – Не желаю вас знать.

Откровенная грубость мадемуазель Жом не задела. Она кивала и улыбалась:

– Жалость-то какая… А то осчастливили бы нас своим визитом… У нас хорошо, девочки послушные. Мы прислугу готовим вышколенную, умелую. Прислуга высшего достоинства. Может, себе кого приглядите? Скажем, барышне горничную…

– Пошла вон, – ответила Гостомыслова, как позволительно лишь вдове генерала.

Мадемуазель Жом хмыкнула и отправилась в павильон. Она напевала мотивчик, как вполне счастливый человек.

– Господин Ванзаров, примите благодарность, что выручили Надежду Ивановну.

Он молча отдал поклон.

– Пойдём, Наденька, пойдём скорее…

Елизавета Петровна чуть не силой развернула дочь. На пути оказалась моложавая дама, одетая кричаще ярко. Она склонила головку в модной шляпке:

– Мадам Гостомыслова, как хорошо, что застала. Фёдор Павлович везде ищет вас и Надежду Ивановну. Позвольте проводить к нему?

Дама говорила с Гостомысловой, но глаза неотрывно изучали Надежду.

– Нам некогда, – подхватив дочь под локоток, Гостомыслова потащила её прочь.

Надежда Ивановна обернулась. Беззвучно прошептала. Читать по губам Ванзаров был не мастер, но это слово не спутаешь: «Помогите!»

44

От помощи Аполлон Григорьевич отказался. Прозектор Мариинской больницы не настаивал. Он знал этого господина, который частенько вскрывал трупы, доставленные к ним. Отголоски великой и ужасной славы сюда долетали. Лебедеву предоставили всё, что он затребовал. На одном столе был положен садовый работник, доставленный вчера ночью, рядом – новенькое тело женщины.

В больничном морге было так холодно, что лёд не стаял с лица Симки. Держался надёжно. Лебедев поначалу занялся работником. Осмотрев внешние признаки, без колебаний разрезал полотняную рубаху и вскрыл брюшную полость. Собрал для исследований вещество из желудка и кровь, убрав образцы в бездонный саквояж. И перешёл к соседнему столу. Зашивать работника он не собирался. Чтобы великий криминалист тратил время на такую ерунду? Местный прозектор справится.

Первым делом Аполлон Григорьевич сколол с лица Симки кусочек льда, который отправил в пробирку с плотно притёртой пробкой. После чего занялся обычными манипуляциями вскрытия. Он-то привычный, а вас от лишних подробностей избавим. Не хватало, чтобы наш читатель хлопнулся в обморок.

Если бы кто-то вздумал провести состязания по вскрытию трупов, Лебедев без сомнений взял бы первый приз. Действовал быстро, сноровисто, с ловкостью мясника, разделывающего тушу. Пардон, конечно, за сравнение. Ну уж как есть.

Закончив сбор образцов, он снял широкий кожаный фартук, закрывавший от шеи до колен. Но остался в прорезиненных перчатках. Аполлон Григорьевич сразу приметил мелочь, которую оставил напоследок. Он приподнял левую руку Симки, за ней последовало окоченевшее тело, будто собралось встать. Его внимание привлекло скромное металлическое колечко на мизинце. У кромки металла кожа наросла бугорками. Так бывает, когда носят, не снимая много лет. Колечко стало с пальцем одним целым.

Среди инструментов прозектора поблёскивала полированным боком пила. Лебедев отказался от радикального способа снять кольцо. Приложив свою безграничную силу, он заставил колечко повернуться. На стороне ободка, скрытая ладонью, виднелась глубокая, почерневшая от времени гравировка: вензель «М» с «И».

Вынув из саквояжа походную лупу, Аполлон Григорьевич рассмотрел завитушки через увеличительное стекло. Хотя и так прекрасно видел.

– Это что такое? – пробормотал он. – Сюрприз нежданный.

45

– Какая приятная неожиданность, господин Ванзаров, оказывается, вы спасатель барышень. Ко всем прочим вашим достоинствам.

На губах мадам Дефанс блуждала игривая улыбка, но взгляд дерзкий, с вызовом, как шпага, обнажённая для поединка.

Ванзаров натянул правую перчатку не от холода, к холоду он был нечувствителен, а чтобы не выглядеть смешно. Мужчина в одной перчатке хорош для водевиля. Не для общения с дамой. Особенно подобной. Две перчатки придают уверенность даже слабым натурам. Надел и словно стал немного рыцарем или боксёром. В одной перчатке – совсем не то.

– Полагаю, разузнали, кто я, – ответил он, принимая поединок.

– Наши фигуристы такие сплетники, ничего нельзя скрыть. – Мадам Дефанс сделала фехтовальный выпад.

– Фигуристы ни при чём. Вас господин Протасов предупредил.

Ответный удар оказался внезапным, мадам Дефанс пропустила его.

– Откуда узнали? – спросила она и поняла, что поторопилась.

– Это логично, – ответил Ванзаров. – Кто я такой, на катке знают несколько человек. Если мы говорим о членах Общества. Садовника Егорыча в расчёт не берём. Иволгин будет молчать из страха потерять место. Господа Срезовский и Куртиц не станут с вами обсуждать такие вопросы. Дмитрий Фёдорович слишком правильный юноша, чтобы общаться с такой дамой, как вы. Остаётся Протасов, который был пойман за попыткой взлома.

Улыбка окончательно сползла с приятных губок, во взгляде появилась суровость. Но в этой суровости мелькал страх. Приметный для опытного глаза, конечно.

– Что это значит, господин Ванзаров? Хотите меня оскорбить?

– Нет, мадам Дефанс, не хочу, – сказал он без вызова, немного равнодушно, будто уже выиграл поединок. – Я не наводил справки о вас. Но знаю, кто вы.

– Неужели? И кто же я, по-вашему?

– Желаете напрямик?

– Да, желаю! – заявила она с вызовом.

– Извольте. – Ванзаров помолчал, будто подбирал слова. – Вы бланкетка. Дорогая бланкетка, бланкетка высшего класса. Ваша задача – приводить на тотошник богатых мужчин, которые проигрывают большие суммы на развитие фигурного катания. За что получаете свой процент. Дополнительно зарабатываете на клиенте обычным образом. Вы никакая не Дефанс. Настоящую фамилию выясним в полицейском участке при проверке паспорта. Регистрация для проживания в столице имеется?

Мадам открывала и закрывала ротик, как рыбка, выброшенная на берег. Буквально не могла выдавить из себя ни слова:

– Как вы… Кто вам…

– Логика, – ответил Ванзаров, словно успокаивал. – Ваша внешность слишком яркая для аристократического катка. Вы здесь, значит, это кому-то выгодно. Держитесь рядом с тотошником. Где тотошник – там мужчины при деньгах. Кому выгодно – очевидно. Далее. Вы проявили ко мне кокетливый интерес, решив, что общение с Куртицем и поручиком Брандом говорит о моём высоком положении. Вы ошиблись. Теперь пытаетесь исправить ошибку.

Она опустила голову. Будто рассматривала снег у ботиночек:

– Что с того, господин Ванзаров?

– Для вас – ничего, мадам Дефанс, – ответил он. – Меня не интересует, чем и как вы зарабатываете на катке и вне его. Мне нужна ваша помощь.

Мадам ответила быстрым взглядом, в котором было заметно много природного ума:

– Это правда?

– Слово чиновника сыска. – Ванзаров поднял правую руку, будто давал присягу суду.

– Чего вы хотите?

– Когда начнутся состязания по фигурному катанию?

– Завтра. Сегодня у фигуристов последняя тренировка. Через час стартуют забеги на скорость. Так что вы хотите?

– Приглашаю покататься. – Ванзаров указал на павильон. – Лёд отличный, погода чудесная.

Потребовалось несколько секунд, чтобы мадам Дефанс убедилась: странный мужчина не шутит.

– Не смею отказать вам, господин Ванзаров.

Они зашли в павильон. Иволгин с невозмутимым лицом выдал им коньки. Ванзаров ушёл на мужскую половину, мадам Дефанс на женскую. Через пять минут они встретились на веранде, где установили доску тотошника, а самые горячие болельщики согревались чаем и бутербродами. Ванзаров первым сошёл на лёд, предложил даме руку. Она приняла её. Легко оттолкнувшись, Ванзаров заскользил по чистому льду, увлекая за собой партнёршу. Коренастый мишка держался уверенно, с некоторым изяществом. Ничего особенного, конькобежец, владеющий голландским шагом. Они сделали большой полукруг по зеркалу пруда и оказались у островка, на котором снег тщательно утрамбовали. Мадам Дефанс хотела продолжить катание, но Ванзаров остановился. Место, отдалённое от посторонних ушей. Фигуристы тренировали фигуры далеко, около сцены и веранды.

– Мадам Дефанс, прошу отвечать искренно. Всё останется между нами.

В интонации чиновника сыска не было ни угрозы, ни нажима, ничего особенного. Почему-то мадам сразу поверила:

– Вы не оставляете мне выбора, господин Ванзаров.

– Рад, что мы поняли друг друга. В субботу утром вы видели Ивана Куртица?

Она молча кивнула.

– Здесь на катке?

Ответ тот же.

– Что вам было нужно?

– Ваня… – Она запнулась и продолжила: – Иван Фёдорович должен был вернуть мне старый долг.

– Насколько большой?

– Сто рублей, – ответила мадам без запинки.

– Как узнали, что Куртиц будет в этот час на катке?

– Случайно. Пришла утром на каток в ожидании… одного человека. Встретила Протасова, он говорит: «Ваня приехал, скоро будет». И он вскоре появился. Весёлый, довольный, под мышкой новенький костюм, завёрнутый в бумагу.

– Откуда Протасов мог узнать о приезде?

– Полагаю, Митя ему сказал, видела его около павильона.

– Долг Иван Фёдорович отдал?

– Обещал после, как покатается. И так внезапно умер. Осталась я ни с чем. Господин Ванзаров, больше ничего не знаю…

– С кем Иван Фёдорович разговаривал перед выходом на лёд?

Мадам немного задержалась с ответом. Будто взвешивала: можно сказать или нет.

– С Протасовым. С Картозиным, кажется.

– С Иволгиным?

– Кивнули друг другу. Иван держит с распорядителем дистанцию. Но почему вас это интересует?

– Потому что перед выходом на лёд Ивана Куртица отравили.

Ванзаров наблюдал, как на лице Дефанс проявляется осмысление страшной новости. Наконец осознала целиком.

– Я знала, что это случится, – сказала она.

– Назовите причину, мадам Дефанс.

– Дело в том… А, да что тут скрывать, это и так все знают… Протасов держал тотошник всего несколько недель, пока Иван был в Москве. Дело принадлежит Ивану, вернее господину Куртицу. Иван назначает и принимает ставки. А на тотошнике… – Она запнулась и замолчала.

– Много проигравших и обиженных, – закончил Ванзаров.

– Плата за азарт. Мужчины в нём нуждаются.

– Ваши клиенты обычно проигрывали?

– О них не спрашивайте, господин Ванзаров. Сама буду молчать и вам не советую интересоваться.

Намёк был похож на предупреждение.

– Господин Картозин участвует в забегах, когда делают высокие ставки?

– Вы всё поняли, господин сыщик. Может, закончим катание? Холодно стоять.

Ванзаров оглянулся. Вокруг них пустой лёд и снег по берегам.

– Снимите с левой руки перчатку, – мягко приказал он.

Всеми чертами лица мадам Дефанс выразила недоумение, но стянула перчатку и показала ручку. Ручка была ухоженная, гладкая, ноготки аккуратно подстрижены.

– Сколько лет назад вышли из убежища мадемуазель Жом?

Она отдёрнула руку, будто обожглась. Смысла не было. Ванзаров заметил полоску на левом мизинце: вросшее кольцо сняли при помощи клещей.

– Кто вам сказал?

Сказала психологика: мадемуазель Жом подмигивала мадам Дефанс сначала в толпе зрителей, а потом после неудачного приглашения Гостомысловых. В ответ мадам Дефанс в упор не замечала знаки дружеского приветствия. Как бывает, когда знакомый не желает признавать знакомство. След от кольца лишь подтвердил.

– Сколько лет тому назад вышли из убежища? – повторил Ванзаров. – Четырнадцать? Пятнадцать?

– Семнадцать, – бросила ему в лицо Дефанс. – Довольны? Прикажете изложить всю биографию?

– Серафиму Маслову знаете?

– А, вот откуда ветер подул! – Мадам не скрыла презрения к предательству подруги. – Разболтала Симка. Повстречаю – отвешу благодарность.

– Не сможете, – сказал Ванзаров.

– Это ещё почему?

– В ночь на субботу Симку убили. Закопали в снегу вот здесь. – Он показал на гладкий сугроб. – Завалили остатками снежного городка. Сегодня утром случайно нашли. На ней были новенькие ботиночки со «Снегурочками».

Новость мадам Дефанс приняла сдержанно. Торопливо натянула перчатку, долго не могла справиться с пуговичкой на запястье.

– Вот, значит, как, – проговорила она.

– В одежде Симки был найден туз червей с запиской. Подписан вензелем «М» с «I» десятичным. Кто мог так подписать?

– Я ничего не знаю, – слишком поспешно ответила мадам. – Господин Ванзаров, отпустите меня, я окоченела. Или давайте кататься, в самом деле.

– Почему вас заинтересовала мадемуазель Гостомыслова?

Кажется, Дефанс не сразу поняла, о ком речь:

– Ах, эта, московская гостья. Да, она каталась с Иваном, когда он умер на льду.

– Вы слишком внимательно рассматривали её.

– А вы слишком большое значение придаёте женскому любопытству, господин Ванзаров. Да, я засмотрелась на хорошенькую барышню. Какой была много лет назад.

– Напомнила вам кого-то?

Мадам еле сдержала крепкое словцо:

– Для сыщика вы слишком въедливый, господин Ванзаров… Хорошо, от вас всё равно иначе не отделаться. Да, эта юная московская барышня похожа… похожа на мою давнюю подругу.

– Как её зовут?

– Зачем вам? Она умерла много лет назад. Все юные барышни похожи.

– Как звали вашу подругу?

– Вы просто мучитель, а не сыщик… Люлина Катя. Довольны? Отпустите меня, прошу вас.

Предложив даме руку, мучитель покатил её вдоль берега к павильону. Ехали молча, Дефанс отворачивала голову. У веранды оставила руку кавалера, поднялась по ступенькам и скрылась в павильоне.

Призывно дымил самовар, бутерброды расточали ароматы. Ванзаров мужественно терпел. Как нарочно, ни Протасова, ни Картозина видно не было. Может, прячутся.

Сняв в комнате для переодевания коньки и вернув их распорядителю, Ванзаров вышел из павильона. К нему спешил швейцар, ковыляя и махая рукой.

– Господин… Ванзаров… – проговорил он, тяжело дыша и вытирая сухой лоб под козырьком фуражки. – Вас там… У ворот… Извольте… Провожу… Просят… Ждут…

46

Предметы, хранившиеся в саквояже, дождались своего часа. Аполлон Григорьевич вытащил образцы, собранные в морге, пластинку фотографии, туза червей с запиской и серебряную табакерку. Он не имел привычки откладывать то, что надо бы сделать сразу. Первым делом отправился в тёмную комнату, где держал фотографическую лабораторию, проявил пластинку, повесил сушить на растяжке с прищепками.

Вернувшись к лабораторному столу, потратил около часа, чтобы провести анализы проб из тел садового работника и Симки. Закончив, аккуратно составил протоколы, подписал, отложил в сторону. Надев прорезиненные перчатки, раскрыл табакерку. Внутри оказался белый кристаллический порошок. Сначала был применён самый точный инструмент криминалистки: собственный нос. Как всем известно, Аполлон Григорьевич обладал исключительно тонким обонянием, которое беспощадные сигарильи не испортили, а заточили до остроты скальпеля. Нос сказал ему, что находится в табакерке. На всякий случай он растворил немного порошка горячей водой, взял пропускную бумагу, смоченную трёхпроцентным раствором гваяковой настойки, и получил ожидаемый результат.

Манипуляции Аполлон Григорьевич совершал молча, тишину лаборатории нарушало шипение горелки. Что было на него непохоже. Он имел привычку вести диалог с предметами и веществами, которые попадали на исследование. Журил или хвалил их, смотря по результату. Однако сейчас не проронил ни звука. Даже мотивчик шансонетки себе не позволил.

Покончив с табакеркой, он ушёл в проявочную и вернулся с мокрой фотографией, которую держал пинцетом за уголок. Придержав другой уголок пальцами, Аполлон Григорьевич внимательно рассмотрел лицо Симки, будто пытался узнать. Недовольно хмыкнув, что означало отсутствие результата, он положил фотографию сушиться под пресс.

Настал черёд туза червей. Среди бездонного количества вещей в лаборатории имелся альбом с игральными картами. Вытащив его из-под альбомов с образцами тканей, Аполлон Григорьевич сравнил и убедился в том, что знал заранее. Что же касается почерка, то ему хватило рассмотреть строчки под лупой, чтобы прийти к окончательному заключению.

Дела был переделаны. Аполлон Григорьевич остался один на один с мыслью, которая грызла его. Труды помогали гнать её прочь, но теперь она заявила о себе дерзко и требовательно. Причина проста: он был уверен, что где-то видел вензель на стальном колечке. Точно видел. Наверняка видел. Узнал его. Память подтвердила. Вот только память отказалась назвать, где и когда ему попадалось сплетение буквы «М» с «И». Что раздражало и бесило невероятно. Не имея под рукой хоть какого-нибудь пристава, которого можно было швырнуть в речку, злость выместить не на ком. Не бросать же самого себя в Фонтанку, что стояла во льдах за окнами. Тем более поблизости дети катаются на катке у Соляного городка. Своих детей он, кажется, не имел, но чужими умилялся.

Аполлон Григорьевич швырнул карту на стол. Он мрачнел, пыхтел, сопел не хуже взбешённого носорога. Если память сыграла злую шутку, значит, поможет логика. Но логика осталась у Ванзарова. Что тут поделать? Есть последнее средство: заглянуть в записки.

Тут надо дать пояснение. Кроме коллекции предметов, оставшихся после преступлений, Аполлон Григорьевич вёл записные книжки, в которые скрупулёзно заносил все детали проведённых исследований. За прошедшие годы записных книжек накопилась целая полка. Со стороны они казались рядом невзрачных корешков на фоне томов с кожаными переплётами и золотым тиснением. Только хозяин знал, какое сокровище они хранят: опыт криминалистики за последние двадцать лет. Аполлон Григорьевич втайне мечтал создать первый русский учебник судебной медицины. Не переводной с немецкого или английского, а отечественный, родной. Записки должны были стать материалом.

– Что ты будешь делать, – пробормотал он, снял с полки штук пять записных книжек, положил стопкой и принялся листать.

Аполлон Григорьевич был уверен, что видел такое кольцо с вензелем на каком-то трупе. Вот только на каком и когда? Наверняка что-то было на протяжении десятка лет. Не позже. В этом он был уверен.

47

В следующую секунду дежавю лопнуло с треском и брызгами. Хотя в предыдущую секунду казалось всесильным. В пролётке с поднятым верхом сидела барышня в скромной, но тёплой жакетке. Вуалетка не скрывала лица, заколота на тёплой шапочке. Барышня держалась уверенно. Кивнула, указав на свободное место на диванчике рядом с собой.

Память на лица Ванзаров тренировал мгновенным портретом. Не осталось сомнений: мадемуазель Куртиц, которая приглашала его в пролётку, была до странности похожа на мадемуазель Гостомыслову. Когда Настасья Фёдоровна открыла ему дверь, сознание отказалось признать схожесть с Надеждой Ивановной, с которой только познакомился в номере гостиницы. Сознание заткнуло рот логике и объяснило странность дежавю. Второй раз этот номер не прошёл.

Даже опытному филёру порой трудно узнать женщину, которая сменила причёску, побывала у куафёра, покрасила или завила волосы или сменила шляпку. Женщина владеет магией становиться другой, оставаясь прежней. Мужчине невозможно этому научиться, хоть грим наложи, хоть бороду с усами наклей. На сцене обман пройдёт, а в жизни неминуемо разоблачение. А вот женщина может стать другой, будто сменив кожу. Нет, господа, есть в женщине нечто чудесно-змеиное.

– Господин Ванзаров, что вы на меня так смотрите?

Вспомнилась свежая полицейская байка, которую с удовольствием пересказывали чиновники сыска. На свадьбу к знакомым пришла почтенная дама. Увидела жениха и чуть не грохнулась в обморок. Когда силы вернулись, устроила грандиозный скандал: дескать, жених – сбежавший муж её дочери, который пропал вместе с деньгами и драгоценностями. Дама требовала вызвать полицию и арестовать негодяя. Жених клялся, что это не он. Его доставили в участок. После долгого разбирательства, проверки паспорта, визита к несчастному на квартиру и всех возможных свидетельств было установлено: сбежавший муж и арестованный жених – совершенно разные лица. Да, похожи, как близнецы, но даже не родственники. Почтенная дама так и не поверила, что это не сбежавший зять. А свадьба, кажется, расстроилась. Чиновников сыска история сильно веселила. Они в лицах показывали, как несчастный жених убеждал, что он не муж и не вор.

– Замечаю, мадемуазель Куртиц, фамильные черты. – Ванзаров ступил на подножку пролётки, отчего коляска накренилась. Он занял свободное место.

– Трогай, – приказала Настасья Фёдоровна.

Извозчик дёрнул поводья, лошадь неторопливо пошла. Сделав поворот на Большой Садовой, пролётка свернула на Екатерингофский проспект, миновала Среднюю Подьяческую улицу, переехала мостик через Екатерининский канал и подъехала к Никольскому саду. Пока мадемуазель не проронила ни слова, смотрела на мелькавшие дома. Пролётка остановилась. Извозчик сделал то, чего трудно ожидать: соскочил с козел и отошёл в сторонку.

– У нас важный разговор, мадемуазель? – спросил Ванзаров.

Она повернула к нему голову:

– Исключительно важный, господин Ванзаров.

– Тогда начните с главного.

Барышни любят развести предисловия на пустом месте. Настасья Фёдоровна, казалось, немного сбилась с толку:

– Да, извольте. Фёдору Павловичу угрожает опасность. Он скрывает, но я знаю.

– В чем заключается опасность?

– Опасность смертельная. Его грозят убить, – сказала она.

В отличие от прочих барышень, которые просят о помощи, заливаясь слезами и раздирая душу стонами, Настасья Фёдоровна была спокойна. Если не сказать: холодна.

– Мне нужны факты, – ответил Ванзаров.

– Шестого января было устроено покушение: шутихи летели прямо в него. Он чудом спасся, только пальто прожжено. Это не всё. Ему пришлось увезти в Москву Ивана.

– Ивана Фёдоровича угрожали убить?

– Вы правы. И ещё странный поступок Алёши: уехал в монастырь в Москве, хотя до этого к религии был равнодушен.

– Его напугали?

– Полагаю, что так. Смерть Ивана доказывает, что эти люди не шутят. – Она смотрела так, будто Ванзаров обязан сойти с пролётки и арестовать злоумышленников.

Он мог лишь молчанием испытывать терпение барышни.

– Настасья Фёдоровна, откуда у вас сведения об угрозах отцу и братьям?

Барышня кивнула, будто ученица, которая знает ответ на вопрос учителя.

– Фёдор Павлович скрывает, но я знаю, – твёрдо сказала она. – Он получает записки, читает, комкает и выбрасывает. Я случайно подобрала и подсмотрела.

Женское любопытство. Иногда оно приносит пользу. Изредка, но и такое чудо случается.

– Записки при вас?

– Как вы могли подумать, господин Ванзаров! – возмутилась она. – Я прочла, но не могла хранить чужие письма. Это неприлично. Они сожжены.

Ванзаров подумал, что хорошие манеры могут нанести вред. Во всяком случае, сыскной полиции.

– Любую угрозу сопровождает шантаж, – сказал он. – Что требуют от вашего отца?

– В записках об этом ничего не было.

– Как же сформулирована угроза?

– Примерно так… – Настасья Фёдоровна подняла глаза, будто старалась прочесть, что у неё на лбу написано. Милые, хоть и холодные глазки. – Вот так: «Вы погибнете, если не исполните нашу волю»… Или так: «Вы потеряете сына, если не исполните нашу волю».

– А после смерти Ивана?

– Фёдор Павлович больше не бросал в мусорную корзину, держал при себе.

– Угрозы были подписаны вензелем «М» и «I»?

Ванзаров наблюдал, как барышня борется с чувствами.

– Откуда вам известно? – спросила она, понизив голос.

– Тайна розыска, – ответил бессердечный чиновник сыска, который не считался с женским любопытством. – Вам известно, что означает эта подпись?

Привстав с диванчика, Настасья Фёдоровна проверила, насколько далеко извозчик, и огляделась по сторонам. Редкая предусмотрительность.

– Известно, – сказала она шёпотом, вернувшись на диванчик. – Мне по секрету Ваня рассказал. Перед тем как поехать в Москву.

– Не скрывайте ничего, мадемуазель Куртиц.

– Только прошу вас, господин Ванзаров… Никому ни ползвука.

– Можете не сомневаться.

Перейдя на таинственный шёпот, Настасья Фёдоровна сообщила: это подпись «Братства льда». Абсолютно секретное общество, в которое входят чрезвычайно влиятельные лица. Цели общества неизвестны, но кажется, благородны, нацелены на улучшение жизни народа. Новому члену дают разные блага, исполняя его желания, чтобы потом он тайно трудился на благо людей. Чтобы стать членом, надо пройти три ступени исполнения приказов. Самому вступить в братство невозможно: они выбирают достойного. Секретность так высока, что члены братства не знают друг друга. За нарушение секретности следует неотвратимое наказание. Прошедший три ступени проходит посвящение, становится членом братства.

История с масонским душком была доложена с такой глубокой верой, с какой барышни верят в благородных героев французских романов. Если бы не особый интерес ротмистра Леонтьева, «Братство льда» можно счесть дурным розыгрышем. Или чьей-то злой шуткой.

– Иван Фёдорович проходил ступени братства?

Настасья Фёдоровна издала печальный вздох:

– Теперь понимаю, что почти наверняка.

– Значит, он нарушил условие, рассказал вам, раскрыл тайну.

Смысл сказанного дошёл быстро. Барышня сообразительная.

– Нет, нет, – сказала она, невольно отмахиваясь ручкой. – Это было дома, нас никто не мог подслушать: Алёша уже уехал, отца не было.

– А Симка?

Вопрос оказался неожиданным. Настасья Фёдоровна задумалась.

– Нет, не может быть, – наконец сказала она. – Симка не может предать, она столько лет в доме. Нас с Митей как мать вырастила.

– Вы сказали: неизвестно, кто может быть членом братства.

Мадемуазель не нашлась чем возразить. Только ресницами похлопала. Что барышням в замешательстве позволительно.

– Спрошу у неё напрямик, – заявила она.

– Симка мертва, – сказал Ванзаров. – Её нашли в снегу.

Настасья Фёдоровна пережила нехорошую новость сдержанно:

– Как ужасно.

– Вам известно, с кем у неё была назначена встреча в пятницу вечером?

– Нет… Она ничего не говорила… Ничего… Все последние дни Симка была весела, смеялась, болтала, что скоро всё изменится к лучшему. Я думала, она просто пьяна.

– Во сколько ушла из дома?

– Примерно в половине десятого.

– С чёрного хода?

– Нет, с парадного. Я за ней закрыла. Ей позволяется.

– Когда обещала вернуться?

– Сказала, что до полуночи. Но я легла спать.

– Почему не забеспокоились утром?

Барышня как будто смутилась.

– У взрослой женщины могут быть причины, – сказала она, как умудрённая жизнью дама.

Ванзаров не стал уточнять эти причины:

– Симка хвасталась покупкой коньков модели «Снегурочка»?

– Ничего подобного. Да и зачем ей? Прислуга на лёд не допускается.

– Она рассказывала вам о мадемуазель Гостомысловой?

– Это московская гостья, которую Фёдор Павлович на каток пригласил? – уточнила Настасья Фёдоровна. – Не упоминала. А почему вы спрашиваете?

– Благодарю, что сообщили столь важные сведения. – Ванзаров поклонился, насколько позволяла теснота пролётки. – Вы опасаетесь не только за отца, но и за Дмитрия Фёдоровича?

Барышня вздохнула, как умеют только расстроенные барышни:

– Вы правы, мне страшно за Митю. Они могут убить и его. Фёдор Павлович такой упрямый, ни за что не уступит.

– Мадемуазель Куртиц, с чего вдруг Иван Фёдорович разоткровенничался о братстве?

Она подала плечиками, довольно стройными:

– Ваня сказал, что его мечта скоро исполнится. Я спросила: почему так уверен? Тут он и рассказал.

– Какая у него была мечта?

– Побеждать на всех состязаниях по фигурному катанию.

– Откровенность случилась перед поездкой в Москву?

Она кивнула:

– Кстати, господин Ванзаров, ваш брат должен был привезти на открытие мистера Джерома, но его не было. Фёдор Павлович очень рассердился.

– Посажу брата за решётку, чтобы подумал о своём поведении, – ответил Ванзаров.

Чем привёл Настасью Фёдоровну в сомнение: шутка или в самом деле в полиции принята жестокость к родственникам. Она спросила, куда подвезти, Ванзаров отказался.

– Если заметите, что господин Куртиц получил новую записку, сразу дайте мне знать, – сказал он и отдал прощальный поклон.

По Екатерингофскому проспекту он вернулся к Большой Садовой и свернул в гостиницу. В холле будто нарочно топтался господин Андреев. Хозяин номеров был взволнован чрезвычайно.

– Господин Ванзаров, что же это такое! – пожаловался он.

– Весёлые барышни объявили бойкот вашей гостинице?

– Ах, господин Ванзаров, какие могут быть шутки, – Андреев всплеснул руками, словно лебедь, которому подрезали крылья. – Мадам и мадемуазель Гостомысловых арестовала полиция!

48

Приёмное отделение полицейского участка выглядело пустынно. Задержанные не сидели на лавках, городовые не грелись у печки. Только младший чиновник Акулин за столом склонился к листу, изображая вид глубокой занятости бумагами, чтобы не замечать катастрофу, которая разразилась над помощником пристава. Бранд ещё держался. Вытянувшись перед почтенной дамой, слушал, как его разносили в пух и прах. Формально обладая властью над задержанными, он ничего не мог поделать. Робость овладела им. Робость худшего сорта: провинившегося подчинённого перед начальством. Дама, что чихвостила Бранда, не была его начальником, не имела права ругаться и вообще позволяла себе то, что обывателю не позволено под страхом тюремного заключения на неделю.

А ей было позволено. Позволено, как вдове генерала. Погоны покойного мужа незримо сверкали на её плечах. И давали право вгонять служебное лицо при исполнении в краску. Лицо Бранда пошло пунцовыми пятнами. А мадам Гостомыслова громовыми раскатами уничтожала юного полицейского, обращаясь к нему «поручик». Не «господин поручик», а просто – поручик, подчёркивая ничтожность этого звания перед величием вдовы генерала.

Войдя в участок, Ванзаров помедлил, наблюдая урок неравенства, когда сильным позволено всё, а прочим – ничего. Было искренне жаль Бранда, который впервые так остро столкнулся с личным бесправием. Ругань и нагоняи пристава не в счёт. Поручик замер по стойке смирно перед дамой, потому что был околдован генеральской интонацией, которую ни с чем не спутаешь, а военному врастает в душу. Перед тем как перейти в полицию, Бранд служил в армейской пехоте. В голосе мадам Гостомысловой он слышал командные нотки её покойного мужа и ничего не мог поделать. У всех генералов одинаковый тон.

Мадемуазель Гостомыслова, отвернувшись от неприличной сцены, которую закатила матушка, сидела на венском стуле. Рядом с чемоданами.

Пора было выручать Бранда.

Ванзаров подошёл и легонько отодвинул поручика. Заслонить его окончательно не мог, но принял на себя бо́льшую часть внимания дамы. Взглядов Надежды Ивановны, будто просящих прощения, он не замечал.

– А, господин Ванзаров, очень хорошо, – сказала мадам армейским горном. – Очень вовремя.

На Ванзарова генеральская магия не действовала. Не потому, что не служил в армии. Просто не действовала. Как ветерок не справится со скалой.

– Что произошло?

– Верно говорят: любой идиот, которому не по силам служить в армии, идёт в полицию. В армейской службе нужны мозги, а в полицейской они не требуются, как видно.

– Что произошло, мадам Гостомыслова?

Ванзаров не кричал, не угрожал, спросил вроде бы спокойно. Гостомыслова как-то сразу сбавила спесь.

– Нас арестовали, вообразите, – сказала она. Генеральские барабаны притихли.

– По какой причине? – вопрос обращён был поручику.

– Разрешите доложить, господин Ванзаров! – сорвавшимся голосом вступил Бранд. Юноша рвался отыграть унижение. – Дамы намеревались сбежать. Задержал их, чтобы не смогли покинуть столицу.

– Боже, какой идиот, – сообщила Гостомыслова без всякой злобы. – В десятый раз вам говорят: мы переезжаем в другую гостиницу!

– По какой причине?

Простейший вопрос привёл мадам в недоумение. Она глянула на дочь, будто ища поддержки. Надежда Ивановна упорно смотрела на ручку чемодана. Будто отгородившись от происходящего.

– Причина? Какая ещё причина? – с раздражением ответила мадам. – Захотела и поменяла гостиницу.

– Господин Куртиц предлагал лучшие гостиницы столицы за свой счёт. Вы отказались. Ответили, что у Андреева вам удобно. С чего вдруг резкая перемена?

Елизавета Петровна молчала в генеральском величии, но кажется, искала подходящий ответ и не находила. О чём доложила психологика. Её не проведёшь. Насквозь видит.

– Ни перед кем не обязана отчитываться, – заявила она.

– Сейчас обязаны, – ответил Ванзаров. – Вы и ваша дочь являетесь свидетелями дела по убийству Ивана Куртица. Сыскная полиция в моём лице уведомила, что вам не разрешается покидать столицу. И даже номер. На визиты в Юсупов сад могу закрыть глаза, но переезд не допускается. Ваш номер ещё не успели сдать. И даже убрать.

Издав звук раненого зверя, генеральша демонстративно отвернулась от чиновника сыска.

– Мадам Гостомыслова, будет проще, если вы поясните, что случилось.

– Маменька…

– Молчи! – оборвала она дочь. – Нечего пояснять, господин Ванзаров. Раз мы под домашним арестом, то будем вести себя как арестанты. Надежда, мы возвращаемся. Поручик, занесите чемоданы в пролётку.

Показав спину, мадам направилась к выходу. Надежда Ивановна послушно встала, чуть повернув лицо к Ванзарову, беззвучно прошептала всё то же слово. И последовала за матерью.

– Помогите им, Сергей Николаевич…

В душе Бранда шла борьба: мадам получила по заслугам, и вот после такой победы ему носить чемоданы, как вокзальному грузчику?

– Слушаюсь, господин Ванзаров… Простите за сад, – только сказал он и подхватил непомерный багаж дам.

Бранд хотел оправдаться за всё: что не мог ослушаться приказа пристава, повёз тело Симки в больницу, что этим арестом хотел загладить вину, а вышло только хуже. Так много надо было сказать. Но дамы ждали на улице. Надо тащить чемоданы.

Дверь за поручиком захлопнулась. В участке настала тишина, нарушаемая тиканьем большого напольного маятника. Подошёл чиновник Акулин, протянул конверт без марки и штемпеля. Поперёк надпись: «Г-ну Ванзарову лично».

– Для вас оставлено, – сказал он.

Ванзаров повертел заклеенный конверт. Внутри прощупывалось нечто небольшое и твёрдое.

– Когда и кем доставлено?

– С час назад или чуть раньше молодой человек какой-то принёс. Сказал, для вас, вы ожидаете это письмо.

– Вас не смутило, что письмо мне доставлено в ваш участок, а не в сыск? Как часто я бываю у вас?

Вопрос заставил Акулина почесать шею указательным пальцем:

– Простите, не подумал.

– Не подумали выяснить, а лучше задержать посыльного?

Акулин окончательно смутился:

– Так ведь… Это как-то… Тут и господин пристав, и городовые… Потом господин Бранд привёл задержанных… Что я могу…

– Опишите посыльного.

– Он такой… В общем… – Чиновник сделал неопределённое движение рукой. – Обычный. Ничего особенного… Не рассмотрел его толком… Да и лицо было шарфом замотано… Тут ещё господин пристав ругал городового…

– Благодарю за блестящую службу, господин Акулин.

Ванзаров вышел на улицу. Козырнули городовые, которые топтались перед участком. Только что они наблюдали, как помощник пристава загружал чемоданы в пролётку и устроился на откидном сиденье перед дамами. Редкое зрелище.

Разорвав конверт по короткой стороне, Ванзаров тряхнул. На ладонь выпала игральная карта: туз бубен. Печатными буквами сообщалось:

«Найдёте убийцу сегодня в 11 вечера». Далее адрес на Васильевском острове и подпись: «М», пересечённая «I». Карта вернулась в конверт.

Вызывать на подмогу филёров он не стал. А вот «браунинг», который хранился в ящике рабочего стола, может пригодиться. Для того чтобы выстрелом в воздух ошеломить и сбить с толку. Стрелять в людей Ванзаров не умел.

49

Посторонним тут делать нечего. Место глухое. Большие дома по Среднему проспекту Васильевского острова перешли в одноэтажные постройки. И эти тоже закончились. Дальше, за 23-й линией [46], виднелось одинокое деревянное здание, ограждённое заборчиком. За ним начиналось натурально снежное поле, в которое упирался проспект. И хотя дальше имелись Канареечная, Весельная и Наличная улицы с жильём и домами, казалось, будто город закончился навсегда.

В доме за забором окна были погашены. Ночь освещал ломоть луны на чистом морозном небе. Дворники не слишком утруждали себя уборкой. Перед забором сугробы возвышались горами-малышками.

Ванзаров нашёл место в тени последнего дома. Прислонился к углу стены, осмотрелся и стал ждать. До назначенного времени оставалась четверть часа. С холодом он был на равных, то есть не обращал внимания. Не топтался, согреваясь, не хлопал себя по спине и плечам, ничем не выдавая своё присутствие. Только посматривал на карманные часы.

Ровно в назначенный час появилась пролётка с поднятым верхом. Проехала мимо, остановилась у забора. Как будто ждала пассажира. Прошло не меньше пяти минут ожидания в морозной тишине, как из пролётки выскользнул силуэт в широкой накидке с капюшоном. Рука что-то сунула в снег, силуэт стремительно запрыгнул в пролётку, которая тут же припустила с места под окрик извозчика и щелчки хлыста. Как ни быстро уезжала пролётка по пустому проспекту, Ванзаров мог бы догнать. Не было резона: капюшон скрыл профиль.

Пролётка исчезла в лунном свете. Выждав на всякий случай четверть часа и ощутив, что холод помаленьку берёт верх, Ванзаров вышел из тени и подошёл к сугробу. Из снега торчал уголок. Жёлтая бумага в ночном свете казалась мраморной. Взяв двумя пальцами, Ванзаров вытянул канцелярский конверт. Клапан не заклеен. Внутри оказалась новенькая ассигнация в сто рублей. На лицевой стороне конверта имелась надпись. Ванзаров подставил к небесной лампочке и прочёл: «За труды». Подписи не было.

Он вернул купюру в конверт, а конверт отправился в карман пальто. Пешком дойдя до Кадетской линии, Ванзаров нашёл спящего извозчика, разбудил, приказал на Большую Садовую, согласился на два гривенника.

Пустые улицы пронеслись с ветерком.

Прежде чем войти в ворота дома, он оглянулся на Юсупов сад. В свете луны решётка, каток, берега и деревья казались сказочным замком, в котором правит волшебник, а ему служат драконы и нежить.

Ванзаров открыл калитку. Краем глаза заметил стремительное движение. Посреди улицы уносилось тёмное пятно. Полы широкого плаща развевались крыльями летучей мыши. Черный призрак исчез в сторону Никольского рынка так стремительно, что догнать его и думать нечего. Будто скользил по воздуху с тихим свистом.

На углу Екатерингофского проспекта городового нет. Ни одного прохожего. Свидетелей нет. Никто не видел. Будто привиделось. В привидения Ванзаров не верил. Он уловил тяжёлое дыхание чёрного призрака.

Фигура 4

2 февраля 1899 года, вторник

Петля

Из основных фигур петля, безусловно, самая трудная, делать её не всегда приятно и для чистого выполнения необходимо каждый раз основательное упражнение, хотя бы вы знали её уже в течение десятка лет, это одна из тех фигур, которые забываются.

Панин Н. А. Руководство к изучению катания на коньках. СПб., 1898

50

Неподвижное тело храпело тонким посвистом, переходящим в рык и вой. На зависть грубому римскому легионеру, вздремнувшему в походе. Тело в основном лежало на диване, разве только левая рука касалась пальцами пола, будто находя в этом опору, чтобы не свалиться. А голова сползла с подушки вбок, изогнув шею под нож коварного врага. Если бы такой проник в квартиру. Однако подосланного убийцы или даже завалящего ассасина не имелось. Зато имелся несчастный хозяин, который ночь напролёт слушал гимн храпа. Ближе к утру он запустил в тело сначала маленькую подушку, затем большую. Подушки угодили в цель, источник затыкался. Стоило телу пошевелиться, как подушки упали, а храп сообщил о своём возвращении.

В восемь утра Ванзаров встал окончательно. Скинув ночную сорочку, подошёл к окну, распахнул форточку и подставил лицо ледяному ветру. Утро было свежим, день обещал стать чудесным. Лёд катка уже покрыт росчерками коньков. Вензеля «МI» среди них не было. Мстительно оставив форточку открытой, Ванзаров подошёл к умывальнику и принялся умываться ледяной водой, что имелась в ведре. А после растёрся сухим жёстким полотенцем до красной кожи.

Был соблазн опрокинуть ведро. Ванзаров сдержался. Ночной мучитель утрётся, а диван жаль. Или не жалеть?

Почуяв надвигающийся потоп, тело издало сложнейший звук, описать который не смог бы и Чайковский, приняло сидячее положение, продрало слипшиеся веки, мутно осмотрелось и нашло объект интереса:

– А, Пухля, вот и ты…

– Про тебя это сложно сказать. Ты ли это, Андрей Юрьевич?

Тухля издал категорически неприличный звук, который вырвался из самого нутра, и смущённо приложил ладошку к губам. С сознанием возвращался утренний стыд. В оправдание надо пояснить, что Тухля вовсе не был пьяницей. Пил он, особенно в женатом состоянии, крайне редко и только с приятелями, по большим праздникам, студенческим годовщинам и отмечая печальные события: женитьбу очередного неженатого приятеля. Но если Тухля садился за стол, то вёл себя как римлянин на лукулловых пирах. То есть надирался до животного состояния. В отличие от Ванзарова, который никогда не пьянел, друг его не знал меры. Образованность и пять языков, не считая древнегреческого и латыни, исчезали, будто их не было, а из культурного человека вылезал весёлый хулиган, который мог плавать на столе среди тарелок, вырвать пальму из кадки или исполнить канкан на подоконнике. Придя в себя, Тухля ничего не помнил, не верил, что творил безобразия, и впадал в глубокое раскаяние. До следующего раза. Превращение Тухли было загадкой, с которой психологика не могла справиться.

– Я не виноват, – сказал он, чмокая похмельными губами.

Сжалившись, Ванзаров поднёс ведро, в котором на дне осталась ледяная вода. Запрокинув ведро, Тухля стал пить лошадиным образом, жадно глотая. Кадык его дёргался при глотках. Опустошив ведро, он откинулся на спинку дивана, издав звук невинного страдальца, которым себя ощутил.

– Беспокоит, что с мистером Джеромом, – сказал Ванзаров, относя ведро к умывальнику.

– С ним всё хорошо. – Тухля уложил тяжёлую голову на мягкое.

– Где он?

Тухля похлопал ресницами и заметил нехорошую мысль, которая постучалась в больную голову.

– А ведь я не знаю, – проговорил он тревожно и даже сел.

– Английская литература может потерять юмориста.

– Почему, Пухля?

– Не называй меня так… Ты помнишь, как оказался на диване?

– Н-нет… – выдавил из себя всё более несчастный Тухля.

– Вывод: мистер Джером лежит в сугробе, а рядом окоченевший труп его собачки.

– Ой. – Тухля схватился за виски, в которые кто-то стучал. – Не пугай меня.

– И не думал, – ответил Ванзаров с холодным спокойствием. Такой должна быть месть за бессонную ночь. – Мистер Джером непривычен к русским традициям. Знаешь, сколько иностранцев находят замороженными в столице?

– Сколько? – спросил Тухля упавшим голосом. Воображение его уже рисовало ужасное.

– Каждый десятый труп зимой – иностранца. Посчитай шансы, убедись, что мистеру Джерому не спастись.

Сведения эти были не то что неверные. Для Тухли в таком состоянии годились.

– Ой, – сказал несчастный. – Ой… Ой… Ой… Что же делать?

– Вспоминай, где мог его потерять.

Тухля встал с дивана, что далось ему с некоторым шатанием. Так что пришлось сесть обратно.

– Значит, с катка у Симеоновского моста мы поехали в Русский музей… Ходили там, смотрели… Джерому очень понравились «казаки, пишущие письмо турецкому султану», как он назвал картину Репина, долго расспрашивал, кто они такие и тому подобное… Потом поехали купить билеты в оперу… Потом… Потом поехали пообедать в «Медведь»… А там, как ты знаешь, бар в американском стиле… А в баре сорок сортов водки… Да, точно! – Тухля шлёпнул себя по колену. – Вспоминаю… Мистер Джером ещё сказал, что водка – не виски, у неё не может быть сорок разных вкусов. Это был вызов, я его принял. Надо было защитить честь русской водки. Jus retorsionis [47], так сказать…

– Сколько сортов попробовали?

– Десять, нет – двенадцать… Точно, двенадцать… Помню, сказал себе: вот и дюжина! А дальше ничего не помню.

Русская водка и не такое может. Судьба английского юмора висела на волоске.

– Ужасно, – сказал Тухля с печалью кающегося грешника.

– Вспомнил, где лежит мистер Джером?

– Не могу понять, куда делась мадемуазель Жаринцова.

– Она тоже защищала честь русской водки?

Тухля раздражённо фыркнул:

– Оставь свои шуточки, Пухля, не до того сейчас. Сидела с нами за стойкой, а потом куда-то исчезла… Ничего не помню…

В качестве доказательства бедный друг потряс головой, чего делать не следовало. Возмездие настало мгновенно. Тухля застонал. Вода в доме кончилась. Надо идти во двор. Ванзарову было лень.

– Кто тебе подсказал найти тело на катке?

Тухля сморщился, было отчего:

– А? Что? Ах, это… Случайность, задел сугроб рукавом и вдруг вижу: торчат коньки. А в них нога… Я быстро сообразил, что к чему. Увёл Джерома из сада от греха подальше. Так дёрнуло Жаринцову городовому указания давать. Ну и оказались в участке.

– Показания с вас сняли?

– Что ты! Пристав такой любезный человек, оказался поклонником рассказов мистера Джерома. Даже автограф попросил. Хорошо быть писателем. Да, кстати, Пухля, как там дела с этим, как его… как у вас называется?

– Пьянство?

Тухля сердито фыркнул:

– Да нет же, ну это… Исследование… Проследование… А, расследование. Да, как твоё расследование, продвинулся?

Ожидать подобного от Тухли после борьбы за русскую водку было нелогично: нет, буквально невозможно.

– С какой стати тебя волнует судьба прислуги? – спросил Ванзаров.

– Какая ещё прислуга? При чём тут прислуга? – искренно не понял страдалец.

– Ты хочешь узнать, что случилось с женщиной, которую откопал в снегах?

– Вот ещё глупости! – рассердился Тухля. – Знать про неё не хочу. Как ты расследуешь убийство Ивана Куртица?

Ванзарову потребовалось несколько секунд, чтобы звенья встали в логическую цепочку. Которая потянулась к новым выводам.

– Кто просил тебя узнать?

– Никто не просил, просто интересно. – Тухля принялся рассматривать свои носки. Не будем уходить в эти подробности.

– Об этом происшествии не писали в газетах, о нём знает узкий круг лиц. Кто просил тебя об услуге?

Пойманный друг заёрзал карасём на сковородке:

– Ничего подобного… Просто… Можешь секретничать, если тебе угодно…

Тухля испробовал улизнуть, но лёгким толчком в грудь был возвращён на диван.

– Применим маевтику, – сказал Ванзаров, возвышаясь над ним скалой. – Мадемуазель Куртиц считает, что ты мой брат. Почему? Простой ответ: ты сам ей назвался. Зачем? Вероятно, ты назвался ещё кому-то на катке, кого она знает. Распорядитель Иволгин упорно считает, что мой брат, похожий на меня, помогает мистеру Джерому. Чего быть не может: Борис на меня ничем не похож и занят в министерстве. Что остаётся? Остаётся господин Тухов-Юшечкин. Зачем он назвался чужой фамилией? Быть может, он жулик или лгун? Нет. Простой ответ иной: он вынужден был назваться так, потому что предъявил пригласительный билет на каток. Который в воскресенье утром сюда доставил посыльный от господина Куртица для меня.

Над диваном повисла нехорошая тишина. Тухля жалобно шмыгнул:

– Прости, Пухля… Я не хотел… Случайно вышло… Я думал…

– Что я тебя обманул?

Тухля был окончательно раздавлен стыдом:

– Я не хотел… Всё ради неё… Только ради неё… Прости меня…

Что тут сказать? Главное качество чиновника сыска: милосердие. К падшему и оступившемуся. Да, полицейский – меч закона. Только меч не должен рубить повинную голову. Наказать по закону – обязательно. Но не рубить. Милосердие – тяжёлое испытание. Не всем по силам. Ванзаров справлялся. К настоящим преступникам. Так неужели откажет в милосердии своему безалаберному и наивному другу?

– Закончив дело, хотел отдать билет тебе, – сказал он. – Прости, Пухля, прости. – Друг вытер слезу, не совсем трезвую.

Ванзаров сел рядом, обнял его за плечи и легонько тряхнул. Отчего перед глазами Тухли забегали радужные круги.

– Считаем, что ничего не было. Тебя об услуге просил господин Куртиц?

– Мадемуазель Куртиц, – ответил он и добавил с нежностью, которая всё объясняла: – Настасья Фёдоровна… Она чудо… Невероятная… Сказала, что это поручение её отца. Просила узнать незаметно…

– У тебя получилось, – ответил Ванзаров. – Когда она ждёт от тебя отчёт?

– Ничего такого… Никаких условий… Просто если вдруг, к слову, ты разболтаешь. – Про двадцать пять рублей Тухля скромно умолчал. Деньги ни при чём, когда любящее сердце… Ну и так далее.

– Да, я обычно болтаю на досуге о делах, которые веду. Особенно с тобой.

Что мог ответить Тухля? Только тяжко вздохнул.

– При встрече с мадемуазель Куртиц скажи: подробностей не знаю, но кажется, Ванзаров напал на след убийцы и кого-то подозревает. Запомнил?

– Не сомневайся, Пухля, не перепутаю. Ты меня знаешь…

Осталось убедиться, что прощёный друг не умрёт от голода и жажды, карманные деньги у него по-прежнему имеются: в наличии двадцать два рубля и тридцать одна копейка. Значит, за состязание в русской водке платил не Тухля.

Выйдя из дома, Ванзаров направился на угол Екатерингофского проспекта. Знакомый городовой козырнул.

– Поступали жалобы, что по ночам по Большой Садовой призрак летает?

Васькин выразительно хмыкнул.

– Уж и до сыскной дошло, значит, – ответил он и опомнился, что говорит непозволительно: – Так точно, ваш бродь, болтают всякое. Пристав не велел обращать внимания.

– Сам видел?

Городовой доверительно склонился к чиновнику сыска.

– Так точно… Летит, как мышь летучая, чёрный, крылья здоровенные… Страшно…

– Давно объявился?

– Так вот с начала января. Никаких неприятностей от него. Проскочит, и поминай как звали. Может, чья душа неуспокоенная?

– В котором часу его видят?

– Поздно, ближе к полуночи. Я же говорю: душа чья-то…

– Васькин, души не носят чёрный плащ, – оборвал мистические настроения Ванзаров. – Передайте господину Бранду моё приказание: сегодня ночью устроить засаду и поймать летающего господина. Это не призрак, а живой человек. Как поймают, держать до утра под арестом. Пока не допрошу. Любая ответственность – на мне. Исполняйте…

Городовой козырнул и побежал в участок. А про себя думал: «И как это господин сыщик вздумал призраков ловить? С виду вроде умный. А так – совсем отчаянный. Не знаешь, чего ожидать».

51

Гость был нежданный. Настасья Фёдоровна замерла на пороге. Будто не знала, что теперь делать. Будто не хотела пускать. Будто закрывала собой дом от беды. Стояла в проёме, придерживая дверную ручку. Она не поклонилась, не улыбнулась, но и не вскрикнула от испуга. Словно не нашлось подходящих чувств. Хотя ничего особенного в госте не было: самый обычный чиновник сыскной полиции. Разве что шапка модного фасона, которую воспитанно снял перед барышней и отдал поклон вежливости. Молчание затягивалось. Приглашения не последовало. И уходить гость не собирался.

– Кто там ещё? – донеслось через комнаты и коридоры.

Настасья Фёдоровна обернулась.

– Господин Ванзаров, – ответила она громко.

– Пусти…

Войдя в прихожую размером с его квартиру, Ванзаров отправил пальто с модной шапкой на вешалку. Настасья Фёдоровна, сложив ручки, исполняла роль горничной. Ванзаров пригладил вихор, который этого не заметил, одёрнул сюртук и тронул галстук-регат. То есть привёл себя в парадный вид.

Некоторые дамы выражают возмущение, дескать, что за несправедливость: мы полдня у зеркала вертимся, букли цепляем и вообще пудру банками переводим, а мужчина плюнул на ладонь, прижал пробор и готов, молодец-красавец. Как известно, мы против всякой несправедливости, а мужской подавно. Хочется спросить: дамы, а что вам мешает плюнуть на ладошку? Плюйте на здоровье. Вот именно…

К приготовлениям гостя Настасья Фёдоровна осталась равнодушна. Приложила пальчик к губам и легонько повела в стороны головой. Что могло означать «не выдайте» – впрочем, как и «новых угроз не получали». Так же молча Ванзаров подтвердил твёрдость их заговора.

Его провели через несколько комнат и большой коридор. На стенах были развешаны фотографии конькобежцев, кубков, медалей, награждения победителей, групповые снимки Общества. Среди множества снимков не было ни одного семейного портрета с женой и детьми или портретов сыновей. Чем в богатом купеческом доме обычно гордятся.

За большим столом завтрак не закончился. Во главе восседал Фёдор Павлович, по правую руку от него в тарелке ковырялся Митя. Место слева, судя по приборам, было Настасьи Фёдоровны. На Ванзарова хозяин дома не глянул, заканчивая разговор с сыном:

– Гони в шею этого дурака. Берись сам. Чтобы без глупостей. Справишься?

– Справлюсь, – ответил Митя, как полководец обещает разгромить врага.

– Хорошо. Заслужишь доверие, тогда сам знаешь. – Фёдор Павлович изволил одарить взглядом гостя и не пригласил позавтракать. – И вот ещё. Найди этих мерзавцев, Жаринцову с помощником, и напомни: если писателишка не снимется на катке со мной, она мне деньги вернёт, а её толстяку лично уши оборву.

Ванзаров подумал, что уши Тухли и не такое пережили. И ничего: на месте. Испытывать их на прочность в лапищах Куртица не следовало. А следовало этого избежать. Богатым купцам не позволено драть уши образованным людям. Подумаешь, забыл пластинку вставить в фотоаппарат. Наполеон Бородино проиграл – и то ничего.

– Ну!

Вероятно, Фёдор Павлович ожидал, что сейчас сыщик назовёт убийцу сына.

– Доброе утро, господин Куртиц, – ответил Ванзаров, отдав поклон. Он по-прежнему стоял около стола.

– Доброе у кого-то… Говори!

В столовую тихо вошла женщина в тёмном платье с белым фартуком и коронкой в волосах. Она держала большой мельхиоровый поднос, к счастью пустой. Заметив Ванзарова, отпрянула, чуть не выронив поднос, зацепив за косяк двери, и тут же скрылась.

– Долго молчать будешь?

Настасья Фёдоровна тенью юркнула на место, принялась мелко резать омлет.

– Господин Куртиц, в тумбочке вашей комнаты для переодевания хранится серебряная табакерка. Что в ней?

С досады Фёдор Павлович шлёпнул по столу, отчего тарелки и блюда с закусками дружно подпрыгнули:

– О, господи… Я уж думал… Ну к чему тебе это, Ванзаров?

– Держите там ванильный сахар?

Куртиц поднял руки, будто сдавался на милость победителю:

– Виноват… Держу… Что с того?

– Перед катанием обильно смачиваете кончик сигары во рту и опускаете в табакерку. Ванильный сахар медленно тает. Усиливает вкус сладкого табака. Сигару можно не поджигать.

Фёдор Павлович глянул на сына и дочь как на подозреваемых:

– Кто разболтал?

Взрослые дети молчали в полной невиновности.

– Ну хорошо, узнал, вынюхал, проведал. Дело с мёртвой точки сдвинулось?

– Ваш сын задолжал как минимум двум лицам.

– Чепуха! – ответил Куртиц так, чтобы сомнений не осталось. – Ивану ни в чём отказа не было. Ни у кого денег не одалживал, никому не должен. Я бы знал…

– Телеграммой Ивана Фёдоровича вызывали?

– С какой стати? У него дела были в Москве.

– Алексея на похороны брата вызвали?

Куртиц мотнул головой, будто стряхивая обрывки мрачных мыслей:

– Упрямый, моя порода… Да и незачем ему тут… Ивана не вернёшь…

– Держите игральные карты?

– Сам в руки не беру и сыновьям не позволено. От карт одни беды. Это всё, с чем пожаловал?

Ванзаров попросил разрешения осмотреть фотографическую комнату. Встав из-за стола, Фёдор Павлович швырнул салфетку в тарелки, назначил в сопровождающие Митю и удалился. За столом осталась Настасья Фёдоровна, которая была слишком озабочена омлетом.

Домашняя лаборатория находилась в глубине квартиры, рядом с кухней и редким удобством: ванной комнатой. На оборудование не пожалели денег. Лучшие немецкие кюветы, бак для проявки плёнок и пластинок, красный фонарь, огромный электрический фотопроектор для перевода изображения на бумагу, сушильный пресс для снимков, аптекарские весы, раковина с проточной водой. Осмотрев сказочное богатство, которое могло вызвать приступ зависти Лебедева, Ванзаров спросил, где хранятся реактивы. Митя указал полку, на которой рядком выстроились склянки с этикетками.

– Применяете синеродистый калий для закрепления снимков?

– Обязательно, – ответил Митя.

– Не вижу среди химических средств.

– Да вот же. – Митя протянул руку и отвёл, не найдя на привычном месте. Он стал передвигать стеклянные ёмкости. – Не понимаю, куда делся. Была только начатая банка.

– Где жила Симка?

– Тут рядом, за стеной. – Митя всё ещё пытался найти исчезнувшее.

– Проведите.

За стеной оказалось помещение, назвать которое комнатой – сделать комплимент. По-честному: вытянутый пенал, бывшая кладовка или чулан без окна. Между стенами Ванзаров не смог бы раскинуть руки. В тесноте поместились железная кровать, круглый столик, вешалка, приколоченная к стене, часть печки, небольшой сундук, укрытый чистенькой половицей. Икон не было. Для столичной прислуги каморка была роскошным жильём, мечтой, вершиной удобств. Обычно горничные не имели своего угла, спали на стульях на кухне или на хозяйственном ящике.

Спросив разрешение, Ванзаров снял половицу и открыл крышку сундука. Нехитрая одежда уложена с аккуратностью. Сверху простенькое платье в цветочек, ожидавшее лета. В мягкую материю уткнулась склянка с тугой притёртой пробкой, заполненная белым порошком. Наполовину.

– Ваша?

Вытащив склянку, Митя повернул этикеткой:

– Надо же. Как она тут оказалась?

– Говорили, что реактив недавно куплен.

– Да, только на одну проявку использовал.

– Так много ушло?

Оценив количество белого порошка, Митя покачал головой:

– Нет, использовал несколько граммов. Куда остальное делось?

Отвечать не имело смысла.

– Не забыли мою просьбу?

Митя утвердительно кивнул:

– Опросил приказчиков наших магазинов: модель «Снегурочка» с ботинками не продавали последнюю неделю. Модель недешёвая, обычно берут в начале сезона, чтобы покрасоваться.

– Другие магазины ими торгуют?

– Разумеется, нет. На них наша эмблема…

Ванзаров попросил проводить до дверей. Проходя по коридору, он заглянул в столовую: Настасья Фёдоровна пила чай в одиночестве. Горничной не видно.

Выйдя из дома, Ванзаров показал настырному дворнику книжечку Департамента полиции, вошёл во двор, куда его не хотели пускать, поднялся по чёрной лестнице на второй этаж. Чёрная лестница в столичных домах была для прислуги. Господа ею не пользовались. Для них имелся парадный вход с ковровыми дорожками и растениями в кадках. Во всяком случае, в богатых домах, как этот.

Он собрался постучать в дверь, за которой находилась кухня в квартире Куртица. Дверь распахнулась, на лестничную площадку вышла женщина, замотанная в платок, в полушубке и валенках. На локте висела корзинка для провизии. Она закрывала дверь. К Ванзарову оказалась спиной.

– Далеко собрались?

Кухарка охнула, вздрогнула и обернулась.

– Что вам надо? – Тон, не подобающий для общения с полицией.

– Как вы оказались в этом доме, Опёнкина?

– А вам какое дело?

– Желаете продолжить в участке, где проведёте ближайшие три дня под арестом?

Татьяна сжала варежки кулачками.

– Ну что вам надо? – с тоской проговорила она. – Что мучаете меня?

– Не имею привычки мучить людей, – ответил Ванзаров, чуть коснувшись усов. Что всегда оказывало на барышень и дам магическое впечатление. Независимо от возраста, наличия мужа и положения в обществе. – Жду ответа.

– Ой, какой… Не отстанете же… Симке помогаю. Она меня выручила в гостинице, когда заболела, теперь я её подменяю. Как должно подругам.

– Симка сама вас попросила?

– Фёдор Павлович прислал Настю. Симка заболела, в больнице лежит.

Отчасти это правда: Симка действительно лежала в больнице. Если не уточнять, в каком месте больницы.

– У вас обязанности горничной?

– Всё, что по дому требуется. Фёдор Павлович свои привычки имеет.

– Почему выбрал вас?

На глупый вопрос Татьяна пожала плечами:

– Как иначе… Мы же все свои…

– С Катей Люлиной и Симкой обучались в убежище «Исток милосердия»? В одном году выпустились?

Отпрянув, она заслонилась корзинкой:

– А вы откуда… Зачем вам…

Ванзаров немного надвинулся:

– Татьяна, что вас так поразило в номере Гостомысловых, что поднос выронили?

– Ничего, – пробормотала она. – Руки слабые после болезни были… Уже простили, зачем вы снова…

– Говорите честно, заходили в третий номер после запрещения хозяина?

Татьяна ощутила: взгляд этого странного полицейского будто сверлит душу. Она начала часто-часто креститься и приговаривать:

– Вот вам крест, господин хороший, близко не подходила. Да разве смею ослушаться…

– Знаете, кто жил в номере?

– Напарница говорила: какой-то молодой барин из Москвы пожаловал. Не видела его, он в субботу заселился, я в воскресенье вышла после хвори.

– Номер снял сын господина Куртица Иван. В субботу днём его убили.

Ванзаров дал горничной время уяснить смысл сказанного. Она сжалась, будто хотела спрятаться в корзинке.

– О, господи… Иван…

– Были знакомы?

Она быстро замотала головой:

– Симка рассказывала. Такой добрый был… Кто же его?

– А вы не знаете?

– Да мне-то откуда знать? – со слезой в голосе ответила она.

– Симка попросила вас заболеть на три дня?

Татьяна отвела глаза, надеясь, что обойдётся:

– Ничего такого, господин хороший.

– Врать бесполезно. Зачем ей понадобилось?

Горничная дерзко задрала подбородок:

– Вот вы у неё и спросите… Как выздоровеет.

– Не смогу, – ответил Ванзаров и сделал шаг, будто давая свободу. – В пятницу ночью ваша подруга была убита. Её тело закопали в снегу Юсупова сада. Она в мертвецкой Мариинской больницы.

Корзинка из рук не выпала, и женщина в обморок не хлопнулась. В отличие от барышень, которым они служат, горничные крепки нервами. А те, кто получил хорошую выучку, – особенно. Татьяна молчала.

– У неё найдена игральная карта: туз червей, – продолжил Ванзаров. – На ней подпись: «М», перечёркнутая «I». Знаете, кто мог послать такую карту вашей подруге?

– Не совали бы нос в чужие дела. Ненароком прищемить могут.

Татьяна зажмурилась, охнула и бросилась по лестнице.

Ловить Ванзаров не стал. Поправив модную шапку, спустился на три ступеньки и оглянулся. Татьяна не успела запереть дверь. Виднелась щёлочка. В тёмной замочной скважине вспыхнула полоска света. Тот, кто подслушивал за дверью, скрылся.

52

Деваться некуда. Себя не накажешь. Аполлон Григорьевич был мрачен, как тигр, потерявший вкус к мясу. С прошлого вечера не ел ничего. К «Слезе жандарма» не прикасался. Маковой росинки во рту не раздавил. Ночевать остался в лаборатории на продавленном диване, надеясь, что во сне осенит. В полудрёме всплывало разное, но ничего нужного. Ночь пролетела без толку. На лабораторном столе лежал ряд записных книжек за последние пятнадцать лет. Записи были пересмотрены дважды, некоторые трижды, орешек загадки не раскололся. Оставалось признать: или он выдумал, или сошёл с ума. Или… Третий вариант был особенно неприятен. Про него думать не хотелось.

Настроения великого криминалиста Ванзаров изучил детально. Сейчас знаки указывали надвигающуюся бурю. В лаборатории скопились грозовые тучи, сверкали невидимые молнии, пахло электрическими разрядами. На всякий случай в столице следовало ввести осадное положение. Когда Аполлон Григорьевич был не в духе или раздосадован, от него лучше держаться подальше. Натурам менее крепким, чем Ванзаров. У чиновника сыска не было выбора.

Ванзаров подошёл к большому столу, по-свойски сдвинул записные книжки, положил конверт. Смелость, достойная древнегреческих героев. Лебедев сидел на высоком табурете, подперев скулу кулаком. Конверт удостоил мрачным взглядом:

– Что это?

– Сто рублей, – ответил Ванзаров, за что немедленно получил взгляд, от которого могли вспыхнуть кончики усов.

– Как прикажете понимать, господин чиновник?

– Плата за мои труды.

Аполлон Григорьевич был сбит с толку и немного забыл о своей печали:

– И кто же вас наградил?

Ванзаров кратко рассказал о ночной засаде, визите фигуры в плаще с капюшоном и конверте с надписью. Лебедев заинтересовался, как ребёнок, который перестаёт плакать, когда мать гремит погремушкой. Гении – они как дети. Психологика так считает. Главное, чтоб Аполлон Григорьевич не узнал, как легко им можно управлять. Не труднее куклы на верёвочках.

– Поймали? – спросил он, всё ещё не притронувшись к конверту.

– Не имело смысла, – ответил Ванзаров.

– Почему же?

– От меня ожидали именно этого. – Ванзаров выложил туз бубен, как игрок идёт с козыря. – Здесь точно указано, когда прибыть на Васильевский. В это же время прибывает посыльный, так сказать. Зачем устраивать нам встречу? Чтобы я арестовал убийцу.

Не удержавшись, Лебедев взял туза, рассмотрел почерк.

– Какая наивность: писать печатными буквами, чтоб сохранить анонимность, – сказал он, оттаивая лёгкой победой. – Одна и та же рука, что подписала туз червей. Рука эта женская.

– Невероятно, – удивился Ванзаров изо всех сил. – Как вам удалось? Невозможно догадаться.

Напряжение размякло, Аполлон Григорьевич развалился на табурете, по губам скользнула покровительственная улыбка.

– Почерк, как цвет глаз, невозможно подделать, – пояснил он. – Даже в печатных буквах сохранятся особенности. Тут в буквах заметны округлости и старательность их написания, быстрота: линия в одно движение. Что указывает: писала женщина. Хитрая, но не настолько, чтобы обмануть криминалистику.

– Блестяще! – со всей честностью заявил Ванзаров. – Ваша помощь бесценна, Аполлон Григорьевич.

Что ни говорите, господа, а лесть в умелых руках творит чудеса. Тучи рассеялись, молнии погасли, лицо Лебедева прояснилось. Только печаль осталась. Взяв конверт с купюрой, он подтвердил, что подпись на лицевой стороне сделана все той же рукой.

– Что намерены делать с деньгами? – спросил он, рассматривая «катеньку» [48] через лупу. – О, да тут экслибрис.

Ванзаров не понял, о чём речь: на ассигнации никаких особых знаков нет. Был шанс явить превосходство криминалистики над сыском. Чем Лебедев воспользовался, дав Ванзарову лупу и указав рядом с портретом императрицы еле заметные чернильные точки, которые собирались в букву «W».

– Есть любители метить свои крупные купюры, а потом ждать, когда они к ним вернутся. Развлечение купцов, говорят, даже пари меж собой устраивают: кто быстрее своё назад получит, – пояснил Аполлон Григорьевич. – Чья-то меченая купюра. Жаль, нет у меня каталога таких экслибрисов. Сразу бы убийцу поймали.

– Чрезвычайно важный факт, – сказал Ванзаров, мягко возвращая купюру. – Когда найду того, кто послал, обязательно спрошу, чей экслибрис.

Криминалист издал тяжкий, но безопасный вздох:

– Друг мой, как быстро проходит жизнь. Вы молоды и не понимаете этого, а мне уже пора думать о вечном.

Философское размышление указывало, что у великого криминалиста случился резкий перепад настроения. Надо быть настороже. Такая переменчивая натура, знаете ли…

– Надеюсь, подтвердите: в голландской табакерке синеродистый калий?

Бровь Лебедева поползла вверх и вернулась на место:

– Это так важно?

– Чрезвычайно.

– В таком случае… – Аполлон Григорьевич дотянулся до серебряной коробочки, открыл крышку, сунул кончик пальца в рот, затем в белый порошок и демонстративно облизнул. Эффектные номера были его коньком. – Желаете попробовать?

Сладкое Ванзаров не любил. Сахар не водка – много не съешь. Он смотрел на ухмылку великого друга. В голове его с треском рушилась такая прочная и надёжная цепочка. Логика помалкивала, не оправившись от удара: в табакерке должен быть яд. Вместо него – ванильный сахар.

– Благодарю, – выдавил он.

Лебедев тоже изучил повадки друга: увидел, что Ванзаров расстроен нешуточно. Увидел и тут же забыл о своих горестях. Достал из тумбочки заветную бутыль, разлил по мензуркам. Ванзаров не прикоснулся. Взгляд его упёрся в лабораторный стол. Сам он бродил в мыслительных дебрях. Как уснул с открытыми глазами.

– Что за трагедия, друг мой?

Мотнув головой, Ванзаров вернулся в наш грешный мир:

– Этого не могло быть, Аполлон Григорьевич.

– Почему?

– Господин Куртиц любит перед катанием облизнуть сигару и окунуть её в ванильный сахар. Вкус сладкого табака с ванилью на морозе и льду – невинное удовольствие. Табакерка хранится в тумбочке его личной комнаты. Тот, кто хотел убить Ивана Куртица, это знает. Надо всего лишь пересыпать в табакерку синеродистый калий. Чтобы произвести впечатление на московскую барышню, от которой он получил отказ, Иван повторяет манеру отца: макает сигару в табакерку, выходит на каток, отправляет в рот. Мороз и холодная сигара замедлят действие яда. Иван и мадемуазель Гостомыслова катаются. Белый порошок со слюной в большом количестве попадает ему в желудок и начинает действовать. Ничего не перепутал, Аполлон Григорьевич?

Лебедев согласно кивнул.

– Однако в табакерке ваниль, – добавил он. – Подмену табакерки исключаете?

– Нет смысла: Иван знает фамильную вещицу.

– Почему же знает? Вещь отца, мало ли сколько у него табакерок.

– Потому что знает, где лежит табакерка: в глубине за стопкой носков. Какой вкус у синеродистого калия?

Аполлон Григорьевич только плечами пожал:

– Вкус смерти. Никто из учёных в здравом уме не будет пробовать. Хотя где-то читал: какой-то отчаянный француз прикоснулся кончиком языка. По его мнению, у сухого порошка вкуса нет. Ну а синильная кислота уже имеет запах и вкус миндаля. Возможно, вас порадует, как погибла кухарка Куртица.

– Синеродистый калий? – спросил Ванзаров. И понял, что доставил удовольствие новой промашкой.

– У садового работника – доказано. А у неё – ни капельки, – ответил Лебедев, похлопав по листам заключения. – Причина смерти – утопление.

– Не может быть, – поторопился Ванзаров. – На льду нет прорубки, в которой могли держать её голову. Следов борьбы на теле нет.

– Верно подмечено, друг мой. Но вы не вскрывали бедняжку, не брали пробы желудка и образцы крови. Старик Лебедев всё ещё пыхтит из последних сил…

– Аполлон Григорьевич…

Укоризненный тон подействовал.

– Ладно, ладно… Перед смертью она получила изрядную дозу патентованного снотворного. Очень сильного. Пара капель действует как успокоительное, чуть больше погружает в глубокий сон. Продаётся в любой аптеке, выпускается швейцарской фармацевтической компанией. – Лебедев назвал известного производителя. – Пользовать от нервов не рекомендую: вызывает сильнейшее привыкание к лекарству.

– Симку усыпили, – сказал Ванзаров. – Выпила, не ожидая опасности.

– Выпила изрядно, примерно четыреста миллилитров чая.

– Заснула, её уложили в снег.

– И полили водой, – закончил Лебедев. – Формально она захлебнулась во сне. Лёд остался в гортани и на лице.

– Осталось забросать кусками снежного городка, – закончил Ванзаров. И тут же продолжил: – Туз червей?

– Обычные атласные карты. Колоды продаются в любой лавке.

– Благодарю, Аполлон Григорьевич, вы чрезвычайно помогли. – Ванзаров залпом опустошил мензурку.

Лебедев не отказал себе в удовольствии.

– Льстец, – сказал он, занюхав из голландской табакерки. – Я уже не тот, старею.

– Это вам актриски заявили?

– Ещё чего! Стонут от счастья. Тут другое. Память подводит.

– Не могу поверить, – из вежливости ответил Ванзаров. На голодный желудок «Слеза жандарма» взялась крепко.

– Благодарю, конечно. Но это факт. Уверен, что ещё где-то видел стальное колечко с вензелем «МИ» на руке Симки, перерыл все записи, а найти не могу. Просто дежавю какое-то. Дежавю и психологику вашу наука отрицает. Не знаю, что делать.

– Искали среди трупов? – спросил Ванзаров.

– Конечно. Где же ещё. В записях – ничего. А перед глазами так и вертится, зараза. Точно видел колечко с вензелем.

– Поищите среди живых.

Аполлон Григорьевич открыл рот, чтобы возразить. Но лицо его перекосилось, будто в нос впилась пчела, он вскочил, глаза выкатились из орбит.

– Гений! – шипящим змеем пробормотал криминалист, бросился к стеллажу, стал перебирать записные книжки, выхватил одну, пролистнул первые страницы и издал вопль: – Вот! Нашёл! Эврика!

Ванзаров захотел разделить радость находки. Лебедев показал записную книжку, в которой имелась запись от февраля 1882 года, семнадцать лет назад.

Он служил в полиции три года, о криминалистике тогда мало кто слышал, судебная медицина только начала развиваться. Молодой Аполлон Григорьевич приехал на вызов вместе с начальником сыскной части столичной полиции Иваном Дмитриевичем Путилиным и приставом Суворовского участка Васильевской части, капитаном Ивановым. В убежище для девочек случилось убийство. Убийца не скрылся, остался на месте.

– Девица лет семнадцати забила человека коньками до смерти, – продолжил он. – Как сейчас помню: стоит окаменевшая. Лицо, руки, одежда кровью забрызганы, она коньковые полозья сжимает и не чувствует, что руки режет. Не смогла кулаки разжать, так и стояла с коньками. У неё на пальце было такое же кольцо с вензелем.

– Знак выпускницы убежища мадемуазель Жом, – сказал Ванзаров. – Кого она убила?

Простой вопрос вызвал странное поведение: Лебедев потупился, сунул записную книжку на полку, взял Ванзарова за локоть и сказал тихо:

– Дело было закрыто. Сразу и наглухо. Как будто ничего не случилось. Бедняжку отправили в дом умалишённых.

– Так кого она убила в убежище? – повторил Ванзаров.

Аполлон Григорьевич повёл себя необычно: оглянулся на дверь и стал шептать на ухо:

– Дело грязное. Убитый мужчина лежал в кровати в… в непристойном виде. И это в убежище для девочек… Подробности сами додумаете. Я девушку не осуждаю, защищала себя. Негодяй слишком легко отделался. Будь моя воля, он бы у меня корчился под пытками. Не знаю, есть ли место в аду для таких мерзавцев. Я бы отдельный котёл для них устроил.

Гнев был искренним. То, что Лебедев недоговаривал, было, к сожалению, понятно. В полиции знали, что творилось в некоторых сиротских приютах и убежищах. Знало общество. Все знали и делали вид, что ничего не происходит. Будто ничего нет. Нет размалёванных девочек двенадцати лет на Невском. Городовые гоняли нищих, а их не замечали. Так принято. Пороки большого города. Ну что поделать. В Европе не лучше. И прочие разумные аргументы.

– Как её звали, помните? – спросил Ванзаров.

– В книжке записал, – всё ещё шёпотом ответил Аполлон Григорьевич: – Екатерина Люлина.

Ванзаров не показал вида, чтобы не утонуть в расспросах:

– Полицейский фотограф был?

– Как полагается для составления дела, снял её и жертву. Только дела не было.

– Кого она убила?

Снова заглянув в бесценную книжку, Лебедев вернулся и шепнул:

– Яков Павлович Куртиц, коммерсант.

– Знаете, кто это?

– Ни малейшего понятия.

– Брат господина Куртица, который сначала отменил, а потом приказал начать расследование, – ответил Ванзаров.

Аполлон Григорьевич выразился так, что мы не рискнём повторить.

– Говорю же: старею, – закончил он.

– Ваш мозг работает великолепно, – возразил Ванзаров. – После смерти брата Куртиц сменил название своих магазинов. В то же время его жена покончила с собой, оставив четверых маленьких детей.

– Причина?

– Могла узнать подробности смерти деверя. Господин Куртиц, кстати, председатель попечительского совета убежища.

– Вот откуда связи, – проговорил Лебедев. С презрением и ненавистью.

Оставалось молча согласиться.

– Убежище находилось в конце Васильевского? – спросил Ванзаров.

– Да, за 23-й линией. Там дальше поле было. Да и сейчас не много настроили. Грязная история, друг мой. Сколько лет прошло, вроде нет ничего, а грязь вылезает. Как бы вам не запачкаться.

– Лучше знать, с чем имеешь дело, – ответил Ванзаров. – Аполлон Григорьевич, найдите снимок этой Люлиной. Сможете?

Думал Лебедев недолго. Гению не полагается думать, его озарять должно.

– Знаю, к кому подход найти.

53

Поплутав и постучавшись раза три не туда, Тухля нашёл номер мистера Джерома. С утра английскому юмористу было не до шуток. Сорок сортов русской водки, или сколько их было – трудно вспомнить, сделали своё дело. Как бы ни был крепок организм джентльмена, но писатель мало напоминал воспитанного человека. Причёска несла след подушки, на лице отразились последствия эксперимента, а жилетка, галстук и пиджак отметились полным отсутствием. Джером полусидел на диванчике в одной рубашке, расстёгнутой до груди. Нет, брюки были при нём. Куда же без них. Без брюк было совсем неприлично. Нас дамы читают.

В гостиной витал особый дух, который ни с чем не спутаешь. Глубоко несчастная Монморанси свернулась калачиком на коленях хозяина. Морда её выражала скорбь собачьей души.

Мистер Джером приветственно поднял руку, что далось с некоторым усилием. Рука оказалась тяжела.

– Мистер Тухофф…

– Мистер Джером…

Отдать поклон Тухля не решился, чтобы не оказаться лицом на ковре. Ему было нелегко с мороза в теплом номере. Неверными шагами он приблизился к диванчику и плюхнулся на свободный угол. Монморанси подбросило на коленях. Она ответила дурно пахнущему существу на собачьем всё, что о нём думает.

– Вы позволите? – Тухля привалился на мягкие подушки и понял, что никакая сила или законы вежливости не заставят его подняться.

– Сделайте одолжение.

Джентльмены помолчали каждый о своём.

– Мистер Тухофф, позвольте побеспокоить вопросом.

– Никакого беспокойства, мистер Джером, – ответил Тухля, еле шевеля языком. Глаза его закрылись сами собой.

– Сколько сортов мы попробовали?

– Полагаю, не меньше двенадцати. Трудно сказать наверняка, когда пробуешь разные сорта русской водки.

– Это можно считать рекордом?

Ответом ему стал лёгкий храп, Тухлю сморило в тепле.

– Мистер Тухофф!

– Гав! – от себя добавила Монморанси.

– А? Что? – Тухля вырвался из дрёмы, не понимая, где он и что с ним. – Да, мистер Джером, это, несомненно, рекорд.

– Готовы быть свидетелем рекорда?

– Конечно. И буфетчик тоже.

– Buffatchak? – спросил писатель. – Кто это?

Тухля напряг мозги, чтобы вспомнить слово:

– Бармен. Он наливал рюмки.

– А! Чудесно. Тогда увезу из России кроме воспоминаний титул чемпиона дегустации водки.

– Увозите, – согласился Тухля, безжалостно разбазаривая национальное достояние. Чего жалеть, таких чемпионов у нас в каждом трактире…

Джентльмены помолчали.

– Мистер Тухофф?

– А? Нет… Да… Я не сплю, мистер Джером.

– Какой у нас план?

Тухля попытался вспомнить, что должен сделать:

– План у нас отличный. Поедем на лучший каток столицы в Юсуповом саду, там сегодня состязания. Потом… э-м-м-м… Ну там видно будет.

– Мистер Тухофф, позвольте откровенный вопрос?

– Конечно, мистер Джером. – Он хотел добавить, что после водочного состязания иных вопросов между джентльменами быть не может. Язык не справился.

– Почему вы так упорно хотите затащить меня на этот проклятый каток?

Что тут скажешь? Тухля служил своей мечте изо всех сил. Он сделал всё что мог. Врать было выше его сил. Тухля вообще не умел врать. Хитрить, ошибаться, обманываться – сколько угодно. Но только не врать. И он выложил всё как есть. Со всеми подробностями коммерческого проекта господина Куртица. Даже не скрыл, что испортил фотографию в магазине. Тухля высказался и очистил душу. Стало легче.

Мистер Джером протянул руку. Тухля кое-как ответил рукопожатием.

– Благодарю за честность, мистер Тухофф. Я это понял. Не хотел поставить вас и мисс Жаринцову в неловкое положение. Кстати, а где она?

Ужасная мысль посетила Тухлю: он понятия не имел, что случилось с переводчицей. Куда она делась? Тоже приняла участие в состязании. А ведь её предупреждали, буфетчик останавливал. Женщины не слушают советов. И вот: пропала.

Джентльмены обменялись взглядами, в которых было всё ясно без слов. Они одновременно вспомнили, что случилось.

– Мистер Тухофф, мне кажется, что мисс Жаринцова кидала в бармена рюмки?

– Нет, мистер Джером, вам не кажется. Потом она ударила его подносом.

– В чём причина такого дерзкого поступка?

– Бармен отказался наливать ей. Не помню, какую рюмку.

– Мне кажется, что мисс Жаринцову увела полиция?

– Мне тоже так кажется, мистер Джером.

– Ужасное происшествие.

– Ужасное.

Они нагло улыбнулись. Если бы Монморанси могла, то закрыла бы ушки, чтоб не слушать цинизм человеков. Жаль, лапки коротки.

Джентльмены помолчали. Теперь это было молчание людей, понимающих друг друга без слов.

– Что будем делать, мистер Тухофф?

Тухля ощутил такое расположение к сдержанному англичанину, что всё остальное уже не имело значения.

– Для начала отправимся в ресторан отеля.

– Отличная идея, мистер Тухофф. Завтрак – то, что нам надо. В нашем положении.

– В нашем положении нам нужен рассол, мистер Джером.

– Razzol? Что это?

– Волшебный русский напиток, – ответил Тухля, знавший толк в рассолах супруги. О, где счастливые дни. – Даёт силы, укрепляет дух, проясняет разум.

Монморанси подняла ухо. Её волновали разговоры о еде.

– Отлично, мистер Тухофф. Что потом?

– А потом пошлём к… – тут Тухля употребил непереводимое русское филологическое выражение, – каток Юсупова сада и отправимся развлекаться. O diem praeclarum! [49]

– Отличный план, мистер Тухофф…

Союз был закреплён рукопожатием. Но тут раздался стук в дверь.

– Мистер Джером, вы здесь? – спросил сиплый голос, в котором трудно не узнать голос переводчицы. – Вы здесь?

Сжав Монморанси пасть, чтобы не посмела тявкнуть, Джером приложил палец к губам. Тухлю не надо было уговаривать: Жаринцова надоела своими замечаниями. Хуже жены Юлии, честное слово.

Постучавшись и подёргав ручку, переводчица оставила дверь в покое. Наступила тишина. Джером дал знак: подождать ещё немного.

И они подождали немного. И ещё немного. И ещё, чтобы убедиться наверняка: женщина от них отстала окончательно. Сняв Монморанси с колен, Джером расправил плечи:

– Что ж, мистер Тухофф, как жаль, что мисс Жаринцова потерялась. Что поделать, жизнь состоит из потерь. Утешимся razzol’ом?

– Утешимся, мистер Джером.

Одевшись, как подобает джентльмену, Джером выглянул из номера. Жаринцова не поджидала в коридоре. Что было первой хорошей новостью этого утра. Путь был свободен. Два джентльмена, не считая собаки, отправились навстречу приключениям. В такой компании дамам не место. Дамы приключения не любят. А мнения Монморанси никто не спрашивал.

54

Желающих поговорить с Москвой не убавлялось. Народу в переговорном пункте было так много, что печку можно не топить. В помещении стояли духота и непередаваемый запах пальто, шуб и шинелей. Как в театральном гардеробе. Ванзаров не стал искать свободный стул, их всё равно не было. Он протиснулся поближе к телефонному аппарату.

Господа говорили громко, чтобы на том конце проводов их наверняка услышали.

– Приятная неожиданность, Родион Георгиевич.

Ротмистр Леонтьев дружески улыбался. Он был в гражданском. Как всегда, идеально накрахмаленный воротничок, манжеты, цепочка с брелоками на жилетке, модное пальто. Обычный столичный щёголь, дамский угодник. Кобура скрытого ношения незаметна. Встречи с таким приятным человеком случайными не бывают.

– Честь имею, господин ротмистр.

– Тише, тише, Родион Георгиевич. – Леонтьев покосился по сторонам: кажется, никто не услышал. – Мы не в министерстве. Что нового в Юсуповом саду?

Вопрос подразумевал осведомлённость ротмистра о деле Ивана Куртица. Ванзаров кратко доложил, что ищет убийцу фигуриста и его кухарки. Пока убийца не пойман. Новость Леонтьев принял как должное.

– Жаль, что отказываетесь перейти к нам, – сказал он, делая комплимент понятливости чиновника сыска. – Что по моему вопросу?

– Информация имеет под собой основание, – ответил Ванзаров, следя, как двигается очередь. – Несколько человек знали про «Братство льда». Чтобы попасть в него, надо выполнить три задания. Какие – неизвестно. Все, кто упоминал о Братстве, выражали страх. Будто бы за разглашение тайны последует неминуемая смерть. При этом Братство имеет якобы благие цели. Другие подробности неизвестны.

Ротмистр слушал с цепким интересом.

– Иван Куртиц? – спросил он.

– Есть вероятность, – ответил Ванзаров намёком на намёк.

– Кто ещё?

– Никого конкретно пока назвать не могу.

Про старшего брата упоминать не следовало. У Бориса карьера и всё такое. После общения с ротмистром про карьеру можно забыть. И не только про карьеру.

– Блестяще, Родион Георгиевич. За считаные дни узнали больше, чем наши люди за полгода. Прошу не ослаблять усилия. Что здесь делаете?

– Получаю справку от московского сыска по делу Куртица, – ответил Ванзаров. Его как раз позвали к аппарату.

– Не смею мешать. – Леонтьев отдал светский поклон и растворился в толпе.

Прикрываясь от любопытных спиной, Ванзаров поднёс тяжёлую трубку к уху.

– Лелюхин у аппарата, – услышал он знакомый голос.

– Приветствую, Василий Яковлевич!

– Здравствуй, здравствуй, Родион. Заждался, нетерпеливый?

– Заждался, Василий Яковлевич.

– Тогда слушай и запоминай. – Лелюхин прокашлялся. – По первому вопросу. Генерал Гостомыслов двадцать лет назад служил в лейб-гвардии Гренадёрском полку гвардейского корпуса Петербургского военного округа, был в чине полковника. Женился вторым браком на девице Андриановой, у неё в приданом небольшой капитал. Отец невесты сразу после свадьбы скончался. Супруги прожили два года. И тут с полковником случилась беда: на летних манёврах рядом с ним разорвалась граната, он получил тяжелейшие ранения, молодая жена была контужена. Оба выжили.

– Насколько тяжёлое ранение?

– Полагаю, чрезвычайно. После него Гостомыслову дали генерала и перевели в Москву заниматься набором новобранцев. Строевым офицером фактически перестал быть. Служил честно, репутация отменная, вышел в отставку. Получил солидную пенсию. Три года назад умер. Дочь у него совершеннолетняя, замуж не вышла. Хотя пол-Москвы к ней сваталось.

– Значит, его жена, то есть вдова, из Петербурга? – спросил Ванзаров.

– Да, дочь коммерсанта. Как понимаю, командование корпуса со скрипом дало разрешение на неравный брак. Особенно второй. Ты же знаешь эти порядки в гвардии: на ком офицеру пристойно жениться, на ком не положено, а купеческие деньги в таком деле – совсем дурной тон. Думаю, командиры согласились по причине отсутствия детей в первом браке. Нехорошо, чтобы такая фамилия прервалась.

– Спасибо, Василий Яковлевич, ваша помощь бесценна.

– Не торопись, Родион. По сведениям торговцев, последний раз коробку толстого «Упманна» в Москве продали в начале осени. Настоящих сигар. А про подделки никто говорить не хочет. Чтобы не пострадала репутация. Полагаю, и их немного. Если вообще кто-то решился. Риск большой: такие редкие сигары курят только знатоки, сразу разберут фальшивку. Будет скандал.

– В столице их тоже давно не было.

– Вот видишь. Ну и напоследок. В Знаменском монастыре на Варварке отец-настоятель, архимандрит Серапион, сильно осерчал на Алексея Куртица, говорит: видеть его больше не желаю. Чтоб ноги его тут не было.

– Уехал в Петербург? – поторопился Ванзаров.

– Так ты знаешь?

– Случайно угадал, Василий Яковлевич. Когда уехал?

– В ночь на прошлый четверг. Самовольничал, уехал, не спросив благословения отца-настоятеля. Но это последняя капля. Настоятель жалуется: как в начале января прибыл, так с утра послушание выполнит и на весь день убегает. Братья прознали: на катке бегает. Настоятель его ругает, он кивает и делает по-своему. А последние дни и вовсе с утра пропадал. Теперь ему путь в монастырь закрыт. У них там строго. А уж куда делся в Петербурге, мне неизвестно.

– Мне известно. Истина так очевидна, что её трудно заметить, Василий Яковлевич. Особенно когда говорят напрямик, а ты не слышишь.

– Ну, тебе видней, Родион. После отъезда этого молодца ему две телеграммы пришло. Настоятель их, конечно, в гневе выбросил. Я в телеграфную контору наведался, содержания никто не помнит. А по книге регистрации телеграмм видно, что оба раза отправлял Куртиц.

– Какой именно?

– Написано: Куртиц. Без имён.

– Когда были телеграммы?

– Первая в пятницу, вторая в воскресенье. Вот так, Родион. – Лелюхин издал звук человека, отлично исполнившего дело. – Ну как, пригодится?

– Ваши сведения имеют огромное значение, Василий Яковлевич.

– То-то же, может ещё старик Лелюхин не ударить в грязь лицом… И вот ещё, Родион. Москва город маленький, все друг друга знают. Узнал, в каком салоне семейство Гостомысловых снималось. Выслал тебе семейный портрет: генерал с супругой и дочкой. Фотограф сделал копию с негатива, говорит, самая ранняя. Прибудет к тебе в сыск. Сам увидишь…

Чтобы порадовать одинокого старика, Ванзаров проговорил минут десять, пока телефонный чиновник не потребовал завершать. Очередь ждёт.

Попрощавшись, Ванзаров повесил трубку на рычажки. Обернувшись к толпе болтливых столичных жителей, он заметил, что в дверь выскочила фигура, старательно пряча лицо за воротником. Не пожелал с чиновником сыска общаться. Многие совершали такую ошибку. О чём после жалели. Опасности надо смотреть прямо в усатое лицо, не увиливая. Иначе хуже будет.

Ванзаров натянул перчатки. Как всё-таки полезна телефонная линия между Москвой и столицей. Связывает так, что не разорвёшь.

55

«Опасные связи» – не только пикантный романчик француза де ля Кло. Опасные связи – это проза жизни. Приспичило, скажем, отцу семейства познать радости любви за границами семейного очага. Не так чтобы пуститься во все тяжкие, а легонько повеселить застоявшуюся кровь. Отправиться в весёлый дом, что во множестве расположены на Песках [50], боязно, да и положение не позволяет. Тогда к его услугам барышни, что имеют разрешение от полиции нарушать законы нравственности и укреплять семью внебрачными связями.

Барышни обязаны раз в три месяца проходить медицинский осмотр на предмет отсутствия заразных болезней, уплатить пошлину и получить в жёлтом бланке, паспорте, печать с подписью доктора. После чего им позволялось забыть про мораль и заниматься опасными связями сколько вздумается. Барышни, именуемые бланкетками, снимали квартиры для своего промысла или номера в гостиницах. Узнать их не составляло труда. Их клиенты тоже были заметны. В публичном месте отцы семейства, взявшие бланкетку, бывали напряжены, суровы, при этом нервно теребили перчатки, или дёргали себя за нос, или совершали прочие нервные движения.

Именно такой господин не находил себе места в холле гостиницы Андреева. Его избранница тихо спорила с хозяином, настаивала и даже ругалась шёпотом. Когда в холл вошёл господин в модной шапке и с усами воронёного отлива, отец семейства смутился окончательно, сбил с рукава пальто невидимую пыль и выскочил вон. Барышня проводила его взглядом голодной кошки, от которой упорхнул жирный голубок.

Андреев принял важную позу и громко, чтобы вошедший услышал, потребовал от барышни покинуть честную гостиницу, дескать, у них номера на час не сдают и вообще не имеют дело с сомнительными личностями. В ответ он получил плевок в жилетку с именованием «гнидой». Смерив взглядом виновника её неудачи, барышня фыркнула, добавила неповторимое слово и убралась вон.

– Господин Ванзаров, рад приветствовать! – сказал честный хозяин гостиницы, утирая платком жилетку и держась за конторкой. Словно мебель могла защитить от ужасного гостя.

А между тем в госте не было ничего ужасного, напротив, вёл он себя исключительно мирно. Даже руки заложил за спину.

– Утром 28 января к вам гостиницу заехали мадам и мадемуазель Гостомысловы, – сказал он вполне миролюбиво. Только сердце Андреева забилось чаще. – Кто заказал для них пятый номер?

– Господин Куртиц, Фёдор Павлович, – с явным облегчением ответил Андреев. Будто ожидал худшего, и вот – пронесло.

– Сам лично?

– Ну что вы! Как можно-с. Такой уважаемый человек. От его имени передали.

– Просьбу господина Куртица передала Серафима Маслова? Вдобавок сказала, что заменит вашу горничную Татьяну Опёнкину, которая внезапно заболела.

Старательно взвесив, Андреев не нашёл ничего такого, что могло углубить его знакомство с сыскной полицией.

– Совершенно верно-с, – ответил он, кивая для убедительности. – Полагаю, никакого нарушения в том, что подруга подменила горничную на два денька. Серафиме будет выплачено что положено.

– Теперь Опёнкина за Серафиму служит в доме Куртица.

– Не служит, подменяет на полдня.

– Часто отпускаете своих горничных прислуживать в частных домах?

Вопрос показался странным. Андреев подивился, что сыску до всего есть дело: вникает в такие мелочи.

– Исключительный случай, – ответил он, умолчав про обещанное вознаграждение. – Невозможно отказать такому уважаемому человеку, как Фёдор Павлович. Да и всего-то на несколько часов Татьяна уходит. С обеда в гостинице служит. Полный порядок-с.

– Кто просил отпустить Опёнкину?

– Татьяна передала просьбу господина Куртица. Невозможно отказать, – повторил Андреев то, что ему казалось самым убедительным аргументом.

– Номер для Алексея Куртица заказала тоже Серафима Маслова?

– Никак нет-с, господин Ванзаров. Алексей Фёдорович приехал в четверг несколько неожиданно.

– Попросил номер на этаже, где остановились Гостомысловы?

Андреев ощутил нечто тревожное, но что именно, понять не смог. Быть может, его напугала чрезмерная прозорливость чиновника сыска. Будто сквозь стены видит. Не к добру всё это…

– Ваша правда, господин Ванзаров.

– Проживает в четвёртом номере, там, где дверь была неплотно закрыта.

– Так точно-с, – ответил Андреев, про себя удивляясь, какие мелочи замечает и помнит полицейский. Ой, не к добру…

– Что эти дни делал Алексей Куртиц?

Хозяину пришлось напрягать память.

– Ничего особенного, редко выходил, можно сказать, совсем не выходил. Обед в номер заказывал… Вот когда дам из третьего номера арестовал господин Бранд, он следом вышел. Сейчас у себя пребывает.

Ванзаров поднялся на второй этаж. В коридоре было пусто, ни живой души, если не считать пальму в кадке. Дверь четвёртого номера была приоткрыта. Ступая по ковровой дорожке бесшумно, чему позавидовал бы тигр, Ванзаров подобрался к двери, коснулся пальцем и медленно отвёл в сторону, чтобы петли не скрипнули. Щель расширилась достаточно, чтобы заглянуть.

За круглым столом, покрытым застиранной скатертью, сидел молодой человек в одной сорочке. Крепкая фигура, форма головы, причёска, манера движений – схожесть с братьями удивительная. Перед ним разложен кусок холстины. Он был занят: сжимая левой рукой конёк, водил точильным бруском по стальному лезвию. Раздавался ритмичный тихий свист. Другой конёк дожидался на столе рядом с морским биноклем и колодой карт. Модель незнакомая, у лезвия заострённый носик. Не круглый, как у «Снегурочки». Под столом лежали кольцами резиновые бинты для гимнастических упражнений и пара гантелей. Пахло потом и дорогим мужским одеколоном.

Распахнув дверь, Ванзаров вошёл и захлопнул. Алёша вскочил, натолкнулся на стол, сдвинулся правее, брусок выскользнул и упал с негромким стуком. Конёк он не выпустил.

– Алексей Фёдорович, вот вы где, – сказал Ванзаров так, будто нашёл давнего приятеля, и сделал шаг вперёд. – Какая встреча.

Алёша не двигался, переложил конёк в правую руку:

– Вы кто?

– Ванзаров. Должны были меня видеть, когда подсматривали в дверную щель.

– Что вам надо?

– Вас потеряли, все ищут. Ваш батюшка телеграммы шлёт, архимандрит Серапион с ног сбился, вас разыскивая. А вы тут у всех на виду прячетесь. Ах, баловник. С братом Иваном успели перемолвиться?

Дёрнув головой, точно как отец, Алёша чуть сдвинулся назад, отставил ногу, будто изготовился дать отпор. С таким характером в монастыре делать нечего. Мгновенный портрет говорил, что порода Куртица видна во всём. Особенно в бешенстве, которое переполняло молодого человека.

– Поиграли в прятки, и хватит, – сказал Ванзаров, оценив физические возможности неудавшегося послушника. – Хватит вам за мадемуазель Гостомысловой следить. Пора ответ держать за всё, что наделали.

Алёша опустил голову, пробурчав что-то себе под нос.

– Не бойтесь говорить громко, Алексей Фёдорович. Подслушивать некому. Ваш брат Иван мёртв, Симка тоже мертва.

Взмах руки. Быстрый и неожиданный.

Ванзаров не успел увернуться. В него летело узкое лезвие конька.

56

В большом ресторане гостиницы «Франция» было не слишком много посетителей. Свободных мест с избытком. Ранний завтрак уже окончился, а обед ещё не думал начинаться. Официанты скучали. За столиком в середине зала пара джентльменов и собачонка мерзкого вида под столиком поглощали пищу. Перед этим джентльмены осушили целый кувшин рассола с добавкой. Что официантам говорило о том, как неплохо господа провели вчерашний день. Жаль, не в их ресторане.

– Уф, – сказал мистер Джером и отвалился от стола.

– Уф, – сказал Тухля, последовав его примеру.

Монморанси ничего не сказала, она была слишком занята бараньей котлетой.

– Что ж, мистер Тухофф, razzol показал себя с лучшей стороны. Я полон сил и желаний продолжить знакомство с вашей столицей.

– А я вам говорил, мистер Джером, самое надёжное средство. – Тухля тоже ощутил прилив свежести. Особенно после горячей яичницы. От Ванзарова такого завтрака не дождёшься. Травит холодными бутербродами. Никакой совести.

– Надо будет записать рецепт, привезти в Англию.

– Бесполезно, мистер Джером.

– Почему же, мистер Тухофф?

– Русский рассол имеет силу только в России. В любой другой стране, даже такой уважаемой, как ваше королевство, превращается в солёную воду.

– Какая жалость, мистер Тухофф.

– Ничего не поделать, мистер Джером.

А Монморанси под столом, дожёвывая котлету, думала: «Зачем люди тратят время на болтовню, когда можно есть? А ещё джентльмены».

– Какие наши планы, мистер Тухофф?

– Билеты в оперу пропали.

– Безвозвратно, мистер Тухофф. Большое облегчение.

– Александринский императорский театр или частные театры?

– Пощадите, мистер Тухофф.

– Музеи и выставки?

– С меня достаточно одного.

– Подаренные вам коньки…

– Потерялись без следа, – поспешил Джером.

Подавив неприличный звук, рвущийся наружу, Тухля задумался. Чем удивить англичанина в столице империи? Ну конечно, тем, что они там у себя в Туманном Альбионе воображают. Ну конечно, дичью. Безграничной. От которой кровь стынет в жилах и темнеет в глазах.

– Тогда олени, мистер Джером, – сказал Тухля уверенно.

Монморанси навострила ушки. Олени – это дичь. А дичь – это еда. Очень хорошо.

– Вы сказали олени, мистер Тухофф? – с недоверием спросил английский юморист.

– Вы не ослышались, мистер Джером. Олени. Северные олени.

– Нам придётся ехать на Северный полюс?

– Нет, мы будем кататься в столице.

– Невероятно.

– Но очевидно, мистер Джером.

– Очень хорошо, мистер Тухофф. – Джером положил салфетку аккурат рядом с тарелкой, как истинный джентльмен. Не кинул под стол, не сунул в салатник и прочие фокусы, к которым привыкли официанты: в гостинице частенько останавливались купцы из провинции. – Тогда не будем терять времени.

Тухля поманил официанта, чтобы расплатиться, но мистер Джером не позволил. Расходы брал на себя.

Оставалось вернуться в номер, одеться и…

И тут возникла помеха. Тухля заметил в холле гостиницы Жаринцову. Переводчица выглядела плохо, потрёпанно, быть может, сбежала из полицейской камеры. Она сидела в кресле и уходить не собиралась. Об оленях можно забыть.

– Что будем делать? – отъявленным заговорщиком спросил Джером.

– Выход есть, – ответил Тухля, который ощутил душевный подъём. Вот что рассол русский творит.

Позвав официанта, он попросил вывести через кухню. Далее на чёрную лестницу для прислуги, по которой можно подняться в номер и так же незаметно покинуть гостиницу. Да, поступок не красит джентльменов. Но олени лучше нравоучений Жаринцовой. Даже Монморанси не возражала, то есть не тявкала.

Джентльменов как ветром сдуло.

57

Дуновение лёгкое, как поцелуй нимфы, коснулось его шеи. Дуновение быстрое, дуновение неслышное. Ванзаров не успел сдвинуться. От него ничего не зависело. Дуновение тронуло и пропало. В дверное полотно вонзился конёк, глубоко войдя острым концом. Бросок был сильным и метким, рука опытная, метнула конёк не с испуга, метнула умело. Тренированно. Конёк ничем не хуже ножа. Разве что подпорки для ботинок немного мешают полёту. При таком расстоянии они ничего не значат. Конёк должен был войти в горло или в грудь чиновника сыска, как в дверь. Только двери всё равно, а Шереметьевскому радость: освободилось место наглого сотрудника. Ванзарова спасло чудо. Или он был нужен провидению для чего-то важного. Быть может, у провидения на Ванзарова ещё имелись планы. Быть может, ещё нужен скромный чиновник сыска с разбитым сердцем и непобедимым разумом. Для чего? Кто его знает… Может, чтобы в мире стало больше справедливости и милосердия хоть на каплю. В общем, нам о планах провидения не докладывали.

Конёк в двери ещё дрожал, отдавая энергию броска, а юный Куртиц уже схватил второй и замахнулся. Ошибку Ванзаров допустил только раз. Сделал ложное движение в сторону, а когда бросающая рука выпустила конёк и тот понёсся к цели, цель, то есть грудь чиновника сыска, сместилась в другую сторону. Теперь прицел получился хуже, что случается при быстром повторе: конёк угодил в стену. Испортил обои и свалился на паркет.

– Неплохо, Алексей Фёдорович, видна сноровка, – сказал Ванзаров, наступая так, чтобы загнать метателя коньков между столом и стеной.

Дожидаться западни Алёша не стал, бросился со всем пылом юношеской злости. Рассчитывая на природную силу, мышцы, плечи и массу тела, он хотел свалить врага одним ударом, а дальше выиграть поединок в партере. Как это называется у борцов, когда борьба переходит на ковёр. Он не знал, с кем имеет дело.

Ванзаров в цирке не выступал, в борцовских состязаниях не участвовал, но приёмы борьбы изучил на практике, то есть заваливал и побеждал всякого, кто напрашивался: убийц и прочих невоспитанных личностей. Оценив, что противник не борец, Ванзаров ушёл вниз ровно в тот момент, когда Алёша думал снести его. Вместо победного удара он наткнулся на пустоту и полетел в эту пустоту, кувыркаясь, не понимая, что случилось. В следующий миг больно ударился спиной и не смог шевельнуть даже пальцем. Невероятная сила вжала его в пол, он стал задыхаться. Удерживая побеждённого, Ванзаров применил удушающий приём, стараясь не навредить серьёзно. Так, маленько, чтобы спесь сбить.

Алёша захрипел, глаза налились кровью, дёрнулся в отчаянной попытке обрести свободу и понял, что надежды нет, мышцы ослабли, он сдался и приготовился встретить свой конец. Позорно и беспомощно, как мышь в кольцах удава.

Ванзаров вовремя заметил, что перестарался: мальчишка на последнем издыхании. Он ослабил жим локтем. Алёша жадно глотнул воздух, напоенный ароматом гостиничной пыли.

– Добивайте, – прохрипел он. – Всё равно ничего не добьётесь.

Юноша всерьёз готов умереть. Упрямая порода.

Отпустив захват, Ванзаров убрал колено, которым вдавливал солнечное сплетение, встал и отряхнул брюки. Распустил Андреев горничных, за чистотой не следят.

Алёша дышал со свистом, что простительно после того, когда грудную клетку сплющивал вес чиновника сыска. Он прилёг на бок, поджал ноги, как младенец. В некотором смысле ему было подарено второе рождение.

– Господин рыцарь «Братства льда», где ножи метать научились?

Свистящее дыхание затихло. Алёша вылупил глаза, пытаясь понять, что за человек перед ним. Мозг его работал с трудом после нехватки кислорода.

– Вы… Вы кто… Как узнали… Вы из Братства?

Ванзаров протянул руку, чтобы помочь встать:

– Я чиновник сыскной полиции. Фамилию слышали.

Предложенную помощь Алёша отверг. Кое-как привстал на колени, выставил правую ногу, опёрся и нетвёрдо поднялся. Что выглядело откровенно жалко. По мнению барышень. Если бы барышни оказались тут. Ну хоть одна.

– Как же произнесли вслух то, о чём нельзя говорить?

– Мне можно, – ответил Ванзаров, поднимая модную шапку, павшую в скоротечном бою. – А вам, Алексей Фёдорович, рекомендую забыть глупости про тайны Братства и говорить со мной откровенно. Чтобы не последовать за братом Иваном.

Скрестив руки на животе, Алёша ещё не мог стоять прямо.

– Я вам ничего не скажу, – ответил он.

На всякий случай Ванзаров поднял конёк, другой выдернул из двери. Лезвия наточены отменно.

– Тогда я вам расскажу, Алексей Фёдорович. Согласны?

Алёша упрямо молчал.

– Вы прошли посвящение в Братство, чтобы получить то, о чём мечтаете. Что это? Логика подсказывает: победы на состязаниях в забегах на скорость. Отец вам запрещает, желая видеть вас фигуристом.

Молчание юного Куртица было красноречивей согласия.

– Фёдор Павлович ничего мне не рассказывал, – продолжил Ванзаров, держа коньки. – Всего лишь логика. Это коньки для бега на скорость. С собой из Москвы захватили минимум вещей. Но коньки не забыли. Почему? Не для того чтобы метать в меня. Они вам дороги как мечта. Мечта, которую не дают осуществить. А Братство вам обещало. Только надо пройти три испытания. Первое вы прошли: заявили отцу, что уходите трудником в монастырь. Причём в Москве. Ждали второго. Но тут случилось непредвиденное: на катке вы увидели мадемуазель Гостомыслову. Отец хотел вас сосватать за генеральскую дочку, но получил отказ. Тогда брат Иван стал свататься и тоже получил отказ. Затаили обиду. И вдруг узнали, что Гостомысловы едут в Петербург. Для чего? Вы решили: на смотрины к брату Мите или Ивану. Не стерпели, отправились в столицу. Нарушив устав монастыря и без разрешения Братства. Вы теперь кругом виноваты, Алексей Фёдорович… Филёрили за домом Гостомысловых?

Держась за живот, Алёша поплёлся к столу, плюхнулся на стул и поник головой.

– Она невероятная, чудесная, мечта всей жизни… Без неё мне теперь ничего не надо, – проговорил он. – А Иван всё испортил: сам стал свататься, ещё смеялся. А меня мадам Гостомыслова после этого выгнала. Я пришёл к ним, хотел предупредить, чтобы она не дала Ивану согласия, он страшный человек. Меня не стали слушать, прогнали. Как мне жить, если не могу быть рядом с той, что составит всё счастье моей жизни?

Оказывается, Тухля не одинок в страданиях: нашёлся молодой человек, у которого была мечта всей его жизни. Мечта недостижимая.

– Мадемуазель Гостомыслова вам кого-то напомнила? – спросил Ванзаров.

– Она такая одна, невероятная, невозможно сравнить ни с кем.

А ведь любовь в самом деле слепа. Наблюдение Ванзаров оставил при себе. Вдруг самому пригодится.

– Когда вас посвятили в рыцари? – спросил он.

– В конце декабря, – ответил Алёша, забыв про скрытность. – Теперь мне точно конец. Вы сказали, что Ивана убили. Это правда?

Ванзаров кивнул.

– Когда?

– В субботу на вашем катке. Он тоже был рыцарем Братства?

Алёша пожал плечами:

– Этого нельзя знать. Мне кажется – да. Он так не хотел оставаться в Москве, ему надо быть в столице. Пришёл ко мне в монастырь, сказал, что удерёт при первой возможности. Предложил сосватать меня мадемуазель Гостомысловой. Я отказался. Он посмеялся, дескать, струсил. Дела у него в Петербурге, называется. Какие дела? Состязания по фигурному катанию да тотошник…

– У Ивана были записная книжка и портмоне?

– Всегда держал при себе. Подарок отца с вензелем «ИК». Иван ими очень гордился. Отчего он погиб?

– Тайны сыска, – ответил Ванзаров. – В бинокль следили за мадемуазель Гостомысловой в тот день. Что видели?

– Ничего особенного. Она каталась одна, чудесно каталась, изумительно. Потом к ней подъехал Иван. Как увидел его с Надеждой Ивановной, чуть не выпрыгнул из окна. Еле сдержался. Они катались недолго, пропали из поля зрения. Потом на льду началась суматоха, видел полицию. Когда Надежда Ивановна вышла из сада, всё прочее перестало меня интересовать.

– Заходили в номер к брату?

Алёша выпрямился, но потирал грудь. Поединок дался тяжело.

– Я не знал, что он живёт по соседству. Увидел его на катке.

Ванзаров подошёл к столу, сел напротив. Коньки не выпускал.

– Как узнали про «Братство льда»?

– О нём только и было слухов. Все на катке говорили. Шёпотом.

– Когда началось?

– Кажется, с осени. Все желали стать членами Общества, не знали, как туда попасть. Такие надежды питали.

– Как вам посчастливилось?

– Как-то еду в пролётке, сунул в карман руку за мелочью, а там конверт. Открыл и чуть не запел от радости. Меня приглашали пройти посвящение.

– Подпись «М» и «I» десятичная?

– Да, именно…

– Что означают буквы?

– Не имею понятия. Пробовал переводить со словарями название братства на европейские языки – ничего осмысленного. По-итальянски, по-испански и по-английски значит: «я» или «мой». Разве только по-английски это Military Intelligence. Ну при чём тут «военная разведка»? В общем, тайна тайн. А я вам раскрыл. Теперь мне конец.

Ванзаров остался глух к страданиям юноши:

– Где и как проходила церемония?

Более не скрываясь, Алёша описал декабрьскую ночь в Юсуповом саду, свечу во льду, чёрную повязку, тонкий укол в щёку сосулькой, как он сказал, и голос, который никогда не слышал ранее. Рассказ походил на карикатуру церемонии масонов. Ротмистру Леонтьеву понравится: смахивает на государственный заговор.

– Как получили задание первой ступени?

Алёша глянул с тоской и печалью:

– Вам и это известно… Так же таинственно. Нашёл в кармане приказ стать трудником в московском монастыре. Обрадовался, что так легко. И вот что вышло.

– Послания Братства надо сжигать после получения?

– Да, они должны стать пеплом. Господин Ванзаров, вы сказали, что Симка тоже убита. Я не ослышался?

– Не ослышались. Задание было на игральной карте?

– Нет, просто на писчей бумаге. Подпись та же: «М» с «I». А вы точно не из Братства?

– В этом случае ваш труп остывал бы на полу, – ответил чиновник сыска. Грубо, но честно. Что поделать: правда – барышня не из красивых. – Симка видела вас?

– Обеды другая горничная приносила. Я не видел её.

– Понравилось филёрить за Гостомысловыми?

– Это гадко. – На лице Алёши отразились искренние чувства. – Испугался, когда их полиция забрала. И как обрадовался, когда они вернулись. Господин Ванзаров, что мне теперь делать? Да, я предал Братство, но я не хочу умирать…

Трудно умирать, когда в соседнем номере живёт мечта всей жизни. Ванзаров приказал собрать вещи и отправляться домой. Из дома не выходить без его разрешения. Алёша проявил покорность, которой не дождался настоятель монастыря. В небольшой чемодан кинул чистую сорочку, пару шерстяных носков и бритвенный прибор, бинокль, резиновые бинты, какими тренируют мышцы, и пару гантелей. Надел тужурку, фуражку-московку, замотался шарфом. В таком наряде он никак не походил на сына богатого торговца спортивными принадлежностями.

– «Норвеги» вернёте? – спросил он, стоя у двери.

Ванзаров протянул коньки, летающие без крыльев. Алёша сунул их в чемодан.

– Забыли карты, Алексей Фёдорович, – сказал Ванзаров, указывая на стол.

– Это не мои, в номере были. Наверно, хозяин для гостей держит.

Ванзаров развернул почти новую колоду с мастерством опасного шулера. Все карты были на месте. За исключением одной.

– В колоде не хватает туза червей, – показал он разноцветный веер. – Потеряли?

– Не имею привычки к картам, отец запрещает, – ответил Алёша. – Наверное, дама потеряла.

– Какая дама?

– Ну такая. – Алёша изобразил рукой нечто, что мужчинам трудно описать, когда глаз не отвести. – Постучала, я открыл. Она извинилась, сказала, что в номере у неё нет колоды, а хочется разложить пасьянс. Нельзя ли одолжить? Я, конечно, одолжил. На другой день вернула.

– Когда ей понадобилась колода?

– Кажется, да, точно: утром в субботу.

– Знаете её?

– Скорее нет…

– Возможно, видели на катке?

Алёша задумался и даже поправил козырёк фуражки, будто от этого мысли приходят в порядок:

– Не знаю, особо не разглядывал. Я в дамах путаюсь. Они такие изменчивые.

Трудно оспорить. Ванзаров знал, как изменчивы могут быть дамы и особенно барышни. В этом тайна женской натуры, до которой психологика пока не докопалась. Хоть копает старательно. И докопается обязательно. Тогда дамам несдобровать.

58

Надежда Ивановна поборола испуг. Держалась за дверной косяк, стоя на пороге номера, не в силах шевельнуться. Глаза её, холодные и чистые, бегали, будто ощупывали лицо стоящего перед ней.

– Ожидали кого-то? – спросил он.

Мадемуазель опустила взгляд, глянула снова:

– У вас кровь, господин Ванзаров.

Стоило ей сказать, как он ощутил лёгкое покалывание на скуле чуть ниже мочки уха. Коснулся. На кончиках пальцев осталось мокрое и красное.

– Кто там? – раздался из глубин номера тревожный голос матери.

– Господин Ванзаров. Он ранен.

– О господи! Веди его сюда.

Как настоящий мужчина, Ванзаров стал отнекиваться, что это не рана вовсе, а царапина, не о чем беспокоиться. Подумаешь, воротник сорочки покраснел от крови. Его не слушали. Мадам Гостомыслова приказала снять пальто, сесть на диван. После чего из походной аптечки появился пузырёк. Прозрачная жидкость обожгла так, что чиновник сыска стиснул зубы, чтобы не потерять героическую улыбку. Рана была обработана по всем правилам полевой хирургии и заклеена пластырем. Вдова военного должна не только денщиками командовать, но, случись что, показать себя сестрой милосердия.

– Где умудрились порезаться? – спросила мадам, собирая медицинские штучки.

– Имел дело с коньками, – ответил Ванзаров.

Елизавета Петровна неодобрительно покачала головой: взрослый мужчина, усатый, а хуже мальчишки умудрился порезаться на коньках. Как такое возможно? Нет, всё-таки мужчины так и остаются детьми. Всё это читалось в её молчании, как в открытой книге. О чём молчала Надежда Ивановна, узнать было нельзя: она держалась позади Ванзарова.

– Благодарю, мадам Гостомыслова, вы спасли мне жизнь.

– Да-да, болтайте больше, – сказала она, передавая дочери сундучок аптечки и указывая убрать его с глаз долой. Надежда Ивановна вышла из гостиной. – Небось пришли арестовать невинных.

Рана покусывала, но Ванзаров не замечал. Он готовился сделать больно женщине, которая проявила заботу, несмотря на характер. В ответ на доброе дело – чёрная неблагодарность. Чего ещё ждать от полиции.

– Необходимо прояснить некоторые вопросы, – начал он трудное дело и добавил: – С глазу на глаз. Всё, что вы скажете, останется между нами. Обещаю.

Мадам села на другой конец дивана так, что Ванзарову пришлось развернуться к ней. Скула не одобрила резкое движение.

– Власть ваша. Выслуживайтесь перед этим негодяем Куртицем.

– Не умею выслуживаться, – ответил Ванзаров сдержанно. – Служу только закону и истине. Как ни покажется смешно. Понятие чести для меня не менее важно, чем для офицера.

Елизавета Петровна глянула, будто впервые увидела. И отвела глаза, чтобы поправить оборки на рукаве платья.

– Прошу простить, – сказала она тихо. – Не имела намерения обидеть вас, господин Ванзаров. Выручили Надежду Ивановну от позорного падения и обморока.

Мадемуазель как раз вернулась в гостиную. Ванзаров сделал движение мимики, означавшее, что разговор не предназначен для ушек барышни.

– Надежда, выйди!

Не просьба матери – приказ армейского командира. Окажись на диване поручик Бранд, подскочил бы по стойке «смирно». Надежда Ивановна, не проронив ни слова, вышла и громко хлопнула дверью.

– Вот ведь характер… Не тяните, Ванзаров.

– Вернёмся к обмороку вашей дочери, – начал он. – Рассмотрим ситуацию. Торжественное открытие, публика, оркестр, выходят очаровательные малышки. Надежде Ивановне предоставлена честь вручить детские коньки. Она каменеет, не может шевельнуть рукой, будто впадает в кататонию, уходит со сцены и падает в обморок. В чём причина? Внезапный испуг из-за внезапной просьбы Куртица? Растерянность? Скромность? Невозможно поверить. В характере вашей дочери есть твёрдость. Такая ерунда не могла испугать её до обморока. Тогда в чём причина?

Мадам отвернула голову, рассматривая гостиную.

– Мне неизвестно, – сухо ответила она.

– Другой вопрос: отчего мадемуазель Жом, начальница убежища для девочек, проявила такой интерес к вашей дочери?

– Не имею понятия, – ответила Елизавета Петровна. – Старая грымза. Выжила из ума.

– Почему мадам Дефанс с таким интересом рассматривала Надежду Ивановну?

– Знать не хочу, что на уме этой грязной девки! – Бешенство вскипало, как взрыв гранаты: мгновенно.

– Почему горничная выронила поднос, как только зашла в номер?

Елизавета Петровна сдерживалась из последних сил:

– Вот её и спросите.

– Если сложить эти факты в логическую цепочку, – продолжил Ванзаров, будто не замечая кипения дамы, – становится ясна причина вашего побега в Москву. Все эти странности переполнили чашу вашего терпения. Вы решились на самый неразумный поступок: сбежать от неприятностей. Неприятности имеют свойство разрастаться, если их избегать.

Мадам вскочила, прошлась по центру комнаты и вернулась к дивану. Не села. Возвышалась над чиновником сыска. Ему пришлось встать.

– Не учите меня жизни, господин Ванзаров.

– В мыслях не было, – ответил он, стараясь держать голову прямо, не замечая рези. – Моё единственное желание: помочь вам. Мне надо знать причину.

– Причину чего? – вскрикнула она.

– Причину вашего приезда в Петербург.

– Вам она известна: господин Куртиц пригласил, будь он неладен.

– Это не причина, – ответил Ванзаров.

Гостомыслова пыталась разбудить в себе гнев, огонь не разгорался:

– Смеете обвинить меня во лжи? Меня, вдову генерала?

– В мыслях не было. Вы скрываете, что заставило вас внезапно вернуться в ненавистный вам Петербург спустя семнадцать лет. Купец Андрианов дал за вами не слишком большое приданое. Значит, гвардейский полковник Гостомыслов испытывал к вам искренние чувства. Они прошли испытание драмой, случившейся с вами и вашим мужем на манёврах. Столько лет не возвращались в столицу. И вдруг приехали. Чтобы дочь покаталась на катке Юсупова сада? Добровольно поселились в гостинице, где номера сдают бланкеткам? Невозможно поверить.

Елизавета Петровна глянула, будто проверяя: случайность или знает? Ответил взгляд, не суливший ничего хорошего. Женщина, каким бы сильным характером ни обладала, все же женщина. Борется до предела душевных сил. У каждой свой. Мадам Гостомыслова была женщиной редкой силы. Но и ей не одолеть стальной характер с усами воронёного отлива. Силы кончились. Она покачнулась и села в подушки дивана.

– Вас шантажируют?

– С чего взяли? – пробормотала она.

– Логический вывод, – ответил Ванзаров, садясь на свой уголок дивана. – Номер был заказан для вас, на столе лежали пригласительные билеты на каток. Почему? Потому что вам приказали прибыть в Петербург. В конкретную гостиницу. Я знаю, чем вас шантажируют, Елизавета Петровна.

– Неужели, господин Ванзаров? Вы ясновидец?

– Всего лишь чиновник сыскной полиции. Шантажируют вас Надеждой Ивановной.

Страх в глазах сильной женщины вызывает жалость. У настоящего джентльмена. Ванзаров испытывал мучения, среди которых ссадина под пластырем притихла.

– Вы не можете этого знать!

– Вы женщина редкой силы воли, вдова генерала, – начал Ванзаров. – У вас свой дом, состояние, нет долгов, пол-Москвы сваталось к вашей дочери. Вы не играете в карты, ваш муж служил честно. Чем можно взять богатую вдову, у которой дочь на выданье? Только угрозой Надежде Ивановне.

Ванзаров заметил, что промахнулся. Логика била в нужном направлении, но напоследок промазала. Елизавета Петровна ожидала более страшного. Этого не случилось. Она расслабилась и удобнее устроилась на подушках.

– Вы умны, господин Ванзаров, и, кажется, честны. Прошу вас, не лезьте в то, что вас не касается.

– Не могу, – ответил он с прямотой, вызвавшей уважение.

– Почему же?

– Мне поручен розыск по убийству Ивана Куртица. Ваш приезд связан с этим.

– Вы меня обвиняете?

– В мыслях не было. Чтобы помочь вам, мне надо знать, чем вас шантажируют.

Она вздохнула с явным облегчением:

– Не просите, господин Ванзаров. Даже под пыткой ничего не скажу.

– Логика лучше пытки, – сказал Ванзаров и отметил мелькнувшую улыбку на губах дамы. Женщины несерьёзно относятся к логике. Это их губит. Иногда. – Хорошо, извольте. Не будем касаться причины шантажа. Важно другое: шантаж заставил вас приехать с дочерью. Вы получили игральную карту, на которой была написана угроза и подпись «МI»?

Мадам отрицательно покачала головой:

– Не угадали. Обычное письмо на моё имя, прислали с посыльным.

– Уничтожили?

– Как иначе. Чтобы не попалось на глаза Надежде Ивановне.

– Вам приказали прибыть в конкретный день в гостиницу Андреева?

Она молча кивнула.

– Какую сумму потребовали? – продолжил Ванзаров, ожидая, что речь пойдёт о десятках тысяч.

– Никакую, – ответила Елизавета Петровна, будто её стали веселить ошибки чиновника сыска. – Ничего. Ни копейки. Я бы не заплатила.

Ванзаров сделал вид, что логика и тут не подвела. Хотя, по чести сказать, логика несколько растерялась и чесала в затылке. Если у логик имеются затылки.

– За прошедшие дни получили новые сообщения?

– Ничего.

Мадам нравилось, что полицейский теряет уверенность, как дуб листья.

– Почему подозреваете господина Куртица в шантаже?

– А кого же ещё? – в ответ спросила она. – Всё началось с того проклятого дня, когда он увидел Наденьку на катке Зоологического сада.

– Сколько прошло с момента встречи до получения первого письма?

– Дней десять, – не задумавшись, ответила Елизавета Петровна.

– Алексей Куртиц сватался к Надежде Ивановне?

Она усмехнулась:

– Явился после брата Ивана. Запинался, краснел, цитировал Священное Писание о грешниках. Потом у дома торчал. Сумасшедший какой-то…

– Вы были знакомы с Фёдором Павловичем прежде?

– Никогда его не видела. И ещё бы сто лет не видела.

– А двадцать лет назад?

Несмотря на невинность вопроса, умная женщина поняла, о чём её спрашивают:

– Хотите сказать, что я изменяла мужу с этим надутым индюком? Нет, господин Ванзаров, могу повторить: никогда его не видела. Никогда. Общих знакомых нет. Я, знаете, давно с купчишками не общаюсь. Отец мой его не знал.

– Тогда почему решили, что вас шантажирует Куртиц? Что ему от вас надо? В чём его интерес? Обида, что не отдали дочь за одного из его сыновей?

Ответ готов был сорваться с языка. Что-то заставило Елизавету Петровну задуматься. Ванзаров не мешал мыслям женщины плести невидимую паутину.

– Но если… – начала она и снова замолчала ненадолго, – но если это не Куртиц, то тогда… тогда я решительно не понимаю.

Из кармана сюртука появилась фотография, снятая Митей и напечатанная Лебедевым. Без картонки бумага начала сворачиваться, Ванзаров расправил края.

– Вам знакома эта женщина?

Елизавета Петровна глянула, не сощурившись. Здоровье глаз в таком возрасте – несомненное достоинство. Не только для женщины.

– Это расторопная горничная Симка, убиралась у нас.

– Расспрашивала вас?

Мадам фыркнула:

– Вот ещё! О чём мне говорить с горничной? Обычная вежливость, и только.

– С Надеждой Ивановной она говорила?

– Нет, – быстро ответила Елизавета Петровна и тут же вспомнила нечто. – Нет, не думаю. Наденька и говорить с ней не станет. Нет, глупости.

– После встречи с Куртицами в поведении Надежды Ивановны что-то изменилось?

– Думаете, Наденька тайно влюбилась в кого-то из этих шалопаев? – Строгая мать улыбнулась наивности молодого мужчины. – Нет, господин Ванзаров, ничего подобного. Уж я бы первая узнала, поверьте. Вот, например, к конфектам стала равнодушна. Раньше вазочками поедала, а теперь не замечает. Повзрослела Наденька.

За дверью гостиной послышался шум. Ванзаров не рассчитывал, что разговор останется неподслушанным. Сыску это не нужно. Скорее наоборот. Фотографию Симки Ванзаров вернул сюртуку.

– Желаете узнать причину того, что с вашей дочерью случилось на открытии?

Мадам Гостомыслова насторожилась:

– Допрашивать её будете?

– Знаком с доктором, одним из лучших гипнотистов столицы. Он может погрузить в глубокий сон и узнать то, что скрывает наше верхнее сознание в тайниках нижнего сознания. Метод ненаучный, но результат может оказаться полезным. Никакой опасности для Надежды Ивановны. Выйдя из гипноза, она ничего не будет помнить.

Согласилась Елизавета Петровна внезапно легко, но взяла слово, что Ванзаров не будет интересоваться результатами гипноза. Доктор расскажет ей, и только ей. Что оставалось чиновнику сыска? Ванзаров назвал адрес на Литейном проспекте. И обещал не опоздать.

Андреев находился за конторкой. Хозяин гостиницы казался образцом честности. Вёл записи в канцелярской книге, вокруг ни одной бланкетки поблизости. Он старательно не заметил кровь на воротнике полицейского. И думать не хотел, что это значит. И без того сердце не на месте.

Вопрос об игральных картах не смутил, Андреев признался: да, выдают гостям, кто попросит. Специально по номерам не кладут. Экономят колоды. Да, Алексей Фёдорович попросил, от скуки разложить пасьянс. А вот Симка не брала. Да и вообще азартные игры не одобряет у себя в гостинице. А вот шашки – милое дело. Сам любит взять в руки шашечки.

59

Выпуск газеты передавали по рукам, указывая на подвал [51]. Репортаж Громовержца с открытия состязаний в Юсуповом саду имел большой успех. Редактор похвалил юмористический стиль, в котором светское общество катка выглядело сборищем богатых бездельников. При этом придраться не к чему: Громовержец восхвалял высоким стилем любителей бега на льду, особенно за вручение детских коньков сироткам. Он нахваливал, а читатели падали от смеха, прекрасно понимая, какую карикатуру пропечатали. Героям статьи не оставалось ничего другого, как улыбаться и делать вид, что ничего не случилось. Не в суд же подавать на газетёнку.

Похвалы Гаврила Баранов принимал с достоинством, дескать, ничего такого, пустячок, да и только. За обещанную премию выразил редактору признательность и согласился снова отправиться на каток, чтобы с не меньшим блеском осветить состязания на льду. Громовержец не боялся, что будет выгнан: псевдоним защищал лицо и шею от возможных неприятностей.

Назвавшись швейцару репортёром «Ведомостей Санкт-Петербургского градоначальства и полиции», газеты официальной и благопристойной, Гаврила проник на каток. Соревнования должны были начаться вот-вот. Судейская комиссия в составе пяти человек и во главе с господином Срезовским стояла на льду за натянутой верёвкой. Участок пруда, на котором должны были состязаться фигуристы, сверкал свежим льдом. Фигуристы держались вместе, общались дружелюбно, несмотря на соперничество.

К чести репортёра надо сказать, что Гаврила изучил правила состязаний, утверждённые в 1897 году Конгрессом конькобежцев в Стокгольме.

Соревнования делились на две части: обязательные фигуры и произвольное катание. В обязательном катании судьи должны принимать во внимание правильное выполнение рисунка, стройность и свободу движений, величину рисунка на льду и покрытие следа при троекратном повторении фигуры. Произвольное катание в течение пяти минут должно включать не менее пяти фигур и оценивается по трудности и разнообразию фигур, их связанности, стройности, свободе и уверенности исполнения. Каждая фигура оценивается баллами: 3 – за хорошее выполнение, 2 – за посредственное, 1 – за дурное. Полученный балл умножается на цифру, соответствующую трудности фигуры, все баллы складываются. Кто набрал больше баллов, тот и победил в состязании.

К обязательным фигурам относятся: голландский шаг, параграф, тройка, двукратная тройка, петля, скоба, крюк, выкрюк, восьмёрка, параграф с тройками, параграф с двукратными тройками, параграф с петлёй, параграф со скобою, восьмёрка с двумя тройками, восьмёрка с двумя двукратными тройками, восьмёрка с двумя петлями и восьмёрка с двумя скобами.

Читая правила и разглядывая чертежи фигур, состоящих из переплетения полукруглых стрелок, Гаврила понял, что разобраться в этом здравомыслящему человеку, марксисту, невозможно. Остаётся удивляться, какой чушью балуются господа от скуки. А народ в это время страдает. Он решил, что в репортаже всеми этими «крюками-выкрюками» тонко и больно уколет господ фигуристов.

Более яркий объект иронии Гаврила нашёл в одежде фигуристов. Тут было над чем потешаться: мужчины одеты в гладкое трико, как балерины, только тёмного цвета. Все в коротких курточках-венгерках, приталенных, со стоячим каракулевым воротничком и обшлагами. На головах – небольшие поярковые шапочки. Фигуристы напоминали стайку диковинных птичек, залетевших из страны, где никогда не заходит солнце счастья. Фраза эта Гавриле понравилась, он решил вставить в репортаж. Да и всё остальное, едкое и ироничное, было уже придумано. Делать ему на катке особо нечего, не описывать же фигуры. Необходимость узнать, кто победил в глупейших состязаниях и сколько баллов набрал, заставила остаться.

Когда начались выступления, ироничная улыбка не покидала уста репортёра. Ничего более глупого, чем фигурное катание мужчин с задиранием ног и балетными движениями рук, нельзя представить. Гаврила наблюдал за катанием, копя ядовитые молнии. Скоро-скоро прольются типографской краской. Уже в завтрашнем выпуске.

А зрители не знали. Зрители радовались немного ветреной, но сухой погоде с морозцем и солнцем. Радовались лёгкому изяществу, с которым фигуристы выделывали на льду сложные рисунки. Каждого выступившего публика провожала шумными аплодисментами, не обращая внимания на судейские оценки.

Когда первая часть состязаний завершилась, к зрителям, занимавшим снежный берег пруда, подошёл господин в модной шапке. Господин Срезовский прокричал в рупор, что первый приз и золотую медаль завоевал господин Панин из Петербургского кружка любителей спорта, набрав 478 баллов, второй приз у господина Гоппа из Общества любителей бега на коньках, а третий приз ушёл представителю гимнастического общества «Пальма» господину Лауману. Публика наградила победителей бурными овациями. Срезовский сообщил, что награждение состоится после второго отдела состязаний: защиты звания лучшего конькобежца России по фигурному катанию. И третьего отдела: совместное катание пар. И тут же объявил начало этих состязаний. Чтобы фигуристы не замёрзли окончательно.

Дама в меховой шапочке с пёрышком стояла позади толпы. Она была увлечена происходящим и не заметила, кто оказался у неё за спиной, вздрогнула, когда чья-то рука крепко ухватила за локоток.

– А, это вы, – сказала она, стараясь выдернуть руку, но тиски держали намертво. – Интересуетесь состязаниями?

– Интересуюсь вами, мадам Дефанс.

Оставив бесполезные попытки, мадам применила более опасное оружие: невинно улыбнулась.

– В чем же ваш интерес, господин Ванзаров?

– Хочу арестовать вас.

– Неужели? В чём же я провинилась?

– Обвиняетесь в убийстве Ивана Куртица и Серафимы Масловой.

Ванзаров ослабил хватку. Чтобы мадам со злости выдернула локоток. Что она немедленно сделала. От улыбки не осталось и следа.

– Что за глупости? – спросила она раздражённо.

– Мне сообщили, что вчера около одиннадцатого часа ночи я смогу арестовать убийцу на 23-й линии Васильевского острова. В указанное время подъехала пролётка, из которой вышла дама, закрываясь плащом, сунула в сугроб конверт и тут же уехала. Арестовывать на месте не стал. В лунном свете ваш профиль трудно не узнать. Стало быть, вы – убийца. Донос врать не будет. Сейчас отправимся в сыск, где дадите признательные показания. И дело будет закрыто.

Внезапные известия производят разный эффект на женщин. Одни пугаются и плачут, другие могут упасть в обморок. Дефанс обладала куда более сильным характером, всмотрелась в лицо Ванзарова и убедилась, что он не шутит:

– Не может быть.

Из кармана пальто Ванзаров достал туз бубен. Мадам пробежала глазами чернильные строчки. И отвернулась.

– Доброжелатель «МI» захотел помочь сыскной полиции. Был так любезен, что передал конверт вам и не пожалел ста рублей. Такая плата за арест убийцы не слишком высока. Иногда правосудие требует куда больше. Например, лет пять каторги за убийство.

Публика наградила выступление фигуриста бурными аплодисментами.

– Не может быть, – одними губами проговорила Дефанс.

– Удивлены, что человек, которому доверяли, подвёл вас под каторгу? Не такое бывает. Вам остаётся отплатить той же монетой: назвать настоящего убийцу.

Она стояла, опустив голову. Со стороны могло казаться, что муж выговаривает супруге за интерес к красавцам-фигуристам. Так могло показаться. Ванзаров спрятал туза в карман:

– Вы его знаете. Тот, кто оставляет подпись «MI» на картах и на льду.

– Я не знаю, – ответила она.

– Нет смысла хранить тайну «Братства льда». Все шаги, которые вы сделали, чтобы стать рыцарем, – обман.

Дефанс качала головой. Качала. Качала. И не могла сбросить вцепившиеся мысли:

– Нет… Не может быть… Откуда вы… Это же тайна…

– Тайна в том, кто захотел принести вас в жертву. Кто дал конверт?

Пёрышко, метавшееся вслед за шапочкой, замерло.

– Я не знаю, – сказала она, глянув прямо. – Конверт сунули под дверь. И записку с указаниями.

– Записку сожгли?

– Так было приказано.

– Снимаете номер у Андреева?

Мадам жалобно усмехнулась:

– Вы же понимаете, господин полицейский.

Ванзаров не поддался. Не до жалости к тяжёлой доле бланкетки.

– В пятницу постучали в номер четвёртый, попросили колоду карт, вытащили туза червей, отдали Симке. – Ванзаров говорил так равнодушно, будто зачитывал протокол. Что произвело впечатление.

– Вы знаете? – спросила она так, как ребёнок, пойманный на краже варенья. – Откуда?

– Симка подменяла Татьяну, но не могла войти в четвёртый номер. Там жил Алексей Куртиц, брат Ивана. Вероятно, с вами он дела не имел. Не знал в лицо. Вы могли безопасно взять у него колоду. Брать колоду у Андреева Симка не стала: это могло указать на неё.

– А… Вот оно что… Я-то подумала: как на Ивана похож. Но ведь все знали, что Алёша в Москве…

– Кто приказал взять колоду у Алексея?

– Симка попросила. Как не помочь старой подруге.

– Она рассказала о Братстве?

Дефанс чуть заметно кивнула:

– Под большим секретом. Сказала, что они принимают женщин. Только надо очень хотеть, и тогда получишь приглашение. Они ведь желания исполняют. Я так хотела… – Она не договорила. Но и так ясно, чего хочет женщина: век бланкетки недолог, подходит к концу. А денег накопить не успела. Обычная история.

– Приглашение нашли под дверью, церемония посвящения прошла тут, в саду, – сказал Ванзаров, будто повторял скучные истины.

Глаза мадам расширились, отчего показались выразительней.

– Вы и это знаете?

– Когда вас посвятили?

– В начале прошлой недели. Но откуда…

– У вас на щеке точка от укола льдинкой. Запудрили, но она видна.

Женщина невольно закрыла щёку ладонью:

– Вы всё отмечаете. А у самого ворот сорочки в крови.

– О чём говорили с Иваном перед его выходом на лёд? – в привычной манере ответил чиновник сыска.

– Он… Я… Я тогда соврала вам про деньги… Иван платил сразу, хоть мало, но платил. Встретила его случайно. Ждала клиента, а тут он. Иван сказал… Сказал, что скоро станет полным хозяином всего. Если хочу остаться, должна слушаться его беспрекословно. Платить за проигрыш клиента на тотошнике будет меньше. Довольный такой, важный, будто выиграл состязания.

– Он был членом «Братства льда»?

– Не знаю… Честное слово, не знаю, господин Ванзаров. Никто не знает, кто в Братстве. Может, и вы тоже. Проверяете меня: не выдам ли тайну, а теперь мне конец. – Она смахнула с носика невидимую каплю.

– Всё возможно, мадам Дефанс, что не противоречит логике. Вы забрали пепел из пятого номера?

Ответить мадам не успела. Что-то большое и тёмное явилось откуда ни возьмись. Даму взяли за ушко и приподняли так, что она вытянулась и завизжала.

– Ну здравствуй, Аделька, вот снова и свиделись.

Господин, что держал ухо женщины в массивной лапе, нёс на богатырских плечах распахнутую шубу, под которой блестели брильянты и сияло золото везде, где мужчина может носить драгоценности.

– Отпустите женщину, – приказал Ванзаров.

Его наградили взглядом и не нашли достойным соперником. Во всяком случае, по росту.

– Помалкивай, господин хороший, нашёлся защитничек шалавы…

Дальнейшая дискуссия потеряла смысл. Короткий прямой в солнечное сплетение, как раз над цепочкой с брелоками, был такой силы, что крупное тело дрогнуло, пошло волной, а пальцы, державшие ухо, разжались. Следующим движением Ванзаров всем корпусом ударил в область пуза, затянутого в жилетку, и перебросил господина через себя. Тот грохнулся оземь, ошалело глядя в чистое небо. После чего его перевернула сила непобедимая. Эта же сила заломила руку так, что здоровенный мужик взвыл, а колено вдавливало, заставив уткнуться лицом в снег. Всё произошло так стремительно, что со стороны могло показаться, что господин в шубе неудачно упал. Публика ничего не заметила, занятая аплодисментами выступлению фигуриста.

– Сыскная полиция Петербурга, – сказал Ванзаров, не ослабив борцовский болевой приём. – Арестованы за недостойное поведение и сопротивление полиции. Сейчас отведу в участок. Получите три дня ареста.

Мадам Дефанс держалась за покрасневшее ушко. Плюнув и не попав в голову поверженного, она побежала прочь. Не поблагодарив спасителя.

– Прощения просим, – раздался из снега сдавленный хрип. – Отпустите, господин полицейский… Прощения просим…

Ванзаров выпустил руку, которой владел безраздельно. Получив свободу, господин стал тяжело подниматься, кряхтя, постанывая и отряхивая шубу.

– Паспорт имеется?

Из мехов появилась паспортная книжица. Она подтверждала, что господин этот – саратовский мещанин Паратов Мокий Парфёныч. Регистрация в столице была отмечена как полагается: гость из провинции проживал в гостинице «Франция».

Паспорт был возвращён владельцу.

– Как посмели вести себя подобным образом с дамой?

Редко кто имел право отчитывать Мокия Парфёныча. Особенно тот, кто меньше ростом. То есть почти все. Но этот полицейский обладал такой силищей, что вызвало уважение.

– Обманула она меня на две тысячи рублей. Какая она дама! Наташкой Поповой зовут. Узнал в гостинице, в которую меня тащила, вон, напротив.

– Украла у вас деньги? – спросил Ванзаров.

Мгновенному портрету ничто не мешало закончить дело: волжский купец поднялся из мужиков, образование три класса, всего добился сам, около сорока лет, очень богат, хитёр и умён, привык к неограниченной власти, женат.

Мокий Парфёныч замялся:

– А позвольте узнать, с кем имею честь свести такое приятное знакомство?

Ванзаров назвался. Чем доставил Мокию Парфёнычу большое удовольствие. Как он заявил. Затем выложил историю о том, как в прошлом феврале приехал в столицу развеяться перед летней навигацией, познакомился с приятной дамой, которая пригласила на знаменитый каток. А на катке состязания в беге на скорость, ещё и тотошник. Захотелось испытать счастье в новом развлечении. Молодым любил побегать по волжскому льду. Будто в юность вернулся. Как ставку сделать, не зная спортсменов? Положился на чутьё: у него глаз намётанный на тёмных лошадок. Выбрал конькобежца под номером 13. Это число ему удачу приносит, поставил две тысячи, ставка один к трём. Конькобежец всех обошёл, а на последнем повороте вдруг упал, да так, что лицо разбил. Дело нечистое.

– Вам спортсмен сказал, что получил подножку?

– Паренёк помалкивал, только кровью утирался. Мне его признания ни к чему. Свои глаза имеются. И вот ещё: кто меня соблазнил катком? Эта прохвостка, Аделька Дефанс. Дальше сами понимаете. Уж простите, что не сдержался. Обойдёмся без участка? Позвольте мне…

Мокий Парфёныч полез за кошельком. Но заметил взгляд полицейского. Сообразил шустро, исправил ошибку, вместо бумажника вынул платок, утёр покрасневшее лицо. Из кармана выпала сложенная бумажка телеграммы. Подняв её, сунул в нагрудный карман пиджака.

– Позвольте прощения просить, от всего сердца, – предложил он. – Позвольте угостить вас кофе. В Петербурге варят чудесно, а я большой любитель. Окажите милость…

– Кофе не пью, – ответил Ванзаров.

– Так можно и не кофе!

– В столице надолго?

– Накоротке, вчера приехал, сегодня, завтра и послезавтра. Затем отбываю в Париж. Хочу развеяться перед летней каторгой: с мая ни сна, ни отдыха не будет, за всем глаз нужен.

– Где остановились?

– Во «Франции». Гостиница хорошая.

– Как оказались на катке?

– По личному приглашению Ивана Фёдоровича Куртица. Он тотошник держит. Только не вижу его. Буду ставить и сегодня, и завтра. Отыграться хочу, сил нет. Такая уж натура: пока своего не добьюсь – душе не уняться.

Отдав поклон, Ванзаров направился к дальней стороне пруда. Где происходило некоторое движение.

Между тем во втором отделении знаменитый фигурист Паншин подтвердил звание лучшего конькобежца России в сезоне 1898–1899 годов, чем блестяще поддержал славу русского конькобежного спорта.

Заключительным отделением состязаний было совместное катание двух конькобежцев. В нём судьи оценивали исполнение фигур так же, как в произвольном катании. Участвовало всего четыре пары мужчин. С большим отрывом в очках победила пара Паншин – Панин. Всё-таки два великих фигуриста. Как не победить.

Выступления дали Громовержцу повод проявить искусство прятать фигу в кармане. Чтобы читающая публика, которую не пустили на каток, презрительно улыбалась: дескать, ох уж эти развлечения богатых бездельников. А народ страдает.

Состязания по фигурной езде кончились. Военный оркестр сопроводил награждения тушем. Победителям вручили золотые медали и памятные жетоны. Проигравшие верили, что их победы впереди. Зрители остались довольны.

Пришёл черёд забегам на скорость. Рабочие тащили верёвку для ограждения дистанции деревянными подставками. Вынесли аспидную доску, на которой стали появляться имена спортсменов первого забега.

Азартные господа начали делать ставки.

60

– Держу пари, мистер Тухофф: это смертельный номер, – сказал англичанин, разглядывая странное сооружение, что находилось перед ним. Монморанси целиком разделяла опасения хозяина, забилась под мышку, мелко подрагивая.

– Ну что вы, мистер Джером, никакой опасности. Незабываемые впечатления. Хотя бы раз в жизни надо испытать. Потом будете рассказывать друзьям.

– Вы сами катались?

– Множество раз, – сказал Тухля, сопроводив ответ героическим жестом.

– Неужели? И до сих пор живы?

– Как видите, мистер Джером.

Бодрость мистера Тухофф не слишком убеждала. Джером не был трусом, много раз доказывал это делом, но сейчас решиться не мог. Отчаянный шаг. Для джентльмена, разумеется.

– Может быть, лучше ваша знаменитая русская тройка? – спросил он.

– Их нет в Петербурге, – отрезал Тухля.

– Неужели? Трудно поверить.

– В этом году зима долго не наступала, снега не было, а тройка запряжена в сани. Поэтому владельцы отправили тройки в Париж. В столице ни одной не осталось.

– Вы шутите, мистер Тухофф?

– Какие шутки, мистер Джером. Об этом газеты писали: в столице снег и мороз есть, а лошадиных троек нет. Так что – оленья тройка!

Тухля привёз англичанина на стрелку Васильевского острова, где гранитная набережная пологим и широким спуском упиралась в невский лёд. У кромки набережной стояли низкие сани, запряжённые тремя северными оленями с кустистыми рогами. Из всех удобств имелась шкура, брошенная на сплетённые верёвки, и узкая дощечка, на которой сидел человек в меховой одёжке с капюшоном, наглухо укутавшим голову. Из капюшона виднелось лицо, изъеденное глубокими морщинами. Погонщик держал на коленях длинный хлыст, достававший до оленьих затылков. Он дружелюбно кивал, приговаривая: «Катася, каспада, катася, пазаласта!»

– Что он говорит? – спросил Джером, ища достойный повод отказаться.

– Приглашает на приятную прогулку.

– Как мило. Какому народу принадлежит грум?

– Это самоед [52], – ответил Тухля, не переводя дословно.

– Samoed, – повторил писатель, будто пробуя слово на прочность. – Никогда не слышал. Вы точно катались, мистер Тухофф?

Тухля ответил таким выразительным взглядом, что сомнений не могло остаться: джентльмен не будет врать. Правда была только в том, что Тухля давно мечтал покататься на оленях. Жена, отсутствие денег и робость мешали совершить подвиг. Он решил, что если не теперь, то уже никогда. Другого шанса не будет.

– Quid est veritas [53], мистер Джером.

Аргумент крыть было нечем. Поискав место для пассажира, англичанин понял, что надо садиться на шкуру, под которой ничего, кроме верёвок. От оленей пахло так, что пришлось собрать силу воли, чтобы не зажать нос. Джером присел как мог дальше. Сани ответили хрустом игрушечного стульчика. Оказалось, что ноги девать некуда: ботинки надо ставить на деревянные полозья. Поза напоминала напуганного мальчика, который залез на крышу, слезть не может и сидит, поджав колени. Приняв невозмутимый вид, Тухля уселся рядышком, чтобы было не так страшно. Погонщик жестами указал перебраться на другую сторону. Тухля обошёл сани, сел и подумал, что погорячился.

– Отлично, мистер Джером. Прогулка будет приятной.

– Вы полагаете, мистер Тухофф?

– Да, я полагаю.

Самоед устроился на дощечке, издал гортанные звуки и шлёпнул хлыстом оленей.

– Мистер Джером, держи… – …успел сказать Тухля. Дальнейшее он помнил смутно.

Зато Монморанси не забыть самый страшный день собачьей жизни. Вопли погонщика. Хруст льда. Ледяной ветер, бьющий в нос и уши. Храп оленей. Что-то каменное и большое, пролетевшее мимо. Это была Петропавловская крепость. Жуткий толчок, когда вместе с хозяином её подбросило и Монморанси решила, что пришёл конец. Это сани перескочили через рельсы электрического трамвайчика, что по зимнему льду бегал через Неву. Снова бег. Поворот, когда они с хозяином чуть не опрокинулись на лёд. И снова ветер, топот копыт, вой погонщика.

И вдруг всё кончилось. Монморанси открыла глаза и поняла, что мир на месте, олени сопят, сани не двигаются. Погонщик что-то весело лопотал, а Монморанси думала об одном: «Дикая страна. Дикие нравы. Ни лапой сюда больше».

Джентльмены приходили в себя после приятной поездки. Тухля пришёл в себя не целиком, капелька осталась на льду, когда он, вцепившись в шкуру, мысленно прощался с женой, своей мечтой и Ванзаровым. Ещё он подумал, что некоторые мечты должны оставаться туманно недоступными. Так спокойней. Что подумал Джером, определённо сказать трудно: джентльмен умеет прятать мысли. Встав на негнущихся ногах, он прижал к груди Монморанси:

– Вы были правы, мистер Тухофф.

Тухля кое-как принял вертикальное положение. Беспечный ездок на оленьей упряжке не может позориться перед иностранцем, доползая до гранита набережной на карачках. Чего ему хотелось.

– Запомню это поездку навсегда. Самое незабываемое приключение моей жизни. Никто не поверит, что такое возможно.

– Я вам говорил, мистер Джером, – отвечал Тухля, собирая себя по кусочкам и уже чувствуя ледяные столбы ног.

– Отлично, мистер Тухофф. По счастливой случайности мы остались живы, значит, надо завершить важное дело.

– Какое дело, мистер Джером?

– Вчера мы успели продегустировать около дюжины сортов водки в «Медведе».

– Совершенно верно, мистер Джером.

– Меня беспокоит судьба оставшихся сортов. А вас?

В своей бурной жизни Тухля отвечал и не на такие вопросы.

– Чрезвычайно беспокоит, мистер Джером.

– Будет невежливо не познакомиться с ними.

– Поведение, недостойное джентльмена.

– Что о нас подумает бармен?

– Он подумает, что мы струсили.

– Но ведь это не так. Нельзя назвать трусами людей, катавшихся на оленях.

– Совершенно верно, нельзя.

– Тогда не будем терять время.

– Не будем, мистер Джером.

Опустившись на диванчик пролётки, которая дожидалась наверху гранитного спуска, Тухля ощутил труднообъяснимое блаженство. Да, господа, надёжность и спокойствие – вот что порой нужно для счастья. Не только истинному римлянину или джентльмену.

– Знаете, мистер Тухофф, понимаешь, как прекрасна жизнь, лишь после того, как чуть не потерял её.

– Гав! – поддержала Монморанси. Недаром говорят, что собака – это душа человека на четырёх лапах с хвостом.

Тухля был согласен глубоко и окончательно. Он приказал извозчику везти к «Медведю». Пролётка тронулась, повернула к Дворцовому мосту через Неву и тихонько покатила. После оленей езда по снежным ухабам казалась вершиной удобства и надёжности. Вот оно какое, удовольствие зимнего катания.

61

Нарезать круги в этом месте казалось странной причудой. Однако конькобежец в вязаной шапочке, вязаном свитере с цифрой 15 на спине кружил вокруг островка. Не спеша, чуть отталкиваясь ото льда, прогулочным голландским шагом. Голова его, как стрелка компаса, поворачивалась к берегам островка, он старательно рассматривал снежные откосы. Увлёкся, не замечая, что происходит рядом.

– Что потеряли, господин Картозин?

Конькобежец споткнулся. Ноги предприняли попытку удрать, но мозг не позволил. Картозин дёрнулся, будто кто-то невидимый толкнул в спину, и развернулся к господину, который пренебрёг правилами, выйдя на лёд без коньков.

– Убегать – глупый способ общения с сыскной полицией, – сказал Ванзаров. – Порыву не поддались. Отсюда вывод: вы человек разумный, вам известно, кто я и почему оказался на вашем катке. Господин Протасов наверняка предупредил.

Выставив левую ногу вперёд и опираясь правой на конёк, Картозин принял картинную позу, заведя руки за спину. Как принято у воспитанных людей и арестантов под конвоем.

– Что вам угодно?

Сложился мгновенный портрет: моложавый, не старше двадцати пяти лет, чуть ниже среднего роста, поджарый, спортивный, хорошо развита мускулатура, идеально завитые усики, прекрасное здоровье, слабовольный, поддаётся чужому влиянию, избалованный сынок богатых родителей, бездельник, не женат.

– Вопрос слышали, повторять нет нужды. Мы не в гимназии.

Самому себе Картозин казался внушительным, но глаза бегали.

– Я потерял, – сказал он и замолчал, стараясь придумать ответ. – Потерял одну вещь.

– Когда?

– Сегодня… Часа два назад… Катался и обронил.

– Два часа назад были состязания по фигурному катанию. Конькобежцев на скорость на лёд не пускали. Что потеряли?

– Перчатку.

– Они у вас на руках.

Вынув руки из-за спины, Картозин убедился: перчатки на месте.

– Потерял… Портсигар… Да, портсигар.

– Карманов в вашем костюме нет, положить портсигар некуда. Вы не курите. Судя по вашим усам, – сказал Ванзаров, чуть тронув ус воронёного отлива. – Придумайте что-нибудь ещё. Не торопитесь.

Картозин потряс головой, будто стаканом, в котором мешают игральные кубики. Голова была пуста. В присутствии этого господина не мог выдумать ничего. А ведь мастер рассказывать байки. Всем известно.

– Да что вам угодно? – дрогнувшим голосом заявил он.

– Мне угодно услышать правду.

– Какую ещё правду? Что за глупость…

Ванзаров ждал, чтоб волнение разгорелось. Его молчание раздувало страх в душе конькобежца. Слабую волю сломить несложно: не отводить тяжёлый ванзаровский взгляд. Нервный человек сам выдумает страхи. Сам испугается. И сломается. Как учит психологика.

В самом деле, не прошло полминуты тягостного молчания, как Картозин сменил гордую позу, стал переминать руки и отворачиваться.

– Не понимаю, что вам надо, – проговорил он.

– Я помогу. Ищете на островке следы церемонии принятия в «Братство льда». Полагаю, вчера вечером вас приняли в рыцари. Хотите проверить, что вам не приснилось, а случилось в самом деле. Свеча во льду, шёлковая повязка на глаза, укол льдиной в щёку. От неё осталась крохотная точка. Теперь вам предстоит пройти три ступени. Первое задание уже получили?

Губы пытались что-то произнести, но слова застряли в горле. Картозин не мог произнести ни звука. Так глубоко потрясение.

– Откуда вы… – смог он выдавить.

– За вами не следил. Вчера вечером, как нарочно, оказался далеко от Юсупова сада, – ответил Ванзаров. – У вас есть выбор, господин Картозин: с кем хотите иметь дело. Со мной. Или…

– Или? – подчиняясь чужой воле, спросил конькобежец.

– Или с тихими господами из Секретного отдела Департамента полиции. Они борются с врагами империи и мечтают познакомиться с рыцарем «Братства льда», чтобы вести с ним долгие беседы в казематах Петропавловской крепости. Что предпочитаете?

– Но если я… Мне тогда… Я же… Как…

– Желаете сказать, что за разглашение тайны Братства вам грозит смерть. От этой неприятности обещаю вас избавить.

– Согласен. – Протянув руку, Картозин не встретил рукопожатия и отдёрнул. – Готов, то есть…

Ванзаров спросил, как он попал в Братство.

История оказалась знакомой: множество слухов, никто ничего не знает, Картозин мечтал попасть, но его не приглашали. Как вдруг вчера нашёл в кармане пальто конверт, а в нём туз пик с кратким текстом: когда, во сколько и куда прибыть. Подписано «М», пересечённой «I». Карту следовало сжечь после прочтения. Что он и сделал. Пришёл ночью в сад, калитка была открыта, на островке в ледяном кубе свеча горит, голос приказал завязать глаза лентой. Голос неизвестен, не похож ни на кого из знакомых. Потом была церемония с вопросами, ответами и клятвой. Задания не получал.

– Господин Ванзаров, что теперь со мной будет?

– Какую мечту хотели исполнить при помощи Братства? – последовал вопрос вместо ответа.

– Выступать на европейских состязаниях и побеждать. На будущей зимней Олимпиаде тоже. О ней уже говорят.

Картозин был искренен, как ребёнок, которому обещана гора конфектов за хорошее поведение. Однако какие обширные, немыслимые возможности у Братства. И как приятно верить в них.

– В субботу утром вы встретились с Иваном Куртицем, – сказал Ванзаров, оставив грустные мысли при себе. – Что хотели от него?

Резкой смены разговора Картозин не ожидал.

– Я хотел? – переспросил он с сомнением. – Почему же я? Это Ваня меня попросил об услуге.

– Что именно?

– Принести банку синеродистого калия. Часам к трём.

– Вас не удивила такая просьба?

Картозин только плечами пожал:

– Что такого? Ваня занимается фотографией, у моего папеньки склады химических реактивов.

– Почему спросил у вас, а не у Протасова?

– Откуда мне знать. – Ответ прозвучал не слишком убедительно.

Зато логика быстро предложила решение. Самое простое.

– Протасов неумело распоряжался тотошником, пока Иван Фёдорович был в Москве, – начал Ванзаров, вытягивая мысленную ниточку. – Доходы упали, Иван был недоволен, Протасов обещал возместить убытки в размере тысячи рублей. У должника просить такую мелочь, как банку синеродистого калия, глупо.

Осведомлённости сыскной полиции Картозин не удивился. Испугался до печёнок.

– В этом не участвую, – поторопился он оправдаться. – То есть в делах Ивана на тотошнике.

– Конечно, участвуете. Выигрываете забег, когда гость делает крупную ставку на другого конькобежца. В прошлом году волжский судовладелец проиграл две тысячи. Его фаворит должен был выиграть, но вдруг упал. Кто подножку поставил?

– Мне об этом неизвестно. Бегаю честно, – ответил Картозин, изучая лёд под коньками.

– Банку с химикатами привезли?

Картозин чуть заметно кивнул:

– Вернулся на каток, а мне говорят: Ваня умер. Не поверил даже.

– С Иваном говорили последним перед тем, как он ушёл в комнату переодеваний?

– Нет, нет. – Картозин отмахнулся. – У павильона встретил его случайно, потом Митя ему пакет с костюмом передал, потом он с Протасовым сердито поговорил, ещё мадам Дефанс к нему подошла… Я самый первый. Господин Ванзаров, отпустите, у меня состязание.

Конькобежец был свободен. Легко разогнавшись, он поехал к павильону, где публика ожидала начала забегов. Навстречу ему промчался Иволгин. Подъехав к Ванзарову, умело затормозил и отдал поклон:

– Прошу простить, Родион Георгиевич.

– За что именно?

Распорядитель улыбнулся обходительно:

– Во-первых, что вынужден был вызвать пристава. Мне искренне жаль. Ничего не мог поделать: господин Срезовский приказал. Я человек подневольный.

– Извинения приняты, – ответил Ванзаров. – За что ещё?

– За то, что обязан просить вас покинуть лёд, начинают забеги. Уже выставляют ограждение для дистанции.

В самом деле, садовые рабочие во главе с Егорычем расставляли на расстоянии трёх метров от берега деревянные подставки на крестовинах, выкрашенные красной краской, в промежутках между которыми свисала верёвка.

– Один вопрос не слишком задержит состязания.

Иволгин перебирал коньками, как лошадь перед стартом:

– Извольте, господин Ванзаров.

– Вчера вечером здесь на островке был проведён ритуал принятия в «Братство льда». Не менее чем в четвёртый раз.

Распорядитель замер. Других эмоций не позволил. Молчал как джентльмен.

– Каток закрывается в десять, к одиннадцати вечера сад пуст, флаги опущены, калитка закрыта, – продолжил Ванзаров. – Так должно быть по правилам. В дни приёма в рыцари калитка оказывается незапертой. Кто Егорычу приказывает отпереть?

– Откуда мне знать, спросите у него.

– Нет нужды. Садовника никто не просит. Это слишком опасно, можно себя выдать. Способ куда проще: есть третий дубликат. Кто мог его сделать? Вы распорядитель, должны знать, что делается у вас на катке.

Иволгин решительно отверг подозрения и даже развёл руками:

– Летом здесь хозяйничает Общество спасения на водах, ключ может оказаться у кого угодно.

– Вы уже получили приглашение в Братство?

– Господин Ванзаров, – распорядитель перешёл на шёпот, – прошу вас… Не следует говорить об этом вслух. Это опасно.

– Намекаете, что Иван Куртиц проболтался и поплатился жизнью?

Иволгин оглянулся и так выразительно сожмурился, чтобы сомнений не осталось: Братство хранит свои тайны надёжно.

– Вы не рыцарь, – продолжил Ванзаров, совсем не испугавшись. – Но мечтаете, как и прочие.

– В моём положении это великий шанс изменить жизнь. Я бы его не упустил и вам бы не доложил, – ответил он.

– Благодарю за честность, господин Иволгин. Кстати, помните забег прошлого сезона? Саратовский гость тогда поставил тысячу на конькобежца, а тот вдруг упал, хотя должен был выиграть.

– Прекрасно помню. Только не тысячу, а две при ставке один к трём.

– Это был господин Котов?

– Это был я, – последовал ответ. – Разбил нос. Должен был выиграть, мечтал о победе. Мечта разбилась о лёд. С тех пор в забегах не участвую. Каждый должен заниматься только тем, что предначертано ему судьбой, и смириться перед великой неизвестной волей мироздания.

– Картозин подножку подставил?

Иволгин покачал головой:

– К сожалению, сам виноват. Плохо вошёл в поворот, не удержал равновесие. Этот господин, что ставку сделал, нашёл меня в раздевалке, всё допытывал, как да что. Искал виновных. А виноват лёд. И только.

– Вы кажетесь образованным человеком. Закончили университет?

– Сирота, с ранних лет вынужден сам пробивать себе дорогу. Служил приказчиком. Благодаря милости господина Куртица получил это место. Люблю книги, много читаю при любой возможности. Господин Ванзаров, нам уже машут… Прошу вас…

Сыскная полиция не станет причиной задержки состязаний. Конькобежцы на старте, нервы напряжены, только и ждут, когда помеха в виде коренастого господина очистит лёд.

По снежной дорожке Ванзаров дошёл до павильона. Треснул выстрел стартового пистолета. На веранде и по берегам болельщики болели за спортсменов, проносившихся мимо. Среди толпы Ванзаров заметил знакомый силуэт. Борис Георгиевич руками не махал, шапку с головы не срывал, наблюдал, как положено дипломату: не выражая эмоций. Даже не подпрыгнул, когда что-то твёрдое ткнулось ему под ребра, обернулся строгим лицом.

– Ты, – проговорил он, еле сдержавшись. – Что ты тут делаешь?

– Возвращаю вопрос тебе, – ответил младший непутёвый брат.

– Я, как член Общества, считаю своим долгом поддерживать личным присутствием мероприятия Общества.

– Подлизываешься, чтобы пригласили в «Братство льда»?

Борис Георгиевич смерил брата дипломатическим взглядом:

– О некоторых вещах не принято говорить вслух, Родион. Но если ты…

– Вот и помолчи, – бесцеремонно перебил младший. – Тебя пригласил в Общество и разболтал о Братстве один и тот же человек?

Старший знал, что от младшего можно отвязаться только одним способом:

– Допустим. Что с того?

– Как его зовут?

– Ты несносен, Родион.

– Что поделать, служба в сыске портит манеры. Кто он?

Уловив в голосе брата стальную нотку, Борис Георгиевич решил не испытывать судьбу: назвал имя приятного молодого человека, который не только дал ему рекомендацию, но и по секрету сообщил о Братстве. А затем познакомил с чудесным развлечением, на которое можно делать ставки: забеги на скорость. Ставки небольшие, так, для приятного волнения.

– С мадам Адель Дефанс тебя познакомил тоже Иван Фёдорович?

Такого подвоха Борис Георгиевич не ожидал. Не мог забыть, как от лёгкого движения глазок мадам Дефанс ощутил огонь, давно потухший в семейной жизни. В чём не мог сознаться даже себе.

– Надеюсь, это останется между нами, – проговорил совсем не то, что следовало.

– Надейся, – ответил Ванзаров. Меньше всего он хотел разрушить семейную жизнь брата. Зато у него появился козырь. Поучениям Бориса пришёл конец. Как и первому забегу на 500 метров. Зрители аплодировали победителю номер 8, господину Пуресеву. За ним финишировал господин Картозин, явно не в ударе. Последним пришёл номер 33. Неудачник Котов согнулся, держась за бок, и тяжело дышал.

– Ты знаком с Иваном Фёдоровичем? – спросил Борис Георгиевич, перекрикивая шум и хлопая в ладоши.

– Знаком.

– У доски он ставки принимает? Не могу разобрать. У тебя глаза лучше.

Испытывать зоркость глаз Ванзарову не было нужды.

Ставки принимал Дмитрий Фёдорович Куртиц, новый держатель тотошника. На доску он записал следующий столбец участников. Крупный господин в роскошной шубе сделал ставку. Митя выписал квиток и получил от Мокия Парфёныча сотенную купюру. Зрители ожидали забег на 1000 метров.

62

На краю большого поля, что занимало дальний конец Васильевского острова, стоял деревянный домишко не городского, а самого деревенского вида. В нём коротал одинокую старость бывший пристав Суворовского участка Васильевской части капитан Иванов. Домик он приобрёл перед выходом в отставку. Скромность жилища говорила о том, что пристав нёс службу честно, с купцов брал самую малость, чтобы не нарушать заведённый обычай. В памяти подчинённых ему жителей остался самыми добрыми воспоминаниями. Кое-кто поговаривал, что при Иванове был порядок, не то что нынче. Наверняка мерзкие личности, вечно недовольные погодой и властями.

Лебедев не навещал старика давно. Он думал, что бы такое привезти в подарок, и не нашёл ничего лучше, как захватить с собой штофик «Слезы жандарма». Гостя Николай Петрович встретил как родного. Обнял крепко, показав недюжинную силу, облобызал троекратно и даже пустил слезу. В гостиной находилась русская печь, дававшая тепло, на столе дымил самовар и пускала ароматы картошка в горшке с копчёным сигом на блюде. Гость преподнёс штофик. Хозяин разлил по рюмкам, произнёс тост за приятную встречу и принял, как говорится в полиции, на грудь.

– Ох ты ж, что же за чудо! – проговорил он, когда волна «Слезы жандарма» проникла во все уголки крепкого организма. – Откуда этакая прелесть?

– Домашняя настойка, – поскромничал Аполлон Григорьевич.

Картошка с рыбкой оказалась очень кстати. Они закусывали и вспоминали былые годы, Лебедев будто вернулся в юность. Хотя натура его не терпела сентиментальных воспоминаний. Какие воспоминания у криминалиста: трупы да трупы.

После второй, нет – третьей рюмки горшок опустел, от сига остался хвостик.

Николай Петрович откинулся на спинку массивного стула. Три рюмки «Слезы» не оставили на нём заметных следов. Редкой силы натура. Старой закалки. Теперь таких нет. Впрочем, отвлеклись.

– Ну, Аполлоша, рассказывай, с чем пожаловал, – сказал он, поглядывая на опустевший штофик.

– Сколько лет не виделись, думаю: надо проведать старинного товарища.

– Нет, врать не умеешь. – Николай Петрович сладко потянулся. – Чтобы такая звезда, как ты, опустилась в убогое жилище? Никогда не поверю. Да у тебя, пожалуй, и времени нет. Вся столица на тебе. Так что давай, выкладывай, не секретничай.

Аполлон Григорьевич признал, что глаз у старого пристава по-прежнему орлиный, пустить пыль не получится, не то что Ванзарову [54].

– Есть вопрос, Николай Петрович, который без вас не решить, – начал он осторожно.

– Ну так переходи сразу к нему.

– Семнадцать лет назад в убежище для девочек, тут недалеко, убили некого Якова Куртица. Помните?

В лице старого пристава что-то изменилось. Исчезла старческая ласковость. Откуда ни возьмись явился полицейский, внимательный, настороженный. Впрочем, Лебедев отрицал психологику и прочие глупости Ванзарова. Поэтому не обратил внимания.

– Хотел бы забыть, да не могу.

– Его забила коньками девица Люлина Екатерина.

– Была такая.

– Может, у вас осталась её фотография? Помню, приехал полицейский фотограф, снимал и место преступления, и убийцу. Бертильонаж тогда ещё не ввели, – сказал Лебедев, из скромности умолчав о собственных заслугах в создании картотеки преступников по методу Альфонса Бертильона.

Склонившись, Николай Петрович опёрся локтями о стол:

– Тебе зачем в этом копаться, Аполлоша?

Лебедев отметил, что пристав понизил голос. Хотя кому подслушивать: дом на отшибе, прислуги нет.

– Мой друг Ванзаров, чиновник сыска, занимается розыском по убийству. Там всплыло кое-что, что имеет отношение к этой Люлиной.

– Ванзаров… слышал о таком. Юный талант сыска.

– Уже не юный, – поправил Аполлон Григорьевич. – Но талант большой, это верно.

– Ну, если ты говоришь, верю. Только мой совет тебе и твоему приятелю: держитесь от этой истории как солома от огня.

– Николай Петрович…

Криминалиста оборвали решительным жестом:

– Знаю, что доводы разума бесполезны. Твой Ванзаров такой же упрямец, как и ты, если не хуже… Наслышан, что у начальства он кость в горле. – Пристав подмигнул.

Лебедев понял, что старик притворяется мирным отставником: а сам-то живо интересуется полицейской жизнью.

– Спрошу тебя, Аполлоша: помнишь, что́ это убежище на самом деле?

– Что-то вроде швейного салона на Охте? – ответил Лебедев.

– Не что-то и не вроде, а именно то самое и есть. В том салоне девочек лет десяти-двенадцати якобы обучали швейному делу, а на самом деле сам знаешь что. Помнишь, чем кончилось, когда всё открылось?

– Ничем.

– Вот именно: ничем. Как будто ничего не было. Теперь спрошу тебя: ты слышал что-то подобное про убежище мадемуазель Жом?

– Ничего.

– Вот! – Николай Петрович многозначительно поднял палец. – Ничего. А почему? А потому, что покровительство у неё столь высокое и обширное, что думать о нём не следует, не то что говорить вслух. И тогда, и теперь подавно. Теперь спрошу: помнишь, почему Катерина Люлина забила коньками того господина?

– Кажется, тогда ей было лет семнадцать. Так что она могла защищаться…

– Не о том думаешь, Аполлоша. У неё были две пятилетние дочурки. А теперь сам догадайся, чему мать не позволила случиться… Прости, у меня язык не поворачивается…

Лебедева прорвало тирадой, от которой покраснел бы тюремный исправник:

– Какой подонок… Я ничего не знал!

– Конечно, не знал. Тебе знать не полагалось. Ты трупом занимался, а расследовать мне пришлось. Да и что бы ты сделал? Снова его убил? Что тут говорить. Так вот, дело тогда не только закрыли, а по приказу полицмейстера изъяли все протоколы и снимки. Ничего не осталось. Как не было.

Аполлон Григорьевич проглотил рюмку «Слезы».

– Ничего нет, – проговорил он. – А что стало с Люлиной?

– От переживаний того, что совершила, умом тронулась, – ответил Николай Петрович. – Тогда же отвезли в дом умалишённых. Она ведь не убийца, раз дела нет. Несчастная больная. Да и только. Согласись: ловко устроили. Комар носа не подточит.

– Неизвестно, жива ли она теперь?

– Отчего же неизвестно. Очень даже известно. Навещать невинную сумасшедшую раз в годик старику в отставке кто же запретит? – Николай Петрович подмигнул.

Что тут скажешь: быть участковым приставом – это не служба. Это талант. Талант дослужиться до почётной пенсии, не свернув себе шею. И под конец обрести скромный домик на отшибе.

63

В доме № 15 по Почтамтской улице находилась телеграфная контора. Логика уверяла, что телеграмму можно отправлять из любой из сорока двух контор в столице. Ну и главного почтамта. Психологика на это возражала, что человек – существо ленивое. Всегда поступает, как проще, а идёт туда, где ближе. Да, на почтамте легко затеряться, служащие не вспомнят, кто отправлял телеграмму. Да, если не полениться и приехать в контору в дальней части города, искать придётся так долго, что желание отпадёт. Выслушав спор, Ванзаров отдал приз психологике: лень человеческая – тайная помощница сыскной полиции.

Войдя в контору, он попросил дежурного телеграфиста вызвать начальника. Вышел господин в форменном кителе с лычками Управления почт и телеграфов, господин Гельфер. Как служащий Министерства внутренних дел, он выразил недоверие просьбе показать образцы отправленных телеграмм. Ванзарову пришлось достать зелёную книжечку Департамента полиции. Имя сыскной полиции иногда творило чудеса. Начальник сверкнул стёклышками пенсне и приказал чиновнику найти оставленные бланки, которые хранились в конторе три месяца. А потом сжигались в печке.

Чиновник отошёл к шкафу, полки которого были плотно заставлены папками, вернулся с раскрытой. Перебрав стопку телеграфных бланков отправителей, он нашёл ту, что требовалась. Телеграмма на имя Алексея Куртица, отправленная в воскресный полдень, была краткой:

СРОЧНО ПРИЕЗЖАЙ ДОМОЙ. ИВАН УМЕР. КУРТИЦ

– Помните, кто отправлял? – спросил Ванзаров.

Чиновник Клюквин покосился на своего начальника: дескать, нарушить тайну телеграфных сообщений или сделать вид, что забыл, и получил кивок согласия.

– Приятная молодая барышня, – ответил он и добавил: – Одета чисто, но скромно.

– Видели её раньше?

– Она иногда шлёт деловые телеграммы от имени господина Куртица за границу и в разные города. Правда, господин Гельфер? Как зовут, не знаю, вероятно, его служащая. Она ещё в понедельник телеграмму подобного содержания отправляла. Бедняжка, такая милая.

Память чиновника на хорошеньких барышень была кстати. Вероятно, она показалась мечтой его жизни. Почему бы нет? Клюквин не был женат.

Ванзарову пришлось выдержать небольшой спор: господин Гельфер не соглашался расстаться с драгоценностью – бланком телеграммы, заполненным от руки. Только под честное слово вернуть не позже чем через три дня он сдался. Просто так от сыска ещё никто не отделывался. Ванзаров попросил найти телеграмму, отправленную в пятницу, 29 января, в Москву Ивану Куртицу и на Пресню. После неспешных поисков Клюквина листок отыскался в другой папке. Телеграмма была краткой:

МЕЖДУГОРОДНИЙ ТЕЛЕФОН ЧАС ДНЯ. МI

Текст был выведен правильными печатными буквами.

– Эту тоже милая барышня отправляла? – спросил Ванзаров.

Клюквину пришлось утруждать память, пока не осенило.

– А, нет… Какая-то женщина средних лет, по виду – из прислуги, – ответил он с брезгливостью, будто принадлежал к аристократам, а на телеграф пошёл от скуки.

– Видели её прежде?

– Нет, пожалуй, никогда… Да, точно, никогда. Кто их отличит, они все на одно лицо. Правда, господин Гельфер?

Антинародное заявление чиновника начальник не поддержал. Промолчал.

– Что-то ещё можете вспомнить?

Клюквин выразительно пожал плечами:

– Совершенно ничего. Обычное отправление. Пришла с бланком, заплатила медью, поблагодарила, ушла. Через минуту я забыл про неё. Рядовой случай. Ничего особенного. Правда, господин Гельфер?

Начальнику было не до любезностей. От него потребовали отдать и этот листок. Неслыханное разорение телеграфной конторы. Разве можно отказать, когда просят так вежливо, что хочется скорее отделаться от приятного господина со следами крови на воротнике. Выпроводив гостя, Гельфер подумал: «Как хорошо, что у полиции свой телеграф. Не приходится иметь с ними дело. Иначе хоть беги в школьные учителя».

А вот чиновник междугороднего телефона проявил куда больше любезности. Без лишних уговоров предоставил конторскую книгу, где записывалась очередь звонивших. В пятницу на час дня было записано пять фамилий. Вероятно, чтобы дать повод поскандалить, кому звонить первым. Четыре фамилии принадлежали неизвестным любителям поболтать с Москвой. Пятая вызывала интерес.

– Это «Куртиц» написано? – спросил Ванзаров, показывая чиновнику строчку.

Задачка была нелёгкой: закорючки путались. Как нарочно.

– Может, так, а может, «Журпиц» или «Пурмиц», кто его разберёт.

– Перед фамилией какая буква?

Чиновник поискал ответ в затылке. Но там было пусто:

– Может, «И» или «Д», а может, «Н». Пишут как курица лапой. Не разберёшь.

64

– Не могу понять, что вы за человек, господин Ванзаров! – заявил доктор Погорельский, выслушав, что от него требуется.

– Самый обыкновенный чиновник сыска.

Доктор так энергично потряс пальцем, что мог добыть электрический ток:

– О нет! О нет! О нет! Вы хитры, как змей, и умны, как волк. С вами опасно иметь дело. К тому же не поддаётесь гипнозу. И не верите, не убеждайте меня в обратном, решительно не верите в спиритизм и природный магнетизм! Отрицаете естественно-научную основу этих, пока ещё загадочных явлений! Это феноменально!

– Спасибо, Мессель Викентьевич, за сравнение с животным миром, – ответил Ванзаров с лёгким поклоном. – Готов поверить во всё, что откроет истину. Даже в спиритизм.

– Вот об этом и говорю! Вы – циничный бык, идущий напролом, чтобы добиться цели. При этом с моральными принципами. Как такое возможно? – Погорельский вскинул руки на манер колдуна, творящего заклинание.

– Вы доктор, вам видней.

– О, силы природы и вселенной! Нет, это феноменально! Откуда у вас кровь на воротнике?

– Порезался коньками для бега на скорость.

– Ну это просто феноменально!

Надо сказать, что Мессель Викентьевич вовсе не волновался. Он был увлекающейся натурой. Характер его оказался наполнен нервностью, вспыльчивостью и восторженностью. Что считалось милым недостатком знаменитости. Доктор Погорельский действительно был знаменит. В узком кружке столичных спиритов, которые собирались вокруг журнала «Ребус». Немного иную славу он заслужил во врачебных кругах. Классические доктора не одобряли его научных интересов, а именно: исследование животного магнетизма и эманации особой энергии «force vitae» – силы жизни, исходящей из человека невидимыми лучами, которые можно сфотографировать особым образом. Мессель Викентьевич издал несколько научных брошюр по этим интригующим темам, получив восторженные рецензии в «Ребусе» и осуждение врачей. Что не мешало ему лечить гипнозом пациентов, которым врачи не помогали. Он принимал в своём кабинете на Литейном проспекте.

К чиновнику сыска Погорельский относился с особым чувством, в котором смешались восхищение, робость и возмущение, да так, что не разобрать. Не так давно силы природы или злой рок свели его с Ванзаровым. После чего Мессель Викентьевич долго не мог прийти в себя, не по своей воле оказавшись замешанным в убийстве и прочих неприятностях [55].

Когда сегодня Ванзаров появился у него в кабинете и вежливо попросил об услуге, на Погорельского нахлынули незабытые переживания, которые требовали дать решительный отказ. Но любопытство учёного нашёптывало: «Надо помочь, Мессель, ведь, имея дело с Ванзаровым, никогда не знаешь, чем кончится». Разрываясь между такими разными чувствами, доктор ещё не дал окончательного согласия.

– Так я могу рассчитывать на вашу помощь, Мессель Викентьевич?

Погорельский обхватил себя руками, как сумасшедший, которого связали смирительной рубашкой.

– Зачем, зачем, зачем вам это надо?

– Позвольте вопрос: зачем вы лечите пациентов?

– Я доктор, мой святой долг бороться с психическим недугом.

– А мой святой долг бороться с недугом зла. Поможете?

Тирада, готовая сорваться с языка, была остановлена звонком дверного колокольчика. Погорельский побежал открывать. Вернулся он в сопровождении мадам Гостомысловой и Надежды Ивановны. Елизавета Петровна с неприязнью осматривала приёмный кабинет, будто желая найти повод устроить скандал. Комната имела благопристойный вид, как у любого доктора частной практики. Надежда Ивановна казалась сосредоточенной, Ванзарова удостоила кратким взглядом, когда он представил «выдающегося доктора и главного эксперта в России по гипнозу».

В глазах Месселя Викентьевича мелькнуло негодование вперемешку с восторгом, он тоже был падок на лесть. Дамам было предложено садиться.

Елизавета Петровна присела на край кресла, готовясь уйти при малейшем подозрении: внешность доктора вызывала опасения. С первого взгляда он часто казался сумасшедшим учёным с торчащей шевелюрой и растрёпанной бородой. Ошибочное мнение исчезало быстро.

– Гипнозом занимаетесь, мысли угадываете, фокусы показываете?

Погорельский гордо тряхнул шевелюрой:

– Мадам, гипноз не фокус, а сугубо научный метод исцеления психики реципиента гипнотистом при помощи бесконтактных методик психосоматического воздействия. А фокусы показывают шарлатаны-гипнотизёры в цирке.

Не столько смысл, сколько энергия, излучаемая доктором, убедила. Гостомыслова не поняла половину из того, что ей наговорили, но прониклась доверием. Быть может, Мессель Викентьевич незаметно загипнотизировал её. Она удобнее устроилась в кресле, согласившись остаться.

– Могу рассчитывать на вашу помощь… доктор? – Последнее слово было произнесено с некоторым усилием.

– Наука гипноза целиком и полностью к вашим услугам, мадам!

Погорельский отвесил такой яростный поклон, что коснулся рукой ковра.

– Рада слышать. Дело в том, что…

Запнувшись, Елизавета Петровна отправила взгляд, взывавший о помощи. Ванзаров всегда был готов помочь дамам. Он кратко, как будто Мессель Викентьевич этого ещё не слышал, описал случай с вручением коньков воспитанницам убежища для девочек и странное поведение Надежды Ивановны.

Нервозность играла доктором. Он пригладил непослушные волосы.

– Анамнез ясен: требуется найти глубоко забытые воспоминания. Мадемуазель, прошу пройти в комнату для сеанса. – Погорельский выбросил руку в сторону двери, за которой находилась крохотная комната без окон, оклеенная серыми обоями. Из мебели в ней имелось два венских стула. Больше ничего. Если не считать бра, светившее тусклым электрическим светом.

Получив от матери молчаливое разрешение, Надежда Ивановна вошла в комнату. Елизавета Петровна встала, чтобы следовать за ней, но была остановлена решительными взмахами доктора.

– Прошу остаться, мадам! При сеансе гипноза присутствие посторонних недопустимо!

– Я мать, а не посторонняя.

– А я – доктор, а не мужчина. Если вас беспокоит, что ваша дочь останется со мной наедине! – заявил Мессель Викентьевич излишне прямо.

– Господина Погорельского рекомендовал я, – сказал Ванзаров. – Я несу полную ответственность. Доверьтесь доктору.

Поборов сомнения, Елизавета Петровна вернулась на кресло. Доктор отошёл в дальнюю часть кабинета, где находился стеклянный медицинский шкаф, и вернулся с мензуркой, наполненной мутной жидкостью.

– Прошу вас, мадам, выпить.

– Что это? – спросила она, не желая принимать неизвестную гадость.

– Всего лишь успокоительная микстура. Вы слишком взволнованы, а у матери с дочерью очень сильная ментальная связь. Гипноз будет неудачным.

– Что не сделаешь ради дочери. На вашу ответственность, господин Ванзаров.

Приняв мензурку, Гостомыслова опрокинула ее на манер гвардейского офицера, но промокнула краешки губ пальчиком.

– Какая гадость ваша микстура, доктор. Начинайте же, – приказала она и откинулась на спинку кресла.

Погорельский учтиво поклонился, зашёл в комнату сеансов, неплотно притворив за собой дверь.

В кабинете было тихо. Тикал напольный маятник. Ванзаров хранил молчание. Молчала и мадам Гостомыслова. Вскоре веки её стали слипаться, голова запрокинулась, она захрапела. Ванзаров подкрался и помахал ладонью перед её носом. Генеральша спала глубоким сном. Снотворное подействовало.

На цыпочках Ванзаров приблизился к двери. Подслушивать, конечно, некрасиво, но иногда необходимо. Разобрать доносившиеся звуки было трудно. Надежда Ивановна бормотала что-то невнятное, всхлипывала и стонала. И вдруг всё кончилось. Ванзаров поспешил отойти на пристойное расстояние.

Вышел Погорельский без пиджака и галстука, ворот сорочки расстегнут, рукава закатаны. Выглядел уставшим, серьёзным и опустошённым. Будто истощил энергию.

– Что с ней? – тихо спросил Ванзаров.

– Спит. Набирается сил. Сеанс был непростой.

– Какой результат?

Мессель Викентьевич глянул так, будто Ванзаров сморозил глупость:

– Результат, спрашиваете? А позвольте вас спросить: насколько знаете эту семью?

– Мадам – вдова уважаемого генерала, её покойный муж служил в гвардии, после ранения переведён в Москву, занимался рекрутским набором. Почтенная богатая семья, Надежда – единственный ребёнок, одна из лучших невест Москвы.

Лицо доктора хранило мрачность.

– В таком случае вынужден сообщить: Надежда пережила в детстве тяжелейшее потрясение. Погрузившись в прошлое, став маленькой девочкой, она бормотала: «Что ты делаешь, мама?», потом рыдала, просила маму пожалеть её, не сердиться, не выгонять, потом говорила кому-то, хватаясь за руку: «Бежим, Аська, скорей, бежим», потом сказала: «Я послушная девочка, ложусь спать». А под конец бормотала: «Жаль, конёчки новые и красивые, и лезвия наточены». Тут она стала сворачиваться клубком, я вовремя заметил, что пациентка слишком глубоко погружается в транс, прервал сеанс. Сейчас она в целебном сне. Проснётся через пять минут и ничего не вспомнит. Как объясните этот результат?

Ответить Ванзарову было нечего.

– Про коньки больше ничего не говорила?

Мессель Викентьевич фыркнул от возмущения:

– Вы бессердечный человек!

– Я чиновник сыска. Сердце мне не положено. Сколько мадам проспит?

– Полчаса.

– Мадам Гостомыслова ничего не должна узнать.

Махнув с досады, доктор ушёл смыть напряжение сеанса холодной водой.

Ровно через пять минут вышла Надежда Ивановна. Она зевала, прикрывая ротик, и моргала:

– Сеанса не было?

– Закончился, – ответил Ванзаров. – Вам лучше присесть.

Она опустилась на ближайший стул:

– Что узнал гипнотизёр?

– Гипнотист, – поправили её. – Оказывается, вы очень любите коньки.

– Сколько себя помню, катаюсь зимой. И это всё?

Ванзаров старательно развёл руками:

– К сожалению, гипноз не всесилен. Хорошо помните детство?

Надежда Ивановна улыбнулась:

– Как можно не помнить. Это было самое счастливое время. В нашей семье царила любовь, мама и папенька были моими самыми большими друзьями. Только на лёд они никогда не выходили. Я одна каталась. Сколько папеньку ни уговаривала, он не соглашался встать на коньки. И маменька тоже. Так странно, однажды увидела фотографию её молодости: она на коньках в изящной позе настоящей фигуристки. А на лёд никогда не выходила, к конькам не прикасалась. Только говорила, что я впитала её таланты фигурной езды… Значит, не выяснилось, почему я опозорилась в Юсуповом саду?

– Никакого позора, – возразил Ванзаров. – Надежда Ивановна, позволите задать вопрос?

Она пожала плечиками:

– Вы же сыщик, вам положено.

Из сюртука Ванзаров вынул фотографию:

– Вам знакома эта женщина?

Чуть глянув, Надежда Ивановна кивнула:

– Это горничная в гостинице. Такая милая, добрая, ласковая. Зовут Симкой. На снимке странно выглядит. Она что, в снегу лежит?

– О чём вас расспрашивала?

– Ни о чём, – девушка отвернулась.

– Позвольте предположить, – сказал Ванзаров, держа фотографию. – Эта женщина увидела вас на катке Зоологического сада в Москве.

– Не имею привычки следить за прислугой.

– Да, прислугу надо держать от господ подальше. Она заметила вас. Проявила особый интерес, узнала, где живёте. Возможно, проследила. Где она вас повстречала?

Барышня молчала. Елизавета Петровна зашевелилась во сне. Время заканчивалось.

– Мадам Гостомыслова сказала, что вы внезапно разлюбили конфекты. Ещё недавно вазочками исчезали, а тут вдруг не притрагиваетесь. Психологика говорит, что такое могло произойти по одной причине: с конфектами у вас связалось нечто неприятное, тяжёлое, тревожное. Что это может быть? В вашей жизни не случалось ничего ужаснее сватовства женихов. Простой вывод: причина в том, что Симка встретила вас в кондитерском магазине Москвы, куда вы часто наведывались. Например, «Сиу и Ко». Или в другом?

Надежда Ивановна молчала, потупившись.

– Симка сказала вам нечто важное. Обещала раскрыть некую тайну, если приедете в Петербург. Ваша матушка и слышать не желает о поездке.

Она ответила не сразу:

– Что вы от меня хотите, господин Ванзаров?

– Вы просили о помощи.

– Вам показалось.

– Ошибка дважды не случается. Произнесли это слово губами.

– Ах, это. – Барышня помедлила. – На катке и в участке я всего лишь сказала «благодарю». Чтобы маменька потом не мучила нотациями о том, как должна вести себя девушка в моем положении.

Ванзаров мысленно сосчитал гласные в обоих словах:

– Вам не нужна моя помощь. Хорошо. В таком случае мне нужна правда, Надежда Ивановна.

– Какую правду желаете получить, Родион Георгиевич?

– Какую тайну обещала раскрыть Симка? О чём она намекала?

– Почему вдруг тайну?

– Потому что ради этого вы сделали фальшивую записку о шантаже.

Надежда Ивановна резко повернулась:

– Какая глупость!

– Логика указывает иное, – тихо ответил Ванзаров. – В записке была названа гостиница, где необходимо поселиться. Почему именно в этой? В ней Симка могла заказать для вас номер, сославшись на имя своего хозяина, господина Куртица. В ней служит горничной старинная подруга Татьяна. Как удачно: под ваш приезд Татьяна внезапно заболевает. Симка подменяет подругу. С чего такая любезность? На столе в номере ожидали приглашения на каток. Кто мог их оставить? Проще всего – горничная. То есть Симка, которая заменяла подругу. Важнее приглашений то, что в этой гостинице Симка могла с вами общаться. Весь план, который она рассказала вам в Москве, разбивался о нежелание Елизаветы Петровны ехать в Петербург. Зная её характер, вы понимали бесполезность слёз и уговоров. Тогда возникла мысль: написать записку от неизвестного шантажиста, который потребует остановиться в гостинице Андреева. Не желая того, вы попали в больное место мадам Гостомысловой. Так какую тайну обещала раскрыть Симка?

Лицо Надежды Ивановны оставалось холодным и спокойным.

– Вы ошибаетесь, господин Ванзаров.

– В чём именно?

– Я не знаю никакой записки шантажиста, о которой вы говорите. А матушка согласилась на поездку, чтобы я показала своё мастерство на льду знаменитого катка.

– Тем самым подтверждаете, что тайная встреча с Симкой в Москве у вас была?

Надежда Ивановна отвернулась.

– Ваше молчание равнозначно ответу «да», – не отставал Ванзаров. – Ещё вопрос: Иван Куртиц, когда увидел вас на катке, не удивился такой внезапной встрече, а обрадовался, будто ожидал её. Не так ли?

Она молчала.

Осталось совсем немного усилий, чтобы сломить лёд. Так не вовремя мадам Гостомыслова стала просыпаться, а в кабинет вошёл Погорельский, одетый как положено. Фотографию Ванзаров успел спрятать.

– Ну как успехи? – мадам позёвывала. – Тебе понравилось, Наденька?

– Да, маменька, хорошо выспалась. Только ничего не помню.

– Надо же… И меня что-то сморило. Чувствую свежесть и прилив сил. Так что, доктор, скажете?

Мессель Викентьевич вынужден был выкручиваться без помощи Ванзарова. Объяснения были столь путаными и туманными, а слова «феноменально» и «глубокая каталепсия» звучали так часто, что Елизавета Петровна ничего не поняла.

– Все ясно, зря потратили время. Никакого толку от гипноза, – сказала она, вставая. – Сколько с меня причитается?

От денег Погорельский решительно отказался, дескать, если не смог помочь, то и плата не полагается. Он жаждал получить моральную компенсацию с чиновника сыска за то, что великий метод гипноза подвергнут сомнению.

Ванзаров внезапно проявил любезность, вызвался проводить дам. Сбегал за пролёткой, проехался с ними до гостиницы, предложил руку, чтобы дамы сошли, и не оставил их до самого холла.

Забота не впечатлила мадам Гостомыслову.

– Сколько нам ещё сидеть в каменном мешке? – спросила она.

– Недолго, – ответил Ванзаров.

Не простившись, дамы направились к лестнице.

Господин Андреев готов был услужить сыску. Его спросили: проживает в гостинице мадам Дефанс? Запираться смысла не было, Андреев признал: Наталья Попова снимает номер на четвёртом этаже на длительный срок. Паспорт у неё выправлен как положено, в полицейском участке проживание зарегистрировано. Как с утра ушла, так не появлялась. Татьяна Опёнкина, которая тоже понадобилась Ванзарову, задержалась в доме господина Куртица, должна вернуться, чтобы заступить в ночь. В любезности Андреев зашёл так далеко, что согласился показать комнату мадам Дефанс. Полиции он первый помощник.

Поднявшись на четвёртый этаж, Ванзаров вошёл в номер. Главным достоинством была обширная кровать. Судя по множеству женских мелочей, разбросанных повсюду, и шкафу, полному платьев, из города мадам не сбежала.

Спустившись в холл, Ванзаров уселся в кресло. Андреев предложил чай, кофе, закуски и газеты. Развлечения не понадобились. У Ванзарова была логика. С ней не соскучишься. Томительное ожидание пролетит незаметно.

65

К полуночи поручик Бранд превратился в ледышку. Засада казалась делом бесполезным.

Получив приказание Ванзарова изловить призрака, он решил, что это такое испытание: сделать то, что невозможно. Как изловить, если призрак – плод воображения. Конечно, до него доходили слухи о странном субъекте, пролетающем ночами по Большой Садовой улице. Однако поручик считал их бабьими выдумками или выдумками репортёров, чтобы подогревать интерес читателей. Приказы Бранд привык не обсуждать, а выполнять. Потому выбрал место, мимо которого призрак обязательно пролетит, а именно – угол Большой Садовой и Екатерингофского проспекта.

На посту дежурил городовой Васькин. Услышав поручение, городовой решил, что начальство опять чудит. Однако начальство было трезво как стёклышко и настроено изловить призрака.

– Как же его изловишь, коли оно бесплотно, то есть тела не имеет? – осторожно спросил городовой.

– Не умничай, пожалуйста, – одёрнул Бранд. – Не призрак это, человек в чёрной одежде. Человека всегда поймать можно.

– Как же человек, а летает?

– Он не летает. Так кажется в темноте.

Отвечал поручик не слишком уверенно. Возражать Васькин не стал: призрак так призрак, какая разница, чем дежурство коротать.

– Как думаешь ловчее его поймать?

Городовой задумался основательно:

– Верёвку, может, через улицу натянуть?

– Соображай, прежде чем говорить. Какая верёвка? Где такой длины достать? А если растянем, так первая лошадь зацепится и снесёт.

– Верно, ваш бродь… А если его сетью?

– Ты как себе сеть на улице представляешь?

Васькин согласился: сеть на улице не раскинуть. Садовая – это вам не Нева.

– Может, собакой охотничьей взять?

– Может, сразу капканы поставить? – в огорчении ответил Бранд.

– Это можно. Поблизости кум мой живёт, охотник, у него капканы и на волка, и на лису, и на зайца. И на медведя тоже. Прикажете, так я мигом обернусь.

– Хватит чушь нести. Васькин, слушай приказ: я на той стороне улицы смотрю влево, ты на этой – следишь за движением справа. Засада с двух сторон. Как появится призрак… тьфу ты, бегущий по снегу, сразу даёт сигнал…

– Кто даёт?

– Кто первый его увидит: ты или я.

– Какой сигнал, ваш бродь?

Такой простой заковырки Бранд не ожидал, но нашёлся:

– Кричим «Жги!»

– Так точно: жгём.

– Ты ещё «пожар» закричи! – рассердился поручик на ленивую голову городового. – Повторяю: жги! Громко. Понял? Повтори.

– Так точно, кричу «жги!».

– Или я крикну. Слушай внимательно. Как услышал, сразу бежишь на середину улицы, там схватим. Не уйдёт. Не дремать на посту. Расходимся.

Бранд отправился к решётке Юсупова сада. Это было час назад.

Теперь он не чувствовал ни рук, ни ног, ни ушей. Поручику хотелось дотерпеть до часа ночи и бежать греться. По всем сведениям, призрака позже не замечали.

Позади темнел сад. Бранд спиной ощущал чёрное безмолвие деревьев. Показалось, что ветки корявыми лапами болотной ведьмы пробираются, уже близко, уже рядом. Обернёшься – схватят, утащат в логово, сгинешь без следа. Детские страхи темноты поручик гнал прочь, они утихали и снова копошились под сердцем. Он нарочно оглядывался: сад как сад, ничего особенного. Ночью любые деревья кажутся логовом ведьмы. Тьфу ты, опять в голову чушь лезет. Бранд сердился, но одиночество ночной улицы, в которой виднелся чёрный силуэт городового, нашёптывало колючие страхи.

Ветер шуршал ветвями. Бранду почудилось, будто из глубин чёрного сада прилетел крик, даже не крик, а вздох, похожий на слово. Слово было странным, неправильным, наверняка послышалось, наверняка ночь мутит обманами. Кому в пустом саду кричать «Убийца!». Глупости, конечно.

На всякий случай Бранд заглянул в темноту и даже приставил ладонь козырьком. Ничего не видно, ни движений, ни бликов света. Шум подозрительный не повторился. Без сомнений, почудилось.

Поручик повернулся к улице и заметил, как нечто тёмное стремительно приближается. Это случилось так неожиданно, что Бранд замешкался. А когда пришёл в себя, закричал «жги!». Опередив городового, выбежал к рельсам конки, но тёмное пятно промчалось мимо него.

– Васькин, огонь! – закричал Бранд тоненьким голоском.

Городовой замешкался, не понимая, что от него требуют.

Рванув из кобуры револьвер, Бранд два раза нажал спусковой крючок, целясь наугад. Треснули выстрелы. Пули ушли в темноту.

– Попали, ваш бродь?

От обиды Бранд кусал губы: замёрзнуть, упустить да ещё и промазать. Тройная оплошность. Как доложить Ванзарову о позорном проступке?

– Нет, не попал, – ответил он, пряча револьвер.

– Немудрено. Как попадёшь, коли оно призрак.

– Не болтай глупости, Васькин. Никакой это не призрак.

– Привидение?

– Не призрак, не привидение, не дух. Это человек в чёрном плаще с капюшоном.

В этом Бранд теперь был окончательно уверен, после того как осмотрел снег и разглядел продолговатые следы.

– Надо же… Как же он летает?

На этот счёт у поручика мелькнула мысль. Делиться с городовым не счёл нужным. Доложит Ванзарову, и будь что будет.

Фигура 5

3 февраля 1899 года, среда

Скоба

Рисунок скобы настолько прост, что, глядя на него, трудно понять, почему эта фигура считается сложной. В скобе, чтобы дать возможность коньку повернуться против закривления первой дуги, приходится принимать весьма неудобное и некрасивое предварительное положение путём поворота корпуса против закривления дуги, а для удержания всего тела после поворота в прежней поверхности движения является необходимым во время поворота конька сильно поворачивать корпус в обратную сторону до возможного предела, поэтому во время второй дуги он уже не может более вращаться по закривлению, как того требуют правила движения по кривой, но остаётся более или менее неподвижным, что сильно затрудняет как правильное окончание фигуры, так и исполнение после неё других фигур.

Панин Н. А. Руководство к изучению катания на коньках. СПб., 1898

66

Ванзаров пришёл домой под утро, около шести, когда петербургский обыватель досматривает последний сон, лавки закрыты, на улицах пусто, а прислуга, зевая и потягиваясь, принимается за растопку самовара и кухонной плиты.

Ночь прошла без сна.

Татьяна Опёнкина и мадам Дефанс не появились. Разбуженный Андреев, потирая глаза, не смог сказать ничего внятного, куда делась его горничная и как посмела прогулять ночное дежурство. Отсутствие мадам он объяснил, что «дело-то, само собой разумеется, не впервой», намекая на особенности её трудов. Андрееву было приказано: при появлении одной или обеих женщин препроводить в чулан без окон, там запереть, невзирая на крики, слёзы и угрозы. Затем срочно послать за чиновником сыска. Найти, где бы он ни находился.

Причина таких строгостей хозяину гостиницы была решительно неясна. Он подумал, что Ванзаров не выспался и теперь срывает дурное настроение. А причина имелась основательная. Опёнкина и Дефанс должны были подтвердить выводы, на которые Ванзаров набрёл, прогуливаясь по мыслительным дебрям. Андрееву казалось, что господин полицейский задремал в кресле. Так ошибались многие, не зная привычки Ванзарова погрузиться в странное оцепенение, похожее на сон с открытыми глазами или гипноз. В отрешении его мозг работал с утроенной силой, вырабатывая идеи, которые развивала логика. Он уходил в собственное сознание, которое разворачивало перед мыслительным взором картины произошедшего, показывая скрытые пружины, крючки и связочки, незаметные в обычных размышлениях. Уходя в мыслительные дебри, Ванзаров находил такие решения, которые невозможно найти, почёсывая затылок или поглядывая в потолок. Чем занимался чиновник сыска, составляя бумаги.

В эту ночь, прогуливаясь в мыслительных дебрях, он заметил тропинку, совсем неприметную, маленькую, узкую, странную. Пройдясь по ней, Ванзаров обнаружил, что незаметная тропинка ведёт ко многим ответам. Все странности находят такое простое и понятное объяснение, что заметить почти невозможно. Становится понятным, почему Иван Куртиц погиб, хотя в его смерти нет смысла или выгоды ни для кого. Как и где он получил смертельную дозу яда, зачем у него появились сигары и банка ванильного сахара, кто вызвал его на телефонный разговор в Москве. Почему Симка была убита накануне его смерти. Почему Фёдору Павловичу поступали угрозы неизвестно откуда, а он увёз Ивана в Москву. Причина появления в столице мадам Гостомысловой с дочерью находила простейшее объяснение. И падение подноса из рук Татьяны Опёнкиной. Даже невидимое «Братство льда» занимало своё место. Всё, что случилось за последние дни, обретало ясный практический смысл. Оставались мелочи, как ключ Симки и третий ключ от сада.

Происходит совсем не то, что кажется господину Куртицу, поручику Бранду и даже Лебедеву. Не говоря уже о господине Шереметьевском. Все эти милые господа не имели привычки гулять по мыслительным дебрям, а потому были слепы. Не видели того, что происходит у них перед носом. Выводы были настолько просты, что им не хватало только фактов. Ванзаров знал, что спросить у Опёнкиной и подтвердить у Дефанс. Только спрашивать было не у кого.

Поднявшись по лестнице и открыв замок, Ванзаров вошёл в своё жилище.

Квартира пропахла, как трактир перед закрытием. Источник запахов возлежал на любимом ванзаровском диване, не раздевшись, свесив голову, и храпел, как человек, потрудившийся на славу. Его следовало спихнуть с дивана, чтобы утром он проснулся на ковре. Ванзаров справился с соблазном, снял сюртук и удавку галстука-регата, расстегнул верхние пуговицы сорочки. И тут могучий организм потребовал отдаться сну. Немедленно. Иначе он за себя не ручается. Ванзарову хватило сил выпить кружку ледяной воды, после чего он упал на застланную кровать и провалился в глухую, бескрайнюю пустоту без сновидений.

А Тухлю всю ночь мучили кошмары. Ему снилось невесть что, в частности, за ним гналась Монморанси размером со слона, клацая пастью и крича человеческим голосом: «Я те покажу, кто тут крыса!» Приподнявшись с дивана, Тухля услышал странный шум, будто паровоз пыхтел. Сквозь мутность глаз различил друга, который издавал мощный посвист. Тухля не посмел его будить.

На часах было восемь. Он не мог вспомнить, как оказался дома и чем закончился прошлый вечер. Последствия могли быть неописуемы. Думать об этом не захотелось, чтобы не погрузиться в кипящий котёл стыда. Тухля вытащил из шкафа последнюю чистую сорочку Ванзарова, нацепил его галстук и на цыпочках вышел, тихо притворив дверь. Давать пояснение с утра пораньше было выше его сил.

Бодрой трусцой добежав до гостиницы «Франция», Тухля обрёл свежесть головы, но память не вернулась. Он постучал в номер, назвав себя, мистер Джером разрешил войти. Выглядел англичанин печально, как любой европеец, который попробовал десяток сортов русской водки. Глядя на хозяина, Монморанси тихонько скулила, но помочь не могла. Облизать лицо хозяин не позволил.

– Мистер Тухофф, – сказал писатель, задумчиво потирая лоб. – Вы помните, что было вчера?

– Не вполне уверен, мистер Джером, – ответил Тухля.

– Мне кажется, Монморанси бегала по стойке бара между бутылок, мы заставили её показать навык обходить препятствия.

– Нечто такое происходило, мистер Джером.

Монморанси наградила Тухлю взглядом собачьей ненависти. Не могла она сказать человечьим языком, кто придумал так издеваться над собакой.

– А ещё, мистер Тухофф, кажется, мы устроили охоту на крыс в ресторане. Монморанси искала крыс… Нет, позвольте, кажется, она изображала крысу, а мы на неё охотились. О нет… Монморанси, милая моя, прости…

Собачье сердце отходчивей человечьего. Монморанси прыгнула на руки и принялась яростно облизывать лицо хозяина. Джером терпел.

– Недурно провели вечер, мистер Тухофф.

– Недурно, – сказал Тухля, сгорая без дыма и пламени.

– Я не помню, как оказался в гостинице.

– Не вы один, мистер Джером.

– Хорошо, что этого не видела мадемуазель Жаринцова.

– Нам крупно повезло.

– Изумительно. – Писатель с некоторым усилием оттащил Монморанси от лица. – В Англии мы бы проснулись в полицейском участке. А в России нас заботливо отправили домой. Какая удивительная страна. Кажется, полисмен помогал мне залезть в пролётку.

– В России принято заботиться о гостях, – ответил Тухля.

– О да… Но сейчас нам нужно великое русское средство: razzol.

– Полностью согласен, мистер Джером. Официанты уже наготове.

Обмениваясь ошмётками воспоминаний, джентльмены спустились в ресторан и подкрепили здоровье. Придя в себя, то есть снова став джентльменом, Джером заявил, что обязан отплатить мистеру Куртицу за его гостеприимство, оставив на память свою фотографию на катке. Тухля вспомнил, что поблизости находится фотографический салон. После чего они немедленно отправились по адресу Большая Морская улица, 24.

Хозяин салона, господин Будевиц, увидев посетителя с собачкой и упитанным спутником, не поверил собственным глазам: сам великий юморист, о котором писали газеты, посетил его салон. Наговорив комплиментов, Будевиц согласился немедленно отправиться в Юсупов сад, где сделает наилучший снимок. Оказалось, что он вроде личного фотографа семейства Куртица: снимал его после венчания, потом с детишками. Был удостоен чести получить гостевой билет на каток. И господин Срезовский с ним здоровается. Он отказался от денег, только просил сделать совместное фото с писателем. В чём ему не было отказано. Страсть сниматься со знаменитостью, а потом вешать фото на стену – это, конечно, чудачество, господа. Но чудачество извинительное. Ну да ладно…

Пролётка с двумя джентльменами, фотографом, штативом, фотоаппаратом и собачкой подъехала к знакомой решётке. И тут на другой стороне улицы Тухля заметил барышню, выходящую из гостиницы. Он попросил обождать буквально минутку и бросился через Большую Садовую.

– Мадемуазель Куртиц! – крикнул он, запыхавшись от радости.

Барышня обернулась, смерив взглядом. Даже на морозе излишне холодным.

– А, это вы, господин Ванзаров.

– Как я рад вас видеть, Настасья Фёдоровна! – Тухля светился от счастья.

– Я тороплюсь. У вас есть что сообщить?

Тухля понял, что сообщать нечего. Кроме того, что просил сказать Ванзаров на этот случай. Как назло, правильная фраза вылетела из головы. Разве такие пустяки остановят истинного римлянина, особенно влюблённого?

– Да, есть. Ванзаров… То есть брат мой, – поправился Тухля, – уверен, что возьмёт убийцу вашего брата буквально не сегодня, так завтра. Он уже выяснил, кто этот человек. На шее убийцы затянута петля, но злодей об этом не догадывается.

Последнюю фразу Тухля вычитал в каком-то криминальном романчике, который подобрал на улице. Фраза казалась уместной.

Настасья Фёдоровна чуть сощурилась, будто плохо видела.

– Думайте, что говорите, господин Ванзаров. Чтобы не оказаться полным дураком, – сказала она, повернулась и пошла прочь.

А Тухля остался стоять с раскрытым ртом. В сердце его с треском и грохотом рушилась мечта всей жизни. Миг – и от неё не осталось дымящихся руин. Только пустота и сожаления.

– Что-то случилось, мистер Тухофф? – спросил Джером, заметив резкую перемену в приятеле.

– Всё прекрасно, мистер Джером. Давайте сниматься.

Флаги над воротами подняты. Каток только открылся. Важным гостям швейцар отдал честь.

Установив треногу на берегу, фотограф Будевиц оглядел окрестности и нашёл, что солнце подарило живописное утро. Надо спуститься на лёд и встать на фоне дворца, чтобы вышел идеальный снимок. Скользя ботинками, мистер Джером занял место, указанное Будевицем. Монморанси притихла на его руке.

Фотограф глянул на перевёрнутую картинку и скинул черную кулиску, под которую засунул голову.

– Эй, там! Сударыня! Женщина! – закричал он, размахивая рукой. – Уйдите оттуда! Да уйдите же! Не понимает, что ты будешь делать. Такой красивый кадр не хочется менять.

– Кого прогнать? – спросил Тухля.

– Вон там, на островке уселась.

На льду без коньков Тухля был в себе уверен. Скользить по жизни ему пришлось не раз. Стараясь не упасть, он добрался до островка. Под деревом, вытянув ноги, сидела женщина. Тухля изготовил строгий тон, чтобы приказать покинуть красивый кадр. Он прокашлялся и уже готов был потребовать, но заметил, что лицо её как-то странно выглядит: застывшее, неподвижное, с изморозью на щеках. И глаза неподвижные.

Обратно Тухля вернулся так быстро, что смог бы обогнать конькобежца.

– Господин Будевиц, уходим немедленно! – прошипел он и повторил то же самое на английском Джерому.

– А в чём дело? – спросили фотограф и писатель на двух языках.

– Там труп, – на двух языках ответил Тухля. По очереди, конечно.

– Не может быть! – обрадовался Джером. – Снова в том же месте? Удивительный каток. Расскажу Конан Дойлу – не поверит. А может, придумает новое дело Холмса, что-то вроде «Каток смерти». Или «Тайна скользящих по льду». Какая невероятная страна!

– Мистер Джером, у меня нет желания снова общаться с полицией. А у вас?

– Не сегодня, мистер Тухофф.

– Тогда бежим отсюда…

Тухля подхватил штатив с фотоаппаратом и показал пример, как надо уносить ноги.

67

Он подскочил, не понимая, который час. За окном светло, солнечно, на часах десять. Провалился и проспал. Бессонная ночь, проведённая в мыслительных дебрях, отняла много сил. Слабое оправдание. На диване пусто, значит, дражайший друг тихонько сбежал исполнять трудные обязанности переводчика. Судя по кислому запаху, который не выветрился.

Ванзаров скинул сорочку с окровавленным воротом, поднял полное ведро ледяной воды, которую избегал Тухля, и вылил на себя. Жёсткое полотенце после холода разогрело кожу докрасна. Посыльного от Андреева не было. Значит, горничная и мадам Дефанс не появились. Их исчезновение не входило в планы чиновника сыска.

Подойдя к платяному шкафу, Ванзаров не нашёл чистой сорочки. Отправив Тухле мысленную молнию, он подошёл к окну и распахнул форточку. В духоту комнаты ворвался свежий ветер. Сад и каток были пустынными. Флаг с крылатым коньком поднят. На льду красовался вензель: в букву «М» вплетена тонкая буква «I».

Ванзаров бросился к шкафу, вспомнил, что там пустые полки, влез в первую попавшуюся сорочку, затянул галстук-регат, натянул сюртук с пальто, не забыл модную шапку и выбежал на улицу. Городовой на перекрёстке, заметив его, отдал честь.

Шли прохожие, проезжали сани, бежали пролётки. Улица дышала спокойствием. Чудесный солнечный денёк. Разве может случиться что-то дурное в такой день? Живи и радуйся.

Ванзаров перешёл на другую сторону. Швейцар распахнул перед ним калитку, как положено встречать почётного гостя.

По льду пруда бежало трое мужчин. Впереди нёсся упитанный господин со штативом. По снежному откосу берега Тухля вбежал зайцем.

– Ты… – задыхаясь, выдавил он. – Как… Уже… Нет… Мы тут ни при чём… Слово чести… Ad libitum [56]… Попали… Вляпались… Влипли…

Все это он выпалил скороговоркой на одном дыхании, после чего стал жадно хватать ртом морозный воздух. Подошли неизвестный господин и английский писатель с собачкой. Ванзаров узнал его.

– Снова нашёл труп?

– Пухля, я тут нет… Ни при чём… Вот поверь… Она там, у дерева сидит. – Тухля махнул рукой в сторону островка. – Позволь, мы убежим…

За всё хорошее Тухлю следовало отправить в участок. Там пристав Коялович, любитель английского юмора, отпустит и допрос не снимет.

Ванзаров посторонился.

Тухля метнулся в пролётку, спутники последовали за ним. Мистер Джером удостоил взглядом крупного мужчину, похожего на русского мишку. Он отметил странный, глубокий, пронизывающий взгляд. Заинтересовало, захотелось познакомиться с ним, расспросить, быть может сделать героем новой книги. Но господин Тухофф требовал уезжать, а джентльмен не может заставить ждать другого джентльмена. Джером отдал короткий поклон и прошёл мимо. Тем и закончилась встреча гения юмора с гением сыска. Следы затерялись в истории.

Лошадка рванула с места так, будто за ней гналась стая волков.

Спустившись на лёд, Ванзаров пошёл к островку. Издали он увидел, кто сидит под деревом. Не дойдя трёх шагов, остановился.

На холодном лице застыли пустые глаза. Причина смерти была очевидна, зрима и конкретна. Лебедева можно не беспокоить. В одиночку заниматься телом нельзя. Странно, что не видно ни садовых рабочих, заливающих лёд, ни Иволгина. Будто каток обезлюдел. Утешительный момент: Тухля стал знатоком трупов. Не зря в переводчики записался.

Выбравшись на берег, Ванзаров пошёл по тропинке к воротам. Швейцар встретил поклоном.

– Распорядитель прибыл?

– Как прибыл, так и побёг куда-то, – швейцар махнул вдаль улицы.

– Где садовые рабочие?

– Не видать что-то. Не пойму, может, у Егорыча греются. Каток пустой нынче. Только вот господин англичанин с фотографом и переводчиком прибыли, да кататься не изволили.

– Из Общества никого нет?

– Отчего же нет. Как не быть. Вот господин Срезовский спозаранку явился, а теперь в павильоне пребывает. Можете пройти.

Штатным полицейским свистком Ванзаров просвистел сигнал тревоги.

68

В голове поручика жужжала мысль. Всю ночь не давала покоя. Бранд думал: если призрак оказался не призраком, а человеком, может, и ему не послышалось, может, в саду кто-то кричал «убийца!», а не ветер шалил ветками? Тогда выходит, в ночи кого-то убивали, а он топтался около решётки. Или всё-таки почудилось? Он выполнял приказ, не имел права отвлекаться на всякие звуки. Да и улица была пуста, если бы убийца вышел из сада, то не остался бы незамеченным.

Чем больше уговаривал себя Бранд, тем меньше верил уговорам. Он попытался применить логику Ванзарова, как её понял. Логика шаловливо подмигнула и сказала: «Как мог заметить убийцу, выходящего из сада, если ты в другую сторону смотрел и в призрака палил? У тебя за спиной рота могла уйти незамеченной».

Занявшись рассуждениями, Бранд окончательно растерялся. Значит, мог поймать настоящего убийцу прямо на месте преступления. Мог заслужить уважение Ванзарова и похвалу пристава. А теперь что же… Тут поручика осенила свежая мысль. Наверняка логика постаралась. Логика – она такая вредная: стоит впустить в голову – покоя не будет. Мысль была проста: раз кто-то кричал «убийца!», его же и убили. Тело лежит на льду или в снегу. Вот что получается.

Досада впилась хуже гвоздя в подмётке сапога. Поручик не мог терпеть и дожидаться, когда найдут тело и вызовут полицию. Зайдя в кабинет пристава, просил разрешения сходить в Юсупов, чтобы осмотреть место убийства Серафимы Масловой для составления протокола. Усердие помощника Коялович не одобрил, увидел в этом пагубное влияние Ванзарова, для порядка сделал внушение, чтобы не очень зарывался, но отказывать не стал. Пусть мальчишка на морозе проветрится.

Бранд почти дошёл до сада, когда услышал сигнал тревоги. Сердце ёкнуло: «Вот оно! Случилось», он заторопился. В воротах сада увидел Ванзарова. Что было совсем худо: сыск оказался проворнее.

– Из участка свисток услышали? – спросил Ванзаров, протягивая руку. – Ваши городовые не торопятся.

Поручик отметил, что городовые с ближайших постов куда-то делись, на сигнал никто пока не прибежал. Как назло, всё одно к одному.

– Подумал: надо ещё разок осмотреть место убийства горничной, – сказал он, мучась от вранья.

– Что же хотели найти в утрамбованном снегу? – Ванзаров ещё раз просвистел сигнал тревоги.

– Ну, возможно, следы, улики остались не замечены. – Бранд увязал всё глубже.

В отдалении Большой Садовой показалась чёрная шинель. Городовой спешил, придерживая шашку.

– Сергей Николаевич, не пристало вам юлить, говорите прямо.

Собравшись с духом, Бранд признался, как вчера вечером караулил призрака и слышал крик. Подумал, что почудилось.

– Призрака не поймали?

– Так точно, стрелял в него, но не попал. Это не призрак, Родион Георгиевич, а человек в большом чёрном плаще. Он не летает, а скользит…

– Об этом после, сейчас дело более срочное, – сказал Ванзаров, заходя в калитку, которую придерживал швейцар. Бранд последовал за ним. Он успел приказать городовым, которые подоспели, никого не пускать в сад.

Ванзаров спустился на лёд и пошёл, осматривая какой-то широкий росчерк.

– Обратите внимание, как мастерски написан вензель, – сказал он, чуть задержавшись.

Бранд присмотрелся и заметил довольно большие буквы, вырезанные на льду будто одним движением. Так сможет только мастер фигурной езды.

– Кажется, «М» пересекает «I». Похоже на подпись с обгорелой карты из номера Куртица и с карты Серафимы.

– Верно подмечено, Сергей Николаевич. Такой же вензель появился на этом месте после убийства Ивана Куртица в воскресенье, на следующее утро.

– Это что же, убийца росчерк оставляет? – Бранд сам удивился, что такая мысль сумела прийти в его голову. – Как подпись? Сделал работу и подписался, чтобы все знали?

– У этого росчерка на льду смысл особый, – ответил Ванзаров. – Пока не спрашивайте. Логически мыслите верно.

От такой похвалы Бранд приободрился, будто крылья выросли, заторопился за Ванзаровым. Подошвы со стальными шишечками полицейских сапог грубые, но лёд держат лучше коньков. Он заметил сидящее тело. Бранд понял, что уже не испытывает робости перед мертвецом. Неужели Ванзаров положительно влияет?

Они подошли к островку.

– Вот кто кричал «убийца!».

Расстроился Бранд так искренно, будто в этом была его вина:

– Простите, Родион Георгиевич, оплошал.

– Вам не в чем себя винить, поручик. Всё случилось внезапно.

– Почему так думаете?

– Взгляните, что вы видите?

Бранд нахмурился, будто сведённые брови помогают мысленному процессу.

– У дерева сидит женщина, на вид лет тридцать пять или больше, – старательно начал он. – Одета просто, но чисто, по виду прислуга. Одежда не помята, не порвана, руки вытянуты вдоль тела, ноги лежат прямо. Как будто легла отдохнуть. Причина смерти, кажется, очевидна: задушили верёвкой. Накинули на шею и закрутили через ствол дерева. Верёвку веткой, как винт, закручивали, ветка в верёвке осталась. Ботинки на ней без коньков, как в тот раз. Снегом не забросали. Сидит с ночи, на лице изморозь. Вроде всё.

– Благодарю, Сергей Николаевич, делаете значительные успехи. А что здесь произошло, можете описать?

Поручик очень хотел снова блеснуть, но блеск куда-то делся.

– Ну как, – сказал он. – Вот её заманили в сад и убили. Надо бы личность установить. Тогда что-то прояснится.

– Не узнаёте её?

– Никак нет, – Бранд специально присмотрелся к мёртвому лицу. Что-то мелькнуло знакомое.

– Это горничная, которая выронила поднос в номере Гостомысловых, – сказал Ванзаров.

– Точно! – вырвалось из души поручика.

– Она была в белой короне, фартуке, волосы собраны. Сейчас в платке. Платок меняет женское лицо.

– Упустил, простите, Родион Георгиевич.

– Важно другое. – Ванзаров разглядывал сидящую у дерева. – Татьяна Опёнкина встретила кого-то, предъявила обвинения в смерти подруги Серафимы Масловой. Ей предложили пройти в сад, показать на островке что-то, что снимет подозрения. Она поверила, пошла. Вы слышали её крик отсюда, когда она поняла, что обманута. Около островка её оглушили чем-то тяжёлым. Она упала без сознания, её подтащили к дереву. О чём говорит продолговатый след на снегу. Задушили тем, что нашлось под рукой: верёвкой и веткой. Затем тщательно разровняли следы ног. Убийство не было заранее подготовлено, всё случилось внезапно. Убийце пришлось импровизировать. Он не был готов, сильно испугался, сделал глупость.

– Не спрятал тело?

– Убил Опёнкину вместо того, чтобы уговорить молчать. Аргументы закончились, её обвинения были слишком трудными. Из этой ошибки была извлечена польза.

– Это какая же?

– Вензель на льду. Не спрашивайте об этом.

– Слушаюсь. – Бранд чуть не отдал честь. – Прикажете начать осмотр тела, раз личность установлена?

Ванзаров ничего не приказал. Он ждал, когда подъедет Срезовский. Председатель, как всегда, в распахнутом пальто мчался к ним. Затормозил с изяществом фигуриста.

– Господа, опять с утра пораньше вы у нас, – сказал он громко, бодро и весело. – Вы притягиваете неприятности, господин Ванзаров… Здравствуйте, Бранд.

Поручик козырнул.

– Кто нашёл тело до того, как его обнаружил мистер Джером с фотографом и переводчиком? – спросил Ванзаров, экономя вежливость на этом господине.

Срезовский ухмыльнулся:

– Почему решили, что его нашли раньше?

– Потому что Иволгин был отправлен с утра пораньше, а вы остались в павильоне. Вы послали распорядителя в участок. Почему? Потому что он нашёл вот это. – Ванзаров указал на сидевшую «снегурочку».

– Ну не совсем так. – Председатель прокашлялся. – Не в этом дело. А дело в том, что тут всё очевидно.

– Неужели очевидно, господин Срезовский?

– Именно так, господин Ванзаров. Это самоубийство. Несчастная покончила с собой, оставив записку. Печально, что не нашла иного места.

– А где предсмертная записка?

– Вот, извольте. – Срезовский протянул листок бумаги в осьмушку, сложенный пополам.

Ванзаров развернул. Сильно корявыми буквами было написано:

«Жизнь моя пропащая совсем. Не хочу больше жить на этом свете. Простите, люди, меня грешную. Я убила подругу и Ивана Фёдоровича Куртица. В том моя вина. Каюсь, простите все. Ухожу из жизни добровольно. Навеки ваша Таня».

– Убедились, господин Ванзаров? Самоубийство. Прошу убрать труп, у нас состязания скоро.

Бранд помалкивал из последних сил. Ванзаров сложил записку и спрятал за спину:

– Где нашли послание?

– Вот здесь, в сугробе торчало. – Для убедительности Срезовский указал на снег.

– Иволгин принёс?

– Испугался, меня позвал, я мертвецов не боюсь. – Председателя даже передёрнуло. От смелости, наверное.

– Итак, в присутствии помощника пристава Бранда вы подтверждаете, что изъяли записку, лежавшую около тела?

– Конечно, подтверждаю, – последовал торопливый ответ. – Забирайте несчастную, лёд готовить надо.

Ванзаров казался спокоен:

– Господин Срезовский, в прошлый раз я обещал вас арестовать. Теперь для этого есть все основания. Вы сфальсифицировали предсмертную записку. Чернила свежие, размазываются, бумага сухая. Чего не могло быть, если бы ночь лежала в снегу. Фальшивкой выгораживаете убийцу. Значит, вы – соучастник. Поручик, арестовать его, в участок и в камеру. Каток закрыть.

Выполнить такой приказ Бранд не решился. Только сурово поправил шашку.

– Господа… Господа… – повторял Срезовский, растеряв весёлость. – Да что вы, господа… Да как могли подумать… Да разве я… Господин Ванзаров, это же недоразумение… Простите, признаюсь… Хотел как лучше, чтобы вам было проще и с катка было снято это проклятие… Простите, каюсь, совершил глупость из лучших побуждений… Упаси Бог, чтоб кого-то выгораживал… Устал от этой канители… Состязания, а тут труп за трупом… Ужасно… Простите… Ну как глупейшая шутка…

Что было делать? Ванзаров имел основание арестовать Срезовского и посадить в камеру участка. За него немедленно вступятся не пристав, а такие силы, с которыми не совладать. К обеду или раньше Срезовский будет на свободе. Смысла в аресте никакого.

– Я готов закрыть глаза на ваше преступление, – начал Ванзаров так, что даже Бранд малость струсил. – Если сообщите, кто вам назвал имена погибших женщин, которых вы якобы не знали.

Срезовский окончательно сник. В роскошном пальто, с золотой заколкой в галстуке и с перстнем, казался провинившимся мальчишкой.

– Да, да, конечно, – проговорил он, опустив глаза. – Таню знаю ещё… Ещё с убежища мадемуазель Жом… У нас на глазах выросла, стала прислугой… А Симку… Она же столько лет в доме Фёдора Павловича, как не знать… Примите мои извинения, господин Ванзаров… За тот случай… И за эту оплошность.

Бранд обменялся с Ванзаровым понимающим взглядом. Быть может, что-то слышал про выпускниц убежища.

– Записка останется у меня, – сказал Ванзаров, вместо того чтобы принять извинения.

По тропинке бежал Иволгин. Распорядитель запыхался, сбежал по снежному откосу и прикоснулся к шапке в знак приветствия полиции:

– Господин Срезовский, пристав сказал, что поручик Бранд ушёл в сад, вот пусть и занимается телом… Здравствуйте, господин Бранд. Ваши городовые пускать не хотели. Еле прорвался…

Ванзаров согласно кивнул:

– Приказы пристава не обсуждаются.

Хотел Бранд что-то возразить, но покорно приложил ладонь к фуражке.

– Слушаюсь, – сказал он обречённо.

– Господин Иволгин, вы нашли тело?

От такой чести распорядитель отказался: вошёл на каток как обычно, тут прибежали садовые рабочие, рассказали. Он подъехал к острову, убедился, что женщина мёртвая. К счастью, появился господин Срезовский, приказал бежать в участок.

– Погибшую знаете?

– Это горничная из гостиницы Андреева, Татьяна Опёнкина, – ответил Иволгин.

– Как она оказалась на катке?

– Откуда мне знать?

– Калитка была на замке?

– Когда я пришёл, уже открыта. Только флаги успел поднять, и тут началось.

– Господа, можно просить вас о любезности: немного поторопиться с телом, – напомнил о себе провинившийся председатель.

– Приступайте, господин Бранд, – сказал Ванзаров. И, отведя поручика в сторонку, дал чёткие инструкции: что сделать, как сделать, с кем сделать.

У Срезовского он спросил: где сейчас застать господина Куртица?

69

В магазине спортивных принадлежностей на Гороховой было пусто. Приказчики скучали. Американский станок для заточки коньков молчал. Хозяин находился в конторе. Ванзаров вошёл в тесную комнатку. Митя перекидывал костяшки счёт и вписывал в бухгалтерскую книгу, Фёдор Павлович перебирал счета. На вошедшего оба повернули головы. Ванзаров поздоровался.

– А, наконец-то. С чем пришли? – Куртиц отложил линованные бумажки.

– Ваша горничная Татьяна во сколько вчера ушла из дома?

Куртиц досадливо хмыкнул:

– Какая чушь вас интересует… Митя, ты знаешь?

– Нет, отец. После состязаний тут занимался до ночи.

Фёдор Павлович развёл руками:

– А я не следил вовсе. Уж простите…

– Утром за ней посылали в гостиницу?

– Настасья ходила. Андреев сказал ей, что Танька с ночи не появлялась. Запила, подлая девка, или с любовником закрутила. Они на это падкие.

– Татьяна Опёнкина сегодня ночью задушена в Юсуповом саду, – сказал Ванзаров. Было так тесно, что ему приходилось стоять смирно, чтобы ненароком не свернуть конторский шкаф. – И вы не получали угрозы об этом.

Куртиц помолчал.

– Да что же такое, – наконец проговорил он, глядя в чистый пол. – Что за проклятие. Сначала Иван, потом Симка, теперь Танюшка…

– Сначала ком снега с крыши, затем наезд пролётки и шутихи, полетевшие в вас, – напомнил Ванзаров.

От него отмахнулись, как от надоедливой мухи:

– Пустое… Случайность.

– Ещё внезапный отъезд Алексея Фёдоровича в Москву. Кстати, он не вернулся?

– Пусть сидит в своём монастыре, если ему так хочется…

– Вы говорили, что телеграмм о смерти Ивана Фёдоровича не отправляли.

– Я из ума не выжил…

– Две телеграммы Алексею Фёдоровичу Настасья Фёдоровна по своему усмотрению отправила?

Мите потребовалось срочно заняться гроссбухом, низко голову склонив. Фёдор Павлович был сдержан, как закипающий чайник:

– Вот как… Ладно, спросим с неё. Какие ещё сюрпризы?

– Дмитрий Фёдорович, – обратился Ванзаров и дождался, пока Митя поднял глаза. – На междугородней телефонной станции с кем в Москве разговор заказали? Кому пригласительную телеграмму отправили?

Митя молчал.

– Это ещё что такое? – В тихом голосе Фёдора Павловича звенела угроза. – Я тебя спрашиваю?

– Вызвал на разговор Алёшу, – ответил Митя. Он казался спокоен. – Хотел убедить его вернуться, объяснить, как он нужен здесь. Увидел господина Ванзарова… Испугался и убежал. Простите, отец. Я хотел как лучше. Думал, вам будет приятно…

Фёдор Павлович шмякнул кулаком по столу.

– Дурак, – сказал он, будто сожалея. – Чего ещё ждать, не скрывай, Ванзаров.

– Задам два вопроса, которые покажутся странными, господин Куртиц. Отнеситесь к ним серьёзно.

– Ну давай, чего уж там…

– Вы привезли из Москвы банку ванильного сахара «Сиу и Ко»?

– Ну привёз… Симку отправил, она купила на Кузнецком Мосту. А второй какой же будет? Даже любопытно…

– 30 января, в субботу, вы планировали кататься в Юсуповом саду?

Он хмыкнул:

– Планировал – не то слово. У меня заведено по субботам днём кататься среди молодёжи. Полезно для моих магазинов, когда покупатели видят хозяина на коньках. В ту субботу должен был кататься. Да всё пошло прахом… К чему это тебе?

Ванзаров ответил не сразу:

– 29 января, в пятницу, Симка отправила телеграмму Ивану Фёдоровичу, чтобы он прибыл на станцию междугороднего телефона. С кем у него был разговор, мне неизвестно. Однако Симка отправила телеграмму с подписью «М» с «I» десятичной. Точно такая подпись была на всех угрозах вам. Не так ли?

– Дальше, – проговорил Фёдор Павлович.

В маленькой комнате напряжение ощущалось физически.

– В телефонном разговоре Ивану Фёдоровичу было сообщено нечто столь важное, что заставило его немедленно выехать в Петербург.

– Что это?

Ванзаров должен был уклониться от прямого ответа.

– В данный момент можно уверенно утверждать: Ивану Фёдоровичу сообщили, что мадемуазель Гостомыслова будет на катке. Ради неё он надел новый костюм для состязаний, – сказал он, глянув на Митю. Умный юноша сосредоточенно изучал конторскую книгу.

– Что такое важное Ваньке сказали, что он примчался?

Ванзаров позволил испытать терпение Фёдора Павловича, которое и без того висело на паутинке:

– Господин Куртиц, после возвращения из Москвы снег на вас не падал, пролётка не наезжала и шутихи больше не взрывались.

– И что с того?

Ответить Ванзаров не мог:

– Отвезли Ивана в Москву, поселили в доме на Пресне и приказали не возвращаться. Странно: он держал тотошник, без него доходы упали. Ему угрожали?

– Угрожали мне, – ответил Куртиц. – И сыну… А кто из моих сыновей, кроме Ваньки, заслуживает внимания? Решил уберечь…

Митя помалкивал. Будто сжался.

– Что бы грозило Ивану Фёдоровичу, если бы узнали о его возвращении?

Фёдор Павлович хмыкнул так, что нервный человек схватился бы за сердце:

– Получил бы, что заслужил.

– Лишили наличных денег, не подпустили к тотошнику?

– Самое малое. В наказание отправил бы в Нижний открывать наш магазин, на год, не меньше… Ты по делу что узнал?

– Иван был отравлен синеродистым калием, – сказал Ванзаров, как проводил внезапный приём на борцовском ковре. – Симка взяла из вашей домашней фотолаборатории банку реактива. Половины порошка нет. Банка осталась в её сундуке.

Новость задела Фёдора Павловича.

– Дальше, – сквозь зубы рыкнул он.

– Утром в субботу Иван зашёл в номер. Не отдохнул с дороги, не позавтракал. Сразу отправился куда-то, куда точно – пока неизвестно. Вернулся, нашёл послание на игральной карте, которую сжёг. Почти сжёг. После чего пошёл на каток. Там его встретил Дмитрий Фёдорович и передал новый костюм для катания.

Куртиц медленно повернул голову к сыну. Молчание было страшнее слов.

– Да, отец. – Митя склонился. – Я знал, что Иван приехал, он прислал мне записку сюда. Попросил забрать его костюм у портного и встретиться на катке. Я пытался его образумить, Иван слышать ничего не хотел, заявил, что намерен кататься, всё будет хорошо.

– Вы остались на катке до самого конца, видели, что случилось, – сказал Ванзаров. – Всё, что рассказывали прежде, – ложь.

Митя нервно стёр со лба что-то невидимое.

– Да, я испугался, – проговорил он. – Испугался, что не поверите мне и решите, что я… Что я имею касательство. Отец разозлится, что не сказал о записке Ивана… В мыслях не было, что так кончится…

Фёдор Павлович играл кулаком, сжимая и распуская пальцы.

– Ну, сын, – тихо сказал он. – От тебя не ожидал. Спасибо, господин Ванзаров, открыли глаза.

– Я не убивал Ивана! – закричал Митя, вскочил, тут же упал на конторскую книгу, закрывшись руками.

– Прекрати бабьи сопли, не позорь фамилию…

Подавив всхлипывание, Митя вытер нос рукавом. По щеке бежала мокрая полоска.

– Да, отец.

Юношу было жаль, обстоятельства не оставляли выбора.

– Господин Куртиц, ставите на сторублёвках экслибрис: буква «W» из точек?

– Ну ты и проныра, Ванзаров. – Злость Фёдора Павловича поутихла. – Только не я, Иван развлекался. Играл в купеческую игру: когда денежка воротится.

– Почему «W»? – спросил Ванзаров.

– Сразу видно: не фигурист ты. Эта буква в международной записи исполняемых фигур на льду означает «крюк», от немецкого «Wende» – фигуру, которую Ванька с блеском исполнял.

– Буду знать. «М» и «I» что означают в международной записи фигуристов?

– Ничего, – последовал ответ. – Используют несколько букв, как сокращения: R, L, v, r, a, e, D, S, X, ещё SR, GD, GW [57]. Ну и W. Я уже думал об этом. Нет таких букв в формулах фигур.

– Дмитрий Фёдорович, – обратился Ванзаров.

Юноша повернул к нему заплаканное лицо.

– Вы прошли церемонию вступления в «Братство льда»?

– Это ещё что? – начал Фёдор Павлович, но его остановили резким жестом.

– Жду от вас ответа.

– Нет, – проговорил Митя.

– Иван Фёдорович?

– Не знаю… Кажется, да…

– Алексей Фёдорович?

– Не знаю…

– Настасья Фёдоровна?

– Не знаю… Даю слово: не знаю!

– Да о чём тут болтаете! – не выдержал Куртиц.

– Разве не слышали об этом братстве? – спросил Ванзаров.

Фёдор Павлович промолчал. Чем подтвердил: слышал. Но не думал, что кто-то из детей – рыцари Братства.

– Разговор с вами, Дмитрий Фёдорович, не окончен, – продолжил Ванзаров. – Вы соврали, что в ваших магазинах никто не покупал «Снегурочки» с ботинками. Почему? Потому что сами купили эти коньки для Симки.

– Нет! – ответил Митя и повторил: – Нет… Нет… Я не покупал…

– Купил Иван Фёдорович?

Он казался окончательно раздавленным, кивнул.

– Перед поездкой в Москву?

Снова знак согласия.

– Кому их передал?

– Я не знаю… Иван сказал, что это подарок Симке на её день рождения. Как раз на днях… Должен быть… Если бы не…

– Бумажник с записной книжкой Иван Фёдорович оставил вам на сохранение.

Митя вытер мокроту на щеке:

– Ничего такого. Обменялись парой слов, отдал ему костюм, на этом всё. У Вани было великолепное настроение, сиял. Я подумать не мог, что так кончится… Ну разве отец сильно рассердится… Иван никому и никогда книжку и портмоне не отдал бы.

– Мне надо в этом убедиться, – сказал Ванзаров.

– Пожалуйста, можете обыскать мою комнату и рабочий стол.

– Ничего тут не найдёте, – вдруг сказал Фёдор Павлович, наблюдавший за сыном. – Есть место, где он может спрятать так, чтобы не нашли: на катке. Проверь там, Ванзаров… Скажешь Иволгину: я приказал. Если ты соврал, Митя…

Что тогда будет, лучше не знать.

Встав из-за стола, Митя одёрнул сюртук:

– Готов поехать с вами, господин Ванзаров. Прямо сейчас…

– Тогда не будем терять время, – ответил чиновник сыска. – Господин Куртиц, почему собираетесь перестать финансировать убежище «Исток милосердия»?

Фёдор Павлович издал вздох, напоминающий рык:

– Это тебе старая дура Жом насплетничала? Как можно детей на улицу выбросить! Её хочу заменить. Совсем от жадности свихнулась…

Напоследок Ванзаров попросил образцы бумаг, которые заполняла Настасья Фёдоровна. Куртиц предоставил ему папку с письмами: выбирай любое.

70

– Какой необычный человек этот Ванзаров, – сказал мистер Джером, запахиваясь простынёй.

– Жуткий человек, – ответил Тухля, поглядывая в одно из множества зеркал. В простыне он напоминал себе римского сенатора эпохи республики.

– Неужели? А с виду кажется разумным человеком.

– Многим так кажется, мистер Джером. Ванзаров служит в самой страшной полиции Российской империи: сыскной полиции. Это беспощадные люди. Сатрапы. Кормят своих друзей одними бутербродами. Супа не дождёшься.

Джером не совсем понял, как связаны бутерброды и кровавые слуги царизма. Уточнять не стал, мало ли необъяснимого в русской жизни для иностранца.

– Я думал, сыскная полиция – что-то вроде нашего Скотланд-Ярда.

– О нет. Инспектор Лестрейд, насколько я могу судить, невинная овечка перед Ванзаровым.

Англичанин не стал смущать, напомнив, что инспектор – плод воображения. Как положено джентльмену, когда другой джентльмен сморозил глупость. Особенно в бане. В русской бане.

Как он здесь оказался?

Отъехав от Юсупова сада не слишком далеко, фотограф Будевиц нашёл красивый вид у памятника Петру Великому на фоне набережной, где сделал три снимка: Джером и замёрзшая Нева; Джером с замёрзшей Монморанси и замёрзшей Невой; Джером, Монморанси, Тухля и Нева, все замёрзшие. Фотографии он обещал доставить лично в номер, долго кланялся и благодарил за выпавшее счастье.

Джером с Тухлей остались вдвоём. Не считая собаки. Обмен мнениями между джентльменами навёл на мысль, что в такую погоду неплохо погреться. Мысль разыскать мадемуазель Жаринцову как-то не пришла джентльменам в голову. Они были уверены, что с ней всё в порядке, она не в тюрьме, не на каторге, не на галерах, а просто лечит голос дома. Не надо ей мешать.

Куда деваться в такой ранний час? И тут одного из джентльменов осенила гениальная мысль. К сожалению, это был Тухля. Он предложил побывать там, где обязан побывать всякий гость, посетивший Россию. Иначе не сможет себя считать настоящим гостем России. То есть без посещения бани. Мистер Джером немного сомневался: ему не слишком понравилось в термах. Баня и термы – это ведь одно и то же? Тухля уверил, что даже близко нельзя сравнивать. Незабываемое впечатление. Англичанин вежливо напомнил, что после прошлого незабываемого впечатления они чудом остались живы. Тухля клятвенно заверил, что в бане тепло, приятно, аромат, пар, нега и никаких оленей. Монморанси посылала хозяину предупреждающие взгляды. Но кто будет слушать мысли собаки?

Мистер Джером согласился.

Они поехали в Центральные бани в Казачьем переулке. Лучшие, самые красивые бани столицы преобразились под управлением господина Геймана из заурядного заведения Егора во дворец водных удовольствий с бассейнами, душевыми, горячими ваннами, отдельными номерами, скульптурами, пальмами и швейцаром. Московским Сандунам до них далеко.

Джерому понравились дворцовые интерьеры и ковры. Немного смутило, что надо раздеться донага. Заметив, что посетители бани выглядят пришедшими из рая, он скинул одежду и закрутился в простыню. Тухля уже был в ней.

Известный парильщик Василий пригласил господ следовать за ним. Когда дверь мыльной закрылась за любимым и доверчивым хозяином, сердце Монморанси чуть не выпрыгнуло. Сидя в гнёздышке из простыни, она чуяла, что с хозяином беда, тихо поскуливала. Собакам в парилку вход запрещён. Время шло. Джерома не было.

Наконец, когда Монморанси уже готова была рвануть на спасение хозяина, его вынесли на руках банщики. Джером был жив, цветом напоминал помидор. От него валил пар. Следом вынесли проклятого толстяка, из-за которого все беды. Монморанси бросилась облизывать лицо хозяина, но отпрянула, таким оно было горячим. Она зарычала на Тухлю и стала ждать, когда хозяин придёт в себя.

– Слабенькие господа попались, – сказал парильщик, укладывая писателя на диванчике.

– О-о-о, – подал голос мистер Джером.

– Совсем слабые. От пара чуть коньки не отбросили, – согласился его помощник, закатывая красного толстяка на другой диванчик. И оставляя выпаренных в покое.

Услышав слово «коньки», Тухля ответил тихим междометием.

– Баня… Русская баня – это… Это изумительно. – Мистер Джером с трудом сел. – Жар, темнота, веники, тебя бьют, прощаешься с жизнью, выходишь, и на душе удивительно легко. В России я прошёл огонь, воду, ну а медные трубы мне знакомы.

– Я же говорил, – сказал Тухля, с трудом принимая вертикальное положение. – Теперь нужен квас.

– Kvazz? – повторил англичанин. – Что это?

– Хлебный напиток.

– О нет, мистер Тухофф. Знаете, о чем я сейчас думаю?

– Не представляю, мистер Джером.

– О десятках сортах водки, до которых мы не добрались.

– Отличная идея. Водка после бани – и мир открывается во всем великолепии. Вы становитесь русским, мистер Джером.

– Да, но что я скажу завтра в интервью репортёрам петербургских газет?

– А что надо сказать?

– Они спросят, какие музеи, театры я посетил. И что я скажу? Катался на оленях, парился в бане, пробовал сорок сортов водки?

– Правда всегда в цене, мистер Джером.

– Нет, это невозможно, мистер Тухофф. А если это перепечатают английские газеты? Вы представляете, какой будет скандал?

– Гав! – поддержала Монморанси.

Тухля задумался: действительно, что скажет европейская пресса? И тут его как обычно осенило.

– Есть идея, мистер Джером.

– Не скрывайте её, мистер Тухофф.

– Я вам перескажу спектакли, выставки, оперу, а вы расскажете так, будто сами видели. Я знаю репортёров: они верят на слово, проверять не будут.

Взвесив предложение на весах, где на другой чаше уселась совесть, Джером нашёл, что совесть ничего не весит:

– Отлично, мистер Тухофф. Вы мой спаситель.

На этот счёт у Монморанси было особое мнение. Но кто бы её спрашивал.

– Тогда в «Медведь»! – воскликнул Тухля, вскинув руку в римском стиле и роняя простыню.

Услышав жуткое слово, Монморанси зажмурилась и тихонько завыла. О женщины, что они понимают в бане, водке и джентльменах. Практически ничего.

71

– Это невозможно, господа. Строжайше запрещено правилами.

Распорядитель готов был стоять до конца. Помощник пристава ему не указ и даже чиновник сыска. Требуют немыслимую бестактность, да ещё настаивают. Сперва заставили сделать то, на что рука не поднималась. Так мало им, никаких границ не знают.

Возмущение Иволгина имело основание. Пятнадцать минут назад в павильон вошёл малоприятный господин из сыска, а с ним Митя Куртиц, будто под арестом. Тут же явился поручик Бранд, который хоть что-то полезное сделал: отправил тело прочь с катка. Сославшись на приказание Фёдора Павловича, господин Ванзаров потребовал показать место хранения коньков лучших конькобежцев Общества. Митя тоже хорош: подталкивал и соглашался с невоспитанным субъектом.

Иволгин оставил бумаги, вышел из конторки и открыл дверь, ближнюю в левом коридоре. За ней оказалась не раздевалка, а комната, одну стену которой занимали три ряда нумерованных секций, всего тридцать отделений. Дверцы нумерованы, закрыты на большие навесные замки. Митя попросил открыть его секцию: свой ключ оставил дома. Отойдя к конторке, распорядитель вернулся со связкой ключей на стальном кольце, открыл ящик номер 10, находившийся в конце верхнего ряда. Господин Ванзаров бесцеремонно залез внутрь и вынул пару отменных «Jackson Haynes» с чёрной маркой торгового дома «Куртиц и сыновья». Ему было мало, засунул руку по локоть и обшарил ящик натуральным обыском. Вернул коньки на место, сказал Мите: «Благодарю за честность» и разрешил вернуть замок на место. При этом спросил:

– Зачем такие замки?

Иволгин дал пояснения: сад, конечно, охраняется Егорычем, но всякое может случиться. Заберутся ночью воры, откроют ящики и украдут дорогие коньки. Трагедия для конькобежцев. Тут Ванзаров заметил, что ворам не придётся ломать замки, раз связка ключей хранится в выдвижном ящичке конторского стола. Иволгин замечание оставил без внимания: ну что за полицейские выдумки. Какой вор полезет в конторский стол. Там ничего, кроме бумаг, нет. Выдумывают страхи на пустом месте. На этом безобразие должно было кончиться, но господин Ванзаров потребовал открыть ящик Ивана Куртица. Такой дерзости распорядитель заявил решительный протест. Ну вы уже слышали.

– Господин Иволгин, ваши правила отменяются, – ответил Ванзаров.

– На каком основании? – не сдавался смелый молодой человек полицейскому произволу.

– На основании приказа господина Куртица. Верно, Дмитрий Фёдорович? – Митя кивнул, потупившись и старательно не глядя на Иволгина. – И на основании согласия господина Срезовского.

– Какого ещё согласия? – пытался возразить Иволгин, но его оборвали.

– Согласия помогать сыску. В противном случае господин Срезовский отправляется в камеру участка за подделку записки о самоубийстве.

Иволгин оглянулся на председателя, который держался в отдалении, получил отмашку, дескать, пусть делают что угодно. Выразив на лице презрение к подобному насилию, он открыл замок ящика «1». Иного у Ивана быть не могло.

– Ух ты, какая! – Бранд невольно протянул руку.

– Отставить! – рявкнул Ванзаров так, что поручик не только руку отдёрнул, но и сам отпрянул. – Не прикасайтесь, Сергей Николаевич.

– Слушаюсь.

Интерес Бранда вызвала бонбоньерка с крылатым коньком на крышечке.

– Вот куда делась, – сказал Митя, заглядывая через плечо Ванзарова. – Думал, потерялась. Весь дом обыскал. А она тут. Хотел сохранить как память о ёлке этого года. Позвольте, как она здесь оказалась?

– Непростой вопрос, Дмитрий Фёдорович, – ответил Ванзаров.

– Могу забрать?

– Нет. Пока не будет проведена экспертиза содержимого.

– Она пустая, монпансье давно съели.

Ванзаров осторожно встряхнул жестяную коробочку. Послышался шорох, внутри что-то имелось.

– Господин Бранд, доставьте бонбоньерку в лабораторию господина Лебедева. Прикасаться только в перчатках. Нести со всей аккуратностью. Господин Иволгин, одолжите ненужную бумагу.

Распорядитель ушёл в кладовку, где хранились коньки простых посетителей, и принёс комок газеты со статьёй мерзкого репортёришки Громовержца, который издевался над открытием состязаний. Разорвав газетёнку пополам, чего она заслуживала, Ванзаров поставил бонбоньерку в центр листа и аккуратно собрал мешочком, торчащий бумажный хвост перекрутил жгутом. В таком виде отдал Бранду. Поручик принял бережно, будто у него на ладони граната.

– Что-нибудь ещё желаете? – с иронией спросил Иволгин. И пожалел.

– Иван Куртиц сам открыл ящик, чтобы забрать коньки?

– Конечно нет, у него ключа не было, он же только приехал. Я открыл.

– Что дальше?

Иволгин многозначительно пожал плечами:

– Вы полагаете, я следил, как Иван Фёдорович коньки вынимает?

– Что вы делали?

– Открыл его секцию и вышел.

– Кто закрыл замок?

– Я закрывал, кто же ещё, – ответил Иволгин так, будто глупее вопроса не придумаешь. – Вечером того ужасного дня после закрытия катка, как обычно, проверил, всё ли в порядке. Увидел, что секция не заперта, замок висел в ушках, я и запер.

– Внутрь заглянули?

– Господин Ванзаров, – распорядитель разумно сдержался, – я не сую нос в ящики наших гостей. Особенно в такой день. Не до того, знаете ли, было…

Иронию Ванзаров пропустил мимо ушей:

– А нам придётся сунуть. Открывайте ящики Протасова и Картозина.

Наглость полиции не имела предела. Что делать Иволгину? Он всего лишь наёмный служащий. Раз начальство разрешает, не его дело возражать. Всё это было написано на его лице, когда он снял замок с секции номер 12 и отошёл в сторону:

– Можете обыскивать.

Ванзаров открыл дверцу. На него смотрела пара английских ботинок с толстой подошвой, на которых навинчены коньки. Вероятно, недешёвые. Вытащив и передав их распорядителю, Ванзаров сунул руку. Из глубины достал стеклянную баночку с туго притёртой крышкой, явно нетронутую. Этикетка сообщала, что белый порошок внутри – закрепитель для фотографий. Под большими чёрными буквами находились мелкие: название химического вещества.

Прочитав надписи, Бранд смолчал.

– Логика немного ошиблась, – ответил Ванзаров на его молчаливый вопрос. – Иван Куртиц запросил синеродистый калий у Протасова тоже. На всякий случай, для гарантии.

Мите очень хотелось спросить, но молодой человек проявил выдержку. Только с Иволгиным обменялся взглядами:

«О чём это полиция болтает?»

«Не имею представления, Дмитрий Фёдорович».

Коньки и банка реактива вернулись в ящик. Иволгин запер замок и открыл секцию номер 15. Предоставив полиции бесчинствовать сколько угодно.

Передав распорядителю коньки, Ванзаров проверил нутро. Кроме банки с надписью «Отбеливатель» и химическим названием из глубин ящика появилась записная книжка в переплёте чёрной кожи и портмоне с вензелем «ИК».

– Это же Ивана! – не удержался Митя.

Ванзаров раскрыл записную книжку. Страницы с датами прошлого года были заполнены столбцами с фамилиями конькобежцев, ставками и выигрышами. Вся бухгалтерия тотошника.

– Вот что Протасов искал в раздевалке Куртица, – сказал Ванзаров Иволгину, который выглядел смущённым и растерянным. – Он ошибался со ставками на конькобежцев, ему нужна была статистика, которую вёл Иван Фёдорович.

– Это ужасно, просто ужасно, – сказал распорядитель, поморщившись. – Обокрасть друга, какая мерзость.

– Возможно, Иван Фёдорович отдал Картозину на время катания.

Иволгин покачал головой. Будто ранили в самое сердце.

– Ваня… Иван никогда бы такого не сделал. Картозин совершил невозможный поступок. Не знаю, какое решение примет правление, но полагаю, среди членов Общества вору не место. Жаль, что господин Срезовский вышел.

– Серьёзное обвинение.

Передав книжку Мите, Ванзаров раскрыл портмоне. Толстый ряд сотенных купюр казался символом успеха. Их было восемь. Вытянув краешек одной, Ванзаров нашёл чернильные точки около портрета императрицы.

– Как же Картозин сумел забрать книжку и портмоне?

– Все собрались на льду рядом с телом Ивана, – ответил Иволгин. – В павильоне никого не было, ему ничто не мешало войти, взять у меня запасной ключ от комнаты господина Куртица, обшарить карманы, похитить, запереть дверь и никем не замеченным выйти. Спрятать краденое в своей секции – как в сейфе. Никто не станет проверять. Ах, Картозин… Такой замечательный конькобежец на скорость.

– Снимаю его со всех забегов, – сказал Митя и тут же поправился: – До выяснения обстоятельств.

– Мудрое решение, Дмитрий Фёдорович, – Ванзаров отдал ему портмоне и вернул банку и коньки туда, где лежали. – Обстоятельства надо выяснять. Запирайте на замок дорогие коньки, господин Иволгин.

Бранд с Ванзаровым направились к воротам. На льду уже разминались конькобежцы, Картозин среди них замечен не был. Газетный мешочек Бранд нёс, как хрупкое сокровище. Что не помешало ему доложить о результатах осмотра тела. В карманах Опёнкиной найдено: немного мелочи, кружевной дамский носовой платочек, гостиничный ключ с биркой и колода карт. Туз червей на месте, зато не хватает туза треф. Колода новая, нетасованная: карты лежат в порядке мастей.

– Верёвка к шее примёрзла, еле отодрали, – закончил Бранд. – На коже такой глубокий след, точно задушили.

– Это предположение. Смерть от асфиксии определит господин Лебедев, – ответил Ванзаров. – Садовника допросили?

– Так точно. Егорыч клянётся, что ключ никому не отдаёт, ложится спать – кольцо на себя надевает. Вчера ночью криков не слышал, спал глубоко. Верёвку показал ему, как вы велели, признал. Говорит, у него на дворе вязанка дров была приготовлена. А утром дрова рассыпаны, верёвки нет. Он подумал на садовых рабочих, дескать, ребята подшутили. Его это верёвка. Что же получается, Родион Георгиевич?

– Что вас смущает, Сергей Николаевич?

– Столько яда в ящиках для коньков. Не фигуристы, а отравители какие-то.

– Разумный вывод. Вам не показалось ничего странного?

– Куда уж страннее! – поторопился Бранд и понял свою ошибку: – Что я упустил?

– Ничего. Пустяки. Вы правы: куда страннее, – отвечал Ванзаров, глядя на Большую Садовую.

Поручик пожалел, что потерял шанс узнать какой-то секрет. Знать бы хоть какой.

– Может, городовых в саду на ночь поставить? – спросил он.

– Городовых? – Ванзаров будто очнулся. – Зачем?

– Чтобы ещё кого не убили.

– Здесь убийств больше не будет. Сергей Николаевич, отвезите как можно скорее бонбоньерку Лебедеву. Скажите, я просил проверить.

– Слушаюсь. – Бранд козырнул свободной рукой. Армейские привычки въедаются на всю жизнь. – А с вами нельзя?

– Думаете, пойду брать убийцу?

– Так точно…

– Убийце придётся потерпеть. Я в сыск.

72

В приёмном отделении сыска было пусто. Появление Лебедева действовало на чиновников особым образом: они разлетались как мухи. У всех находились срочные дела: кому надо было снять допрос с арестованного, иному отправиться в дальний полицейский участок. Даже начальник сыска, господин Шереметьевский, отвесив наивежливейший поклон, предпочёл сбежать под предлогом, что его ждут в Департаменте полиции.

Криминалист развалился на стуле одного из чиновников, водрузив на его письменный стол походный саквояж. Место выбрал по соседству со столом Ванзарова, задвинутым в дальний угол большого помещения. В этот раз он проявил милосердие и не стал раскуривать сигарилью. Не потому, что мнение его о способностях чиновников сыска поменялось в лучшую сторону. Настроение было неподходящим.

– Аполлон Григорьевич, вы здесь, – сказал Ванзаров, заходя в приёмное отделение. – А я к вам Бранда отправил.

– С трупом, надеюсь?

– Труп поехал в Мариинскую, а Бранд несёт самодельный мешок из газеты, в котором находится бонбоньерка, а в ней должен быть синеродистый калий.

– Один спор уже продули с табакеркой.

– Я знаю, откуда яд и кто его насыпал, – ответил Ванзаров, разворачивая бандерольку, обвязанную верёвкой и заклеенную сургучными печатями. – Раз напомнили про табакерку, позвольте спросить: вы проверяли содержимое с самого верха?

– А как иначе? Снизу, что ли? Сахар везде одинаковый, – ответил Лебедев, не понимая, куда клонит Ванзаров.

– Прошу вас высыпать сахар и повторно проверить дно табакерки.

– Что должен найти там?

– Не хочу гадать, проверьте. Это крайне важно.

Ванзаров вытащил снимок, наклеенный на картонку с затейливой позолоченной надписью московского фотографа Фландена, салон в Столешниковом переулке. На коленях отца-генерала сидел милейший ребёнок в светлом платьице. Рядом счастливая мать. Лица у всех серьёзные, сосредоточенные, как было принято в начале восьмидесятых годов, когда нравы были строги, а император всероссийский был грозой всей Европы.

К фотографии приложена записка:

«Родион! Шлю тебе обещанное. Сам знаешь, что с этим делать. На всякий случай: фотограф сказал, что несколько дней назад юная Гостомыслова заезжала и просила сделать для неё копию с этого негатива. Снимок получила на следующий день. Будь здрав и крепок разумом. Лелюхин».

Почерк Василия Яковлевича был чистым, несмотря на годы.

Аполлон Григорьевич приподнялся, перегнулся через стол.

– Что за семейство? О, генерал, – сказал он, нависая, как падающая башня.

– Гостомысловы. Мадам, её муж, ныне покойный, дочь их, ныне подросшая мадемуазель Надежда Ивановна.

– Обычный милый ребёнок.

– Как полагаете, сколько лет девочке?

– Не более пяти лет. Уж поверьте.

Не верить криминалисту было нельзя. Детей он не имел, насколько известно, но в детском возрасте разбирался. Как знаток анатомии и медицины.

– Самый ранний снимок, – ответил Ванзаров, пряча его в бездонный карман к фотографии Серафимы.

На лице Лебедева отразились сомнения.

– Это так важно?

– Чрезвычайно.

– Ну, вам видней… Почему не спрашиваете про фотографию Екатерины Люлиной?

– Потому что у вас её нет.

– Нет, вы не можете этого знать, – возмутился Аполлон Григорьевич. Ему стало обидно, как ребёнку, что шалость не удалась.

– Это предполагает психологика, – бесстрашно ответил Ванзаров, и пока великий друг не вспылил, поспешил пояснить: – Снимок не лежал бы в саквояже, не скрывался в вашем сюртуке, а прятался на моём столе под одной из папок, чтобы поразить меня фокусом внезапного появления. Папки нетронуты. Снимка нет.

Лебедев не нашёл чем ответить.

– Жулик! – наконец выдавил он. – А психологика ваша всё равно не стоит выеденного яйца.

– Чистая случайность, – сказал Ванзаров, как бы прося прощения. За себя и психологику, которая знала привычки криминалиста лучше его самого. – Что удалось узнать у пристава Иванова?

Перенеся стул к Ванзарову, Аполлон Григорьевич подробно, в красках пересказал всё, что ему выложил отставной пристав. От красок мы вас избавим. Они не для печатного слова. Грязи и так предостаточно.

– Вот что натворил в убежище братец вашего чудесного Куртица, – закончил он рассказ, густо пересыпанный крепкими выражениями. – Я бы с него живьём шкуру снял и солью посыпал.

Выслушав, Ванзаров молчал. Как будто не находил слов. Слова были. Произнести их вслух нельзя. Пока нельзя.

– Благодарю, ваши сведения бесценны, – наконец сказал он. – Где теперь эта Люлина?

– В доме умалишённых на Удельной. Я телефонировал, они нас ждут, – ответил Лебедев, умолчав, что главный врач был счастлив повидать светило криминалистики лично. Иногда у Аполлона Григорьевича прорезались хорошие манеры. Редко, но бывало. Иначе как бы его актриски терпели. – Едем сейчас.

– Встретимся у больницы через три часа, – ответил Ванзаров, вставая. Он так и не снял пальто. – Перед такой важной встречей необходимо повидать кое-кого. Обещаю в этот раз не опоздать.

73

Дети ели торопливо. Плошки не оловянные, как заведено в сиротских домах, белые фарфоровые тарелки. Ели настоящими металлическими ложками, не деревянными, рассажены за двумя длинными столами. Самые маленькие уже самостоятельно скребли тарелки. Напротив них – постарше, лет десяти. За другим столом девочки-подростки лет четырнадцати и несколько молодых девиц шестнадцати-семнадцати лет. Воспитанницы в одинаковых серых платьях-балахонах ели молча, глядя в тарелки, не шушукались, не толкались, не смеялись. Дисциплину держала воспитательница в чёрном форменном платье, затянутом в талии армейским ремнём. Рукоятка хлыста торчала у неё за спиной. Заметив непорядок, она рявкнула:

– Не сметь хлебом тарелку вытирать! Блюсти манеры!

У открытой двери Ванзаров задержался, пока сопровождавшая дама настоятельно потребовала следовать за ней.

В убежище «Исток милосердия» содержалось двадцать шесть воспитанниц. Пока Ванзаров считал по головам, одна девица послала ему улыбку. Улыбку знакомую. Так улыбаются девочки столичных улиц, когда ловят клиентов или попадают в полицейский участок после редких облав. Улыбка наглая и жалкая, дерзкая и грустная. Она всегда вызывала у чиновника сыска беспомощность: исправить нельзя, осуждать невозможно. Выживают как могут. Начинать приходится рано. А вот малышек, что получали коньки в Юсуповом саду, узнать оказалось непросто: будто все на одно лицо.

– Прошу следовать за мной.

Ванзаров подчинился. В главном коридоре двери закрыты наглухо, деревянный пол чисто выметен, голые крашеные стены без картин. Убежище для девочек строгостью напоминало казарму. Вместо запаха сапог и солдатского пота – смесь мужского одеколона и сигарного табака. Ванзаров был уверен, что его нос не ошибается.

Воспитательница постучала в массивную дверь, в которую упирался коридор, сунула голову в проём, сообщила о госте из полиции и распахнула створку.

Ванзаров вошёл.

Тесный кабинет начальницы убежища, мадемуазель Жом, напоминал вернисаж фотографий. Плотно, до самого потолка, стены увешаны рамками. Снимки довольно однообразные: строгие девицы в передниках горничных. Попадались общие портреты воспитанниц, а также редкие фотографии молодых женщин с детьми. Хозяйка кабинета сидела за дубовым столом, на котором выстроился забор фотографических рамок. Она не вышла навстречу, не поднялась, будто нарочно откинулась на спинку массивного резного кресла.

– Глядите-глядите, господин Ванзаров, нам есть чем гордиться, – сказала она, щеря улыбку и сцепив перед собой когтистые пальцы. – Четверть века готовим отменную прислугу.

Голос старческий, с мягкой хрипотцой, взгляд цепкий, настороженный. Мгновенный портрет, составленный на катке, подтвердил: старуха хочет казаться глуповатой, хитра и умна. Простое чёрное платье с глухим воротом, из украшений – скромная цепочка с крестиком.

Сопроводившей даме Ванзаров назвался чиновником полиции, без фамилии.

– Рад, что представляться не надо. – Он стоял с шапкой за спиной. Сесть ему не предложили. – Значит, известно, чем занимаюсь.

– Ох, какое горе, – вздохнула мадемуазель Жом без намёка на сожаления. – Бедный Ванечка, такой славный мальчик, такой талант и так рано покинул нас.

– Он был тут частым гостем?

Глаза мадам сощурились змеиными щёлочками.

– Намекаете, господин Ванзаров?

– Утверждаю, мадемуазель Жом. Мы же понимаем, что в вашем убежище происходит.

Ему погрозили сморщенным пальчиком.

– Вот про себя и понимайте, господин хороший. Наше убежище имеет репутацию отменной школы для прислуги. Девочек выпускаем подготовленных, воспитанных. Колечко даём с вензелем «ИМ», это для них лучшая рекомендация. Никогда не снимают, так и врастает в пальчик. Они мастерицы на все руки: прислуга, горничные, кухарки, сиделки, корсажницы, белошвейки, гладильщицы, прачки, няни, бонны, модистки. А станут старше – и до кормилиц могут дорасти. Высшая ступень карьеры для прислуги. Девушки у нас послушные, ни в чём отказа не позволяют. Желаете, и вам подберём горничную? – Она подмигнула.

– У меня другое предложение, мадемуазель Жом.

Она махнула старческой лапкой.

– Пугать меня станете? Так это напрасно. Зря потратите силы. Все пугалки ваши вот у меня где. – Она выкинула руку со сжатым кулачком. – Даже не начинайте. Шею вам свернут так быстро, что не заметите. И ваш грозный вид не поможет. Знаю про вас всё, что вы за субъект, наслышана. Так что выберите себе горничную, я вам лучшую присоветую, останетесь довольны. Желаете помоложе? Подберём-с…

Ванзаров поклонился.

– Приятно иметь дело с откровенной женщиной, – сказал он. – Позвольте откровенность за откровенность. К сожалению, я не могу помешать вашим делишкам.

– Приятно слышать.

– Господин Куртиц дал мне поручение.

Начальница сморщила обезьянью гримаску:

– Да уж, покровитель. Надоели мы ему, грозится закрыть убежище и выгнать бедняжек. А меня, старую, отправить на покой.

– Я разыскиваю убийцу Ивана Куртица, – напомнил Ванзаров.

Мадемуазель прижалась к спинке кресла:

– К этому не имею касательства.

– Готов допустить.

– Признательна, господин Ванзаров. – Она комично повела рукой. – На этом можем попрощаться.

– Есть обстоятельства, которые могут касаться лично вас, – продолжил он.

Жом улыбалась губами, взгляд вцепился в чиновника сыска коготками:

– Что ещё за обстоятельства?

– Накануне смерти Ивана Куртица была убита Серафима Маслова, после – Татьяна Опёнкина. Вчера пропала Наталья Попова, которая называет себя Адель Дефанс. Все они – ваши воспитанницы, одного возраста, одного года выпуска. Убийце осталось покончить с вами. Ваши высокие покровители не спасут. Убийство может случиться сегодня, завтра, послезавтра. Вы пожилая дама, но любите жизнь, любите драгоценности, хотите жить и получать радости жизни. Будет жаль потерять всё в один миг.

Улыбка скрылась в морщинках. Мадемуазель напряжённо взвешивала.

– А вы, значит, защитник? – наконец спросила она и добавила игриво: – Понравилась вам, что ли? Спасёте, как ту девицу на катке?

– С большим удовольствием отправил бы вас за решётку, – ответил Ванзаров. – Но могу спасти, если опередить убийцу. Готовы выкупить свою жизнь за сведения?

Мадемуазель сложила на столе тонкие ручки, как ученица:

– Вы умеете торговаться, господин Ванзаров, хоть с виду не купец. А почему меня надо убивать?

– Потому что две погибшие женщины и Попова, которая, скорее всего, мертва, были подругами Екатерины Люлиной, связаны с господином Куртицем. Чем? Его брат Яков перешёл черту зла, дозволенную человеку, за что был убит здесь семнадцать лет назад. Люлина защитила своих детей. Кроме этих трех, о прошлом знаете вы. Если убить вас, оборвутся последние нити.

Жом выпрямилась в кресле:

– Что знать хотите?

– Где хранятся старые бумаги и фотографии? – спросил Ванзаров.

– В сарае, что в дальнем углу двора стоит.

С ловкостью фокусника в руке Ванзарова появился ключ.

– От вашего архива?

В морщинах дамы скользнуло удивление.

– Надо же. А я обыскалась… Откуда у вас?

Этих подробностей мадемуазель Жом знать не следовало.

– На прошлой неделе у вас появилась Симка, – продолжил Ванзаров. – Болтала чепуху, спрашивала старые фотографии. Ушла ни с чем. После обнаружилась пропажа ключа.

– Да вы как в воду глядите, господин Ванзаров.

– Симка стащила ключ, чтобы забрать в сарае то, что было нужно ей. Кража труда не представляет: убежище по воскресеньям пустует, все уходят на воскресную службу. Никто не мешает копаться в архиве. До воскресенья Симка не дожила. Но даже если бы перерыла сарай снизу доверху, ничего не нашла. Вы её обманули.

Жом тяжко вздохнула:

– Дурой Симка была, наивной доброй дурой. Не понимала, что людям доверять нельзя, даже близким. Особенно детям. Детям особенно. Они как звери: загрызут и не заметят…

– Ей нужна была фотография Люлиной с дочками.

Мадемуазель молча покачала головой.

– Вздумала меня обмануть, дурочка. Только и смогла ключ украсть. – Не отрываясь, Жом смотрела на третью справа рамку на столе.

– Уверен: снимок, который искала Симка, у вас.

– Какой вы уверенный господин, Ванзаров. Можно позавидовать.

– Что случилось с дочками Екатерины Люлиной?

– Одна в прорубь бросилась, – Жом быстро перекрестилась, – а другой повезло. Не спрашивайте, не скажу, где она.

– Что случилось с самой Люлиной?

– Умом тронулась, бедная. Отправили в дом умалишённых на Пряжке. Через полгода пришла её проведать, а мне говорят: скончалась. Похоронена в общей могиле на Волковом кладбище. Без имени и креста. – Жом снова перекрестилась. – Отслужила по ней панихиду. Такая беда. Так что ради её памяти… Вы, господин Ванзаров, догадливый. А мне срочно требуется проверить сарай. Ключик вернёте?

Мадемуазель вышла из-за стола, получила ключ и оставила кабинет в полное распоряжение чиновника сыска. Она не виновата, если он будет своевольничать. Ничего не видела и не знает. Если вдруг потом с неё спросят.

Плотнее затворив дверь, Ванзаров подошёл к столу и взял рамку, на которую Жом пристально смотрела. В рамку был вставлен снимок девицы-горничной. Рамка немного толще, чем нужно для фотографии. Нащупав бугорок скрытого замочка, Ванзаров нажал. Рамка раскрылась, как гармошка, на пару снимков. На одном молоденькая девушка, не старше семнадцати лет, снялась с двумя девочками на руках, не старше четырёх лет. Внизу чернилами были написаны их имена: Астра и Ксения. На другом снимке молодая девушка, ровесница, стояла с двумя мальчиками того же возраста, подписаны: Кирилл и Павел. Не знала Симка, что ценное следует прятать на виду, а не скрывать под замком в сарае. Жом оказалась умнее.

Забирать фотографии не имело смысла. Логика объяснила, что они означают. Рамку Ванзаров закрыл и вернул на место.

Начальница ожидала в пустом коридоре. Обитатели убежища будто попрятались. Ванзаров подтвердил, что обещание исполнит.

– Очень надеюсь, – ответила Жом. – В кабинете не безобразничали?

– Рассматривал фотографии, – ответил честный чиновник сыска. – Насколько мне известно, у Серафимы Масловой было двое мальчиков. Куда они делись?

– У нас не задержались. А больше вам знать не полагается.

– Традиция дарить детские конёчки воспитанницам давняя?

Жом кокетливо подмигнула:

– И давняя, и прочная, и полезная, господин Ванзаров. Как наш благодетель Фёдор Павлович возглавил попечительский совет, такую заботу проявил. Да только в этом году, видать, в последний раз расщедрился. Жаден стал, прижимист очень. А так наши девочки с малолетства конькам обучены. Каждую зиму свой каток заливаем, тут рядом, в поле. Большая польза для растущего организма занятия фигурной ездой.

– И у коньков лезвия наточены.

– А как же, и лезвия наточены, и прилажены к ботиночкам. Ловко скользят девочки, красиво. Не только господам, хорошей прислуге надо уметь скользить по жизни. – И она вновь кокетливо подмигнула. Что дамам некоторого возраста делать не рекомендуется.

– Ваши воспитанницы так хорошо скользят, что иногда рожают в двенадцать лет.

Ванзарову пригрозили сморщенным пальчиком. Не всерьёз.

– А уж это вас не касается, господин сыщик. Не суйте нос, где прищемят.

– Пока не прищемили: у вас тут пахнет мужским одеколоном.

Жом быстро оглянулась по сторонам, будто проверяя закрытые двери:

– И правда пахнет. Это наша надзирательница Глафира пользует.

– Где крестите детей?

На лице мадам не дрогнула и морщинка.

– Где придётся, господин Ванзаров. Как не покрестить, если дети на свет появились.

74

Отец-настоятель Иона погасил лампадки, когда в храм вошёл незнакомый господин. Шапку снял, как полагается, не перекрестился, не подошёл за благословением. Отец Иона подумал, что зашедший из «новых»: современные образованные господа, что проповедуют свободу личности и освобождение от цепей морали, традиций и веры. Набрались глупостей в Европе, только смущают православный народ.

Он сказал, что храм закрывается, если какая нужда, приходите завтра. Господин передал поклон от мадемуазель Жом и сказал, что послан от неё с поручением.

Отец Иона обрадовался: Феодора Викентьевна не только деток убежища по воскресеньям водит, но и солидные пожертвования делает. Для храма существенные. На Васильевском острове народ небогатый, подают скудно. Мадемуазель Жом – благодетельница. Да и храм от убежища близко: свой приход. Психологика указала верно.

– Зачем матушка Феодора Викентьевна вас прислала, господин…

– Родион, – подсказал Ванзаров с поклоном. – Милейшая мадемуазель Жом хотела сверить даты рождения детей некоторых своих воспитанниц.

Сказано было так, будто самый обычный житейский разговор: если в убежище несовершеннолетние воспитанницы, отчего бы у них не появиться детям? Дети же, как цветы, сами собой появляются. По доброте душевной, а более по привычке священник не уловил опасный смысл. Для него просьба начальницы прозвучала обыденно.

– А для чего ей понадобилось? – только спросил он.

– Для порядка, – ответил Ванзаров.

Отец Иона кивнул: конечно, порядок, само собой. И больше не задавался вопросами. Так доверял авторитету мадемуазель Жом. А Ванзаров взял ещё один грех на душу. Там оставалось достаточно места.

Его провели в комнату, где хранились приходские книги записей крещения и венчаний. Иного свидетельства о рождении и семейном положении подданные Российской империи не имели.

Отец Иона распахнул дверцу шкафа, в котором стояли плотные ряды гроссбухов:

– За какой год Феодора Викентьевна желает?

– 1878-й, – ответил Ванзаров.

Священник вынул толстый том с золочёной цифрой на корешке и положил на конторку. Ванзаров приподнял тяжёлую книгу: в плотном обрезе зияла тонкая щель. Он развернул книгу на этом месте. Посреди переплёта виднелись обрывки вырванного листа.

– Батюшка, тут страница вырвана.

Отец Иона наклонился, увидел ошмётки бумаги и глубоко опечалился:

– Как же это… Такое безобразие. Что же теперь делать? У нас копии нет. У кого же рука поднялась?

Ванзаров вынул фотографию Симки:

– На прошлой неделе эта женщина пришла, просила показать эту книгу.

Сказано было с такой уверенностью, что священник глянул на снимок и согласился: да, она, просила об одолжении. И так отплатила за добро. А он позабыл за множеством дел.

– Она вам знакома?

– Нет, прежде не видел. Назвалась рабой Божьей Серафимой, сказала, что воспитывалась в заведении матушки Феодоры Викентьевны. На вид милая, добрая женщина, и такая неприятность.

– Недавно в этом храме служите?

– Недавно, пятнадцать лет всего.

– Часто деток воспитанниц мадемуазель Жом крестите?

Вопрос привёл в смущение. Отец Иона тяжко вздохнул и смахнул невидимую пыль с подрясника.

– Что поделать, как не покрестить, – ответил он с глубокой грустью. – Нельзя детям оставаться без крещения. Грех великий.

Нельзя сказать постороннему, что у настоятеля нет выбора: храм содержать надо, дьякону платить, заалтарнику платить, псаломщику платить, регенту хора платить. Столько расходов, а приход небогатый. Как отказаться, когда мадемуазель Жом щедро платит.

– Мадемуазель Жом выступает крёстной матерью?

– Именно так.

– А крёстный отец?

– Сторож убежища, Василий.

– Два-три раза в год бывает?

Отец Иона печально промолчал. Мучить доброго батюшку не имело смысла. Ванзаров сказал, что посмотрит книгу, обещает ничего не вырывать. Настоятель кивнул и вышел, чтобы закончить с лампадками. Вот так и губит людей доверчивость доброты.

Листая большие страницы, заполненные широкими записями прежнего отца-настоятеля о венчаниях и крещениях, Ванзаров не находил нужного. Отличить детей из убежища было нетрудно: по крёстной матери. Кроме себя, у мадемуазель Жом не было другой кандидатуры. Чтобы сведения не выходили за свой круг. Таких записей не было.

Пролистав на полгода от вырванной страницы, до сентября, Ванзаров наткнулся на запись о совершении таинства крещения отроков Кирилла и Павла. Крёстными родителями у них числились Феодора и Василий. Рядом на полях виднелась дырка. От надписи карандашом остались хвостики первой и последней буквы, напоминавшие вытянутые запятые. Вырвали очень давно: края дырки были ровными и плоскими, цветом не отличались от пропылившейся страницы. Симка сюда руку не приложила.

Примеряя имя, которому подходят верхняя и нижняя закорючки, Ванзаров вспомнил про часы. Время утекло коварно.

Он бессовестно опаздывал.

75

– Всего лишь полчаса! Ну что вы, какие пустяки. Пусть старик Лебедев превратится в сосульку, пусть главный врач ждёт. Главное, чтоб господину чиновнику сыска было удобно.

Спрыгнув с пролётки, за которую было заплачено грабительские три рубля, чтобы с Васильевского домчались, обгоняя ветер, Ванзаров получил то, что заслужил: Лебедев в раздражении, окружающий мир отравлен никарагуанской гадостью.

– Виноват, – сказал Ванзаров, снимая шапку и склоняя повинную голову. – Но я не виноват.

– Это как же понимать?

– Обязан был проверить некоторые предположения.

– Их, конечно, психологика нам подарила?

– Готов искупить ваши муки чем угодно.

Видя раскаяние друга, хоть и фальшивое, Аполлон Григорьевич смягчился, даже не стал раскуривать новую сигарилью:

– Вы же знаете, я борзыми щенками не беру.

– Чем угодно.

– Что бы такое с вас содрать, друг мой? О, с вас ужин в «Пивато». И считайте, что легко отделались. Шапку наденьте, мороз даже меня пробирает. Не хватало отморозить единственные мозги столичной полиции.

Ванзаров повиновался. На улице было темно и холодно.

– Что раздобыли? – спросил Лебедев, пряча нетронутую сигарилью. – Нашли убийцу?

– Имеется выбор кандидатур, – ответил Ванзаров. – Нам сюда?

Они стояли перед двухэтажным зданием, частично деревянным, в форме подковы с крохотной церковной колокольней позади крыши.

Больница душевнобольных во имя святого великомученика Пантелеимона находилась на дальней окраине столицы, называемой Удельная. Нынешнее здание было перестроено из бараков Земледельческого училища. Содержалось заведение на средства городской казны, чтобы было заметно невооружённым глазом. Печальную убогость не скрашивал снег. Содержались тут больные, которым психиатрия не могла помочь.

Лечить старались самыми щадящими способами, а более всего обеспечить пациентам жизнь, по возможности лишённую страданий. Больные летом могли работать в саду и на огороде. Петь в церковном хоре, пользоваться библиотекой и даже ставить собственные спектакли. Отсюда начал свой взлёт к славе известный доктор Чечотт, который потом возглавил больницу святителя Николая Чудотворца на Пряжке. По давним правилам русской психиатрии главный врач жил при больнице.

– Пройдём по Мариинской улице в приют идиотов, – ответил Лебедев и пошёл вперёд.

В этот раз Аполлон Григорьевич не позволил себе грубость. К больным он относился с милосердием. Не то что к участковым приставам. Именно так официально назвалось отдельное здание больницы, в котором содержались несчастные, страдавшие с рождения этой формой физиологической патологии.

Санитар огромного роста и туманного выражения лица провёл их в смотровую, где дожидался главный врач. Известный психиатр Тимофеев был занят вечерним чаем. Увидев вошедшего, оставил чашку, направился навстречу и выразил несравненное удовольствие визиту звезды криминалистики, долго жал руку, вдобавок наговорил комплиментов. Чем несколько смутил Аполлона Григорьевича. Смущение его можно понять: когда тебе так радуется психиатр, невольно призадумаешься – что именно его так обрадовало? Непростой вопрос. Разные мысли возникают… Ну не будем углубляться…

Чиновнику сыска досталось сухое рукопожатие.

После расспроса, что такое замечательное хранится в походном саквояже, гостям был предложен чай и беседа о том, как знаменитый физиолог Иван Павлов по воскресеньям участвует в обходе больных и после, в кабинете главного врача, подробно обсуждает истории болезней. Затем Тимофеев принялся рассказывать, что у них теперь содержится до трёхсот пятидесяти больных, городских денег совсем не хватает, они спасаются тем, что берут с родственников богатых больных за «призрение» [58] по 500 рублей в год. Но и то – чтобы кое-как сводить концы с концами, а не создать больным удобное содержание согласно новейшим методикам психиатрии.

Терпение Аполлона Григорьевича, обычно не беспредельное, лопнуло. Прервав интереснейшую лекцию, он напомнил о причине визита. Доктор Тимофеев выглянул в коридор, убедился, что там пусто, плотно притворил дверь:

– Господа, надеюсь, понимаете, это сугубо конфиденциально. Официально я не имею права вас не то что пускать, даже сообщать сведения.

Лебедев заверил, что тайна умрёт и будет похоронена с ними.

– Должен сказать, что больная поступила к нам с Пряжки под именем Иванова Клавдия. Её настоящее имя нигде не числится, но мы за столько лет его не забыли: Екатерина Люлина. Меж собой называем её Снегурочка. Знаете, почему?

Аполлон Григорьевич отправил чиновнику сыска строгий взгляд: «Молчать!»

– Не могу представить, – поспешно ответил сам.

– Все эти годы она не выпускает из рук две тонкие палочки, которые считает коньками! – объявил Тимофеев. – Никогда не расстаётся с ними. Когда палочки изнашиваются от трения и ломаются, даём ей новые. Примерно раз в год меняем. Без них у неё случается приступ истерии.

– Что она делает? – спросил Ванзаров.

– Тихая, молчаливая, смотрит в одну точку. Бедная женщина навсегда ушла в свой мир.

– Вам известно, что стало причиной такого состояния?

Тимофеев не одобрял вопросы от незнакомого господина, не имеющего к медицине никакого отношения. Врачи это сразу чуют.

– Нам по секрету сообщили, что она пережила тяжёлое нервное потрясение. Что-то связанное с коньками.

– А давайте пройдём в палату, – поторопился Лебедев, чтобы не явились новые опасные вопросы.

Доктор просил следовать за ним.

На больничной кровати, застланной серым одеялом, в халате мышиного цвета сидела худенькая женщина. Смотрела перед собой, но не видела, кто появился перед ней. Правая рука сжимала две палочки.

Ванзаров взглянул и сразу вышел.

Аполлон Григорьевич догнал на улице. От возмущения не мог подобрать слов:

– Ну знаете, друг мой… Должны быть какие-то границы… Я вас ценю, конечно, но вы превзошли себя. Договариваюсь с Тимофеевым, умоляю, мёрзну битый час на морозе, слушаю всякую чушь, и ради чего? Чтобы вы вошли в палату и удалились с гордым видом? Дескать, ничего достойного моего драгоценного внимания. Как это понимать? Извольте объяснить.

Ванзаров смотрел в глаза великого криминалиста без робости:

– Мадемуазель Жом, начальница убежища для девочек, уверена, что Екатерина Люлина умерла. Так ей сказали на Пряжке. Похоронена в безымянной общей могиле на Волковом кладбище. Понимаете, что это значит?

Лебедев промолчал. Иногда его мнение не требовалось. Эти моменты он научился различать.

– Господину Куртицу хватило денег и связей объявить Люлину мёртвой, навсегда спрятать в больнице. Концы в воду. Вернее – в приют идиотов, – продолжил Ванзаров, – никто не докопается. Чисто сделано. А потом отмывать свой грех всю жизнь.

– Для Люлиной это к лучшему.

– Может быть, я не доктор. Аполлон Григорьевич, как считаете: дети должны расплачиваться за грехи своих отцов?

Криминалист хмыкнул:

– Я, знаете, не силён в философии. А ваше мнение?

– Не знаю. Спросить не у кого. Зато знаю, почему жена Куртица наложила на себя руки.

– Почему же?

– Причина – не только мерзкий поступок её деверя, Якова Куртица.

– Да почему же? – в нетерпении спросил Аполлон Григорьевич. Любопытство – это болезнь. В своём роде.

– Потому что в этом деле всё не так, как кажется, – ответил Ванзаров. – Истина перед носом. Увидеть её почти невозможно. Она слишком проста и неприятна.

Лебедев ждал. Продолжения не последовало. Эта манера умолкать на самом интересном месте жутко злила. Уговаривать бесполезно. Ванзаров замолкал как скала. Значит, что-то недовыискал.

– Грехи отцов, грехи детей, кто за кого расплачивается… Это не для меня. Вот потому не завожу семью, чтобы потом не было мучительно больно, – сказал Лебедев, помахивая походным саквояжем. – От вашей философии аппетит разыгрался. Поехали ужинать.

– Аполлон Григорьевич, прошу сравнить надпись на игральной карте с этим почерком. – Ванзаров протянул несколько листов. – И прошу, займитесь тем, что привёз Бранд. И табакеркой тоже. Это очень срочно.

– Позвольте, а «Пивато»? – страдальчески вскрикнул криминалист, обнаружив, что его обжулили нагло и цинично. Как всегда. – Я честно заслужил ужин.

– Долг за мной, – ответил Ванзаров. – Хорошо, что пролётка, на которой приехал, дожидается. В такой глухомани – большая удача.

76

«Повезло. Чудом повезло пережить этот день».

Примерно так думала собачьим умом Монморанси, когда всё закончилось.

Вначале ничто не предвещало беды.

Мистер Джером с мистером Тухоффом восседали за стойкой бара «Медведь». Почётных гостей буфетчик обслуживал со всем старанием, поднося к разным сортам водки наилучшие закуски. Где-то до пятого или седьмого сорта, считать Монморанси не умела, шла дискуссия о театре, выставках и русской литературе. Тухля, или Мерзкий Толстяк, как прозвала человеческое существо собачка, обучал Джерома тому, о чём у него будут спрашивать журналисты. Англичанин честно пытался запоминать жуткие русские названия «Руслан и Людмила», «Царь Фёдор Иоаннович». Выходило неважно. Вся надежда, что репортёры будут сами называть, а ему останется соглашаться.

Между тем сорта водки менялись и менялись на барной стойке. Катастрофа началась после десятого или двенадцатого сорта. Монморанси не помнила. Мерзкий Толстяк вдруг потерял человеческое обличье, это собачка сразу учуяла, и превратился в весёлое животное, буйное животное, неуправляемое животное. Он вскочил на барную стойку, разметал рюмки и стал выплясывать танцы диких народов мира, незнакомых с прелестями цивилизации. Тех народов, что поедают джентльменов-путешественников в копчёном или сыром виде всей деревней. Монморанси ожидала, что нечто подобное случится сейчас. Такие хищные танцы изображал Мерзкий Толстяк.

Вместо того чтобы осудить и прекратить безобразие, мистер Джером подзадоривал воплями и хлопал в ладоши. Монморанси приготовилась к худшему. И оно случилось. Минуя мелкие подробности вроде прыжков Мерзкого Толстяка по столам и падения с ломанием стульев, следующее воспоминание Монморанси отпечаталось ярко.

Они куда-то едут в пролётке, любимый хозяин собачки полулежит на диванчике, Мерзкий Толстяк требует остановить у магазина, дивно пахнущего сырым мясом и битой птицей. Спрыгивает с пролётки, вбегает в магазин, сразу выбегает из него с огромной кадкой, в которой колосится пальма. Мерзкий Толстяк запрыгивает в пролётку, кричит: «Гони!» Пролётка срывается с места. Монморанси дрожит, боясь быть потерянной навсегда. Мерзкий Толстяк, обнимая пальму, кричит на всю улицу: «Свободу деревьям, зверям и птицам!» Посреди улицы стоит человек в чёрной шинели с шашкой, грозит кулаком. Мерзкий Толстяк показывает ему язык и падает вместе с пальмой на хозяина.

Дальше что-то было, что Монморанси не хотела вспоминать. С бешеной ездой и бегством от городовых.

Ещё одна вспышка: пролётка стоит у большой витрины, в которой господин приятного вида переодевает манекен. Мерзкий Толстяк вбегает в магазин, хватает манекен, прыгает в пролётку с хохотом. Пролётка куда-то мчится.

Уже темно, горят фонари. Монморанси выглядывает из-под руки хозяина, видит, как Мерзкий Толстяк с пальмой и манекеном под мышками пытается поцеловать Джерома, тот еле шевелится. Мерзкий Толстяк что-то кричит извозчику, спрыгивает и исчезает в темноте. Пролётка трогается. Едет, останавливается. Монморанси высовывает мордочку и не может поверить: они около дома, то есть у гостиницы «Франция». Какое счастье! Мерзкого Толстяка нет, её не потеряли, хозяин жив, с трудом возвращается к жизни.

«Повезло. Чудом повезло пережить этот день».

Мистер Джером кое-как принял вертикальное положение. Голова требовала, чтобы помассировали виски.

– О-о-о, vodka… kvazz… buffatchak, – с усилием проговорил он русские слова. – Oh my God! Монморанси, любовь моя, ты со мной. Какое счастье…

Хозяин поцеловал собачку в мокрый нос. Монморанси лизнула его, простив всё и сразу, как может прощать только собачье сердце. И даже убийственный запах, который источал англичанин.

– Монморанси, мы не выдержим ещё неделю русской жизни, – сказал Джером, слезая с пролётки при помощи извозчика. – Надо менять планы. Менять существенно. Ты не возражаешь?

Возражать? Да Монморанси готова была хоть сейчас сбежать из этой ужасной страны льда и снега. Даже не поужинав. Ну если только перекусить на дорожку бараньей котлеткой. Или тремя.

77

Вытирая сальные губы, Андреев выскочил из-за конторки. Поклонившись, доложил: Опёнкина и Попова не появились. Пропажа мадам Дефанс его не волновала, а вот отсутствие горничной вызвало большие хлопоты. Пригрозил, что выгонит и не посмотрит на протекцию.

– Кто замолвил слово за Опёнкину? – спросил Ванзаров.

Андреев пожалел, что увлёкся, не уследил за языком:

– Исключительно между нами, прошу меня понять… Фёдор Павлович попросил. Не мог отказать.

– Сам просил, лично?

– Ну что вы… Как можно-с… Такой человек. Передал через доверенное лицо. – Андреев хотел увильнуть от прямого ответа. Чего делать не следует, общаясь с сыском.

– Иван Куртиц просил от имени отца?

Хозяин гостиницы выразил на лице такую гамму чувств, будто речь шла о государственной тайне. Наверняка Иван приплатил, чтобы Андреев взял новую горничную.

Ванзаров поднялся на второй этаж. У пятого номера стояла барышня в скромном полушубке и меховой шапочке. Будто прислушивалась. В самом деле, за дверью доносились приглушённые звуки.

– Мадемуазель Куртиц.

Она вздрогнула и обернулась.

– Фу, как напугали, господин Ванзаров, – сказала, поправляя вуалетку.

– Вы барышня не из пугливых. Что здесь делаете?

Настасья Фёдоровна повела плечиками:

– Что за допрос? Разве не имею права?

– Прошу отвечать.

Интонация, а более фигура, которая заслоняла путь к спасению, не оставляли выбора.

– Привезла мадам Гостомысловой нижайшую просьбу отца принять его с визитом. Не знаю, зачем отцу понадобилось так унижаться перед этой сумасшедшей генеральшей. Когда я вошла, она ругала свою дочь так, что крик в коридоре был слышен. Процедила «извольте» и чуть не вытолкала. Довольны? Не заслужила арест своим проступком?

– Зачем отправляли телеграммы в Москву Алексею Фёдоровичу? – спросил Ванзаров.

Барышни в трудной ситуации позволяют себе иронические улыбки. Чтобы не показать, как им страшно. Настасья Фёдоровна не была исключением.

– Верно говорят: не делай добра – не наживёшь зла, – ответила она. – Хотела сделать доброе дело: чтобы брат в тяжёлый момент был с семьёй. Отец Алёшу любит, хоть и скрывает. Ему было бы приятно. Вышло наоборот: получила от отца взбучку за своеволие. За что большое спасибо вам, господин Ванзаров.

Ирония не пробила стальную оболочку души чиновника сыска.

– Ваша попытка узнать через моего… брата, как идёт розыск, – тоже забота о семье? – спросил он.

Глазки побежали, Настасья Фёдоровна нашла нужные слова:

– Это мой личный интерес.

– В чём же он?

– Хотела раньше всех узнать, кто убил Ваню.

– Зачем?

– Господин Ванзаров, – она посмотрела прямо, глаза холодные, – вам нельзя знать мои отношения с отцом. Если бы я указала ему, кто убил Ваню, возможно, это что-то изменило в моей жизни. Об этом можно забыть.

– А кто убил Симку, не хотите узнать?

Лицо Настасьи Фёдоровны не выражало ничего. Как льдинка в январе.

– Мне жаль Серафиму, она была добрым человеком.

Ванзаров посторонился, уступая дорогу:

– Кстати, мадемуазель Куртиц, что успел разболтать мой брат?

– Сказал, что скоро поймаете убийцу.

– Брат сказал правду.

Опустив глаза, не поклонившись, она прошла мимо и спустилась по лестнице.

Ванзаров постучал в номер.

– Кто ещё? – раздался озлобленный голос.

Он назвался.

– Очень кстати, заходите, Ванзаров!

В гостиной летали искры. Невидимые. Мадам возвышалась посреди комнаты, сложив на груди руки на манер Наполеона. Перед ней на диванчике сидела Надежда Ивановна. Лицо спрятала в ладошках, низко опустив голову. Разговор, с которым Ванзаров пришёл, надо было отложить.

– Полюбуйтесь! – Рука Елизаветы Петровны указующим перстом нацелилась на виновницу. – Моя дочь, дочь генерала – воровка!

– Не могу поверить, – ответил он.

– И я не могла. Но факт, господин Ванзаров. Прискорбный факт. Какой позор! И это моя дочь…

В криках смысла не было. Ванзаров попросил объяснить, что случилось. Елизавета Петровна не скрывала подробностей.

Она прилегла отдохнуть и незаметно соснула. Разбудили странные звуки. Приоткрыв веки, Елизавета Петровна заметила ужасную картину: Надежда вытащила из чемодана дорожный сундучок, в котором хранились привезённые ассигнации, раскрыла, вынула бо́льшую часть бумажных денег, пересчитала, остальное вернула на место. От гадости, что дочь крадёт, Елизавета Петровна не могла пошевелиться, притворяясь спящей. Надежда Ивановна оставила пачку денег на столе, исчезла в спальне, вернулась с наволочкой и упаковала в неё купюры. Проверила, что мать спит, на цыпочках вышла из номера. Елизавета Петровна тенью последовала за ней. В дверную щель увидела невозможное: дочь ключом открыла номер 3, вошла в него, побыла меньше минуты и вышла, заперев за собой. В гостиной её ждала мать. И страшный скандал, в котором вдова генерала не выбирала выражений.

Выговорившись, Елизавета Петровна несколько успокоилась. Ванзаров спросил разрешения присесть рядом с виновницей. Ему было позволено. Более того, дан совет: арестовать воровку и посадить в тюрьму.

– Надежда Ивановна, – тихо позвал он.

Отняв ладони, барышня повернула к нему лицо. Ни слезинки, глаза не покраснели.

– Я знаю: вы сделали это не по доброй воле. Вы хотели спасти себя и свою мать.

Она молча смотрела ему в глаза.

– Позавчера вы исполнили пустяковую просьбу: забрали из третьего номера клочок пепла и выбросили. Вам объяснили, что ключ от вашего номера подходит ко всем дверям на этаже. Кто попросил вас об услуге?

– Серафима, – чуть слышно ответила она. – Получила от неё записку с просьбой выручить. Как могла ей отказать…

Ванзаров жестом остановил расспросы Елизаветы Петровны.

– Вы не знали, что Серафима убита в ночь на субботу. Записку написала не она. Это была ловушка. Сегодня от вас потребовали деньги, угрожая, что ваш поступок будет сообщён полиции, а ваша тайна станет известна всем?

– Что ещё за тайна? – вскрикнула Елизавета Петровна.

– Мадам Гостомыслова, прошу терпения, – сказал Ванзаров.

Дама, привыкшая командовать, подчинилась. Села в кресло.

– Надежда Ивановна, я прав?

Она чуть заметно качнула головкой.

– Записка была подписана «М» с «I» десятичной?

– Да… Принёс посыльный, замотанный шарфом, я открыла, он сунул бумажку, показал знак молчания, скрылся. Маме сказала: горничная спрашивала про уборку… Я не знала, что будет в письме. Думала, от Серафимы…

– Послание сохранилось?

– Разорвала и выбросила в ватерклозет.

Ванзаров подумал: у женщин странная манера уничтожать важнейшие улики. Быть может, так им становится чуточку легче.

– Вы решили любой ценой спасти свою семью.

Надежда Ивановна закрыла глаза ладонями. Ни вздоха, ни жалобы, удивительный характер. Зато Елизавета Петровна ни в чём себе не отказывала. Влепилась зубами в кулачок, вскочила, вскрикнула:

– Доченька, родная! – Бросилась перед ней на колени и обняла так, как может обнимать только мать, защищая своё дитя от всех невзгод мира. И зарыдала в голос.

При семейных сценах постороннему делать нечего.

Подобрав ключ со стола, Ванзаров вышел в коридор, освещённый тусклым электрическим светом бра. Выключатель виднелся у лестницы. Повернув рычажок, Ванзаров оказался в достаточной темноте, чтобы открыть номер 3. Войдя, плотно прикрыл дверь. Без света номер казался нетронутым. Только на столе белело нечто похожее на небольшой кирпич. А растение переместилось с трюмо на подоконник.

Закрыв замок, Ванзаров тихо вернулся в номер 5. Мир был восстановлен, мать и дочь сидели обнявшись. На столике развёрнута походная аптечка, от которой пахло каплями валерианы. Оставив Надежду на диване, Елизавета Петровна подошла.

– Примите мою благодарность, Родион Георгиевич, – сказала она, протягивая руку. – И простите, что думала о вас дурно. Вы человек чести и достоинства. Редкие качества в наше время.

Склонившись, Ванзаров бережно прикоснулся губами к жилистой руке.

– У нас впереди трудный разговор, – сказал он. – Не сегодня. Барышня Куртиц с чем приходила?

– Передала нижайшую просьбу и приглашение Фёдора Павловича осчастливить его, приняв с визитом.

– Примете?

– Теперь ради интереса. Хочу понять, что он за человек.

Отговаривать Ванзаров не стал. Иногда лучше не знать.

– В аптечке у вас склянка синеродистого калия, – сказал он, глядя на столик. – Что делает среди лекарств?

Елизавета Петровна излишне резко дёрнула головой, будто забыла нечто важное.

– Ах, это… Горничная Лиза по глупости сунула, когда нас в дорогу собирала. Я и не заметила.

Ванзаров сделал вид, что поверил:

– Деньги до утра останутся там, где оставлены. Утром верну.

– Поступайте как должно. Я вам доверяю, – сказала мадам.

– Там около десяти тысяч сторублёвками?

– Вы правы. Отложила пятнадцать на крайний случай. Ах, надо было брать с собой дядю Мишу. Ничего бы этого не было.

– Ваш родственник?

– Денщик моего мужа, – ответила Елизавета Петровна с интонацией, какой не говорят о слугах. – Давно стал членом нашей семьи, весь московский дом на нём. Наденька у него на руках выросла. Незадолго перед отъездом огрел кнутом какого-то прощелыгу, который на улице посмел завести разговор с Надеждой. Кто это был, дорогая?

– Иван Фёдорович, – ответила дочь.

Ванзаров обратился к ней:

– Надежда Ивановна, в записке было сказано переставить цветок на окно, когда деньги оставите?

– Глупость, конечно, но отчего не исполнить такую мелочь после кражи денег у маменьки, – сказала она и добавила: – Примите мою благодарность…

Любезностей от барышень Ванзаров избегал, как женитьбы.

Он вернулся в номер 3.

Закрылся изнутри и выбрал место так, чтобы от двери нельзя было заметить. Чтобы посетитель вошёл, взял деньги в наволочке и был пойман на месте преступления. Помощь не требовалась. Всего-то вторая ночь без сна.

78

Над головой грохотал колокол. Очнувшись в темноте, Тухля пытался понять, где находится. Он повернул голову и обнаружил, что на плече у него лежит мужское лицо. Глаза широко раскрыты, рот улыбается, усики подкручены. Лицо было тяжёлым и неподвижным. Как истинный римлянин, Тухля не испугался, а пошевелил руками. Руки обнимают нечто большое, что лежало на нём. Из неведомых глубин ему прошептало: «Это я, манекен, который ты украл, Андрей Юрьевич».

Разбираться с совестью в таком положении и в обнимку с манекеном нельзя. Эти ужасные часы ещё впереди. Он же для чего-то проснулся?

Опять прогремел колокол. Вонзился в больную голову хищными клыками. Тухля поморщился и догадался, что это дверной звонок. Ванзаров забыл ключи, трезвонит, не даёт мученикам выспаться. Кстати, который час? Тухля огляделся, но не нашёл в темноте циферблат.

Звонок напомнил о себе.

Что за неугомонный человек? Шляется по ночам неизвестно где.

Бурча про себя, Тухля начал героически вставать с дивана, не расставаясь с манекеном. Новая трель подгоняла его.

Прошлёпав босыми ногами к двери, Тухля хотел поставить манекен рядышком, но тут больную голову посетила невероятная мысль. Так, что Тухля сам изумился. И обрадовался. Припугнёт Ванзарова, будет знать, как забывать ключи.

Держа манекен на весу и прячась за ним, Тухля громко ответил:

– Иду, иду.

Нарочно громко повернул ключ в замке. И распахнул дверь.

Что-то ударило с такой силой, что Тухля полетел спиной назад, как стоял, и грохнулся об пол. Перед глазами вспыхнул фейерверк цветных кругов. Разгорелся и потух. Тухля провалился в бескрайнюю тьму.

Фигура 6

4 февраля 1899 года, четверг

Крюк

Хорошее исполнение крюков представляет зрелище чрезвычайно красивое, поражающее быстрым, как молния, поворотом конька на льду и совершенно неожиданным, как бы сверхъестественным выездом на новую поверхность движения; правда, предварительное положение некоторых крюков очень некрасиво, но оно кратковременно и при энергичном быстром исполнении не замечается и не портит впечатления.

Панин Н. А. Руководство к изучению катания на коньках. СПб., 1898

79

В темноте стрелки циферблата указали полседьмого утра. Мебель виднелась смутными очертаниями, зеркало трюмо лениво мерцало. Силуэт цветка мёрз на подоконнике. С улицы долетали звуки ранних телег и пролёток. Ванзаров провёл ночь в номере в напряженной готовности, слушая шорохи и движения. Проходила горничная, слышался голос недовольного жильца, коридорный пробежал с самоваром. Гостиница мирно дремала. Ванзаров был уверен, что не пропустил скрип замка или случайную тень в проёме дверного порога. Его никто не заметил, и он никого не спугнул. Потому что за деньгами никто не приходил. Вытаскивать Бранда из сна, чтобы устроить дневную засаду, не имело смысла. Тот, кто хотел сорвать куш, понял, что в номере ждёт ловушка.

Не надо расспрашивать господина Андреева: дескать, засела в гостинице полиция или показалось? Достаточно наблюдать за входом с другой стороны улицы. Увидеть в окне цветок, немного выждать и заметить, как в гостиницу заходит Ванзаров. Набраться терпения, чтобы убедиться: чиновник сыска остался внутри. Пожелать ему провалиться и скрыться. Такой удаче нужна сущая мелочь: Ванзарова надо знать в лицо, а также точно знать, что он пришёл к Гостомысловым. Такой осведомлённостью владели немногие. Кандидатура одна: Настасья Фёдоровна Куртиц.

Забрав со стола наволочку с ассигнациями, Ванзаров запер номер 3 и тихо постучался в пятый. Мадам Гостомыслова открыла сразу, была в том же платье, под глазами тёмные круги: не ложилась. Получив деньги, спросила, что ей теперь делать. Ванзаров просил не покидать номер. Если посыльный доставит новую записку, постараться задержать его под любым предлогом, вызвать хозяина гостиницы и сдать Андрееву. Тот будет предупреждён, вызовет городового. Ну а если посыльный окажется проворнее, хотя бы не сжигать записку, не спускать в ватерклозет и не рвать, чтобы клочки выбросить в форточку.

– Надя заснула под утро, у меня сна ни в одном глазу, – сказала мадам тихо. – Голова просто разрывается. Не знаю, хватит ли сил всё это выдержать.

– Скоро всё кончится, Елизавета Петровна.

Ванзаров отдал поклон и пожелал доброго утра.

Он разбудил спящего хозяина, дал строгие инструкции, что делать с посыльным, перешёл через Екатерингофский проспект и через несколько шагов оказался у подворотни своего дома.

Из утренней тьмы торчали ветви пальмы. Ванзаров на всякий случай поморгал. Никакой ошибки. Посреди Петербурга, зимы и мороза африканское дерево казалось привидением. Судя по кадке, пальма жила в магазине, откуда её беззастенчиво выдворили. Ванзаров подумал, что провинциальный купец чудит. Например, господину Паратову как раз под стать такая дурь: выкрасть пальму и оставить на улице.

Нельзя сказать, что Ванзаров любил растения. Чаще он ими питался. Нет, не пальмой, конечно. Съедобными растениями, что взращены российскими полями и лесами. В его холостой квартире растениям делать нечего. Погибнут от тоски без ухода. А заводить жену ради того, чтобы на окошках торчали горшочки с цветочками, дело хлопотное. В общем, Ванзаров сжалился над несчастной пальмой. Чтобы вернуть владельцу, как только поступит жалоба на кражу дерева. К досаде начальника сыска, дело будет раскрыто молниеносно.

Подхватив кадку, которая оказалась тяжёлой, Ванзаров потащил на третий этаж. Не дойдя до своей лестничной площадки, он увидел, что его дверь раскрыта, а в дверном проёме лежит нечто похожее на человеческие тела. Оставив пальму на ближайшей ступеньке, Ванзаров перемахнул через оставшиеся.

Тухля лежал на спине с закрытыми глазами, уложив руки вдоль тела, ботинками упираясь в порог. Рядом с ним приткнулась фигура с отменной талией. Вместо ног торчал штырь на круглой подставке. Ото лба и ниже голову фигуры пересекала глубокая трещина, в которой виднелась деревяшка вместо мозгов.

Встав перед другом на колени, Ванзаров наложил пальцы на шею: пульс был. Тихий, но надёжный. Вероятно, служба переводчика была столь трудна, что Тухля добрался до порога, а дальше силы кончились. Оставалось узнать, откуда появился испорченный манекен.

Ванзаров сходил за ведром и от души полил ледяной водой упитанное личико. Тухля издал жалобный стон и открыл глаза.

– Пухля, – пробормотал он. – Это ты… Зачем ты так со мной?

– Водный моцион придаёт бодрость на весь день.

Тухля стал моргать, вытер ладонью лицо, кое-как сел и стал поглаживать затылок:

– Ой, как болит… Не стыдно? Ещё и облил меня вдобавок.

– Что я сделал прежде?

– Ты меня ударил! Тебе не стыдно? Затылок расшиб, лоб болит. Я даже сознание потерял. Сердечно признателен, Родион Георгиевич.

Когда Тухля называл друга по имени-отчеству, это означало высшую степень обиды, практически смертельную и не смываемую ничем, кроме обеда в ресторане.

Включив электрический свет, Ванзаров поднял манекен. Деревянный господин с подкрученными усиками, ровным проборчиком, широко раскрытыми глазами тонко улыбался, будто говорил: «Смотрите, как я хорош даже без костюма. А в костюме просто блеск». Его не тревожило, что пол-лица рассечено. Зато Ванзаров увидел нечто иное. При свете трещина выглядела последствием удара чем-то острым и тяжёлым. Судя по ширине глубокого скола. Шашка так не разрубит. Ночной гость бил топором. Бил со всей силы, бил, чтобы покончить одним ударом. Это удалось. Во всяком случае, с манекеном было покончено. Придётся новую голову навинчивать.

– Рассказывай, что случилось, – потребовал Ванзаров, оставляя манекен.

– Что случилось, – повторил Тухля обиженно. – Среди ночи ты позвонил, я пошёл открывать, вздумал разыграть тебя, выставил перед собой манекен, а ты ударил так, что я свалился и потерял сознание… Ой, и на лбу шишка… Как тебе не стыдно, Пухля.

Из милосердия Ванзаров не стал напоминать, что называть его кличкой нельзя, помог подняться, усадил на диван:

– Когда был звонок?

Тухля скорчил недовольную физиономию:

– И ты ещё спрашиваешь? Не ожидал от тебя такого… Как же голова болит…

Остатками воды Ванзаров смочил полотенце и замотал шальную голову друга. На затылке Тухли явно имелась солидная шишка. Видимо, падал он со всего размаху, как стоял. Падение в обнимку с манекеном наделало столько шуму, что убийца не стал проверять, кого зарубил, скрылся. Из этих фактов психологика составила портрет ночного гостя.

– Хочу поздравить тебя, Андрей Юрьевич, – сказал Ванзаров, садясь рядом на диване.

– Это ещё с чем?

– Сегодня ночью у тебя был второй день рождения. Можешь записать и отмечать.

Борясь с болью, Тухля выразил всё сомнение, на какое был способен:

– Твои шутки неуместны, Пухля. Сделал гадость и веселишься. Как мило.

– Это был не я.

– Ну конечно, выдумывай больше. Не стыдно увиливать от ответственности? А ещё чиновник сыска…

– Ночь я провёл… – Ванзаров осёкся, чтобы не сказать «в гостинице», начнутся пошлые намёки. – В полицейской облаве.

Тухля ещё сомневался.

– Честное римское? – спросил он по студенческой привычке.

– Честное полицейское, – ответил Ванзаров.

Вздохнув, Тухля смирился с неизбежным. И тут же встрепенулся, что побитая голова не одобрила.

– Позволь, – проговорил он, морщась, касаясь темечка и отдёргивая руку. – Позволь, а кто же это был? Кто меня ударил?

– Предполагать не стану. Скажу наверняка: тебя должны были зарубить топором.

Сказанное не желало вмещаться в страдающую голову.

– Меня? Зарубить? Топором? – спросил Тухля.

– Манекен спас тебя. Теперь ты в вечном долгу перед манекенами. Один из них отдал за тебя жизнь.

Головная боль – не лучшее средство для работы извилин. Однако новость была столь странная, что Тухля постарался пошевелить тем, что имел.

– Ты хочешь сказать, меня могли зарубить топором?

– Топор предназначался мне, – ответил Ванзаров, как о самом обычном деле, вроде сходить в лавку за колбасой. – В темноте убийца не разобрал, кто перед ним. Ударил. Удар достался манекену. Удар такой силы, что манекен, как бильярдный шар, заехал тебе в лоб и свалил с ног. Редкая удача за все твои неудачи. Поздравляю с днём рождения…

Тухля покачал головой, о чём сразу пожалел:

– Но ведь это ужасно… Прийти ночью в дом, не представиться, а сразу ударить топором. Как это низко.

– Это тебе урок, как опасно жить на квартире чиновника сыска. Опасно для жизни. Подумай об этом.

– Да, да, конечно… Какая чудесная случайность, что я захотел тебя разыграть!

Не стоило уточнять про иное чудо: откуда Тухля стащил манекен. Видно, вечер с английским юмористом был бурным.

– Ты не заметил пришедшего?

– О нет! Не разглядел, – ответил Тухля, чтобы не проболтаться, как трудно ему было проснуться и найти себя. – Ну кто приходит в ночи с топором? Это magnum ignotum.

Услышав знакомое латинское выражение, Ванзаров замер:

– Как ты сказал?

– Что я опять не так сказал? – обиделся Тухля. – Будто ты не знаешь: великое неизвестное. Принцип философии Френсиса Бэкона. Надеюсь, тебе не надо пояснять, кто такой Бэкон?

– Тухля, у тебя великолепные мозги. – Ванзаров расстегнул резинку галстука. – Блестящие.

Давно не слыша похвалы от друга, Тухля засомневался:

– Ты полагаешь?

– Ну конечно: magnum ignotum, «великое неизвестное». Не русские буквы «М» с «I», а латинский вензель.

Тухле хотелось поговорить о том, какие у него замечательные мозги, а не о какой-то ерунде.

– Наконец, Пухля, ты оценил мои способности. Мистер Джером их тоже оценил.

Ванзаров стал мерить шагами не слишком большую комнату, чтобы незаметно уйти в мыслительные дебри. Нет лучше способа думать молча, чем дать Тухле выговориться.

– Оценю ещё больше, если скажешь, откуда взялся манекен.

– Это долгая история, Пухля.

– Я потерплю.

– Раз ты настаиваешь…

Развалившись на диване, Тухля взялся за приключения двух джентльменов, не считая собаки. На зависть старику Гомеру. Начал он с завтрака и благородного решения Джерома засняться на фоне Юсупова катка, перешёл к фотографу Будевицу, который оказался вроде семейного портретиста Куртица, описал, как они случайно нашли замороженное тело и как сбежали, а потом делали снимки на фоне Невы. А потом замёрзли и решили наведаться в «Медведь». Тут история стала менее подробной, Тухля подчеркнул, что не имел права бросить Джерома при дегустации русской водки. Что было дальше, он помнил отрывочно. Признался, что спас пальму из мясного магазина на Невском, затем они спасались бегством от городового на извозчике и под конец в магазине мужского готового платья на Большой Садовой выручили из неволи манекен.

– Куда пропала пальма, извини, не знаю, – закончил Тухля, вполне довольный собой.

– Мёрзнет на лестнице, занесёшь в квартиру, потом отвезёшь в магазин с извинениями, – сказал Ванзаров. Он как раз вернулся из мыслительной прогулки. Прогулка была полезной. – Где салон фотографа Будевица?

– На Большой Морской. – Накатившую грусть Тухля выдал вздохом. Как всегда бывало, когда наступало осознание, что он натворил.

– Помнишь посыльного, что принёс приглашение на каток? – вдруг спросил Ванзаров.

Вопрос застал врасплох. Тухля постарался найти хоть что-то в голове.

– Обычный посыльный, среднего роста… Замотан шарфом вот досюда. – Он провёл ладонью по переносице. – Голос гнусавый. Сунул билет и был таков. Зачем тебе понадобился?

Больную голову друга не следует мучить логикой: адрес проживания Ванзарова в справочнике «Весь Петербург» не печатают. Узнавать надо особо. У тех, кто знает.

– Втроём с манекеном мы тут не поместимся, – сказал Ванзаров, пропустив вопрос мимо ушей.

– А что делать? Как его вернуть в таком виде?

– Смог взять – сможешь вернуть, – ответил бессердечный чиновник сыска. – Кстати, как мечта всей твоей жизни? Мадемуазель Куртиц спрашивала о ходе розыска?

Тухля откровенно поморщился:

– Спрашивала. Ответил ей остроумной фразой о преступнике, на шее которого затянута петля, а она… Она… В общем, с ней всё кончено. Я вычеркнул эту ледяную девицу из своего сердца… О, как я ошибался…

Фраза была знакома. Звучала много раз начиная со студенческих лет. Выражать сочувствие смысла не имело. Скоро найдётся новая мечта. Ванзаров занялся нужным делом: прилёг на час. Его организму хватало часа, чтобы восстановить силы.

Кряхтя и пыхтя, Тухля притащил пальму с лестницы. А утром, когда вышел, чтобы проверить самочувствие мистера Джерома, наткнулся на владельца доходного дома. Хозяин строго спросил: что за шум был ночью, на который пожаловались соседи? Признаться в смерти манекена Тухля не мог. Чтобы не уронить достоинство римлянина, он отделался шуткой.

– Ванзарова ночью убили, – сказал Тухля с глубокой печалью.

Домовладелец чуть не свалился от такой новости: трудно посреди зимы найти нового жильца. Опять убытки.

– Как убили? – спросил он, для приличия схватившись за сердце.

– Топором. С размаху: раз, и нету. – Тухля рубанул рукой перед носом домовладельца. – Тело санитарная карета увезла с утра пораньше.

Домовладелец перекрестился и побежал докладывать городовому о происшествии. Как требовали от него строжайшие распоряжения градоначальства. Порядок – это святое. Порядок надо блюсти, господа.

80

До открытия салона оставался ещё час. Однако фотограф был на месте, занимаясь проявкой, печатью и сушкой вчерашних фотографий. Из проявочной комнаты он услышал, как стучат в дверь, толстое стекло с затейливой надписью его фамилии опасно дребезжит. Господину Будевицу не хотелось вытирать руки, опускать закатанные рукава сорочки, надевать пиджак, чтобы потом опять всё снимать. Кому приспичило сниматься в такую рань? Первый клиент записан на одиннадцать. Он пробовал не замечать, но стук и звон были требовательные. Одевшись как полагается, Будевиц подошёл к двери и приоткрыл. Ворвался пар морозного воздуха.

– Что вам угодно?

Коренастый господин в тёплом пальто и с роскошными усами, которые Будевиц оценил намётанным глазом, приподнял модную шапку, извинился за беспокойство и назвался Ванзаровым. Фамилия ничего не говорила фотографу. Выглядит пристойно, какой-то чиновник, небогат. Не его клиент.

– Что же вам угодно? – повторил он без лишней обходительности, но и без грубости. Как говорят с незнакомым человеком, от которого ничего не ждут. При этом не пуская в салон.

Пришедший был прислан с поручением от господина Куртица: Фёдор Павлович хочет напечатать семейный альбом в типографии, требуются фотографии, какие хранятся в салоне. Услышав имя одного из лучших клиентов, Будевиц изменил отношение, но для порядка спросил:

– А вы кем будете?

– Собираю фотографии для семейного альбома, – ответил господин в модной шапке.

Не поверить было нельзя. Так искренно и правдиво прозвучало. Разбираться в людях, чтобы делать яркие портреты, непременная способность фотографа. За двадцать пять лет, которые Будевиц смотрел на людей в фотоаппарат, он изучил человеческую природу. Этот господин внушал доверие. Был правдив и честен, как линза объектива.

Будевиц проявил гостеприимство, на какое был способен, провёл гостя к шкафу-картотеке, в секциях которого хранились негативы:

– Какие снимки желает получить Фёдор Павлович?

– Нужны ранние семейные портреты с детьми, – ответил Ванзаров.

Выдвинув узкий длинный ящик, Будевиц стал перебирать негативы, быстро добравшись до старинных, стеклянных. Он вынул стекло, на котором резинкой крепился отпечаток:

– Извольте: Фёдор Павлович с покойной супругой и близнецами.

На коленях родителей сидели два мальчика в матросских курточках по моде восьмидесятых годов. Мальчикам было примерно по пять лет. Ванзаров попросил снимок, где все дети. Перекинув пару негативов, Будевиц предоставил отпечаток, на котором Фёдор Павлович остался один, зато у него стало трое сыновей и дочь.

– Прекрасные портреты, господин Будевиц, видна рука настоящего мастера, подлинного художника света и тени, – сказал Ванзаров, рассматривая неулыбчивые лица семейства Куртиц.

Комплимент понравился. Потому что был искренним. Будевиц сдержанно заулыбался:

– Признателен за оценку моего скромного труда. Чем ещё могу помочь?

– А есть портрет Фёдора Павловича с братом Яковом?

Будевиц понимающе кивнул: какой же семейный альбом без брата. Из ящика появился негатив с отпечатком: молодые люди, по виду столичные модники, задумчиво смотрят в будущее своей жизни. Одного возраста, похожие так, как могут быть схожи братья-погодки. Разница в том, что младший казался чуть крупнее в плечах, а старший чуть более худощавый в груди и в овале лица. В остальном – фамильные черты явные.

Фотограф спросил, когда нужны снимки, на что получил ответ: Фёдору Павловичу будут показаны отпечатки, а он решит, что глянется. Сунув снимки в карман и встряхнув руку Будевицу, чуть не выдернув её из плеча, Ванзаров оставил мастера света и тени размышлять: насколько хорошо он знает людей и вообще, что означает этот странный визит.

От Большой Морской он пешком дошёл до Гороховой. Магазин спортивных принадлежностей «Куртиц и сыновья» был открыт. Приказчик подтвердил, что хозяин на месте. Пройдя за прилавок, Ванзаров вошёл в конторскую комнату. Митя стоял перед отцом, подкладывая и забирая банковские чеки, которые Фёдор Павлович подписывал с явной неохотой:

– А, Ванзаров. Ранняя пташка. Опять недобрую весть принёс? Когда уже конец настанет? Не хочу хоронить Ивана, пока его убийца радуется жизни.

– Конец близок, господин Куртиц.

Чернильная ручка замерла над чеком, Митя чуть заметно вздрогнул.

– Так говоришь, что хочется верить, – сказал Фёдор Павлович, наконец ставя подпись. – Опять вопросами донимать станешь? Не тяни, начинай.

– Посылали вчера вечером Настасью Фёдоровну к мадам Гостомысловой?

Фёдор Павлович подписал последний чек и отбросил Мите:

– Посылал.

– Зачем?

– Ох ты со своей прямотой, Ванзаров… Ладно, если конец близок, что скрывать. Хочу нанести визит генеральше, чтобы сосватать Алексея. Не забуду, как он на дочь её смотрел, чуть глаза не вылезли. Предложение моё будет таким, что отказаться трудно: приданое невесты не интересует, пусть себе оставит на булавки. А молодым подарю дом в Петербурге со всей обстановкой и десять тысяч годового дохода. С условием, что Алёшка возьмётся за ум и семейное дело. Вот тебе напрямик.

Ванзаров отдал поклон в тесноте комнаты:

– Благодарю. Мечтаете, чтоб внуки собрали таланты конькобежцев от своих родителей? Стали великими фигуристами?

Куртиц даже крякнул от смущения:

– Ну, Ванзаров… Что тут скажешь… Начинаю тебя опасаться. Как такое на ум пришло?

– Вы обожаете фигурную езду по льду и презираете бег на скорость. Иначе не устроили бы тотошник, – ответил догадливый чиновник сыска. – В воскресенье отправили мне приглашение на каток. Кому поручили доставить?

Фёдор Павлович мотнул головой в сторону сына:

– Вот ему.

Ванзаров обернулся к Мите, который старательно равнял тонкую стопку чеков:

– Лично доставили, Дмитрий Фёдорович?

– Нет, – тихо сказал Митя. – Было много дел в магазине, и ещё смерть Ивана… Столько дел…

– Кому поручили?

– Говори, – потребовал Фёдор Павлович.

– В магазине оказался один из членов Общества, он собирался на каток, попросил его об услуге… Ваш дом напротив катка, господин Ванзаров, труда не составит донести. Он согласился…

– Кто?

Митя будто собирался с силами:

– Котов, наш конькобежец, выступает в фигурной езде и забегах на скорость. Он был рад помочь.

– В жизни, не на катке, носит длинный шарф?

– Да, заматывает пол-лица. Говорит, слабый нос, боится, что простуда помешает состязаниям.

– Что делал в магазине?

– Покупал охотничьи лыжи, чтобы зимой по глубокому снегу идти. У нас имеется норвежская модель, короткие, но очень крепкие.

– Он охотник?

Митя пожал плечами:

– Мы с ним мало знакомы. Зачем охотничьи лыжи, если не охотиться зимой.

– Где живёт Котов?

– Не имею представления. Сегодня записался на финальный забег на пять тысяч метров четвёртым участником. Всё пытается выиграть, а всегда приходит последним. Вчера и позавчера на всех дистанциях показал самый худший результат.

Фёдор Павлович хмыкнул:

– Упорный, но бездарный. Жаль его. Ну пусть бегает, коли есть охота… Что, Ванзаров, всё выяснил?

– Не совсем, – ответил чиновник сыска, мучаясь от тепла и стараясь не шевелиться. – Саратовский купец Паратов в предыдущие дни забегов делал ставки?

Взглядом Митя спросил разрешения отца. Ему ответили махом руки.

– Да, ставил крупно, по сто рулей. Пока безуспешно. Грозился сегодня отыграться.

– Ну пусть попробует, – явил добродушие Фёдор Павлович. – Того, кто хочет отыграться на тотошнике, мы всегда рады видеть… Чем ещё можем услужить, господин Ванзаров?

81

Весть о смерти Ванзарова разлетелась быстрее молнии. Городовой Васькин прибежал в участок и доложил приставу Кояловичу, что чиновника сыска ночью зарезали. Пристав, конечно, взгрустнул, пока не выпил рюмку коньяка, отмечая конец мучениям в Юсуповом саду. Дела он закроет быстро и тихо. Поручик Бранд, узнав о смерти Ванзарова, насупился, ходил по участку мрачной тучей. А Коялович телефонировал начальнику сыска, сообщив, что его подчинённый убит на улице ночью неизвестными, но не на его участке.

Узнав, что Ванзарова больше нет, Шереметьевский собрался вынуть заветную бутылку шустовского, чтобы отпраздновать. В следующий миг он задумался: выходит, дело Куртица не раскрыто. Кто теперь найдёт настоящего убийцу? А что делать, если на сыск свалится дело куда худшее? А оно свалится непременно, вопрос времени. Кто его раскрывать будет?

Шереметьевский понял, что праздник оборачивался катастрофой. Пойдут в сыске нераскрытые дела, так и с местом начальника можно попрощаться. Дошло до того, что Шереметьевский набрался смелости и телефонировал Лебедеву, попросив позвать его к аппарату в приёмной начальника Департамента полиции. Чтобы криминалист не слишком буянил.

Лебедев ответил: «У аппарата».

Поздоровавшись, Шереметьевский ласково спросил: нет ли у него сведений о смерти Ванзарова сегодня ночью? На что получил молчание и бросок трубки на рычаги. Это могло означать что угодно: или отсутствие таких сведений, или траур криминалиста. Гениев не понять.

Вернувшись в лабораторию, Аполлон Григорьевич не мог решиться, что предпринять: ехать домой к Ванзарову? Или уже в мертвецкую? Какого участка или больницы? Куда тело доставили? И что значат сомнения начальника сыска? Шереметьевский негодяй, но не дурак. Тогда почему сомневается в смерти Ванзарова? Как такое может быть?

Сомнения множились. Пока дверь не распахнулась и не вошёл Ванзаров. Живой и здоровый. Только задумчивый и мрачноватый. Аполлон Григорьевич ощутил, как с души свалился камень, огромный валун. Он чуть не бросился обнимать друга. Вовремя сдержался, приняв грозную позу, уперев руки в боки:

– И как прикажете понимать?

Усевшись на высокий лабораторный табурет, Ванзаров без церемоний положил шапку на стол:

– В бонбоньерке и табакерке не нашли синеродистый калий?

Лебедев выпустил стайку крепких словечек.

– При чём тут синеродистый калий? – продолжил он. – Как понимать, что вас объявили то ли убитым, то ли умершим, то ли зарезанным? Ваш начальник телефонировал, сомневается, живы вы или нет. Не знаю, что ему ответить.

– Сообщите, что слухи о моей смерти немного преувеличены, – ответил Ванзаров. – Вместо меня погиб портновский манекен. Получил удар топором от ночного гостя.

Аполлон Григорьевич подумал, что друг его бредит с утра пораньше. Ванзаров быстро убедил его в обратном. Под конец подробностей о ночном происшествии должна была появиться бутыль «Слезы жандарма». И она появилась.

– А ещё говорят: пить вредно, – сказал Лебедев, разливая волшебную жидкость по мензуркам. – Нет, друг мой, в России водка – это эликсир жизни [59]. Спасла вас и вашего приятеля. А манекенов мы настругаем.

Мензурки опустели.

– Что обнаружили? – спросил Ванзаров, борясь голодным желудком с волшебным напитком.

– Не успел ожить – и опять за своё! – Аполлон Григорьевич картинно взмахнул руками. – Отвечу кратко: да и да. Под ванильным сахаром на дне табакерки в стыках стенок и днища застряло несколько кристалликов. Бонбоньерка полна чистым синеродистым калием. Ваша догадливость оказалась права. Что не отменяет ваш долг и «Пивато».

– Не отменяет, – согласился Ванзаров. – Почерк из бумаг?

Лебедев покачал головой:

– К сожалению, однозначно: нет. В деловых письмах и на картах разные почерки. Писали разные женщины. Разочарованы?

– Очень важный результат. Благодарю, ваша помощь бесценна.

Аполлон Григорьевич отмахнулся, как от надоедливой мухи:

– Да бросьте вы подлизываться. Думаете, не понимаю, что стоят мои выводы без ваших мозгов… Кстати, узнал забавную подробность. Помните, что коробка сигар «Толстый Упманн» оказалась фальшивой?

– Трудно забыть. Нашлась в столице?

– На Васильевском острове позавчера устроили полицейскую облаву. В скромном домишке обнаружили склад контрабанды из Варшавы. А среди фальшивого серебра, кружев и якобы швейцарских часов – несколько коробок этих сигар. Владелец клялся, что не знал о фальшивке, продал одну коробку. Правда, неизвестно кому. Взял всего сто рублей. Вам не до того, вы убийцу фигуриста ищете, а я по старинке просматриваю сводки из участков.

– Это по-настоящему бесценная новость, – сказал Ванзаров, слезая с табурета.

– Неужели?

– Иван Куртиц ездил за сигарами прежде, чем выйти на лёд.

– Ему зачем понадобилось? Фигуристы не курят.

– Копировал манеру отца.

– А кто ему указал, куда ехать? Объявления о партии контрабанды в газетах не давали.

– Точный и правильный вопрос. Где накрыли склад?

– В самом конце Васильевского, за 23-й линией.

– Недалеко от убежища мадемуазель Жом?

– Да, через поле. Насколько помню адрес.

– Благодарю, Аполлон Григорьевич. Без вас моя логика – как слепой котёнок.

Комплимент лёг на сердце гения криминалистики. Да, Аполлон Григорьевич был падок на лесть. Простим ему милый недостаток.

От Департамента полиции до 4-го участка Спасской части Ванзаров добрался на извозчике. Городовые, что дежурили у входа, вытаращили глаза, будто увидели живой труп. Один папироску изо рта выронил. И честь забыл отдать. Ванзаров помахал им.

Бранд проявил не меньше эмоций: вскочил, сел, снова вскочил, явно не зная, как принято встречать чиновников сыска, вернувшихся с того света. Наконец вышел из-за стола, встал по стойке смирно и отдал честь.

– Рад приветствовать, господин Ванзаров! – гаркнул он, чтобы пристав в кабинете услышал. И вздрогнул.

Ванзаров протянул руку, которую поручик с чувством пожал:

– Вижу, что наслышаны о моей смерти, Сергей Николаевич.

– Так точно… Городовой Васькин прибежал, наболтал чуши. Получит у меня…

– Городовой не виноват, предполагаю, кто мог пошутить.

– И кто же?

– Завёлся в столице похититель пальм и манекенов, любитель сострить от большого ума. Сейчас не до него. У вас имеется цивильная одежда?

Вопрос привёл Бранда в смущение:

– Дело в том… Видите ли… Всё не успеваю заказать у портного или купить готовое.

Ванзаров понял, что случайно попал в больное место: из одежды у поручика имелась только форма.

– Пустяки, Сергей Николаевич. Едем вас одевать.

– Это невозможно! – отрезал Бранд и залился краской стыда.

Он решил, что Ванзаров хочет купить ему костюм и пальто. Чего нельзя позволить ни при каких условиях. Поручик не нищий. Просто полицейская служба не пускает в магазин.

– Посетите костюмерную комнату отряда филёров, – предложил Ванзаров. – Сделаем из вас столичного жителя. Чтобы не пугали погонами тотошник.

82

Любители согреваться азартом собрались толпой. На последний забег состязаний пришли все, кто имел право посещать Юсупов сад. Ожидалось главное событие: забег на 5000 метров. Самая большая дистанция среди конькобежцев негласно считалась главной. Победитель получал почётные жетоны, как на дистанциях 500, 1000, 2000 и 3000 метров, но значимость победы зажигала над его головой лавровый венок абсолютного чемпиона. Невидимый, конечно. Но не менее ценный. В прошлые дни дистанции были разыграны. Остался последний забег.

Публика заняла все свободные места на веранде павильона и растянулась по берегам. Четверо конькобежцев разминались, делая небольшие круги. Одеты однообразно: тёмные свитера, вязаные шапочки, чёрные облегающие трико. Для неопытного болельщика они различались большими номерами на спине, написанными на квадратах белой ткани.

На аспидной доске были записаны четверо участников состязания.

На господина Пуресева ставка была минимальной: 1 к 1,1. В прошедших забегах он побеждал дважды: на 500 и 1000 метрах. Его победа в этом забеге имела самую высокую вероятность. На господина Бурнова ставка была повыше: 1 к 1,5. Он победил вчера только на дистанции 2000 метров. А вот на победу господина Блюваса ставка была уже 1 к 3 по причине не самых высоких результатов и отсутствия побед. Четвёртым участником забега числился господин Котов под номером 33. На его победу ставка была смехотворная, если не сказать унизительная: 1 к 10. Что господина Котова не смущало, он тихонько разминался небольшими кругами, держась правой рукой за бок, а левой отмахиваясь для движения. Победитель на 3000 метров, господин Линд, так много сил отдал победе, что не заявился на последнюю дистанцию.

Сведения об участниках, их номерах и ставках Митя огласил громко и официально, как полагается держателю тотошника. И пригласил конькобежцев занимать места на старте.

Было известно, что знаменитый конькобежец Крюков отправлен от Общества на состязания в Москву. Отсутствие другого вероятного чемпиона, господина Картозина, вслух не обсуждали. Но осведомлённые господа шептались, что его дисквалифицировали за недостойный поступок, за который можно вылететь из Общества. Что именно случилось, никто не знал, но каждый осведомлённый господин подмигивал, давая понять: произошло нечто немыслимое.

Ванзаров поднял воротник пальто и натянул шапку на лоб. Маскировка не сделала невидимым, но среди серо-чёрной массы зимней одежды он не выделялся. Медвежья фигура скрывалась плечами азартных болельщиков. Бранда было трудно узнать: форма так прилипла к его облику, что в обычной одежде казался другим человеком. Да и сам он не узнавал себя. Поручик невольно хватался за левый бок, привычно удерживая ножны. Шашки на месте не было. И кобуры справа не было. И фуражки. А было ужасное гражданское пальто, тёплое и неудобное, и котелок. В общем, Бранд молча страдал. Ещё и оттого, что Ванзаров не удосужился объяснить, зачем маскарад и что они тут делают.

– Родион Георгиевич, какие будут приказания? – шёпотом спросил он.

– Не спускайте глаз с конькобежца Котова.

– А кто из них?

– Номер тридцать три, позади всех.

Спортсмены выехали на дорожку и заняли места согласно достижениям: первую позицию на старте занял господин Пуресев, позади него Бурнов, за ним Блювас. Замыкал четвёрку Котов. Стартёр по правилам занял своё место позади бегунов, чтобы они не могли его видеть.

– Прошу приготовиться! – объявил Митя. – Забег на 5000 метров, десять кругов. Проводится по международным правилам. Конькобежцы бегут по направлению налево вдоль берега пруда, беговая дорожка означена верёвочным ограждением. Пересекать ограждение или сбивать нельзя. Допустивший нарушение снимается с состязания. При последнем круге даётся сигнал. Конькобежец, достигший своим коньком финишной черты первым, считается победителем.

Публика всё это слышала много раз, раздались нетерпеливые аплодисменты. Забег пора начинать. Однако возникла помеха. Пока Митя оглашал правила, из дальнего конца пруда появилась фигура, которая неторопливо подъехала к веранде, перегородив забег. По толпе пробежал невнятный шум, в котором удивление смешалось с возмущением.

– Это кто такой? – спросил Бранд.

– Ожидаемый сюрприз, – ответил Ванзаров.

Молодой человек в белом свитере без шапки и номера, в простых брюках, опёрся о перила веранды локтем, приняв непринуждённую позу, будто собрался петь серенаду под балконом возлюбленной.

– Желаю принять участие в забеге, – сказал он так громко, чтобы было слышно каждому зрителю.

На лице Мити не дрогнул мускул, но было заметно, какой силы борьба происходит в нём.

– Это невозможно, – наконец сказал он довольно тихо.

– Отчего же? Состязания открыты для любителей. Я любитель, деньги конькобежным спортом не зарабатываю, возрастом совершеннолетний. А то, что припозднился, так об этом в правилах ничего не сказано. Тем более в забеге свободное место. Верно, господа? Никто не против?

Он картинно оглядел публику, кивая знакомым и приветственно махая рукой. Митя не знал, как поступить. Подсказать было некому. Послышались голоса, которые требовали принять пятого участника, кричали: «Разрешить!», «Можно-можно!», «Давайте!», «Начинайте уже!»

– Публика не возражает, прошу записать в участники.

Требование было серьёзным. Митя ещё колебался. Он подошёл к перилам. И попытался уговорить, чтобы избежать позора:

– Алёша, ты же фигурист, зачем тебе забег?

– Не твоё дело, братец.

– Что скажет отец, когда узнает?

– Обрадуется моему возвращению. Записывай, не морозь конькобежцев.

– У тебя будет последнее место.

– И последние станут первыми, – ответил Алёша, подмигнув, и легонько толкнул брата. – Не тяни время. Замёрзнем.

Конькобежцы старательно шевелили плечами и вращали корпусом, стоя на месте. Сходить со старта и греться было нельзя.

Митя вернулся к доске и вписал мелом нового участника: Куртиц. Присвоил смехотворную ставку. Словно в забеге взрослых участвует ребёнок.

– Пятый участник! – провозгласил он под хлопки зрителей. – Господин Куртиц. Ставка: 1 к 30. Участнику присваивается свободный номер 15. Прошу занять последнее место.

Алёша отдал поклон публике, чем заработал смешки и аплодисменты, проехал мимо конькобежцев, отдавая поклон вежливости. Он встал позади Котова.

– Господа, кто-то желает сделать ставку на нового участника? – спросил Митя, соблюдая правила.

– Я желаю! – раздался голос.

Протискиваясь сквозь толпу, к доске пробрался господин в роскошной шубе, распахнутой широко, чтобы были видны брильянты заколки и брелоков. В руке он сжимал пачку ассигнаций.

– Я желаю! – повторил он. – Ставлю десять тысяч.

Мите совали пачку «катенек».

– Сумма очень велика, господин Паратов, – сказал он, не прикасаясь к деньгам.

– Что с того? По вашим правилам могу ставить сколько хочу. Так?

– Так, – согласился Митя.

– Мои деньги, сколько хочу, столько и ставлю. Или просажу, или куш сорву. Моё право. Коли выиграю, выигрыш заплатите?

Митя оглянулся. На него смотрели все, кто был поблизости. И дальние зрители. Редкое развлечение, какой накал страстей, какой безумный поступок провинциального купца: десять тысяч – это целое состояние! И поставить на самого слабого конькобежца. Будет о чём рассказать друзьям.

– По правилам тотализатор обязан выплачивать любой выигрыш.

Паратов ткнул деньгами в Митю:

– Тогда бери!

Деваться было некуда. Он взял.

– Можешь не пересчитывать, не обману.

Сунув пачку за пазуху, Митя выписал билетик, на котором указал сумму, ставку и имя победителя.

– Ещё будут ставки? – спросил он.

Желающих не нашлось.

– Господа, приготовиться к старту!

Замёрзшие конькобежцы согнулись, стартёр скомандовал: «Готовься!», поднял руку и выстрелил из револьвера холостым. Спортсмены побежали под крики и подбадривание зрителей. Пробравшись к перилам веранды, Паратов вцепился руками, как хищная птица хватает ветку когтями.

– Этот купец пьян или сумасшедший? – спросил Бранд.

– Скоро узнаем, – ответил Ванзаров. – Не упускайте из виду Котова.

Номер 33 был позади всех, оторвался от общей группы конькобежцев метра на два. Даже Алёша опередил его.

– Выходит, один сын Куртица держит тотошник, другой – участвует в забеге.

– Верно подмечено, Сергей Николаевич.

– Но ведь это нечестная игра?

– Правила не нарушены. Если Алексей Куртиц выиграет, Фёдору Павловичу придётся несладко. Ставки не компенсируют огромный проигрыш.

– Какова вероятность такого исхода?

– Как выпадение зеро на рулетке.

Бранд покачал головой: не одобрял он азартные игры. Что делало ему честь как полицейскому и лишало друзей как зануду.

Забег шёл своим чередом. Немного впереди был господин Пуресев, прочие держались следом, не стараясь вырваться вперёд. Котов немного сократил отставание. Когда гонщики проносились мимо веранды, стартёр выкрикивал, сколько осталось кругов. Публика подбадривала криками.

Закончился пятый круг, за ним шестой. Позиции спортсменов не менялись. Впереди уверенно шёл Пуресев. На седьмом круге его попытался обойти господин Бурнов, но у него не вышло, он остался вторым. Восьмой круг не поменял порядок. Перед девятым кругом стал отставать господин Блювас, оказался позади Котова. Опережая его немного, Алёша держался на третьем месте.

Последний круг стартёр отметил звонком колокольчика и громким криком: «Десять!» Конькобежцы свернули на большой поворот пруда, приближаясь к узкому месту между берегом и правым островом. Они растянулись цепочкой. Пуресев шёл лидером, Бурнов отставал, Алёша держался рядом, за ним Котов. Блювас безнадёжно проигрывал.

В один миг всё поменялось. Котов рванул вперёд, будто у него открылись силы, опередил Алёшу с Бурновым, оказался рядом с Пуресевым и начал его обгонять на корпус, причём по короткой траектории, держась максимально близко к берегу. В этот момент Алёша перешёл на внешнюю траекторию, чуть не сбивая верёвочное ограждение, мощными толчками оставил позади Бурнова, догнал Пуресева, обошёл его и оказался рядом с Котовым.

Остался последний прямой участок.

Алёша с Котовым оторвались, бежали рядом, чуть не толкаясь плечами. Котов низко нагнулся, отмахивая рукой, Алёша держал более высокую стойку. Расстояние до финиша стремительно сокращалось. Осталось метров десять, когда Алёша с такой силой заработал ногами и руками, будто готов был взлететь. Вот он оказался чуть впереди, потом увеличил отрыв на полкорпуса, Котов предпринял отчаянную попытку достать, но Алёша уходил всё дальше и дальше. Его конёк первым пересёк линию финиша. Котов влетел вторым, не удержался и упал на лёд.

Победно вскинув руки, Алёша по инерции проехал мимо веранды. Зрители орали и топали ногами, бесновались и смеялись. Среди всеобщего буйства Паратов сохранял хладнокровие. Сжав кулак, он улыбнулся. Его не замечали. Члены общества и гости выбежали на лёд, подхватили Алёшу и понесли на руках, как звезду оперы, забыв о проигравших.

На опустевшей веранде рядом с аспидной доской стоял Митя в одиночестве. Под ногами у него валялись смятые бумажки. Сегодня проиграли все ставки. Кроме одной. Подошёл Паратов, протянул билет, ставший золотым:

– Извольте рассчитаться, Дмитрий Фёдорович.

Митя машинально кивнул:

– При мне тысяча от ставок и ваши десять. Остальное позже.

Паратов был выше на голову. В огромной шубе он казался лесным демоном, что явился посреди дня забрать душу мальчишки. Что недалеко от правды. Сейчас Мите лучше было умереть.

– Так дела не делаются. – Он схватил Митю за локоть мёртвой хваткой. – Тотошник выплачивает деньги сразу. Никак иначе.

– Возьмёте чеком?

– От какого банка?

– Волжско-Камский коммерческий.

– О, мой банк. Выписывай.

Вынув чек, который Фёдор Павлович выдал для срочных нужд, оставляя строчку суммы пустой, Митя приложил к доске и недрогнувшей рукой вписал триста тысяч.

– Вот, молодец, – выхватив чек, Паратов обнял его за плечи, как волк ягнёнка. – Не будем время терять. Деньги – они хозяина любят. Едешь со мной в банк.

И подтолкнул Митю к выходу.

Бранд терялся в чувствах, сжимал ножны шашки, которой не было.

– Что же это такое, Родион Георгиевич, – проговорил он.

– То, что должно было случиться. Где Котов?

Очнувшись, Бранд беспомощно огляделся:

– Я не знаю… Не вижу его… Потерял из виду, толпа такая… Простите…

Подойдя к линии финиша, Ванзаров осмотрел лёд: на прозрачной глади виднелось пятно красно-бурого цвета. Пятно было размазано.

– Это что, кровь? – спросил Бранд, чувствуя подкатившую тошноту.

– Быстрее, поручик.

Выбравшись на берег, Ванзаров пошёл по тропинке, огибающей пруд. Бранд держался позади, страдая, что глупо проворонил объект наблюдения.

На снегу виднелись красные следы. Они привели к дому садовника Егорыча. Собачка Кузя помахала знакомым людям хвостом и тявкнула, как будто хотела сказать: «Только вас и ждали». Ванзаров дёрнул на себя дверь и вошёл.

Жилище садовника пропахло больничным запахом йода и карболки. На полу валялись бинты и корпий с засохшей кровью. Егорыч сидел на табурете, обхватив голову руками, а рядом лежал Котов, не сняв коньки, только свитер задран до груди. Кровь обильно сочилась из раны в правом боку, пропитав комок ваты. Крови было так много, что чёрное трико на правой ноге промокло насквозь. Лицо Котова побелело, он смотрел в потолок. На вошедших скосил глаза.

– Полиция, – пробормотал он сухими губами. – Опоздала полиция… Поймать меня вздумали… Теперь не поймаете… Ничего вы не понимаете… Я ради неё на всё был готов, а она сбежала… Женщина… Ради неё хотел выиграть. И проиграл… Теперь окончательно… Дайте уйти спокойно…

– Ох, дурак Мишка, что натворил! – Егорыч вытер рукавом мокрые глаза.

– Ваш сын? – спросил Ванзаров.

– Да, сын мой, родненький. – Егорыч всхлипнул. – По молодости согрешил, мать его при родах умерла, мне с ребёнком на руках никак, отдал в убежище для мальчиков. А как стал старше, совесть заела, нашёл его. Мишке уже фамилию чужую дали. Всё, что зарабатывал, ему отдавал. Такого красавца вырастил, в Общество спасения на водах пристроил… Сдуру на каток засунул, думал, пусть зимой развлекается. А Мишка как увидел эту тварь, голову потерял…

– Адель Дефанс?

– Гадина эта. Вертела им. Он ей поклялся, что осыплет деньгами. И вот, осыпал.

– Давали ему ключ от сада?

Егорыч хмыкнул:

– У него свой имеется, летний, от Общества спасения на водах. Да только вы не на того подумали, господин полицейский.

Котов захрипел:

– Пить…

Егорыч поднёс оловянную кружку и бережно наклонил. Котов жадно хватал капли. Пока не отвернулся.

Ванзаров присел около него:

– Кто составил план, как выиграть на тотошнике? Конькобежцы не могут делать ставку на себя.

Котов попытался улыбнуться, губы не слушались.

– Ничего не узнаете… Поздно… Я проиграл. – По лицу пробежала судорога, он дёрнулся и затих. Глаза были неподвижными.

Оставив плачущего Егорыча, Ванзаров вышел на мороз. Зимний сад был прекрасен, и лёд был прекрасен. И день был прекрасен. Издалека доносились крики торжества. Публика чествовала нового чемпиона. Стоя без шапки, Ванзаров глядел на дворец князя Юсупова.

Бранд решился нарушить молчание:

– Господин Ванзаров, прикажете задержать конькобежцев?

– Зачем?

– Кто-то из них выстрелил. Не приложу ума, как. Разве выстрел за шумом не услышали.

Ванзаров обернулся:

– Котова подстрелили несколько дней назад. Он держался ради того, чтобы участвовать в состязаниях и занимать последние места. Началось внутреннее кровотечение, терпел страшную боль. Доктору показаться нельзя, в больницу нельзя. Егорыч лечил его как мог. На коротких забегах справлялся, был последним. А сегодня, когда Котов бросился вперёд, надорвал организм. Фактически убил себя ради чужого выигрыша.

– Кто же в него стрелял? – осторожно спросил Бранд.

– Вы, поручик.

– Я? При мне револьвера не имеется.

– Подстрелили чёрного призрака. Котов тренировался по ночам, чтобы для всех оставаться слабейшим конькобежцем. Надевал большой плащ, чтобы тренировать мышцы ног сопротивлением воздуха. Купил короткие охотничьи лыжи, чтобы летать по ночным улицам. Ваш выстрел чуть не разрушил хитроумный план.

Бранд поник головой и снял котелок, который на нём казался пародией:

– Простите, господин Ванзаров… Моя вина… Убил человека… Готов понести заслуженное наказание.

Ванзаров похлопал его по плечу:

– Держите нервы в узде, Сергей Николаевич. На полицейской службе распускать нюни – непозволительная роскошь… Вы исполняли долг службы. Глупая случайность, что пуля нашла Котова ночью и в движении. Тем более Котов вовсе не невинная овечка. Он помогал преступнику. Принёс записку для меня в участок и в номер Гостомысловым, указал, где я живу, чтобы меня зарубили топором, давал ключ, чтобы на катке проводились некие тайные церемонии, и даже оставлял ранним утром вензель «М» с «I», пока на катке никого не было. В воскресенье – для горничной Татьяны Опёнкиной. Второй раз – для меня. Точнее, для моего окна. Сегодня, когда меня должны были убить, а знак появиться как суровое предупреждение, Котов экономил силы. Знак не появился. Утром я проверил.

Поручик с трудом укладывал в голове сведения.

– А что означает вензель? – спросил он самое безобидное, как ему показалось.

– Латинский термин magnum ignotum, то есть «великое неизвестное». Уже не так важно.

– Почему?

– Всё, что должно было случиться, случилось сегодня. Нам остаётся, Сергей Николаевич, совсем немного.

– Что именно?

– Найти того, кого не захотел выдать Котов.

– Потому что умер? – спросил Бранд и по взгляду Ванзарова понял, что зря спросил.

– Вывод ошибочный, поручик. Котов не мог никого раскрыть, потому что не знал, что на самом деле происходит.

Бранд побоялся опять ляпнуть глупость:

– Как же он помогал?

– У него была мечта: сорвать куш и положить к ногам Адель Дефанс. Ради мечты готов был на всё. За эту ниточку его дёргали, как куклу. В конце обманули.

– Не заплатили?

– Не сказали, что Котов придёт вторым после напряжённого забега. Чтобы победа выглядела натурально. А я ошибся…

Поручик не верил своим ушам:

– Ошиблись, Родион Георгиевич? Неужели?

Ванзаров натянул модную шапку:

– Иволгин сказал, что Котов летом катается на лодочках. Он пошутил над сотрудником Общества спасения на водах, который летом дежурит в местах купания. А я услышал про летнее развлечение. Истина порой так проста и очевидна, что заметить её невозможно… Вызывайте городовых, Сергей Николаевич. Как здесь закончите, разыщите в архиве участка дело о самоубийстве мадам Куртиц семнадцать лет назад.

– Слушаюсь, – Бранд машинально отдал честь. – А вы не останетесь?

– Срочное дело.

83

Деловые люди, что оказались в просторном зале Волжско-Камского банка на углу Невского проспекта и Михайловской улицы, стали свидетелями необычного происшествия. Появился господин в роскошной шубе, сверкая бриллиантами. Перед собой он подталкивал молодого человека хмурого вида. Подойдя к клерку, громко, так, чтобы все слышали, потребовал выдать триста тысяч наличными как клиенту Саратовского отделения банка.

Клерк изучил чек, проверил подпись по образцу и спросил молодого человека, которого знал лично, нет ли ошибки. Ему подтвердили: никакой ошибки. Слов оказалось недостаточно, клерк отправился за управляющим. В этот момент клиенты и сотрудники, забыв про свои дела, наблюдали, что будет дальше.

А дальше появился господин Ламанский, повторил вопросы господину из Саратова и господину Куртицу. Получив положительные ответы, господин Ламанский заявил, что такую сумму не может выдать раньше завтрашнего дня. На что господин Паратов предложил один процент, если деньги будут выданы сейчас. Управляющий хотел два процента, но Паратов готов был на процент или ничего: получит своё в Саратове. Аргумент подействовал, Ламанский отдал распоряжение собрать сумму. Зрители замерли в ожидании развязки. Не каждый день живьём увидишь эдакую кучу наличности. А господин Паратов, довольный собой, захотел купить банковский мешок из плотного брезента, в котором ассигнации привозят из Государственного банка. За мешок швырнул сотенную купюру.

Клерки выносили пачки денег и укладывали в мешок. Когда мешок приобрёл приятную полноту, в зал вбежал господин в распахнутом пальто. Встав между Паратовым и мешком, закричал ему в лицо:

– Мои деньги!

На что получил сложенную фигу под самый нос:

– Проиграл, так рассчитайся! Деньги мои!

Ростом и комплекцией Фёдор Павлович не уступал Паратову. А желание не потерять кипело ничуть не меньше, чем желание саратовского гостя. Фёдор Павлович угрожающе сжал кулаки, Паратов швырнул оземь шапку. Дело обещало обернуться потасовкой. Зрители замерли в предвкушении.

– Не отдам! – крикнул Куртиц, потрясая кулаком.

– Отдашь до копейки! – махнул в ответ волжский кулак.

– Не дам!

– Всё отдашь!

– Шиш получишь!

– Своё возьму!

К огорчению публики, господа размахивали кулаками, не пуская их в дело. Ламанский и клерки ожидали, кто возьмёт верх.

– У меня вексель! – гаркнул Паратов. – Твоя подпись? Твоя. Ставку я честно сделал? Честно. На твоего сына-конькобежца? На твоего. Не моего. Я с ним сговаривался или знаком? Впервые видел! Все дни проигрывал. А сегодня выиграл. Честно? Честно! Угадал и поставил на большой выигрыш. Свидетели весь каток! Твой тотошник? Твой, господин Куртиц. Твой сын Дмитрий ставку назначил и сумму вписал? Твой! Деньги мои.

С каждой фразой Куртиц терял силу, руки опустились, кулаки разжались, плечи поникли. Паратов ощутил, что берёт верх.

– Изволь не мешать, – продолжил он натиск. – По правилам тотошника выплачивается любой выигрыш. Раз так, держи слово купеческое. Иначе ославлю не только на всю Россию. О тебе слава пойдёт, что слову твоему верить нельзя, Куртиц. Хочешь в позоре дни закончить?

Фёдор Павлович схватил Митю за шею и толкнул так, что тот еле удержался, сделав несколько шагов:

– Пошёл, щенок…

Управляющий Ламанский попытался разрядить обстановку:

– Господин Куртиц, рад сообщить, что на вашем счету осталась тысяча рублей.

Его не удостоили взглядом. Снова толкнув Митю в спину, Фёдор Павлович направился к выходу.

– Убью мерзавца, – пробормотал он чуть слышно.

А Ванзаров разобрал по движению губ. Он вышел следом.

Напротив, у гостиницы «Европейской», дожидались извозчики. Прыгнув в пролётку, Ванзаров приказал следовать за той, что быстро удалялась по Невскому проспекту.

Он догнал отца и сына на лестнице дома:

– Господин Куртиц!

Эхо отразилось от мраморных стен. Фёдор Павлович обернулся:

– Чего надо? Не до тебя сейчас.

– Срочный вопрос.

Прорычав нечто неразборчивое, Фёдор Павлович ключом открыл дверь, впихнул Митю, вошёл сам и предоставил Ванзарову быть незваным гостем.

В большой гостиной на диване развалился Алёша. Он улыбался и насвистывал мотивчик. Настасья Фёдоровна смотрела в окно, сцепив руки. Митя влетел, зацепился ногой за ковёр и свалился. Фёдор Павлович прошёл через него, подошёл к Алёше и влепил такую пощёчину, что сына отбросило в сторону. Алёша вскочил, держась за вспыхнувшую щёку, попытался что-то пробормотать, захлебнулся от возмущения. Ему указали на дверь в глубины квартиры:

– Вон с глаз моих.

Алёша выбежал.

Фёдор Павлович плюхнулся на его место. Митя так и сидел на ковре. Настасья Фёдоровна влепилась в штору, не шевелилась. Ванзаров остановился у кресла напротив дивана.

– Говори быстро, что тебе нужно.

– Господин Куртиц, вы желали узнать, кто убил вашего сына Ивана и Серафиму Маслову, – начал Ванзаров.

– Дальше…

– То, что случилось сегодня, связано с этими убийствами.

– Порадовал. Что мне с того?

– Прошу вас сейчас соблюдать выдержку и хладнокровие. Не позднее завтрашнего утра убийца будет пойман.

– Поздно, Ванзаров, поздно… У меня такая беда, что о прочем думать нечего. – Фёдор Павлович пихнул Митю ногой в спину. – Вырастил сыновей, нечего сказать… Один дурак, второй негодяй.

Он вскочил и замахнулся кулаком на согбенную шею Мити.

– Остановитесь, – тихо сказал Ванзаров.

Кулак завис в воздухе и совершил резкий мах. Совершенно безобидный.

– Ты мне больше не сын! – проговорил Фёдор Павлович, будто раздумывая. – Нет, не сын! Знать тебя не желаю! Вон из моего дома, мерзавец! Немедленно вон! Собирай манатки и вон! Вон!

Топнув ногой, он уселся на диван. Фёдор Павлович тяжело дышал, лицо пошло пунцовыми пятнами. Митя поднялся, сгорбился и вышел.

– Ванзаров, у тебя всё?

– Не совершайте поспешных поступков, господин Куртиц.

– Спасибо за совет. Как без него обходился? – Фёдор Павлович шмякнул кулаком по мягкой ручке дивана. – Тут думать нечего, дело надо делать. Ничего не остаётся… Жаль, что фрак сдал, придётся из ломбарда забирать… Ванзаров, уйди, не до тебя…

– Предлагаю сделку, – сказал чиновник сыска.

Чем вызвал усмешку.

– Ты? Мне? Сделку? Ну и что предлагаешь?

– Обещали десять тысяч за раскрытие убийства вашего сына. Готов обменять призовые на пустяк.

– Что хочешь взамен?

Ванзаров подошёл к стене, снял одну из фотографий, перевернул обратной стороной, пыльной и потрескавшейся:

– Вот на этот снимок.

– Забирай и уходи, – поспешил Фёдор Павлович заключить выгодную сделку.

На ступеньке лестницы сидел Митя. При нём был небольшой чемоданчик для краткого путешествия. Ванзаров сел рядом:

– Обманули меня, Дмитрий Фёдорович.

Митя рассматривал красный ковёр, уходивший вниз по ступенькам.

– Вы прошли церемонию «Братства льда». Вы знали, что Иван приедет. Иначе бы не отправились за его костюмом. Это было второе задание. А первым было оставить коньки для Серафимы в вашем ящике на катке. Об этом тоже соврали мне. Третье: принять Алексея Фёдоровича в забег.

Митя покачал головой:

– Я не знал…

– Не знали, что это будет ваш брат?

Он кивнул:

– Не ожидал увидеть Алёшу. Он ещё подмигнул: дескать, мы с тобой знаем. А я не знал.

– Но вы знали, что он талантливый конькобежец.

– Все знали. Только отец… Фёдор Павлович желал, чтобы Алёша стал фигуристом.

Сквозь ковёр и пальто Ванзаров ощутил холод мраморной лестницы.

– Вернёмся к вашему вранью, – сказал он, вставая, опускаясь на ступеньку ниже и опираясь о колено. – Задания получали от сестры?

На лице Мити отразилось искреннее удивление.

– Конечно, нет… Записки находил в одежде. Потом сжигал, как требовалось. Я ведь так хотел управлять тотошником. Отец… Фёдор Павлович мне не доверял. Считал глупым и слабым. А я умный… Умнее их. Знаю, как правильно высчитать обратную вероятность. Я диктовал Ивану, какому конькобежцу какие цифры ставить. Я диктовал, а он заносил в записную книжку… Это была моя мечта. Что в этом дурного, господин Ванзаров?

– Для умного и честного юноши мечта достойная. Она осуществилась. У Фёдора Павловича не осталось выбора: Ивана нет, Протасов не справляется, остаётся поручить вам… Куда теперь направитесь?

– Не знаю… Куда-нибудь.

– В убежище мадемуазель Жом?

– Никогда! – твёрдо ответил Митя.

– Что вас не устраивает? И кров, и еда для вас будут бесплатны.

– Ни за что… Не спрашивайте, господин Ванзаров. Справлюсь сам. Скопил немного, на первое время хватит. Устроюсь приказчиком. Столица большая. Не пропаду…

– Брат помог вступить в «Братство льда»? – вдруг спросил Ванзаров.

Прижав к груди чемоданчик, Митя опустил голову.

– Какой брат? – пробормотал он.

– Вы меня поняли, Дмитрий Фёдорович.

Митя бросился вниз с такой быстротой, что мог сломать шею на мягком ковре. Удача не подвела. Проскочив мимо швейцара, он выбежал на улицу. Ванзаров не стал догонять. Мальчишка и так напуган.

84

Перед встречей с великим писателем Громовержец испытывал робость. За блестящие статьи о Юсуповом катке он получил главную награду для репортёра, если не считать премиальных: интервью со знаменитостью. Гаврила прибыл в холл гостиницы «Франция» за полчаса до встречи и обнаружил, что лучшие места уже заняли репортёры других газет. Пользуясь дурной славой, он выхватил стул, с которого поднялся его товарищ по перу, и уселся сам ближе всего к креслу для великого юмориста.

Мистер Джером появился ровно в назначенный час. Его представила переводчица с английского, госпожа Жаринцова. Гаврила отметил хмурый вид дамы и хриплый голос, словно после простуды. Позади переводчицы толкался полноватый господин, который держался скромно, как тень. И помалкивал. Гаврила решил, что это личный секретарь.

Интервью началось.

Громовержец хотел задать вопрос первым, но его опередили, спросив, как мистер Джером работает. Он ответил:

– Сначала всё обдумываю, а затем сразу пишу стенографическим способом для скорости. Написанное никогда не исправляю.

Гаврила только собрался открыть рот, но последовал вопрос о биографии.

Джером при помощи Жаринцовой сообщил:

– Учился в английской филологической школе. До двадцати одного года был провинциальным актёром. Потом служил в железнодорожной компании, потом был учителем. Занялся литераторством. После успеха книги «На подмостках» выпустил несколько книг, затем пять лет ничего не писал, редактировал два журнала. Бросив журналы, снова стал писателем.

Репортёр гадкой газетёнки посмел опередить Громовержца, спросив, как понравилась поездка в столицу России.

Писатель покосился на переводчицу.

– Должен сказать, что результат поездки мистера Джерома очень удовлетворил, – невозмутимо перевела она английскую фразу.

– Что больше всего понравилось?

– Катание на тройке, – перевела Жаринцова, чтобы не смутить журналистов словом «олень». Тухля издал виноватый вздох.

Гаврила бросил такой взгляд на коллегу, что репортёр смолчал. И он торжественно спросил:

– Как вы проводите время?

Мистер Джером поёжился, будто налетел ветер, и ответил небольшим монологом на английском. Жаринцова перевела:

– Осматривал достопримечательности, посетил Эрмитаж, с трудом мог оторваться от чудесных картин. Понравился музей императора Александра III, особенно «Запорожцы» Репина. Был в Малом театре на опере «Фёдор Иоаннович». Эту дивную вещь он мог бы понять и без предварительного перевода, так она хорошо написана и поставлена.

– Что знаете из русской литературы? – продолжил Громовержец.

– К сожалению, мало знаком, – последовал ответ. Что Гаврилу не смутило. Он спросил:

– Какое впечатление о столице?

– Погода разочаровала, зато любезностью столичных жителей он очарован, – сообщила Жаринцова.

– Какие у вас увлечения?

Английский писатель ответил. Жаринцова перевела:

– Мистер Джером очень любит кататься на коньках. В Петербурге катался на одном из катков на Фонтанке по нескольку часов в день. – Она метнула мстительный взгляд. Ещё немного – и прожжёт дырку в Тухле.

Гаврила остался доволен. Репортёры задали несколько глупейших вопросов, а он решил, что напишет хвалебный репортаж, в котором сделает вывод: английский юморист – симпатичный, чуткий и умный человек, живо всем интересуется и подмечает во всём хорошее.

Отделавшись от газетчиков, Джером потребовал установить мир.

– Мистер Тухофф не жалел себя, – сказал он. – На это нельзя обижаться. Мистер Тухофф вёл себя как настоящий рыцарь. Прошу пожать руки.

Поборов себя, Жаринцова протянула ручку. Тухля пустил слезу и нежно пожал в ответ:

– Вечный мир, друзья! Отметим последний вечер в Петербурге ужином.

– Как последний? – воскликнула Жаринцова. – У вас впереди ещё неделя!

– Планы поменялись, – ответил Джером. – Мы с Монморанси уезжаем завтра. Не будем грустить. Жизнь прекрасна. Не так ли, мистер Тухофф?

Из вежливости Тухля согласился. Он заметил крупного господина в роскошной шубе, который пересекал холл, беззаботно перекинув через плечо брезентовый мешок. «В таких деньги перевозят. Вот ведь счастливец, деньги мешками мерит», – подумал Тухля в печали.

У него день явно не задался.

Возвращая пальму в мясную лавку, он узнал от мясника много нового о себе и своём уме. Чтобы жалоба была забрана из полицейского участка, пришлось купить пять фунтов самой дорогой говядины. На что ушло десять рублей из имевшихся в кармане. Новое испытание ждало в магазине готового платья. Увидев порубленный манекен, владелец схватился за голову и впал в отчаяние, от которого спасли десять рублей. В результате Тухля очистил совесть и остался без гроша. Ну почти без гроша. То есть вернулся в привычное состояние.

В гостинице его израненной душе был нанесён коварный удар: Жаринцова заявила, что он украл у неё Джерома, а её, настоящего переводчика, вышвырнули за ненадобностью. Что было далеко от истины. Джерома Тухля не крал. Просто у них сложилась компания джентльменов, не считая Монморанси. В такой компании дамам делать нечего. С дамой в баню не сходить. И водку дегустировать она не умеет. Не говоря уже про оленей.

Печаль Тухли мог скрасить только ужин. Путь скромный и ранний.

85

Около восьми вечера Ванзаров прибыл в гостиницу. Он захватил старшего филёра Курочкина и двух его агентов. Помощь могла понадобиться не физическая, с этим Ванзаров справится. На всякий случай нужно перекрыть возможные пути бегства. Портье заверил, что господин Паратов давно в номере, не покидал его, заказал большой кофейник крепкого кофе, как обычно. Номер люкс оплачен до завтра.

Полицейский отряд поднялся на второй этаж, где находились лучшие номера «Франции». Агенты перекрыли выход на главную лестницу и лестницу для прислуги, Курочкин держался позади чиновника сыска ровно на таком отдалении, чтобы не мешать и помочь, если возникнет острая необходимость. С Ванзаровым у него сложилось нечто вроде телепатической связи: старший филёр знал, что ему делать, без лишних пояснений. Как в хорошо настроенном часовом механизме шестерёнки крутятся друг за другом, показывая точное время.

Ванзаров тихонько тронул дверь. Она поддалась легко: замок не заперт. Курочкин переместился и встал боком к дверному проёму. Ванзаров дёрнул, резко отбросил дверную створку и ворвался в номер.

Хрустальная люстра заливала гостиную электрическим светом. На густом персидском ковре лежал Паратов, раскинув руки. Лицо неподвижно, глаза уставились на электрические лампочки. Около кресла валялась кофейная чашка с блюдцем, испачкав чёрным пятном завитушки ковра. Кофейник с молочником, колотым сахаром и другой чашкой стояли на столике рядом с креслами.

Ванзаров нагнулся и потрогал шею. Пульса не было, кожа Паратова холодная. Судя по внешним признакам, смерть наступила около часа назад. Саратовский судовладелец был в том же костюме, что в банке. Цепочка брелоков с бриллиантами на жилетке, заколка с бриллиантом на галстуке, тяжёлые золотые запонки и перстень с большим камнем исчезли.

Курочкин успел сделать первичный осмотр и высунулся из двери спальни:

– Господин Ванзаров, прошу заглянуть.

Над огромной кроватью царил шёлковый балдахин. Одеяло было откинуто. На блестящей шёлковой простыне лежало женское тело. Руки связаны за спиной, ноги стянуты верёвкой на щиколотках, голову закрывала подушка. Смущаясь наготы, Курочкин целомудренно отвернулся.

Взяв подушку за уголок, Ванзаров откинул в сторону. Во рту торчал кляп, в который превратилась наволочка другой подушки. Белки глаз прорезали лопнувшие сосуды, волосы сбились в потный клубок. От красоты не осталось ничего. Несчастная боролась за жизнь до последнего глотка воздуха. Борьба была мучительной: она билась, дёргалась, вертелась, сминая простынь, оставляя вокруг себя неизбежные следы того, что организм исторгает при удушении. Шансов не было. Убийце оставалось удержать подушку, пока жертва не затихла окончательно. Много сил не требуется.

– Личность погибшей вам знакома? – спросил Курочкин, будто научившись угадывать мысли.

– Мадам Адель Дефанс, или по паспорту Наталья Попова.

– Бланкетка?

Ванзаров кивнул:

– Дорогая и умная. Что её погубило. Уникальная личность.

– Бланкетка? – с невольным презрением повторил Курочкин, будто женщины, зарабатывающие телом, не могут быть необычными.

– Она воспитывалась в убежище «Исток милосердия», должна была стать горничной или уличной девицей. Благодаря господину, который опекает убежище, получила образование. Взяла французский псевдоним. Занималась довольно редким промыслом.

Курочкин не скрывал недоверия:

– Бланкетка? Каким же?

– Подводила богатых мужчин к тотошнику на конькобежцах. Они делали ставки и проигрывали. Адель получала свою малую долю.

– Зачем убивать бланкетку?

– Важная причина, Афанасий. Она поняла, что происходит на катке, кто и почему убил Ивана Куртица и её подругу Серафиму Маслову. Поделилась подозрениями с горничной Татьяной Опёнкиной. И пошла на риск: предъявила обвинение. Не ради справедливости, а чтобы лёгким шантажом заработать. Господин Паратов, что лежит на ковре, не испугался, поступил просто: связал Адель и оставил у себя в номере, чтобы не мешалась. Всего-то нужно было потерпеть два дня. Чтобы не сорвался обман, который долго готовился. Адель могла всё испортить. Поэтому пропала, когда должна была рассказать мне. С Опёнкиной поступили ещё проще: задушили ночью на катке.

– А какие подозрения она узнала?

– Адель постучала в номер, чтобы попросить колоду карт. Ей открыл молодой человек, которого она почти не знала. Вернее, давно не видела. Потому что он не занимался на катке бегом на скорость, хотя мечтал об этом. Она вспомнила его, поняла, для чего он прячется, рассказала подруге, та подтвердила. С этим Адель пришла сюда. И больше не вышла.

– Полагаете, Паратов покончил с ней?

– Полагаю, что её задушил тот, кто подсыпал яд в кофе Паратова, – ответил Ванзаров. – Чтобы не оставлять последнего свидетеля.

– Что за яд, как думаете?

– Тут думать нечего, господин Лебедев скажет точно. Судя по внешним признакам, опять синеродистый калий. В горьком кофе его вкус незаметен. Можно всыпать хоть тройную смертельную дозу. Это меньше того, что помещается на подушечке пальца. Надо осмотреть номер.

Ванзаров накрыл Адель одеялом.

Быстрый обыск дал немного: пустой брезентовый мешок для перевозки денег, отсутствие портмоне Паратова, шубы и большого дорожного саквояжа. Осмотрев тело, Ванзаров нашёл в нагрудном кармашке пиджака сложенную телеграмму от 1 февраля:

ВСЁ ГОТОВО. ЖДЁМ. МI

Находка была важной, но запоздавшей.

Вызванный портье, увидев тело в гостиной, чуть не упал в обморок. Он не смог сказать, что за гость был в номере и кто вышел в чужой шубе с саквояжем. Так много хлопот по гостинице, не успевает следить. Быть может, коридорные или кто-то из прислуги что-то видел.

Поручив Курочкину вызвать участкового пристава, чтобы передать дело, Ванзаров слишком быстро покинул гостиницу. Будто сбежал, будто появилось срочное дело. О котором проницательность старшего филёра догадаться не помогла. А выпытывать у Ванзарова бесполезно. Это всем известно.

После приятного ужина мистер Джером вышел из ресторана. Тухля с Жаринцовой, пребывая в дружбе, закреплённой бокалами шампанского, болтали по-русски. Они обсуждали великолепную идею. Мимо промелькнула фигура господина, который слишком быстро вышел из гостиницы. Силуэт показался Джерому знакомым. Такой раз увидишь – не забудешь.

– Господин Тухофф, – обернулся он. – Видел вашего приятеля, мистера Ванзарова.

Тухля вежливо улыбнулся:

– Вам показалось, мистер Джером.

– Но я почти уверен…

– Уверяю вас, Ванзарову в гостинице нечего делать.

– Почему же?

– Сыскную полицию интересуют пропавшие пальмы и манекены, а до людей им и дела нет, – сказал Тухля, успев поймать пузырьки шампанского, рвущиеся наружу. – Уж я-то знаю.

86

– Не знаю, что и подумать.

Мадам Гостомыслова щурилась со сна, не вполне придя в себя:

– Который час?

– Половина десятого, – ответил Ванзаров.

– Боже мой! – Елизавета Петровна схватилась за сердце. – А Нади до сих пор нет… На улице ночь…

– Во сколько Надежда Ивановна ушла?

– Кажется… Нет, не могу сказать точно, видимо, от всех переживаний меня сморило сном… Кажется, около восьми… Да, наверное, взяла коньки, сказала, что хочет немного покататься.

– Кто-то приходил, пригласил её на каток?

Елизавета Петровна помотала головой:

– Не знаю точно… Надя разбудила, сказала, что сходит на каток… Что же мы стоим? Надо бежать искать её!

Ванзаров приказал не покидать номер. Ждать здесь. Решительный тон не оставлял выбора. Мадам Гостомыслова подчинилась.

Перебежав Большую Садовую, Ванзаров вошёл в ворота сада. Флаги были опущены, швейцар пускать не хотел, дескать, осталось меньше четверти часа до закрытия. Барышню в белой шубке и шапочке помнил, приходила, а вот вышла или нет – ответить не мог. Про распорядителя тоже сказать не мог определённо: вроде с утра был, а потом не замечал, столько людей сегодня посещало, за всеми не уследишь. А вот мадемуазель Куртиц определённо заметил: пришла на каток одна и с полчаса как покинула. Да и то сказать: никого не осталось.

Лампочки надо льдом были погашены, одинокая фигура конькобежца нарезала последний круг в темноте. Ванзаров подошёл к берегу и осмотрелся. Пустой лёд и сугробы. Оставался крохотный шанс, что Надежда Ивановна ещё жива, лежит где-то в снегу. Дорога каждая минута. Бегать по саду и заглядывать под каждый куст бесполезно.

– Кузя, Кузя, – позвал Ванзаров и призывно посвистел.

Из тьмы явилось лохматое существо, дружелюбно помахивая метёлкой хвоста. Ванзаров присел и погладил собачку.

– Кузя, надо найти. Девушка в снегу. Ты умная, понимаешь. Ищи, Кузя, ищи, помоги полиции, с меня вкуснейшая косточка.

Кузя бодро потрусила по дорожке, направляясь в правую часть сада, где густо росли деревья. Там было совсем темно. Собачка обогнула большой сугроб, села на задние лапки и тихо тявкнула. Ванзаров заметил чуть блестевшее лезвие конька. Раздумывать или звать на помощь было некогда. Встав на колени, он раскидал неглубокий сугроб, под которым лежала девушка в белой шубке. Лицо густо залеплено снегом, плотный снежок торчал изо рта. Вытащив снежный кляп, Ванзаров бережно приподнял Надежду на руках. Голова свешивалась, дыхания не слышно. Пальцы нащупали на шее слабенький пульс.

Ванзаров осторожно похлопал по щекам. Надежда не очнулась. Оставался последний способ. Держа на весу левой рукой Надежду, правой Ванзаров залез в карман сюртука, нащупал и вынул стальную фляжку. Вцепившись зубами в крышку, медленно поворачивал, пока крышка не свалилась. Перехватив фляжку надёжней, поднёс к холодным губам и влил небольшой глоток. Уж какой получился. И сразу приподнял Надежду, чтобы не захлебнулась.

Прошла секунда тяжкого ожидания.

Затем вторая.

Барышня вздрогнула всем телом, издала вопль, будто вынырнула на последнем дыхании из глубины вод, распахнула глаза, моргнула, посмотрела осмысленно, пробормотала:

– Ванзаров! – И упала головкой ему на плечо.

Спасибо Лебедеву, что сунул фляжку «Слезы жандарма» в качестве подарка.

Ванзаров слушал её дыхание. Надежда Ивановна дышала тихо, но ровно. Из предсмертного забытья она перепрыгнула в глубокий сон. Молодой организм справился с потрясением, требовалось восстановить силы во сне. Зная убойную силу «Слезы», Ванзаров был уверен, что она не проснётся до утра. Он медленно встал с колен, не выпуская из рук Надежду. Такой силовой номер можно показывать в цирке. Его увидела собачка.

– Спасибо тебе, Кузя, – сказал Ванзаров, подхватывая спящую так, чтоб коньки торчали в сторону. Надежда казалась младенцем, который свернулся на руках отца. В таких руках ничего не страшно. Защитят от любой беды. Если придётся – не раздумывая отдадут жизнь. Если придётся. За ребёнка, за девушку, за Родину. За любого, кто нуждается в защите. Очень надёжные руки. Немало таких у нас. Уж поверьте…

Кузя проводила Ванзарова с ношей. Поджидавший швейцар удивления не позволил, только ворота распахнул. В самом деле, что такого: молодой человек несёт на руках спасённую девушку. Нести недалеко, через улицу. А приличия пусть заткнутся и помалкивают.

Фигура 7

5 февраля 1899 года, пятница

Наружный выкрюк вперёд

Наружный выкрюк вперёд – фигура нетрудная, но при изучении её довольно неприятная тем, что на ней очень легко упасть, легче, чем на какой-либо другой фигуре, и при этом почти всегда случается больно удариться о лёд костью бедренного сустава; впрочем, если все движения исполнены точно и смело, то падения легко избегнуть.

Панин Н. А. Руководство к изучению катания на коньках. СПб., 1898

87

На дебаркадере Варшавского вокзала было шумно. У вагона первого класса поезда Санкт-Петербург – Париж собралась большая толпа дам и господ. Провожали знаменитого английского юмориста, посетившего столицу. Мистер Джером снова был в клетчатой крылатке, какую надевал в дорогу. Счастливая Монморанси сидела у него на руке. Багаж занесли в вагон. До отхода поезда осталось наговорить торжественных речей. Чем ораторы и занимались. Тухля переводил, пощадив выздоровевший голос Жаринцовой. Как всегда в таких случаях, речи говорились высокопарные, без меры превознося талант мистера Джерома на высоту гения. Что Тухля маленько исправлял в английских фразах. Такой цензуре Жаринцова не возражала.

Торжественные проводы были подпорчены странным происшествием: из вагона был выведен пассажир в роскошной шубе с кожаным саквояжем. Господин упирался, ругался, грозился жалобами и возмущался беззаконию. Что не действовало на невзрачных субъектов в серых пальто, которые вывели его под руки, применив силу. Кто это, осталось неизвестным, меховая шапка низко сидела на лбу, а за густой бородой и усами трудно разобрать лицо. Господина в шубе увели в сторону, чтобы не мешал провожающим. Тут же про него забыли.

До отхода поезда осталось пять минут. Речи кончились. Мистер Джером взял ответное слово. Он был краток. Сказал, что запомнит эту поездку на всю жизнь, Петербург навсегда останется в его сердце, домой он увозит самые лучшие впечатления, а по возвращении напишет книгу о России, назвав её «Люди будущего». Переводя, Тухля ничего не переврал. Писателя искупали в овациях. Джером пожал руку Жаринцовой и Тухле, помахал на прощание и вошёл в вагон. Обер-кондуктор закрыл дверь тамбура, паровоз дал гудок, поезд тронулся и покатил в далёкий Париж. Публика махала на прощание, идя за уходящим поездом, сколько хватило дебаркадера.

– Уехал? – спросил строгий голос.

Тухля издал звук «ай!» и обернулся.

– Пухля! – воскликнул он. – Ты как здесь оказался? Почему не ночевал дома?

– Не называй меня так… Надо было снять с поезда субъекта, который по чужому паспорту и билетам вздумал укатить в Париж. А дома не ночевал по служебной надобности, – ответил Ванзаров.

Он не мог посвящать друга в обстоятельства прошедшей ночи. Как занёс на руках Надежду Ивановну, как успокоил «Слезой жандарма» рыдающую Елизавету Петровну, как вызвал Лебедева, который подтвердил, что с барышней всё в порядке, как до утра остался в гостиной по просьбе мадам Гостомысловой, чтобы ей было спокойнее, а в шесть часов, когда проснулась Надежда Ивановна, выслушал её признание; как в участке разбудил Бранда и отправил арестовывать неудавшегося убийцу, а чуть позже – Курочкина с агентами по иному адресу. В общем, пустяки, говорить не о чем.

– Вот как: служебная надобность, – сказал Тухля, изображая проницательность. – Опять ваше сыскное magnum ignotum… Ну темни, темни. А я знаешь, принял решение: буду писателем. Как мистер Джером. Начну писать криминальные романы про сыщиков. Они хорошо расходятся. Может, жена Юлия ко мне вернётся… Да и то сказать, писатели в России – богатейшие люди. Графу Толстому выплатят двадцать пять тысяч рублей за публикацию в «Ниве» его нового романа «Воскресение». А Чехов, как слышно, продал издателю Марксу права на свои сочинения за шестьдесят пять тысяч рублей. Ты только представь, Пухля, какая куча денег! Ты видел такую?

– Видел, – ответил Ванзаров.

Ответ показался странным. На всякий случай Тухля не стал допытываться.

– А у нас хорошая новость, – продолжал он. – Мы с мадам Жаринцовой решили пригласить в Петербург знаешь кого? Никогда не угадаешь!

– Шекспира?

Тухля досадливо отмахнулся:

– Ты пошл, Пухля… Сегодня утром мы отправили пригласительную телеграмму в Америку Марку Твену! Ждём его летом в столице.

– «Принц и нищий», – сказал Ванзаров, думая о своём. – Бродяга стал королём, король бродягой. Интересная история. Познакомь, когда мистер Твен приедет.

– Будет зависеть от твоего поведения, – ответил Тухля, надуваясь важностью. – Ты сейчас куда? Давай с нами.

– Не могу. Дела службы.

– Жаль. – Тухля вздохнул. Он рассчитывал, что Ванзаров заплатит за обед с Жаринцовой, на котором будет составлен план пребывания Марка Твена в Петербурге. – А что за дела? Спрашиваю не из пустого любопытства, спрашиваю как писатель криминальных романов. Мне нужна фактура…

– Надо закончить кое-что на катке Юсупова сада.

Ванзаров пошёл к привокзальной площади, где, пугая извозчиков, дожидалась закрытая полицейская карета с решётками на окошках.

88

Приёмное отделение было очищено от задержанных и городовых. Сам пристав удалился в свой кабинет, предоставив участок в полное распоряжение сыскной полиции. За столом дежурного сидел Бранд. В привычной полицейской форме, кобура на ремне. Перед ним были аккуратно сложены листы бумаги, чернильница, перьевая ручка и голубая папка нового дела, на обложке которой уже появилась надпись. Всё, чтобы вести протокол. От напряжения поручик то и дело поправлял пробор, и без того гладкий. С утра он совершил небольшой, но героический поступок, как сам считал, и теперь кипел желанием вершить закон и справедливость до конца. Пока пристав позволяет.

Ванзаров листал пожелтевшие страницы старого дела, поднимая облачка пыли. Папка была раскопана в глухой комнате участка, куда сваливали всякую рухлядь и ненужный хлам. Хранилась она в связке никому не нужных позабытых дел.

– Что нашли, Родион Георгиевич? – не удержался Бранд.

Закрыв папку, Ванзаров положил её на край стола.

– Прежний пристав исполнял обязанности умело, – ответил он. – Протокол составлен добросовестно, не упущены важные детали. Отметил у кровати умершей чашку чая и пару развёрнутых бумажек от порошков. Подробно описал внешние признаки смерти.

– Что это означает?

– Мадам Куртиц добровольно приняла две порции синеродистого калия и запила горячим чаем. Утром в постели нашли её остывший труп.

Бранд хотел сказать что-то умное, но не нашёл подходящих слов.

– Скоро всё выяснится, Сергей Николаевич. Ведите задержанную.

Выскочив из-за стола, поручик отправился к камерам участка и вернулся, держа под руку барышню в тёплой жакетке и шапочке. Наручников на ней не было. Подведя к столу, лёгким толчком заставил её опуститься на приставной стул, а сам шустро занял своё место.

– Что это значит? Как вы посмели? Что за произвол? – Барышня сердилась и вела себя дерзко. Несмотря на три часа пребывания в камере. Что на барышень всегда действует отрезвляюще. И не только на барышень.

– Мадемуазель Куртиц, вы обвиняетесь в покушении на убийство Надежды Ивановны Гостомысловой. – Ванзаров сидел напротив и смотрел в холодные пустые глаза.

– Какая чудовищная ложь.

– Вчера около восьми вечера вы пришли в гостиницу Андреева по чёрному входу, тихонько постучали в пятый номер. Надежда Ивановна вам открыла. Шёпотом сказали, что на катке я жду её для срочной встречи. Надежда Ивановна поверила, взяла коньки. Вы вышли через чёрный ход, встретились с мадемуазель Гостомысловой за воротами сада, отвели в тёмный угол, ударили по затылку, она потеряла сознание, упала. Залепили ей рот плотным снежком и закидали снегом.

Настасья Фёдоровна спокойно улыбнулась:

– У вас богатая фантазия, господин Ванзаров.

– Не умею фантазировать, мадемуазель, – ответил он. – На вас следы снега.

Барышня инстинктивно коснулась жакета, глянула на юбку и поняла, что никаких пятен остаться не могло. Давно высохли.

– Что за глупые шутки.

– Сейчас подтвердили слова Надежды Ивановны. – Ванзаров взял паузу, чтобы не осталось сомнений, и продолжил: – Она не задохнулась и не умерла. Была найдена и спасена. Её здоровью ничто не угрожает. Сегодня в шесть утра дала письменные показания. Они у вас, Сергей Николаевич?

– Так точно, – ответил Бранд со всей серьёзностью. – Приобщены к делу.

– Совершили необдуманный поступок, мадемуазель Куртиц. Испугались, что Фёдор Павлович сделает предложение и женится на Надежде Ивановне Гостомысловой. Что для вас будет означать конец мечты стать наследницей дела. Считали, что имеете на это право как приёмная, но родная дочь. В вас порода Куртица. Ради этого выполняли поручения «Братства льда», которым меня пугали. Иначе зачем вам интересоваться моим розыском? Иначе зачем вы обиделись на моего приятеля, который пошутил про петлю на шее убийцы? Потому что вы знали убийцу, он был вам дорог, вы испугались. Не так ли?

Она не ответила, опустив голову.

Ванзаров продолжил:

– Смерть Ивана вас обрадовала: одним препятствием меньше. Вы знали, что Симка подкладывала записки вашим братьям, потом вы сунули приглашение на церемонию Картозину. Вы знаете, кто затеял «Братство льда», потому что на этом человеке держались ваши планы. Вы знаете, кто убил Ивана Куртица, Серафиму Маслову, Татьяну Опёнкину. Вы знаете, что этот человек поручил вам забрать пепел из номера Ивана, а вы отправили Котова с запиской для мадемуазель Гостомысловой. Знаете и покрываете. Это большая ошибка. Потому что этот человек предал вас. Уехал со всеми деньгами. Исчез. А вас бросил. Приговор суда и каторга достанется вам одной. А вы хотели его спасти: сообщили, что я напал на его след.

Настасья Фёдоровна не шелохнулась. Сцепила пальцы на коленях. Ванзаров ждал.

– Что хотите? – глухо спросила она.

– Пишите признание, пишите всё, что знаете о деле. Особенно опишите, как вы вздумали получить с мадам Гостомысловой десять тысяч шантажом, узнав кое-что от Симки, на что она намекнула, но не рассказала подробно. Вы поняли, что можно получить деньги, напугав Надежду Ивановну тайной, про которую сами толком не знали. Зато придумали цветок на окно поставить. Забрать не смогли, я помешал. Пишите правду. Это вас спасёт. Согласны ничего не утаивать?

Опустив глаза, она еле заметно кивнула.

– Господин Бранд, проводите мадемуазель Куртиц в отдельное помещение, выдайте письменные принадлежности, оставьте под наблюдением младшего чиновника Акулина. Потом ведите следующего.

Поручик, следивший за допросом как за театральным представлением, исполнил приказ с быстротой, не свойственной опытным полицейским. Только в начале службы можно так гореть делом. Потом огонёк затухает. Ну да ладно…

Бранд вернулся с господином в роскошной шубе, явно не по росту, вернее – по ширине. Руки господина сковали французские браслеты. Нести большой дорожный саквояж он не мог. Пришлось поручику потрудиться носильщиком. Задержанного подтолкнул на стул, саквояж водрузил на стол.

Устроившись, господин закинул ногу на ногу, демонстрируя независимость. От него излишне приятно пахло одеколоном.

– Я буду жаловаться, – заявил он.

Протянув руку, Ванзаров сорвал приклеенную растительность. Дёрнув головой и поморщившись, господин улыбнулся.

– Нельзя арестовать человека за то, что наклеил бороду и усы. Что в этом такого? В чём меня обвиняют?

– Для начала в убийстве саратовского судовладельца Паратова и Натальи Поповой, которая именовала себя Адель Дефанс.

– Какая чушь, – ответил он.

– Вчера вечером вас видели в гостинице «Франция», вы приходили в номер к Паратову.

– Да, признаю. Мокий Парфёнович пригласил меня отпраздновать его победу. Мы выпили с ним кофе, на прощание он подарил мне эту шубу и саквояж для летних путешествий. Широкая волжская душа, одним словом.

– Свой заграничный паспорт и билет до Парижа тоже подарил? – спросил Ванзаров. Чем вызвал суровое похмыкивание Бранда.

Скованными ладонями господин погладил красную полосу на щеке:

– Моя глупость. Когда вернулся домой, обнаружил в кармане шубы билет и паспорт Паратова. Да, должен был вернуть как честный человек. Но так захотелось проехаться до ближайшей станции в первом классе. Когда ещё выпадет такая удача. Поддался искушению. Но ведь это мелкая провинность, надеюсь…

– Вот же змей, – вырвалось у Бранда. За что поручик получил взгляд, от которого съёжился.

– За шалость порицают, – продолжил Ванзаров. – За кражу брелоков на золотой цепочке, заколки, запонок, перстня, которые вы сняли с мёртвого Паратова, а также кражу его портмоне и трёхсот тысяч суд добавит два года каторги.

Задрав руки и выпятив грудь в чистой сорочке и скромной жилетке, господин продемонстрировал, что драгоценностей Паратова на нём нет.

– Извольте обыскать меня, мою квартиру и проверить саквояж, – потребовал он.

Ванзаров дал знак.

Бранд расстегнул замочки, распахнул створки саквояжа и замер.

– Высыпайте, Сергей Николаевич.

На стол посыпались: пара мужских сорочек, кальсоны, пара тёплых носков, носовые платки и бритвенные принадлежности. Вещи ношеные, недостойные богатого судовладельца. В растерянности поручик ещё разок встряхнул саквояж. Выпала расчёска.

На лице господина мелькнула улыбка:

– Убедились?

Ванзаров дал знак вернуть вещи саквояжу.

– Убедился, – ответил он. – У вас, господин Иволгин, острый ум, дерзость и сильная воля. Порода видна.

– Получить комплимент от вас, господин Ванзаров, вдвойне приятней. Рад бы продолжать беседу, но мне пора. Раз моё путешествие не удалось, надо вернуться на службу. Каток уже открыт. – И он протянул руки, чтобы расстегнули браслеты.

– Я убедился, что именно вы могли совершить задуманное, найти новое решение, когда план почти сорвался, и совершить всего семь мелких ошибок, – сказал Ванзаров.

– Не понимаю, о чём вы, – улыбаясь, ответил Иволгин.

Ванзаров обернулся к Бранду, который сидел с чернильницей и ручкой наготове. Заносить в протокол пока было нечего.

– Сергей Николаевич, желаете услышать историю, какую нечасто доводится узнать полицейскому?

– Так точно, господин Ванзаров, желаю.

– Не возражаете, господин Иволгин?

– Я в браслетах, задержан невинно, – ответил он.

– Тогда начнём, – Ванзаров облокотился о стол. – Начнём с того, кто вы. При крещении вам было наречено имя Павел. Крёстной матерью была мадемуазель Жом, начальница убежища «Исток милосердия». Крёстным отцом – дворник убежища Василий. Ваша мать, Серафима Маслова, родила вас в убежище в двенадцать лет. То, что в заведении мадемуазель Жом такие случаи считаются нормой, ничего, кроме омерзения, не вызывает. Но сейчас не об этом. Ваш отец, Яков Куртиц, был убит подругой вашей матери Екатериной Люлиной. Не могу произнести вслух, что он совершил. Скажу, что у Екатерины Люлиной было две дочери, ваши ровесницы и двоюродные сестры от вашего дяди, Фёдора Павловича Куртица. Она их родила тоже в двенадцать лет. Вот такой семейный клубок.

Пристав положил ручку, опустил голову, на щеках его играли желваки.

– Это вступление к истории, – продолжил Ванзаров. – История начинается семнадцать лет назад, когда вам было четыре года. Мадам Куртиц совершила самоубийство, узнав, чем занимаются в детском убежище её муж и деверь. После чего Фёдор Павлович, вероятно, испытывая чувство вины, усыновляет вашего брата Кирилла, даёт ему новое имя и свою фамилию, а также удочеряет одну из своих кровных дочерей. Другая погибла. Вы оказались не нужны: трёх сыновей ему было достаточно. Вероятно, он поддерживал вас, дал образование, наконец, пристроил на каток. Не возражал, чтобы вы тренировались для забегов на скорость, порода и здесь показала себя. Ничего не напутал?

Иволгин молчал и улыбался.

– Благодарю за согласие, – сказал Ванзаров. – Год назад вы получили щелчок по самолюбию: упали в забеге, который должны были выиграть, и сломали нос. Конечно, вы знали, что тотошник – обман. Но надеялись, что Иван примет вас в расчёт. Оказалось, что деньги для него важнее. Господин Паратов потерял на вас две тысячи, для него пустяк. Но посчитал себя оскорблённым, пожелал взять реванш. Для чего предложил вам свои финансы. Дальше надо было придумать беспроигрышный план. И вы придумали. Вернее, вам подсказали. К этому ещё вернёмся.

– В чём же план? – спросил Иволгин так, будто речь шла о милой шалости.

– Уничтожить семью Куртица. Всё забрать себе. По праву обделённого ребёнка. Забрать так, чтобы сила Куртица обернулась против него: разорить при помощи тотошника. Но не только. Надо было устроить так, чтобы сыновья Куртица стали вашими соучастниками. Чтобы заодно разделаться с ними. У вас имелась помощница: Симка, ваша мать. Она готова была на всё для своего сыночка. У вас была другая помощница: Настасья Фёдоровна. Она мечтала выйти за вас. Двух помощников мало. Нужно, чтобы другие выполняли ваши поручения, не зная, что делают. И тут возникла идея «Братства льда». Идея блестящая: тайное общество, которое исполнит любое желание. Только перед этим надо выполнить три поручения. Был придуман ритуал приёма в рыцари: ночью на льду, со свечой, завязанными глазами, угрозой смерти, если раскрыть тайну, уколом льдинкой в щёку, сжиганием посланий Братства, голос, искажённый рупором Общества спасения на водах. Красиво, не так ли, Сергей Николаевич?

Бранд молчал. Иволгин был безмятежен. Ванзаров продолжил:

– Как создать то, чего нет? Пустить слух. Сказать одному, другому, а те скажут своим друзьям. И вот уже о «Братстве льда» все знают, все хотят попасть. Счастливчики, получившие приглашение в Братство и прошедшие церемонию, готовы выполнять любой приказ. Повезло немногим: Ивану, Алексею и Дмитрию Куртицам, Татьяне Опёнкиной и Адель Дефанс. Узкий круг своих. Серафиму не надо принимать в Братство, она и так на всё была готова ради вас: совала записки вашим братьям, Опёнкиной и Дефанс. Настасья Фёдоровна помогала из любви и расчёта. Какая цель этого карнавала? Сорвать куш.

– История красивая, но выдуманная, – сказал Иволгин. – Меня пора отпускать.

– История не закончена, – ответил Ванзаров. – Как сорвать куш? На забеге должен выиграть конькобежец, на которого сделана максимальная ставка. Но как подговорить участников? Опасно и ненадёжно. Возникла другая блестящая идея: сделать из Котова чёрную лошадку, джокера. Его не надо было принимать в «Братство льда», он и так готов на всё ради Адель Дефанс. Котов начал втайне тренироваться по ночам, бегая по улицам в охотничьих лыжах и тяжёлом плаще. А на состязаниях по фигурному катанию и забегах на скорость нарочно занимая последнее место.

– Я по следам понял, что он на лыжах ездит, – вставил Бранд.

– А Котов не знал, что он разменная пешка. Настоящий козырь готовился втайне: была сделана ставка на огромное самолюбие, которому не давали развернуться. Алексей Куртиц был конькобежцем на скорость, а отец заставлял заниматься фигурным катанием. И вот Алексей становится рыцарем Братства. Ему поручено сбежать в Москву и там тренироваться на катке, чтобы тайно вернуться и принять участие в главном забеге. На новичка будет самая высокая ставка. Кто-то должен согласиться на большую сумму. Иван точно откажется. Значит, его должен заменить честный и прямодушный Митя. Это сложно, но возможно…

Иволгин зевнул, осматривая участок:

– Это всё?

– Начинается самое интересное, – ответил Ванзаров. – Дать Ивану приказ от Братства уехать в Москву – бесполезно. Отец не отпустит его с тотошника. Значит, Фёдор Павлович сам должен отвезти Ивана. Как это сделать? Посылать записки с угрозами ему и сыну, требовать невозможную сумму. Такой грубый шантаж. После череды уличных происшествий Фёдор Павлович держался. Но когда в него полетели шутихи, испугался и сдался: отвозит Ивана в Москву, приказывает остаться. Записки подбрасывала Симка. Она, конечно, верна хозяину, но не забыла зло, что он совершил. На тотошнике Ивана заменяет Протасов, который приносит убытки. Всё готово, чтобы началось главное…

Ванзаров замолчал. В приёмном отделении было тихо. В углу тикал маятник. Что-то шуршало в углах, наверно, домовой ворочался. С улицы доносились приглушённые звуки. Иволгин переложил ногу на ногу.

– Какие милые выдумки, – сказал он.

– Милое впереди, – ответил Ванзаров. – Фёдор Павлович должен умереть. Причём публично. С большой пользой для «Братства льда». В чём расчёт? Расчёт на его привычку окунать сигару в ванильный сахар и кататься с ней по льду. Для этого надо было насыпать в его табакерку синеродистый калий вместо сахара. Что было сделано. Что случится дальше? Куртиц погибает на льду, быстрое расследование показывает, что его отравил сын Иван, который вернулся внезапно. Картозин подтвердит: Иван заказал у него яд. И Протасов подтвердит. Главное: в ящике Ивана будет найдена бонбоньерка с порошком, который принесла Симка. Это, кстати, первая ошибка: вы поставили бонбоньерку так близко к дверце, чтобы её сразу увидели. Если бы это сделал Иван, засунул бы в самую глубину.

– Ошибка, – усмехнулся Иволгин. – Только не моя. Я тут ни при чём.

– Должно было получиться. Случайность поломала план: Иван совершил трагическую оплошность. Сергей Николаевич, помните ваше удивление, что Иван не взял вещей и ключи от московского дома?

– Так точно, – ответил Бранд.

– Он не собирался возвращаться. Он был уверен, что отец умрёт, а ему достанется всё. Только купил утром фальшивые сигары, чтобы потешить самолюбие. В телефонном разговоре вы, Иволгин, пояснили, где их взять, и сказали, что его мечта будет исполнена: отец умрёт в субботу. Надо срочно приехать и заказать синеродистый калий. Поэтому Иван захватил из Москвы только банку ванильного сахара. Из той же кондитерской, что отец. Иван примчался на радостях, заказал яд у Картозина и Протасова, а потом повторил манеру отца с сигарой и сахаром на льду. Вместо сахара был яд для Куртица. Кстати, действие яда на сигаре вы опробовали на бродяге в начала января. Опыт был удачным. Но вместо Фёдора Павловича умер Иван. Потому что очень хотел покрасоваться перед барышней из Москвы. Что теперь делать?

Бранд прочистил горло:

– Прошу прощения, господин Ванзаров. Я не записывал.

– Ничего, поручик, это пока история, показания впереди, – ответил чиновник сыска, чем вызвал усмешку Иволгина.

– Нельзя ли закончить, мне жарко, – сказал он.

– Конец близок, господин Иволгин. Вы поняли, что смерть Ивана к лучшему. Что должно было случиться после смерти Куртица? Ивана арестовывают. Из-за трагедии состязания отменять никто не будет, тотошник действует. Алёша в Москве, Митя по праву последнего сына и наследника дела прогоняет Протасова, занимает место, о котором мечтал: возглавить тотошник. Он справится, у него математические способности. Но Куртиц жив, тотошник держит Протасов: трусливый жулик. Может испугаться большой ставки, принимать его в братство бесполезно. Что делать?

– Вам видней, господин Ванзаров, – добродушно ответил Иволгин.

– А вам помогла логика событий: Фёдор Павлович устал от убытков, назначает честного Митю. Остаётся последнее: убрать с забега Картозина. Ему в ячейку подкладывается портмоне с записной книжкой, а от имени Братства даётся приказ вытерпеть «испытание» без возражений. Иных соперников у Алёши нет: сильнейший конькобежец Крюков на состязаниях в Москве, остальные участники устали после двух дней забегов. Котов не мог победить, потому что был ранен и держался на силе воли. Да и без раны Алёша моложе и сильнее его. Всё готово для грандиозной сенсации. Господин Паратов приехал и ставит на неизвестного бегуна десять тысяч, Митя принимает ставку, Алёша выигрывает, Митя отдаёт чек на триста тысяч. Паратов получает в банке мешок денег, не зная, что обречён. Он любит кофе, это известно, вы подсыпаете яд в его чашку. Паратов умирает мгновенно. Остаётся задушить Адель Дефанс, которую он держал пленницей по вашей просьбе. А потом уйти с драгоценностями, шубой и деньгами.

– Вы повторяетесь, это скучно, – сказал Иволгин. – Отпустите наконец.

– Не могу, – ответил Ванзаров.

– Ну почему же? Неужели хоть один суд примет ваши выдумки?

– Вот вам факты, господин Иволгин. Симка пришла ночью на каток к сыну. Вы подарили ей коньки, о которых она мечтала. Напоили горячим клюквенным сбитнем, который она любила. В нём было намешано сильное снотворное. Использовать синеродистый калий не решились: брать его из бонбоньерки нельзя. Симка уснула счастливой, вы влили ей в горло остаток сбитня. Пока она не захлебнулась. Тело закидали снежными блоками от замка. Только забыли, что она должна была оставить утром карту в номере Ивана. Ошибку пришлось исправить вторым тузом червей – Адель Дефанс. Симка должна была умереть накануне, потому что она сразу бы поняла, кто убил Куртица. Ботинки, которые Симка сняла, чтобы надеть коньки, выбросили. Если бы не случайность, её тело нашли бы к весне. Вы убили свою мать, чтобы она не выдала вас. Рисковать было нельзя. Вы убили Татьяну Опёнкину, когда она прибежала вечером на каток и обвинила в афере на забеге. Пришлось действовать грубо: оглушили и задушили верёвкой, оставив на островке. Теперь что касается меня…

Иволгин повертелся на стуле.

– При чём тут вы? – спросил он с приятной улыбкой. – Вы в забегах не участвуете.

– Что касается меня, – повторил Ванзаров, вставая. – Вы отправили сюда в участок Котова с запиской, приглашая меня ночью на Васильевский. Мадам Дефанс была вашим почтальоном. Конверт и сотня находятся у криминалиста Лебедева. Вы играли со мной, как кошка с мышкой. Как только поняли, что я могу сорвать подготовленное с таким трудом, решились на крайнюю меру: узнали у Котова мой адрес, пришли ночью и нанесли удар. К счастью, убили манекен. А бросить на его мёртвое тело туз треф с вензелем братства впопыхах забыли. Вот этот туз…

Протянув руку, Ванзаров вынул из нагрудного кармашка Иволгина карту.

– Туза там не было! – возмутился он.

– Конечно, не было. – Ванзаров бросил карту Бранду, который не мог поверить своим глазам. – Простейший трюк знает любой шулер. Испугом вы подтвердили, что туз был при вас. Это вы приходили в ночь с топором.

Иволгин натянуто засмеялся:

– Да вы и фокусник, господин Ванзаров. Вам бы в цирке выступать.

– Это вам место на арене, Иволгин. Любите игры, которыми заправляете. Вы образованный человек, придумали в качестве подписи «Братства льда» анаграмму латинского термина Френсиса Бэкона. Подпись как издёвка: великое неизвестное, великое ничто. Все видят, никто не догадывается. Просили Котова оставлять вензель на льду. В воскресенье для Татьяны Опёнкиной: напугать и показать силу несуществующего братства. Второй раз – для моего окна. И вы умеете заметать следы, Иволгин. Сообразили высыпать из табакерки Куртица яд, заменив ванильным сахаром. Только не знали, что на дне зацепились крупинки. Карты и записки с приказами братства подписывала не Настасья Фёдоровна: её почерк многие могли узнать, в первую очередь Фёдор Павлович. Симка пишет коряво. Кто остаётся? Адель Дефанс. Её руку мало кто видел. Она старательно выводила каракули. Но господина Лебедева этим не запутать.

Иволгин размял плечи:

– Вы закончили, господин Ванзаров?

Сидевший смирно Бранд вдруг вскочил и замахнулся кулачком:

– Прибью, мерзавец!

– Поручик! – рявкнул Ванзаров.

Кулак завис и медленно опустился. Бранд сел на место.

– Прошу простить, не сдержался, – пробормотал он.

На что получил смешок Иволгина:

– С такими нервами в полиции трудно придётся. Но это не моё дело. Прошу освободить от оков. – Он снова протянул руки.

– Вас ждёт сюрприз, – сказал Ванзаров и крикнул, обращаясь к закрытой двери: – Курочкин, выводите!

Дверь распахнулась. Двое агентов втолкнули даму, которая брыкалась и пыталась кусаться. Мадемуазель Жом билась из последних сил.

Курочкин вынес чемодан среднего размера и поставил на стол.

– Еле нашли, господин Ванзаров, – доложил он. – Было спрятано в сарае под связками бумаг. Дралась, как бешеная кошка. А ещё почтенная дама.

– Не тронь! Моё! – Лицо Жом перекосилось ненавистью. Она рвалась, но агенты держали крепко.

– Вы нашли, вам открывать, Афанасий.

Старший филёр отстегнул замочки и откинул крышку чемодана. Столько денег Бранд не видел никогда. Сверху купюр лежали брильянтовые игрушки богатого судовладельца: брелок, заколка, запонки и перстень. И толстое портмоне.

Иволгин смотрел заворожённо.

– Странная идея логики, – сказал Ванзаров, обернувшись к начальнице. – Кто мог подсказать Иволгину идею братства? Тот, кто знает прихоти богатых господ: они любят развлечения, которые бодрят кровь. Уж вам-то не знать, мадам… Иволгин пришёл к вам с обидой, а вы его обиду развернули в свою пользу. Господин Куртиц хотел избавиться от вас, вы не могли допустить этого. Поэтому придумали, как избавиться от Фёдора Павловича и получить его деньги. Семнадцать лет назад вы отравили его жену не менее умно. Она пришла к вам и заявила, что расскажет полиции, чем тут занимается её муж, деверь и прочие. Вы утешили, заверили, что такого больше не повторится, дали два порошка успокоительного. В бумажках был синеродистый калий. Мадам Куртиц приняла на ночь и запила горячим чаем. Умерла мгновенно. У вас появилось семнадцать лет безнаказанности. Им пришёл конец.

– Гадёныш! Тварь! Ненавижу! – прошипела Жом и плюнула. Но не попала.

– Господин Иволгин…

– А? – Он вздрогнул, будто очнулся от забытья.

– Почему не вспоминаете про семь ошибок?

– Да, да, ошибки, – проговорил Иволгин задумчиво.

– Первую вы слышали. – Ванзаров загнул мизинец. – Считайте, Сергей, Николаевич…

– Слушаюсь!

– Вторая: назвали мадемуазель из Москвы по фамилии. Хотя, кроме господина Куртица, этого не знал никто. Кто мог вам сказать? Только тот, кто знал. То есть Серафима. Почему она поделилась с вами? Потому что доверила сыну свою радость. Хотя скрыла её причину. Почему именно вам? Потому что положила в номере Гостомысловых пригласительные билеты на каток. Кроме вас, их никто не мог достать: к Фёдору Павловичу Симка обратиться не могла, Иван и слушать не стал, Алёша был ленив, а Митя замучил бы вопросами. Остаётесь вы, распорядитель катка. А если вы помогли ей, значит, она помогала вам в каком-то большом скрытом деле.

– Третья, – подсказал Бранд.

– Третья: играя со мной, раскрыли значение вензеля «M», перечёркнутой «I», бросив умное и ничего не значащее замечание. Четвёртая: кому проще всего подменить сахар на яд, а потом яд на сахар? Кому проще всего спрятать в ящике Ивана Куртица бонбоньерку с ядом, а в ящике Картозина – портмоне с кошельком? Кому проще всего получить у Котова ключ от сада? Простой вывод: тому, кто всегда рядом, господину распорядителю Юсупова сада. Только зачем ему? У него нет никакой причины убивать Ивана, залезать в раздевалку Куртица и делать гадость Картозину. Конечно нет, он вне подозрений. До тех пор, пока подозрения не превращаются в чемодан с деньгами и драгоценностями. Ради них можно убить мать, брата, ещё троих людей. Загубить жизнь двум другим братьям, обмануть девушку, на которой обещал жениться. И разорить дядю, который вырастил зверя.

Ванзаров хотел помолчать, но ему не дали.

– Пятая, Родион Георгиевич! – торжествовал Бранд.

– Да, пятая: в конверт для меня вы положили сотню из портмоне Ивана. Не знали, что он играл в купеческую игру «когда денежка вернётся»: помечал свои купюры чернильными точками в виде буквы «W».

Бранд нашёл, что загнул все пальцы на правой руке. Потребовалась левая.

– Шестая ошибка!

– Шестая… Вы, Иволгин, заявили, что не знаете Симку. Что нелогично: как распорядителю не знать многолетнюю прислугу господина Куртица и его сыновей? И при этом узнали мёртвую Татьяну Опёнкину. Почему? Потому что дали Ивану поручение братства и устроили её в гостиницу Андреева. Чтобы она подкладывала записки Алёше и Ивану. Симка испортила задумку: заменила Татьяну ради своего интереса. Самое важное Татьяна пропустила, но вензель на льду увидела.

– Родион Георгиевич, осталась седьмая…

Ванзаров указал на мадемуазель Жом, затихшую между агентами:

– Вот она. Самая большая ваша ошибка, господин Иволгин. Вы думали, что, сойдя с поезда и тайно вернувшись в столицу, получите деньги. Но мадемуазель Жом любит деньги больше вас. Любит богато жить. Любит без посторонних глаз курить сигары, правда фальшивые, которыми пропахло убежище. Вы тоже совершили ошибки, мадемуазель Жом.

– Будь ты проклят, Ванзаров! – крикнула она.

– Главная: назвали генеральшу из Москвы по фамилии, хотя не могли её знать, и пожирали глазами её дочь. А ещё позволили мне посмотреть на фотографии. Конечно, вы не испугались моей угрозы, но быстро сообразили: показать фото Люлиной с дочерьми – отвести подозрения от Иволгина. Про третью фотографию Симки с сыновьями забыли. Да и согласились слишком внезапно и легко, что не в вашем упрямом характере.

– Ненавижу! – прошипела Жом и поникла на руках агентов.

– Усадите даму и дайте воды, – приказал Ванзаров и повернулся к Иволгину. – Вы слишком доверяли мадемуазель Жом, потому что знали её с детства. Это самая трагическая ошибка. Она напоила бы вас чаем с ядом и засунула в самый глухой угол сарая. Вы бы пропали без следа. Когда Фёдор Павлович выгнал бы мадемуазель Жом, она провела бы старость в роскоши и неге. Но об этом вы ничего бы не знали. Трупу деньги не требуются. А вот подстраховаться с саквояжем на случай ареста в вагоне – хорошо придумали. Фокусом с исчезновением трёхсот тысяч удивили господина Бранда.

Иволгин вскочил так резко, что Бранд не успел шевельнуться. Выставив сцепленные руки тараном, он бросился вперёд:

– Убью!

Ванзаров был готов. Увернувшись корпусом, пропустил нападавшего, короткой подсечкой свалил на пол, прыгнул всей массой тела так, что хрустнули кости, и локтем надавил на горло:

– Лежите смирно, Павел Яковлевич Куртиц. Чтобы я не поддался соблазну избавить мир от одной мрази.

Иволгин захрипел.

89

Фёдор Павлович кряхтел и хрипел. Крахмальный воротничок давил шею, манишка облегала так плотно, что трудно было дышать. Он ненавидел надевать фрак, в котором ощущал себя как в деревянной коробке: ни шевельнуться, ни вздохнуть, спину держи прямо. Одно мучение. Только крайняя нужда официальных визитов и званых обедов заставляла надеть фрак.

Праздники обычно случались зимой. По завершении святок 7 января фрак можно было вешать в шкаф. Столичные модники, потратившись на весёлые деньки, несли фраки в ломбарды и получали за них пару рублей. Костюмерные комнаты ломбардов становились похожи на дипломатический раут: на вешалках сплошь фраки. С началом новых праздников они выкупались. Фёдору Павловичу не было нужды получать за свой особо сшитый дорогой фрак три рубля. Нарочно сдавал в знакомый ломбард, выражая неприязнь.

Рано утром он сходил в ломбард. А сейчас, стоя перед большим зеркалом в холле гостиницы, смотрелся и приглаживал лакированный пробор. Парикмахерскую тоже посетил. Выглядел он как потрёпанный жених, в котором остался порох. Андреев, стоя поблизости и охраняя его пальто, выражал безмерные комплименты. Пока окончательно не утомил.

– Будь любезен, заткни фонтан, – было предложено ему.

– Господин Куртиц.

Этот строгий голос Фёдор Павлович слышать не хотел: не справился хвалёный сыщик, только беду принёс. Не имея возможности повернуть голову, он повернулся целиком:

– Чего тебе, Ванзаров?

– Прошу уделить время для разговора.

– Некогда мне болтать, не сейчас, после.

– Нет, сейчас.

Сказано с таким нажимом, что Фёдор Павлович поколебался. Он подумал, что потеря пары минут ничего не решит, зато отделается от этого бесполезного субъекта. Дав знак Андрееву провалиться куда-нибудь, Фёдор Павлович отошёл в дальнюю часть холла походкой цапли. Во фраке иначе двигаться невозможно.

– Что за срочность? – спросил он.

– Ваша дочь, Настасья Фёдоровна, арестована по обвинению в покушении на убийство, – сказал Ванзаров. Он встал будто нарочно так, что Куртиц оказался загнан в угол. – В полицейском участке она дала признательные показания. Сейчас содержится в камере предварительного заключения.

Фёдор Павлович ушёл из дома рано, не знал, что Настасью арестовывали. На фоне его проблем эта показалась наименьшей.

– Она Ивана убила?

– Вчера ночью она заманила Надежду Ивановну Гостомыслову в Юсупов сад и попыталась убить.

– Мерзавка, – искренне ответил Фёдор Павлович.

– Странно свататься к барышне, на которую вчера покушалась ваша дочь.

– Ничего, справимся… Надо было выгнать Настасью, да рука не поднималась, жалел. И вот как отплатила. Делай с ней что хочешь. Пальцем не пошевелю, чтоб выручить. Раз не нашёл убийцу Ивана, эта девица мне ни к чему.

– Убийцы пойманы, – ответил Ванзаров.

Фёдор Павлович хотел дёрнуть головой, но проклятый воротничок впился в шею:

– Не шути, Ванзаров…

– Арестованы, дают друг на друга показания.

– Кто? – спросил Фёдор Павлович, забыв, куда собрался.

– Мадемуазель Жом была обижена тем, что хотели прогнать её из убежища.

Бешенство закипало. Нет сил терпеть. Фёдор Павлович рванул с мясом пуговки воротника, чтобы вздохнуть:

– Старая жаба, так и знал… Кто ещё?

– Увидите его в полицейском участке. Думаю, пристав Коялович даст разрешение поговорить наедине. Помощник пристава, поручик Бранд, доведёт до вас подробности. Этот человек убил Серафиму Маслову, Татьяну Опёнкину, Наталью Попову и ещё одного господина.

– Надо же… Как же ты нашёл?

Вынув из кармана пальто три снимка, Ванзаров протянул их Куртицу:

– Помогли фотографии вашего семейства.

Снимки Фёдор Павлович сжал в кулаке:

– Так ты всё знаешь.

– К сожалению, – ответил Ванзаров. – Знаю, что ваша жена не покончила с собой, её отравила мадемуазель Жом. За это осудить уже невозможно. Вы подозревали Жом, но вам было удобно отделаться от жены и усыновить двух детей от воспитанниц убежища. Одну девочку и одного мальчика.

Куртиц тяжело дышал:

– Вздумаешь меня шантажировать? Только попробуй…

– Я чиновник сыскной полиции, а не вор.

– Что же ты хочешь?

– Деловое предложение. – Ванзаров завёл руки за спину, чтобы казаться безобидным. – Вы хотите жениться на мадемуазель Гостомысловой, чтобы её приданым поправить финансовые дела. Предлагаю сделку: укажу место, где спрятаны ваши триста тысяч, а вы выполните четыре моих условия. Они несложные.

– Говори! – Фёдор Павлович не раздумывал.

– Условие первое: забываете о семействе Гостомысловых. Навсегда. Как будто их не было.

– Принято. Ещё…

– Разрешаете Алексею Фёдоровичу заниматься бегом на скорость.

– Согласен. Осталось два…

– Нанимаете Настасье Фёдоровне лучшего адвоката, выступаете в суде с показаниями, что она совершила глупость из ревности. Присяжные любовные истории обожают.

– Сделаю. Последнее…

– Прощаете своего племянника Кирилла Яковлевича Куртица, который известен как Дмитрий Фёдорович Куртиц, или ваш сын Митя, возвращаете домой и доверяете ему во всём: и тотошник, и семейное дело. Он умный, честный, толковый. В нём ваша порода, хоть и приёмный сын…

Куртиц молчал. Как вдруг сорвал с себя фрачный пиджак, швырнул об пол, затоптал ногами и глубоко вздохнул. А потом протянул руку.

– Слово купеческое, – сказал он.

Ванзаров пожал. Ладонь Фёдора Павловича крепкая, мускулистая, крестьянская.

– Где деньги спрятаны?

– За исключением одного процента, который достался банку, двести девяносто семь тысяч хранятся в сейфе пристава Кояловича, – ответил Ванзаров. При этом лицо безмятежное и невинное. Как у младенца. Только с усами воронёного отлива.

Фёдор Павлович был достаточно умён, чтобы понять: его провели. Нагло, цинично, красиво. Он смог погрозить пальцем:

– Ну ты… Ванзаров… Ох, шельма… Ох, умник… Я у тебя в долгу.

Подхватив затоптанный фрак, Куртиц гаркнул: «Андреев, пальто!» и выбежал из гостиницы.

Ванзаров поднялся и постучал в пятый номер. Елизавета Петровна открыла тихонько, шёпотом пояснив, что Надежда спит под чудесным средством, что выдал господин Лебедев. Шишка на затылке выросла, но не беспокоит после свинцового компресса.

Они сели в гостиной. Шёпотом Ванзаров сообщил, что виновная задержана и во всём призналась.

– Осталось развеять мрак тайны, которая привела вас сюда, – сказал он. – Вы точно хотите это знать?

– После всего, что вы для нас сделали, целиком доверяю вам, Родион Георгиевич, – ответила Елизавета Петровна.

Ванзаров протянул фото юной фигуристки:

– Купил у господина Куртица. У него в квартире галерея старых снимков, которые Обществу не нужны, а ему создают атмосферу.

На фотографию мадам смотрела не отрываясь. И быстро засунула под подушку.

– Узнали? – прошептала она.

– Вы сохранили красоту молодости, – ввернул он комплимент. – Ходили на каток Юсупова сада до того, как в Общество вступил Куртиц. Он действительно вас не знал.

Елизавета Петровна кивнула:

– И не мог знать… Сколько вам должна?

– Отдал десять тысяч рублей, – ответил Ванзаров и поспешил успокоить даму: – Обменял на обещанный гонорар, который не имел права брать. Вернёмся к вашей тайне.

От волнения мадам скомкала батистовый платочек:

– Я готова…

– Горничная, которая вам глянулась, Симка, увидела вашу дочь на катке в Москве. Догадалась, кто она. Нашла ваш дом, выследила, встретилась с Надеждой Ивановной в кондитерской, обещала раскрыть тайну. Попросила достать детскую фотографию. Вот эту. – Ванзаров протянул снимок, присланный Лелюхиным.

– Откуда у вас?

– Московские коллеги помогли. Надежда Ивановна заказала копию.

– Ах ты! – Елизавета Петровна махнула кулачком. – Приказала фотографу уничтожить негатив. Обманул, мерзавец… Прошу простить, продолжайте, Родион Георгиевич.

– Симка пояснила Надежде Ивановне, как заставила вас приехать в Петербург и поселиться в дрянной гостинице напротив катка: прислала письмо с угрозой. Что было исполнено. Встреча с Симкой так взволновала Надежду Ивановну, что она перестала любить конфекты…

– Ах вот оно что…

– Вы приехали, поселились здесь. Симка попросила свою подругу занять её место горничной, чтобы быть рядом. Надежда Ивановна показала ей московский снимок, сомнения отпали. Симка точно знала, кто ваша дочь. Татьяна Опёнкина тоже узнала: увидев её, выронила поднос от неожиданности. Мадам Дефанс рассматривала её слишком вызывающе. И мадемуазель Жом чуть не вцепилась в неё. Их можно понять: Надежда – точная копия своей кровной матери в молодости. Симка, Татьяна и Дефанс были в юности подругами. Жом видела её в детском возрасте.

Елизавета Петровна держалась отменно, как подобает вдове генерала. Только губка подрагивала.

– Кто же Надя? – спросила она.

– Правду за правду, – ответил Ванзаров. – Расскажите, как она у вас появилась.

– Что ж… – Мадам глубоко вздохнула. – Расскажу вам то, что похоронила глубоко в сердце. Знал только мой муж… Семнадцать лет назад доктора сказали, что Иван не может иметь детей после ранения. Для нас это была трагедия. Я любила мужа, не могла подумать об измене. И вот в начале февраля приехала в Казанский собор, упала перед чудотворной иконой Божьей матери и молюсь ей: Пресвятая Заступница наша, Богородица, смилуйся надо мной, рабой грешной, сотвори чудо, Владычица Милосердная, даруй нам с мужем дитя. Если по милости Твоей услышишь молитву мою, никогда больше не встану на коньки, никогда больше на лёд не выйду… Помолилась в слезах, села в карету, еду домой на Васильевский остров. Проезжаем мимо Малой Невы, и вдруг замечаю: у самого берега прорубь, а у проруби лежит ребёнок, свернувшись калачиком. На морозе в одной сорочке, одёжка рядом уложена, и конёчки детские лежат. Я кричу кучеру: «Стой!», несусь на лёд, срываю с себя шубу, хватаю малышку, закутываю в мех, бегу назад, гоню кучера к доктору. Он осматривает, говорит: ребёнок здоров, только в глубоком обмороке, ей около четырёх лет. За молчание заплатила ему щедро. Привожу её домой, кладу в тепло, тут муж возвращается со службы. Показываю спящую малышку, рассказываю, как нашла. Иван тут же говорит: «Это наша дочь». Только сказал, малышка зашевелилась, открыла глазки и говорит: «Мама…» Меня силы покинули, слёзы сами льются, муж подхватил её на руки в одеялке, целует в щёчки, в носик, в лобик и приговаривает: доченька моя, родная моя…

Елизавета Петровна закрыла лицо. Плечи вздрагивали. Она быстро справилась, вытерла глаза и громко высморкалась:

– Ну а потом назвали её Надеждой, иного имени и быть не могло. Иван по своим связям устроил усыновление. Переехали в Москву. Надя росла красавицей и рано проявила талант фигуристки. Как будто взяла у меня… День рождения назначили на день её появления у нас: 7 февраля. Ваш черёд, Родион Георгиевич.

Ванзаров встал, взял её сухую руку и поцеловал в низком поклоне.

Чем привёл Елизавету Петровну в смущение.

– Что вы делаете?

– Благодарю, что спасли одну жизнь, – ответил он и перешёл на шёпот.

– Правда за правду, Родион Георгиевич…

– Начнём с Симки. Она воспитывалась в убежище «Исток милосердия». Что там происходило, говорить не могу. У неё была близкая подруга, Екатерина Люлина. Как и Симка, она родила в двенадцать лет.

– Какой ужас, – не сдержалась Елизавета Петровна. – В таком возрасте… Она же сама была ребёнком.

– Обществу проще не замечать или сделать вид, что ничего ненормального в этом нет, – ответил Ванзаров и продолжил. – Люлина родила двух девочек-близняшек: Астру и Ксению. Астру отец удочерил, дав новое имя Настасья, своё отчество и фамилию Куртиц. Ксению все считали погибшей. Думали, что утонула в проруби. Девочкам убежища Куртиц дарил детские коньки. Надежда Ивановна, вероятно, что-то вспомнила на открытии состязаний. Потеряла сознание… Перед тем как пойти к проруби, маленькая Ксения пережила потрясение, о котором ничего неизвестно. Могу лишь сказать: мать спасла её, заплатив высокую цену.

– Какую?

– Люлина сошла с ума.

Елизавета Петровна склонила голову в поклоне:

– Спасибо, Родион Георгиевич. Правда тяжела, но лучше так… Куртиц знает про Надю?

– Нет. И никогда не узнает, – ответил Ванзаров.

– Вы уверены? Надя так похожа на Настасью. Я это заметила, когда она к нам пришла, но не могла допустить, что они родные сёстры… Подумала: всякое бывает, все юные барышни похожи…

– Свойство человеческой психики – не замечать того, что находится прямо перед глазами. Часто истина так проста и очевидна, что заметить её невозможно. В этом случае всё просто: Куртиц был уверен, что Ксения погибла в проруби. Фёдор Павлович видел Надежду и был слеп.

– Они видя не видят, и слыша не слышат, и не разумеют? [60]

– Цитата уместная, мадам… Митя, Алёша и даже Иван тоже были по-своему слепы: видели красивую барышню. Настасья видела сестру и не понимала, что собирается убить родную кровь. Быть может, они принимали Надежду за дежавю. Я именно так обманывал себя некоторое время. Только Симка сразу догадалась. И пустилась в авантюру. Кажется, она рассчитывала получить от вас дачу под Петербургом за молчание. Подозревая что-то подобное, вы привезли в аптечке яд. Чтобы покончить с собой. И с дочерью. Если не останется выбора.

– Заметили?

Ванзаров счёл уместным промолчать.

– Мать… Та бедная женщина… Что я могу для неё сделать?

– Ничего. Она под чужой фамилией и присмотром врачей. Её не надо тревожить.

Мадам Гостомыслова взяла руку Ванзарова в свои ладони:

– Родион Георгиевич, позвольте сказать… Не имею права говорить это по приличиям, но какие теперь приличия… В общем, Надя мне призналась: если вы сделаете ей предложение, она с радостью согласится. В моём согласии не сомневайтесь. Вы лучший выбор, какой могу желать для своей дочери. Несмотря на то что служите в полиции. Всё, что есть у меня, – будет ваше с Надей. Хотите – живите в Москве, хотите – в Петербурге. Для меня имеет значение только счастье дочери.

Ванзаров мягко освободил руку и встал:

– Благодарю за оказанную честь, Елизавета Петровна. Не имею права испортить жизнь вашей дочери.

– У вас невеста? Вы помолвлены?

– Жены нет, невесты нет, я один. Держу домашнего питомца.

– У вас болезнь?

– Доктора обходят меня стороной.

– Тогда что мешает умному, честному, здоровому мужчине взять в жёны прекрасную девушку, которая его любит? Создать семью, растить детей? Быть счастливым?

Ванзаров вспомнил холодные глаза Надежды. Как невские проруби.

– Для меня семейное счастье невозможно, – ответил он.

– Но почему?

– Из меня не получится муж и отец семейства. У меня нет интересов, кроме полицейской службы. Все мысли и силы отдаю сыску. И ничему больше. Прошу извинить.

– Это ваше окончательное решение? – спросила Елизавета Петровна.

– Так точно. Уезжайте из Петербурга. Лучше сегодня вечером. Мне пора. – Он поклонился.

– Уходите… Уходите немедленно. – Мадам отвернулась.

У двери Ванзаров обернулся. В гостиную вышла Надежда Ивановна. С ресниц не смахнула остатки сна. Она не могла понять: в самом деле или только кажется? Ванзаров предпочёл остаться видением.

В холле прихорашивался новый жених. В этот раз в модном пиджаке и чистой сорочке с галстуком.

– Поздравляю, Алексей Фёдорович, – сказал Ванзаров.

Алёша вздрогнул и улыбнулся:

– Приятно слышать от вас. Победа была трудна.

– Поздравляю, что всех обманули. Выполнили три поручения «Братства льда»: уехали в монастырь, чтобы по секрету тренироваться в Москве. Второе поручение: вернулись тайно и в номере усиленно занимались физическими упражнениями с гантелями и резиновым бинтом. Третье: приняли участие в забеге. Обманули, что следили за Гостомысловыми. Не следили, а прятались, чтобы вас не раскрыли раньше времени. Дверь держали открытой, чтобы запах пота выветривался. После нашей встречи жили в убежище мадемуазель Жом. У них каток в глухом месте, никто не увидит. Братство исполнило вашу мечту: стали конькобежцем на скорость. Чуть не разорив отца.

– Ну… Как вам сказать… Знаете ли… – Алёша не мог подобрать слова. – Как вы узнали про убежище?

– Любите дорогой одеколон, запах приметный, – ответил Ванзаров. – Снова собрались делать предложение Надежде Ивановне?

– В этот раз рассчитываю на успех.

– Вы опоздали. Она уже дала согласие, руку и сердце. Сегодня возвращается в Москву.

С досады Алёша треснул по невинному зеркалу:

– Что за невезение… А кто меня опередил? Что за счастливец?

– Тайна сыска, – ответил Ванзаров.

90

Отчитавшись перед Шереметьевским об окончании дела, Ванзаров получил в качестве награды два дня выходных. Чтобы развеяться, он надумал сходить на каток Юсупова сада. Напоследок. Новый и незнакомый распорядитель, приятный молодой человек с манерами, выдал коньки.

Ванзаров вышел на лёд и неторопливо поехал.

– Недурно катаетесь, Родион Георгиевич.

Ротмистр Леонтьев появился из ниоткуда. Выглядел всё так же: модный столичный бездельник, прожигатель жизни.

– Честь имею, ротмистр.

– Ну что за официальность. – Леонтьев подхватил его под руку и покатил без принуждения. – Что нового расскажете?

Ванзаров рассказал. Леонтьев выслушал и долго молчал:

– То есть никакого «Братства льда» не существует?

– Это fake, как говорят англичане, подделка. При помощи фантома Братства управляли людьми. Вслепую. Рыцари не догадывались, ради чего устроен большой обман.

– Какая полезная идея, – сказал ротмистр. – Сколько осталось живых рыцарей?

– Двое, я их назвал, – ответил Ванзаров.

– А тот, кто выдумал Братство?

– Он в камере 4-го участка Спасской части.

Леонтьев слишком быстро простился и покатил к павильону.

Ванзаров сделал большой круг мимо островков и с разгона въехал в спину чиновника Министерства иностранных дел, который тренировал голландский шаг.

– Ну конечно, ты! – вскрикнул Борис, когда оправился от испуга. – Очень хорошо, что я тебя встретил.

– Большой вопрос, кто кого встретил.

– Не умничай, Родион. Ты выполнил моё поручение?

Захотелось дать подножку, чтобы старший брат проехался по льду во всём своём лоске. Ванзаров сдержался:

– Столько дел, все не упомнишь.

Борис нахмурился:

– Тогда я напомню. Ты выяснил, как мне попасть в «Братство льда»?

Что ответить умному брату?

91

Семнадцать лет назад

– Пошли вон!

Сенька отлетела, крепко ударившись затылком. На неё свалилась Аська, ткнувшись лицом в живот. Не поняла Сенька, что стряслось. Что с маменькой, почему швырнула их, как котят. Были послушными, вели себя смирно, как велено. Скромно, тихо, покорно. Ничего дурного не сделали. За что с ними так…

– Вон отсюда!

Сеньке показалось, что не маменька кричит, а злая ведьма ярится. Не может их добрая, ласковая матушка так поступить. Прежде никогда не орала, пальцем не тронула, остатками со стола угощала… Да что с ней такое приключилось? Точно околдовали, лицо перекошено, перепачкано, фартук замаран, рукой так и машет… Может, на кухне что стряслось?

Аська вцепилась, дрожит, слова вымолвить не может. Сенька притянула, обняла её. Слёзы подступили, но слезам воли не дала.

– Пошли вон!

Пуще прежнего орёт маменька. Так лютует, что умереть на месте. Аж поджилки трясутся. Сенька поднялась сама кое-как, помогла Аське, потянула прочь. Аська как неживая, губы трясутся.

– Вон!

Сенька за собой Аську тащит, говорит: «Бежим, Аська, скорее бежим». Страшный голос маменьки гремит: «Вон! Вон! Вон!» Вдобавок звук такой, будто хворост ломают, и булькает, словно котёл. Что там маменька делает?

Учуяла Сенька своим сердечком, что случилось нечто дурное, что спалит их мирное житие дотла. Не виноваты они с Аськой ни в чём, не за что прощение молить, а вот конец всему. Страх напал на Сеньку. Такой страх, что и взрослого человека лишает разума, обращает в испуганное животное. Бежать, надо бежать отсюда.

Полдома проскочили, добрались до большой прихожей, из которой дверь на улицу ведёт. Тут уткнулись в преграду.

– Это куда же собрались, мерзавки?

Ухо резанула боль, будто щипцами скрутило. Извернулась Сенька и укусила жилистую руку, от которой ей частенько доставалось. И услышала крик боли. Но ухо отпустило. Сенька бросилась прочь. Позади визжала Аська, билась, вырывалась под бранью и угрозами. Жалость тянула Сеньку вернуться: погибать – так вместе. Страх не пустил. Гнал прочь, прочь, прочь.

Она махнула через коридор, метнулась на кухню мимо горячей плиты, на которой кипела кастрюля, позабытая маменькой, юркнула в холодные сени. Рядком висели тулупчики. Сорвала со стены ближний. Влезла в рукава, накинула платок, выбежала во двор.

Мороз злой, трескучий, жёг люто. Сенька мороза не страшится, привыкла к холоду. Пробежала к забору, толкнула калитку. Повезло, что не заперта. Оказалась на улице. Улица большая, широкая, проспект, а не улица. Пролётки ездят, люди по важным делам шествуют. Никому дела нет до Сеньки.

Куда ж ей теперь? Где спасения искать? У кого помощи просить?

Вспомнила Сенька наказ маменьки: «Ежели совсем худо станет, беги в церковь, упади в ноги священнику, батюшка добрый, он выручит». Да только забыла Сенька, где храм, в который их водят по воскресным дням. Не вспомнить дорогу. Вроде бы всё прямо и прямо…

Понадеялась, что ноги сами принесут. Так и побежала куда глаза глядят. Улица сворачивать не могла. Должна привести к храму. Сенька бежала напрямик. По сторонам не глядела, не замечала, как прохожие косятся. Ничего вокруг не слышала, всё чудились ей гадкий хруст и крики матушки.

Силёнки враз кончились. Изнутри окатило кипятком. Не вздохнуть, в глазах туман, в ушах вой. Сенька глотала мороз, слёзы сами текли, еле брела, оглядывалась. Храма не было, хоть плачь. Должен уже появиться. А нет его, нет. Она помнила: купол с крестом, своды, выкрашенные жёлтым, шпиль колокольни, витая решётка ограды. Ничего схожего. Только серые стены с окнами в морозной росписи. Каменные громады нависали великанами. Спросить Сенька побоялась: чего доброго, отдадут городовому, а тот потащит в участок. В участок ей нельзя, вернут обратно. Настанет расплата такая, что лучше умереть.

Побрела Сенька наобум. Не заметила, как минула каменный цоколь с чугунной оградой, за которой храм, а в нём добрый батюшка. Шла она, шла, а дальше идти некуда: впереди поле льда. Белое, чистое, снежком припорошено. Вдалеке берег с деревьями виднеется.

Напоследок Сенька обернулась, надеясь на чудо. Позади чернел лес домов. Храма не видать. Окончательно заблудилась. Куда дальше идти? Назад не воротишься. Да и ног Сенька не нашла, будто не было их вовсе. На ногах – ботиночки домашние, стоптанные, дырявые. Прежде заношенные. В спешке забыла влезть в валенки. Да ещё рукавицы оставила. Вместо рук – ледышки.

Сенька опустилась к снежному скату, съехала. Угодила как раз к проруби. Водица чёрная, блестящая, манит закутаться, словно одеялом. Сенька устроилась у краешка льда. Отдохнёт и после что-нибудь придумает. Она умная, маменька её хвалит. Мороз отстал, потеплело. Соснуть бы малость.

Пора, пора спать ложиться. Перед сном положено раздеться. Сенька послушная, всегда поступает, как маменька велит. Стянула платок, уложила к проруби, рядышком тулупчик, из платьица серого вылезла, сложила бережно. Осталась в исподнем. Прилегла. Что-то кольнуло. Оказалось, забыла про конёчки, которые так и болтались на верёвочке через шею. Сняла их, положила рядком. Чудесные конёчки, новенькие. Вот бы на них покататься. Ах, как славно скользить по льду. Ну как-нибудь доведётся…

Легла Сенька на бочок, под щёчку ладошку уложила, коленочки подтянула, глазки закрыла. Стало совсем хорошо. Вот бы маменька спела колыбельную.

И увидела Сенька свет прекрасный, какого не знала в свою короткую жизнь. Захотела туда, к свету. Жаль, Аськи с ней нет. И маменьки. Ничего, она их после позовёт. Вместе им хорошо будет. Сенька улыбнулась: кончились мучения. Храм не нашла, зато сразу в рай попадёт. Конечно, в рай, куда же ещё. Ад здесь, на земле. Маменьку с Аськой тоже в рай пустят. Она за них словечко замолвит.

Что-то подхватило, подняло, понесло её. Сенька зажмурилась накрепко, обрадовалась. И взлетела, и окунулась во что-то мягкое, чего не знала, ласково пахнущее ароматом сирени. Долетали странные звуки, Сенька слов не понимала. Ни к чему теперь слова. Она нырнула в тёплую бездонную темноту, пахнущую розовой пудрой. И пропала без следа.

Только подумала: ах, как жаль, и конёчки новые, и лезвия наточены…

Фигуры обязательной (школьной) программы

Для состязаний по фигурной езде на льду, утверждённые на стокгольмском конгрессе конькобежцев в 1897 году

…Репринты…

Примечания

1

Грифельная доска чёрного цвета.

2

Тотализатор.

3

Купюра 500 рублей с портретом Петра Великого.

4

Лезвие конька.

5

Пьеса «Снегурочка», весенняя сказка в четырёх действиях с прологом и эпилогом великого драматурга Александра Николаевича Островского, была напечатана в 1873 году. В 1881 году Н. А. Римский-Корсаков написал на текст пьесы оперу «Снегурочка».

6

Дворники формально не числились в штате полиции, но фактически были частью полицейской системы столицы.

7

Просторечное от «ваше благородие», обращение к нижним чинам.

8

«Анна Каренина», часть I, глава IX.

9

Пора дать важное пояснение: примерно до 1910-х годов в России конькобежцами называли всех – и фигуристов (фигурная езда на льду), и, собственно, конькобежцев (езда на скорость).

10

Дорогая модель коньков.

11

Английская модель коньков «Halifax» из лучшей стали.

12

Разные виды дамских угодников и светских бездельников, пускающих пыль в глаза.

13

Если любопытно, об этих событиях можно узнать из трилогии «Машина страха», «Сомнамбула», «Лабиринт Ванзарова».

14

Модель коньков с закруглённым спереди лезвием.

15

Чин III класса, соответствует армейскому генерал-лейтенанту.

16

Заместителем министра.

17

Евр. 13:4.

18

Там же.

19

Самые сложные фигуры состязаний международного уровня.

20

Измайловка – круглая барашковая шапка с матерчатым верхом, венгерка – короткая куртка, расшитая шнурками, напоминающая форму гусар.

21

Об этих событиях можно узнать из рассказа «Особенности воскресной охоты в зимний период».

22

Волей-неволей (лат.).

23

Нет ничего невозможного для смертных (лат.).

24

В старой русской орфографии было три буквы «и»: обычное, «i» – называемое десятичным, «ѵ» – ижица.

25

Об этом можно узнать из романа «Лабиринт Ванзарова».

26

Что сделано, то сделано (лат.).

27

Пристав Коялович имел гражданский чин коллежского советника.

28

Об этом узнаете в романе «Смерть мужьям».

29

Здесь: высокий перрон, на который из поезда можно входить сразу, а не спускаться по лесенке вагона.

30

Роман вышел в первом русском переводе Н. Жаринцовой в 1896 году. Второй перевод вышел в 1899 году под названием «Забавные приключения холостяков».

31

Ванильный сахар (фр.).

32

Галстук с постоянным узлом на резинках с застёжкой.

33

Гривенник – 10 копеек.

34

Об этом можно узнать в романе «Королева брильянтов».

35

«Пусть печатается» – разрешение книги в печать от цензора (лат.).

36

Даю, чтобы ты дал (лат.).

37

Познание вещей (лат.).

38

Через рот.

39

Да, и до наших пор. Министерство название сменило, а дворец с садом и прудом не отдали.

40

Без подготовки (лат.).

41

Свет истины (лат.).

42

Одиночная камера.

43

Разница между сиротским приютом и убежищем в том, что в убежище попадали девочки при живых родителях, которые не хотели или не могли воспитывать детей.

44

Тюрьма предварительного заключения. Находилась невдалеке от сыскной полиции на Офицерской улице. Сожжена в Февральскую революцию 1917 года. Руины разобраны. Сейчас сквер.

45

Сегодня Цезарь, завтра никто! (лат.)

46

Название улиц на Васильевском острове и по сей день.

47

Право возмездия (лат.).

48

Обиходное название сторублёвой ассигнации. Появилось из-за портрета императрицы Екатерины II.

49

О славный день! (лат.)

50

Район Петербурга около Николаевского, ныне Московского, вокзала.

51

Нижняя часть газетного листа (газетной полосы).

52

Общее название народов Крайнего Севера до революции.

53

Что есть истина? (лат.)

54

Позвольте, с чего это Лебедев взял, что может обмануть Ванзарова? Еще неизвестно, кто кого. Экая самоуверенность гения.

55

Подробности в романе «Машина страха».

56

Сколько угодно (лат.).

57

R = направо, L = налево, v = вперед, r = назад, a = наружу, e = внутрь, D = тройка, S = петля, X = переход ноги, SR = змеевидная дуга, GD = скоба, GW = выкрюк.

58

Здесь: уход за больными.

59

Должны заявить решительный протест: автор с Лебедевым категорически не согласен. Пусть он гений, но болтать вздор нечего.

60

Мф. 13:13.

Content

Антон Чиж
Тайны льда

Фигура 1 Февраль 1898 – январь 1899 года

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Фигура 2 31 января 1899 года, воскресенье

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

Фигура 3 1 февраля 1899 года, понедельник

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

Фигура 4 2 февраля 1899 года, вторник

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

Фигура 5 3 февраля 1899 года, среда

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

Фигура 6 4 февраля 1899 года, четверг

79

80

81

82

83

84

85

86

Фигура 7 5 февраля 1899 года, пятница

87

88

89

90

91

Фигуры обязательной (школьной) программы

Примечания