Амброз Бирс

Страж мертвеца

© Перевод. И. Архангельская, наследники, 2024

© Перевод. Н. Волжина, наследники, 2024

© Перевод. И. Калашникова, наследники, 2024

© Перевод. В. Кулагина-Ярцева, 2024

© Перевод. М. Лорие, наследники, 2024

© Перевод. Л. Мотылев, 2024

© Перевод. Н. Рахманова, 2024

© Перевод. А. Рослова, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Без вести пропавший [1]

Джером Сиринг, рядовой в армии генерала Шермана, стоявшей против неприятеля у горы Кенесо, в штате Джорджия, повернулся спиной к группе офицеров, с которыми он только что разговаривал о чем-то шепотом, перебрался через узкую линию окопов и исчез в лесу. Никто из находившихся в окопах людей не сказал ему ни слова, и сам он ограничился только, проходя мимо них, кивком головы, – но все понимали, что этому храбрецу поручено какое-то опасное дело. Джером Сиринг, будучи простым рядовым, тем не менее в строю не служил; он был откомандирован для службы при главном штабе дивизии и был внесен в списки в качестве ординарца. Понятие «ординарец» включает в себя массу всевозможных обязанностей. Ординарец может быть курьером, писарем, денщиком – всем, чем угодно. Он может исполнять такие обязанности, которые не предусмотрены никакими приказами и военными инструкциями; природа их может зависеть от способностей самого ординарца, от расположения начальства, наконец, просто от случайности.

Рядовой Сиринг, не имевший соперников стрелок, очень молодой – прямо поразительно, до чего мы все были в то время молоды, – сильный, умный, не знающий, что значит страх, был разведчиком. Генерал, командовавший его дивизией, не любил слепо подчиняться приказаниям свыше, не узнав расположения неприятеля, даже в тех случаях, когда его часть не была передовым отрядом, а составляла только часть боевой линии армии. Он не довольствовался также сведениями, которые он получал о своем визави обычным путем; он желал знать больше того, что сообщал ему корпусный командир и что могли дать ему стычки между пикетами и застрельщиками. Отсюда и родилась потребность в Джероме Сиринге, с его необычайной отвагой, меткостью в стрельбе, острым зрением и правдивостью. В данном случае полученные им инструкции были несложны: подойти к неприятельским позициям как можно ближе и узнать все, что будет в его силах.

Через несколько мгновений он был уже на линии пикетов; караульные лежали группами по два и по четыре человека за низкими земляными прикрытиями; их ружья высовывались из-за зеленых веток, которыми они маскировали свои маленькие крепостцы. Лес густой стеной тянулся к линии фронта; он стоял такой торжественный и безмолвный, что только человек с большим воображением мог бы представить себе, что он полон вооруженных людей, чутко прислушивающихся к каждому шороху, и что он таит в себе грозные возможности битвы.

Задержавшись на минуту около пикета, чтобы сообщить людям о данном ему поручении, Сиринг осторожно пополз вперед на руках и коленях и скоро исчез из виду в густой чаще кустарника.

– Только мы его и видели, – сказал один из солдат. – Жаль, что он не оставил здесь свое ружье.

Сиринг полз, пользуясь для прикрытия каждой кочкой или кустом. Глаза его зорко следили за всем, уши улавливали малейший звук. Он дышал чуть слышно, а когда раздавался треск раздавленной его коленом ветки, он останавливался и прижимался к земле. Это была медленная, но нескучная работа: опасность придавала ей интерес, но этот интерес разведчику приходилось скрывать. Пульс у него бился так же правильно и нервы у него были так же спокойны, как если бы он ловил воробьев.

«Кажется, прошло уж много времени, – подумал он, – но я, должно быть, ушел недалеко; я еще жив».

Он улыбнулся своему способу измерения времени и пополз дальше. Минуту спустя он прижался к земле и долго лежал так без движения. Сквозь тесный просвет в кустах он различил небольшую насыпь из желтой глины – это было прикрытие неприятельского пикета.

Спустя некоторое время он осторожно, дюйм за дюймом, поднял голову, потом приподнялся на широко расставленных руках, не спуская напряженного взгляда с глиняной насыпи. Через секунду он был уже на ногах, с ружьем в руках, и крупными шагами направился вперед, мало заботясь о том, чтобы скрыть свое присутствие. Он понял по некоторым признакам, что неприятель покинул этот окоп.

Чтобы убедиться в этом окончательно, Сиринг, прежде чем возвратиться и сообщить такое важное известие, бросился вперед. Перебравшись через линию покинутых окопов и переходя от прикрытия к прикрытию, он вышел в более редкий лес, зорко высматривая, не остался ли здесь кто-нибудь из врагов. Так он дошел до окраин какой-то плантации; это было одно из тех заброшенных, покинутых имений, которых стало так много за последние годы войны; усадьба заросла терновником, заборы были сломаны, дом стоял необитаемый, с зияющими дырами на месте дверей и окон. Окинув все это зорким глазом из-за группы молодых сосен, Сиринг быстро пробежал через поле и сад к маленькому строению, стоявшему отдельно от других на небольшом возвышении; ему казалось, что оттуда легко будет окинуть взглядом большое пространство в том направлении, куда, по всей вероятности, скрылся неприятель.

Это строение, состоявшее из одной комнаты, возвышалось на четырех столбах футов в десять вышины; теперь от него почти ничего не осталось, кроме крыши; пол развалился, балки и доски валялись на земле или торчали в разные стороны, сидя в своих гнездах только одним концом. Столбы, поддерживавшие здание, утратили вертикальное положение. Казалось, что все здание рухнет, если до него дотронуться пальцем.

Скрывшись за переплетенными досками и балками, Сиринг смотрел на расстилавшуюся перед ним открытую местность, которая была видна ему вплоть до отрога горы Кенесо, за полмили отсюда. Дорога, которая вела на этот отрог и через перевал, была покрыта войсками – арьергардом отступавшей армии, – и стволы их ружей сверкали на солнце.

Сиринг узнал теперь все, на что он мог рассчитывать. Долг призывал его как можно скорее вернуться в свою часть и сообщить о своем открытии. Но серая колонна пехоты, взбиравшаяся на гору, представляла собой сильное искушение. Его ружье – обыкновенный «спрингфилд», только снабженный особой мушкой и дальномером, – было способно без всякого затруднения послать в самую гущу врага полторы унции свинца.

Это, конечно, не могло повлиять на длительность или на исход войны, но ремесло солдата в том, чтобы убивать. Сиринг прицелился и положил палец на спусковой крючок.

Но еще с изначальных времен было предрешено, что рядовой Сиринг никого не убьет в это ясное летнее утро и не сообщит своему начальству об отступлении конфедератов. Бесчисленное количество веков события известным образом переплетались между собой в этой удивительной мозаике, некоторым неясным частям которой мы присваиваем название «история». Они переплетались между собою так, что поступки, которые хотел совершить Сиринг, нарушили бы всю гармонию рисунка.

Сила, которой поручено следить за тем, чтобы ткань истории точно соответствовала утвержденному рисунку, еще двадцать пять лет назад приняла свои меры к тому, чтобы рядовому Сирингу не удалось в это чудное утро спустить курок. Для этого она дала жизнь ребенку мужского пола в маленькой деревушке у подножия Карпат, воспитала его, заботливо следила за его образованием, направила его стремления в сторону военной карьеры и в должное время сделала его артиллерийским офицером. Благодаря стечению бесчисленного количества благоприятных обстоятельств и перевесу их над бесчисленным же количеством неблагоприятных вышеупомянутый офицер совершил нарушение дисциплины и, чтобы избегнуть наказания, бежал с родины. Он попал (не без участия той же Высшей силы!) в Новый Орлеан (вместо Нью-Йорка), а там, на пристани, его поджидал уже набиравший рекрутов офицер. Он вступил в армию, скоро получил повышение, и обстоятельства в конце концов сложились так, что в настоящий момент он командовал батареей южан, стоявшей мили за три от того места, где Джером Сиринг, разведчик северян, стоял с оружием наготове. Ничто не было упущено из виду как в обстоятельствах жизни этих двух живых людей, так и в жизни их предков и современников, – и даже в жизни современников их предков, – чтобы желаемый результат наступил. Если бы в этом длинном ряде сцепляющихся событий что-либо было недосмотрено, рядовой Сиринг мог бы выстрелить в отступающих южан и, возможно, промахнулся бы. Случилось же так, что артиллерийский капитан, в ожидании своей очереди уйти со своей батареей с позиции, забавлялся тем, что наводил полевое орудие наискось вправо, на гребень холма, где, как ему казалось, он усмотрел несколько офицеров-северян, и наконец разрядил его. Заряд упал значительно выше цели.

В тот момент Джером Сиринг, придерживая курок и глядя на видневшихся вдали южан, соображал, куда ему нацелиться, чтобы в результате в мире стало больше одной вдовой, одним сиротой или одной осиротевшей матерью, может быть, и всеми тремя разновидностями человеческого горя (хотя рядовой Сиринг и отказывался от повышения, причем неоднократно, его никак нельзя было обвинить в отсутствии честолюбия). Вдруг он услышал в воздухе звук, напоминавший шум крыльев хищной птицы, кидающейся на свою добычу. Прежде чем он успел что-либо сообразить, этот шум перешел в какой-то хриплый, ужасающий рев, и снаряд, как будто упавший с неба, с оглушительным шумом ударил в один из столбов, поддерживавших над его головой беспорядочную груду бревен и досок; столб превратился в щепки, и ветхое строение с грохотом рухнуло в туче слепящей глаза пыли!

Когда Джером Сиринг пришел в сознание, он не сразу понял, что, собственно, произошло. Прежде чем он открыл глаза, прошло еще немного времени. Сначала ему показалось, что он умер и похоронен, и он старался вспомнить какие-нибудь подробности погребальной церемонии. Ему казалось, что его жена стоит на коленях на его могиле и это делает землю, которая навалилась ему на грудь, еще тяжелее. Земля вместе со вдовой, наверно, раздавили его гроб. Хорошо, что дети уговорили ее наконец уйти домой, а то ему невозможно было бы больше дышать. Он почувствовал себя виноватым. «Я не могу говорить с ней, – подумал он, – ведь у мертвецов нет голоса. А если я открою глаза, их засыплет землей».

Он все-таки открыл глаза; безграничный простор голубого неба расстилался над верхушками деревьев. На первом плане, загораживая некоторые деревья, возвышался высокий, темный, скошенный каким-то углом холмик, через который проходила целая система беспорядочно переплетенных прямых линий; в центре ее светилось яркое металлическое кольцо; оно светилось на неизмеримо далеком расстоянии – настолько далеком, что эта беспредельность утомила его, и он закрыл глаза. В тот момент, когда он сделал это, он испытал ощущение невыносимо яркого света. В ушах его раздавался шум, похожий на низкий, ритмический звук морского прибоя, и из этого шума, составляя как бы часть его, а может быть, приходя откуда-то издалека, отчетливо выделялись слова: «Джером Сиринг, ты попался, как крыса в ловушку… в ловушку, в ловушку, в ловушку».

Потом вдруг наступило молчание, черный мрак, бесконечное спокойствие, и Джером Сиринг, прекрасно сознававший свое крысиное положение и вполне уверенный в том, что он попал в ловушку, вспомнил все и, нисколько не испуганный, снова открыл глаза, чтобы осмотреться, оценить силу врага и составить план своего освобождения.

Он был захвачен в наклонном положении; спина его упиралась в толстое бревно. Другое бревно лежало на его груди, но он сумел отодвинуться немного в сторону, так что оно перестало давить его, хотя само и не сдвинулось с места.

Планка, прикрепленная к этому бревну под углом, притиснула его левым боком к груде досок, сдавив ему при этом левую руку. Его ноги, лежавшие на земле и раскинутые в стороны, были покрыты до колен грудой обломков, закрывавшей от него даже его ограниченный горизонт. Голова его была как будто охвачена тисками; он мог только скользить взглядом и слегка двигать подбородком. Лишь правая рука его была отчасти свободна. «Ты должна помочь нам выбраться отсюда», – сказал он своей правой руке. Но он не мог вытащить ее из-под тяжелого бревна, улегшегося ему поперек груди.

Сиринг не был тяжело ранен и не чувствовал боли. Рана на голове, нанесенная ему осколком расколотого столба и совпавшая со страшным потрясением, которое испытала его нервная система, вдруг лишила его сознания. Бессознательное состояние вместе с первым моментом пробуждения, когда мозг его еще был полон причудливых фантазий, длилось не более нескольких секунд; пыль, вызванная падением здания, еще не успела улечься, когда он приступил к разумному обсуждению своего положения.

Двигая свободной частью правой руки, он пробовал теперь освободиться от бревна, лежавшего поперек его груди. Но это ему не удавалось. Он был не в состоянии освободить плечо настолько, чтобы он мог сделать что-нибудь при помощи кисти руки. Планка, прикрепленная к бревну под углом, тоже мешала ему. Было очевидно, что он не может ни просунуть руку под бревно, ни положить ее на бревно сверху. Убедившись в невозможности освободиться от бревна, он отказался от этого плана и стал размышлять, не сможет ли он дотянуться до обломков, заваливших его ноги.

Когда он, чтобы решить этот вопрос, обвел взглядом кучу обломков, внимание его было привлечено предметом, находившимся прямо против его глаз и напоминавшим кольцо из блестящего металла. Сначала ему показалось, что это кольцо охватывает какой-то совершенно черный предмет не более чем в полдюйма в диаметре. Вдруг ему пришла в голову мысль, что этот черный предмет не что иное, как тень, и что кольцо на самом деле – дуло его ружья, высунувшееся из кучи обломков. Это открытие удовлетворило его ненадолго, если тут вообще могла быть речь об удовлетворении. Закрывая один глаз, он мог рассмотреть весь ствол – вплоть до той его части, которая была скрыта вместе с прикладом грудой мусора. Он мог видеть каждым глазом соответствующую сторону ствола. Когда он глядел правым глазом, оружие казалось направленным влево от его головы, и наоборот. Он не мог видеть верхнюю поверхность ствола, но мог видеть под легким углом нижнюю часть приклада. Дуло было направлено как раз в середину его лба.

Убедившись в этом и припомнив, что перед самым несчастьем, повлекшим за собой эту до дикости нелепую ситуацию, он взвел курок и поставил собачку в такое положение, что достаточно было малейшего прикосновения, чтобы раздался выстрел, рядовой Сиринг почувствовал беспокойство. Но чувство это было далеко от страха; он был храбрым человеком, привыкшим видеть перед собой ружейные дула – да и пушечные жерла тоже, – и теперь он вспомнил, с чувством, близким к удовольствию, эпизод из своего прошлого, когда они брали штурмом Миссионерскую гору. Он поднялся к неприятельской амбразуре, из которой торчало жерло пушки, выпускавшей в толпу осаждающих снаряд за снарядом. С минуту ему казалось, что орудие убрали; он не видел в отверстии ничего, кроме медного кольца; он тогда только понял, что это и есть пушка, когда это кольцо – едва он успел податься в сторону – выбросило по кишевшему людьми склону еще тучу картечи. Видеть направленное на себя огнестрельное оружие, за которым блестят огнем ненависти чьи-то глаза, – это самое заурядное явление в жизни солдата. И тем не менее рядовой Сиринг был не вполне доволен своим положением и отвел глаза от смотревшего на него дула его собственного ружья.

Бесцельно пошарив некоторое время правой рукой, он сделал безуспешную попытку освободить свою левую руку. Потом он попробовал высвободить голову, так как невозможность двинуть ею и неизвестность, что именно удерживает ее, стали его раздражать. Затем он попробовал вытащить из-под груды обломков ноги, но, в то время как он напрягал для этого могучие мускулы своих ног, ему пришло в голову, что, разворашивая мусор, он может задеть ружье и разрядить его. Он припомнил случай, когда в минуту какого-то самозабвения он взял ружье за ствол и начал прикладом выколачивать мозги из головы какого-то джентльмена и только потом сообразил, что ружье, которым он так размахивал, было заряжено и курок был поднят. Если бы это обстоятельство было известно его противнику, он, несомненно, сопротивлялся бы дольше. Сиринг всегда улыбался, вспоминая этот свой промах; но ведь в ту пору он был еще неопытным новичком! Сейчас ему было не до улыбки. Он снова повернул глаза в сторону дула ружья, и с минуту ему казалось, что оно передвинулось: оно казалось теперь несколько ближе.

Он опять отвернулся. Его внимание привлекли верхушки далеких деревьев, росших позади плантации; он никогда раньше не замечал, как они легки и ажурны и как густа синева неба даже в тех местах, где она казалась немного бледнее от зелени листьев; прямо над головой оно казалось почти черным. «Здесь будет невероятная жара, – подумал он, – когда наступит день. Интересно знать, куда обращено мое лицо?»

По тени он решил, что лицо его обращено к северу – это хорошо! По крайней мере, солнце не будет слепить ему глаза; кроме того, на севере живут его жена и дети.

– Ах! – громко воскликнул он. – Им-то от этого разве легче?

Он закрыл глаза. «Если я не могу выбраться отсюда, мне остается только спать. Южане ушли, а наши молодцы, наверно, будут здесь шнырять для фуражировки и найдут меня».

Но ему не спалось. Мало-помалу он стал чувствовать боль в голове – тупую боль, едва заметную вначале, но все усиливавшуюся и усиливавшуюся. Когда он открыл глаза, боль исчезла; закрыл – она возобновилась. «Черт возьми!» – воскликнул он и опять уставился на небо. Он слышал пение птиц, странные металлические ноты жаворонка, напоминающие лязг сталкивающихся клинков. Он погрузился в приятные воспоминания о своем детстве, он снова играл с братьями и сестрами, бегал по полям, спугивал криком жаворонков из их гнезд, блуждал по сумрачному лесу, робкими шагами добирался по едва заметной тропинке до скалы Привидения и там, с бьющимся сердцем, останавливался перед пещерой Мертвеца, горя желанием проникнуть в ее страшную тайну.

Впервые теперь он заметил, что вход в таинственную пещеру окружен металлическим кольцом. Потом все исчезло, и он снова, как раньше, смотрел на дуло своего ружья. Но тогда как раньше оно казалось ближе, теперь оно как будто отодвинулось на неизмеримо далекое расстояние. И это казалось еще страшнее. Он закричал и, пораженный необычайным звуком своего голоса – в нем звучал страх! – солгал перед собой, как бы оправдываясь: «Если я не буду кричать, я пролежу здесь до самой смерти».

Теперь он уже не делал усилий, чтобы уклониться от угрожавшего ему дула. Когда он отводил на минуту глаза в сторону, он делал это только затем, чтобы искать помощи; потом он опять переводил их, повинуясь какой-то притягательной силе, на ружье. Он закрывал их только от утомления, и тотчас же острая боль во лбу – пророчество угрожающей пули – заставляла его открыть их.

Нервное напряжение, которое он переживал, было невыносимо; природа приходила к нему на помощь, лишая его моментами сознания. Очнувшись после одного припадка забытья, он почувствовал острую, жгучую боль в правой руке: когда он шевелил пальцами или проводил ими по ладони, он чувствовал, что они мокрые и липкие. Он не видел своей руки, но было ясно, что это по ней течет кровь. В момент беспамятства он колотил рукой по зазубренным краям обломков и исколол ее занозами. Он решил, что надо встретить судьбу более мужественно. Он был простой, обыкновенный солдат, чуждый религии и мало склонный к философии. Он не может умереть как герой, с громкими и мудрыми словами на устах, даже если бы и было кому их слушать, но он может умереть как мужчина, и он сделает это. Эх, если бы он только мог знать, когда раздастся выстрел!

Несколько крыс – по-видимому, давние обитательницы здания – пришли, обнюхивая воздух, и зашныряли кругом. Одна из них взобралась на кучу обломков, под которой лежало ружье; за ней последовала другая, третья. Сиринг глядел на них сначала безучастно, потом заинтересовался ими; но, когда его смятенный ум пронзила мысль, что они могут задеть курок, он криком прогнал их.

– Это не ваше дело! – крикнул он.

Крысы ушли; они вернутся потом, взберутся на его лицо, отъедят ему нос, перегрызут горло – он знал это, но надеялся, что до тех пор он успеет умереть.

Теперь ничто не отвлекало его взгляда от маленького металлического кольца с черной дырой посередине. Острая боль во лбу не прекращалась ни на минуту. Он чувствовал, как она проникала все глубже и глубже в мозг, пока ее не остановило бревно, на котором покоилась его голова. Моментами она становилась невыносимой; тогда он начинал неистово колотить своей израненной рукой по щепкам, чтобы заглушить эту ужасную боль. Казалось, что она пульсирует медленными, регулярными толчками, и каждый следующий толчок казался сильнее и острее предыдущего. Временами ему казалось, что фатальная пуля наконец попала ему в голову; он вскрикивал. Уже не было мыслей о доме, о жене и детях, о родине, о славе. Все впечатления стерлись. Весь мир исчез без следа. Здесь, в этом хаосе деревянных обломков, сосредоточилась вся вселенная. Здесь было бессмертие – каждое страдание длилось бесконечно. Его пульс отбивал вечность.

Джером Сиринг, этот храбрец, грозный противник, сильный, решительный боец, был теперь бледен, как привидение. Нижняя челюсть его отпала, глаза вылезли из орбит, он дрожал, как струна, все тело его покрылось холодным потом, он пронзительно застонал. Он не сошел с ума – он был повергнут в ужас.

Шаря кругом себя своей истерзанной, окровавленной рукой, он наконец ухватился за палочку, кусок расщепленной доски, и, толкнув ее, почувствовал, что она поддается. Она лежала параллельно его телу… Согнув, насколько позволяло место, свой локоть, он мог мало-помалу отодвинуть ее на несколько дюймов. Наконец она была совершенно освобождена из мусора, покрывавшего его ноги. Он мог поднять ее во всю длину. Великая надежда озарила его душу: может быть, он сможет продвинуть ее выше – или, правильнее говоря, назад – настолько, чтобы приподнять конец ствола и отвести в сторону ружье; или если оно засело там очень крепко, то держать палочку так, чтобы пуля отклонилась в сторону. С этой целью он толкал палочку назад, дюйм за дюймом, сдерживая дыхание из боязни, чтобы это не отняло у него силы, и более чем когда-либо был не способен отвести глаза от ружья, которое теперь, быть может, поспешит воспользоваться ускользающей возможностью. Во всяком случае, он чего-то достиг: занятый попыткой спасти себя, он не так остро чувствовал боль в голове и перестал стонать. Но он все еще был перепуган насмерть, и зубы его стучали, как кастаньеты.

Палочка перестала двигаться под давлением его руки. Он навалился на нее что было силы и изменил, насколько был в силах, ее направление, но вдруг встретил какое-то препятствие позади; конец ее был еще слишком далеко, чтобы он мог достать дуло ружья. Правда, в длину она почти доходила до курка, который не был погребен в куче мусора, и потому он мог кое-как видеть его правым глазом. Он пробовал переломить палочку рукой, но у него не было для этого опоры. Когда он убедился в неудаче, страх вернулся к нему с удесятеренной силой. Черное отверстие дула, казалось, угрожало ему еще более тяжелой и неминуемой смертью, как бы в наказание за его попытку к возмущению. Место в голове, где должна была пройти пуля, стало болеть еще сильнее. Его опять стало трясти.

И вдруг он успокоился. Дрожь прекратилась. Он стиснул зубы и опустил веки. Он еще не истощил всех средств к спасению: в уме его обрисовался новый план освобождения. Подняв передний конец палочки, он начал осторожно проталкивать ее сквозь мусор, вдоль ружья, пока она не коснулась курка. Потом, закрыв глаза, он нажал ею изо всей силы на курок.

Выстрела не последовало, ружье разрядилось в тот момент, когда выпало из его рук. Но Джером Сиринг был мертв.

Лейтенант Адриан Сиринг, командовавший одним из пикетов, через которые прошел его брат Джером, когда он отправлялся на разведку, сидел за бруствером, внимательно прислушиваясь к окружающему. Ухо его улавливало самые слабые звуки: крик птицы, лай белки, шорох ветра в ветках сосен – ничто не ускользало от его напряженного внимания. Вдруг прямо против линии, которую занимал его отряд, он услышал слабый, беспорядочный гул; он был похож на смягченный расстоянием шум от упавшего строения. В эту минуту к нему подошел сзади офицер.

– Лейтенант, – произнес адъютант, отдавая честь, – полковник приказывает вам продвинуться вперед и нащупать врага, если вы его найдете. В противном случае продолжайте продвигаться до тех пор, пока не получите приказа остановиться. Есть основание думать, что неприятель отступил.

Лейтенант кивнул головой, не сказав ни слова; офицер удалился. Через минуту солдаты, шепотом оповещенные сержантами о выступлении, вышли из-за прикрытий и двинулись рассыпным строем вперед; зубы у них были стиснуты, сердца сильно колотились. Лейтенант машинально взглянул на часы: восемнадцать минут седьмого.

Отряд застрельщиков-северян продвигался через плантацию к горе. Они обошли разрушенное здание с двух сторон, ничего не заметив. Позади них, на коротком расстоянии, следовал их командир, лейтенант Адриан Сиринг. Он с любопытством посмотрел на руины и увидел мертвое тело, наполовину засыпанное обломками досок и бревен. Оно было так густо покрыто пылью, что его одежда напоминала серую форму южан. Лицо убитого было белое, с желтизной; щеки его провалились, виски сморщились и странно уменьшили лоб; верхняя губа, слегка приподнятая, обнажала белые, плотно сжатые зубы. Волосы его были смочены потом, а лицо было мокрое, как покрытая росой трава вокруг. С того места, где стоял офицер, ружье не было видно; человек, казалось, был убит при падении здания.

– Умер неделю назад, – сказал офицер и машинально вынул часы, как бы для того, чтобы проверить, верно ли он определил время: шесть часов сорок минут.

Случай в теснине Колтера [2]

– Как вы считаете, полковник, ваш бравый Колтер поставил бы здесь пушку? – спросил генерал.

Очевидно, он говорил не совсем серьезно: даже самый отчаянный артиллерист не поставил бы здесь орудие. Полковнику подумалось, что командир дивизии шутливо намекал на их последний разговор, в котором полковник излишне хвалил капитана Колтера за храбрость.

– Генерал, – ответил он как можно мягче, указывая в направлении противника, – Колтер поставил бы пушку где угодно, только бы ядра долетели до этих людей…

– Это единственная позиция, – заметил генерал.

Значит, он не шутил.

Речь шла о впадине на остром гребне холма. По ней пролегала огороженная извилистая дорога, которая, достигнув вершины, полого спускалась через редкий лесок к рядам противника. На милю влево и вправо склон заняла пехота федералов. Казалось, будто атмосферное давление прижало ее к земле, не давая подняться выше.

Этот участок был недоступен для вражеской артиллерии. Пушку можно было поставить только в теснине, всю ширину которой занимала дорога. Со стороны конфедератов эта точка простреливалась двумя батареями, разместившимися в километре от впадины, на соседнем склоне за ручьем. Все пушки, кроме одной, скрывались за садовыми деревьями, одна же была дерзко выставлена на открытую лужайку прямо перед пышной усадьбой плантатора. Но несмотря на это, орудие находилось в безопасности, поскольку пехота получила приказ не стрелять. Таким образом, в тот прелестный летний день вряд ли кто-нибудь захотел бы поставить пушку в теснине Колтера – так называлась эта впадина.

Прямо на дороге лежали три или четыре мертвые лошади, а трупы их всадников разбросало по краю дороги и ниже по склону. Все были кавалеристами войск Федерации, за исключением квартирмейстера. Генерал, командующий дивизией, и полковник, возглавляющий бригаду, поднялись на холм вместе с сопровождением и штабными, чтобы оценить артиллерию противника, которая немедленно окуталась клубами дыма. Осматривать орудия с повадками каракатицы – бесполезная затея, поэтому разведку решили прекратить. По окончании спешного отступления, завершившего вылазку, и состоялась беседа, свидетелями которой мы стали.

– Достать их можно только отсюда, – задумчиво повторил генерал.

Полковник серьезно взглянул на него.

– Здесь едва хватит места для одной пушки, генерал. Одной против двенадцати.

– Верно, только одной, – ответил командир, будто собираясь, но так и не собравшись улыбнуться. – Но ведь ваш бравый Колтер сто́ит целой батареи.

Теперь ирония была очевидна. Это разозлило полковника, но он не нашелся, что ответить. Дух военной субординации не терпит ни пререканий, ни обсуждений.

В эту минуту по дороге не спеша поднялся молодой артиллерийский офицер в сопровождении сигналиста. Это и был капитан Колтер. На вид – не более двадцати трех лет, среднего роста, стройный и гибкий, а его посадка в седле выдавала в нем гражданского. Особенно же выделялось его лицо: тонкие черты, вздернутый нос, серые глаза, светлые усики и длинные спутанные волосы. Одежда его была в некотором беспорядке. Фуражка сдвинута чуть набекрень, мундир застегнут только в районе портупеи, обнажая белую рубаху, довольно чистую для текущей стадии боевых действий. Тем не менее небрежны были только его вид и посадка, на лице же был написан живейший интерес к окружающему. Его серые глаза обшаривали окрестности, как прожекторы, большей частью задерживаясь на небе над тесниной, хотя до тех пор, пока капитан не добрался до вершины, там ничего невозможно было разглядеть.

Поравнявшись с командирами дивизии и бригады, артиллерист механически отдал честь и собирался проехать мимо. Полковник дал ему знак остановиться.

– Капитан Колтер, – сказал он, – на следующем подъеме противник расположил двенадцать орудий. Если я правильно понял генерала, он приказывает вам выкатить пушку на вершину холма и вступить в бой.

Повисло молчание. Генерал бесстрастно наблюдал за похожим на рваное облако синего дыма полком, продирающимся сквозь густые заросли вверх по склону холма. Но капитан не смотрел на командира. Он заговорил, медленно и с заметным усилием:

– На следующем подъеме, сэр? Орудия расположены возле дома?

– А, вы раньше бывали здесь. Прямо у дома.

– И нам действительно… необходимо… атаковать их? Приказ не подлежит обсуждению?

Он заметно побледнел. Его голос охрип и срывался. Полковник был изумлен и задет. Он украдкой взглянул на командира, но лицо того было неподвижно. Оно казалось отлитым из бронзы.

Мгновением позже генерал двинулся прочь вместе со штабными и сопровождающими. Полковник, униженный и возмущенный, хотел было отдать капитана Колтера под арест, но тот тихо бросил несколько слов сигналисту, отдал честь и поскакал прямо к теснине, где остановил лошадь и поднес бинокль к глазам, застыв, как изваяние, и резко выделяясь на фоне неба.

Сигналист притормозил и исчез в лесу. Его рожок запел среди кедров, и почти сразу оттуда появилась, грохоча и подпрыгивая в облаке пыли, замаскированная и готовая к бою пушка, запряженная шестеркой лошадей и сопровождаемая полным артиллерийским расчетом. Ее повезли мимо мертвых лошадей по направлению к роковому гребню. Взмах руки капитана, расторопные движения заряжающих, и сразу, как только затих грохот колес, огромное белое облако поплыло вниз по склону, и оглушительный выстрел ознаменовал начало сражения в теснине Колтера.

Не будем описывать в подробностях события и ход этого страшного боя – он шел к очевидному исходу, менялся лишь накал отчаяния. В ту же секунду, когда орудие капитана Колтера изрыгнуло облако дыма, двенадцать облаков поднялись в ответ из-за деревьев, окружающих усадьбу плантатора. Глубокое многоголосое эхо раскатилось по долине, и с той минуты до самого конца канониры Федерации вели свой безнадежный бой в вихре живого металла, чей полет подобен молнии и чье деяние – смерть.

Не желая наблюдать за борьбой, которой не мог помочь, и за бойней, которую не мог предотвратить, полковник поднялся по склону в паре сотен метров слева от теснины, которая, хоть и не была видна оттуда, изрыгала все новые и новые клубы дыма и походила на жерло вулкана перед извержением.

Полковник смотрел в бинокль на расчеты противника, подмечая результаты стараний Колтера – если, конечно, тот был все еще жив и направлял огонь. Он увидел, что артиллеристы, игнорируя орудия, чьи позиции можно было вычислить только по клубам дыма, сосредоточили огонь на единственной пушке, стоящей на открытом месте – на лужайке перед домом. Снаряды взрывались вокруг этого орудия с интервалами в несколько секунд. Судя по струйкам дыма над пробитой крышей, некоторые попадали в дом. Фигуры мертвых людей и лошадей были едва видны.

– Если наши товарищи так расправляются с неприятелем, имея в распоряжении одну-единственную пушку, – заметил полковник адъютанту, оказавшемуся рядом, – то какие же потери они сами должны терпеть от тех двенадцати? Спуститесь и передайте поздравления командиру нашего орудия – его стрельба исключительно точна. – Он обернулся к генерал-адъютанту: – Вы заметили, с какой неохотой Колтер подчинился приказу?

– Да, сэр, заметил.

– В таком случае будьте добры, молчите об этом. Не думаю, что генерал удосужится начать разбирательство. Ему и так хватит хлопот, пока он будет объяснять, с чего мы вдруг затеяли игру в кошки-мышки с арьергардом отступающего врага.

К ним подошел молодой офицер, запыхавшийся от подъема по склону. Не успев отдать честь, он выпалил:

– Полковник, я прибыл по приказу полковника Хармона с рапортом. Орудия врага находятся в пределах досягаемости наших стрелков, и некоторые из них – в пределах видимости с нескольких позиций на склоне.

Бригадный командир взглянул на него безо всякого интереса.

– Я знаю, – тихо ответил он.

Юный адъютант был изрядно ошарашен.

– Полковник Хармон просит разрешения открыть стрельбу по артиллеристам противника, – заикаясь, сказал он.

– Я бы и сам этого хотел, – тем же ровным тоном ответил полковник. – Передайте мои наилучшие пожелания полковнику Хармону и скажите, что запрет генерала на стрельбу все еще в силе.

Адъютант отдал честь и удалился. Полковник развернулся на каблуках и продолжил наблюдение за орудиями противника.

– Полковник, – произнес генерал-адъютант, – не знаю, стоит ли об этом говорить, но тут что-то не так. Вам известно, что капитан Колтер – южанин?

– Нет. Что, он и правда с Юга?

– Я слышал, прошлым летом дивизия, которой командовал наш генерал, несколько недель провела недалеко от дома Колтера и…

– Подождите! – жестом прервал его полковник. – Вы слышите?

Пушка федералов замолчала. Штабные, дневальные, шеренги пехоты за гребнем холма – все услышали это, и любопытные взгляды обратились к кратеру, над которым больше не поднимался дым, кроме разрозненных струек от вражеских снарядов. Затем запел рожок, послышался слабый перестук колес. Минутой позже канонада возобновилась с удвоенной силой. Разбитую пушку заменили новой.

– Так вот, – продолжил свой рассказ генерал-адъютант, – генерал тогда познакомился с семейством Колтер. Потом случилась какая-то история – я не знаю подробностей, но что-то было связано с женой Колтера. Она ярая сторонница Конфедерации, как и остальные домочадцы, кроме самого капитана, но хорошая жена и благовоспитанная леди. В штаб поступило донесение. Генерала перевели в эту дивизию. Странно, что батарея Колтера позже была приписана сюда же.

Полковник поднялся с камня, на который они присели. В его глазах пылал благородный гнев.

– Послушайте, Моррисон. – Он посмотрел прямо в глаза разболтавшемуся офицеру. – Тот, кто рассказал вам эту историю, – джентльмен или лжец?

– Если возможно, я бы не хотел называть имен, полковник. – Моррисон слегка покраснел. – Но я могу поклясться жизнью, что это правда.

Полковник обернулся к группе офицеров, собравшихся неподалеку.

– Лейтенант Вильямс! – позвал он.

Один из офицеров отделился от группы и вышел вперед, отдав честь.

– Прошу прощения, полковник, я думал, вам доложили. Вильямса убили возле пушки. Чем могу служить, сэр?

Лейтенант Вильямс был тот самый адъютант, которому выпала честь передать командующему орудием поздравления от своего бригадного командира.

– Идите, – велел полковник, – и передайте приказ о немедленном отводе орудия. Хотя… нет, я сам.

Он направился к теснине напрямик, по камням и колючим зарослям, за ним в полнейшем беспорядке следовало его взволнованное сопровождение. У подножия они оседлали лошадей и рысью поскакали в теснину. Какая картина ждала их там!

По расселине, где едва хватало места для пушки, были разбросаны осколки не менее четырех орудий. В ходе боя все заметили молчание лишь одного из них – тогда не хватило рук, чтобы быстро его заменить. Обломки усеивали обе стороны дороги; людям удалось расчистить между ними путь, и теперь на этом пятачке вела огонь пятая пушка. А что же сами люди? Они выглядели как черти из пекла! С непокрытыми головами, обнаженные по пояс, потная кожа черна от копоти и покрыта пятнами крови. Как безумные, орудовали они шомполами и снарядами, рычагами и шнурами. После каждой отдачи они упирались опухшими плечами и кровоточащими руками в колеса и возвращали тяжелое орудие на место.

Приказы не отдавались: из-за уханья орудия, рвущихся снарядов, визга осколков железа и обломков дерева их просто не было бы слышно. Если там и были офицеры, их невозможно было отличить от рядовых. Все действовали на равных – до последнего вздоха, – общаясь только взглядами. В прочищенное дуло загружалось ядро; заряженная пушка наводилась на цель и стреляла.

Полковник увидел то, с чем еще ни разу не сталкивался за всю свою военную карьеру, нечто ужасное и противоестественное: из дула пушки лилась кровь! Когда вода закончилась, солдат смочил шомпол в крови своего павшего товарища. В работе не было ни единой заминки, сиюминутная необходимость была очевидна для всех. Как только убитый падал на землю, на его месте, будто из-под земли, поднимался живой, выглядящий разве что чуточку лучше своего павшего предшественника. Потом убивали и его.

Рядом с разорванными орудиями лежали разорванные люди – возле обломков, под ними и на них. И вниз по дороге – какая страшная процессия! – на четвереньках ползли раненые, которые еще могли передвигаться.

Полковник, милосердно отправивший сопровождение в объезд, вынужден был ехать по трупам, чтобы не задавить полуживых. Он спокойно направил лошадь прямиком в этот ад, подъехал к орудию и, окутанный дымом от очередного выстрела, похлопал по щеке солдата, сжимающего шомпол. Тот упал – он был мертв. Тут же из дыма вынырнул сам трижды проклятый дьявол, чтобы занять место павшего, но остановился и уставился на верхового офицера. Его оскаленные зубы блестели между черных губ, бешеные глаза горели, как угли, а лоб был окровавлен.

Полковник повелительным жестом указал назад, и дьявол поклонился в знак повиновения. Это был капитан Колтер.

Как только полковник подал знак отступать, на поле боя опустилась тишина. Снаряды больше не носились туда-сюда, сея смерть: враг тоже прекратил огонь. Его армия несколько часов тому назад ушла вперед, и командир арьергарда, опасно задержавшийся на этой позиции, пытаясь заставить умолкнуть орудия федералов, в эту странную минуту заглушил свои собственные.

– Я и не думал, что мои приказы распространяются так далеко, – сказал полковник сам себе, поднимаясь на вершину посмотреть, что случилось.

Часом позже его бригада разбила бивуак на территории противника, и праздные солдаты с удивлением и трепетом обследовали, как святые реликвии, десятки убитых лошадей и три выведенных из строя орудия, все испещренные осколками снарядов. Убитых унесли подальше: вид их разорванных и изломанных тел был бы невыносимо приятен для победителей.

Как водится, полковник вместе со своим полевым семейством разместился в усадьбе плантатора. Она изрядно пострадала в перестрелке, и все же это было лучше, чем ночевать под открытым небом. Большая часть мебели была сломана и разбросана по комнатам. Стены и потолки местами отсутствовали, дом пропитался запахом порохового дыма. Кровати, шкафы с женской одеждой и посудой не сильно пострадали. Новые жильцы с удобством расположились на ночь, а уничтожение батареи Колтера в избытке обеспечило их темами для разговора.

Во время ужина на пороге столовой возник дневальный и попросил разрешения поговорить с полковником.

– В чем дело, Барбор? – милостиво отозвался тот.

– Полковник, в подвале что-то неладно. Я не знаю что – там вроде бы кто-то есть. Я услышал шум, когда обследовал дом.

– Я спущусь и посмотрю, – отозвался штабной офицер, поднимаясь из-за стола.

– Я тоже, – ответил полковник. – Остальные могут остаться. Ведите, дневальный.

Они взяли свечу и спустились по лестнице в подвал. Дневальному явно было не по себе. Свеча давала тусклый свет, но когда они спустились, освещения хватило, чтобы увидеть фигуру человека, сидящего на земле у почерневшей стены. Колени его были поджаты, а голова низко склонена вперед. Лицо было повернуто в профиль, но полностью закрыто длинными волосами. Странная длинная борода, гораздо темнее волос, ниспадала на землю спутанными прядями. Мужчины невольно остановились, затем полковник, приняв свечу из трясущихся рук дневального, подошел к человеку и внимательно его рассмотрел. То, что они поначалу приняли за бороду, оказалось волосами женщины. Мертвой женщины. В руках она сжимала мертвого младенца, и обоих крепко прижимал к своей груди, к своим губам мужчина. Волосы мужчины и женщины были в крови. В метре от них, у неровной воронки в полу – свежей ямы, усеянной осколками железа, – лежала ножка ребенка. Полковник поднял свечу как можно выше. Пол комнаты был пробит снарядом, край пробоины ощетинился обломками половиц.

– Подвал не защищен от обстрела, – серьезно констатировал полковник. Ему даже не пришло в голову, насколько глупо прозвучали его слова.

Некоторое время они стояли над группой в молчании. Штабной офицер думал о неоконченном ужине, дневальный – о том, что там такое в бочонке в углу подвала. Внезапно человек, которого они считали мертвым, поднял голову и спокойно взглянул на них. Лицо его было полностью черное, а по щекам шла причудливая татуировка из белых волнистых линий, спускающихся от глаз до самого подбородка. Губы его были белые, как у актера, загримированного под негра. На лбу запеклась кровь.

Штабной офицер отступил на шаг, дневальный – на два.

Полковник, однако, остался на месте.

– Что ты здесь делаешь, дружище? – спросил он.

– Этот дом принадлежит мне, сэр, – прозвучал спокойный ответ.

– Тебе? А, понятно. А это кто?

– Мои жена и ребенок. Я – капитан Колтер.

Офицер из обидчивых [3]

1. О функциях вежливости

– Капитан Рэнсом, вам не полагается знать ни-че-го. Ваше дело – исполнять мой приказ, и разрешите, я его повторю. Если вы заметите какое бы то ни было передвижение войск впереди вашей батареи, открывайте огонь, а если вас атакуют, удерживайте эту позицию как можно дольше. Вы меня поняли, сэр?

– Вполне. Лейтенант Прайс, – это относилось к одному из офицеров батареи, который только что подъехал к ним верхом и слышал слова генерала, – смысл приказа вам ясен, не правда ли?

– Совершенно ясен.

Лейтенант проехал дальше на свое место. С минуту генерал Камерон и командир батареи сидели в седлах, молча глядя друг на друга. Говорить было больше нечего; по-видимому, и так было сказано слишком много. Затем генерал кивнул и тронул коня. Артиллерист взял под козырек медленно, серьезно и до крайности церемонно. Человек, знакомый с тонкостями военного этикета, усмотрел бы в его манере свидетельство того, что он помнит о полученном выговоре. Одна из важнейших функций вежливости – это выражать обиду.

Генерал подъехал к своим адъютантам и ординарцам, поджидавшим его в некотором отдалении, вся кавалькада двинулась вправо и скрылась в тумане. Капитан Рэнсом остался один, безмолвный, неподвижный, как конная статуя. Серый туман, сгущавшийся с каждой минутой, сомкнулся над ним, как некий зримый рок.

2. При каких обстоятельствах людям не улыбается быть убитыми

Накануне бои шли беспорядочно и никаких серьезных результатов не дали. Там, где происходили стычки, дым от выстрелов синими полотнищами висел в ветвях деревьев, пока его не рассеивал дождь. В размякшей земле колеса орудий и зарядных ящиков прорезали глубокие, неровные колеи, и каждому движению пехоты, казалось, мешала грязь, налипавшая на ноги солдат, когда они, в промокшей одежде, кое-как прикрыв плащами винтовки, ломаными рядами брели во всех направлениях по мокрому лесу и залитым водою полям. Конные офицеры, выглядывая из-под капюшонов своих резиновых пончо, блестевших, словно черные доспехи, поодиночке или группами пробирались среди солдат без всякой видимой цели и не вызывая интереса ни у кого, кроме как друг у друга. Там и тут лежали убитые, к их мундирам комьями пристала земля, лица были накрыты одеялами или желтели под дождем, как глина, и вид их, в довершение к прочим унылым деталям пейзажа, придавал общему подавленному настроению оттенок особенно удручающий. Отталкивающее зрелище являли собой эти трупы, отнюдь не героические, и доблестный их пример никого не способен был вдохновить. Да, они пали на поле чести, но поле чести было такое мокрое! Это сильно меняет дело.

Серьезный бой, которого все ожидали, не состоялся, так как из незначительных успехов, выпадавших на долю то одной, то другой стороны в случайных мелких стычках, ни один не был развит. Вялые атаки вызывали хмурый отпор, ни разу не вылившийся в контратаку. Приказам следовали механически, хоть и точно; люди исполняли свой долг, но не более того.

– Солдаты сегодня трусят, – сказал генерал Камерон, бригадный командир федеральной армии, своему адъютанту.

– Солдаты мерзнут, – отвечал офицер, к которому он обратился, – и… да, им не улыбается такая вот перспектива.

Он указал на один из трупов, лежавших в неглубокой желтой луже, на его лицо и мундир, забрызганные грязью из-под колес и копыт.

Оружие, как и люди, казалось, не прочь было уклониться от исполнения долга. Винтовки стрекотали нехотя и как-то бессмысленно. Стрекотание их ничего не означало и почти не вызывало интереса на спокойных участках линии огня и у ожидающих своей очереди резервов. Даже на небольшом расстоянии орудийные выстрелы раздавались слабо и глухо; им недоставало остроты и звучности. Словно стреляли холостыми зарядами. И так этот напрасный день печально миновал, а затем беспокойную ночь сменил новый день, исполненный тревоги.

У каждой армии есть свое лицо. Помимо мыслей и чувств отдельных составляющих ее людей, она мыслит и чувствует как единое целое. И это общее большое сознание мудро своей особой мудростью, которая больше суммы всего того, из чего она состоит. В то унылое утро эта тяжелая, косная громада, ощупью продвигавшаяся на дне белого моря тумана, среди деревьев, подобных водорослям, смутно сознавала, что где-то что-то неладно; что перегруппировки целого дня привели к неправильному расположению ее составных частей, к слепому распылению сил. Солдаты чуяли опасность и говорили между собой о тех тактических ошибках, какие они, при их скудном военном словаре, умели назвать. Офицеры сходились кучками и в более ученых выражениях рассуждали о том, чего опасались не менее смутно. Бригадные и дивизионные командиры тревожно следили за постами связи справа и слева от своих частей, рассылали штабных офицеров собирать сведения, неслышно и осторожно продвигали стрелковые цепи вперед, в предательское пространство между ведомым и неведомым. В некоторых пунктах передовой линии рядовые, видимо по собственному почину, возводили укрепления из тех, какие возможно соорудить без молчаливого заступа и шумного топора.

Один из таких пунктов удерживала батарея капитана Рэнсома, состоявшая из шести орудий. Его люди, постоянно имевшие при себе шанцевый инструмент, усердно работали всю ночь, и теперь черные жерла орудий торчали из бойниц поистине грозного земляного сооружения. Оно возвышалось на небольшом оголенном откосе, с которого можно было беспрепятственно обстреливать впереди лежащую местность на очень далеком расстоянии. Трудно было бы выбрать позицию удачнее. Она имела одну особенность, которую капитан Рэнсом, очень любивший пользоваться компасом, не преминул заметить: она была обращена к северу, тогда как вся армия, он это знал, была обращена фронтом на восток. И действительно, эта часть передовой линии была «отогнута», или, другими словами, оттянута, назад, дальше от противника. Это означало, что батарея капитана Рэнсома находилась где-то близ левого фланга; ибо, если только позволяет характер местности, армия на фронте всегда загибает фланги, являющиеся ее наиболее уязвимыми точками. В самом деле, капитан Рэнсом, по-видимому, удерживал крайний левый участок фронта, так как левее его батареи никаких частей не было видно. Как раз позади его орудий и произошел тот разговор между ним и его бригадным командиром, заключительную и наиболее красочную часть которого мы привели выше.

3. Как без нот играть на пушке

Капитан Рэнсом сидел в седле, безмолвный и неподвижный. В нескольких шагах от него стояли у орудий его солдаты. Где-то – на протяжении нескольких миль – жило сто тысяч человек, друзей и врагов. И все же он был один. Туман придавал его одиночеству такую же завершенность, как если бы он находился в сердце пустыни. Его мир ограничивался несколькими квадратными ярдами мокрой, истоптанной земли вокруг копыт его коня. Товарищей своих в этом призрачном царстве он не видел, не слышал. Обстановка располагала к раздумью, и он думал. По его резко очерченному красивому лицу трудно было судить, каковы его мысли. Оно было непроницаемо, как лицо сфинкса. Зачем оно стало бы выдавать повесть, которую некому было прочесть? При звуке шагов он только посмотрел в том направлении, откуда они послышались; один из его сержантов, казавшийся исполином в неверной перспективе тумана, приблизился к нему и, когда сократившееся расстояние придало ему четкие контуры и нормальные размеры, отдал честь и стал навытяжку.

– Ну что, Моррис? – сказал офицер, ответив на приветствие подчиненного.

– Лейтенант Прайс приказал доложить вам, сэр, что пехота везде отошла. Мы остались почти без прикрытия.

– Да, я знаю.

– Мне приказано передать вам, что наши разведчики выходили на сто ярдов за укрепления и донесли, что на нашем участке фронта сторожевых застав нет.

– Да.

– Они заходили так далеко, что слышали противника.

– Да.

– Они слышали стук колес артиллерии и команду офицеров.

– Да.

– Противник продвигается к нашему укреплению.

Капитан Рэнсом, до сих пор глядевший в сторону от своей позиции, туда, где туман поглотил бригадного командира и его свиту, теперь повернул коня и поглядел в обратную сторону. Потом он опять застыл в полной неподвижности.

– Кто сообщил эти сведения? – спросил он, не глядя на сержанта; глаза его были устремлены прямо в туман поверх головы коня.

– Капрал Хэсмен и рядовой Мэннинг.

Капитан Рэнсом с минуту помолчал. Лицо его слегка побледнело, губы слегка сжались, но, чтобы заметить эту перемену, нужен был наблюдатель более внимательный, чем сержант Моррис. В голосе перемены не было.

– Сержант, поблагодарите капитана Прайса за сведения и передайте ему мой приказ открыть огонь из всех орудий. Картечью.

Сержант отдал честь и растаял в тумане.

4. Мы знакомимся с генералом Мастерсоном

В поисках дивизионного командира генерал Камерон и сопровождавшие его офицеры проехали около мили вдоль линии фронта, вправо от батареи Рэнсома, и здесь узнали, что дивизионный командир отправился на розыски командира корпуса. Казалось, каждый старался найти своего непосредственного начальника – симптом зловещий. Он означал, что никто не чувствует уверенности. И генерал Камерон проехал еще полмили и тут, на счастье, встретил возвращающегося командира дивизии генерала Мастерсона.

– А, Камерон, – сказал старший из двух офицеров, остановив коня и совсем не по-военному перебросив правую ногу через луку седла, – что-нибудь случилось? Надеюсь, нашли хорошую позицию для своей батареи? Если только можно говорить о хороших и плохих позициях в таком тумане.

– Да, генерал, – сказал тот с большим достоинством, отвечающим его менее высокому чину, – расположением моей батареи я очень доволен. К сожалению, не могу сказать того же о ее командире.

– Как, что такое? Рэнсом? А по-моему, он молодец. Мы, армия, должны им гордиться.

Офицеры регулярных войск любили называть себя «армией». Ведь известно, что большие города наиболее провинциальны; так и любая аристократия отмечена наиболее откровенным плебейством.

– Он излишне самостоятелен в своих суждениях. Между прочим, чтобы занять высоту, которую он удерживает, мне пришлось растянуть фронт моей бригады больше, чем мне бы того хотелось. Эта высота находится на моем левом… то есть на левом фланге армии.

– О нет, там дальше еще стоит бригада Харта. Она ночью получила приказ выступить из Драйтауна и подтянуться к вам.

Вы лучше поезжайте и…

Фраза осталась недоконченной; где-то слева вдруг раздалась оживленная канонада, и оба генерала в сопровождении адъютантов и ординарцев, звеня оружием и шпорами, поскакали в том направлении. Но скоро им пришлось перейти на шаг, так как из-за тумана они вынуждены были держаться вблизи линии огня, в полосе, которая кишела войсками, двигающимися поперек их пути. Повсюду линия принимала более четкие и жесткие очертания, по мере того как солдаты хватались за оружие и офицеры, обнажив шпаги, выравнивали ряды. Знаменосцы развертывали знамена, горнисты трубили сбор, появились санитары с носилками. Офицеры садились на коней и отсылали свои вещи в тыл под охраной денщиков-негров. Дальше, в призрачных пространствах леса, слышались шорохи и тихий говор подтягивающихся резервов.

И все эти приготовления были своевременны – не прошло и пяти минут после того, как орудия капитана Рэнсома нарушили тишину выжидания, как все вокруг уже гремело от выстрелов: почти по всему фронту противник пошел в атаку.

5. Как звуки могут биться с тенями

Капитан Рэнсом расхаживал позади своих орудий, которые стреляли часто, но равномерно. Канониры работали проворно, однако без спешки и внешне без волнения. Волноваться, впрочем, было не из-за чего; не так уж сложно направить орудие в туман и выстрелить. Это каждый сумеет.

Люди улыбались своей шумной работе, хотя живость их понемногу спадала. Они с любопытством поглядывали на своего капитана, который встал на стрелковую ступень укрепления и смотрел через бруствер, словно проверяя эффект огня. Но единственным видимым эффектом было то, что там, где раньше висел туман, теперь низко стлались широкие полосы дыма. Внезапно из этой мглы возникло многоголосое «ура», с поразительной отчетливостью заполнившее перерывы между выстрелами. Тем немногим, кто имел время и возможность заметить этот звук, он показался невыразимо странным – такой громкий, и близкий, и грозный, а между тем ничего не было видно. Люди, только что улыбавшиеся своей работе, теперь уже не улыбались, но действовали с сосредоточенной и лихорадочной энергией.

Со своего места у бруствера капитан Рэнсом увидел, как внизу перед ним множество смутных серых фигур выступило из тумана и устремилось вверх по откосу. Но орудия работали теперь быстро и яростно. Они осыпали оживший склон холма градом картечи, визг которой был ясно слышен сквозь грохот разрывов. В этой страшной железной метели атакующие продвигались шаг за шагом, ступая по трупам своих товарищей, стреляли в бойницы, перезаряжали винтовки, снова стреляли и, наконец, падали наземь немного впереди тех, кто упал раньше. Скоро дым так сгустился, что закрыл решительно все. Он оседал на атакующих и, относимый назад, обволакивал обороняющихся. Канониры видели ровно настолько, чтобы обслуживать свои орудия, а когда на бруствере появлялись отдельные неприятельские стрелки – из тех, которым посчастливилось добежать до простенка между двумя бойницами и таким образом оказаться под прикрытием, – вид у них был до того нестрашный, что горсточка пехотинцев едва давала себе труд встречать их штыками и сбрасывать обратно в ров.

У командира батареи во время боя есть дела поважнее, чем разбивать людям черепа, и капитан Рэнсом отошел от бруствера на свое место позади орудий, где и стоял, скрестив на груди руки; рядом с ним стоял его горнист. И здесь, в разгар боя, к нему подошел лейтенант Прайс, только что в самом укреплении уложивший ударом сабли какого-то особенно дерзкого гостя. Между обоими офицерами завязался оживленный разговор, оживленный, во всяком случае, со стороны лейтенанта, который отчаянно жестикулировал и снова и снова кричал что-то в ухо своему командиру, стараясь, чтобы тот услышал его слова сквозь адский рев орудий. Актер, спокойно наблюдающий его жесты, определил бы их как выражение сильного неудовольствия: словно он не одобрял того, что происходило. Неужели он предлагал сдаться неприятелю?

Капитан Рэнсом слушал, не меняя ни позы, ни выражения лица, и, когда лейтенант закончил свою тираду, спокойно посмотрел ему в глаза и в минуту относительного затишья ответил:

– Лейтенант Прайс, вам не полагается знать ни-че-го. Ваше дело исполнять мои приказы.

Лейтенант возвратился на свое место, и, так как бруствер к этому времени совсем очистился, капитан Рэнсом снова подошел к нему с намерением выглянуть. В ту минуту, когда он поднялся на стрелковую ступень, над гребнем появился солдат, размахивающий ярким знаменем. Капитан выхватил из-за пояса пистолет и застрелил его. Солдат качнулся вперед и повис с внутренней стороны насыпи, вытянув вперед руки, все еще сжимавшие знамя. Немногочисленные товарищи убитого повернулись и бросились бежать вниз по склону. Выглянув из-за бруствера, капитан не увидел ни одного живого существа. Он заметил также, что пули перестали бить по стене укрепления.

Он сделал знак горнисту, и тот протрубил сигнал «Прекратить огонь». На всех других участках бой закончился еще раньше – атака южан была отбита; когда и здесь орудия смолкли, воцарилась полная тишина.

6. Почему, когда вас оскорбит A, не обязательно сейчас же оскорблять B

Генерал Мастерсон въехал в редут. Солдаты, собравшись кучками, громко разговаривали и жестикулировали. Они показывали друг другу убитых, перебегали от трупа к трупу. Они оставили без присмотра свои грязные, накалившиеся орудия, забыли, что нужно надеть плащи. Они подбегали к брустверу и выглядывали наружу, а некоторые соскакивали в ров. Человек двадцать собрались вокруг знамени, в которое крепко вцепился руками мертвец.

– Ну, молодцы, – весело сказал генерал, – пришлось вам потрудиться.

Они застыли на месте; никто не отвечал; появление высокого начальства, казалось, смутило и встревожило их.

Не слыша ответа на свое милостивое обращение, обходительный генерал просвистел два-три такта популярной песенки и, подъехав к брустверу, посмотрел поверх его на убитых. Через секунду он рывком повернул коня и поскакал прочь от насыпи, ища кого-то глазами. На хоботе одного из лафетов сидел офицер и курил сигару. Когда генерал подлетел к нему, он встал и спокойно отдал честь.

– Капитан Рэнсом! – Слова сыпались резко и зло, как удары стальных клинков. – Вы стреляли по нашим солдатам – по нашим солдатам, сэр; вы меня слышите? Бригада Харта!

– Генерал, я это знаю.

– Знаете? Вы это знаете, и вы спокойно сидите и курите! О черт, Гамильтон, тут есть от чего выйти из себя. – Эти слова были обращены к начальнику полевой жандармерии. – Сэр… капитан Рэнсом, потрудитесь объяснить, почему вы стреляли по своим?

– Этого я не смогу объяснить. В полученный мною приказ эти сведения не входили.

Генерал явно не понял ответа.

– Кто первый открыл огонь, вы или генерал Харт? – спросил он.

– Я.

– И неужели вы не знали… неужели вы не видели, сэр, что бьете по своим?

Ответ он услышал поразительный:

– Я это знал, генерал. Насколько я понял, меня это не касалось.

Потом, прерывая мертвое молчание, последовавшее за его словами, добавил:

– Справьтесь у генерала Камерона.

– Генерал Камерон убит, сэр, он мертв – мертв, как вот эти несчастные. Он лежит вон там, под деревом. Вы что же, хотите сказать, что он тоже причастен к этому ужасному делу?

Капитан Рэнсом не отвечал. На громкий разговор собрались его солдаты послушать, чем кончится дело. Они были до крайности взволнованы. Туман, немного рассеявшийся от выстрелов, теперь снова окутывал их так плотно, что они сходились все теснее, пока около сидевшего на коне судьи и спокойно стоявшего перед ним обвиняемого почти не осталось свободного пространства. Это был самый неофициальный полевой суд в мире, но все чувствовали, что официальное разбирательство, которое не замедлит последовать, только подтвердит его решение. Он не имел юридической силы, но был знаменателен как пророчество.

– Капитан Рэнсом! – воскликнул генерал гневно, хотя в его голосе слышалась почти что мольба. – Если вы можете добавить хоть что-нибудь, что показало бы ваше необъяснимое поведение в более благоприятном свете, прошу вас, сделайте это.

Совладав с собой, великодушный солдат хотел найти оправдание своей бессознательной симпатии к этому храброму человеку, которому неминуемо грозила позорная смерть.

– Где лейтенант Прайс? – спросил капитан.

Названный офицер выступил вперед; окровавленная повязка на лбу придавала его смуглому мрачному лицу очень неприятный вид. Он понял смысл вопроса и заговорил, не дожидаясь приглашения. Он не смотрел на капитана, и слова его были обращены к генералу:

– Во время боя я увидел, как обстоит дело, и поставил в известность командира батареи. Я осмелился настаивать на том, чтобы прекратить огонь. Меня оскорбили и отослали на место.

– Известно ли вам что-нибудь о приказе, согласно которому я действовал? – спросил капитан.

– Ни о каких приказах, согласно которым мог действовать командир батареи, – продолжал лейтенант, по-прежнему обращаясь к генералу, – мне не известно ничего.

Капитан Рэнсом почувствовал, что земля ускользает у него из-под ног. В этих жестоких словах он услышал голос судьбы; голос говорил холодно, равнодушно, размеренно: «Готовьсь, целься, пли!» – и он чувствовал, как пули разрывают на клочки его сердце. Он слышал, как падает со стуком земля на крышку его гроба и (если будет на то милость Всевышнего) как птица поет над забытой могилой. Спокойно отцепив шпагу, он передал ее начальнику полевой жандармерии.

Ожесточенная стычка [4]

Осенней ночью 1861 года молодой офицер пехоты федеральных сил оказался в самом сердце леса в Западной Виргинии. Район Чит-Маунтин был в ту пору одним из самых диких уголков штата. Однако у офицера не было недостатка в компании: в километре от него расположился затихший лагерь сил Федерации. Также недалеко, быть может, даже ближе, находился враг, число его было неизвестно. Именно из-за этого офицер сидел в этом глухом месте: его поставили в караул охранять спящих в лагере товарищей от неожиданного нападения. Более того, он был командиром отряда, посланного в дозор.

На закате, приняв во внимание особенности рельефа, он выставил извилистую линию постов примерно в трехстах метрах от места, где теперь находился сам. Она пролегала через лес, среди камней и лавровых зарослей. Люди скрывались в пятнадцати – двадцати шагах друг от друга и вели неусыпное наблюдение в полной тишине. Через четыре часа, если ничего не случится, их сменит отряд из резерва, отдыхающего под опекой капитана в некотором отдалении позади и чуть слева. Перед тем как расставить посты, молодой офицер указал двум сержантам место, где его можно будет найти в случае необходимости.

Место было довольно тихое – развилка старой лесной дороги, на двух ответвлениях которой, уходящих вдаль в свете луны, расположились в нескольких шагах позади линии постов сами сержанты. Если бы неожиданное нападение отбросило дозорных назад, а им нельзя оставаться на месте после первого выстрела, люди вышли бы на дороги и добрались до перекрестка, где солдат можно было бы собрать и построить для обороны. Автор этой задумки был своего рода стратегом: если бы Наполеон так же умно спланировал битву при Ватерлоо, он мог бы и выиграть это памятное сражение и его свергли бы несколько позже.

Младший лейтенант Брайнерд Байринг был смелым и деятельным офицером, несмотря на молодость и неопытность по части истребления собратьев-солдат. В первые дни войны он записался на службу рядовым, безо всякой военной подготовки, но потом проявил изрядную отвагу, и его произвели в старшие сержанты. А затем судьба подвела его капитана под пулю конфедератов, в результате чего Байринг и получил свое нынешнее звание. Он уже побывал в нескольких стычках – у Филиппи, Рич-Маунти, Кэррикс-Форд и Гринбрайер – и вел себя достаточно предусмотрительно, чтобы не привлечь внимание старших офицеров.

Он проявлял боевой пыл, но не переносил вида мертвых людей: их желтые лица, пустые глаза и застывшие тела, порой неестественно съежившиеся, а порой неестественно раздутые, производили на него самое тягостное впечатление. Ему неприятно было на них смотреть, и это еще мягко сказано. Несомненно, причиной тому была его чувствительность, обостренное чувство прекрасного, которое оскорблял вид мертвых тел.

Он не мог смотреть на мертвецов без смеси отвращения и малой доли раздражения. Так называемое величие смерти для него не существовало. Смерть следует ненавидеть. Она некрасива, в ней нет ни нежности, ни торжественности – жуткое явление, отвратительное во всех своих проявлениях и при любых обстоятельствах. Лейтенант Байринг был смелее, чем всем казалось, поскольку никто не знал, как он боится того, что было, по сути, его ежедневной обязанностью.

Выставив часовых, дав сержантам инструкции и вернувшись на свое место, лейтенант сел на бревно и начал дежурство. Ради удобства ослабил портупею, достал из кобуры тяжелый револьвер и положил его рядом с собой. Он очень удобно устроился, хотя и не задумывался об этом – так напряженно ждал звуков с фронта, которые могли принести дурные вести (крика, выстрела, шагов сержанта, прибывшего с важными известиями). Из широкого невидимого океана лунного света там и сям вытекали тонкие, рассеянные «ручейки». Они разбивались о ветви и стекали на землю, собираясь в маленькие молочные лужицы среди лавровых кустов. Но их было слишком мало, поэтому свет лишь сгущал окружающую темноту, которую живое воображение лейтенанта с легкостью заполняло всевозможными странными, зловещими, уродливыми или просто гротескными силуэтами.

Тот, кто хоть раз оставался в сердце огромного леса наедине со скрытной и зловещей ночной темнотой и тишиной, и сам знает, насколько иным предстает мир в такие минуты и как даже самые простые и знакомые предметы кажутся странными и чужими. Деревья стоят по-другому: они прижимаются друг к другу, словно испугавшись чего-то. Сама тишина отличается от дневной. Она полнится еле слышным шепотом – пугающими голосами, призраками умерших звуков. Есть в ней и живые звуки, которые больше никогда не услышишь: пение странных ночных птиц, писк мелких животных, наткнувшихся на затаившегося врага или увидевших дурной сон, шорох мертвой листвы – быть может, крыса шмыгнула сквозь кучу листьев, а может, это крадется пантера. Кто там наступил на ветку? Почему так тихо, тревожно щебечут птицы на том кусте? Есть безымянные звуки, бесформенные силуэты, перемещение предметов, которые при этом не двигались, и движение, после которого они остаются на своих местах. Ах, дети солнечного и газового света, как мало знаете вы о мире, в котором живете!

Несмотря на близость бодрствующих и вооруженных товарищей, Байрингу было одиноко. Поддавшись царящему вокруг торжественному и загадочному настроению, он забыл о прихотливой природе ночи. Лес казался безграничным, люди и города перестали существовать. Вселенная наполнилась первобытной таинственной тьмой, без формы и пустоты, и он был единственным немым исследователем ее бесконечной тайны.

Погрузившись в мысли, навеянные этим настроением, он не замечал ход минут.

Тем временем редкие пятна лунного света среди стволов сдвинулись, изменив размер и форму. В одном из них, прямо у дороги, взгляд лейтенанта зацепился за предмет, ранее скрытый темнотой. Предмет находился прямо перед ним, и Байринг мог поклясться, что раньше его там не было. Тень частично скрывала очертания, но это явно была фигура человека. Безотчетно лейтенант подтянул портупею и схватился за пистолет. Он снова вернулся в мир войны, где есть только одна задача – убивать.

Фигура не шелохнулась. Лейтенант поднялся, держа пистолет в руке, и подошел ближе. Человек лежал на спине, на лицо падала тень, но было ясно и так, что он мертв. Байринг вздрогнул и отвернулся с чувством дурноты и омерзения, отошел к бревну и, забыв о военной предосторожности, чиркнул спичкой и закурил сигару. Когда спичка погасла, его снова окутала тьма, и она принесла облегчение: он больше не видел отвратительный предмет. Тем не менее он смотрел в ту сторону, пока очертания покойника не проявились снова. Казалось, тот придвинулся ближе.

– Проклятие! – пробормотал лейтенант. – Что ему нужно?

Но тело, казалось, не испытывало недостатка ни в чем, кроме души.

Байринг отвел глаза и принялся напевать, но оборвал мелодию и снова посмотрел на мертвеца. Его присутствие раздражало, хотя на свете не было соседа тише и спокойнее. Также появилось смутное, неопределенное и незнакомое чувство: не страх, а скорее ощущение близости сверхъестественного, в которое Байринг никогда не верил.

«Это наследственная память, – сказал он себе. – Возможно, потребуется тысяча веков – а может, и десять тысяч, – чтобы человечество избавилось от этого чувства. Когда и где оно зародилось? Давно и, наверное, там, где предположительно была колыбель человеческой цивилизации, – на равнинах Средней Азии. То, что мы сейчас называем суевериями, наши предки-варвары принимали всерьез. Несомненно, считая покойников злонамеренными существами, наделенными странной силой творить злые дела, равно как и собственной волей и способностью исполнять ее, они руководствовались такими соображениями, которые мы теперь не станем рассматривать даже гипотетически. Возможно, они проповедовали какую-нибудь ужасную религию, где такое отношение к мертвым было одной из ключевых доктрин, и жрецы усердно внушали его соплеменникам, так же как современные священники прививают нам мысль о бессмертии души. Когда арийцы постепенно перекочевали на Кавказ и дальше, в Европу, новые условия жизни породили новые религии. Старая вера в коварство мертвого тела исчезла из догматов и даже из народных преданий, но оставила наследие страха, передаваемое из поколения в поколение и ставшее такой же частью человека, как кровь и кости».

Развивая свою мысль, он уже забыл, откуда начал, но тут его взгляд снова упал на труп. Теперь тот полностью показался из тени. Байринг увидел заострившийся профиль, задранный подбородок, все лицо, пугающе белое в лунном свете. На мертвом была серая форма солдата Конфедерации. Мундир и жилет были расстегнуты, обнажая белую рубаху. Грудь неестественно выгнулась, а живот впал, из-за чего линия нижних ребер проступила особенно резко. Руки покойника были раскинуты, левое колено согнуто. Вся поза, как показалось лейтенанту, была словно намеренно просчитана, чтобы наводить ужас.

– Ба! – воскликнул он. – Да этот малый был актер – знал, как лечь.

Он отвернулся и намеренно стал смотреть на дорогу, ведущую к фронту, затем продолжил рассуждения с того места, где отвлекся.

«Возможно, у наших предков в Центральной Азии не было традиции хоронить покойников. В таком случае понятен их страх перед мертвыми, которые и впрямь были источником опасности и зла. Они разносили заразу. Детей учили избегать мест, где лежали мертвецы, и сразу же уходить, оказавшись слишком близко от покойника. Думаю, мне и правда не стоит сидеть рядом с этим приятелем».

Он уже приподнялся, чтобы отойти подальше, но потом вспомнил, что люди на фронте и офицер в арьергарде, который должен его заменить, будут искать его именно здесь. Да и гордость взыграла, ведь если Байринг покинет пост, все будут считать, что он испугался мертвеца. А он не трус и не готов навлекать на себя насмешки товарищей. Поэтому Байринг снова сел на бревно и, чтобы подтвердить свою храбрость, смело взглянул на тело. Правая рука, она была дальше от него, теперь оказалась в тени. Он почти не различал ладонь, которая, как он раньше видел, покоилась у корней лаврового куста. Больше ничего не изменилось, и это немного успокоило, хотя он и не мог сказать почему. Байринг не отрываясь глядел на мертвеца: то, чего мы не хотим видеть, обладает странной притягательной силой, которой невозможно порой противиться. Правда, о женщине, которая закрывает глаза руками и смотрит сквозь пальцы, мы обычно говорим, что ум сыграл с ней злую шутку.

Внезапно Байринг почувствовал острую боль в правой руке. Он оторвал взгляд от врага и посмотрел вниз. Оказалось, он вытащил шпагу и до боли сжал эфес. Также он отметил, что наклонился вперед, напрягшись всем телом, как гладиатор, готовый вцепиться в горло поединщику. Он стиснул зубы и дышал сбивчиво и тяжело. Это он вскоре исправил, мышцы расслабились, и, глубоко вздохнув, он вдруг понял, как все это глупо. И засмеялся.

«О боже! – пронеслось у него в голове. – Что это за звук? Какой безумный демон издал этот порочный хохот, глумясь над людской веселостью?»

Лейтенант вскочил и встревоженно посмотрел по сторонам, не узнав звук своего голоса.

Он больше не мог скрывать от себя собственную ужасающую трусость. Он был напуган до полусмерти! Байринг хотел убежать, но ноги отказали, и он рухнул обратно на бревно, дрожа всем телом. Его лицо взмокло от пота, сам он трясся в ознобе. Даже не мог закричать.

Внезапно за его спиной послышался быстрый топот, будто крупный зверь бежал по дороге, но лейтенант не смел повернуть голову, чтобы посмотреть на него.

«Быть может, к мертвым, лишенным души, присоединились теперь и живые, душой не наделенные? Животное или нет?»

О, если бы он мог убедиться в этом! Но никакое усилие воли не могло заставить его оторвать взгляд от лица покойника.

Да, лейтенант Байринг был умен и смел, но что ему оставалось? Способен ли человек в одиночку одолеть чудовищный союз ночи, одиночества, тишины и смерти, в то время как бессчетная рать предков призывает его душу бежать без оглядки, поет заунывные песни смерти в его сердце, лишая нервы стабильности? Силы были явно не равны, человеческий дух не способен выдержать такое суровое испытание.

Лейтенант был уверен только в одном: мертвец двигался. Теперь он лежал ближе к краю светового пятна, в этом не было сомнений. Он также передвинул руки – смотрите, теперь они обе в тени! Холодный ветер дохнул Байрингу в лицо. Ветви деревьев закачались и заскрипели. Густая тень пробежала по лицу мертвеца, затем на него снова упал свет, потом вновь прошла тень, и вот оно наполовину скрылось в сумраке. Чудовище двигалось! В этот миг единственный выстрел прогремел со стороны линии дозорных – отдаленный, но такой одинокий и громкий, какого еще никто не слышал! Он развеял злое колдовство, сковавшее лейтенанта, разрушил одиночество и тишину, обратил в бегство сонм призраков из Средней Азии, мешающих подняться, и освободил разум и волю современного человека. С криком хищной птицы, завидевшей жертву, Байринг ринулся вперед. Сердце его пылало жаждой битвы!

Теперь с фронта один за другим доносились выстрелы. Было много криков и беготни, грохота копыт и обрывочных боевых кличей. В проснувшемся лагере пели рожки и били барабаны. Через подлесок по обеим сторонам дороги пробирались дозорные Федерации, отступая и беспорядочно отстреливаясь на бегу. Группа, отступавшая по дороге согласно инструкциям, вынуждена была отскочить в кусты, когда мимо них пронеслось полсотни всадников, яростно рубя всех саблями. С криками и выстрелами они проскакали мимо места, где сидел Байринг, и скрылись за поворотом. Мгновение спустя раздался многоголосый грохот ружей, сразу же затихший – конница наткнулась на строй резерва. Затем в ужасном смятении они проскакали обратно, часть лошадей лишилась седоков, некоторые животные тоже получили пулю – они бешено фыркали и приседали от боли. Стычка форпостов закончилась.

На посты выставили свежих людей, произвели перекличку, перестроили отставшие части. Появился наспех одетый командир федералов в сопровождении штабных, задал несколько вопросов, сделал умное лицо и удалился. Простояв час в полной боевой готовности, бригада в лагере пробормотала сквозь зубы пару молитв покрепче и отправилась спать.

Рано утром рабочая команда под началом капитана и в сопровождении хирурга бродила по окрестностям в поисках убитых и раненых. У развилки дороги, чуть в стороне, они нашли два тела, лежащие рядом, – федерального офицера и рядового Конфедерации. Офицер был заколот в сердце, но, видимо, не раньше, чем нанес своему противнику около пяти страшных ран. Мертвый офицер лежал лицом в луже крови, клинок все еще торчал у него из груди. Убитого перевернули на спину, и хирург извлек саблю.

– Боже! – воскликнул капитан. – Это же Байринг! – Он взглянул на второй труп и добавил: – Отчаянно они схлестнулись.

Хирург осматривал саблю. Она принадлежала строевому офицеру федеральной пехоты – точно такая же была у капитана. Фактически это была сабля Байринга. Кроме нее, у убитых не было оружия, только полностью заряженный револьвер на поясе у мертвого офицера.

Доктор отложил саблю и подошел ко второму трупу. Тот был изрублен и исколот, но крови не было видно. Доктор взял мертвеца за левую ступню и попытался выпрямить ногу. От этого тело сдвинулось. Мертвые не любят, когда их беспокоят, – этот выразил свой протест слабым тошнотворным запахом. На месте, где он лежал, лениво копошилось несколько личинок.

Хирург с капитаном переглянулись.

Чикамога [5]

Покинув родительский дом на краю маленького поля, мальчик незамеченным пробрался в лес. Он радовался воле, радовался поджидающим его находкам и приключениям: душа ребенка тысячи лет закалялась в телах его предков, привыкая к бессмертным подвигам во имя открытий и завоеваний – то были победы в битвах, чьи переломные моменты длились столетиями, а победители ставили не походные шатры, но города из тесаного камня. С самой колыбели эта раса с боем проложила себе путь через два континента, и теперь, переплыв великое море, добралась и до третьего, чтобы заново родиться здесь, унаследовав тяготы войны и бремя власти.

Ребенку, сыну небогатого плантатора, было шесть лет. В молодости его отец служил в армии, сражался с дикарями и прошел за флагом своей страны до самой столицы цивилизованной расы на дальнем Юге. Мирная жизнь плантатора не остудила воинский пыл: разгоревшись однажды, он не гаснет до самой смерти.

Отец мальчика любил книги и картины на военные темы, и его наследник, будучи еще в самом нежном возрасте, смастерил себе деревянный меч, хотя даже наметанный глаз отца не смог распознать, что это за оружие. Мальчик носил свой клинок с гордостью, как подобает сыну героического народа, и теперь, пробираясь через залитый солнцем лес, время от времени останавливался, изображая, что нападает или защищается от кого-то, подражая людям, которых видел на гравюрах.

Легкость, с какой он повергал невидимых врагов, стоящих у него на пути, лишила его осторожности, и он допустил обычную тактическую ошибку: гнал противника до тех пор, пока не зашел слишком далеко. Он оказался на берегу широкой, но неглубокой речки, чьи стремительные воды прервали его погоню за неприятелем, со сказочной легкостью перелетевшим через поток. Но бесстрашный победитель не ведал сомнений: дух расы, переплывшей великое море, неудержимо пылал в маленькой груди, и противиться ему было невозможно. Найдя место, где по валунам, лежащим на дне, можно пройти или перепрыгнуть на другую сторону, он пересек реку и настиг арьергард отступающего врага, предав всех мечу.

Благоразумие требовало, чтобы, одержав блестящую победу, он вернулся в лагерь. Но увы, подобно многим сильным полководцам, он не смог ни умерить жажду войны, ни вовремя вспомнить, что прихотливая фортуна порой отворачивается и от величайших мира сего.

Удаляясь от берега, он внезапно столкнулся лицом к лицу с новым, более опасным противником. Угрожающе выпрямившись, навострив ужасные уши и вытянув вперед лапы, на пути мальчика сидел кролик! С испуганным воплем ребенок развернулся и побежал не разбирая дороги. Без слов он звал маму, плакал, спотыкался, колючие ветви безжалостно царапали нежную кожу, а его маленькое сердечко бешено колотилось от страха.

Запыхавшийся, ослепленный слезами, он потерялся в лесу! Больше часа блуждал среди спутанных зарослей, пока усталость не взяла свое. Тогда, отыскав тесный закуток меж двух камней в нескольких метрах от реки, он покрепче сжал свой игрушечный меч – теперь уже не орудие, но товарищ по несчастью – и, всхлипывая, уснул. Лесные птахи весело щебетали над головой, размахивая хвостами, прыгали с дерева на дерево стрекочущие белки, которым не было дела до беды маленького вояки, и далеко-далеко прокатился странный, приглушенный гром, будто армия куропаток выбивала дробь в честь победы природы над сыном ее безвестных покорителей. А на маленькой плантации белые и черные люди в тревоге прочесывали поля и живые изгороди, и материнское сердце обливалось кровью от тревоги за пропавшего сына.

Прошло несколько часов, и маленький соня наконец поднялся со своего ложа. Руки и ноги студила вечерняя прохлада, а сердце – страх темноты. Но сон придал ему сил, и он больше не плакал. Слепой инстинкт побуждал к действию, поэтому он пробрался через заросли и вышел на прогалину – справа текла река, а слева был пологий склон, поросший редкими деревьями.

Сумерки сгущались, над водой поднимался бледный, призрачный туман. Он пугал и отталкивал. Вместо того чтобы вернуться на берег, откуда пришел, мальчик развернулся в противоположном направлении и двинулся к темному лесу, обступающему прогалину со всех сторон. И тут он увидел впереди странный силуэт, который поначалу принял за крупное животное – собаку или свинью, – но точно распознать не смог.

Может быть, это медведь? Он видел медведей на картинках, ничего дурного о них не слышал и даже робко мечтал когда-нибудь встретиться с одним из них. Что-то в движениях силуэта – быть может, некоторая их неловкость – подсказало мальчику, что это не медведь. Но страх заглушил любопытство. Поэтому он стоял на месте и постепенно набирался храбрости, потому что, по крайней мере, у загадочного существа не было чудовищных, грозных кроличьих ушей. Возможно, его впечатлительный разум также подметил знакомые черты в неуклюжих, чудных движениях. Он еще не успел разрешить все сомнения, как увидел, что за первым силуэтом возник второй, и третий, и справа, и слева… Они были повсюду, и все двигались к реке.

Это были люди. Они ползли на четвереньках. Одни – на руках, волоча за собой ноги. Другие передвигались на коленях, безвольно опустив руки. Они пытались подняться на ноги, но падали ничком. Ни одно движение не выходило у них естественным, ни одно движение не повторялось, но все медленно передвигались к кромке воды. Поодиночке, парами и маленькими группами они пробирались сквозь сумерки: некоторые с передышками, некоторые непрерывно – десятками и сотнями.

Их полчища простирались насколько хватало глаз, и казалось, что этот поток никогда не иссякнет. Сама земля как будто ползла к реке.

Некоторые прилегли отдохнуть, да так и не поднялись. Они были мертвы. Другие, остановившись, странно жестикулировали, хватались за голову, вскидывали и вновь роняли руки, протягивали их вперед, как на общей молитве в церкви.

Ребенок заметил не все, подробное наблюдение было бы под силу лишь взрослому, однако он увидел взрослых, которые почему-то ползали, как младенцы. Они, хоть и были одеты в незнакомую одежду, не внушали ему страха. Он начал ходить от одного к другому, заглядывая в лица с детским любопытством. Все лица были белые, на многих красные полосы и брызги. Это – а может быть, что-то в их угловатых движениях и поведении – напомнило ему размалеванного клоуна, которого мальчик видел прошлым летом в цирке, и он засмеялся. А они все ползли и ползли – искалеченные, окровавленные люди, не понимающие, как и ребенок, сколь неуместен его смех над их предсмертной мукой.

Для него происходящее было веселым спектаклем. Негры, принадлежащие отцу, иногда ползали на четвереньках ради забавы мальчика – он даже ездил на них верхом, притворяясь, будто они его лошади. Вот и сейчас он подошел к одному человеку сзади и легко вспрыгнул ему на спину. Человек упал на живот, затем поднялся и бешено сбросил своего маленького всадника на землю, как необъезженный жеребец, повернул к нему лицо с оторванной нижней челюстью – от верхних зубов до самого горла у него было сплошное красное месиво из свисающих ошметков мяса и осколков костей.

Неестественно выступающий нос, отсутствие подбородка и безумные глаза придавали человеку сходство с хищной птицей, обагрившей шею и грудь кровью своей жертвы. Человек поднялся на колени, а мальчик – на ноги. Человек погрозил мальчику кулаком, и тот наконец испугался, забежал за ближайшее дерево и уже без веселости взглянул на то, что происходило вокруг. Люди же, переваливаясь, медленно и мучительно извивались вокруг в чудовищной пантомиме – двигались вниз по склону, как рой гигантских черных жуков, не издавая ни звука, в глубокой, абсолютной тишине.

Призрачный пейзаж, окутанный сгущающейся тьмой, неожиданно посветлел. Кромка леса за рекой озарилась странным красным светом, на его фоне проступило черное кружево стволов и ветвей. Свет упал на ползущие фигуры, и они отбросили исполинские тени, издевательски повторяющие каждое движение на траве. Он сделал резче пятна, исказившие и обезобразившие каждое лицо, и раскрасил белизну щек румянцем.

Он отразился от пуговиц и металлических деталей одежды.

Ребенок импульсивно развернулся к великолепному сиянию и двинулся вниз по склону вместе со своими жуткими попутчиками. За пару минут он опередил большую их часть – невеликое достижение, учитывая его преимущество. Он возглавил марш умирающих, все еще сжимая в руке деревянный меч, и торжественно повел их к реке, время от времени оборачиваясь и проверяя, не отстало ли войско.

По постепенно сокращающейся полоске земли между людьми и рекой были разбросаны вещи, ни о чем не говорившие маленькому полководцу: туго скрученное одеяло, согнутое пополам, концы связаны бечевкой; тяжелый ранец, сломанная винтовка – словом, вещи, которые бросает отступающее войско, след дичи, убегающей от охотников.

Вся земля у излучины была вытоптана и перемешана в грязь пехотой и конницей. Более опытный наблюдатель заметил бы, что следы вели в обоих направлениях – в атаку и обратно. Несколькими часами ранее эти отчаянные, искалеченные люди вместе со своими более удачливыми товарищами, которые теперь были уже далеко, вошли в лес многотысячной армией. Их батальоны, разбиваясь на группы и перестраиваясь в шеренги, обошли мальчика с обеих сторон, чуть не затоптав его. Шум и крики наступления не потревожили его сон. Сражение произошло на расстоянии броска камня от его лежбища, но ружейные и пушечные залпы, «громкие голоса вождей и крик» [6] остались неуслышанными. Он все проспал, сжимая деревянный меч. Он даже во сне как будто участвовал в битве, но так и не узнал ее величие, как не узнали его мертвые, павшие ради славы.

Зарево над кромкой леса в дальней части излучины теперь отражалось от дымной завесы и ярко освещало все вокруг. Оно превратило клочья тумана в золотой пар. Вода сверкала красными отблесками, и красным же светились валуны, выступающие над поверхностью. Но они покраснели и от другого: раненые залили их кровью во время переправы. Теперь по валунам торопливо прыгал направляющийся к пожару мальчик. Стоя на дальнем берегу, он обернулся к попутчикам. Авангард приближался к реке. Самые сильные уже доползли до воды и погрузили в нее лица. Трое или четверо, лежащие без движения, казались обезглавленными. Глаза ребенка расширились от изумления: даже его гибкое воображение не могло объяснить, как им удается дышать под водой. Люди же, утолив жажду, не могли собраться с силами и отползти от воды или поднять голову – они захлебывались. А за их спинами, на опушке, маленький командир разглядел столько же бесформенных фигур, сколько и прежде, но уже немногие из них двигались. Он ободряюще помахал им шапочкой и, улыбаясь, указал мечом в направлении путеводного света – огненного столпа, возглавляющего этот удивительный исход.

Уверенный в преданности своего войска, в свете зарева он легко преодолел полосу леса, взобрался на забор, перебежал поле, вертясь и заигрывая со своей тенью, и приблизился к пылающим развалинам. Разрушено все! Вокруг ни одной живой души. Но ребенка это не заботило: зрелище его развлекло, и он, ликуя, танцевал и подражал пляске огня. Он бегал вокруг развалин в поисках топлива, но все находки были слишком тяжелые, чтобы добросить их до пламени с безопасного расстояния. В отчаянии он швырнул в огонь свой меч, капитулируя перед превосходящими силами природы. Его военная карьера подошла к концу.

Пока он бродил вокруг огня, его взгляд упал на странно знакомые, будто виденные во сне, очертания. Он с интересом разглядывал их, и вдруг плантация и лес словно крутанулись на месте. Маленький мир вывернулся наизнанку. Полюса на компасе поменялись местами.

Горящее здание было его домом!

На мгновение он замер, оглушенный открытием, затем побежал на нетвердых ногах, сделал полукруг вокруг развалин. Там, ярко освещенный пламенем, лежал труп женщины: белое лицо смотрело в небо, вытянутые руки сжимали клочья травы, одежда была в беспорядке, а длинные темные волосы спутаны и покрыты запекшейся кровью. Снаряд оторвал большую часть лба, мозг вывалился из отверстия и стекал по виску – вспененная, увенчанная множеством красных пузырьков серая масса.

Мальчик вскинул руки, замахал дико, безумно. Его крики были бессловесны и неописуемы – что-то среднее между лепетом обезьяны и гоготом индюка – страшный, бездушный, кощунственный звук, дьявольский язык. Ребенок был глухонемым.

Он стоял неподвижно и смотрел на пожар. Губы его дрожали.

Летящий всадник [7]

1

Стояла солнечная осень 1861 года. В лавровых зарослях у дороги в Западной Виргинии лежал солдат. Он вытянулся на животе, упершись носками в землю и положив голову на левую руку, а правой рукой сжимая винтовку. Из-за неестественного положения конечностей и совсем незаметного ритмичного покачивания патронташа, висящего на ремне, он казался мертвым. Однако солдат всего лишь заснул на посту. Если бы его обнаружили, то и вправду убили бы на месте, и казнь стала бы справедливым и заслуженным наказанием за это преступление.

Лавры, где устроился нарушитель воинской дисциплины, росли в излучине дороги, которая уходила вверх по склону на юг, на самой вершине утеса круто сворачивала к западу и около сотни метров тянулась по вершине. Затем она вновь уходила на юг и, петляя, спускалась к лесу. На втором повороте лежал большой плоский камень, он будто смотрел на глубокую долину, откуда поднималась дорога. Камень нависал над высоким утесом – осколок, сорвавшийся с его края, пролетел бы не менее трехсот метров, прежде чем достичь верхушек сосен.

Излучина дороги, где лежал солдат, располагалась на втором возвышении утеса. Если бы не дремота, часовой сейчас мог бы окинуть взглядом не только короткий отрезок дороги и плоский камень, но и край утеса, и долину внизу. От этого вида у него точно закружилась бы голова.

Вся долина была покрыта лесом, за исключением самого дна, где раскинулся небольшой луг. По нему протекал ручей, едва видный с края впадины. С утеса эта прогалина казалась не больше обычного двора, но на самом деле занимала большую территорию. Зелень там была сочнее, чем кроны окружающих деревьев. За прогалиной поднимались громадные утесы, похожие на тот, по которому кто-то неведомым образом проложил дорогу и откуда обозревался этот уголок нетронутой природы. Долина с этой позиции простреливалась полностью, и можно было только догадываться, откуда брала начало дорога, пролегающая по ней, и куда впадал ручей, разделяющий землю пополам в сотнях метров внизу.

Однако даже такой труднопроходимый и дикий уголок люди умудрились превратить в театр военных действий: между деревьями на дне этой ловушки, в которой полсотни человек, заняв стратегические подходы, могли уморить голодом целую армию, скрывалось пять полков федеральной пехоты. Они шли сюда целые сутки и теперь расположились на отдых. С наступлением ночи они планировали вновь выйти на дорогу, подняться на вершину, где сейчас спит незадачливый часовой, и, спустившись по другому склону, около полуночи напасть на вражеский лагерь. Вся надежда была на внезапность, поскольку дорога выходила к арьергарду противника. Если бы случай или неосторожность раскрыли этот маневр неприятелю, войска Федерации оказались бы в безнадежном положении.

2

Спящий часовой, Картер Друз, уроженец Виргинии, был единственным сыном состоятельных родителей, привыкшим к той легкости, манерам и уровню жизни, какие только могли себе позволить богатые люди с хорошим вкусом в горном краю Западной Виргинии. Его родовое гнездо располагалось всего в нескольких километрах от места, где он сейчас лежал. Однажды утром Картер встал из-за стола после завтрака и тихо, но серьезно заявил:

– Отец, полк Союза прибыл в Графтон. Я намерен присоединиться к нему.

Отец немного помолчал, глядя на сына, а затем ответил:

– Что ж, ступай. И что бы ни случилось, выполняй то, что считаешь своим долгом. Виргиния переживет твое предательство. Если мы оба останемся живы до конца войны, то еще поговорим об этом. Тебе, наверное, известно, что твоя матушка находится в критическом состоянии – в лучшем случае она проживет несколько недель, и это время бесценно. Не будем ее беспокоить.

Картер Друз с почтением поклонился отцу, ответившему на поклон с величавым спокойствием, за которым скрывалось разбитое сердце, покинул дом и отправился на службу. Вскоре его преданность, отвага и лихие подвиги принесли ему добрую славу среди боевых товарищей и офицеров. Именно благодаря этим качествам, а также знанию местности, он был отправлен в дозор на опаснейший пост. Однако усталость поборола чувство долга, и Картер задремал.

Какой ангел (добрый или злой) посетил его в сновидениях и оборвал преступный сон? Без движения, без звука, в абсолютной послеполуденной тишине и истоме незримый посланник судьбы прояснил его разум и шепнул таинственное пробуждающее слово, которое никогда не срывалось с человеческих уст, никогда не всплывало в человеческой памяти. Солдат бесшумно поднял голову и взглянул сквозь стволы лавровых деревьев, машинально сжав правой рукой приклад винтовки.

Первое, что он почувствовал, – восторг художника. На колоссальном пьедестале утеса, застыв на выступающем краю плоского камня и четко выделяясь на фоне неба, возвышалась величавая статуя всадника. Изваяние человека сидело на изваянии лошади, прямо и по-военному, но со спокойствием греческого божества, высеченного из безжизненного мрамора. Серая форма хорошо сочеталась с воздушным фоном, металлический блеск снаряжения и упряжи смягчила тень. На шерсти коня не было ни единого светлого пятнышка. Поперек луки седла лежал карабин, ствол которого резко уходил в перспективу. Правой рукой всадник придерживал ружье за приклад, левую руку, сжимающую поводья, не было видно.

Профиль лошади выделялся на фоне неба в мельчайших подробностях, а ее взгляд устремился сквозь воздушное пространство к утесам, виднеющимся вдали. Седок повернул голову. Он смотрел вниз, в долину. Видны были только очертания его виска и бороды. Взбудораженное присутствием врага воображение солдата придало фигуре исполинские, титанические пропорции.

На мгновение Друз испытал странное, смутное чувство, что он проспал всю войну и теперь смотрит на благородное произведение искусства, воздвигнутое на этой вершине в память о деяниях героического прошлого, в которых он принял не самое достойное участие. Это чувство развеялось, когда «группа» пошевелилась: лошадь, не переступая, отклонилась от края утеса, человек остался неподвижен. Опомнившись и внезапно поняв, в каком опасном положении оказалась его армия, Друз аккуратно подтащил к себе винтовку, ухватив ее за ствол, взвел курок и прицелился в грудь всадника. Одно движение спускового крючка – и для Картера Друза все закончится благополучно. И тут всадник обернулся и посмотрел в сторону затаившегося противника – казалось, он видит часового, смотрит ему в глаза, заглядывает прямо в бесстрашное, сострадающее сердце.

Трудно ли убить врага на войне? Врага, раскрывшего секрет, который может стоить жизни тебе и твоим товарищам, врага, который опаснее целой армии? Картер Друз побледнел. Руки задрожали, ноги стали как ватные, статуя перед глазами почернела и закачалась, описывая дуги в пылающем небе. Он отпустил винтовку и поник лицом, затем уткнулся в палую листву. Отважный джентльмен и закаленный солдат, сейчас он почти потерял сознание от обуревающих его чувств.

Но это продлилось недолго: через мгновение он вскинул голову, снова взялся за оружие, палец нащупал спусковой крючок. Его ум, сердце и взгляд были чисты, мысли и совесть подчинились голосу разума. Он не мог пленить врага, малейшая неосторожность – и тот помчался бы в свой лагерь с пагубными вестями. Солдатский долг очевиден: этого человека следует убить из засады – без предупреждения, не тратя время на сомнения или безмолвную молитву. Нужно рассчитаться с ним. Но нет, все-таки есть надежда, что всадник ничего не видел и просто наслаждался безмятежностью пейзажа. Быть может, стоит позволить ему развернуть лошадь и беспечно уехать туда, откуда он прибыл. Конечно, надо бы выяснить, что тот увидел, как только он отъедет. Вероятно, его сосредоточенность… Друз повернул голову и сквозь сотни метров воздуха, будто с поверхности прозрачного моря, посмотрел вниз на долину. И тут увидел извивающуюся цепочку людей и лошадей, идущих через луг, – какой-то бестолковый командир позволил солдатам сопровождения вывести животных на водопой, видный со всех сторон как на ладони.

Друз оторвал взгляд от долины и снова посмотрел на лошадь и всадника, словно паривших в небе, через прицел винтовки. Но в этот раз он целился в лошадь. В его памяти, как строки Священного Писания, прозвучали прощальные слова отца: «Что бы ни случилось, выполняй то, что считаешь своим долгом». Теперь Картер был спокоен, только крепко сжал губы. Он был спокоен, даже безмятежен, как спящий младенец. Ни один мускул не дрогнул на лице, дыхание осталось ритмичным и неторопливым. Он лишь на мгновение задержал вдох перед самым выстрелом. Долг победил, дух велел телу: «Спокойно, не двигайся». И Друз выстрелил.

3

В то же самое время дух приключений или простое любопытство заставили офицера федеральной армии покинуть бивуак, спрятанный среди деревьев на дне долины, и без всякой цели отправиться к небольшой прогалине у подножия утеса. Теперь он размышлял, какие плоды принесет его разведка. В трехстах метрах перед ним, на расстоянии броска камня, над кромкой леса возвышалась гигантская скала: она поднималась так высоко, что у него закружилась голова, когда он взглянул на четкие, изломанные очертания ее вершины на фоне неба. За ровным вертикальным профилем утеса разлилась небесная синева, переходящая в синеву древесных крон на далеких холмах.

Вновь посмотрев вверх на головокружительную высоту, офицер внезапно увидел ошеломляющую картину – человека, верхом на лошади спускающегося в долину прямо по воздуху!

Всадник сидел в седле по-военному прямо и уверенно. Он крепко держал поводья, не позволяя скакуну резко уйти вниз. Его длинные волосы развевались в потоке воздуха, как плюмаж, а руки скрывались в дыму вздыбившейся лошадиной гривы. Тело животного держалось прямо, будто с каждым ударом копыт оно касалось твердой земли. Его движения напоминали стремительный галоп, а потом лошадь выбросила ноги вперед, словно готовясь приземлиться после прыжка. Но она продолжала полет! Офицер смотрел и не верил своим глазам!

В изумлении и ужасе от явления небесного всадника, почти уверенный в том, что его избрали летописцем нового Апокалипсиса, офицер застыл, не в силах противиться нахлынувшим чувствам. Ноги подкосились, и он рухнул на землю. Потом услышал треск среди деревьев, и все стихло.

Офицер поднялся на ноги. Его била дрожь. Боль в ободранном колене привела его в чувство. Взяв себя в руки, он бросился наискосок от подножия утеса в глубь леса, надеясь обнаружить там загадочного всадника. Естественно, поиски были напрасны. Короткое видение слишком сильно потрясло его воображение изяществом и непринужденной легкостью явно намеренного чудесного полета: ему даже не пришло в голову, что небесная кавалерия держала курс отвесно вниз и нужно было искать у самого подножия утеса. Через полчаса он вернулся в лагерь.

Офицер был совсем не дурак и быстро сообразил, что не стоит раскрывать удивительную правду, поэтому промолчал о «чуде». Однако когда командир спросил, не раздобыл ли он полезные сведения, тот ответил:

– Никак нет, сэр. С юга к этой долине подступов нет.

Командир только улыбнулся: у него имелись совсем другие данные.

4

После выстрела рядовой Картер Друз перезарядил винтовку и возобновил наблюдение. Не прошло и десяти минут, как к нему осторожно подполз сержант Федерации. Друз продолжал лежать без движения, не обозначив ни взглядом, ни поворотом головы, что он заметил появление товарища по оружию.

– Ты стрелял? – шепнул сержант.

– Я.

– В кого?

– В лошадь. Она стояла на том камне, довольно далеко впереди. Вы ее не увидите, она прыгнула с обрыва.

Лицо рядового было совсем белым, но больше ничто не выдавало чувств. Ответив, он отвел глаза и замолк. Сержант не понял доклада и, помолчав, произнес:

– Послушай, Друз. Нечего мне тут загадки загадывать. Приказываю отвечать: на лошади кто-то был?

– Да.

– И?..

– Это был мой отец.

Сержант поднялся на ноги и пошел прочь.

– Боже правый! – воскликнул он.

Пересмешник [8]

Стояла ранняя осень 1861 года, приятный день в самом сердце леса в горном районе юго-западной Виргинии. Рядовой федеральной армии Грейрок удобно устроился у корня огромной сосны, прислонившись к стволу и сложив сцепленные в замок руки на винтовку, лежащую поперек вытянутых ног. Голова его откинулась назад, а фуражка съехала на глаза, почти закрыв их. Всякий, взглянув на этого человека, сказал бы, что он спит.

Однако рядовой Грейрок не спал. Задремав, он поставил бы под угрозу интересы Соединенных Штатов, поскольку находился далеко от расположения своей части и мог легко попасть в плен или погибнуть от руки врага. Да и душевное состояние не располагало к отдыху. Причиной волнения рядового было вот что: прошлой ночью его послали в дозор, и он стоял в карауле как раз в этой части леса. Ночь выдалась безлунной, но светлой, тем не менее под сенью леса темнота сгущалась.

Соседние посты находились на значительном расстоянии – дозор выставили слишком далеко от лагеря, и линия часовых растянулась. Война только начиналась, и военные питали ошибочную уверенность, что расположенный далеко от лагеря разрозненный ряд часовых способен защитить позицию лучше, чем выставленный ближе к лагерю и более плотный. И конечно, им было важно как можно раньше узнать о приближении врага, ведь в то время солдаты на ночь раздевались – хотя для военного времени это было чистым безумием. Например, утром печально знаменитого дня 6 апреля в битве у Шайло многие солдаты Гранта, насаженные на штыки конфедератов, были нагие, как какие-нибудь гражданские. Хотя… в том не было вины дозорных. В тот день допустило ошибку командование: оно вовсе не выставило постов.

Однако не будем отвлекаться – нас интересует судьба не армии, а всего лишь одного солдата.

Оставшись один на посту, он простоял два часа, прислонившись к стволу большого дерева, вглядываясь в темноту и пытаясь угадать формы предметов. Днем ранее он стоял на том же самом посту, но теперь все изменилось: мелкие объекты скрылись в темноте, и рядовой мог разглядеть только контуры, которые невозможно было узнать, не видя деталей. Казалось, раньше их здесь не было вовсе. Да и ландшафт, состоящий только из деревьев и подлеска, довольно однообразен – в нем не хватает выделяющихся силуэтов, за которые могло бы зацепиться внимание. Добавьте к этому мрак безлунной ночи, и вы поймете, что для ориентировки в таких условиях необходимы не только острый от природы ум и городское образование.

Так и получилось, что рядовой Грейрок, внимательно изучивший пространство перед собой и вокруг себя, для чего ему пришлось обойти вокруг дерева, потерял чувство направления и тем самым резко понизил свою стратегическую полезность. Потерявшийся на собственном посту, не способный точно указать, откуда ожидать появления противника и где находится спящий лагерь, за безопасность которого он отвечал собственной жизнью, Грейрок понял всю нелепость и опасность сложившейся ситуации и здорово разволновался.

Однако вернуть прежнее расположение духа ему не дали: ровно в ту секунду, когда он понял, в какую передрягу влип, Грейрок услышал шорох листьев и треск упавших веточек и, обернувшись с замирающим сердцем в направлении шума, увидел в темноте расплывчатые очертания человека.

– Стой! – вскричал рядовой Грейрок, как и велели обязанности часового, и подкрепил приказ лязганьем передергиваемого затвора. – Кто идет?

Ответа не последовало. Точнее, последовала короткая заминка, и ответ, даже если таковой был, потонул в звуке выстрела. Тот прозвучал оглушительно в тишине леса и ночи, и не успело гремящее эхо затихнуть, как его подхватили винтовки на постах справа и слева. В течение двух часов каждый штатский, который и пороха-то никогда не нюхивал, рисовал в воображении толпы врага, заполонившие лес, и выстрел Грейрока облек в реальность эти воображаемые полчища.

Пальнув в темноту, все стремглав кинулись в лагерь – все, кроме Грейрока, который понятия не имел, где тот находится. Когда выяснилось, что враг так и не собрался наступать, растревоженные солдаты снова разделись и отправились спать, а дозорных предусмотрительно расставили по местам, выяснилось, что наш рядовой не дрогнул перед лицом врага. Его храбрость удостоилась похвалы от офицера караула, который сказал, что Грейрок единственный из всего наряда обладает редкими моральными качествами человека, «способного поставить на уши преисподнюю».

После инцидента Грейрок отправился искать тело чужака, в которого стрелял, и, как подсказывало ему чутье стрелка, попал. Он принадлежал к тому типу прирожденных стрелков, которые стреляют, не целясь и опираясь лишь на интуитивное чувство направления, и ночью их меткость не хуже, чем днем. Добрую половину своих двадцати четырех лет Грейрок был грозой всех тиров в трех окрестных городах.

Когда поиск не дал результатов, рядовому хватило благоразумия умолчать об этом, и тогда его командир и боевые товарищи посчитали, будто он остался на посту, поскольку не увидел перед собой ничего подозрительного. Это принесло ему заметное облегчение – в любом случае «отличился» он тем, что единственный из всех не сбежал.

Однако рядового Грейрока не удовлетворили результаты поиска, и на следующий день он попросил разрешения выйти за линию часовых, каковое генерал охотно ему дал в счет проявленной накануне отваги. Рядовой отправился на свой пост, сказал часовому, что потерял кое-что (не сильно погрешив против истины), и возобновил поиски человека, которого он предположительно застрелил и теперь надеялся выследить по следам крови.

Но и днем удача не сопутствовала ему: прочесав обширный участок леса и дерзко проникнув на территорию противника, он сдался, уселся у корней большой сосны, где его и застало начало нашей истории, и погрузился в разочарованное раздумье.

Разочарование Грейрока происходило не от гнева жестокой натуры, упустившей жертву своего кровавого деяния. В больших честных глазах, тонко сжатых губах и на широком лбу молодого человека читались совсем другие переживания, как и прямота, чувствительность, смелость и разумность, свойственные его характеру.

«Я расстроен, – говорил он себе, сидя в золотой дымке, окутавшей подножие деревьев, подобно водам призрачного моря, – расстроен тем, что не могу найти тело человека, павшего от моей руки! Неужели я, исполняя долг часового, желаю при этом непременно отнять человеческую жизнь? Зачем мне это? Если нам и угрожала опасность, мой выстрел предотвратил ее; именно это от меня и требовалось. Нет, я действительно рад, что ни одна жизнь не была погублена без нужды. Но я поставил себя в двусмысленное положение. Я удостоился похвалы начальства и зависти товарищей. По всему лагерю носятся слухи о моей отваге. Это несправедливо: я не трус, но меня хвалят за то, чего я не совершал или, напротив, совершил. Все думают, будто я храбро остался на посту, не тратя патроны, хотя именно я открыл стрельбу и остался на месте во время общей тревоги, потому что не знал, куда бежать. Так что же мне делать? Сказать, что увидел врага и выстрелил? То же самое сказали остальные, но им никто не верит. Сказать правду, которая подорвет веру в мою смелость и будет похожа на ложь? Ох, как же я влип. Господи, помоги мне найти того парня!»

С этим пожеланием рядовой Грейрок, которого наконец одолела истома осеннего полудня и убаюкало жужжание снующих в зарослях насекомых, настолько позабыл об интересах Соединенных Штатов, что позволил себе задремать, презрев опасность быть схваченным. И ему приснился сон.

Во сне он был мальчишкой, живущим в далеком прекрасном краю на берегу великой реки. По ней величественно ходили высокие пароходы, увенчанные башнями черного дыма, который предупреждал об их появлении задолго до того, как они преодолевали излучину, и повторял их движения после того, как они уходили за горизонт. И рядом с ним всегда был тот, кому он отдавал свое сердце и душу, – его брат-близнец. Они вместе бродили по берегу реки, вместе исследовали окружающие ее поля, собирали душистую мяту и веточки ароматного сассафраса на холмах, господствующих надо всей округой. За холмами лежал Мир Догадок, а с пологих вершин, если смотреть на южный берег великой реки, можно было разглядеть Сказочную Страну.

Плечом к плечу, сердце к сердцу, сыновья овдовевшей матери, они бродили светлыми тропами по мирным долинам под молодым солнцем, каждый день совершая удивительные открытия. И все эти золотые дни были напоены одним звуком – богатыми, трепетными трелями пересмешника, живущего в клетке над дверью их домика. Они заполняли каждый эпизод сна, как музыкальное благословение. Веселая птаха не замолкала никогда: бесконечные трели, казалось, сами струились из ее горлышка безо всяких усилий, плещась и журча при каждом биении сердца, как воды живого источника. Свежая, чистая мелодия в самом деле была духом того времени, смыслом и толкованием загадок жизни и любви.

Но пришло время, когда сон омрачился горем, и в нем пролился дождь слез. Добрая матушка умерла, домик на краю поля у великой реки снесли, а братьев отдали под опеку двух родичей. Вильям (наш рядовой) переехал в большой город в Мире Догадок, а Джон пересек реку и отправился в Сказочную Страну, в далекий край, где жили люди со странными и жестокими привычками. Именно ему по завещанию матери перешла единственная, по их мнению, ценная вещь – клетка с пересмешником. Братьев разделили, но птицу разделить было нельзя: ее увезли на чужбину, и с тех пор она исчезла из мира Вильяма. Но ее песенка продолжала звучать и во времена одиночества, до конца сна – в его ушах и сердце.

Родственники, усыновившие мальчиков, враждовали между собой и не поддерживали связь. Некоторое время братья обменивались письмами, полными мальчишеского задора и хвастливых рассказов о новых и больших открытиях, о перспективах в жизни и новых покоренных мирах, но со временем письма стали реже, а с переездом Вильяма в большой и великий город связь окончательно оборвалась. Но песня пересмешника не умолкала ни на минуту, и когда спящий солдат открыл глаза и взглянул на окружающий его сосновый бор, именно наступившая тишина оповестила его о пробуждении.

Красное солнце клонилось к западу. В его лучах каждый ствол отбрасывал тень, которая тянулась сквозь золотую дымку на восток, где смешивалась со светом и растворялась в синеве.

Рядовой Грейрок поднялся на ноги, настороженно огляделся, вскинул винтовку на плечо и направился к лагерю. Он прошел, наверное, около километра и пробирался сквозь густые заросли лавра, когда над ними взвилась птица и, присев на ветку дерева неподалеку, разлила в воздухе неистощимый поток жизнерадостных трелей, какими единственное из Божьих созданий может славить Всевышнего. Ей ничего не стоило запеть – она просто открыла клювик, и песня родилась от дыхания, – однако солдат остановился, словно пораженный громом. Он выронил винтовку, посмотрел на птицу, закрыл лицо руками и зарыдал, как ребенок!

В ту минуту он и правда стал ребенком. В душе и в памяти он снова жил на берегу великой реки недалеко от Волшебной Страны!

Через какое-то время он усилием воли взял себя в руки, поднял оружие и продолжил путь, вслух ругая себя за глупость. Проходя мимо прогалины в центре зарослей, он увидел человека, лежащего навзничь на земле, одетого в серую униформу с единственным пятном крови на груди. А в запрокинутом белом лице этого человека он узнал… себя! Тело Джона Грейрока, погибшего от пулевого ранения, еще не остыло. Он нашел свою жертву.

Незадачливый солдат рухнул на колени возле брата, которого по прихоти Гражданской войны погубил собственными руками, и тут же птица над его головой оборвала свою песенку и, подхваченная алым сиянием заката, бесшумно снялась с ветки и улетела в безмятежную лесную даль.

Ни в тот день на вечерней перекличке в лагере федералов, ни позже на имя Вильяма Грейрока не откликнулся никто.

Убит под Ресакой [9]

Лучшим офицером нашего штаба был лейтенант Герман Брэйл, один из двух адъютантов. Я не помню, где разыскал его генерал – кажется, в одном из полков штата Огайо; никто из нас не знал его раньше, и неудивительно, так как среди нас не было и двух человек из одного штата или хотя бы из смежных штатов. Генерал был, по-видимому, того мнения, что должности в его штабе являются высокой честью и распределять их нужно осмотрительно и мудро, чтобы не породить раздоров и не подорвать единства той части страны, которая еще представляла собой единое целое. Он не соглашался даже подбирать себе офицеров в подчиненных ему частях и путем каких-то махинаций в Генеральном штабе добывал их из других бригад. При таких условиях человек действительно должен был отличиться, если хотел, чтобы о нем услышали его семья и друзья его молодости; да и вообще «славы громкая труба» к тому времени уже слегка охрипла от собственной болтливости.

Лейтенант Брэйл был выше шести футов ростом и великолепно сложен; у него были светлые волосы, серо-голубые глаза, которые в представлении людей, наделенных этими признаками, обычно связываются с исключительной храбростью. Неизменно одетый в полную форму, он был очень яркой и заметной фигурой, особенно в деле, когда большинство офицеров удовлетворяются менее бьющим в глаза нарядом. Помимо этого, он обладал манерами джентльмена, головой ученого и сердцем льва. Лет ему было около тридцати.

Брэйл скоро завоевал не только наше восхищение, но и любовь, и мы были искренне огорчены, когда в бою при Стонсривер – первом после того, как он был переведен в нашу часть, – мы заметили в нем очень неприятную и недостойную солдата черту: он кичился своей храбростью. Во время всех перипетий и превратностей этого жестокого сражения, безразлично, дрались ли наши части на открытых хлопковых полях, в кедровом лесу или за железнодорожной насыпью, он ни разу не укрылся от огня, если только не получал на то строгого приказа от генерала, у которого голова почти всегда была занята более важными вещами, чем жизнь его штабных офицеров, да, впрочем, и солдат тоже.

И дальше, пока Брэйл был с нами, в каждом бою повторялось то же самое. Он оставался в седле, подобный конной статуе, под градом пуль и картечи, в самых опасных местах, – вернее, всюду, где долг, повелевавший ему уйти, все же позволял ему остаться, – тогда как мог бы без труда и с явной пользой для своей репутации здравомыслящего человека находиться в безопасности, поскольку она возможна на поле битвы в короткие промежутки личного бездействия.

Спешившись, будь то по необходимости или из уважения к своему спешенному командиру или товарищам, он вел себя точно так же. Он стоял неподвижно, как скала, на открытом месте, когда и офицеры, и солдаты уже давно были под прикрытием; в то время как люди старше его годами и чином, с большим опытом и заведомо отважные, повинуясь долгу, сохраняли за гребнем какого-нибудь холма свою драгоценную для родины жизнь, этот человек стоял на гребне праздно, как и они, повернувшись лицом в сторону самого жестокого огня.

Когда бои ведутся на открытой местности, сплошь и рядом бывает, что части противников, расположенные друг против друга на расстоянии каких-нибудь ста ярдов, прижимаются к земле так крепко, как будто нежно любят ее. Офицеры, каждый на своем месте, тоже лежат пластом, а высшие чины, потеряв коней или отослав их в тыл, припадают к земле под адской пеленой свистящего свинца и визжащего железа, совершенно не заботясь о своем достоинстве.

В таких условиях жизнь штабного офицера бригады весьма незавидна, в первую очередь из-за постоянной опасности и изнуряющей смены переживаний, которым он подвергается. Со сравнительно безопасной позиции, на которой уцелеть, по мнению человека невоенного, можно только «чудом», его могут послать в залегшую на передовой линии часть с поручением к полковому командиру – лицу, в такую минуту не очень заметному, обнаружить которое подчас удается лишь после тщательных поисков среди поглощенных своими заботами солдат, в таком грохоте, что и вопрос, и ответ можно передать только с помощью жестов. В таких случаях принято втягивать голову в плечи и пускаться в путь крупной рысью, являя собой увлекательнейшую мишень для нескольких тысяч восхищенных стрелков. Возвращаясь… впрочем, возвращаться в таких случаях не принято.

Брэйл придерживался другой системы. Он поручал своего коня ординарцу – он любил своего коня – и, даже не сутулясь, спокойно отправлялся выполнять свое рискованное задание, причем его великолепная фигура, еще подчеркнутая мундиром, приковывала к себе все взгляды. Мы следили за ним затаив дыхание, не смея шелохнуться. Как-то случилось даже, что один из наших офицеров, очень экспансивный заика, увлекшись, крикнул мне:

– Д-держу п-пари на д-два д-доллара, что его с-собьют п-прежде, чем он д-дойдет до т-той к-канавы!

Я не принял этого жестокого пари; я сам так думал. Мне хочется воздать должное памяти храбреца: все эти ненужные подвиги не сопровождались ни сколько-нибудь заметной бравадой, ни хвастовством. В тех редких случаях, когда кто-нибудь из нас несмело протестовал, Брэйл приветливо улыбался и отделывался каким-нибудь шутливым ответом, который, однако, отнюдь не поощрял к дальнейшему развитию этой темы. Однажды он сказал:

– Капитан, если я когда-нибудь буду наказан за то, что пренебрегал вашими советами, я надеюсь, что мои последние минуты скрасит звук вашего милого голоса, нашептывающего мне в ухо сакраментальные слова: «Я же вам говорил!»

Мы посмеялись над капитаном – почему, мы, вероятно, и сами не могли бы объяснить, – а в тот же день, когда его разорвало снарядом, Брэйл долго оставался у его тела, с ненужным старанием собирал уцелевшие куски – посреди дороги, осыпаемой пулями и картечью. Такие вещи легко осуждать, и нетрудно воздержаться от подражания им, но уважение рождается неизбежно, и Брэйла любили, несмотря на слабость, которая проявлялась столь героически. Мы досадовали на его безрассудство, но он продолжал вести себя так до конца, иногда получал серьезные ранения, но неизменно возвращался в строй как ни в чем не бывало.

Разумеется, в конце концов это произошло; человек, игнорирующий закон вероятности, бросает вызов такому противнику, который редко терпит поражение. Случилось это под Ресакой, в Джорджии, во время похода, который закончился взятием Атланты. Перед фронтом нашей бригады линия неприятельских укреплений проходила по открытому полю вдоль невысокого гребня. С обеих сторон этого открытого пространства мы стояли совсем близко от неприятеля в лесу, но поле мы могли бы занять только ночью, когда темнота даст нам возможность зарыться в землю, подобно кротам, и окопаться. В этом пункте наша позиция находилась на четверть мили дальше, в лесу. Грубо говоря, мы образовали полукруг, а укрепленная линия противника была как бы хордой этой дуги.

– Лейтенант, вы передадите полковнику Уорду приказ продвинуться насколько возможно вперед, не выходя из-под прикрытия, и не расстреливать без нужды снарядов и патронов.

Коня можете оставить здесь.

Когда генерал отдал это распоряжение, мы находились у самой опушки леса, близ правой оконечности дуги. Полковник Уорд находился на ее левом конце. Разрешение оставить коня ясно означало, что Брэйлу предлагается идти обходным путем, рощей, вдоль наших позиций. В сущности, тут и разрешать было нечего; пойти второй, более короткой дорогой значило потерять какие бы то ни было шансы выполнить задание. Прежде чем кто-либо успел вмешаться, Брэйл легким галопом вынесся в поле, и линия противника застрекотала выстрелами.

– Остановите этого болвана! – крикнул генерал. Какой-то ординарец, проявив больше честолюбия, чем ума, поскакал исполнять приказ и в двадцати шагах оставил своего коня и себя самого мертвыми на поле чести.

Вернуть Брэйла было невозможно, лошадь легко несла его вперед, параллельно линии противника и меньше чем в двухстах ярдах от нее. Зрелище было замечательное! Шляпу снесло у него с головы ветром или выстрелом, и его длинные светлые волосы поднимались и опускались в такт движению коня. Он сидел в седле выпрямившись, небрежно держа поводья левой рукой, в то время как правая свободно висела. То, как он поворачивал голову то в одну, то в другую сторону, позволяя нам мельком увидеть его красивый профиль, доказывало, что интерес, проявляемый им ко всему происходящему, был естественный, без тени аффектации.

Зрелище было в высшей степени драматическое, но никоим образом не театральное. Один за другим десятки винтовок злобно плевали в него, по мере того как он попадал в их поле действия, и было ясно видно и слышно, как наша часть, залегшая в лесу, открыла ответный огонь. Уже не считаясь ни с опасностью, ни с приказами, наши повскакали на ноги и, высыпав из-под прикрытий, не скупясь, палили по сверкающему гребню неприятельской позиции, которая в ответ поливала их незащищенные группы убийственным огнем. С обеих сторон в бой вступила артиллерия, прорезая гул и грохот глухими, сотрясающими землю взрывами и раздирая воздух тучами визжащей картечи, которая со стороны противника разбивала в щепы деревья и обрызгивала их кровью, а с нашей – скрывала дым неприятельского огня столбами и облаками пыли с их брустверов.

На минуту мое внимание отвлекла общая картина битвы, но теперь, бросив взгляд в просвет между двумя тучами порохового дыма, я увидел Брэйла, виновника всей этой бойни.

Невидимый теперь ни с той ни с другой стороны, приговоренный к смерти и друзьями, и недругами, он стоял на пронизанном выстрелами поле неподвижно, лицом к противнику. Неподалеку от него лежал его конь. Я мгновенно понял, что его остановило.

Как военный топограф, я в то утро произвел беглое обследование местности и теперь вспомнил, что там был глубокий и извилистый овраг, пересекавший половину поля от позиции противника и под прямым углом к ней. Оттуда, где мы стояли сейчас, этого оврага не было видно, и Брэйл, судя по всему, не знал о его существовании. Перейти его было явно невозможно. Его выступающие углы обеспечили бы Брэйлу полную безопасность, если бы он решил удовлетвориться уже совершившимся чудом и спрыгнуть вниз. Вперед он идти не мог, поворачивать обратно не хотел; он стоял и ждал смерти. Она недолго заставила себя ждать. По какому-то таинственному совпадению стрельба прекратилась почти мгновенно после того, как он упал, – одиночные выстрелы, казалось, скорее подчеркивали, чем нарушали тишину. Словно обе стороны внезапно раскаялись в своем бессмысленном преступлении. Сержант с белым флагом, а за ним четверо наших санитаров беспрепятственно вышли в поле и направились прямо к телу Брэйла. Несколько офицеров и солдат южной армии вышли им навстречу и, обнажив головы, помогли им положить на носилки их священную ношу. Когда носилки двинулись к нам, мы услышали за неприятельскими укреплениями звуки флейт и заглушенный барабанный бой – траурный марш. Великодушный противник воздавал почести павшему герою.

Среди вещей, принадлежавших убитому, был потертый сафьяновый бумажник. Когда, по распоряжению генерала, имущество нашего друга было поделено между нами на память, этот бумажник достался мне.

Через год после окончания войны, по пути в Калифорнию, я открыл его и от нечего делать стал просматривать. Из не замеченного мною раньше отделения выпало письмо без конверта и без адреса. Почерк был женский, и письмо начиналось ласковым обращением, но имени не было.

В верхнем углу значилось: «Сан-Франциско, Калифорния, 9 июля, 1862». Подпись была «Дорогая» в кавычках. В тексте упоминалось и полное имя писавшей – Мэриен Менденхолл.

Тон письма говорил об утонченности и хорошем воспитании, но это было обыкновенное любовное письмо, если только любовное письмо может быть обыкновенным. В нем было мало интересного, но кое-что все же было. Вот что я прочел:

«Мистер Уинтерс, которому я никогда этого не прощу, рассказывал, что во время какого-то сражения в Виргинии, в котором он был ранен, видели, как вы прятались за деревом. Я думаю, что он хотел повредить вам в моих глазах, он знает, что так оно и было бы, если бы я поверила его рассказу. Я легче перенесла бы известие о смерти моего героя, чем о его трусости».

Вот слова, которые в тот солнечный день, в далеком краю, стоили жизни десяткам людей. А еще говорят, что женщина – слабое создание!

Как-то вечером я зашел к мисс Менденхолл, чтобы вернуть ей это письмо. Я думал также рассказать ей, что она сделала, – но не говорить, что это сделала она. Я был принят в прекрасном особняке на Ринкон-Хилле. Она была красива, хорошо воспитана – словом, очаровательна.

– Вы знали лейтенанта Германа Брэйла, – сказал я без всяких предисловий. – Вам, конечно, известно, что он пал в бою. Среди его вещей было ваше письмо к нему. Я пришел, чтобы вернуть его вам.

Она машинально взяла письмо, пробежала его глазами, краснея все гуще и гуще, потом, взглянув на меня с улыбкой, сказала:

– Очень вам благодарна, хотя, право же, не стоило трудиться. – Вдруг она вздрогнула и изменилась в лице. – Это пятно, – сказала она, – это… это же не…

– Сударыня, – сказал я, – простите меня, но это кровь самого верного и храброго сердца, какое когда-либо билось.

Она поспешно бросила письмо в пылающий камин.

– Брр! Совершенно не переношу вида крови, – сказала она. – Как он погиб?

Я невольно вскочил, чтобы спасти этот клочок бумаги, священный даже для меня, и теперь стоял за ее стулом. Задавая этот вопрос, она повернула голову и слегка закинула ее. Отсвет горящего письма отражался в ее глазах, бросая ей на щеку блик такой же алый, как то пятно на странице. Я в жизни не видел ничего прекраснее этого отвратительного создания.

– Его укусила змея, – ответил я ей.

Три плюс один – один [10]

В 1861 году Бэрр Ласситер, молодой человек двадцати двух лет, жил с родителями и старшей сестрой поблизости от Картейджа, штат Теннесси. Семья жила небогато, обрабатывая свой маленький и не очень-то плодородный участок земли. Не имея рабов, они не числились среди «лучших людей» округи; но они были люди образованные, честные и хорошо воспитанные, и их уважали настолько, насколько могли в тех краях уважать семью, не наделенную личной властью над сыновьями и дочерьми Хама. Ласситер-старший в поведении отличался той суровостью, которая обычно говорит о бескомпромиссной верности долгу и часто скрывает чувствительное и любящее сердце. Он был выкован из той же стали, из которой куются герои и мученики; но в потаенной глубине его существа угадывался более благородный металл, плавящийся при меньшей температуре, но неспособный окрасить или смягчить твердую оболочку. Благодаря наследственности и воспитанию этот несгибаемый характер наложил отпечаток и на других членов семьи, поэтому дом Ласситеров, хоть и не чуждый любви и привязанности, был настоящей твердыней долга, а долг – увы, долг порой бывает жесток, как смерть!

Когда разразилась война, она разделила эту семью, как многие семьи в том штате, на две части: молодой человек остался верен федеральному правительству, прочие стояли за Конфедерацию. Это злополучное разделение породило в доме невыносимый раздор, и когда непокорный сын и брат покинул родные стены, открыто заявив, что собирается вступить в федеральную армию, ни одна рука не поднялась для рукопожатия, ни одного слова прощания не было произнесено, ни одного доброго напутствия не прозвучало вслед юноше, твердым шагом уходившему навстречу судьбе.

Двигаясь к Нэшвиллу, уже занятому войсками генерала Вьюэлла, он вступил в первую же воинскую часть, какая попалась ему на пути – в Кентуккийский кавалерийский полк, – и со временем превратился из необстрелянного новобранца в бывалого воина. Да, воином он был доблестным, хотя в его устном рассказе, послужившем первоисточником этой истории, упоминаний о подвигах не было – о них автор узнал от его оставшихся в живых однополчан. Ибо рядовой Ласситер не колеблясь ответил «Я!», когда его выкликнул сержант по имени Смерть.

Через два года после его вступления в армию Кентуккийский полк проходил через его родные места. Этот край жестоко пострадал от военных действий, попеременно (а то и одновременно) оказываясь в руках противоборствующих сторон; одно из кровопролитнейших сражений произошло в непосредственной близости от семейного гнезда Ласситеров. Но об этом молодой солдат не знал.

Когда войска стали лагерем недалеко от его дома, он испытал естественное стремление повидать родителей и сестру, надеясь, что время и разлука смягчили в них, как в нем, бесчеловечное ожесточение войны. Получив увольнительную, он вышел из лагеря поздним летним вечером и при свете полной луны направился по усыпанной гравием дорожке к жилищу, где родился и вырос.

Солдаты на войне быстро взрослеют; к тому же в юности два года составляют целую вечность. Бэрр Ласситер ощущал себя едва ли не стариком и был готов увидеть родной дом разрушенным, а округу – опустошенной. Но все как будто осталось по-прежнему. Вид каждого знакомого предмета трогал его до слез. Сердце громко стучало в груди, он задыхался, к горлу подступил комок. Бессознательно он все ускорял и ускорял шаг и под конец почти бежал в сопровождении длиннющей тени, немыслимо корчившейся в отчаянных усилиях не отстать.

В доме огни были погашены, дверь не заперта. Он медлил, пытаясь овладеть собой; вдруг из дома вышел его отец и встал у порога в лунном свете с непокрытой головой.

– Отец! – воскликнул юноша, рванувшись вперед и протянув к нему руки. – Отец!

Пожилой человек сурово посмотрел ему в лицо, постоял секунду неподвижно и, не сказав ни слова, удалился в дом. Обескураженный, уязвленный и униженный, солдат в горьком унынии рухнул на деревянную скамью и спрятал лицо в дрожащих ладонях. Но остановить его было не так-то просто – он был слишком хорошим солдатом, чтобы сразу смириться с поражением. Он встал, вошел в дом и направился прямо в гостиную.

Она была слабо освещена лунным светом, льющимся в незанавешенное восточное окно. У камина на низенькой табуретке – кроме нее, в комнате никакой мебели не было – сидела его мать, неотрывно глядя на холодный пепел и почерневшие угли. Он заговорил с ней – робко, неуверенно, в вопросительном тоне, – но она не ответила, не пошевелилась и не выказала никакого удивления. Конечно, у отца было достаточно времени, чтобы известить ее о возвращении непокорного сына. Он подошел к ней ближе и уже готов был дотронуться до ее руки, как вдруг из соседней комнаты в гостиную вошла сестра, взглянула ему прямо в лицо невидящими глазами и, пройдя мимо, удалилась через противоположную дверь. Повернув голову, он посмотрел ей вслед, а потом вновь обратил взор к матери. Но ее в комнате уже не было.

Бэрр Ласситер направился к выходу тем же путем, каким вошел. Лунный свет на лужайке дробился и трепетал, будто трава была не трава, а поверхность моря, тронутая рябью. Деревья и их черные тени покачивались, словно от ветра. Края дорожки, усыпанной гравием, были словно размыты, она казалась неверной и опасной. Но молодой солдат понимал, какой оптический эффект могут произвести слезы. Он чувствовал, как они катятся по его щекам, и видел, как они поблескивают на груди его армейского мундира. Он пошел прочь от дома, к своему лагерю.

Но на следующий день он вновь направился к родным местам – без ясной цели, со смущенной душой. В полумиле от дома он повстречал Бушрода Олбро – друга детства и школьного товарища, и тот сердечно с ним поздоровался.

– Хочу домой заглянуть, – сказал солдат. Бушрод бросил на него быстрый взгляд, но промолчал.

– Я знаю, – продолжал Ласситер, – что мои родные какими были, такими и остались, но все же…

– Тут мало что осталось как было, – перебил его Олбро. – Если не возражаешь, я пойду с тобой. По дороге поговорим.

Они пошли, но старый друг не проронил больше ни слова. На месте дома виднелся только потемневший от огня каменный фундамент; земля вокруг была черной от слежавшегося и размытого дождями пепла.

Ласситер был ошеломлен.

– Хотел тебя предупредить и не знал, как подступиться, – сказал Олбро. – Год назад тут шел бой и в дом попал снаряд федеральных войск.

– А семья моя – где они?

– Надеюсь, на небесах. Всех в доме накрыло.

Пастух Гаита [11]

В сердце Гаиты юношеская наивность не была еще побеждена возрастом и жизненным опытом. Мысли его были чисты и приятны, ибо жил он просто и душа его была свободна от честолюбия. Он вставал вместе с солнцем и торопился к алтарю Хастура, пастушьего бога, который слышал его молитвы и был доволен. Исполнив благочестивый долг, Гаита отпирал ворота загона и беззаботно шел со своим стадом на пастбище, жуя овечий сыр и овсяную лепешку и по временам останавливаясь сорвать несколько ягод, прохладных от росы, или утолить жажду из ручейка, сбегавшего с холмов к реке, что, рассекая долину надвое, несла свои воды неведомо куда.

Весь долгий летний день, пока овцы щипали сочную траву, которая выросла для них волею богов, или лежали, подобрав под себя передние ноги и жуя жвачку, Гаита, прислонившись к стволу тенистого дерева или сидя на камушке, знай себе играл на тростниковой дудочке такие приятные мелодии, что порой краем глаза замечал мелких лесных божков, выбиравшихся из кустов послушать; а взглянешь на такого в упор – его и след простыл. Отсюда Гаита сделал важный вывод – ведь он должен был все-таки шевелить мозгами, чтобы не превратиться в овцу из своего же стада, – что счастье может прийти только нечаянно, а если его ищешь, то никогда не найдешь; ведь после благосклонности Хастура, который никогда никому не являлся, Гаита превыше всего ценил доброе внимание близких соседей – застенчивых бессмертных, населявших леса и воды. Вечером он пригонял стадо обратно, надежно запирал за ним ворота и забирался в свою пещеру подкрепиться и выспаться.

Так текла его жизнь, и все дни походили один на другой, если только бог не гневался и не насылал на людей бурю. Тогда Гаита забивался в дальний угол пещеры, закрывал руками лицо и молился о том, чтобы он один пострадал за свои грехи, а остальной мир был пощажен и избавлен от уничтожения. Когда шли большие дожди и река выходила из берегов, заставляя его с перепуганным стадом забираться выше, он упрашивал небесные силы не карать жителей городов, которые, как он слышал, лежат на равнине за двумя голубыми холмами, замыкающими его родную долину.

– Ты милостив ко мне, о Хастур, – молился он, – ты дал мне горы, и они спасают меня и мое стадо от жестоких наводнений; но об остальном мире ты должен, уж не знаю как, позаботиться сам, или я перестану тебя чтить.

И Хастур, видя, что Гаита как сказал, так и сделает, щадил города и направлял потоки в море.

Так жил Гаита с тех пор, как себя помнил. Ему трудно было представить себе иное существование. Святой отшельник, который обитал в дальнем конце долины, в часе ходьбы от жилья Гаиты, и рассказывал ему о больших городах, где ни у кого – вот несчастные! – не было ни единой овцы, ничего не говорил пастуху о том давнем времени, когда Гаита, как он сам догадывался, был так же мал и беспомощен, как новорожденный ягненок.

Размышления о великих тайнах и об ужасном превращении, о переходе в мир безмолвия и распада, который, он чувствовал, ему предстоит, как и овцам его стада и всем прочим живым существам, кроме птиц, – эти размышления привели Гаиту к заключению, что доля его тяжела и горька.

«Как же мне жить, – думал он, – если я не знаю, откуда я появился на свет? Как могу я выполнять свой долг, если я не ведаю толком, в чем он состоит и каков его источник? И как могу я быть спокоен, не зная, долго ли все это продлится? Быть может, солнце не успеет еще раз взойти, как со мной случится превращение, и что тогда будет со стадом? И чем я сам тогда стану?»

От этих мыслей Гаита сделался хмур и мрачен. Он перестал обращаться к овцам с добрым словом, перестал резво бегать к алтарю Хастура. В каждом дуновении ветра ему слышались шепоты злых духов, о существовании которых он раньше и не догадывался. Каждое облако предвещало ненастье, ночная тьма стала источником неисчислимых страхов. Когда он подносил к губам тростниковую дудочку, вместо приятной мелодии теперь раздавался заунывный вой; лесные и речные божки больше не высовывались из зарослей, чтобы послушать, но бежали от этих звуков прочь, о чем он догадывался по примятым листьям и склоненным цветам. Он перестал следить за стадом, и многие овцы пропали, заблудившись в холмах. Те, что остались, начали худеть и болеть из-за плохого корма, ибо он не искал теперь хороших пастбищ, а день за днем водил их на одно и то же место – просто по рассеянности; все его думы вертелись вокруг жизни и смерти, а о бессмертии он не знал.

Но однажды, внезапно прервав свои раздумья, он вскочил с камня, на котором сидел, решительно взмахнул правой рукой и воскликнул:

– Не буду я больше молить богов о знании, которого они не хотят мне даровать! Пусть сами следят, чтобы не вышло для меня худа. Буду выполнять свой долг, как я его разумею, а ошибусь – они же и будут виноваты!

Не успел он произнести эти слова, как вокруг него разлилось великое сияние, и он посмотрел вверх, решив, что сквозь облака проглянуло солнце; но небо было безоблачно. На расстоянии протянутой руки от него стояла прекрасная девушка. Так совершенна была ее красота, что цветы у ее ног закрывались и склоняли головки, признавая ее превосходство; такой сладости был исполнен ее вид, что у глаз ее вились птички колибри, чуть не дотрагиваясь до них жаждущими клювами, а к губам слетались дикие пчелы. От нее шел свет такой силы, что от всех предметов протянулись длинные тени, перемещавшиеся при каждом ее движении.

Гаита был поражен. В восхищении преклонил он перед ней колени, и она положила руку ему на голову.

– Не надо, – сказала она голосом, в котором было больше музыки, чем во всех колокольчиках его стада, – ты не должен мне молиться, ведь я не богиня; но если ты будешь надежен и верен, я останусь с тобой.

Гаита взял ее руку и не нашел слов, чтобы выразить свою радость и благодарность, и так они стояли, держась за руки и улыбаясь друг другу. Он не мог отвести от нее восторженных глаз. Наконец он вымолвил:

– Молю тебя, прекрасное создание, скажи мне имя твое и скажи, откуда и для чего ты явилась.

Услышав эти слова, она предостерегающе приложила палец к губам и начала отдаляться. Прекрасный облик ее на глазах менялся, и по телу Гаиты прошла дрожь – он не понимал почему, ведь она все еще была прекрасна. Все кругом потемнело, словно огромная хищная птица простерла над долиной крыла. В сумраке фигура девушки сделалась смутной и неотчетливой, и когда она заговорила, голос ее, исполненный печали и укора, казалось, донесся издалека:

– Самонадеянный и неблагодарный юноша! Как скоро пришлось мне тебя покинуть. Не нашел ты ничего лучшего, как сразу же нарушить вечное согласие.

Невыразимо опечаленный, Гаита пал на колени и молил ее остаться, потом вскочил и искал ее в густеющей мгле, бегал кругами, громко взывая к ней, – но все тщетно. Она скрылась из виду совсем, и только голос ее прозвучал из тьмы:

– Нет, поисками ты ничего не добьешься. Иди делай свое дело, вероломный пастух, или мы никогда больше не встретимся.

Настала ночь; волки на холмах подняли вой, испуганные овцы сгрудились вокруг Гаиты. Охваченный заботой, он забыл о горькой потере и постарался довести стадо до загона, после чего отправился к святилищу и горячо поблагодарил Хастура за помощь в спасении овец; затем вернулся в свою пещеру и уснул.

Проснувшись, Гаита увидел, что солнце поднялось высоко и светит прямо в пещеру, озаряя ее торжественным сиянием. И еще он увидел сидящую подле него девушку. Она улыбнулась ему так, что в улыбке ожили все мелодии его тростниковой дудочки. Он не смел открыть рта, боясь обидеть ее снова и не зная, на что решиться.

– Ты хорошо позаботился о стаде, – сказала она, – и не забыл поблагодарить Хастура за то, что он не позволил волкам перегрызть овец; поэтому я пришла к тебе снова. Примешь меня?

– Тебя любой навсегда бы принял, – ответил Гаита. – Ах! Не покидай меня больше, пока… пока я… не переменюсь и не стану безмолвным и неподвижным.

Гаита не знал слова «смерть».

– Я бы хотел, – продолжал он, – чтобы ты была одного со мной пола и мы могли бороться и бегать наперегонки и никогда не надоедали друг другу.

Услышав эти слова, девушка встала и покинула пещеру; тогда Гаита вскочил со своего ложа из душистых ветвей, чтобы догнать и остановить ее, – но увидел, к своему изумлению, что вовсю хлещет ливень и что река посреди долины вышла из берегов. Перепуганные овцы громко блеяли – вода уже подступила к ограде загона. Незнакомым городам на дальней равнине грозила смертельная опасность.

Прошло много дней, прежде чем Гаита вновь увидел девушку. Однажды он возвращался из дальнего конца долины, от святого отшельника, которому относил овечье молоко, овсяную лепешку и ягоды – старец был уже очень слаб и не мог сам заботиться о своем пропитании.

– Вот несчастный! – подумал вслух Гаита, возвращаясь домой. – Завтра пойду, посажу его на закорки, отнесу к себе в пещеру и буду за ним ухаживать. Теперь мне ясно, для чего Хастур растил и воспитывал меня все эти годы, для чего он дал мне здоровье и силу.

Только сказал, как на тропе появилась девушка – в сверкающих одеждах она шествовала ему навстречу, улыбаясь так, что у пастуха занялось дыхание.

– Я пришла к тебе снова, – сказала она, – и хочу жить с тобой, если ты возьмешь меня, ибо все меня отвергают. Быть может, ты стал теперь умнее, примешь меня такой, какая я есть, и не будешь домогаться знания.

Гаита бросился к ее ногам.

– Прекрасное создание! – воскликнул он. – Если ты снизойдешь ко мне и не отвергнешь поклонения сердца моего и души моей – после того, как я отдам дань Хастуру, – то я твой навеки. Но увы! Ты своенравна и непостоянна. Как мне удержать тебя хоть до завтрашнего дня? Обещай, умоляю тебя, что, даже если по неведению я обижу тебя, ты простишь меня и останешься со мной навсегда.

Едва он умолк, как с холма спустились медведи и пошли на него, разинув жаркие пасти и свирепо на него глядя. Девушка снова исчезла, и он пустился наутек, спасая свою жизнь. Не останавливаясь, бежал он до самой хижины отшельника, откуда совсем недавно ушел. Он поспешно запер от медведей дверь, кинулся на землю и горько заплакал.

– Сын мой, – промолвил отшельник со своего ложа из свежей соломы, которое Гаита заново устроил ему в то самое утро, – не думаю, что ты стал бы плакать из-за каких-то медведей. Поведай мне, какая беда с тобой приключилась, чтобы я мог излечить раны юности твоей бальзамом мудрости, что копится у стариков долгие годы.

И Гаита рассказал ему все: как трижды встречал он лучезарную девушку и как трижды она его покидала. Он не упустил ничего, что произошло между ними, и дословно повторил все, что было сказано.

Когда он кончил, святой отшельник, немного помолчав, сказал:

– Сын мой, я выслушал твой рассказ, и я эту девушку знаю. Я видел ее, как видели многие. Об имени своем она запретила тебе спрашивать; имя это – Счастье. Справедливо сказал ты ей, что она своенравна, ведь она требует такого, что не под силу человеку, и карает уходом любую оплошность. Она появляется, когда ее не ищешь, и не допускает никаких вопросов. Чуть только заметит проблеск любопытства, признак сомнения, опаски – и ее уже нет! Как долго она пребывала с тобой?

– Каждый раз только краткий миг, – ответил Гаита, залившись краской стыда. – Минута, и я терял ее.

– Несчастный юноша! – воскликнул отшельник. – Будь ты поосмотрительней, мог бы удержать ее на целых две минуты!

Тайна ущелья Макаргера [12]

В девяти часах полета ворона к северо-западу от Индиан-Хилл лежит ущелье Макаргера. Это не совсем ущелье, скорее обычная впадина между двумя невысокими лесистыми утесами. От устья до истока – ведь анатомия ущелья сходна с речной – не больше двух километров, а дно в единственном месте расширяется до трехсот метров. По обе стороны небольшого ручья, который заливает ущелье зимой и пересыхает ранней весной, ровной земли почти не встречается, крутые склоны утесов, покрытые непроходимыми зарослями кустарника, разделены только ложем ручья. Никто, кроме предприимчивых охотников из округи, не заходит в ущелье Макаргера, и на расстоянии пяти километров люди даже не помнят его названия. Эта местность богата на интересные топонимические находки, и бесполезно выпытывать у местных, в честь кого оно было названо.

Где-то на полпути от устья до истока правый склон прорезает еще одна расселина, короткая и сухая, и возле этого ответвления, на ровной площадке почти в гектар величиной, несколько лет назад стоял старый деревянный дом с одной небольшой комнатой.

Как владельцу удалось привезти в это недоступное место строительные материалы – тайна, разгадка которой, может быть, и послужила бы упражнением для любознательного исследователя, но не имела бы никакой практической пользы.

Возможно, там, где теперь ложе ручья, некогда была дорога. Известно одно: горнякам, в свое время перекопавшим ущелье сверху донизу, нужно было как-то пробираться по нему вместе с вьючными животными, нагруженными припасами и инструментами.

Очевидно, прибыль с этого предприятия была не столь велика, чтобы соединить ущелье с одним из тех центров цивилизации, которые могли похвалиться хотя бы собственной лесопилкой. Тем не менее дом в ущелье стоял – точнее, не дом, а его остов. Дверь и оконная рама отсутствовали, а труба обвалилась, превратившись в неказистую груду камней, буйно поросшую травой. Простая мебель, если она здесь была, и нижняя часть обшивки были пущены охотниками на дрова. Похожая участь постигла и сруб колодца, который в то время, когда я туда прибыл, имел вид широкой, но неглубокой ямы.

Летом 1874 года я спустился в ущелье Макаргера по пересохшему речному руслу из узкой долины, где река брала начало. Я охотился на перепелов – и в сумке у меня было не менее двенадцати тушек, – когда набрел на дом, о существовании которого до тех пор не подозревал. Бегло осмотрев развалины, я продолжил свою довольно удачную охоту и на закате обнаружил, что нахожусь слишком далеко от ближайшего поселения и не успею добраться до него до ночи. Но у меня с собой была еда, а в старом доме можно было найти укрытие, если оно вообще нужно в теплые и сухие ночи у подножия Сьерра-Невады, когда путешественник может спокойно переночевать на подстилке из хвои.

Я люблю одиночество и ночь, поэтому без раздумий принял решение о ночлеге и к наступлению темноты уже приготовил себе в углу комнаты постель из веток и листьев и жарил перепела на огне, разведенном в камине. Дым выходил из разрушенного дымохода, огонь приветливо освещал комнату, и за ужином из жареной птицы и красного вина, заменявшего мне воду, которой не было в этой местности, я испытывал удовольствие, какого порой не бывает за лучшим столом и в лучших условиях.

Однако мне чего-то не хватало. Было уютно, но как-то тревожно. Я поймал себя на том, что оглядываюсь на дверной и оконный проемы чаще, чем того требовала обычная осмотрительность. За ними была непроглядная тьма, я не мог избавиться от беспокойства, и воображение заполняло окрестности дома враждебными существами из реального и потустороннего миров. Главными хищниками нашего мира были гризли, которые, как мне было известно, еще встречались в этих местах, а из потустороннего я больше всего боялся привидений, которые, по очевидным причинам, водиться здесь не могли. Увы, наши чувства редко признают законы вероятности, и в тот вечер вероятное и невероятное вселяло в меня равное беспокойство.

Все, кому довелось пережить подобное, согласятся со мной, что человек с меньшим страхом воспринимает реальные и воображаемые опасности ночи на открытом пространстве, чем в доме без двери. Я в очередной раз убедился в этом, лежа на своем ложе из листьев в углу рядом с камином, пока огонь угасал. Ощущение присутствия чего-то злого и угрожающего становилось все настойчивее, и я не мог отвести глаз от двери, все больше сливающейся с темнотой. И когда последний огонек мигнул и погас, я схватил ружье, лежащее рядом со мной, и направил ствол на теперь невидимый проем – большой палец на спусковом крючке, дыхание сбивается, все мышцы напряжены. Но позже я, устыдившись, отложил ружье. Чего и почему я боялся? Я, кому «образ ночи ближе, чем образ человека» [13], я, в ком доставшиеся нам от предков суеверия, от которых никто полностью не избавлен, только разжигали интерес и добавляли очарования одиночеству, темноте и тишине! Я не знал, чем объяснить свое глупое поведение, и все еще пытался докопаться до причин своего испуга, когда меня наконец сморил сон.

Я был в другой стране, в большом городе, где жили люди, похожие на моих соплеменников. Их речь и одежда не сильно отличались от наших – я не мог точно назвать различия, но знал, что они были. Главным среди всех построек был замок на высоком холме. Я знал его название, но не мог произнести.

Я шел по улицам – широким, прямым, с высокими современными зданиями – и по узким, темным, извилистым переулкам, зажатым между старинными домами, чьи стены, умело украшенные каменной и деревянной резьбой, покосились и почти смыкались у меня над головой. Я искал человека, с которым никогда раньше не встречался, но знал, что узнаю его при встрече. Мои поиски не были бесцельными и случайными, в них была определенная система. На перекрестках я сворачивал без малейших сомнений и продвигался по лабиринту запутанных переходов, не боясь потеряться.

Наконец я остановился перед небольшой дверью простого каменного дома, который, наверное, принадлежал искусному ремесленнику, и вошел без стука. В бедно обставленной комнате, куда свет проникал сквозь единственное окно с витражом из небольших ромбовидных стеклышек, сидели двое: мужчина и женщина. Они не заметили моего вторжения, как это часто бывает во снах. Они угрюмо сидели порознь, не занятые ни делом, ни беседой.

Женщина была молодая и полная, с большими ясными глазами и несколько суровой красотой. Я хорошо запомнил ее выражение лица, но черты внешности ускользнули от меня. На плечи она накинула клетчатую шаль. Мужчина был старше, темноволосый, лицо злое, обезображенное длинным шрамом, который тянулся от левого виска и скрывался в черных усах. Однако во сне мне казалось, что этот шрам не был частью лица, а существовал как бы сам по себе.

Как только я увидел эту пару, я понял, что это муж и жена.

Что было дальше, помню смутно: все было запутанно и непоследовательно – наверное, из-за того, что я начал просыпаться. У меня было такое чувство, будто две картинки – мой сон и дом, где я находился, – наложились друг на друга. А потом комната из сна постепенно растворилась, и я окончательно проснулся в покинутой лачуге, в полном и спокойном осознании происходящего.

Мой глупый страх отступил, и, открыв глаза, я увидел, что костер, погасший не до конца, снова разгорелся от одной ветки и освещал комнату. Наверняка я проспал не более нескольких минут, но мой вполне обычный сон настолько потряс меня, что спать больше не хотелось. Поэтому я поднялся, собрал угли в кучу, раскурил трубку и начал до смешного обстоятельно анализировать свое видение.

Тогда я даже не смог бы сказать, почему оно настолько запало мне в душу. В первую минуту серьезного размышления я узнал, что город, где я бродил, называется Эдинбург, хотя я ни разу там не бывал. Должно быть, видел его на картинах или читал о нем. Тем не менее меня поразило, что я узнал это место – будто что-то в моем сознании твердило, взбунтовавшись против воли и логики, что это очень важно. А затем и мой язык отказался меня слушаться.

– Конечно, – произнес я неожиданно, – Макгрегоры приехали сюда из Эдинбурга.

Ни эта реплика, ни то, что я вообще ее произнес, не удивили меня: казалось вполне естественным, что я знаю фамилию этих людей и их историю. Но нелепость ситуации вскоре дошла до меня. Я громко засмеялся, выбил пепел из трубки и снова вытянулся на ложе из веток и травы, глядя на угасающий огонь и не размышляя больше ни о сне, ни о том, где я находился. Последняя искра пробежала по углям, потом взлетела в воздух и погасла. Наступила полная темнота.

В тот же миг, почти перед тем, как погасла искра, послышался глухой стук, будто тяжелое, безжизненное тело рухнуло на пол, сотрясшийся подо мной. Я сел и потянулся за ружьем. Мне показалось, что в оконный проем запрыгнул дикий зверь. Ветхий дом все еще дрожал от удара, но его наполнили новые звуки: удары, топот ног, а потом – на расстоянии вытянутой руки от меня – пронзительный вопль женщины в смертельной агонии. Я никогда не слышал и даже не представлял себе более кошмарного звука, он потряс меня до глубины души.

На мгновение ужас поглотил меня целиком! К счастью, я наконец нашарил ружье, и прикосновение к знакомому предмету несколько привело меня в чувство. Я вскочил на ноги, напряженно вглядываясь во тьму. Ужасный шум прекратился, но теперь я услышал более устрашающий звук: прерывистое, судорожное дыхание умирающего существа!

Когда глаза привыкли к тусклому свету углей в очаге, я разглядел очертания дверного и оконного проемов – они были чернее стен. Затем я увидел границу между стенами и полом и наконец смог полностью оглядеть пол комнаты от стены до стены. Ничего не было видно, воцарилась полная тишина.

Слегка дрожащей рукой – в другой я по-прежнему сжимал ружье – я снова развел огонь и внимательно осмотрел комнату. В хижину явно никто, кроме меня, не входил. Мои следы отчетливо виднелись в пыли на половицах, но других не было. Я раскурил трубку, оторвал одну-две доски от внутренней обшивки дома и подбросил их в камин. Мне совершенно не хотелось выходить в темноту за дверью.

Остаток ночи я провел в размышлениях. Курил трубку, подкладывал дрова в огонь. Ни за какие сокровища мира я не дал бы своему маленькому пламени снова угаснуть.

Несколько лет спустя в Сакраменто я встретил человека по фамилии Морган, к которому у меня было рекомендательное письмо от одного друга из Сан-Франциско. Как-то, ужиная у него дома, я обратил внимание на трофеи на стене. Похоже, он заядлый охотник. Моя догадка оказалась верной, и по ходу беседы о его приключениях он упомянул, что бывал в краях, где со мной приключилась давешняя история.

– Мистер Морган, – спросил я, – вы знаете место под названием ущелье Макаргера?

– Еще бы не знать, – ответил он. – Это ведь я в прошлом году рассказал газетчикам о том, как там нашли скелет человека.

Я не слышал об этом происшествии: должно быть, заметку опубликовали, пока я был на Востоке.

– Кстати, – продолжил Морган, – название ущелья произносят неверно. На самом деле оно называется «ущелье Макгрегора». Дорогая, – обратился он к жене, – мистер Элдерсон пролил вино.

Это было еще мягко сказано: я просто-напросто уронил бокал со всем содержимым.

– Когда-то в ущелье стояла хибарка, – продолжил Морган после того, как беспорядок, вызванный моей неловкостью, был устранен, – но незадолго до моего визита ее снесли. Точнее, разнесли, потому что обломки валялись по всему ущелью, даже пол отодрали по доскам. Между кроватями мы с компаньоном заметили остатки клетчатой ткани – оказалось, что это была шаль, обернутая вокруг плеч женщины, от которой остались только кости, частично прикрытые обрывками одежды и высохшей побуревшей кожей. Мы избавим миссис Морган от подробностей, – добавил он с улыбкой.

На лице его жены и правда отразилось скорее отвращение, нежели сочувствие к погибшей.

– Тем не менее, – заметил он, – череп был проломлен в нескольких местах, будто от ударов тупым предметом. Орудие – рукоять от кирки, все еще покрытая засохшей кровью, – обнаружилось рядом, под досками. – Мистер Морган обернулся к жене. – Прошу прощения, дорогая, – произнес он подчеркнуто серьезно, – за эти отталкивающие подробности. Однако заметь, я описываю естественные, хоть и печальные, последствия супружеской сцены, вызванной, несомненно, строптивостью незадачливой жены.

– Я уже не обращаю внимания, – хладнокровно ответила та. – Ведь ты всегда на этом месте извиняешься передо мной, и теми же словами.

Мне показалось, он с радостью продолжил свой рассказ.

– Приняв во внимание все обстоятельства, коронер заключил, что покойная, Джанет Макгрегор, скончалась от ударов по голове, нанесенных неизвестным следствию лицом. Однако все улики указывали на ее мужа, Томаса Макгрегора. Его так и не нашли, и о нем больше не было вестей. Пара приехала из Эдинбурга, но… Дорогая, разве ты не видишь, у мистера Элдерсона в тарелке для костей вода?

Я по рассеянности положил куриную кость в чашку для мытья рук.

– В кухонном шкафу я нашел фото Макгрегора, но оно так и не помогло поймать его.

– Можно мне взглянуть?

На фото был темноволосый мужчина со злым лицом, обезображенным длинным шрамом, который тянулся от левого виска и скрывался в черных усах.

– Кстати, мистер Элдерсон, – спросил мой обходительный хозяин, – могу я узнать, почему вы спрашиваете об ущелье Макаргера?

– Однажды я потерял там мула, – ответил я. – Это меня… очень… расстроило.

– Дорогая, – произнес мистер Морган с отсутствующим выражением синхронного переводчика, – потеря мула так взволновала мистера Элдерсона, что он переперчил свой кофе.

Глаза пантеры [14]

1. Бывает, что безумцы не женятся

Вечерело. Мужчина и женщина – союз, благословенный самой природой, – сидели рядом на грубо сколоченной скамейке. Мужчина средних лет, стройный, загорелый, с лицом поэта и сложением пирата, притягивал взгляды. В фигуре и движениях женщины, молодой, светловолосой, изящной, что-то вызывало в памяти слово «грация». На ней было серое платье в коричневую крапинку. Красива ли она – с первого взгляда сложно было сказать наверняка: глаза – вот что по-настоящему приковывало к ней внимание. Серо-зеленые, длинные и узкие, с выражением, не поддающимся описанию, эти глаза лишали покоя сразу и навсегда. У самой Клеопатры, наверное, был такой же взгляд.

– Да, – вздохнула женщина. – Господь свидетель, я люблю тебя! Но выйти замуж – нет. Я не могу и не сделаю этого.

– Ирэн, ты уже столько раз это говорила, но никогда не называла причину. У меня есть право узнать ее, понять, почувствовать и доказать твердость своих намерений, если они у меня все еще будут. Скажи мне почему?

– Почему я люблю тебя? – Побледневшая женщина улыбнулась сквозь слезы.

Ее собеседник был слишком серьезно настроен и не ответил на улыбку.

– Нет, для этого причин не бывает. Скажи, почему ты не хочешь выйти за меня. Я имею право знать. Я должен знать. И я узнаю! – Он поднялся со скамьи и встал перед собеседницей, сжав кулаки и нахмурившись – свирепо, будто собирался придушить ее, только бы вытрясти ответ.

Улыбка исчезла с ее лица. Она просто сидела, неотрывно и безучастно глядя в его глаза. Однако в ее взгляде было нечто, усмирившее его раздражение и заставившее вздрогнуть.

– Ты желаешь знать причину? – спросила она ровным, даже механическим тоном, который полностью соответствовал ее отсутствующему выражению.

Разбушевавшийся громовержец спасовал перед своей хрупкой подругой и спрятал молнии.

– Если тебя не затруднит, – забормотал он. – Я не прошу многого.

– Хорошо, я скажу. Я сумасшедшая.

Он отпрянул, недоверчиво глядя на нее.

«Я сейчас должен рассмеяться от ее шутки, – подумал он. – Но что-то мне не смешно».

Чувство юмора снова изменило ему, и, несмотря на недоверие, он был до глубины души взволнован признанием, хотя и не мог поверить, что она говорит серьезно. Наш разум часто бывает не в ладах с чувствами.

– Доктора так и сказали бы, – продолжала женщина, – если бы узнали. Я предпочитаю называть это одержимостью. Сядь и послушай, что я расскажу.

Он молча занял свое место на грубо сколоченной скамейке у края дороги. Закат уже омывал розовым цветом холмы на восточном склоне долины, и наступившая тишина достигла того предела, что предвещает сумерки. Что-то от загадочности и торжественности момента передалось и настроению мужчины.

В тонком мире, как и в материальном, есть свои знаки и предзнаменования ночи. Изредка глядя в глаза собеседницы и всякий раз испытывая при этом неосознанный страх, который, несмотря на свою кошачью красоту, они всегда ему внушали, Дженнер Брэдинг молча слушал Ирэн Марлоу. Приняв во внимание возможную предвзятость читателя к безыскусности повествования неумелой рассказчицы, автор берет на себя смелость изложить свою версию ее истории.

2. Комната может быть слишком тесной для троих, даже если один из них снаружи

В маленьком бревенчатом домике, состоявшем из единственной комнаты, скудно обставленной грубой мебелью, на полу у стены скорчилась женщина, прижимая к груди младенца. Снаружи домик был окружен густым непокоренным лесом, простирающимся на многие километры. На дворе стояла ночь, и комната была погружена в непроницаемую тьму: человеческий глаз ни за что не различил бы в ней фигуры женщины и ребенка. Но за ними наблюдали, бдительно, с неослабевающим вниманием. Именно этот взгляд круто изменил судьбы наших героев и лег в основу рассказа.

Чарлз Марлоу принадлежал к тому типу людей, который ныне исчез, – он был первопроходцем-лесорубом, находившим особую прелесть в лесной глуши, простирающейся по восточному склону долины Миссисипи, от Великих озер до Мексиканского залива. Более ста лет эти люди продвигались на запад. Одно поколение сменяло другое, с топором и винтовкой в руках отнимая у Природы и ее «диких детей» разрозненные клочки земли под пашню и вскоре уступая их менее авантюрным, но более расчетливым последователям.

Наконец они вышли из леса на открытое пространство и исчезли, будто канули с обрыва. Пионеров-лесорубов больше нет. Им на смену пришли пионеры равнин, чьей легкой задачей было захватить две трети страны в течение одного поколения.

Опасности, трудности и лишения этой странной, неприбыльной жизни с Чарлзом Марлоу делили жена и ребенок. К ним, в духе своего класса, для которого семейные ценности стали религией, он был страстно привязан. Жена все еще была достаточно молода и привлекательна, но отсутствие привычки к бескрайнему лесному одиночеству не способствовало ее веселости. Простой лесной быт не мог обеспечить ее радостями цивилизации, однако небо милостиво обошлось с ней. Легкая работа по дому, ребенок, муж и несколько глупеньких книжек с лихвой удовлетворяли все ее потребности.

Однажды утром в разгар лета Марлоу снял винтовку с деревянных крючьев на стене и начал собираться на охоту.

– У нас достаточно мяса, – возразила жена. – Пожалуйста, не уходи сегодня. Прошлой ночью мне приснился сон… Ужасный сон! Я его не помню, но почти уверена, что он сбудется, если ты уйдешь.

Я с жалостью признаю, что Марлоу воспринял это тревожное заявление с меньшей серьезностью, чем стоило бы отнестись к столь таинственному и мрачному предзнаменованию.

Он просто расхохотался.

– Постарайся вспомнить, – произнес он сквозь смех. – Может, тебе приснилось, что Малышка потеряла дар речи?

Видимо, он сказал так потому, что Малышка, цепляясь за край его охотничьей куртки всеми десятью пухленькими пальчиками, в тот момент разразилась восторженным агуканьем, вызванным видом енотовой шапки отца.

Женщина сдалась: ей не хватило чувства юмора, чтобы дать отпор доброму подтруниванию супруга. Поцеловав жену и ребенка, он покинул дом и навсегда закрыл дверь к собственному счастью.

К закату он не вернулся. Женщина приготовила ужин и села ждать. Потом уложила Малышку в кроватку и мягко баюкала ее, пока та не уснула. К тому времени огонь в очаге, на котором готовился ужин, потух, и комнату освещала одинокая свеча. Ее женщина поставила на открытое окно, чтобы подать знак охотнику, если он будет возвращаться домой с той стороны. Она предусмотрительно заперла дверь на засов от диких животных, которые предпочитают двери окнам, – о привычках хищников входить в дом без стука ей никто не рассказывал, хотя безошибочная женская интуиция могла бы подсказать, что они могут пролезть и в печную трубу.

Когда ночь вступила в свои права, женщина не перестала тревожиться, но почувствовала сонливость и наконец уснула, сидя возле детской кроватки. Свеча на подоконнике догорела, вспыхнула последний раз и погасла, а женщина уже спала и видела сон.

Во сне она сидела у кроватки второго ребенка. Первый умер. Домик в лесу пропал, а новое жилище выглядело незнакомым. В нем были тяжелые и всегда закрытые дубовые двери. Окна, прорубленные в толстых каменных стенах, были закрыты железными решетками – очевидно (так она думала), для защиты от индейцев. Эта картина вызвала в ней острый приступ жалости к себе, но ни капли удивления – это чувство незнакомо спящим. Ребенок в колыбели был закрыт покрывальцем с головой, и что-то подтолкнуло ее открыть его лицо. Так она и сделала и увидела морду дикого животного! В ужасе от этого открытия она, дрожа, проснулась. Она снова находилась в своем лесном домике, вокруг было темно.

Когда ощущение реальности вернулось к ней, она ощупью нашла ребенка, убедилась по его дыханию, что с ним все в порядке, и не удержалась – провела пальцами по его лицу. Затем, подчинившись необъяснимому порыву, поднялась и взяла спящего младенца на руки, крепко прижала к груди. Изголовье кроватки упиралось в стену, и женщина повернулась к ней спиной. Подняв глаза, она увидела два ярких огонька, озаряющих темноту красно-зеленым свечением. Сначала она подумала, что это угли в камине, но потом поняла, что огни были в другом углу комнаты и расположены слишком высоко, почти на уровне глаз – ее глаз. Это были глаза пантеры.

Животное стояло у открытого окна не более чем в пяти шагах. Кроме глаз, больше ничего не было видно, но вскоре перепуганной женщине стало ясно, что пантера стоит на задних лапах, опираясь передними на подоконник. Это скорее свидетельствовало о зловещем интересе, а не о праздном любопытстве. Угроза, горящая в чудовищных звериных глазах, мгновенно лишила женщину остатков силы и храбрости. Этот испытующий взгляд заставил ее вздрогнуть и вызвал дурноту. Ее колени подогнулись, и постепенно, безотчетно стараясь избежать резких движений, которые могли бы заставить животное прыгнуть, женщина осела на пол, скорчилась у стены и попыталась закрыть ребенка своим трепещущим телом, не отрывая глаз от светящихся зрачков, медленно убивающих ее. В этой агонии ей даже не пришла в голову мысль о муже – ни проблеска надежды на спасение или бегство. Ее способность мыслить и чувствовать сузилась до размеров единственного переживания – страха перед прыжком зверя, весом его тела, ударами его огромных лап, клыков, вонзающихся в глотку и терзающих ее дитя.

Без движения и звука она ждала своей участи. Мгновения превратились в часы, годы, столетия. И все это время дьявольские глаза следили за ней.

Чарлз Марлоу вернулся домой поздней ночью с тушей оленя за плечами. Толкнул дверь, она не поддалась. Он постучал, ответа не было. Чарлз опустил оленя на землю и пошел к окну. Заворачивая за угол дома, он услышал звуки крадущихся шагов и хруст валежника, но этот звук едва коснулся даже его чуткого слуха. Подойдя к окну, он с удивлением обнаружил, что оно открыто.

Через подоконник он проник в дом. Там стояла темнота и тишина. Он на ощупь пробрался к камину, чиркнул спичкой и зажег свечу. Затем обернулся.

У стены на полу сидела его жена, прижимая к груди ребенка. Он бросился к ней, и вдруг она вскочила на ноги и разразилась долгим, громким и механическим хохотом, в котором не было ни радости, ни смысла, – такой звук могла бы издавать громыхающая цепь. Не отдавая себе отчета в действиях, он протянул к ней руки. Она положила в них ребенка. Тот был мертв – задушен насмерть в объятиях матери.

3. Теория обороны

Вот что случилось тогда в лесу, но Ирэн Марлоу рассказала Дженнеру Брэдингу не все, потому что не все знала. Когда она закончила исповедь, солнце уже село за горизонт, и долгие летние сумерки начали сгущаться в долине. Некоторое время Брэдинг молчал, ожидая, что Ирэн прояснит связь между теми событиями и своим недавним заявлением. Но рассказчица молчала, как и он, отвернувшись, сжимая и разжимая кулаки.

– Печальная, ужасная история, – заключил Брэдинг, – но я не понимаю. Ты называешь Чарлза Марлоу отцом, это мне известно. То, что он состарился раньше времени, сломленный каким-то большим горем, я тоже замечал, или мне казалось. Но прости, ты сказала, что ты… ты…

– Что я сумасшедшая, – продолжила за него женщина, не шевельнувшись.

– Но, Ирэн, ты говоришь – прошу, дорогая, не отворачивайся от меня, – ты говоришь, что ребенок погиб, а не сошел с ума.

– Да, то был первый, а я вторая. Я родилась через три месяца после той ночи, и Господь забрал матушку к себе, но в своей милости оставил жизнь мне.

Брэдинг снова замолчал. Он был слегка ошеломлен и не мог найти правильных слов. Ирэн все еще отворачивала лицо. В смущении Чарлз порывисто протянул руку к ее ладоням, которые все еще нервно сжимались, но что-то – он не мог объяснить что – остановило его. Затем он смутно вспомнил, что никогда не решался взять ее за руку.

– Возможно ли, – снова заговорила Ирэн, – чтобы человек, рожденный при подобных обстоятельствах, был, как вы говорите, нормален?

Брэдинг не ответил, он был поглощен мыслью… Ученый назвал бы это гипотезой, дедуктивным методом, теорией. Она могла пролить свет, хоть и тусклый, на причины психического расстройства, которые девушка упустила в своих рассуждениях.

Страна была еще молода и мало заселена. Профессиональные охотники были нередким явлением, и среди их трофеев попадались головы и шкуры крупных хищников. Время от времени по городу ходили рассказы и байки о ночных встречах с дикими зверями на пустынных дорогах. Каждый раз вокруг них поднималась шумиха, а потом сенсация постепенно забывалась.

Последнее пополнение этого фольклора, несомненно, зародилось спонтанно в нескольких семьях и гласило о пантере, пугавшей людей, заглядывая в окна по ночам. Слух вызвал должную волну внимания, в местной газете даже появилась заметка, но Брэдинг не придавал этому значения. Схожесть этого слуха с только что выслушанной им историей, как ему теперь показалось, была неслучайна. Разве не могло случиться так, что одна история стала продолжением другой, что трагическая повесть – не более чем плод впечатлительного ума и богатой фантазии, подстегнутой совпадением обстоятельств?

Брэдинг сопоставил историю Ирэн и ее особенности, которым он, со свойственной влюбленным беспечностью, до сих пор не придавал значения: затворническая жизнь с отцом, в чей дом, видимо, никто не был вхож, ее странная боязнь темноты, из-за которой после заката она не выходила на улицу. Даже те, кто лучше всех ее знал, никогда не встречались с ней ночью. Естественно, воспаленное воображение могло породить идею, охватившую и изменившую хрупкую личность девушки. В том, что она была нездорова, хотя эта мысль и причиняла ему острейшую боль, больше не оставалось сомнений: только она перепутала причину своего расстройства со следствием, восприняв досужий вымысел местных сплетников слишком близко к сердцу. Со смутным желанием проверить свою новую «теорию», но не зная, с чего начать, он спросил серьезно, но с колебанием:

– Ирэн, дорогая, скажи мне… умоляю, не обижайся, но скажи…

– Я уже сказала, – перебила она со страстной прямотой, которой он раньше в ней не замечал. – Я уже сказала, что мы не можем пожениться. О чем еще говорить?

Прежде чем он смог ее остановить, она сорвалась с места и, не оглядываясь, стрелой бросилась к отцовскому дому, стоящему в глубине леса. Брэдинг тоже встал, чтобы задержать ее, и молча смотрел вслед, пока ее силуэт не растворился в потемках. Внезапно он подскочил как подстреленный. На его лице отразились изумление и тревога: в тени, где исчезла девушка, он увидел короткую, мимолетную вспышку сияющих глаз! На миг он застыл в растерянности и нерешительности, а затем бросился в лес за ней.

– Ирэн, Ирэн, берегись! Пантера! Пантера!

Через несколько мгновений он выбежал из леса на прогалину и увидел подол серого платья, исчезающий за дверью. Пантеры нигде не было видно.

4. Обращение к божественному сознанию

Дженнер Брэдинг, адвокат, жил в коттедже на окраине города. Прямо за домом начинался лес. Будучи холостяком и подчиняясь жестким моральным устоям того времени и места, он отказался от единственного вида домашней прислуги, доступной в том городе, – приходящей домработницы. Вместо этого он обустроился в деревенской гостинице, там же располагалась и его контора. Построенный на краю леса деревянный коттедж состоял из меблированных комнат и поддерживался городом, несомненно, ценой весьма небольших вложений – как символ процветания и респектабельности.

С одной стороны, «выдающемуся юристу нашего времени» (как гордо именовала его местная газета) вряд ли пристало быть бездомным. С другой стороны, иногда он подозревал, что не всякий собственный угол сможет назвать домом, поэтому обустроил свой быт в соответствии с чувством отчужденности, которое в нем вызывало теперешнее общество. Кроме того, ему рассказали, что вскоре после постройки коттеджа его владелец предпринял безуспешную попытку жениться – фактически зашел так далеко, что получил отказ от прекрасной, но чудаковатой дочки старика Марлоу, отшельника. Когда незадачливый жених сам рассказал о своем сватовстве, а она не опровергла, это, хоть и нарушало обычный порядок вещей, только укрепило уверенность горожан в том, что сватовство все-таки состоялось.

Спальня Брэдинга располагалась в задней части дома, ее единственное окно выходило в лес.

Однажды ночью Брэдинг проснулся от шума за окном. Он не мог с уверенностью сказать, что это было. Немного встревоженный, Брэдинг сел в кровати и взял пистолет, который, в соответствии с привычками человека, живущего на первом этаже и предпочитающего спать с открытым окном, держал под подушкой. Комната была погружена в абсолютную темноту, но, сохраняя спокойствие, он знал, куда смотреть, и в молчании ждал. Теперь он мог различить оконный проем – чуть более светлый квадрат. И тут у нижнего края окна появилась пара сверкающих глаз, горящих невыразимо страшным, злым огнем!

Сердце Брэдинга словно подскочило, а затем будто остановилось. Холодок пробежал по спине и волосам, и мужчина почувствовал, что кровь отхлынула от лица. Он не мог позвать на помощь, да собственная храбрость и не позволила бы, даже будь такая возможность. Трусливое тело может поддаться страху, но дух этого человека был непоколебим и тверд. Сияющие глаза медленно приподнялись и, кажется, приблизились, и так же медленно Брэдинг поднял правую руку с пистолетом. Прогремел выстрел.

Ослепленный вспышкой и оглушенный звуком выстрела, Брэдинг все-таки услышал, или ему показалось, дикий, пронзительный визг пантеры, так похожий на крик человека – или дьявола. Выскочив из постели, он наспех оделся и с пистолетом в руке выбежал за дверь, натолкнувшись на двоих или троих мужчин, подбежавших со стороны дороги. Последовало краткое объяснение и осторожный обыск вокруг дома. Трава промокла от росы. Под окном она была примята и вытоптана, и оттуда петляющий след, видимый в свете фонаря, уводил в кусты. Один из преследователей поскользнулся и упал. Когда он поднялся и начал вытирать руки, они оказались липкими и красными от крови.

Погоня без оружия за раненой пантерой показалась им неудачной затеей. Все, кроме Брэдинга, повернули назад, а он с фонарем и пистолетом отважно ступил в лесную темень. Продравшись сквозь плотные заросли, он вышел на небольшую прогалину, и там его смелость была вознаграждена, поскольку он нашел тело своей жертвы. Но это была не пантера. О том, кто это был, по сей день рассказывает побитый непогодой могильный камень на деревенском кладбище, у которого до недавних пор ежедневно можно было наблюдать согбенную фигуру и изрезанное скорбными морщинами лицо старика Марлоу, мир его душе и душе его странного, несчастного ребенка. Мир и прощение.

Неизвестный [15]

Из тьмы, что окружала маленькую площадку, освещенную нашим догорающим костром, выступил человек и сел на камень.

– Не думайте, что вы первые в этих местах, – сказал он важно и неторопливо.

Возразить на это было нечего – он сам вполне мог служить доказательством своей правоты, поскольку не принадлежал к нашей артели и наверняка был где-то рядом, когда мы встали тут лагерем. Более того, неподалеку явно должны были находиться его спутники – в этих краях не путешествуют в одиночку. Уже неделю с лишним мы не встречали ни единого живого существа, кроме ящериц и гремучих змей. В пустыне Аризоны человеку много чего нужно: вьючные животные, провиант, оружие – словом, экипировка. И, ясное дело, не обойтись без товарищей. Мало ли кем могли быть товарищи этого бесцеремонного незнакомца, и к тому же первые слова его показались нам не слишком дружелюбными; так что каждый из нашей шестерки «джентльменов удачи» принял сидячее положение и нащупал рукой оружие – нелишняя предосторожность в то время и в тех местах. Незнакомец не обратил на это никакого внимания и продолжал говорить так же, как начал, – монотонно и бесстрастно:

– Тридцать лет назад Рамон Гальегос, Уильям Шоу, Джордж Кент и Берри Дэвис, все из Тусона, перевалили через хребет Санта-Каталина и двинулись на запад, придерживаясь избранного направления, насколько позволял рельеф местности. Мы искали золото и намеревались, если ничего не найдем, выбраться на берег Хилы в районе Биг-Бенда, где, по нашим сведениям, был поселок. Мы обзавелись хорошим снаряжением, но шли без проводника – Рамон Гальегос, Уильям Шоу, Джордж Кент, Берри Дэвис.

Рассказчик называл эти имена отчетливо и раздельно, как бы желая впечатать их в память слушателей, которые, в свою очередь, внимательно смотрели на него и уже не так опасались, что во тьме, окружившей нас стеной, затаились его товарищи; поведение этого историографа-любителя оказалось не столь уж враждебным и не предвещало опасности. Он был больше похож на безобидного сумасшедшего, чем на врага. Мы достаточно хорошо знали эти места, чтобы понимать, что у жителей здешних равнин от одиночества часто развиваются странности характера и поведения, которые легко принять за помешательство. Ведь человек подобен дереву: в лесу, среди себе подобных, он растет прямо, насколько позволяют родовые и индивидуальные особенности; на голом же месте грубые воздействия, которым он постоянно подвержен, безжалостно гнут его и корежат. Подобные мысли мелькали у меня в голове, пока я рассматривал незнакомца из-под широкополой шляпы, которую надвинул низко на лоб, чтобы не слепило пламя костра. Без сомнения, он не в своем уме, но что же он делает тут, в самом сердце пустыни?

Раз уж я пустился рассказывать эту историю, мне, конечно, следовало бы описать наружность нашего гостя. Но беда в том, что я, к удивлению своему, не в состоянии сделать это хоть с какой-то долей уверенности. Впоследствии среди нас не оказалось и двух человек, которые согласились бы друг с другом по поводу его одежды и облика; а пытаясь обрисовать свои собственные впечатления, я обнаруживаю, что они от меня ускользают. Рассказать какую-нибудь историю может всякий – способность к изложению фактов дана человеку от природы. Но чтобы описать нечто, потребен талант. Все молчали, и незнакомец снова заговорил:

– Тогда здешние места были не такие, как сейчас. От Хилы до самого залива – ни единого ранчо. В горах водилась кое-какая дичь, около редких источников росла чахлая трава, которой как раз хватало, чтобы наши лошади не пали с голоду. Не встреть мы индейцев, мы имели бы шанс пробиться. Но не прошло и недели, как мы поняли, что нам впору не искать сокровища, а спасать шкуру. Мы зашли слишком далеко, чтобы возвращаться, и знали, что путь назад не менее опасен, чем путь вперед. И мы продолжали двигаться на запад, совершая переходы ночью, а днем хоронясь от индейцев и невыносимой жары. Порой, истощив запас дичи и опорожнив фляги, мы по целым суткам мучились голодом и жаждой, пока не набредали на источник или просто лужицу на дне высохшего ручья и, напившись, не обретали достаточно сил, чтобы подстрелить какого-нибудь дикого зверя, пришедшего туда же на водопой. Это мог быть медведь, или антилопа, или койот, или кугуар – кого Бог пошлет. В пищу шло любое мясо.

Однажды утром, когда мы искали посильный перевал через горную цепь, на нас напала целая толпа апачей, которые выследили нас в ущелье – это недалеко отсюда. Зная, что числом превосходят нас раз в десять, они не стали пускаться на свои обычные уловки, а просто понеслись на нас галопом, гикая и паля изо всех ружей. Сражаться было бессмысленно. Мы выжали из ослабевших лошадей все и забрались по ущелью так высоко, как только возможно было верхом. Потом спешились и, оставив врагу все снаряжение, бросились в чапараль, которым заросли склоны. Но винтовки мы при себе сохранили, все четверо – Рамон Гальегос, Уильям Шоу, Джордж Кент, Берри Дэвис.

– А, старые знакомые, – сказал наш артельный шутник. Он приехал с Восточного побережья и еще не освоил принятых здесь правил общения. Вожак резким жестом заставил его замолчать, и незнакомец продолжил свой рассказ:

– Дикари тоже попрыгали с седел, и часть из них двинулась по ущелью вперед от того места, где мы бросили лошадей, – они хотели перекрыть нам путь через перевал и загнать нас еще выше на гору. К несчастью, чапараль рос узкой полосой и выше начиналось открытое пространство. Вылетев туда, мы попали под огонь десятка ружей; но апачи – плохие стрелки, особенно когда торопятся, и Бог судил так, что мы все уцелели. Дальше по склону, шагах в двадцати от зарослей, возвышались неприступные скалы, но прямо перед собой мы увидели в них небольшой проход. Вбежав туда, мы оказались в пещере величиной с комнату. Это значило, что мы получили отсрочку: один человек с магазинной винтовкой мог там обороняться хоть против всего племени. Но от голода и жажды мы не имели защиты. Отвага наша была при нас, но с надеждой пришлось расстаться.

Ни одного из индейцев мы больше так и не увидели, но дым и пламя костров в ущелье говорили нам о том, что день и ночь они со взведенными курками караулят в кустах и что, вздумай мы покинуть убежище, никому из нас и двух шагов не сделать. Три дня, сменяя друг друга, мы сторожили вход, пока наконец страдания наши не стали нестерпимыми. И вот – это было утром четвертого дня – Рамон Гальегос сказал:

– Сеньоры, я не знай хорошо, кто такой есть Господь Бог и что ему нравится, а что нет. Я не имей никакая вера и не понимай ваша. Извиняй, сеньоры, если я вас обидел, но против игра апачей я имей козырь.

Он встал на колени на каменном полу пещеры и приложил к виску дуло пистолета.

– Madre tic Dies [16], – промолвил он, – прими душу Рамона Гальегоса.

И он покинул нас – Уильяма Шоу, Джорджа Кента и Берри Дэвиса.

Я был вожаком, и все ждали моего слова.

– Он был храбрец, – сказал я. – Он знал, когда умереть и как умереть. Глупо ждать, пока мы лишимся рассудка от жажды и бросимся под индейские пули или будем скальпированы живьем, – это отдает дурным вкусом. Последуем же примеру Рамона Гальегоса.

– Твоя правда, – сказал Уильям Шоу.

– Твоя правда, – сказал Джордж Кент.

Я распрямил члены Рамона Гальегоса и покрыл его лицо платком. Уильям Шоу подумал вслух:

– Так вот и мне бы лежать – хоть первое время.

Джордж Кент сказал, что и ему хочется того же.

– Так и будет, – заверил я их. – Краснокожие черти еще неделю сюда не сунутся. Уильям Шоу и Джордж Кент, взведите курки и преклоните колени.

Они повиновались, и я встал перед ними.

– Господи, Отец наш всемогущий! – сказал я.

– Господи, Отец наш всемогущий, – повторил Уильям Шоу.

– Господи, Отец наш всемогущий, – повторил Джордж Кент.

– Отпусти нам наши прегрешения, – сказал я.

– Отпусти нам наши прегрешения, – повторили они.

– И прими наши души.

– И прими наши души.

– Аминь!

– Аминь!

И я положил их подле Рамона Гальегоса и покрыл их лица.

По другую сторону от нашего костра внезапно раздался шум. Это один из нас вскочил на ноги, сжимая в руке пистолет.

– А ты? – завопил он. – Ты как посмел удрать? Почему ты живой? Пусть меня повесят, но я тебя сейчас к тем троим отправлю, трусливый пес!

Но наш вожак в молниеносном прыжке схватил его за руку.

– А ну полегче, Сэм Янци, полегче!

Мы все повскакивали с мест, за исключением незнакомца, который сидел неподвижно и выглядел совершенно безучастным. Кто-то придержал Сэму другую руку.

– Командир, – сказал я, – тут что-то не так. Этот парень либо сумасшедший, либо обманщик – заурядный обманщик, которого Сэму Янци вовсе незачем убивать. Если он действительно из той компании, то там было пять человек, и, выходит, одного он не назвал – себя, очевидно.

– Верно, – сказал вожак, отпустив бунтаря, который покорно сел на место, – тут что-то необычное. Немало уж лет прошло с тех пор, как у выхода из той пещеры нашли четыре скальпированных и обезображенных трупа. Там они и похоронены. Я видел эти могилы, и вы тоже их завтра увидите.

Незнакомец встал; он казался очень высоким в свете гаснущего костра, о котором мы позабыли, когда, затаив дыхание, слушали его рассказ.

– Четверо нас было, – сказал он. – Рамон Гальегос, Уильям Шоу, Джордж Кент, Берри Дэвис.

Окончив последнюю перекличку товарищей, он повернулся и ушел во тьму – больше мы его не видели.

Минуту спустя к костру подошел наш дозорный, который держал в руках ружье и был изрядно взволнован.

– Командир, – сказал он, – последние полчаса на том холме стояли три человека. – Он показал рукой как раз в ту сторону, куда только что удалился незнакомец. – В лунном свете я их очень хорошо видел, но ружей при них не было, так что я взял их на мушку и решил – пусть только сунутся. Сунуться они не сунулись, но нервы мне потрепали, черт бы их взял.

– Возвращайся на пост и смотри, не вернутся ли, – приказал вожак. – Остальным спать, пока я всех в костер не перекидал.

Дозорный послушно удалился, чертыхаясь сквозь зубы. Мы начали устраиваться на ночлег, и тут неугомонный Янци спросил:

– Прошу прощения, командир, но кто это, к дьяволу, такие?

– Рамон Гальегос, Уильям Шоу и Джордж Кент.

– А тот, значит, Берри Дэвис. Эх, жаль, не угостил я его свинцом.

– Незачем. Мертвей ты б его не сделал. Спите давайте.

Проситель [17]

Отважно ступая по наметенным с вечера сугробам впереди сестренки, которая пробиралась по следам брата и подзадоривала его веселыми возгласами, маленький краснощекий мальчуган, сын одного из самых видных граждан Грэйвилла, споткнулся о какой-то предмет, лежавший глубоко под снегом. В настоящем повествовании автор ставит себе целью объяснить, каким образом этот предмет очутился там.

Те, кому посчастливилось проходить через Грэйвилл днем, не могли не заметить большое каменное здание, венчающее невысокий холм к северу от железнодорожной станции, то есть по правой руке, если идти к Грэйт-Моубрей. Этот довольно унылый дом «раннелетаргического стиля» невольно наводил на мысль, что строитель его пожелал уклониться от славы и, не имея возможности скрыть свое творение – более того, вынужденный возвести его на самом видном месте, – приложил все силы к тому, чтобы никто не захотел посмотреть на это сооружение дважды. Поскольку речь идет о его внешнем виде, «Убежище Эберсаша для престарелых», безусловно, гостеприимством и радушием не отличалось. Тем не менее дом этот был весьма внушителен по размерам, и щедрому основателю «Убежища» пришлось вложить в его постройку прибыли от многих партий чая, шелков и пряностей, которые корабли привозили ему от наших антиподов в Бостон, где он занимался в ту пору коммерческой деятельностью; впрочем, большая часть денег была вложена в фонд «Убежища» при основании его. В общей сложности этот бесшабашный человек ограбил своих законных наследников на сумму неменьшую, чем полмиллиона долларов, и пустил ее на ветер одним взмахом щедрой руки. Возможно, что, имея намерение скрыться от этого молчаливого свидетеля своей расточительности, он и распродал вскоре после того все свое имущество в Грэйвилле, покинул места, где предавался недавно мотовству, и уехал за море на одном из собственных кораблей. Однако сплетники, получавшие сведения непосредственно с небес, утверждали, будто он отправился подыскивать себе жену, хотя их версию не так-то легко было связать с соображениями, имевшимися на этот счет у одного грэйвиллского острослова, который заверял всех, что филантропически настроенный холостяк покинул нашу юдоль (сиречь Грэйвилл), ибо здешние великовозрастные девицы слишком уж допекали его своим вниманием. Как бы то ни было, назад он не вернулся, и хотя смутные, отрывочные вести о его скитаниях в чужих краях изредка и долетали до Грэйвилла, все же ничего определенного о нем никто не знал, и для молодого поколения имя этого человека стало пустым звуком. Но, высеченное на камне, оно громогласно заявляло о себе над главным входом «Убежища для престарелых».

Несмотря на малообещающую внешность, «Убежище» представляло для своих обитателей совсем не плохое место отдохновения от многих зол, которые они навлекли на себя в жизни, будучи нищими, стариками да к тому же людьми. Ко времени, о котором повествует эта короткая хроника, их насчитывалось там человек двадцать, но по злобному нраву, сварливости и крайней неблагодарности они с успехом могли бы сойти за целую сотню; такого мнения, во всяком случае, придерживался старший смотритель «Убежища» мистер Сайлас Тилбоди. Мистер Тилбоди был убежден, что, принимая стариков на место тех, которые удалялись в иное, лучшее убежище, попечители ставили себе целью испытывать его терпение и нарушать его покой. Говоря откровенно, чем дольше пребывал мистер Тилбоди во главе этого учреждения, тем больше склонялся он к мысли, что благотворительный замысел основателя весьма прискорбным образом страдал от наличия в «Убежище» призреваемых. Мистер Тилбоди не мог похвалиться богатой фантазией, но та, что у него имелась, была поглощена преобразованием «Убежища» в некий воздушный замок, где он сам в качестве кастеляна оказывал гостеприимство небольшой компании медоточивых, состоятельных джентльменов средних лет, настроенных весьма благодушно и охотно покрывающих расходы по своему содержанию. Попечители, которым мистер Тилбоди был обязан своим положением и перед которыми ему приходилось отчитываться, не имели счастья фигурировать в этом исправленном филантропическом проекте. Что же касается самих попечителей, то, по словам вышеупомянутого грэйвиллского остряка, провидение, поставившее их во главе большого благотворительного предприятия, тем самым даровало им повод проявлять свою склонность к бережливости. О выводах, которые, по его мнению, напрашивались отсюда, мы говорить не будем; они не подтверждались и не опровергались обитателями «Убежища» – лицами, бесспорно, наиболее заинтересованными. Призреваемые доживали здесь остаток своих дней, незаметно сходили в строго пронумерованные могилы, а на смену им появлялись другие старики, до такой степени похожие на прежних, что большего сходства не мог бы пожелать и сам враг рода человеческого. Если «Убежище» служило местом кары за неумение жить по средствам, то престарелые грешники искали справедливого возмездия за этот грех с настойчивостью, свидетельствовавшей об искренности их раскаяния. Одним из таких грешников мы и намерены теперь заинтересовать нашего читателя.

Что касается одежды, то человек этот выглядел малопривлекательно. Не будь зимнего времени, поверхностный наблюдатель мог бы принять его за хитроумное изобретение землепашца, не расположенного делить плоды своих трудов с воронами, кои не трудятся, не прядут, и устранить это заблуждение помог бы только более пристальный взгляд (на что не приходилось рассчитывать), ибо человек этот шел в зимних сумерках к «Убежищу» по Эберсаш-стрит не быстрее, чем это можно было бы ожидать от огородного пугала, даже обретшего вдруг юность, здоровье и беспокойный характер. Одет он был, вне всякого сомнения, плохо, и вместе с тем в его одежде чувствовалось изящество и вкус; по всему было видно, что это проситель, рассчитывающий получить место в «Убежище», куда только бедность и открывала дорогу. В армии нищих мундиром служат лохмотья; они и есть знаки различия между рядовым составом и офицерством, вербующим новобранцев.

Старик вошел в ворота, заковылял по широкой дорожке, уже побелевшей от густого снега, и, время от времени стряхивая дрожащей рукой снежные хлопья, забиравшиеся в каждую складку его платья, наконец предстал перед большим круглым фонарем, который горел по ночам у главного входа в здание. Словно желая скрыться от этих безжалостных лучей, он свернул влево и, пройдя довольно большое расстояние вдоль фасада, позвонил у гораздо менее внушительной двери, где свет горел только в полукруглом окне над входом и равнодушно рассеивался выше уровня человеческого роста. Дверь открыл не кто иной, как величественный мистер Тилбоди. Увидев посетителя, который сразу же обнажил голову и несколько уменьшил радиус своей раз и навсегда согбенной спины, эта важная особа не выразила ни удивления, ни досады. Мистер Тилбоди был в необычно хорошем расположении духа, что следовало приписать благотворному влиянию времени года: ибо подошел сочельник, и завтра должна была наступить та благословенная, одна триста шестьдесят пятая часть года, которую все добрые христиане встречают великими подвигами благочестия и ликованием. Мистер Тилбоди был преисполнен чувствами, приличествующими такой поре года, и его мясистое лицо и белесые глаза, слабый блеск которых только и помогал отличить эту физиономию от перезрелой тыквы, так рассиялись на этот раз, что мистеру Тилбоди, право, не мешало бы понежиться в лучах, исходивших от его собственной персоны. Он был в шляпе, в высоких сапогах, в пальто и при зонтике, как и подобало человеку, приготовившемуся выйти в ночь и непогоду по долгу милосердия; ибо мистер Тилбоди, минуту назад покинувший жену и детей, собрался в город, намереваясь закупить все то, что подкрепляет ежегодную ложь о пузатеньком святом, который забирается в каминные трубы, чтобы вознаградить отменно благонравных и, главное, правдивых мальчиков и девочек. Поэтому он не пригласил старика войти в дом, хотя поздоровался с ним приветливо.

– Здрасте, здрасте! Вовремя явились! Еще минута, и вы меня не застали бы. Я спешу, пойдемте – пройдем немного вместе.

– Благодарю вас, – ответил старик, и свет, падавший из открытой двери, обнаружил на его худом, бледном, но отнюдь не лишенном благородства лице что-то похожее на разочарование, – но если попечители… если мое прошение…

– Попечители, – сказал мистер Тилбоди, захлопнув перед ним дверь и в прямом, и в переносном смысле и лишив вместе со светом и луча надежды, – с общего согласия не согласились принять вас.

Есть чувства, которые не подобает проявлять в рождественские дни, но юмор, равно как и смерть, не считается со временем года.

– О боже мой! – воскликнул старик таким слабым и сиплым голосом, что возглас этот прозвучал отнюдь не выразительно и показался совершенно неуместным, по крайней мере одному из тех, кто слышал его. Другому же… но разве нам, мирянам, дано что-нибудь знать об этом!

– Да, – продолжал мистер Тилбоди, приноравливаясь к походке своего спутника, который машинально и без особого успеха старался идти по следам, им же самим проложенным в снегу, – принимая во внимание некоторые обстоятельства, весьма необычные обстоятельства, надеюсь, вы понимаете… попечители решили, что принять вас вряд ли будет удобно. Будучи старшим смотрителем «Убежища» и занимая также должность секретаря почтенного совета попечителей, – когда мистер Тилбоди полным голосом провозгласил этот титул, дом, видневшийся сквозь пелену снега, словно утратил часть своего величия, – я считаю себя обязанным повторить вам слова председателя совета, его преподобия Байрэма, а он сказал, что при данных обстоятельствах пребывание ваше в «Убежище» в высшей степени нежелательно. Я почел своим долгом передать почтеннейшему совету попечителей то, что вы сообщили мне вчера о своей нужде, болезни и о тех испытаниях, которые провидению угодно было ниспослать вам, когда вы, как это и следовало ожидать, намеревались изложить свою просьбу самолично; однако же после тщательного и, я бы сказал, благочестивого рассмотрения вашего дела – чему способствовало также чувство милосердия, приличествующее кануну праздника, – было решено, что мы не вправе вызвать хотя бы малейшее сомнение в полезности «Убежища», которое милостью Божией вверено нашим заботам.

К этому времени они вышли на улицу; фонарь у ворот еле виднелся сквозь падающий снег. Следы, протоптанные стариком, уже занесло, и он замедлил шаг, видимо не зная, куда идти. Мистер Тилбоди прошел немного вперед и оглянулся, неохотно расставаясь с представившейся ему возможностью поговорить.

– Принимая во внимание некоторые обстоятельства, – повторил он, – решение…

Но мистер Тилбоди втуне расточал свое красноречие; старик уже пересек улицу, свернул к пустырю и нетвердыми шагами отправился прямо куда глаза глядят, а так как идти ему, собственно говоря, было некуда, то поступок этот не был таким уж бессмысленным, как это могло показаться на первый взгляд.

И вот почему на следующее утро, когда ради такого дня колокола во всем Грэйвилле названивали особенно рьяно, маленький краснощекий сынок его преподобия Байрэма, пробиравшийся по сугробам к дому благочестия, споткнулся о труп грэйвиллского филантропа Амоса Эберсаша.

Смерть Хэлпина Фрейзера [18]

Ибо перемена, творимая смертью, куда больше, чем было показано.

И хотя чаще возвращается вспять душа усопшего, являясь взорам живущих и для того принимая облик покинутого ею тела, есть достоверные свидетельства, что тело, оставленное душой, ходило среди людей.

И те, кто повстречался с ним и оставался жив, утверждали, что подобный ходячий труп лишен всех естественных привязанностей и даже воспоминаний о них – у него остается одна лишь ненависть. Известно также, что порой душа, бывшая в бренной жизни доброй, становится злой по смерти.

Гали

1

Однажды темной ночью посреди лета человек, спавший в лесу глубоким сном без сновидений, внезапно проснулся, поднял голову с земли и, поглядев несколько мгновений в обступавшую его черноту, произнес: «Кэтрин Ларю». Он не добавил к этому ничего, и ему было совершенно невдомек, откуда эти слова взялись у него на языке.

Человека звали Хэлпин Фрейзер. Он проживал в Сент-Хелене, а где он проживает ныне – большой вопрос, ибо он умер. Если ты запросто укладываешься спать в лесу, не имея под собой ничего, кроме сухих листьев и сырой земли, а над собой – ничего, кроме ветвей, с которых упали листья, и небес, с которых низверглась земля, то ты вряд ли можешь рассчитывать на особенное долголетие; а Фрейзеру уже исполнилось тридцать два. В этом мире есть люди, миллионы людей, и едва ли не самых лучших, которые считают этот возраст весьма преклонным. Я говорю о детях. Тому, кто смотрит на жизненную переправу с пристани отправления, любой паром, который отплыл достаточно далеко, кажется почти достигшим противоположного берега. Впрочем, я отнюдь не утверждаю, что Хэлпин Фрейзер умер от простуды.

Весь день он провел в холмах в западной части долины Напы, охотясь на голубей и прочую мелкую дичь. Под вечер сделалось пасмурно, и в сумерках он потерял ориентировку; и хотя он знал, что всегда надо идти под уклон – это лучший способ выбраться, если заблудился, – он так и не успел до темноты найти тропу, и ночь застала его в лесу. Не в силах продраться сквозь заросли толокнянки и других кустов, удрученный и до предела уставший, он улегся на землю под большим земляничным деревом и уснул как убитый. Через несколько часов, в самой середине ночи, один из таинственных посланцев Господа, скользя на запад вместе с первым проблеском рассвета во главе неисчислимой рати своих сподвижников, шепнул будоражащее слово на ухо спящему, который сел и произнес, сам не понимая почему, имя, которого не знал.

Хэлпин Фрейзер не был ни философом, ни ученым. То обстоятельство, что, пробудившись ночью от глубокого сна посреди дремучего леса, он вслух произнес имя, которого не было у него в памяти и которое едва ли ухватило его сознание, не вызвало в нем пытливого желания исследовать этот феномен. Он просто подумал, что тут что-то не так, и по его телу пробежала легкая дрожь, вполне объяснимая ночной прохладой; после этого он опять лег и уснул. Но теперь уже он видел сон.

Ему снилось, что он идет по пыльной дороге, которая отсвечивает белым в густеющих летних сумерках. Откуда, куда и зачем он идет по ней – ничего этого он не знал, хотя происходящее казалось ему простым и естественным, как обычно бывает во сне, – ведь в Стране Закрытых Глаз нет места тревожному удивлению и критический разум отдыхает. Вскоре он приблизился к развилке; от проезжего пути ответвлялась менее торная дорога, по которой, показалось ему, давно никто не ходил, ибо идущего подстерегала какая-то беда; несмотря на это, он свернул на нее без колебаний, влекомый властной необходимостью.

Двигаясь вперед, он почувствовал, что в пути его сопровождают некие невидимые существа, природу которых он никак не мог разгадать. Из-за деревьев по обе стороны дороги до него долетали прерывистые, невнятные шепотки на чужом наречии, которое, впрочем, он отчасти понимал. Ему казалось, что он улавливает обрывки чудовищного заговора против его тела и души.

Уже давно наступила ночь, но бесконечный лес, сквозь который он шел, был пронизан бледным сиянием, не имеющим видимого источника, – ничто в этом таинственном свете не отбрасывало тени. Лужица в старой колее – в таких всегда скапливается дождевая вода – блеснула алым. Он наклонился и погрузил в нее руку. Пальцы его окрасились – то была кровь! И тут он увидел, что она разлита повсюду. Широкие листья трав, буйно разросшихся по краям дороги, были покрыты пятнами. Сухую пыль между колеями испещряли красные ямки, как после кровавого дождя. На стволах деревьев виднелись большие алые потеки, и кровь росой капала с их ветвей.

Он смотрел на все это со страхом, который вполне уживался в нем с чувством закономерности происходящего. Ему казалось, что он терпит наказание за некое преступление, суть которого, несмотря на сознание вины, он никак не мог припомнить. Муки совести усиливали окружавший его ужас. Тщетно листал он в памяти страницы жизни в обратную сторону, силясь добраться до рокового прегрешения; события и образы теснились в его мозгу, одна картина сменяла другую или переплеталась с ней, рождая невнятицу и хаос, – но то, что он искал, ускользало от него. От сознания неудачи страх его возрастал: ему чудилось, что он убил человека во тьме – неизвестно кого, неизвестно зачем. Положение его было ужасно: беззвучно разливавшийся таинственный свет таил в себе невыразимую угрозу; ядовитые растения и деревья тех пород, что, по народным поверьям, враждебны человеку, обступали его, не таясь; со всех сторон доносились зловещие шепоты и вздохи существ не нашего мира – и наконец, не в силах более терпеть, в страстном желании рассеять тяжкие чары, сковывавшие его и принуждавшие к молчанию и бездействию, он закричал во всю силу своих легких! Голос его словно рассыпался на бессчетное множество диковинных голосов, которые, бормоча и заикаясь, уносились все дальше и дальше и наконец замерли в лесной глуши; все вокруг осталось по-прежнему. Но попытка сопротивления воодушевила его. Он сказал вслух:

– Я не хочу сгинуть бесследно. По этой проклятой дороге могут пройти и добрые силы. Я оставлю им послание и весть о себе. Я расскажу им о своих обидах и гонениях – я, несчастный смертный, раскаявшийся грешник, кроткий поэт!

Хэлпин Фрейзер, надо сказать, был поэтом, как и раскаявшимся грешником, только во сне.

Вынув из кармана красный кожаный бумажник, одно отделение которого содержало чистые листы бумаги, он обнаружил, что у него нет карандаша. Он отломил от куста веточку, обмакнул в лужу крови и судорожно принялся писать. Но едва он коснулся бумаги кончиком ветки, как из запредельных далей до него донесся дикий, нечеловеческий смех; он словно приближался, становясь все громче и громче, – холодный, бездушный, безрадостный хохот, подобный крику одинокой гагары у полночного озера; вот он усилился до неимоверного вопля, источник которого был, казалось, совсем близко, – и мало-помалу затих, будто издававшее его зловредное существо удалилось обратно за грань нашего мира. Но Хэлпин чувствовал, что это не так, – оно не двигалось, оставаясь тут, рядом.

Душою и телом его стало овладевать странное ощущение. Он не смог бы сказать, какое из его чувств было затронуто – и были ли они затронуты вообще, скорее это походило на непосредственное знание – необъяснимую уверенность в чьем-то властном присутствии, в близости некой сверхъестественной злой силы иной природы, нежели роившиеся вокруг невидимые существа, и более могущественной, чем они. Ему было ясно, что отвратительный хохот исходил именно от нее. И теперь он чувствовал, что она приближается к нему; с какой стороны, он не знал – не смел выяснять. Все его прежние страхи померкли или, вернее, были поглощены гигантским ужасом, всецело его охватившим. Только одна мысль еще билась в нем – мысль о том, что ему надо закончить послание добрым силам, которые, пролетая сквозь заколдованный лес, могут когда-нибудь вызволить его, если ему не будет даровано благословенное уничтожение. Он писал с лихорадочной быстротой, веточка в его пальцах все источала и источала кровь, но вдруг посреди фразы руки его отказались служить и повисли плетьми, бумажник упал на землю, и, не в силах двинуться и даже крикнуть, он явственно увидел перед собой белое лицо и безжизненные глаза матери, неподвижно стоящей в могильном облачении!

2

В детстве и юности Хэлпин Фрейзер жил с родителями в Нэшвилле, штат Теннесси. Фрейзеры были люди зажиточные и занимали достойное положение в обществе – вернее, в тех его осколках, что пережили катастрофу Гражданской войны. Их дети получили самое лучшее воспитание и образование, какое только можно было получить в то время и в тех краях, и благодаря усилиям наставников отличались и хорошими манерами, и развитым умом. Но Хэлпин, который был младшим в семье и не мог похвастаться железным здоровьем, был, пожалуй, слегка избалован. Этому способствовали как чрезмерная забота матери, так и небрежение отца. Фрейзер-отец, как всякий южанин со средствами, был завзятым политиком. Дела государственные – точнее говоря, дела его штата и округа – поглощали его внимание почти безраздельно, и голоса членов семьи редко достигали его ушей, оглушенных громом словесных баталий, к которому он нередко присоединял и свой голос.

Юный Хэлпин отличался мечтательным, романтическим характером, был склонен к праздной созерцательности и любил литературу куда больше, чем право, которое должно было стать его профессией. Те из его родственников, кто верил в новомодную теорию наследственности, приходили к выводу, что черты Майрона Бэйна, его прадеда по материнской линии, вновь предстали в Хэлпине взорам луны – того самого светила, влиянию которого Бэйн был при жизни столь сильно подвержен, что выдвинулся в первый ряд поэтов колониальной эпохи. Примечательно, но, кажется, никем еще не подмечено, что, хотя едва ли не каждый из Фрейзеров был гордым обладателем роскошного тома «поэтических трудов» предка (издание, вышедшее на семейный счет, давно уже исчезло из негостеприимной книготорговли), никто, странным образом, не спешил отдать дань великому усопшему в лице его духовного преемника. К Хэлпину скорее относились как к интеллектуальной белой вороне, которая того и гляди опозорит стаю, начавши каркать в рифму. Теннессийские Фрейзеры были народ практичный – не в том весьма распространенном смысле, что их занимали лишь грязные делишки, а в смысле здорового презрения ко всему, что отвлекает мужчину от естественного политического поприща.

Справедливости ради надо сказать, что, хотя в юном Хэлпине довольно точно отразились характер и темперамент знаменитого дореволюционного барда, как их описывает история и семейные предания, о том, унаследовал ли он божественный дар, можно было только гадать. По правде говоря, он ни разу не был замечен в ухаживаньях за музой – более того, он и двух строчек в рифму не смог бы написать, не накликав на свою голову убийственного смеха. Впрочем, никто не мог поручиться, что в один прекрасный миг дремлющий в нем дар не пробудится и рука его не ударит по струнам лиры.

Так или иначе, Хэлпин был довольно странный юноша. С матерью его связывали весьма прочные узы, ибо втайне эта женщина сама была верной поклонницей великого Майрона Бэйна, хотя такт, столь многими справедливо приписываемый ее полу (что бы там ни говорили злостные клеветники, утверждающие, что это не что иное, как лукавство), заставлял ее скрывать свою слабость ото всех, кроме дорогого ее сердцу единомышленника. Общая тайна связывала их еще больше. Да, мать избаловала юного Хэлпина, но и он, без сомнения, сделал все, чтобы ей в этом помочь. С приближением той степени зрелости, какой способен достичь южанин, не интересующийся предвыборными схватками, отношения между ним и его красавицей матерью, которую с раннего детства он называл Кэти, становились все более близкими и нежными. В этих двух романтических натурах с необычайной яркостью проявилось свойство, природу которого обычно не понимают, – преобладание эротического начала во всех привязанностях жизни, способное придать большую силу, мягкость и красоту даже естественной близости кровных родственников. Мать и сын были неразлучной парой, и незнакомые люди часто ошибались, принимая их за влюбленных.

В один прекрасный день Хэлпин Фрейзер вошел к матери в спальню, поцеловал ее в лоб, поиграл ее черным локоном, выбившимся из-под шпильки, и спросил с плохо скрытым волнением:

– Ты не будешь против, Кэти, если я на несколько недель съезжу по делам в Калифорнию?

Кэти незачем было отвечать словами – на вопрос сына помимо ее воли ответили побледневшие щеки. Разумеется, она будет очень даже против; слезы, выступившие в ее больших карих глазах, дали тому дополнительное подтверждение.

– Ах, сынок, – сказала она, заглядывая ему в глаза с бесконечной нежностью, – мне следовало знать заранее. Не зря всю вторую половину ночи я лежала и плакала, потому что в первую половину мне приснился дедушка Майрон; он стоял у своего портрета – такой же молодой и красивый, как на нем, – и указывал на твой портрет, висящий рядом. Я взглянула и не смогла разглядеть твоего лица – тебя нарисовали с покрытым лицом, как мертвого. Твой отец только посмеялся, но мы-то с тобой знаем, мой милый, что подобное так просто не снится. И под краем ткани я увидела у тебя на шее следы чьих-то пальцев – прости меня, но не в наших с тобой правилах скрывать такие вещи друг от друга. Может быть, ты дашь этому сну другое толкование? Может быть, он не означает, что ты поедешь в Калифорнию? А если поедешь, может быть, меня с собой возьмешь?

Следует признать, что это остроумное толкование сна в свете только что открывшихся улик не показалось сыну, который мыслил несколько более логически, вполне удовлетворительным; в ту минуту у него создалось впечатление, что сон предвещает нечто более простое и ощутимое, хоть и менее трагическое, нежели поездка к Тихому океану. Хэлпин Фрейзер был склонен понимать его в том смысле, что ему грозит удушение на родной земле.

– Нет ли в Калифорнии каких-нибудь целебных источников? – продолжила миссис Фрейзер прежде, чем он успел открыть рот, чтобы изложить свое толкование сна. – Я полечилась бы от ревматизма и невралгии. Погляди – пальцы меня совсем не слушаются; похоже, что они беспокоили меня во сне.

Она протянула ему руку, чтобы он убедился сам. Какой диагноз молодой человек поставил и счел за лучшее с улыбкой скрыть, повествователю неизвестно; однако со своей стороны он чувствует себя обязанным сказать, что пальцев более гибких и менее способных причинять по ночам страдания еще не предъявлял для медицинского осмотра ни один пациент, жаждущий, чтобы ему прописали смену обстановки.

В итоге эти двое странных людей, имеющих одинаково странные представления о долге, распрощались: один поехал в Калифорнию, как того требовали интересы клиента, другая осталась дома в соответствии с желанием мужа, которое тот если и испытывал, то вряд ли удосужился внятно высказать.

Однажды темной ночью, прогуливаясь поблизости от сан-францисского порта, Хэлпин Фрейзер неожиданно, к немалой своей досаде и удивлению, заделался матросом. Его, как говорится, «умыкнули» на борт одного весьма и весьма лихого парусника, который тут же отплыл в дальние моря. Несчастия Фрейзера длились дольше, чем само путешествие; корабль выбросило на берег необитаемого острова на юге Тихого океана, и прошло долгих шесть лет, прежде чем спасшихся моряков взяла на борт и доставила в Сан-Франциско одна предприимчивая торговая шхуна.

Хотя кошелек у Фрейзера был тощее некуда, душою он остался так же горд, как в те годы, которые уже казались ему седой стариной. Он не пожелал принять вспомоществование от чужих людей и в ожидании новостей и денег из дома поселился вместе с товарищем по несчастью и спасению поблизости от городка Сент-Хелена; в один из этих дней он и отправился в лес поохотиться и помечтать.

3

Видение, представшее перед мечтателем в заколдованном лесу, – существо, столь похожее и столь не похожее на его мать, – было воистину ужасно! Оно не пробудило в его сердце ни намека на любовь и тоску по родному дому; ему не сопутствовали ни трогательные воспоминания о блаженном прошлом, ни какие-либо положительные чувства – всепоглощающий страх просто не оставил для них места. Он рванулся было прочь, но ноги его словно налились свинцом, ступни приросли к земле. Руки повисли, как плети; лишь глаза еще повиновались ему, да и их он не осмеливался отвести от безжизненных глазниц призрака, который, он знал, был не душою, лишенной тела, но самым страшным из существ, которыми кишел этот колдовской лес, – телом без души! Этот пустой взгляд не выражал ни любви, ни жалости, ни понимания – ничего, что давало бы малейшую надежду на пощаду. «Апелляция не пройдет», – прозвучала в голове Хэлпина неуместная фраза на профессиональном жаргоне, только усилившая ужас этой сцены; так ужасает гробница, внезапно озаренная огнем сигары.

Бесконечно долго – так долго, что мир, казалось, поседел от старости и греха и заколдованный лес, исторгший из себя страшный призрак и словно исполнивший тем самым свое предназначение, исчез из его сознания со всеми своими образами и звуками, – видение стояло в шаге от него, вперив в него бессмысленно-жестокий взгляд хищника; и вдруг оно вскинуло руки и бросилось на него с безумной яростью! Нападение высвободило в Хэлпине телесную энергию, хотя воля оставалась скованной, как и была; дух его по-прежнему был заворожен, но сильное и ловкое тело, наделенное собственной жизнью, слепой и нерассуждающей, сопротивлялось отчаянно и искусно. Какое-то время он, как во сне, наблюдал со стороны за этим диковинным поединком между мертвым рассудком и машиной из плоти и крови; затем вернулся в свое тело, словно впрыгнув в него, и борющийся механизм обрел направляющую волю, столь же бдительную и яростную, как и воля его отвратительного соперника.

Но под силу ли смертному одолеть существо из его же сновидения? Воображение, сотворившее врага, уже тем самым побеждено; исход сражения определяется его причиной. Все усилия были напрасны; сноровка и упорство, казалось, расточались в пустоте; он уже чувствовал, как ледяные пальцы смыкаются на его горле. Прижатый спиною к земле, он увидел над собой на расстоянии ладони мертвое перекошенное лицо – и все покрылось мраком. Звук, подобный дальней барабанной дроби, – гомон невнятных голосов – резкий крик вдалеке, разом обрубивший все звуки, – и Хэлпину Фрейзеру приснилась собственная смерть.

4

Теплая ясная ночь сменилась сырым туманным утром. Накануне, ближе к вечеру, у западного склона горы Сент-Хелена, около самой ее вершины, где громоздятся каменистые кручи, можно было увидеть небольшое скопление водяных паров – всего лишь легкое уплотнение атмосферы, не облако, а скорее намек на облако. Это было нечто столь зыбкое, столь эфемерное, столь похожее на сон, что так и хотелось сказать: «Гляди скорей! Через минуту уже ничего не будет».

Через минуту облако заметно увеличилось и сгустилось. Одним краем касаясь вершины, оно простирало противоположный край все дальше и дальше над горным склоном. Оно ширилось как к северу, так и к югу, вбирая в себя маленькие облачка, зависшие над горой на том же уровне, казалось, с единственной целью – быть поглощенными. Оно все росло и росло, и вот уже из долины перестала быть видна макушка горы, и вся долина накрылась широким непроницаемо-серым полотнищем. В Калистоге, которая находится на краю долины у самого подножия горы, ночь выдалась беззвездная, а утро – пасмурное. Туман опустился на дно долины и пополз на юг, захватывая одно ранчо за другим, и наконец затопил город Сент-Хелена, лежащий в девяти милях от горы. Дорожную пыль словно дождем прибило; с древесной листвы капала влага; птицы притаились в своих гнездах; утренний свет был тусклым и призрачным – все лишилось и цвета, и блеска.

На рассвете двое мужчин вышли из города Сент-Хелена и двинулись в направлении Калистоги. За плечами у них висели ружья, но человеку мало-мальски понимающему сразу стало бы ясно, что это не охотники на зверя и птицу. Это были Холкер, помощник шерифа из Напы, и Джералсон, детектив из Сан-Франциско. Они отправились поохотиться на двуногую и бескрылую дичь.

– Далеко еще? – спросил Холкер; на увлажненной поверхности дороги за ними тянулись светлые сухие следы.

– Белая молельня? С полмили всего, – ответил его спутник. – Кстати, – добавил он, – это и не молельня, и не белая. Это бывшая школа, давно уже серая от старости и запущенности. Когда-то, когда она была еще белая, там иногда собирались верующие, и рядом вы увидите весьма романтическое кладбище. Но угадайте, зачем я вас вызвал, да еще вооруженного?

– Я никогда не докучал вам лишними вопросами и не собираюсь этого делать. Когда найдете нужным, сами скажете. Впрочем, осмелюсь предположить, что нам предстоит арестовать одного из покойников на кладбище.

– Помните Бранскома? – спросил Джералсон, проявив к остроумию спутника то безразличие, которого оно вполне заслуживало.

– Этого парня, который перерезал горло собственной жене? Еще бы. Неделя работы псу под хвост и немалые траты. За его поимку обещали пятьсот долларов, но ищи ветра в поле. Вы что, хотите сказать…

– Вот именно. Все это время он крутился у вас под носом. По ночам он приходит к Белой молельне на старое кладбище.

– Черт возьми! Ведь там могила его жены.

– И вы с вашими людьми должны были догадаться, что рано или поздно он туда явится.

– Казалось бы, туда-то он как раз не должен был соваться.

– Но все другие места вы уже обнюхали как следует. Так что мне ничего не оставалось, как устроить засаду там.

– И вы обнаружили его?

– Как бы не так, это он меня обнаружил! Мерзавец застал меня врасплох, я ноги едва унес. Хорошо не пропорол меня насквозь. Да, он парень не промах; и если вы нуждаетесь в деньгах, то половины вознаграждения мне вполне хватит.

Холкер добродушно рассмеялся и заметил, что как раз сейчас он в долгу как в шелку.

– Для начала я просто покажу вам место, и мы разработаем план, – пояснил детектив. – Но я решил, что оружие нам не помешает даже при дневном свете.

– Как пить дать он псих, – сказал помощник шерифа. – Вознаграждение обещано за его поимку и водворение в тюрьму. А психов в тюрьму не сажают.

Холкера так сильно взволновала эта возможная несправедливость, что он непроизвольно остановился посреди дороги, а когда двинулся дальше, то уже не такой энергичной походкой.

– Похоже на правду, – согласился Джералсон. – Должен признать, что таких небритых, нестриженых, неряшливых, и прочее, и прочее типов я встречал разве только среди членов древнего и достославного ордена бродяг. Но раз уж я в это дело ввязался, я не могу так все бросить. На худой конец удовольствуемся славой. Кроме нас, ни одна живая душа не знает, что он находится по эту сторону Лунных гор.

– Ладно, – сказал Холкер, – давайте уж осмотрим место, – и он прибавил некогда популярное изречение, которое выбивали на могильных камнях: – «Куда и вы ляжете в свой черед», и ляжете очень скоро, если старина Бранском не захочет терпеть столь наглое вторжение. Кстати, я слыхал, что настоящая его фамилия другая.

– Какая же?

– Не помню. Я потерял к мерзавцу всякий интерес, и она вылетела у меня из головы – что-то вроде Парди. Женщина, чье горло он имел неосторожность перерезать, была вдовой, когда он ее встретил. Приехала в Калифорнию искать каких-то родственников – иногда приходится это делать. Но все это, думаю, вам известно.

– Еще бы.

– Но каким чудом вы, не зная настоящего имени, нашли нужную могилу? Человек, от которого я его услышал, говорил, что оно вырезано на изголовной доске.

– Мне неизвестно, какая из могил – ее. – Джералсон с заметной неохотой признал отсутствие в своем плане столь важного звена. – Досматривал место в целом. Одной из наших задач сегодня будет отыскать эту могилу. Вот она, Белая молельня.

Дорога, которая долго шла среди полей, теперь левым краем прижалась к лесу, состоящему из дубов, земляничных деревьев и гигантских елей, – в тумане смутно и призрачно темнели только нижние части стволов. Подлесок, местами довольно густой, всюду был проходим. Поначалу Холкер не увидел никакой молельни, но, когда они свернули в лес, сквозь туман проглянули ее неясные серые очертания; она казалась очень большой и далекой. Но, пройдя всего несколько шагов, они неожиданно увидели ее совсем близко – потемневшую от сырости постройку весьма скромных размеров. Как большинство сельских школ, она была выдержана в ящично-коробочном архитектурном стиле; фундамент был сложен из камней, крыша поросла мхом, окна без стекол и переплетов зияли пустотой. Это была руина, лишенная всякой живописности, руинам свойственной, – типично калифорнийский суррогат того, что европейские путеводители представляют как «памятники старины». Едва удостоив взгляда это унылое строение, Джералсон двинулся дальше сквозь пропитанный влагой подлесок.

– Сейчас покажу, где он меня засек, – сказал он. – Вот и кладбище.

Там и сям среди кустов стали попадаться оградки, порой всего с одной могилой внутри. Понять, что это именно могилы, можно было по бесцветным камням или догнивающим доскам в изголовье и изножье, накренившимся под всевозможными углами или упавшим на землю, по остаткам штакетника, а нередко – только по осевшим холмикам, покрытым палой листвой. Иной раз место, где лежали останки какого-нибудь несчастного смертного, который, покинув «тесный круг скорбящих друзей», был, в свой черед, ими покинут, – это место не обозначалось ничем, разве что небольшим углублением в земле, оказавшимся более долговечным, чем след в душах «безутешных» близких. Дорожки, если они когда-нибудь тут и были, заросли травой; на некоторых могилах уже вымахали деревья внушительных размеров, корнями и ветвями оттеснившие в сторону могильные ограды. Повсюду был разлит дух гнилости и запустения, который как нельзя более уместен и полон значения именно в селениях забытых мертвецов.

Двое спутников – первым Джералсон, за ним Холкер – решительно прокладывали себе путь сквозь молодую поросль, но вдруг сыщик резко остановился, издал тихий предостерегающий возглас, взял дробовик на изготовку и застыл как вкопанный, пристально всматриваясь во что-то впереди. Его напарник, хотя и не видел ничего, постарался, насколько позволяли заросли, принять такую же позу и замер, готовый к любым неожиданностям. Секунду спустя Джералсон осторожно двинулся вперед, Холкер – за ним.

Под огромной разлапистой елью лежал труп мужчины. Молча встав над ним, они принялись разглядывать то, что всегда первым бросается в глаза, – лицо, положение тела, одежду – в поисках ясного и немедленного ответа на невысказанный вопрос, рожденный сочувственным любопытством.

Мертвец лежал на спине, ноги его были широко раскинуты. Одна рука была выброшена вверх, другая отведена в сторону и согнута в локте, так что костяшки пальцев едва не касались шеи. Оба кулака были крепко стиснуты. Вся поза говорила об отчаянном, но безуспешном сопротивлении – только вот кому или чему?

Рядом лежали дробовик и охотничья сумка, сквозь сетку которой виднелись перья убитых птиц. Повсюду были заметны признаки яростной схватки: молодые побеги сумаха были согнуты и ободраны; по обе стороны от ног трупа прошлогодние листья были разметаны чьими-то, явно не его, ногами; у бедер в земле виднелись две вмятины от человеческих колен.

Что это была за схватка, им стало ясно при взгляде на кожу мертвеца. Если грудь и кисти рук у него были белые, то лицо и шея – темно-багровые, почти черные. Плечи трупа лежали на небольшом возвышении, шея была вывернута под невозможным углом, вылезшие из орбит глаза слепо смотрели вверх, в направлении от ног. Среди пены, наполнявшей разинутый рот, чернел распухший язык. Шея была страшно обезображена – на ней виднелись не просто следы человеческих пальцев, но вмятины и кровоподтеки от двух могучих рук, глубоко вдавившихся в податливую плоть и не ослаблявших свирепой хватки долгое время после смерти несчастного. Грудь, шея и лицо были мокрые, одежда была пропитана влагой; волосы усеяли капельки росы.

Все это спутники увидели и поняли без слов, почти мгновенно. Помолчав, Холкер произнес:

– Бедняга! Худо ему пришлось.

Джералсон тщательно осматривал близлежащий лес, держа дробовик обеими руками, палец – на взведенном курке.

– Чувствуется рука маньяка, – сказал он, шаря глазами по лесным зарослям. – Бранском Парди поработал.

Вдруг Холкер заметил среди разбросанных по земле листьев что-то красное. Это был кожаный бумажник. Он поднял его и открыл. Там оказались листы белой бумаги для заметок, и на первом стояло имя «Хэлпин Фрейзер». На нескольких последующих листах чем-то красным были в спешке нацарапаны с трудом читаемые строки, которые Холкер стал разбирать вслух, пока его напарник продолжал всматриваться в смутные серые очертания обступившего их тесного мирка, вздрагивая от звука капель, то и дело падавших с отягощенных росой ветвей:

Лес чародейный надо мной навис,

Разлито в нем полночное свеченье,

Тут с миртом ветвь сплетает кипарис

В зловещем братстве, в темном единенье.

Дурман и белена цветут у ног,

Коварная топорщится крапива,

Плетет бессмертник траурный венок,

И в три погибели согнулась ива.

Не кличет птица, не гудит пчела,

И свежий ветер листьев не колышет,

Здесь Тишина на землю налегла,

Здесь лишь она одна живет и дышит.

Мне слышатся неясные слова,

Что шепчут призраки о тайнах гроба,

Кровь капает с деревьев, и листва

Во тьме недоброй светится багрово.

Кричу я! – Но изнемогает плоть,

Томится сердце, дух и воля стынут,

Громаду зла не в силах побороть,

Стою пред ней, потерян и покинут.

Но вот незримо…

Холкер умолк – читать было больше нечего. Текст обрывался посередине строки.

– Похоже на Бэйна, – сказал Джералсон, который слыл своего рода всезнайкой. Он стоял, рассматривая тело, теперь уже не столь настороженный.

– Кто такой Бэйн? – спросил Холкер без особого любопытства.

– Майрон Бэйн, им зачитывались на заре нашей истории, больше ста лет назад. Страшно мрачный; у меня есть его собрание сочинений. Этого стихотворения там нет – должно быть, забыли включить.

– Холодно, – сказал Холкер. – Пошли отсюда; надо вызвать коронера из Напы.

Джералсон, промолчав, послушно двинулся следом. Обходя небольшое возвышение, на котором лежали голова и плечи убитого, он задел ногой какой-то твердый предмет, скрытый под гниющими листьями, и не поленился вытолкнуть его на свет божий. Это была упавшая изголовная доска с едва различимой надписью «Кэтрин Ларю».

– Ларю, ну конечно! – воскликнул Холкер, внезапно придя в возбуждение. – Да ведь это же настоящая фамилия Бранскома, он Ларю, а никакой не Парди. И разрази меня гром – на меня точно просветление какое нашло, – фамилия убитой женщины была Фрейзер!

– Тут какая-то мерзкая тайна, – сказал детектив Джералсон. – Терпеть не могу подобных штучек.

Вдруг из тумана, словно из бесконечной дали, до них донесся смех – низкий, нарочитый, бездушный смех, не более радостный, чем лай гиены, пробирающейся по ночной пустыне; звук постепенно усиливался, становясь все громче и яснее, все отчетливее и ужаснее, пока им не почудилось, что смех исходит почти от самой границы узкого круга видимости – смех столь неестественный, нечеловеческий, адский, что души видавших виды охотников за людьми преисполнились невыразимого страха. Они не сдернули с плеч ружья и даже не вспомнили о них – от такой угрозы оружием не защититься. Хохот начал стихать, ослабевая так же медленно, как нарастал вначале; достигнув силы оглушительного вопля, от которого чуть не лопались их барабанные перепонки, он теперь словно отдалялся, пока наконец замирающие звуки, механически-безрадостные до самого конца, не канули в безмолвие и беспредельность.

Страж мертвеца [19]

1

В комнате верхнего этажа пустующего дома, в той части Сан-Франциско, которую называют Северной стороной, лежало тело человека, покрытое простыней. Было около девяти часов вечера; комната тускло освещалась одной свечой. Несмотря на теплую погоду, окна были закрыты и шторы спущены, хотя не принято затруднять доступ свежего воздуха к покойнику.

Обстановка комнаты состояла всего лишь из трех предметов – кресла, небольшой этажерки для книг, на которой стояла свеча, и длинного кухонного стола; на последнем и лежало тело человека. Все эти предметы, так же как и труп, были, по-видимому, только недавно внесены в эту комнату. Наблюдательный человек заметил бы, что ни на кресле, ни на этажерке, ни на столе не было ни пылинки, в то время как весь пол комнаты был покрыт густым слоем пыли, а в углах стен висела даже паутина.

Под простыней можно было различить контуры тела и даже резко заостренные черты лица: эта заостренность черт считается свойственной лицам всех вообще покойников, но на самом деле она характерна только для умерших от изнурительной болезни. Судя по тишине, царившей в комнате, можно было заключить, что она не выходит на улицу. Действительно, перед ее окнами возвышалась только скалистая стена, в которую упирался задний фасад этого выстроенного на косогоре дома.

Часы на соседней колокольне пробили девять. Они сделали это с таким ленивым равнодушием к бегу времени, что невольно напрашивался вопрос, зачем они вообще взяли на себя труд отбивать часы. С последним ударом единственная дверь в комнату отворилась, в нее вошел человек и быстро направился к покойнику. Дверь закрылась за ним, словно по собственной инициативе, послышался металлический скрип, словно от поворачиваемого с трудом ключа, и щелканье язычка замка, когда он вошел в свою лунку. За этим последовал шум шагов, удаляющихся по коридору, и вошедший, по-видимому, оказался взаперти. Подойдя к столу, он с минуту смотрел на труп, затем, пожав плечами, подошел к одному из окон и поднял штору.

На улице был полный мрак; стекла окна были покрыты пылью, но, стерев ее, человек увидел, что окно защищено решеткой из толстых железных брусьев, которые отстояли на несколько дюймов от стекла и были вделаны с обеих сторон в каменную кладку. Человек осмотрел второе окно. Оказалось то же самое. Это не произвело на человека большого впечатления; он даже не сделал попытки поднять раму. Если он был пленником, то, по-видимому, он принадлежал к разряду покладистых арестантов. Закончив осмотр комнаты, он уселся в кресло, вынул из кармана книгу, придвинул к себе этажерку, на которой стояла свеча, и начал читать.

Это был молодой человек лет не более тридцати, смуглый, гладко выбритый, с каштановыми волосами. У него было худощавое лицо с горбатым носом, широким лбом и резко выраженными нижней челюстью и подбородком, что, по мнению людей с такими челюстями и подбородками, свидетельствует о решительном их характере. Твердый взгляд его серых глаз не блуждал и всегда устремлялся в определенную точку. Теперь его глаза были прикованы к книге, но иногда он поднимал их и бросал взгляд в направлении покойника. Это происходило, по-видимому, не в силу зловещего притяжения, которое труп мог оказывать при данных условиях даже и на смелого человека, и не в силу сознательного протеста против чувства, которое могло охватить при таких условиях человека робкого. Молодой человек смотрел на труп с таким видом, будто какие-то места в книге вдруг пробуждали в нем интерес к окружающему. Этот страж мертвеца, без сомнения, исполнял свои обязанности вполне разумно и с подобающим хладнокровием.

Почитав с полчаса, он, по-видимому, окончил главу и спокойно отложил книгу. Затем он встал, поднял этажерку, перенес ее в угол комнаты, поближе к окну, снял с нее свечу и вернулся к пустому камину, перед которым он раньше сидел. Минуту спустя он подошел к трупу на столе, приподнял покрывающую его простыню и откинул ее от головы; его взорам представилась масса темных волос и тонкое личное покрывало, сквозь которое черты лица покойника выступали еще резче. Заслонив глаза от свечки свободной рукой, он смотрел на своего недвижного товарища по заключению серьезным, спокойным взглядом. Удовлетворенный этим осмотром, он снова закрыл лицо покойника простыней и, вернувшись к своему креслу, снял с подсвечника несколько спичек, опустил их в боковой карман пиджака и уселся. Затем он вынул свечу из ее гнезда и критически оглядел ее, соображая, на сколько времени ее может хватить. Огарок был длиной не больше двух дюймов: через час он окажется в темноте! Он вставил огарок назад в подсвечник и задул свечу.

2

В кабинете врача на Керни-стрит вокруг стола сидели трое мужчин, пили пунш и курили. Время было позднее, около полуночи, но запас пунша был большой. Хозяином дома был старший из трех, доктор Хелберсон; они сидели в его квартире. Хелберсону было лет тридцать, остальные были еще моложе. Все трое были медики.

– Суеверный страх, который живые испытывают перед мертвецами, – сказал доктор Хелберсон, – страх наследственный и, увы, неизлечимый. Мы не должны особенно стыдиться этого. Человек, который боится покойников, виноват в этом не больше, чем в том, что он унаследовал от своих родителей неспособность к математике или влечение ко лжи.

Остальные рассмеялись.

– Значит, человек не должен стыдиться того, что он лгун? – спросил младший из гостей, который был, в сущности, магистрантом и не получил еще диплома врача.

– Мой милый Харпер, я ничего подобного не сказал, – возразил доктор Хелберсон. – Склонность ко лжи – одно, а лганье – совершенно другое.

– Но разве вы полагаете, – сказал третий собеседник, – что это суеверное чувство, этот неразумный страх перед покойниками, универсально? Я лично, например, не боюсь мертвецов.

Я так думаю.

– Тем не менее это чувство все же заложено в вашей природе, – возразил доктор Хелберсон. – Оно нуждается только в подходящих условиях, в «соответствующем сезоне» – как это называет Шекспир, чтоб проявиться каким-нибудь весьма неприятным образом и открыть вам глаза. Разумеется, врачи и военные сравнительно меньше подвержены этому страху, чем остальные люди.

– Врачи и военные? Отчего вы не прибавили палачей? Возьмем уж все категории профессиональных убийц.

– Нет, милый Мэнчер! Суды не дают палачам возможности настолько свыкнуться со смертью, чтобы относиться к ней с полным равнодушием.

Молодой Харпер, вставший, чтобы достать из ящика буфета новую сигару, закурил ее, вернулся на свое место и задал в довольно высокопарном тоне вопрос:

– Какие же, по-вашему, нужны условия, чтобы любой человек, родившийся от женщины, мог бы прийти к тяжелому сознанию своей причастности к этой общечеловеческой слабости?

– Ну, – ответил доктор Хелберсон, – я полагаю, что, если бы человека заперли ночью в темной комнате наедине с трупом, в пустующем доме и не дали ему даже одеяла, чтобы он мог укрыться с головой, – и он пережил бы эту ночь, не потеряв рассудка, – он был бы вправе считать себя не рожденным женщиной и даже не продуктом кесарева сечения, как Макдуф [20].

– Ну и нагромоздили же вы условий! – воскликнул Харпер. – Я думал, что вы никогда не кончите. Но хорошо! Я знаю человека, не врача и не военного, который примет все эти условия и пойдет на любое пари.

– Кто он?

– Его фамилия Джеретт, он недавно в Калифорнии, он мой земляк, из Нью-Йорка. У меня нет денег, чтоб примазать за него, но он-то охотно поставит за себя сколько угодно.

– Откуда вы это знаете?

– Да его хлебом не корми, только дай ему держать пари. А страх для него чувство неведомое. Страх представляется ему каким-то не то легким раздражением кожи, не то особого рода религиозной ересью.

– А какой он из себя?

Хелберсон, по-видимому, заинтересовался.

– Вылитый Мэнчер. Они могли бы сойти за близнецов.

– Я принимаю пари, – поспешно сказал Хелберсон.

– Очень благодарен вам за комплимент, – протянул Мэнчер, начавший уже дремать. – А мне можно будет тоже примазать?

– Надеюсь, не против меня? – сказал Хелберсон. – Мне не нужны ваши деньги.

– Хорошо, – сказал Мэнчер. – Тогда я буду «трупом».

Остальные засмеялись.

Вам уже известно, какие последствия имел этот сумасбродный спор.

3

Мистер Джеретт потушил огарок свечи, чтобы сохранить его на случай какой-нибудь непредвиденной крайности. Он, вероятно, решил (сознательно или полусознательно), что хуже мрака ничего быть не может и что лучше поэтому сохранить возможность уйти от мрака, если положение станет невыносимым. Во всяком случае, было полезно сберечь небольшой запас света хотя бы для того, чтобы взглянуть, когда захочется, на часы.

Задув свечу и поставив ее около себя на пол, он удобно устроился в кресле, откинулся назад и закрыл глаза, надеясь заснуть. Но тут его постигло разочарование. Никогда в жизни он еще не чувствовал себя менее склонным ко сну. Через несколько минут ему пришлось отказаться от этой попытки. Но что ему делать? Гулять? Разве он мог бродить ощупью в абсолютном мраке, рискуя ушибиться или, что еще хуже, наткнуться на стол и грубо потревожить покойника? Уж во всяком случае, у покойника есть право лежать спокойно и быть неприкосновенным для всего резкого и грубого. Джеретту почти удалось убедить себя, что именно это соображение не позволило ему рисковать столкновением со столом и прикрепило его к креслу.

Пока он раздумывал над этим, ему вдруг показалось, что на столе, где лежал покойник, раздался какой-то слабый звук; какого рода это был звук, он не сумел бы себе объяснить. Он не повернул головы – какой смысл в полном-то мраке? Но он стал прислушиваться. Отчего же нет? И, прислушиваясь, он вдруг почувствовал головокружение и ухватился, чтобы не упасть, за ручки кресла. В ушах у него стоял странный звон; ему казалось, что у него лопается голова; одежда давила ему грудь. Все это смущало его. Может быть, это симптомы страха? Вдруг с протяжным сильным вздохом его грудь куда-то провалилась; он сделал глубокое вдыхание, которое вновь наполнило воздухом его истощенные легкие, и головокружение прошло. Он понял: очевидно, он так напряженно слушал, задерживая дыхание, что чуть не задохнулся. Это открытие неприятно поразило его. Он встал, оттолкнул кресло ногой и вышел на середину комнаты. Но в темноте далеко не пройдешь; он начал пробираться ощупью и, нащупав стену, добрался, следуя по ней, до угла, повернул, прошел мимо двух окон и здесь, в другом углу, с размаху наткнулся на этажерку и опрокинул ее. Шум испугал его. Это его раздосадовало. «Черт возьми, как я мог забыть, что здесь этажерка!» – пробормотал он, нащупывая путь вдоль третьей стены к камину. «Надо навести порядок», – сказал себе мистер Джеретт и начал шарить по полу за свечкой.

Найдя огарок, он зажег его и тотчас же взглянул на стол, где, само собой разумеется, ничто не изменилось. Этажерка валялась на полу: он забыл поставить ее на место. Он оглядел всю комнату, разгоняя глубокую тень колебаниями свечки в своей руке, и наконец, дойдя до двери, подверг ее испытанию, изо всех сил поворачивая и дергая ручку. Дверь не поддалась, и это, по-видимому, дало ему какое-то удовлетворение. Он даже еще крепче запер ее с помощью задвижки, которую он раньше не заметил. Вернувшись в кресло, он посмотрел на часы: половина десятого. Вздрогнув от удивления, он приложил часы к уху. Они не остановились. Свеча стала заметно короче. Он снова потушил ее и поставил около себя на пол.

Мистеру Джеретту было как-то не по себе. Он тяготился окружающей обстановкой и сердился на себя за это. «Чего мне бояться? – думал он. – Это нелепо и постыдно. Я не способен на такую глупость». Но мужество не вызывается решением: «Я буду храбрым» – или сознанием, что момент настоятельно требует приложения мужества. Чем больше Джеретт осуждал себя, тем больше поводов находил он для своего осуждения. Все вариации, которые он мысленно разрабатывал на простую тему о безобидности мертвых, только усиливали в нем его душевный разлад. «Что же это! – громко воскликнул он в мучительном томлении. – Что же это! Неужели я, лишенный даже тени какого бы то ни было суеверия, я, не признающий бессмертия, я, более чем когда-либо убежденный, что будущая жизнь только праздная мечта, – неужели я потеряю пари, честь и самоуважение, может быть, даже рассудок, из-за того только, что какие-то там мои предки, дикари, жившие в пещерах и берлогах, вбили себе в головы чудовищное представление, будто бы мертвецы бродят по ночам и будто бы…»

Мистер Джеретт ясно, безошибочно услышал за собой тихий, мягкий шум шагов: это были человеческие шаги, и они неуклонно и последовательно приближались к нему!

4

На следующее утро, перед самым рассветом, доктор Хелберсон и его молодой друг Харпер медленно ехали в карете по улицам Северной стороны.

– Вы все еще относитесь к мужеству и стойкости вашего приятеля с оптимизмом юности? – спросил доктор. – Вы думаете, что я проиграл пари?

– Я убежден в этом, – ответил Харпер. Он произнес это «убежден» с той чрезмерной энергией, которая служит иногда показателем неуверенности.

– Желал бы от души, чтобы это было так!

Эти слова прозвучали серьезно, почти торжественно. Наступило минутное молчание.

– Харпер, – продолжал врач, и лицо его в изменчивом полусвете, который отбрасывали в карету уличные фонари, казалось сильно озабоченным, – эта история тревожит меня. Если бы ваш приятель не обозлил меня своим презрительным отношением к моим сомнениям в его выносливости – ведь это чисто физическое свойство – и холодной дерзостью своего требования, чтобы это был непременно труп врача, я не пошел бы на это. Если что-нибудь случится, мы погибли, и это будет вполне заслуженно.

– А что может случиться? Даже если бы дело приняло серьезный оборот, чего я не допускаю, Мэнчеру пришлось бы только «воскреснуть» и объяснить все. С настоящим трупом из анатомического театра было бы хуже.

Из этого явствует, что доктор Мэнчер сдержал свое слово: это он был «трупом».

Пока карета ползла черепашьим шагом вдоль улицы, на которую она сделала уже сегодня два или три рейса, доктор Хелберсон упорно молчал. Наконец он заговорил:

– Ну, будем надеяться, что, если Мэнчеру пришлось «воскреснуть из мертвых», он сумел проделать это деликатным образом. В этом случае оплошность могла бы только ухудшить положение.

– Да, – сказал Харпер, – Джеретт мог убить его. Но, доктор, – он взглянул на часы, в то время как экипаж проезжал мимо фонаря, – уже почти четыре часа!

Минуту спустя они оба вышли из кареты и быстро направились к пустующему дому, принадлежавшему доктору Хелберсону, в котором они заперли мистера Джеретта, согласно условиям их безумного пари. Приближаясь к нему, они увидели человека, бежавшего им навстречу.

– Не знаете ли вы, – закричал он, останавливаясь, – где мне найти врача?

– А что случилось? – спросил Хелберсон.

– Идите, сами увидите, – сказал человек, убегая.

Они ускорили шаг. Дойдя до дома, они увидели несколько человек, возбужденных и спешащих войти туда. В некоторых домах по соседству и на противоположной стороне были раскрыты окна, и оттуда выглядывали головы людей. Все эти люди задавали вопросы, не обращая внимания на вопросы других. Несколько окон со спущенными шторами были освещены: обитатели этих комнат одевались, чтобы спуститься вниз. Стоящий как раз перед дверью пустого дома уличный фонарь бросал на эту сцену слабый желтоватый свет и, казалось, говорил, что мог бы, если бы только захотел, обнаружить гораздо больше.

Харпер, смертельно бледный, коснулся рукой плеча своего спутника.

– Все кончено для нас, доктор, – сказал он в страшном волнении. – Нам лучше не входить туда: мы должны притаиться.

– Я врач, – спокойно возразил доктор Хелберсон, – а врач, может быть, там нужен.

Они поднялись на крыльцо и хотели войти. Дверь была открыта; уличный фонарь напротив освещал коридор. Он был переполнен народом. Несколько человек столпились на лестнице и, не имея возможности войти на площадку, ждали удобного случая. Все говорили, но никто не слушал. Вдруг на площадке наверху произошло странное смятение: какой-то человек выскочил из двери, выходящей на эту площадку, и побежал, не обращая внимания на тех, которые пытались задержать его. Он прорвался вниз, сквозь толпу перепуганных зевак, расталкивая их, прижимая одних к стене, заставляя других цепляться за перила; он хватал их за горло, наносил им бешеные удары, сбрасывал их с лестницы и наступал ногами на упавших. Его костюм был в полном беспорядке; он был без шляпы. Взгляд его диких блуждающих глаз казался еще страшнее его сверхчеловеческой силы. На его гладковыбритом лице не было ни кровинки, а волосы его были белы как снег.

Когда толпа на площадке перед лестницей, менее стиснутая, расступилась, чтобы дать ему пройти, Харпер бросился вперед.

– Джеретт! Джеретт! – закричал он.

Доктор Хелберсон схватил Харпера за шиворот и оттащил его назад. Человек посмотрел им в лицо, словно не видя их, выскочил через парадную дверь, скатился по ступенькам крыльца на тротуар и скрылся. Толстый полисмен, не имевший успеха, когда он пробовал пробить себе дорогу на лестнице, последовал через минуту за ним и бросился ему вдогонку; головы в окнах – теперь исключительно женские и детские – выкрикивали ему свои указания.

Пользуясь тем, что лестница теперь до некоторой степени очистилась, так как большинство зрителей кинулись на улицу, чтобы наблюдать за погоней, доктор Хелберсон поднялся в сопровождении Харпера. У двери в квартиру полицейский офицер преградил им дорогу.

– Мы врачи, – сказал доктор Хелберсон; их пропустили.

Комната была полна людей, столпившихся неясными силуэтами вокруг стола. Вновь прибывшие пробили себе дорогу и заглянули через плечи стоявших в первом ряду.

На столе лежал труп мужчины; нижняя часть его тела была покрыта простыней; он был ярко освещен лучами круглого ручного фонаря, который держал полисмен, стоявший в ногах. Остальные, кроме столпившихся у изголовья, и сам полисмен тонули во мраке. Лицо у трупа было желтое, отталкивающее, кошмарное. Глаза были полуоткрыты и вывернуты кверху, нижняя челюсть отвисла, губы, подбородок и щеки были обрызганы пеной. Высокий мужчина, должно быть врач, склонился над трупом и просунул руку под рубашку. Он высвободил свою руку и вложил два пальца в открытый рот трупа.

– Этот человек умер шесть часов назад, – сказал он. – Это дело подлежит судебному следствию.

Он вынул из кармана визитную карточку, передал ее полисмену и начал проталкиваться к выходу.

– Очистите комнату – прочь отсюда – все! – резко приказал блюститель порядка, и труп исчез, как будто его убрали, когда полисмен повернул свой фонарь, направляя его лучи в разные стороны, на лица зрителей. Эффект получился поразительный! Люди, ослепленные, смущенные, чуть не в паническом страхе, стремительно кинулись к дверям, толкая, давя друг друга, сбивая друг друга с ног, убегая, как порождения Ночи перед стрелами Аполлона. Полисмен безжалостно изливал свет своего фонаря на этих сбившихся в кучу людей. Захваченные течением, Хелберсон и Харпер были выметены из комнаты и низвергнуты по лестнице на улицу.

– Боже мой, доктор! Я говорил вам, что Джеретт его убьет, – сказал Харпер, как только они выбрались из толпы.

– Говорили, – ответил Хелберсон без видимого волнения.

Они шли молча, минуя квартал за кварталом. Дома на горе вырисовывались неясными силуэтами на сероватом фоне восточной стороны неба. Знакомые фургоны молочников уже замелькали по улицам; скоро на сцену должны были выступить разносчики булок; газетчик уже начал свой обход.

– Мне кажется, милый юноша, – сказал Хелберсон, – что мы с вами за последнее время злоупотребляем утренним воздухом. Это нездорово: нам необходима перемена. Что вы сказали бы насчет поездки в Европу?

– Когда?

– Я не буду относиться к пароходам чересчур разборчиво. Я думаю, что сегодня в четыре часа пополудни будет еще не поздно.

– Мы встретимся на пароходе, – сказал Харпер.

5

Семь лет спустя двое мужчин сидели на скамейке в Мэдисон-сквер, в Нью-Йорке, и дружески беседовали. Третий человек, некоторое время наблюдавший за ними, оставаясь незамеченным, подошел к ним и, вежливо приподняв шляпу над белоснежными кудрями, сказал:

– Виноват, джентльмены, но, если вам случалось убить человека своим пробуждением к жизни, для вас лучше всего обменяться с ним платьем и удрать при первой возможности.

Хелберсон и Харпер многозначительно переглянулись. Это обращение, по-видимому, позабавило их. Хелберсон приветливо посмотрел на незнакомца и ответил:

– Это всегда было и моим планом. Я вполне согласен с вами насчет его преиму…

Он вдруг остановился, и лицо его покрылось мертвенной бледностью. Он воззрился на незнакомца с открытым ртом, и дрожь охватила все его тело.

– А! – сказал незнакомец. – Я вижу, доктор, что вам нездоровится. Если вы не можете сами себя вылечить, доктор Харпер, наверное, поможет вам.

– Кто вы, черт возьми? – резко спросил Харпер. Незнакомец подошел ближе и прошептал, наклонившись к ним:

– Я иногда называю себя Джереттом, но вам я по старой дружбе признаюсь, что я доктор Вильям Мэнчер.

Это открытие заставило обоих мужчин вскочить на ноги.

– Мэнчер! – воскликнули они в один голос, а Хелберсон прибавил:

– Это правда, честное слово!

– Да, – сказал незнакомец с неожиданной улыбкой, – это, несомненно, правда.

Он колебался, по-видимому стараясь что-то вспомнить, а затем начал вдруг напевать популярный мотив. Он, очевидно, забыл об их присутствии.

– Послушайте, Мэнчер, – сказал Хелберсон, – сообщите нам, что случилось в ту ночь с Джереттом, понимаете?

– О да! С Джереттом, – ответил Мэнчер. – Странно, что я забыл рассказать вам об этом, – я так часто об этом рассказываю. Видите ли, я догадался, слыша, как он сам с собой разговаривал, что он перепугался не на шутку. Поэтому я не мог удержаться от искушения «воскреснуть» и посмеяться над ним, но я, конечно, не ожидал, что он отнесется к этому так серьезно; честное слово, не ожидал. А потом… Ну, это была нелегкая штука – поменяться с ним местами, а затем – будьте прокляты вы! – вы ведь не хотели меня выпустить.

Он произнес последние слова с безумной яростью. Оба друга испуганно отшатнулись.

– Мы?.. Но… почему… почему? – бормотал Хелберсон, совершенно теряя самообладание. – Мы тут были ни при чем.

– Разве вы не доктора Хелборн и Шарпер? [21]– спросил сумасшедший, смеясь.

– Моя фамилия действительно Хелберсон, а этот джентльмен – мистер Харпер, – сказал доктор, успокоившись. – Но мы теперь не врачи, мы – к черту все, любезнейший, – мы игроки.

И это была правда.

– Отличная профессия – отличная, право. К слову сказать, я надеюсь, что Харпер уплатил вам за Джеретта, как подобает честному игроку? Прекрасная и весьма почтенная профессия, – задумчиво повторил он, равнодушно удаляясь. – Но я придерживаюсь своей старой профессии. Я высший чрезвычайный врачебный инспектор блумингдейлской психиатрической лечебницы; на меня возложена обязанность вылечить ее директора. Он совсем с ума спятил.

Человек и змея [22]

1

Доподлинно известно и сие подтверждено также многими свидетельствами, противу коих не станут спорить ни мудрецы, ни мужи науки, что глазу змеиному присущ магнетизм, и буде кто, влекомый противу воли своей, подпадет под действие оного магнетизма, тот погибнет жалкою смертью, будучи укушен сим гадом.

Растянувшись на диване в халате и комнатных туфлях, Харкер Брайтон улыбался, читая вышеприведенное место в «Чудесах науки» старика Морристера. «Единственное чудо заключается здесь в том, – подумал он, – что во времена Морристера мудрецы и мужи науки могли верить в такую чепуху, которую в наши дни отвергают даже круглые невежды».

Последовала вереница размышлений – Брайтон был человек мыслящий, – и он машинально опустил книгу, не меняя направления взгляда. Как только книга исчезла из поля зрения Брайтона, какая-то вещь, находившаяся в полутемном углу комнаты, пробудила его внимание к окружающей обстановке. В темноте, под кроватью, он увидел две светящиеся точки, на расстоянии примерно дюйма одна от другой. Возможно, что газовый рожок у него над головой бросал отблеск на шляпки гвоздей; он не стал задумываться над этим и снова взялся за книгу.

Через секунду, повинуясь какому-то импульсу, в рассмотрение которого Брайтон не стал вдаваться, он снова опустил книгу и поискал глазами то место. Светящиеся точки были все там же. Они как будто стали ярче и светились зеленоватым огнем, чего он сначала не заметил. Ему показалось также, будто они немного сдвинулись с места, словно приблизились к дивану. Однако тень все еще настолько скрывала их, что его невнимательный взгляд не мог определить ни происхождение, ни качество этих точек, и он снова стал читать.

Но вот что-то в самом тексте навело Брайтона на мысль, которая заставила его вздрогнуть и в третий раз опустить книгу на диван, откуда, выскользнув у него из руки, она упала на пол обложкой кверху. Приподнявшись, Брайтон пристально вглядывался в темноту под кроватью, где блестящие точки горели, как ему теперь казалось, еще более ярким огнем. Его внимание окончательно пробудилось, взгляд стал напряженным, настойчивым. И взгляд этот обнаружил под кроватью, в ее изножье, свернувшуюся кольцами большую змею – светящиеся точки были ее глаза. Омерзительная плоская голова лежала от внутреннего кольца к внешнему и была обращена прямо к Брайтону. Очертание нижней челюсти – широкой и грубой – и дегенеративный, приплюснутый лоб позволяли определить направление злобного взгляда. Глаза змеи были уже не просто светящимися точками; они смотрели в его глаза взглядом осмысленным и полным ненависти.

2

Появление змеи в спальной комнате современного комфортабельного городского дома, к счастью, не такой уж заурядный случай, чтобы всякие разъяснения показались здесь излишними. Харкер Брайтон – тридцатипятилетний холостяк, большой эрудит, человек завидного здоровья, праздный, богатый, спортсмен-любитель и личность весьма популярная в обществе – вернулся в Сан-Франциско из путешествия по странам отдаленным и малоизвестным. Лишения последних лет сделали вкусы Брайтона – всегда несколько привередливые – еще более изысканными, и так как даже отель «Замок» был не в состоянии удовлетворить их полностью, он охотно воспользовался гостеприимством своего приятеля, известного ученого, доктора Друринга. Особняк доктора Друринга – большой, старомодный, построенный в той части города, которая не считается теперь фешенебельной, – хранил в своем внешнем облике выражение горделивой отчужденности. Он словно не желал иметь ничего общего с соседями, изменившими его окружение, и отличался некоторой причудливостью нрава – обычным следствием такой обособленности. Одной из этих причуд было крыло, бросающееся в глаза своей несообразностью с точки зрения архитектуры и весьма оригинальное в смысле использования его, так как крыло служило одновременно лабораторией, зверинцем и музеем. Здесь-то доктор и давал простор своим научным стремлениям, изучая те формы животного царства, которые вызывали у него интерес и соответствовали его вкусам, склоняющимся, надо признать, скорее к низшим организмам. Для того чтобы завоевать его взыскательную душу, представители высших типов должны были сохранить хотя бы некоторые рудиментарные особенности, роднящие их с такими «чудищами первобытных дебрей», как жабы и змеи. Врожденные склонности явно влекли его к рептилиям; он любил вульгарных детищ природы и называл себя «Золя от зоологии».

Жена и дочери доктора Друринга, не разделяющие его просвещенной любознательности к жизни и повадкам наших злосчастных собратьев, с ненужной суровостью изгонялись из помещения, которое доктор называл «змеевником», и были вынуждены довольствоваться обществом себе подобных; впрочем, смягчая их тяжкую участь, Друринг уделял им из своего немалого состояния достаточно, чтобы они могли превзойти пресмыкающихся пышностью жилища и блистать недосягаемым для тех великолепием.

В отношении архитектуры и обстановки змеевник отличался суровой простотой, соответствующей подневольному образу жизни его обитателей, многим из которых нельзя было предоставить свободу, необходимую для полного наслаждения роскошью, так как обитатели эти имели одну весьма неудобную особенность, а именно – были живыми существами. Впрочем, в своем жилище они чувствовали стеснение в свободе лишь настолько, насколько это было неизбежно, чтобы защитить их же самих от пагубной привычки пожирать друг друга; и, как предусмотрительно сообщили Брайтону, в доме уже привыкли к тому, что некоторых обитателей змеевника не раз обнаруживали в таких местах усадьбы, где они сами затруднились бы объяснить свое появление. Несмотря на соседство змеевника и связанные с ним мрачные ассоциации, в сущности говоря, мало трогавшие Брайтона, жизнь в особняке Друринга была ему вполне по душе.

3

Если не считать крайнего удивления и дрожи, вызванной чувством гадливости, мистер Брайтон не так уж взволновался. Его первой мыслью было позвонить и вызвать прислугу, но хотя сонетка висела совсем близко, он не протянул к ней руки: ему пришло в голову, что такое движение заставит его самого усомниться – не страх ли это, тогда как страха он, разумеется, не испытывал. Нелепость создавшегося положения казалась ему куда хуже, чем опасность, которой оно грозило; положение было пренеприятное, но при этом абсурдное.

Пресмыкающееся принадлежало к какому-то неизвестному Брайтону виду. О длине его он мог только догадываться; туловище, в той части, которая виднелась из-под кровати, было толщиной с его руку. Чем эта змея опасна, если она вообще опасна? Может быть, она ядовита? Может быть, это констриктор? Запас знаний Брайтона о предупредительных сигналах, имеющихся в распоряжении природы, не давал ему возможности ответить на это; он никогда еще не занимался расшифровкой ее кода.

Пусть эта тварь безвредна, вид ее, во всяком случае, отвратителен. Она была de trop – чем-то несуразным, в ней было что-то наглое. Драгоценный камень не стоил своей оправы.

Даже варварский вкус нашего времени и нашей страны, загромоздивший стены этой комнаты картинами, пол – мебелью, а мебель – всякого рода безделушками, не рассчитывал на появление здесь выходцев из джунглей. Кроме того – невыносимая мысль! – дыхание этой твари распространялось в воздухе, которым дышал он сам.

Мысли эти с большей или меньшей четкостью возникали в мозгу Брайтона и побуждали его к действию. Этот процесс именуется у нас размышлением и принятием того или иного решения. В результате мы оказываемся разумны или неразумны. Так и увядший лист, подхваченный осенним ветром, проявляет по сравнению со своими собратьями большую или меньшую сообразительность, падая на землю или же в озеро. Секрет человеческих действий – секрет открытый: что-то заставляет наши мускулы сокращаться. И так ли уж важен тот факт, что подготовительные молекулярные изменения в них мы называем волей?

Брайтон встал с намерением незаметно податься назад, не потревожив змею, и, если удастся, выйти в дверь. Так люди отступают перед величием, ибо всякое величие властно, а во всякой власти таится нечто грозное. Брайтон знал, что он и пятясь найдет дверь. Пусть чудовище последует за ним – хозяева, в угоду своему вкусу увешавшие стены картинами, позаботились и о щите со смертоносным восточным оружием, откуда можно будет схватить то, которое окажется наиболее подходящим сейчас. Тем временем беспощадная злоба все больше и больше разгоралась в глазах змеи.

Брайтон поднял правую ногу, прежде чем шагнуть назад. В ту же минуту он почувствовал, что не сможет заставить себя сделать это.

«Меня считают человеком отважным, – подумал он, – значит, отвага не что иное, как гордость? Неужели я способен отступить только потому, что никто не увидит моего позора?»

Он опирался правой рукой о спинку стула, так и не опустив ногу на пол.

– Глупости! – сказал он вслух. – Не такой уж я трус, чтобы не признаться самому себе, что мне страшно.

Он поднял ногу чуть выше, слегка согнув колено, и резким движением опустил ее на пол – на вершок впереди левой. Он не мог понять, как это случилось. Такой же результат дала попытка сделать шаг левой ногой; она очутилась впереди правой. Пальцы, лежавшие на спинке, сжались; рука вытянулась назад, не выпуская стула. Можно было подумать, что Брайтон ни за что не хочет расстаться со своей опорой. Свирепая змеиная голова по-прежнему лежала от внутреннего кольца к внешнему. Змея не двинулась, но глаза ее были теперь словно электрические искры, дробившиеся на множество светящихся игл.

Лицо человека посерело. Он снова сделал шаг вперед, затем второй, волоча за собой стул, и, наконец, со стуком повалил его на пол. Человек застонал; змея не издала ни звука, не шевельнулась, но глаза ее были словно два ослепительных солнца. И из-за этих солнц самого пресмыкающегося не было видно. Радужные круги расходились от них и, достигнув предела, один за другим лопались, словно мыльные пузыри; казалось, круги эти касаются его лица и тотчас же уплывают в неизмеримую даль. Где-то глухо бил большой барабан, и сквозь барабанную дробь изредка пробивалась музыка, неизъяснимо нежная, словно звуки эоловой арфы. Он узнал мелодию, которая раздавалась на рассвете у статуи Мемнона, и ему почудилось, что он стоит в тростниках на берегу Нила, стараясь уловить сквозь безмолвие столетий этот бессмертный гимн.

Музыка смолкла; вернее, она мало-помалу, незаметно для слуха, перешла в отдаленный гул уходящей грозы. Перед ним расстилалась равнина, сверкающая в солнечных лучах и дождевых каплях, равнина в полукружье ослепительной радуги, которая замыкала в своей гигантской арке множество городов. В самом центре этой равнины громадная змея, увенчанная короной, подымала голову из клубка колец и смотрела на Брайтона глазами его покойной матери. И вдруг эта волшебная картина взвилась кверху, как театральная декорация, и исчезла в мгновение ока. Что-то с силой ударило его в лицо и грудь. Это он повалился на пол; из переломанного носа и рассеченных губ хлестала кровь. Несколько минут он лежал оглушенный, с закрытыми глазами, уткнувшись лицом в пол. Потом очнулся и понял, что падение, переместив его взгляд, нарушило силу змеиных чар. Вот теперь, отводя глаза в сторону, он сумеет выбраться из комнаты. Но мысль о змее, лежавшей в нескольких футах от его головы и, может быть, готовой к прыжку, готовой обвить его шею обоими кольцами, – мысль эта была невыносима! Он поднял голову, снова взглянул в эти страшные глаза и снова был в плену.

Змея не двигалась; теперь она, казалось, теряла власть над его воображением; величественное зрелище, возникшее перед ним несколько мгновений назад, больше не появлялось. Черные бусины глаз, как и прежде, с невыразимой злобой поблескивали из-под идиотически низкого лба. Словно тварь, уверенная в собственном торжестве, решила оставить свои гибельные чары.

И тут произошло нечто страшное. Человек, распростертый на полу всего лишь в двух шагах от своего врага, приподнялся на локтях, запрокинул голову, вытянул ноги. Лицо его в пятнах крови было мертвенно-бледно, широко открытые глаза выступали из орбит. На губах появилась пена; она клочьями спадала на пол. По телу его пробегала судорога, оно извивалось по-змеиному. Он прогнул поясницу, передвигая ноги из стороны в сторону. Каждое движение все больше и больше приближало его к змее. Он вытянул руки, стараясь оттолкнуться назад, и все-таки не переставал подтягиваться на локтях все вперед и вперед.

4

Доктор Друринг и его жена сидели в библиотеке. Ученый был на редкость хорошо настроен.

– Я только что выменял у одного коллекционера великолепный экземпляр ophiophagus’a, – сказал он.

– А что это такое? – довольно вяло осведомилась его супруга.

– Боже милостивый, какое глубочайшее невежество! Дорогая моя, человек, обнаруживший после женитьбы, что его жена не знает греческого языка, имеет право требовать развода. Ophiophagus – это змея, пожирающая других змей.

– Будем надеяться, что она пожрет всех твоих, – сказала жена, рассеянно переставляя лампу. – Но как ей это удается? Она очаровывает их?

– Как это на тебя похоже, дорогая, – сказал доктор с притворным возмущением. – Ты же прекрасно знаешь, что меня раздражает малейший намек на эти нелепые бредни о гипнотической силе змей.

Разговор их был прерван оглушительным воплем, пронесшимся в тишине дома, словно голос демона, возопившего в могиле. Он повторился еще и еще раз с ужасающей ясностью. Доктор и его жена вскочили на ноги, он – озадаченный, она – бледная, онемевшая от ужаса. Отголосок последнего вопля еще не успел затихнуть, как доктор выбежал из комнаты и кинулся вверх по лестнице, перескакивая сразу через две ступеньки. В коридоре перед комнатой Брайтона он столкнулся со слугами, прибежавшими с верхнего этажа. Все вместе, не постучавшись, они ворвались в комнату. Дверь была не заперта и сразу же распахнулась. Брайтон лежал ничком на полу, мертвый. Его голова и руки прятались под изножьем кровати. Они оттащили тело назад и перевернули его на спину. Лицо мертвеца было перепачкано кровью и пеной, широко раскрытые глаза почти вышли из орбит. Ужасное зрелище!

– Разрыв сердца, – сказал ученый, опускаясь на колени и кладя ладонь мертвецу на грудь. При этом он случайно взглянул под кровать. – Бог мой! Каким образом это сюда попало?

Он протянул руку, вытащил из-под кровати змею и отшвырнул ее, все еще свернувшуюся кольцами, на середину комнаты, откуда она с резким шуршащим звуком пролетела по паркету до стены и так и осталась лежать там. Это было змеиное чучело; вместо глаз в голове у него сидели две башмачные пуговицы.

Хозяин Моксона [23]

– Неужели вы это серьезно? Вы в самом деле верите, что машина думает?

Я не сразу получил ответ: Моксон, казалось, был всецело поглощен углями в камине, он ловко орудовал кочергой, пока угли, польщенные его вниманием, не запылали ярче. Вот уже несколько недель я наблюдал, как развивается в нем привычка тянуть с ответом на самые несложные, пустячные вопросы. Однако вид у него был рассеянный, словно он не обдумывает ответ, а погружен в свои собственные мысли, словно что-то гвоздем засело у него в голове.

Наконец он проговорил:

– Что такое «машина»? Понятие это определяют по-разному. Вот послушайте, что сказано в одном популярном словаре: «Орудие или устройство для приложения и увеличения силы или для достижения желаемого результата». Но в таком случае разве человек не машина? А согласитесь, что человек думает или же думает, что думает.

– Ну, если вы не желаете ответить на мой вопрос, – возразил я довольно раздраженно, – так прямо и скажите. Ваши слова попросту увертка. Вы прекрасно понимаете, что под «машиной» я подразумеваю не человека, а нечто созданное и управляемое человеком.

– Если только это «нечто» не управляет человеком, – сказал он, внезапно вставая и подходя к окну, за которым все тонуло в предгрозовой черноте ненастного вечера. Минуту спустя он повернулся ко мне и, улыбаясь, сказал: – Прошу извинения, я и не думал увертываться. Я просто счел уместным привести это определение и сделать создателя словаря как бы участником нашего спора. Мне легко ответить на ваш вопрос прямо: да, я верю, что машина думает о той работе, которую она делает.

Ну что ж, это был достаточно прямой ответ. Однако нельзя сказать, что слова Моксона меня порадовали, они скорее укрепили печальное подозрение, что увлечение, с каким он предавался занятиям в своей механической мастерской, не принесло ему пользы. Я знал, например, что он страдает бессонницей, а это недуг не из легких. Неужели Моксон повредился в рассудке? Его ответ убеждал тогда, что так оно и есть. Быть может, теперь я отнесся бы к этому иначе. Но тогда я был молод, а к числу благ, в которых не отказано юности, принадлежит невежество. Подстрекаемый этим могучим стимулом к противоречию, я сказал:

– А чем она, позвольте, думает? Мозга-то у нее нет.

Ответ, последовавший с меньшим, чем обычно, запозданием, принял излюбленную им форму контрвопроса:

– А чем думает растение? У него ведь тоже нет мозга.

– Ах так, растения, значит, тоже принадлежат к разряду мыслителей? Я был бы счастлив узнать некоторые из их философских выводов – посылки можете опустить.

– Вероятно, об этих выводах можно судить по их поведению, – ответил он, ничуть не задетый моей глупой иронией. – Не стану приводить в пример чувствительную мимозу, некоторые насекомоядные растения и те цветы, чьи тычинки склоняются и стряхивают пыльцу на забравшуюся в чашечку пчелу, для того чтобы та могла оплодотворить их далеких супруг, – все это достаточно известно. Но поразмыслите вот над чем. Я посадил у себя в саду на открытом месте виноградную лозу. Едва только она проросла, я воткнул в двух шагах от нее колышек. Лоза тотчас устремилась к нему, но когда через несколько дней она уже почти дотянулась до колышка, я перенес его немного в сторону. Лоза немедленно сделала резкий поворот и опять потянулась к колышку. Я многократно повторял этот маневр, и наконец лоза, словно потеряв терпение, бросила погоню и, презрев дальнейшие попытки сбить ее с толку, направилась к невысокому дереву, росшему немного поодаль, и обвилась вокруг него. А корни эвкалипта? Вы не поверите, до какой степени они могут вытягиваться в поисках влаги. Известный садовод рассказывает, что однажды корень проник в заброшенную дренажную трубу и путешествовал по ней, пока не наткнулся на каменную стену, которая преграждала трубе путь. Корень покинул трубу и пополз вверх по стене, в одном месте выпал камень, и образовалась дыра, корень пролез в дыру и, спустившись по другой стороне стены, отыскал продолжение трубы и последовал по ней дальше.

– Так к чему вы клоните?

– Разве вы не понимаете значения этого случая? Он говорит о том, что растения наделены сознанием. Доказывает, что они думают.

– Даже если и так, то что из этого следует? Мы говорили не о растениях, а о машинах. Они, правда, либо частью изготовлены из металла, а частью из дерева, но дерева, уже переставшего быть живым, либо целиком из металла. Или же, по-вашему, неорганическая природа тоже способна мыслить?

– А как же иначе вы объясняете, к примеру, явление кристаллизации?

– Никак не объясняю.

– Да и не сможете объяснить, не признав того, что вам так хочется отрицать, а именно – разумного сотрудничества между составными элементами кристаллов. Когда солдаты выстраиваются в шеренгу или каре, вы говорите о разумном действии. Когда дикие гуси летят треугольником, вы рассуждаете об инстинкте. А когда однородные атомы минерала, свободно передвигающиеся в растворе, организуются в математически совершенные фигуры или когда частицы замерзшей влаги образуют симметричные и прекрасные снежинки, вам нечего сказать. Вы даже не сумели придумать никакого ученого слова, чтобы прикрыть ваше воинствующее невежество.

Моксон говорил с необычным для него воодушевлением и горячностью. В тот момент, когда он замолчал, из соседней комнаты, именуемой «механической мастерской», доступ в которую был закрыт для всех, кроме него самого, донеслись какие-то звуки, словно кто-то шлепал ладонью по столу. Моксон услыхал стук одновременно со мной и, явно встревожившись, встал – и быстро прошел в ту комнату, откуда он слышался. Мне показалось невероятным, чтобы там находился кто-то посторонний; интерес к другу, несомненно с примесью непозволительного любопытства, заставил меня напряженно прислушаться, но все-таки с гордостью заявляю – я не прикладывал уха к замочной скважине. Раздался какой-то беспорядочный шум не то борьбы, не то драки, пол задрожал. Я совершенно явственно различил затрудненное дыхание и хриплый шепот: «Проклятый!» Затем все стихло, и вскоре появился Моксон с виноватой улыбкой на лице.

– Простите, что я вас бросил. У меня там машина вышла из себя и взбунтовалась.

Глядя в упор на его левую щеку, которую пересекли четыре кровавые ссадины, я сказал:

– А не надо ли подрезать ей ногти?

Моя насмешка пропала даром: он не обратил на нее никакого внимания, уселся на стул, на котором сидел раньше, и продолжал прерванный монолог, как будто ничего ровным счетом не произошло:

– Вы, разумеется, не согласны с теми (мне незачем называть их имена человеку с вашей эрудицией), кто учит, что вся материя наделена разумом, что каждый атом есть живое, чувствующее, мыслящее существо. Но я-то на их стороне. Не существует материи мертвой, инертной: она вся живая, она исполнена силы, активной и потенциальной, чувствительна к тем же силам в окружающей среде и подвержена воздействию сил еще более сложных и тонких, заключенных в организмах высшего порядка, с которыми материя может прийти в соприкосновение, – например в человеке, когда он подчиняет материю себе. Она вбирает в себя что-то от его интеллекта и воли – и вбирает тем больше, чем совершеннее машина и чем сложнее выполняемая ею работа. Помните, как Герберт Спенсер определяет понятие «жизнь»? Я читал его тридцать лет назад. Возможно, впоследствии он сам что-нибудь переиначил, уж не знаю, но мне в то время казалось, что в его формулировке нельзя ни переставить, ни прибавить, ни убавить ни одного слова. Определение Спенсера представляется мне не только лучшим, но единственно возможным. «Жизнь, – говорит он, – есть некое сочетание разнородных изменений, совершающихся как одновременно, так и последовательно в соответствии с внешними условиями».

– Это определяет явление, – заметил я, – но не указывает на его причину.

– Но такова суть любого определения, – возразил он. – Как утверждает Милль, мы ничего не знаем о причине, кроме того, что она чему-то предшествует; ничего не знаем о следствии, кроме того, что оно за чем-то следует. Есть явления, которые не существуют одно без другого, хотя между собой разнородны: первые во времени мы именуем причиной, вторые – следствием. Тот, кто видел много раз кролика, преследуемого собакой, и никогда не видел кроликов и собак порознь, будет считать, что кролик – причина собаки.

Боюсь, однако, – добавил он, рассмеявшись самым естественным образом, – что, погнавшись за этим кроликом, я потерял след зверя, которого преследовал, – я увлекся охотой ради нее самой. Между тем я хочу обратить ваше внимание на то, что определение Гербертом Спенсером жизни касается и деятельности машины: там, собственно, нет ничего, что было бы не применимо к машине. Продолжая мысль этого тончайшего наблюдателя и глубочайшего мыслителя – человек живет, пока действует, – я скажу, что и машина может считаться живой, пока она находится в действии. Утверждаю это как изобретатель – и конструктор машин.

Моксон длительное время молчал, рассеянно уставившись в камин. Становилось поздно, и я уже подумывал о том, что пора идти домой, но никак не мог решиться оставить Моксона в этом уединенном доме совершенно одного, если не считать какого-то существа, относительно природы которого я мог только догадываться и которое, насколько я понимал, настроено недружелюбно или даже враждебно. Наклонившись вперед и пристально глядя приятелю в глаза, я сказал, показав рукой на дверь мастерской:

– Моксон, кто у вас там?

К моему удивлению, он непринужденно засмеялся и ответил без тени замешательства:

– Никого нет. Происшествие, которое вы имеете в виду, вызвано моей неосторожностью: я оставил машину в действии, когда делать ей было нечего, а сам в это время взялся просвещать вас. Знаете ли вы, кстати, что Разум есть детище Ритма?

– Ах, да провались они оба! – ответил я, поднимаясь и берясь за пальто. – Желаю вам доброй ночи. Надеюсь, что, когда в другой раз понадобится укрощать машину, которую вы по беспечности оставите включенной, она будет в перчатках.

И, даже не проверив, попала ли моя стрела в цель, я повернулся и вышел.

Шел дождь, вокруг была непроницаемая тьма. Вдали, над холмом, к которому я пробирался по шатким дощатым тротуарам и грязным немощеным улицам, стояло слабое зарево от городских огней, но позади меня ничего не было видно, кроме одинокого окна в доме Моксона. В том, как оно светилось, мне чудилось что-то таинственное и зловещее. Я знал, что это незавешенное окно в мастерской моего друга, и нимало не сомневался, что он вернулся к своим занятиям, которые прервал, желая просветить меня по части разумности машин и родительских прав Ритма… Хотя его убеждения казались мне в то время странными и даже смехотворными, все же я не мог полностью отделаться от ощущения, что они каким-то образом трагически связаны с его собственной жизнью и характером, а быть может, и с его участью, и уж во всяком случае, я больше не принимал их за причуды больного рассудка. Как бы ни относиться к его идеям, логичность, с какой он их развивал, не оставляла сомнений в здравости его ума. Снова и снова мне вспоминались его последние слова: «Разум есть детище Ритма». Пусть утверждение это было чересчур прямолинейным и обнаженным, мне оно теперь представлялось бесконечно заманчивым. С каждой минутой оно приобретало в моих глазах все больше смысла и глубины. Что ж, думал я, на этом, пожалуй, можно построить целую философскую систему. Если Разум – детище Ритма, в таком случае все сущее разумно, ибо все находится в движении, а всякое движение ритмично. Меня занимало, сознает ли Моксон значение и размах своей идеи, весь масштаб этого важнейшего обобщения. Или же он пришел к своему философскому выводу извилистым и ненадежным путем опыта?

Философия эта была настолько неожиданной, что разъяснения Моксона не обратили меня сразу в его веру. Но сейчас словно яркий свет разлился вокруг меня, подобно тому свету, который озарил Савла из Тарса [24], и, шагая во мраке и безлюдии этой непогожей ночи, я испытал то, что Льюис назвал «беспредельной многогранностью и волнением философской мысли». Я упивался неизведанным сознанием мудрости, неизведанным торжеством разума. Ноги мои едва касались земли, меня словно подняли и несли по воздуху невидимые крылья.

Повинуясь побуждению вновь обратиться за разъяснениями к тому, кого отныне я считал своим наставником и поводырем, я бессознательно повернул назад и, прежде чем успел опомниться, уже стоял перед дверью моксоновского дома. Я промок под дождем насквозь, но даже не замечал этого. От волнения я никак не мог нащупать звонок и машинально нажал на ручку. Она повернулась, я вошел и поднялся наверх, в комнату, которую так недавно покинул. Там было темно и тихо; Моксон, очевидно, находился в соседней комнате – в мастерской. Ощупью, держась за стену, я добрался до двери в мастерскую и несколько раз громко постучал, но ответа не услышал, что приписал шуму снаружи – на улице бесновался ветер и швырял струями дождя в тонкие стены дома. В этой комнате, где не было потолочных перекрытий, дробный стук по кровле звучал громко и непрерывно.

Я ни разу не бывал в мастерской, более того – доступ туда был мне запрещен, как и всем прочим, за исключением одного человека – искусного слесаря, о котором было известно только то, что зовут его Хейли и что он крайне неразговорчив. Но я находился в таком состоянии духовной экзальтации, что позабыл про благовоспитанность и деликатность и отворил дверь. То, что я увидел, разом вышибло из меня все мои глубокомысленные соображения.

Моксон сидел лицом ко мне за небольшим столиком, на котором горела одна-единственная свеча, тускло освещавшая комнату. Напротив него, спиной ко мне, сидел некий субъект. Между ними на столе лежала шахматная доска. На ней было мало фигур, и даже мне, совсем не шахматисту, сразу стало ясно, что игра подходит к концу. Моксон был совершенно поглощен, но не столько, как мне показалось, игрой, сколько своим партнером, на которого он глядел с такой сосредоточенностью, что не заметил меня, хотя я стоял как раз против него. Лицо его было мертвенно-бледно, глаза сверкали, как алмазы. Второй игрок был мне виден только со спины, но и этого с меня было достаточно: у меня пропала всякая охота видеть его лицо. В нем было, вероятно, не больше пяти футов росту, и сложением он напоминал гориллу: широченные плечи, короткая толстая шея, огромная квадратная голова с нахлобученной малиновой феской, из-под которой торчали густые черные космы. Малинового же цвета куртку туго стягивал пояс, ног не было видно – шахматист сидел на ящике. Левая рука, видимо, лежала на коленях, он передвигал фигуры правой рукой, которая казалась несоразмерно длинной.

Я отступил назад и стал сбоку от двери, в тени. Если бы Моксон оторвал взгляд от лица своего противника, он заметил бы только, что дверь приотворена, – и больше ничего. Я почему-то не решался ни переступить порог комнаты, ни уйти совсем. У меня было ощущение (не знаю даже, откуда оно взялось), что вот-вот на моих глазах разыграется трагедия и я спасу моего друга, если останусь, и, не слишком мучаясь совестью из-за собственной нескромности, я остался.

Игра шла быстро. Моксон почти не смотрел на доску, перед тем как сделать ход, и мне, не искушенному в игре, казалось, что он передвигает первые попавшиеся фигуры – настолько жесты его были резки, нервны, малоосмысленны. Противник тоже, не задерживаясь, делал ответные ходы, но движения его руки были до того плавными, однообразными, автоматичными и, я бы даже сказал, театральными, что терпение мое подверглось довольно тяжкому испытанию. Во всей обстановке было что-то нереальное, меня даже пробрала дрожь. Правда и то, что я промок до нитки и окоченел.

Раза два-три, передвинув фигуру, незнакомец слегка наклонял голову, и каждый раз Моксон переставлял своего короля. Мне вдруг подумалось, что незнакомец нем. А вслед за этим, что это просто машина – автоматический шахматный игрок! Я припомнил, как Моксон однажды говорил мне о возможности создания такого механизма, но я решил, что он только придумал его, но еще не сконструировал. Не был ли тогда весь разговор о сознании и интеллекте машин всего-навсего прелюдией к заключительной демонстрации изобретения, простой уловкой для того, чтобы ошеломить меня, невежду в этих делах, подобным чудом механики?..

Хорошее же завершение всех умозрительных восторгов, моего любования «беспредельной многогранностью и волнением философской мысли»! Разозлившись, я уже хотел уйти, но тут мое любопытство вновь было подстегнуто: я заметил, что автомат досадливо передернул широкими плечами, и движение это было таким естественным, до такой степени человеческим, что в том новом свете, в каком я теперь все видел, оно меня испугало. Но этим дело не ограничилось: минуту спустя он резко ударил по столу кулаком. Моксон был поражен, по-моему, еще больше, чем я, и, словно в тревоге, отодвинулся вместе со стулом назад.

Немного погодя Моксон, когда пришла его очередь сделать ход, вдруг поднял высоко над доской руку, схватив одну из фигур со стремительностью упавшего на добычу ястреба, воскликнул: «Шах и мат!» – и, вскочив со стула, быстро отступил за спинку. Автомат сидел неподвижно.

Ветер затих, но теперь все чаще и громче раздавались грохочущие раскаты грома. В промежутках между ними слышалось какое-то гудение или жужжание, которое, как и гром, с каждой минутой становилось громче и явственнее. И я понял, что это с гулом вращаются шестерни в теле автомата. Гул этот наводил на мысль о вышедшем из строя механизме, который ускользнул из-под усмиряющего и упорядочивающего начала какого-нибудь контрольного приспособления, – так бывает, если выдернуть собачку из зубьев храповика. Я, однако, недолго предавался догадкам относительно природы этого шума, ибо внимание мое привлекло непонятное поведение автомата. Его била мелкая, непрерывная дрожь. Тело и голова тряслись, точно у паралитика или больного лихорадкой, конвульсии все учащались, пока наконец весь он не заходил ходуном. Внезапно он вскочил, всем телом перегнулся через стол и молниеносным движением, словно ныряльщик, выбросил вперед руки. Моксон откинулся назад, попытался увернуться, но было уже поздно: руки чудовища сомкнулись на его горле, Моксон вцепился в них, пытаясь оторвать от себя. В следующий миг стол перевернулся, свеча упала на пол и потухла, комната погрузилась во мрак. Но шум борьбы доносился до меня с ужасающей отчетливостью, и всего страшнее были хриплые, захлебывающиеся звуки, которые издавал бедняга, пытаясь глотнуть воздуха. Я бросился на помощь своему другу, туда, где раздавался адский грохот, но не успел сделать в темноте и нескольких шагов, как в комнате сверкнул слепяще-белый свет, он навсегда выжег в моем мозгу, в сердце, в памяти картину схватки: на полу борющиеся, Моксон внизу, горло его по-прежнему в железных тисках, голова запрокинута, глаза вылезают из орбит, рот широко раскрыт, язык вывалился наружу, и – жуткий контраст! – выражение спокойствия и глубокого раздумья на нарисованном лице его противника, словно погруженного в решение шахматной задачи! Я увидел все это, а потом надвинулись мрак и тишина.

Три дня спустя я очнулся в больнице. Воспоминания о той трагической ночи медленно всплыли в моем затуманенном мозгу, и тут я узнал в том, кто ходил за мной, доверенного помощника Моксона Хейли. В ответ на мой взгляд он, улыбаясь, подошел ко мне.

– Расскажите, – с трудом выговорил я слабым голосом, – расскажите все.

– Охотно, – ответил он. – Вас в бессознательном состоянии вынесли из горящего дома Моксона. Никто не знает, как вы туда попали. Вам уж самому придется это объяснить. Причина пожара тоже не совсем ясна. Мое мнение таково, что в дом ударила молния.

– А Моксон?

– Вчера похоронили то, что от него осталось.

Как видно, этот молчаливый человек при случае был способен разговориться. Сообщая больному эту страшную новость, он даже проявил какую-то мягкость.

После долгих и мучительных колебаний я отважился наконец задать еще один вопрос:

– А кто меня спас?

– Ну, если вам так интересно, – я.

– Благодарю вас, мистер Хейли, благослови вас Бог за это. А спасли ли вы также несравненное произведение вашего искусства, автоматического шахматиста, убившего своего изобретателя?

Собеседник мой долго молчал, глядя в сторону. Наконец он посмотрел мне в лицо и мрачно спросил:

– Так вы знаете?

– Да, – сказал я, – я видел, как он убивал.

Все это было давным-давно. Если бы меня спросили сегодня, я бы не смог ответить с такой уверенностью.

Проклятая тварь [25]

1. Не все, что на столе, съедобно

За грубо сколоченным столом при свете сальной свечки сидел человек и читал книгу – старую, сильно потрепанную записную книжку. Почерк владельца, очевидно, был неразборчив, поскольку иногда человеку приходилось подносить книгу ближе к свече, чтобы различить написанное. В такие минуты тень от нее падала на половину комнаты, погружая лица и фигуры в темноту. Помимо читающего, в комнате находилось еще восемь человек. Семеро молча и неподвижно сидели у бревенчатых стен недалеко от стола. Протянув руку, каждый из них мог дотронуться до восьмого, лежащего на столе под простыней. Его лицо смотрело в потолок, а руки были вытянуты по швам. Он был мертв.

Человек с книжкой читал про себя, и никто не нарушал молчания. Казалось, все ждали чего-то, и только покойник был равнодушен к происходящему. Через оконный проем доносились звуки ночной глуши: протяжная песня далекого койота, однообразный звон неутомимых насекомых в кронах деревьев, странные крики ночных птиц, которые так разнятся с трелями их дневных сородичей, гудение больших жуков, налетающих друг на друга в темноте, и прочие голоса таинственного хора тихих звуков, которые, казалось, звучат всегда, но почти не слышны.

Внезапно этот хор умолк, будто устыдившись своей бестактности. Но никто из окружения чтеца этого не заметил: собравшиеся в домике не были склонны к бесполезному любопытству. Это ясно читалось в каждой черте их обветренных лиц даже в убогом свете единственной свечи. Очевидно, это были местные жители – фермеры и дровосеки.

Читающий немного выделялся из компании: можно было сказать, что он принадлежит к элите, ведет светскую жизнь, хотя его внешность предполагала некое родство с окружающими его людьми. Пальто его вряд ли было пошито в Сан-Франциско, обувь тоже была явно не городская, а шляпа, брошенная на пол (он единственный обнажил голову), явно была не просто головным убором. Лицо чтеца располагало к себе, но выражение его было жестковатым, хотя эта жесткость могла появиться из-за работы, ведь он был коронером. Именно по долгу службы он завладел книгой, которую сейчас читал, – ее нашли среди личных вещей покойного, в его домике, где теперь проводилось дознание.

Закончив чтение, коронер убрал книжку в нагрудный карман. В ту же минуту дверь распахнулась, и в комнату вошел молодой человек. Он точно не принадлежал к этой компании ни по рождению, ни по воспитанию: одежда на нем была городская, хотя и запыленная, как после долгого пути. Он и впрямь примчался сюда во весь опор, чтобы успеть на дознание.

Коронер кивнул, остальные не поприветствовали вошедшего.

– Мы вас ждали, – подал голос коронер. – Необходимо покончить с этим делом сегодня.

– Прошу прощения, что задержал вас. – Молодой человек улыбнулся. – Я уехал из города вовсе не за тем, чтобы избегнуть правосудия. Я отвез в редакцию газеты рассказ о том, что, как я понимаю, мне сейчас предстоит вам изложить.

Коронер улыбнулся в ответ.

– Ваша заметка в газете, – заметил он, – наверное, отличается от того, что вы расскажете здесь под присягой.

– Это уж как вам будет угодно, – пылко ответил вновь прибывший, заметно покраснев. – Я использовал копировальную бумагу, и у меня есть дубликат того, что я отправил в газету. Эта история будет опубликована не в разделе новостей, поскольку она слишком невероятна, а в беллетристике. Она может стать частью моих показаний, данных под присягой.

– Но вы сами сказали, что история слишком невероятна.

– Мое слово для вас ничего не значит, сэр, но я клянусь, это чистейшая правда.

Коронер уставился в пол и промолчал. Люди у стены перешептывались, но редко отрывали взгляд от лица покойного.

– Продолжим дознание, – прервал молчание следователь.

Все сняли шляпы. Свидетель принес присягу.

– Ваше имя? – прозвучал первый вопрос.

– Вильям Харкер.

– Возраст?

– Двадцать семь лет.

– Вы знали покойного Хью Моргана?

– Да.

– Вы были рядом с ним в момент его смерти?

– Да.

– Как это получилось – я имею в виду, что вы оказались рядом?

– Я приехал к нему поохотиться и сходить на рыбалку. Впрочем, еще мне хотелось изучить его личность и странный, уединенный образ жизни. Это был подходящий типаж для рассказа. Я, знаете ли, пописываю рассказы.

– А я почитываю рассказы…

– Благодарю вас.

– …но не ваши.

Раздались смешки. В мрачной обстановке шутки вспыхивают особенно ярко. Солдаты в перерывах между боями смеются легко, а внезапная острота, брошенная в камере смертников, сражает всех наповал.

– Изложите обстоятельства смерти этого человека, – велел следователь. – Можете использовать любые записи или заметки, по своему усмотрению.

Свидетель понял намек. Вытащив рукопись из нагрудного кармана, он поднес ее поближе к свече и, пролистав до нужного места, начал читать.

2. Что может случиться в зарослях дикого овса

«Мы вышли из дома на рассвете и отправились бить перепелов, вооружившись дробовиками и взяв с собой собаку. Морган сказал, что лучшее место – за холмом, и мы отправились туда по тропе в чапарале. По другую сторону холма оказался довольно ровный участок земли, густо поросший диким овсом. Когда мы вышли из чапараля, Морган обогнал меня на несколько метров. Внезапно мы услышали шум неподалеку, чуть справа от нас. Как будто крупный зверь продирался сквозь заросли, которые тут же сильно всколыхнулись.

– Мы спугнули оленя, – заметил я. – Жаль, винтовку не захватили.

Морган остановился и внимательно вгляделся в волнующийся кустарник. Он ничего не ответил, однако взвел оба курка и взял дробовик на изготовку. Я заметил, что он взволнован, и это меня удивило, поскольку его невозмутимость, даже в минуты внезапной и неизбежной опасности, была широко известна.

– Полно, – махнул я рукой. – Ты ведь не собираешься бить оленя дробью для перепелов?

Он снова не ответил, но когда обернулся ко мне, я поразился напряженности его взгляда. Тогда я понял, что мы попали в серьезную переделку – похоже, наскочили на гризли. Я встал рядом с Морганом и тоже взвел курки.

Шум в кустах затих и волнение прекратилось, но Морган не ослабил внимания.

– Кто это? Что за дьявольщина? – спросил я.

– Проклятая тварь! – ответил он, не поворачивая головы.

Его голос звучал неестественно. Мой друг заметно дрожал.

Я открыл было рот, но затем увидел, что дикий овес рядом с тем местом, откуда доносился шум, пришел в движение. Его сложно описать. Казалось, порыв ветра раздвигает заросли, не только пригибая стебли к земле, но и притаптывая их, потому что они больше не разгибались. И эта тропа медленно удлинялась, приближаясь к нам.

Я в жизни не видел ничего подобного и был потрясен, хотя и не испытывал страха. В тот момент я вспомнил, как однажды, мельком выглянув в окно, на мгновение перепутал небольшое дерево, стоящее недалеко от дома, с рощицей на большем расстоянии. Оно выглядело не выше других, но выделялось более четкими очертаниями. Это был всего лишь обман зрения и перспективы, однако он поразил и почти испугал меня.

Мы настолько доверяем законам природы, что любое кажущееся нарушение представляется нам угрозой нашей безопасности, предупреждением о немыслимом несчастье. Поэтому беспричинное движение растений и медленное, неуклонное приближение источника шума обеспокоили меня. Мой спутник явно испугался, и я испытал смешанные чувства, когда увидел, как он вскинул ружье к плечу и разрядил оба ствола прямо в движущийся овес! Не успел рассеяться пороховой дым, как до нас донесся громкий разъяренный рев, похожий на крик дикого животного. Бросив дробовик, Морган пустился наутек. В тот же миг я оказался на земле, отброшенный мощным ударом какого-то существа, невидимого в дыму. Его мягкое, тяжелое тело с огромной силой налетело на меня.

Не успел я подняться на ноги и найти выбитое из рук ружье, как до меня донесся крик Моргана, и его вопль смертельной агонии смешался с хриплым, свирепым рыком, какой можно услышать во время собачьей драки. Страшно напуганный, я вскочил и посмотрел в ту сторону, куда убежал Морган. Да уберегут меня Небеса от подобного зрелища! Мой друг припал на одно колено менее чем в тридцати метрах от меня. Его голова была запрокинута под неестественным углом, шляпа слетела на землю, длинные волосы спутались, а тело бешено дергалось. Его правая рука была поднята. Казалось, ему оторвало кисть – по крайней мере, ее не было видно. Вторую руку я тоже не видел.

Порой, когда думаю об этой невероятной сцене, я припоминаю, что мог различить только часть его тела. Как будто рисунок его тела частично убирали промокательной бумагой – иначе это не описать, – а затем смена положения снова проявляла его.

Прошло не более пары секунд, но за это время Морган успел принять все позы отчаянного борца, сокрушаемого более тяжелым и сильным соперником. Но я видел только Моргана, и то не полностью. Все это время его крики и проклятия доносились до меня сквозь рев, наполненный такими злобой и яростью, каких я в жизни не слышал ни от человека, ни от зверя!

На миг мною овладела нерешительность, затем я бросил ружье и побежал на выручку другу. Мне показалось, что он страдает припадком или некой формой судорог. Когда я подбежал к нему, он упал на землю и затих. Наступила полная тишина, однако с ужасом, который не смогла внушить даже представшая моему взору сцена, я увидел, что трава вновь пригнулась, обозначая движение от участка, вытоптанного вокруг распростертого тела, к границе леса. И только когда оно скрылось в лесу, я смог оторвать взгляд от зарослей и посмотреть на своего спутника. Тот был мертв».

3. Обнаженный человек может быть и в лохмотьях

Следователь поднялся с места и встал рядом с покойным. Стянул простыню, обнажив все тело, уже полностью раздетое и казавшееся в свете свечи желтым, как глина. Однако на нем были видны и крупные иссиня-черные пятна – явно кровоподтеки от сильных ушибов. Грудь и бока словно отделали дубинкой. Виднелись ужасные раны – кожа была исполосована и висела лохмотьями.

Следователь обошел стол и снял шелковый носовой платок, пропущенный под подбородком и завязанный на макушке покойного, открыв человеческое горло – точнее, то, что от него осталось. Некоторые присяжные, поднявшиеся, чтобы лучше рассмотреть тело, мгновенно отвернулись. Свидетель Харкер обмяк и перегнулся через подоконник, почувствовав дурноту. Снова набросив платок на шею покойного, следователь отступил в угол комнаты и один за другим извлек из кучи тряпья все предметы одежды и дал присутствующим рассмотреть их. Одежда была разорвана и затвердела от засохшей крови. Присяжные, однако, не проявили интереса к уликам, правда, они уже видели это раньше. Новым для них было только свидетельство Харкера.

– Господа, – произнес следователь, – думаю, других улик у нас нет. Я разъяснил вам ваши обязанности. Если у вас нет вопросов, вы можете выйти и обсудить ваше решение.

Старшина присяжных, высокий, небрежно одетый бородач шестидесяти лет, поднялся с места.

– У меня только один вопрос, господин следователь, – сказал он. – Из какой лечебницы сбежал ваш свидетель?

– Мистер Харкер, – сурово и спокойно проговорил следователь, – из какой лечебницы вы сбежали?

Харкер вновь покрылся алым румянцем, но не ответил. Тогда семеро присяжных встали и торжественно покинули помещение.

– Если вы закончили оскорблять меня, сэр, – буркнул Харкер, оставшись наедине с полицейским и покойником, – то, полагаю, я могу идти?

– Да.

Харкер сделал шаг к двери, но остановился, взявшись за ручку. Профессиональная привычка пересилила чувство собственного достоинства. Он обернулся.

– Книга у вас в руках – я узнал дневник Моргана. Кажется, он вызвал у вас интерес, вы даже читали его во время дачи показаний. Можно заглянуть в него? Публике будет…

– Книга не будет фигурировать в деле, – ответил следователь, убирая ее в карман пальто. – Все записи сделаны до смерти владельца.

Когда Харкер ушел, присяжные вернулись в дом и собрались вокруг стола, на котором лежало снова укрытое тело, чьи контуры резко очерчивались под простыней. Старшина присяжных сел рядом со свечой, вынул из нагрудного кармана карандаш и обрывок бумаги и старательно вывел вердикт, после подписанный всеми (а иными не без труда):

«Мы, присяжные, считаем, что останки приняли смерть от лап горной пумы, но иные из нас считают также, что у него случались припадки».

4. Подсказка с того света

В дневнике покойного Хью Моргана содержится несколько интересных догадок, представляющих, возможно, научную ценность. Во время расследования книга не была подшита к делу. Скорее всего, следователь посчитал, что не стоит сбивать присяжных с толку. Дату первой записи невозможно установить: верхняя часть страницы оторвана. На нижней написано следующее:

«…бегал полукругом, носом все время к центру, потом снова останавливался и неистово лаял. Наконец он припустил в кусты со всех ног. Сначала я подумал, что он свихнулся, но по возвращении домой изменений в повадках не наблюдалось, кроме очевидного страха перед наказанием.

Может ли собака видеть носом? Влияют ли запахи на какой-то центр в мозгу, рисуя образ того, от кого они исходят?..»

«2 сентября. Наблюдая за звездами, поднимающимися из-за холма к востоку от дома, я увидел, что они последовательно исчезают – слева направо. Каждая исчезала всего на секунду, иногда сразу несколько, но по всему гребню холма все предметы в промежутке одного-двух градусов пропадали, будто кто-то прошел между ними и мной. Но я не увидел это существо, а звезды были недостаточно часты, чтобы определить его контуры. Ой, не нравится мне все это…»

Записи за несколько недель отсутствуют, из книжки вырвано три страницы.

«27 сентября. Оно снова бродило неподалеку – я каждый день нахожу следы его присутствия. Опять всю ночь следил из того же укрытия, с ружьем в руках, оба ствола зарядил крупной дробью. Утром свежие следы оказались там же, где и раньше. Но я могу поклясться, что не спал – я уже почти не сплю. Это ужасно, невыносимо! Если эти поразительные наблюдения – правда, то я скоро сойду с ума. Или, может быть, уже сошел».

«3 октября. Я не уйду, оно меня не выгонит отсюда. Нет, это МОЙ дом, МОЯ земля. Господь ненавидит трусов…»

«5 октября. Больше не могу. Пригласил Харкера провести со мной несколько недель – у него ясный ум. По его поведению смогу определить, сошел ли я с ума».

«7 октября. Я разгадал загадку. Ответ пришел ночью – внезапно, как прозрение. Как просто, как чудовищно просто!

Есть звуки, которые мы не слышим. На обоих краях диапазона есть ноты, которые не извлекают никакого аккорда из несовершенного инструмента человеческого уха. Они слишком высоки либо слишком низки. Я однажды наблюдал за стаей черных дроздов – они сидели на верхушках деревьев и пели. Внезапно, в один миг, все снялись с места и улетели. Как? Они не могли видеть друг друга, им мешали ветви деревьев. Вожак не был виден всей стае. Значит, был какой-то сигнал или предупреждение об опасности, высокий и пронзительный, перекрывший весь этот гомон, но не услышанный мной. Я видел, как вся стая снимается с места в полной тишине, и это были не только черные дрозды, но и другие птицы – перепела, например, прятавшиеся в зарослях, даже по разные стороны холма.

Морякам известны случаи, когда стадо китов, отдыхающих или резвящихся на поверхности океана за несколько миль друг от друга, по разные стороны рифа, вдруг одновременно уходило под воду – все исчезали с глаз в один миг. Они тоже подавали сигнал – слишком низкий, чтобы его услышал матрос на верхушке мачты или его товарищи на палубе, но сотрясающий корабль, как басовые ноты органа сотрясают стены собора.

С цветами так же, как и со звуками. На краях солнечного спектра ученые различили присутствие так называемых актинических лучей. Они тоже соответствуют цветам – отдельным цветам, входящим в состав белого света, но которые мы не в силах различить. Человеческий глаз – несовершенный инструмент: он ухватывает лишь несколько октав существующей «хроматической гаммы». Это не бред моего воспаленного воображения – существуют цвета, которых мы не видим.

И – да поможет мне Господь! – проклятая тварь именно такого цвета!»

Свидетель повешенья [26]

Соседи старика по имени Дэниел Бейкер, жившего поблизости от Лебанона, штат Айова, подозревали его в убийстве торговца-разносчика, который ночевал в его доме. Это произошло в 1853 году, когда торговля вразнос была на Среднем Западе более обычным делом, чем ныне, и притом делом довольно опасным. Разносчик со своим мешком путешествовал главным образом по пустынным дорогам и вынужден был искать ночлега у сельских жителей. А хозяева попадались всякие, иные из корысти не брезговали даже убийством. Не раз бывало, что путь разносчика с похудевшим мешком и потолстевшим кошельком прослеживался до одинокого жилища какого-нибудь бобыля, и на этом следы его терялись. Так было и в случае со «стариком Бейкером», как его все называли (подобное прозвище на Западе всегда имеет уничижительный оттенок; неодобрение к самому человеку усиливается презрительным отношением к его годам). Разносчик вошел в его дом, а выйти не вышел – вот и все, что было известно.

Семью годами позже преподобный мистер Каммингс, хорошо известный в тех краях баптистский пастор, проезжал ночью мимо фермы Бейкера. Было не так уж темно; сквозь нависший над землей легкий туман пробивался лунный свет. Мистер Каммингс, человек весьма жизнерадостный, насвистывал какой-то мотив, лишь изредка прерываясь для того, чтобы подбодрить лошадку ласковым словом. Подъехав к мостику через сухой овраг, он вдруг увидел на нем фигуру человека – она четко вырисовывалась на сером фоне туманного леса. На спине незнакомец нес мешок с поклажей, в руке держал большую палку – он явно был странствующим торговцем. В его позе проглядывала некая отрешенность, как у лунатика. Поравнявшись с ним, мистер Каммингс придержал лошадь, дружелюбно приветствовал его и предложил подвезти – мол, милости прошу, если вам со мной по дороге. Незнакомец поднял голову, взглянул ему прямо в лицо, но не проронил ни слова и не двинулся с места. С добродушной настойчивостью пастор повторил приглашение. Тут коробейник выбросил вперед правую руку и указал куда-то вниз, за край моста, на котором стоял. Следуя направлению руки, мистер Каммингс опустил взгляд в овраг и, не увидев там ничего особенного, вновь посмотрел туда, где стоял незнакомец. Его уже не было. Лошадь, которая все это время вела себя беспокойно, в ужасе всхрапнула и понесла. Прежде чем пастор сумел с ней совладать, они успели проехать шагов сто и были уже на вершине холма. Он оглянулся – прежняя фигура опять стояла на том же месте и в том же положении. Тут только души его коснулся страх перед сверхъестественным, и он поехал домой со всей быстротой, на какую была способна его напуганная лошадь.

Он рассказал домашним о своем приключении и рано утром в сопровождении двоих соседей – Джона Уайта Корвелла и Эбнера Рейзера – вернулся к оврагу. Там он увидел труп старика Бейкера, висевший на веревке, привязанной к одной из балок моста в точности под тем местом, где ночью стояла странная фигура. Настил моста был покрыт толстым слоем пыли, слегка увлажненной ночной росой, но никаких следов, кроме как от повозки и лошади мистера Каммингса, на нем видно не было.

Когда они, стоя на склоне оврага, снимали тело, рыхлая земля у них под ногами начала осыпаться, и глазам их открылись человеческие останки, которые благодаря воздействию талых вод лежали уже почти на поверхности. В них опознали труп пропавшего без вести торговца. В ходе двойного расследования коллегия присяжных при коронере постановила, что Дэниел Бейкер покончил с собой вследствие внезапного помешательства, а Сэмюел Морриц был убит лицом или лицами, суду неизвестными.

Беспроволочная связь [27]

Летом 1896 года Уильям Холт, богатый фабрикант из Чикаго, временно проживал в центре штата Нью-Йорк в маленьком городке, название которого пишущий эти строки не запомнил. Годом раньше Холт разъехался с женой, с которой у него вышли нелады. Было ли это просто несходство характеров или нечто более серьезное, знает сейчас, вероятно, один Холт, а он не страдает пороком излишней откровенности. Но то, о чем пойдет речь дальше, он рассказал по крайней мере одному человеку, не взяв с него обещания держать язык за зубами. Сейчас Холт живет в Европе.

Однажды вечером он вышел из дома своего брата, где гостил, и отправился на прогулку. Можно предположить – хотя трудно сказать, существенно ли это для понимания случившегося, – что он был погружен в тягостные размышления о своих домашних неурядицах и о том плачевном положении, в какое он из-за них попал. Чем бы ни были заняты его мысли, он так глубоко задумался, что потерял представление о времени, о том, где он находится и куда идет; он только чувствовал, что городок остался далеко позади и что дорога, совсем не похожая на ту, по которой он шел вначале, завела его в совершенно безлюдные места. Словом, он заблудился.

Поняв свою оплошность, он улыбнулся – ведь центральную часть штата Нью-Йорк не назовешь краем головорезов, да и заблудиться всерьез здесь невозможно. Он повернул и двинулся вспять той же дорогой. Спустя некоторое время он обнаружил, что ему стало легче различать детали ландшафта – становилось светлее. Повсюду разливалось мягкое красноватое свечение, и на дороге впереди себя он увидел собственную тень. «Луна восходит», – решил он. Но потом вспомнил, что как раз настало новолуние и что если своенравное светило уже вошло в один из периодов видимости, оно давно должно было спрятаться за горизонт. Он остановился и обернулся, пытаясь найти источник быстро усиливавшегося свечения. Но тень переместилась и, как прежде, распласталась на дороге у него перед глазами. Свет снова шел из-за спины. Это было очень странно – он недоумевал. Он поворачивался туда и сюда, но тень все время двигалась, оставаясь впереди, а свет лился сзади – «ровный, зловещий багрянец».

Холт был ошеломлен – «ошарашен», как он сам выразился, – но все же, видно, сохранил некое исследовательское любопытство. Он вынул часы, желая проверить, будет ли виден циферблат, и тем самым оценить силу свечения, природу и источник которого он не мог определить. Цифры были хорошо различимы, и стрелки показывали одиннадцать часов двадцать пять минут. В тот же миг таинственный свет внезапно усилился до неимоверного, ослепительного сияния, затопившего все небо и погасившего на нем звезды; тень Холта выросла до чудовищных размеров и протянулась чуть не до самого горизонта. И в этом потустороннем освещении он увидел впереди и выше себя фигуру жены в ночной сорочке и их ребенка, которого она прижимала к груди. Она смотрела Холту прямо в глаза, и, рассказывая об этом, он не мог подобрать слов, чтобы описать выражение ее лица, – сказал только, что оно было «нездешнее».

Вспышка была очень краткой и сменилась кромешной тьмой, среди которой белела все та же неподвижная фигура; постепенно она стала блекнуть и наконец пропала совсем, подобно светлому пятну, что стоит некоторое время перед глазами, когда их закроешь. Видение имело еще одну особенность, которую он поначалу не принял во внимание, но потом вспомнил: показалась только верхняя часть женской фигуры, выше талии.

Наступившая тьма была не абсолютной, а относительной, поскольку очертания местности постепенно стали вновь видны.

На рассвете Холт наконец добрался до городка, причем со стороны, противоположной той, откуда выходил. Брат с трудом его узнал. Глаза его блуждали, лицо осунулось и было бескровно. Путаясь и запинаясь, он поведал брату о ночном происшествии.

– Ляг, отдохни пока, бедный ты мой, – сказал тот. – Подождем. Скоро все выяснится.

Предчувствие его оправдалось – через час пришла телеграмма. Дом Холта в пригороде Чикаго был уничтожен пожаром. Огонь отрезал жене выход, и ее видели в окне верхнего этажа с ребенком на руках. Она стояла неподвижно и, казалось, пребывала в забытьи. Уже приехала пожарная команда с лестницей, но тут пол под ними провалился, и они сгинули в пламени.

Это случилось в одиннадцать часов двадцать пять минут по нью-йоркскому времени.

Дорога в лунном свете [28]

1. Рассказ Джоэла Хетмана-мл

Я несчастнейший из людей. Меня уважают в обществе, у меня есть состояние, образование, здоровье и многие другие достоинства, ценимые теми, кто ими обладает, и страстно желаемые остальными, но иногда я думаю, что был бы счастливее, если бы лишился их. Ведь тогда несоответствие между моей внешней и внутренней жизнью не привлекало бы постоянного и болезненного внимания. Нужда и необходимость постоянно бороться за выживание могли бы заставить меня хоть на время забыть о мрачной тайне, которая противится любым догадкам, к которым сама же постоянно меня подталкивает.

Я – единственный ребенок Джоэла и Джулии Хетман. Первый был зажиточным землевладельцем, вторая – прекрасной и утонченной женщиной. Отец питал к ней, как мне теперь известно, страстную, ревнивую и изнуряющую любовь.

Наш дом находился в нескольких километрах от Нэшвилла, штат Теннесси. Этот огромный, несимметричный особняк без особого архитектурного стиля стоял поодаль от дороги, окруженный парковыми деревьями и кустарниками.

В то время, о котором пойдет рассказ, мне было девятнадцать и я учился в Йеле. Однажды я получил срочную телеграмму от отца, немедленно повиновался его неожиданному требованию и приехал домой. На вокзале в Нэшвилле меня встретил дальний родственник, и от него я узнал причину вызова: моя мать жестоко убита, кем и почему – никто не знал. Обстоятельства таковы: отец отправился в Нэшвилл, рассчитывая вернуться на следующий день. Однако что-то расстроило его планы, и он вернулся как раз перед рассветом. Во время допроса объяснил следователю, что ключа у него не было, а будить слуг он не захотел, поэтому решил войти через черный ход. Завернув за угол здания, он услышал звук тихо затворяющейся двери и в темноте увидел расплывчатый силуэт человека, немедленно растворившийся среди деревьев. Погоня и прочесывание территории в поисках ночного посетителя, очевидно тайно приходившего к прислуге, ничего не дали, поэтому отец вошел через незапертую дверь и поднялся в спальню матери. Дверь была открыта, и, шагнув в темную комнату, он споткнулся обо что-то и растянулся на полу. Избавлю вас от подробностей: на полу лежала моя бедная матушка. Задушенная.

Из дома ничего не пропало, слуги ничего не слышали, и, за исключением ужасных отметин на горле мертвой женщины – Господь милосердный, дай мне забыть их! – следов убийцы нигде не нашли.

Я бросил учебу и остался с отцом, который, конечно, сильно переменился. До смерти мамы он был спокоен и скуп на слова, теперь же временами впадал в глубокое уныние. Ничто не могло занять его, однако любая мелочь – звук шагов, неожиданный стук двери – вызывала в нем живейший интерес, можно даже сказать, испуг. При малейшем волнении он заметно вздрагивал и бледнел, а затем еще глубже погружался в меланхоличную апатию. Думаю, у него был нервный срыв.

Что касается меня, то я был значительно моложе, чем сейчас, а это немалого стоит. Юность – это Галаад, в котором достанет бальзама для всякой раны. Ах, если бы я снова мог отправиться в ту волшебную землю! Мне была неведома скорбь, и я не знал, как отнестись к своей потере. Я не мог оценить силу этого удара.

Однажды ночью, через несколько месяцев после ужасных событий, мы с отцом возвращались из города домой. Полная луна уже прошла половину пути до зенита, природа была объята торжественной тишиной летней ночи, прерываемой только нашими шагами и неумолчным стрекотом кузнечиков. Черные тени деревьев обрамляли дорогу, которая в промежутках между тенями светилась призрачным белым светом.

Когда мы подошли к воротам дома, чей фасад с темными окнами оставался в тени, отец неожиданно остановился и схватил меня за руку.

– Боже! Боже, что это? – пробормотал он.

– Я ничего не слышал, – ответил я.

– Смотри, смотри! – Он указывал на дорогу прямо перед нами.

– Там ничего нет. Пойдем в дом, отец, тебе нездоровится.

Он отпустил мою руку и застыл посреди дороги, отрешенно глядя в пространство. Его лицо в лунном свете страшно побледнело, на него было невыносимо смотреть. Я осторожно потянул его за рукав, но он, казалось, забыл о моем существовании. Внезапно он начал пятиться, ни на миг не отрывая глаз от того, что видел или что ему привиделось.

Я обернулся к нему, но не знал, что делать. Я не чувствовал страха, но меня внезапно окатила волна холода. Будто ледяной ветер коснулся моего лица и окутал меня с ног до головы. Мне показалось, что он даже шевельнул мои волосы.

В эту секунду мое внимание привлек свет, внезапно загоревшийся в верхнем окне дома: одна из служанок проснулась от загадочного дурного предчувствия и, повинуясь безотчетному порыву, зажгла лампу. Когда я обернулся к отцу, он исчез, и с тех пор ни единое слово о его судьбе не пересекло грань между нашим миром и страной тайн.

2. Рассказ Каспара Грэттена

Сегодня я еще жив. Завтра в этой комнате будет лежать бесформенная груда праха, которая слишком долго называлась «Я». Если кто-нибудь приподнимет покрывало с лица этого малоприятного тела, то разве что из простого нездорового любопытства. Некоторые, конечно, пойдут дальше и спросят себя: «Кто был этот человек?» В записке я оставлю единственный ответ на этот вопрос, какой могу дать: Каспар Грэттен. Этого должно хватить. Это имя служило моим немногочисленным нуждам более двадцати лет моей жизни, точная продолжительность которой мне неизвестна.

Верно, я сам его придумал, но у меня было право: я не знаю, как меня зовут. В этом мире человек должен как-то называться: имя помогает избежать путаницы, даже если оно не уникально. Некоторых, впрочем, называют по номерам, но это тоже не лучший способ различать людей.

К примеру: однажды я шел по городской улице, далеко отсюда, и встретил двух мужчин в униформе, один из которых, сбавив шаг и пристально взглянув мне в лицо, сказал своему напарнику:

– Этот тип похож на семьсот шестьдесят седьмого.

Что-то в этом числе показалось мне пугающе знакомым. Подчинившись спонтанному побуждению, я нырнул в переулок и бежал, пока на окраине города силы не оставили меня.

До сих пор помню этот номер, но он приходит в голову вместе с невнятными обрывками воспоминаний, звуками невеселого смеха, лязгом железных дверей. Поэтому я и говорю: имя, даже придуманное, лучше всякого номера. Впрочем, в учетной книге кладбища для бездомных у меня скоро будет и то и другое. Невиданное богатство!

Нашедшего эту бумагу я хочу попросить учесть: это не история моей жизни, я лишен памяти, чтобы ее написать. Это перечень обрывочных и несвязных воспоминаний, одни из которых закончены и последовательны, как жемчужины на нитке, другие – далекие и странные, похожие на алый сон с пустыми, черными провалами… колдовские огни, вечно горящие ровным красным светом в огромной пустыне.

Стоя на краю бесконечности, я бросаю взгляд на пройденный путь. Двадцать лет едва заметных следов, кровавых отпечатков ступней. Они тянутся через боль и нищету, петляющие и неуверенные, будто идущий несет тяжкое бремя.

«Медлителен, уныл, уединен» [29].

Ах, поэтическое пророчество моей судьбы – восхитительное, пугающе восхитительное!

Начало моей via dolorosa [30]– этой истории страдания и греха – скрыто в тумане. Моим воспоминаниям всего двадцать лет, но я уже стар.

Люди не помнят своего рождения, о нем им рассказывают другие. Но со мной вышло иначе: жизнь пришла ко мне во всей полноте, сразу наделив меня способностями и силой. О прошлом я знаю не больше остальных, поскольку у всех случаются неясные проблески, которые могут быть и воспоминаниями, и снами. Знаю только, что я пришел в сознание человеком зрелым физически и умственно, и понимание это не вызвало у меня ни удивления, ни размышлений. Я просто обнаружил, что иду по лесу полуодетый, со сбитыми ногами, невыносимо уставший и голодный. Увидев сельский дом, подошел к нему и попросил у хозяев еды. Они вынесли мне поесть и спросили, как меня зовут. Я не смог ответить, хотя знал, что у всего на свете есть название. В смятении я ушел и заночевал в лесу на земле.

На следующий день я вошел в город, который не стану называть, и пропущу дальнейшие события жизни, которая теперь подходит к концу, – жизни, прошедшей в блужданиях, бегстве от памяти о преступлении и страхе перед расплатой. Посмотрим, удастся ли мне собрать из этого рассказ.

Кажется, раньше я жил недалеко от большого города и был зажиточным плантатором. У меня была жена, которую я любил и ревновал, и у нас был, как мне иногда вспоминается, сын – одаренный парень, подающий большие надежды. Его образ всегда расплывчат, я не помню подробностей, иногда он вообще исчезает с картины моего воображения.

Одним злосчастным вечером я решил проверить супругу на верность самым пошлым, избитым способом, который знаком всем, читавшим книжки из разряда «Факты и домыслы». Я отправился в город, сказав жене, что пробуду там до следующего дня. Но до рассвета я вернулся и прошел к задней двери, замок которой подкрутил таким образом, что ее легко можно было открыть снаружи. Приблизившись, я услышал, как она тихо отворилась и закрылась снова, и человеческая фигура крадучись канула во тьму. С жаждой убийства в сердце я бросился за ним, но он скрылся, не дав мне возможности рассмотреть его. Порой я не уверен, был ли это человек.

Ослепленный ревностью и гневом, озверев от примитивных страстей оскорбленного достоинства, я вбежал в дом и взлетел по лестнице к спальне жены. Дверь была закрыта, но я поработал и над этим замком, поэтому без труда открыл ее и, несмотря на полную темноту, подошел к кровати. На ощупь определил, что постель разобрана, но пуста.

Я подумал: «Она внизу, испугалась моего возвращения и прячется в коридоре».

Желая немедленно найти ее, я повернулся к двери, но ошибся и шагнул в неверном – нет, в верном! – направлении. Я наткнулся на жену, скорчившуюся в углу комнаты. Мои руки рванулись к ее горлу, задавив крик. Коленями я охватил ее сопротивляющееся тело и так, в темноте, не произнеся ни слова обвинения или упрека, задушил ее!

На этом сон заканчивается. Я изложил его в прошедшем времени, но настоящее подошло бы лучше, потому что эта ужасная трагедия снова и снова возникает перед моим мысленным взором. Снова и снова я составляю план, страдаю от подтвержденных подозрений и искореняю зло. Потом – пустота, а затем дождь колотит в покрытые сажей окна, снег облепляет мою бедняцкую одежду, колеса грохочут по грязным улочкам, где я влачу нищенское существование, работая за гроши. Если я и видел солнце, я его не помню; если я вижу птиц, они не поют.

Есть еще один сон, еще одно ночное видение. Я стою среди теней на дороге, залитой лунным светом. Я чувствую присутствие другого человека, но не могу определить, кто это. В тени большого дома я замечаю сияние белых одежд, и вдруг на дороге передо мной появляется женщина – моя убитая жена! У нее мертвое лицо, на шее – отпечатки моих рук. Она смотрит мне в глаза с бесконечной серьезностью, но на ее лице нет ни упрека, ни ненависти, ни угрозы – ничего, кроме узнавания. Я в ужасе отступаю перед жутким призраком, и ужас сковывает меня сейчас, когда я пишу эти строки. Перо уже не слушается меня. Видите? Слова…

Теперь я спокоен, но, по правде, мне нечего добавить: рассказ заканчивается там же, откуда начался, во тьме и сомнении.

Да, я снова властен над собой: «капитан своей души». Но это не облегчение, это всего лишь другая степень искупления. Моя кара, неизменная в накале, меняется по сути: один из ее обликов – это покой. В конце концов, мой приговор пожизненный. В Ад на всю жизнь – какая глупость, ведь в этом случае преступник сам выбирает длительность срока. Сегодня я выйду на свободу.

Всем и каждому я желаю покоя, которого не было у меня.

3. Рассказ покойной Джулии Хетман, переданный через медиума Бейролса

В тот вечер я легла рано и почти сразу спокойно уснула. Но меня разбудило смутное предчувствие опасности, которое, я думаю, было обычным переживанием в той, прежней жизни. Я была уверена в его беспочвенности, но оно не отступало. Мой муж, Джоэл Хетман, был в отъезде, слуги спали на другой половине дома. Но я привыкла к такому и раньше никогда не пугалась. Тем не менее странное напряжение постепенно стало невыносимо, и, преодолев оцепенение, я села и зажгла ночник. Против моих ожиданий, это не успокоило меня: свет показался еще опаснее темноты, потому что он, пробиваясь из-под двери, мог выдать мое присутствие любому злу, проникшему с улицы в дом.

Вы, облеченные в плоть и подверженные ужасам воображения, – представьте, каким должен был быть мой страх, который заставлял меня прятаться в темноте от коварных созданий ночи. Это прыжок прямо в лапы к невидимому врагу – стратегия отчаяния!

Потушив лампу, я с головой забралась под одеяло и лежала, дрожа, не смея крикнуть, забыв слова молитвы. В таком жалком состоянии я пробыла, по вашему счету, несколько часов. У нас здесь нет ни часов, ни времени.

Наконец Оно появилось. Я услышала мягкие, сбивчивые шаги на лестнице! Кто-то ступал медленно, неуверенно, с остановками, будто не видел дороги. Для моего взвинченного воображения приближение слепого, безумного и злого создания было еще страшнее, потому что с ним нельзя договориться. Я даже подумала, что оставила в коридоре свет и существо, наверное и правда ночное, ослеплено им. Это была глупая мысль, ведь за минуту до этого я сама боялась света, но что я могла поделать?

У страха нет разума, он глупец. Он рисует ужасные картины и нашептывает трусливые, противоречивые мысли. Мы это знаем – мы, отошедшие в Мир Страха, где одиноко таимся в вечных сумерках на сцене нашей прошлой жизни, не видимые ни себе, ни таким же, как мы, и скрываемся по укромным уголкам.

Мы жаждем поговорить с любимыми, но наши уста немы, и мы боимся родных так же, как они боятся нас. Иногда запрет слабеет, закон не действует. С помощью бессмертной силы любви или ненависти мы снимаем заклятие, и те, кого мы пришли предупредить, утешить или наказать, видят нас. Какой образ им является, нам неведомо. Известно только, что мы вселяем ужас даже в тех, кого более всего хотим приласкать и от кого более всего ждем нежности и сочувствия.

Умоляю, простите той, что некогда была женщиной, это внезапное отступление. Вы, говорящие с нами таким несовершенным способом, не понимаете. Вы задаете глупые вопросы о неизвестных нам и запретных вещах. Многое из того, что мы знаем и можем рассказать на своем языке, не будет иметь смысла на вашем.

Нам приходится общаться с вами через затуманенное сознание другого человека, используя только ту малую толику нашего языка, на котором вы умеете говорить. Вы думаете, что мы из другого мира. Нет, нам неизвестен никакой мир, кроме вашего, но для нас он лишен солнечного света, тепла, музыки, смеха, пения птиц и компании друзей. Боже! Вот какова судьба привидения, живущего в трепете и страхе в измененном мире и так легко подверженного тревоге и отчаянию!

Нет, я умерла не от страха: Нечто повернулось и ушло. Я услышала, как Оно спустилось по лестнице, как мне показалось, торопливо, будто тоже испугавшись чего-то. Тогда я поднялась, чтобы позвать на помощь. Не успела моя дрожащая рука нашарить дверную ручку, как – о небо! – я услышала, что Оно возвращается, быстро, тяжело и громко топоча по лестнице, отчего сотрясался весь дом. Я скорчилась в углу на полу и пыталась молиться. Я хотела позвать своего любимого мужа, а потом дверь распахнулась. Я потеряла сознание, а когда пришла в себя, то почувствовала удушающую хватку на горле, мой язык высунулся изо рта, а руки слабо колотились о человека, прижимающего меня к стене! Потом я покинула ту жизнь.

Я не знаю, что случилось. Все, что мы знаем в посмертии, – это то, что было до смерти, и то, что мы узнали позже. О своем нынешнем состоянии я знаю многое, но на ту страницу моей истории так и не пролился свет. В моей памяти запечатлелось все, что я смогла прочесть. Здесь нам не открывается новая правда о путаных событиях того странного мира, где мы жили раньше. Ведь мы пребываем в долине Теней, мечемся по ее пустынным уголкам, наблюдая из кустов и подлеска за ее безумными, враждебными обитателями. Откуда нам почерпнуть знания об угасающем прошлом?

То, о чем я расскажу, случилось однажды ночью. Мы определяем, что наступила ночь, когда вы расходитесь по домам, и мы можем выбраться из укрытия и погулять вокруг наших прежних домов, заглянуть в окна, иногда даже войти и посмотреть на ваши лица, когда вы спите. Я долго блуждала вокруг дома, в котором меня так жестоко превратили в то, что я есть сейчас. Мы обычно так поступаем до тех пор, пока в доме остаются те, кого мы любим или ненавидим. Напрасно искала я способ как-то обозначить свое присутствие, возможность поведать мужу и сыну о том, что я еще существую, равно как и моя огромная любовь и щемящее сострадание к ним. Если они спали, то при моем приближении просыпались, а когда в отчаянии я подходила к ним днем, обращали ко мне ужасные живые глаза, пугая меня взглядами, которых я так искала.

В ту ночь я безуспешно разыскивала их, как всегда боясь встречи: их не было ни в доме, ни на залитой светом луны лужайке. Несмотря на то что солнце для нас навеки потеряно, луну, полную или ущербную, мы видим. Иногда она встает ночью, иногда днем, но всегда движется, как и в той жизни.

Я ушла с лужайки и молча, бесцельно скорбя, побрела по дороге в лунном свете. Внезапно я услышала потрясенный голос моего бедного мужа и голос сына, ободряющий и успокаивающий его. Они стояли в тени деревьев – близко, так близко! – и смотрели на меня, а глаза мужа остановились на моем лице. Он видел меня! Наконец-то, наконец-то он увидел меня! Когда я это поняла, мой ужас рассеялся как дым. Магия смерти была побеждена, Любовь победила Закон! Обезумев от радости, я закричала – должна была закричать: «Он видит, видит, он поймет!»

Взяв себя в руки, я двинулась к нему, улыбающаяся и прекрасная, желая обнять, успокоить и обласкать, взять сына за руку и произнести слова, которые восстановили бы разорванные узы между миром живых и миром мертвых.

Но увы! Его лицо побелело от страха, глаза стали как у загнанного зверя. Он попятился от меня, потом повернулся и бросился в лес. Куда он убежал, мне не дано знать.

Моему бедному мальчику, повторно осиротевшему, я так и не смогла явить свое присутствие. Скоро и он перейдет в Незримую жизнь, и я потеряю его навсегда.

Арест [31]

Оррину Брауэру из Кентукки, убившему своего шурина, удалось-таки вырваться из рук правосудия. Он бежал ночью из окружной тюрьмы, где находился в ожидании суда, оглушив охранника железным прутом от решетки, взяв у него ключи и отперев ими входную дверь. Так как охранник был безоружен, Брауэру нечем было защищать вновь обретенную свободу. Выйдя из города, он имел глупость углубиться в лес; дело происходило много лет назад, когда места там были более глухие, чем сейчас.

Ночь настала довольно темная, безлунная и беззвездная, и, не будучи местным жителем и не зная окрестностей, Брауэр, конечно же, мигом заблудился. Он не знал, удаляется он от города или приближается к нему – а ведь это было для Оррина Брауэра немаловажно. Он понимал, что в любом случае толпа горожан со сворой ищеек скоро нападет на его след и что шансы на спасение невелики; но помогать преследователям он не хотел. Каждый лишний час свободы что-нибудь да значил.

Вдруг впереди него показалась заброшенная дорога, и, выйдя на нее, он увидел поодаль смутную фигуру человека, неподвижно стоящего во мраке. Бежать было поздно; Брауэру было ясно, что, сделай он движение в сторону леса, его бы, как он сам потом выразился, «нафаршировали свинцом». Двое стояли друг против друга, словно вросли в землю; у Брауэра сердце готово было выпрыгнуть из груди, у другого… что касается другого, его чувства нам неизвестны.

Секунду спустя – а может, час спустя – из-за тучи вынырнула луна, и беглец увидел, как стоящее перед ним зримое воплощение Закона, подняв руку, властно указывает пальцем ему за спину. Он понял. Повернувшись, он покорно пошел в указанном направлении, не глядя ни вправо, ни влево и едва осмеливаясь дышать; спина его, ожидавшая свинца, так и ныла.

Брауэр был один из самых дерзких преступников, что когда-либо болтались на веревке; об этом свидетельствует хотя бы то, с каким риском для собственной жизни и как хладнокровно убил он шурина. Здесь не место об этом рассказывать, поскольку все обстоятельства убийства подробно разбирались на суде; заметим лишь, что его спокойствие перед лицом смертельной опасности смягчило сердца некоторых присяжных и едва не спасло его от петли. Но что поделаешь? Когда храбрый человек побежден, он покоряется.

Так и шли они через лес по заброшенной дороге, приближаясь к тюрьме. Только раз решился Брауэр обернуться – в этот миг сам он находился в глубокой тени, а другой, он знал, был освещен луной. И он увидел, что за ним идет Бертон Дафф, тюремный охранник, бледный как смерть и с темным рубцом от железного прута через весь лоб. Больше Оррин Брауэр назад не глядел.

Наконец они вошли в город, улицы которого были пусты, хотя все окна горели; в нем остались только женщины и дети, а они сидели по домам. Преступник направился прямо в тюрьму. Он подошел к ее главному входу, взялся за ручку массивной железной двери, толкнул, не дожидаясь приказа, и, войдя, оказался в окружении полудюжины вооруженных людей. Тут он оглянулся. Сзади никого не было.

На столе в тюремном коридоре лежало мертвое тело Бертона Даффа.

У старины Эккерта [32]

Филип Эккерт много лет прожил в старом, деревянном, иссеченном непогодой доме милях в четырех от Мэриона, небольшого городка в Вермонте. Должно быть, многие еще вспоминают его, я надеюсь, добром и в какой-то мере знают историю, которую я собираюсь рассказать.

Старина Эккерт, как его обычно называли, жил бобылем и общительностью не отличался. Поскольку он никогда не рассказывал о себе, никто из соседей не знал ничего ни о его прошлом, ни о его родственниках, если таковые существовали. Он не был ни резок, ни груб в обхождении, но каким-то образом умел избегать назойливого любопытства и при этом не пользовался дурной славой, что нередко случается с человеком скрытным; никто в городе не говорил, что мистер Эккерт – раскаявшийся убийца или старый пират на отдыхе. Существовал он на то, что давала небольшая и не слишком плодородная ферма.

Однажды Эккерт исчез, и длительные поиски, предпринятые соседями, не увенчались успехом и не пролили света на то, куда он пропал и почему. Ничто не свидетельствовало о том, что он собирался покинуть дом: похоже было, что он просто вышел принести ведро воды. В течение нескольких недель в округе только об этом и говорили; но и потом старина Эккерт остался героем легенды, которую рассказывали заезжим людям. Не знаю, как в конце концов обошлись с его собственностью – без сомнения, в соответствии с законом. Лет двадцать спустя, когда я в последний раз слышал эту историю, дом все еще стоял нежилой и совершенно пустой.

Конечно же, пошли слухи, что в нем водятся привидения, распространились обычные рассказы о блуждающих огнях, скорбных стонах и жутких призраках. А лет эдак через пять после исчезновения старины Эккерта таинственных историй развелось такое множество и количество очевидцев придало им такой вес, что несколько самых уважаемых граждан Мэриона сочли нужным провести расследование и с этой целью переночевать в доме Эккерта. Участниками задуманного предприятия были Джон Хоулком, аптекарь, Уилсон Мерль, адвокат, и Эндрус С. Палмер, школьный учитель, – люди известные и влиятельные. В условленный день в восемь вечера они должны были встретиться у Хоулкома и вместе отправиться на ночное дежурство в дом, в котором заранее были проведены некоторые приготовления, запасено топливо и прочее, поскольку дело происходило зимою.

Палмер, нарушив уговор, не явился, и, прождав его полчаса, остальные двое пошли в дом Эккерта без него. Они расположились в гостиной у ярко горящего камина и, не зажигая света, стали ждать. Они заранее уговорились по возможности не произносить ни слова, поэтому даже перестали обсуждать отсутствие Палмера, составлявшее единственный предмет их разговора по дороге к «дому с привидениями».

Прошло, наверное, около часа. Вдруг они услышали (не без волнения, надо полагать), как открылась дверь черного хода и раздались шаги в комнате рядом. Исследователи вскочили, но остались на месте, готовые ко всему, что бы ни случилось. Наступила долгая тишина – сколько она длилась, ни тот ни другой не могли впоследствии вспомнить. Затем дверь из смежной комнаты отворилась, и вошел человек.

Это был Палмер. По лицу его разливалась бледность сильного волнения – и у его товарищей тоже кровь отлила от щек. Он был словно в беспамятстве: не ответил на приветствия, даже не взглянул на своих товарищей, а медленно пересек комнату при слабом свете прогоревшего камина, распахнул парадную дверь и шагнул в темноту.

Первая мысль обоих была, что Палмер смертельно напуган, что в задней комнате он увидел, услышал или вообразил себе нечто, напрочь отнявшее у него всякий разум. Движимые дружескими чувствами, они выбежали за ним в открытую дверь. Но ни они, ни кто другой никогда больше не видели и не слышали Эндруса Палмера!

На следующее утро его исчезновение подтвердилось. Пока Хоулком и Мерль находились в «доме с привидениями», был снегопад, и слой свежевыпавшего снега достиг нескольких дюймов. Следы Палмера отчетливо виднелись на всем пути от его жилища до задней двери дома Эккерта. Но там они обрывались: от парадной двери вели только два ряда следов его товарищей, которые клятвенно свидетельствовали, что выбежали за Палмером. Палмер пропал так же бесследно, как и сам старина Эккерт. Кстати, издатель местной газеты выдвинул против Эккерта весьма своеобразное обвинение: будто бы тот «добрался до Палмера и уволок его».

Дом с привидениями [33]

На двадцатой миле дороги из Манчестера в Бунвиль, в восточной части штата Кентукки, стоял в 1862 году деревянный плантаторский дом, побогаче видом, чем большинство зданий в этих краях. На следующий год дом сгорел – возможно, не без помощи солдат, отставших от колонны генерала Джорджа У. Моргана, когда генерал Керби Смит гнал его от Камберлендского ущелья до самой реки Огайо. Перед пожаром дом простоял пустым четыре или пять лет. Поля вокруг него поросли ежевикой, изгороди рухнули, даже хижины немногочисленных негров и прочие хозяйственные постройки, запущенные и разграбленные, пришли в упадок; для окрестных негров и бедняков-белых и само здание, и заборы оказались богатейшим источником топлива, которым они пользовались преспокойно, открыто, средь бела дня. Только средь бела дня. С наступлением темноты ни один человек, кроме проезжавших мимо путников, не приближался к этому месту.

Строение, о котором я веду речь, было известно как «дом с привидениями». Там обитали злые духи, видимые, слышимые и досаждающие людям, – в этом местные жители сомневались не более, чем в том, что им внушал по воскресеньям странствующий проповедник. Узнать мнение владельца дома на сей счет не представлялось возможным: он сам и его семья однажды ночью исчезли бесследно. Они оставили все: утварь, одежду, провизию, лошадей в конюшне, коров на пастбище, негров в надворных постройках – все было на своем месте, ничего не пропало, кроме мужчины, женщины, трех девушек, мальчика и младенца! Удивительно ли, что усадьба, где семь человек вдруг как в воду канули, казалась подозрительной.

Июньским вечером 1859 года два жителя Франкфорта, полковник Дж. С. Макардль, адвокат, и судья Майрон Вей из местного ополчения, следовали из Бунвиля в Манчестер. Дело, по которому они ехали, не терпело отлагательств, и они гнали вперед, несмотря на сгущавшиеся сумерки и глухие раскаты приближающейся грозы, которая и разразилась над их головами как раз в тот момент, когда они очутились у «дома с привидениями». Вспышки молний следовали одна за другой, путники без труда обнаружили ворота и подъехали к навесу, где распрягли и поставили лошадей. Затем под проливным дождем добежали до дома и принялись стучаться в двери, но не получили ответа. Решив, что их не слышат из-за непрерывного грома, они толкнулись в одну из дверей, и она подалась. Без дальнейших церемоний они вошли, а дверь за собой закрыли. И оказались в темноте и в полной тишине. Ни сквозь окна, ни сквозь щели не было видно вспышек молнии, не доносился шум непогоды. Словно оба вдруг ослепли и оглохли, а Макардль впоследствии признавался, что, переступив порог, на секунду подумал, что убит ударом молнии. Продолжение истории с таким же успехом может быть изложено его собственными словами, как они были опубликованы во франкфортском «Правоведе» 6 августа 1876 года:

«Когда я, ошеломленный внезапной тишиной, несколько пришел в себя, моим первым побуждением было снова отворить дверь, которую я только что закрыл и круглую ручку которой еще не успел выпустить. Мне хотелось, опять очутившись под ливнем, проверить, не лишился ли я вправду зрения и слуха? Я повернул ручку, открыл дверь. Она вела в другую комнату!

Комната была залита идущим неизвестно откуда зеленоватым светом, позволявшим разглядеть все, хотя и не очень отчетливо. Я сказал «все», но в помещении с голыми каменными стенами не было ничего, кроме мертвых человеческих тел. Числом не то восемь, не то десять – разумеется, я не считал, – обоего пола и различного возраста, вернее, размера, начиная с младенца. Все они были распростерты на полу, кроме одного – трупа молодой, насколько я мог судить, женщины, которая сидела в углу, прислонясь к стене. Другая женщина, постарше, держала на руках младенца. Поперек ног бородатого мужчины лицом вниз лежал подросток. Один или два трупа были почти обнажены, а рука молодой девушки сжимала край разодранной на груди рубашки. Трупы подверглись в той или иной мере разложению, лица и тела ссохлись. Иные почти превратились в скелеты.

Я стоял, застыв от ужаса при виде этого чудовищного зрелища и ощущая в ладони круглую дверную ручку; внимание мое почему-то сосредоточилось на мелочах и деталях. Вероятно, разум, подчиняясь инстинкту самосохранения, искал в них разрядку от убийственного напряжения. Среди прочего я заметил, что дверь, которую я держу открытой, сделана из склепанных тяжелых стальных плит. На скошенном торце ее, на равном расстоянии один от другого и от верха и низа, торчали три мощных стержня. Я повернул ручку, и они убрались внутрь двери; отпустил, и они выдвинулись снова. Это был пружинный замок. Внутренняя сторона двери представляла собою гладкую металлическую поверхность – ни выступа, ни ручки.

Я стоял и разглядывал все это с интересом и вниманием, которые сейчас, когда я вспоминаю, кажутся мне удивительными, как вдруг судья Вей, о котором я, потрясенный и растерянный, совсем было позабыл, оттолкнул меня и вступил в комнату.

– Бога ради, – воскликнул я, – не ходите туда! Уйдем из этого жуткого места!

Он оставил без внимания мой возглас и с бесстрашием истинного южанина быстро прошел в центр комнаты и, опустившись на колени над одним из трупов, мягко приподнял почерневшую и ссохшуюся голову. Распространилось сильнейшее зловоние. Сознание мое помутилось, пол ушел из-под ног; я ощутил, что падаю, и, чтобы устоять, схватился за дверь, а она, щелкнув, захлопнулась!

Больше не помню ничего: шесть недель спустя я очнулся в больнице в Манчестере, куда меня доставили на следующий день проезжавшие мимо люди. Все это время я провалялся в горячке, сопровождавшейся бредом. Меня обнаружили лежащим на дороге в нескольких милях от усадьбы, но как я выбрался из дома и попал туда, не знаю. Как только я пришел в себя, или как только доктора позволили мне говорить, я спросил о судьбе судьи Вея. Мне сообщили (теперь-то я знаю, чтобы успокоить меня), что он дома и вполне здоров.

Никто не верил ни одному моему слову, и можно ли этому удивляться? И можно ли вообразить себе мое горе, когда, вернувшись через два месяца домой, я узнал, что о судье Bee с той ночи никто ничего не слышал? Вот тогда я пожалел, что в первые же дни по выздоровлении гордость помешала мне снова и снова повторять эту невероятную историю и настаивать на ее правдивости.

То, что произошло потом: как осматривали дом и не обнаружили комнаты, соответствующей моему описанию; как меня пытались объявить душевнобольным, но я одержал победу над недоброжелателями, – все это уже известно читателям «Правоведа». Даже сейчас, спустя годы, я уверен, что раскопки, на которые у меня нет ни законного права, ни достаточных средств, могли бы раскрыть тайну исчезновения моего бедного друга и, возможно, прежних обитателей и владельцев опустевшего и теперь уже сгоревшего дома. Я по-прежнему не отказался от мысли предпринять такой розыск и крайне огорчен тем, что мне препятствуют в этом незаслуженная враждебность и безосновательное недоверие родных и близких покойного».

Полковник Макардль скончался во Франкфорте 13 декабря 1879 года.

Средний палец правой ноги [34]

1

Решительно всем было известно, что в заброшенном ментоновском доме бродит привидение. Среди соседних фермеров и даже среди обитателей Маршалла, городка, расположенного на расстоянии мили, никто из здравомыслящих людей даже не сомневался в этом; правда, было несколько чудаков, проявлявших недоверие, но на то это и были чудаки, сделавшие скептицизм своей специальностью.

Доказательства в пользу того, что в бывшем доме Ментона бродит привидение, имелись двоякого рода: во‐первых, это были показания беспристрастных свидетелей, которые видели привидение собственными глазами, а во‐вторых, наглядным доказательством служил самый дом. Показания очевидцев могли еще быть оспариваемы различными доводами, которые зловредные умы умеют приводить в спорах с умами простыми и открытыми; но факты, бросающиеся в глаза всем, не могут не считаться основательными и убедительными.

Во-первых, ментоновский дом пустовал уже более десяти лет и медленно разрушался вместе со всеми своими пристройками. Отрицать этот факт не могли даже скептики. Ментоновский дом был расположен недалеко от самого пустынного места дороги из Маршалла в Херристон, на вырубке, где раньше велось фермерское хозяйство и где теперь еще уродливо торчат куски гниющего забора и растет, покрывая каменистую, бесплодную, давно не тронутую плугом почву, колючий кустарник. Самый дом был в сравнительно приличном состоянии, хотя порядком отсырел и сильно нуждался в услугах стекольщика; последнее обстоятельство объясняется тем, что младшие представители мужского населения этой местности имели особый способ выражать свое неодобрение жилищам, лишенным жильцов. Дом был двухэтажный, квадратный; в его фасаде была пробита единственная дверь, а по обеим сторонам ее были два окна, доверху заколоченные досками. Соответствующие окна над ними во втором этаже не были защищены и открывали доступ в комнаты верхнего этажа свету и дождю. Вокруг дома все заросло сорной травой; несколько тенистых деревьев, добитых ветром и погнувшихся в одну сторону, имели такой вид, будто они собираются убежать всей компанией и ждут только удобного случая. Короче говоря, как это и выразил местный остряк на столбцах маршаллской газеты «Вперед», «предположение, что в ментоновском доме пошаливают духи, является логическим выводом из его внешнего вида».

Тот факт, что в этом самом доме лет десять назад мистер Ментон счел однажды нужным подняться ночью с постели, перерезать горло своей жене и затем убежать в другую часть графства, несомненно, содействовал распространению мнения, что данное место необычайно приспособлено для сверхъестественных явлений.

Однажды летним вечером к этому дому подъехало в экипаже четверо мужчин. Трое из них быстро слезли, и тот, который правил, привязал лошадей к единственному столбу, сохранившемуся от того, что было некогда забором. Четвертый остался в экипаже.

– Идем, – сказал ему один из его спутников, подходя к нему, в то время как остальные направились к дому. – Это и есть то самое место.

Человек, к которому обратились, был бледен как смерть и дрожал.

– Черт возьми! – резко сказал он. – Это ловушка, и мне кажется, что вы в ней участвуете.

– Очень возможно, – сказал другой, смотря ему прямо в лицо и говоря слегка презрительным тоном. – Но не забывайте, что выбор места был предоставлен, с вашего согласия, противной стороной. Конечно, если вы боитесь привидений…

– Я ничего не боюсь, – прервал его человек в экипаже и, пробормотав проклятие, соскочил на землю.

Они догнали остальных у двери, которую один человек уже открыл, не без труда преодолев сопротивление заржавленных замка и петель. Все вошли. Внутри было темно, но человек, открывший дверь, достал из кармана свечу и спички и зажег свет. Затем он открыл дверь направо по коридору, где они стояли. Перед ними открылась тускло освещенная большая квадратная комната. Пол ее был покрыт густым ковром пыли, который заглушал их шаги. Паутина, висевшая на углах стен и спускавшаяся с потолка, словно обрывки пожелтевшего кружева, волнообразно задвигалась в потревоженном воздухе. В комнате было два окна, но из них можно было видеть только шероховатую внутреннюю поверхность досок, которыми они были забиты, на расстоянии нескольких дюймов от стекла. В комнате не было ни печи, ни мебели – ничего. Паутина, пыль и четверо мужчин были в ней единственными предметами, не составлявшими органической части постройки. Люди казались довольно странными при желтом свете свечи. Тот, который так неохотно слез с экипажа, особенно поражал; можно было бы даже сказать, что он производил сенсацию. Это был человек средних лет, массивного сложения, с могучей грудью и широкими плечами.

При взгляде на его фигуру можно было сказать, что он обладал исполинской силой, а лицо его говорило за то, что он и не постесняется воспользоваться ею. Он был гладко выбрит, а голова его была покрыта коротко остриженными седыми волосами. Низкий лоб его был испещрен морщинами, которые над глазами и носом становились вертикальными. Густые черные брови его следовали тому же закону и не встречались только потому, что у точки соприкосновения внезапно поднимались вверх. Под ними лежали глубоко запавшие, слишком маленькие глаза неопределенного цвета, горевшие мрачным огнем.

В их выражении было что-то отталкивающее, и это впечатление отнюдь не смягчалось жестоким ртом и широкой челюстью. Нос у него был ничего себе для носа! Ведь от носов ничего особенного и ожидать нельзя. Все жуткое в лице этого человека подчеркивалось его неестественной бледностью – он казался совсем бескровным.

Внешность остальных мужчин была довольно обыденной: они принадлежали к тому разряду людей, которых встречаешь каждый день и сейчас же забываешь. Все они были моложе того человека; между исполином и старшим из остальных, стоявшим в стороне, по-видимому, не было симпатии. Они старались не смотреть друг на друга.

– Джентльмены, – сказал человек, державший свечу и ключи, – мне кажется, что все в порядке. Вы готовы, мистер Россер?

Человек, стоявший в стороне от общей группы, поклонился с улыбкой.

– А вы, мистер Гроссмит?

Гигант поклонился с гримасой.

– Будьте любезны, джентльмены, снять ваше верхнее платье.

Россер и Гроссмит быстро сняли с себя шляпы, пиджаки, жилеты и галстуки, и все эти вещи были брошены за дверь, в коридор. Человек со свечкой кивнул головой, и четвертый спутник, тот, который уговаривал мистера Гроссмита выйти из экипажа, вынул из кармана своего пальто пару длинных смертоносных ковбойских ножей и вытащил их из ножен.

– Они совершенно одинаковы, – сказал он, вручая по ножу обоим главным персонажам. Теперь и самый тупой наблюдатель, несомненно, понял бы цель этого сборища. Это была дуэль не на жизнь, а на смерть.

Каждый из дуэлянтов взял нож, внимательно осмотрел его при свете огарка и испробовал твердость лезвия и рукоятки о свое согнутое колено.

После этого они были подвергнуты обыску, причем каждого обыскивал секундант противника.

– Если вы ничего не имеете против, мистер Гроссмит, – сказал человек, державший свечу, – соблаговолите стать в тот угол.

Он указал на угол комнаты, наиболее отдаленный от двери. Мистер Гроссмит направился туда, причем его секундант простился с ним далеко не дружеским рукопожатием.

В углу, ближайшем от двери, стал мистер Россер; его секундант, посовещавшись с ним шепотом, оставил его и присоединился к секунданту его противника у двери. В этот момент свеча вдруг погасла, и все потонуло в глубоком мраке.

Кто потушил свечу? Может быть, сквозняк из открытой двери? Как бы то ни было, эффект получился потрясающий!

– Джентльмены, – произнес голос, прозвучавший при изменившихся условиях до странности непривычно. – Джентльмены, не двигайтесь, пока вы не услышите, как захлопнулась парадная дверь.

Послышался звук шагов; захлопнулась внутренняя дверь; наконец, захлопнулась дверь на улицу; при этом раздался треск, от которого задрожало все здание.

Несколько минут спустя запоздавший работник с одной из ферм встретил экипаж, который бешено мчался по направлению к Маршаллу. Он рассказывал, что за двумя людьми, сидевшими на переднем сиденье, стоял третий человек, опустивший руки на согбенные плечи двух других, которые, по-видимому, тщетно старались вырваться из этих тисков. Этот третий человек, в отличие от других, был одет во все белое и, наверно, вскочил в экипаж, когда он проезжал мимо заколдованного дома. Паренек был известен в округе своим опытом в отношении сверхъестественных явлений, и его рассказ возымел ценность заключения эксперта. Эта история вскоре появилась в газете «Вперед» с некоторыми литературными прикрасами и с примечанием, что упомянутым в ней джентльменам предоставляется право использовать столбцы газеты для своей версии об этом ночном приключении. Но никто воспользоваться этой привилегией не пожелал.

2

События, которые привели к этой «дуэли в темноте», были довольно несложны. Однажды вечером трое молодых людей сидели в тихом уголке на веранде гостиницы в Маршалле, курили и обсуждали вопросы, которыми, естественно, должны были интересоваться трое образованных молодых провинциалов-южан. Это были Кинг, Санчер и Россер. Недалеко от них, прислушиваясь к их беседе, но не принимая в ней участия, сидел четвертый человек. Молодые люди были с ним незнакомы. Они знали только, что он приехал уже под вечер в дилижансе и записался в книге для приезжающих под именем Роберта Гроссмита. Никто не видел, чтобы он говорил с кем-нибудь, кроме конторщика гостиницы.

Незнакомец, по-видимому, питал чрезвычайное пристрастие к собственному обществу или, как выразился о нем сотрудник газеты «Вперед», был «чрезвычайно привержен к дурной компании». Но следует сказать в пользу незнакомца, что искомый сотрудник отличался чересчур общительным характером, чтоб правильно судить о человеке, одаренном противоположным свойством; кроме того, незнакомец отчасти задел его, отказавшись дать ему «интервью».

– Я ненавижу какое бы то ни было уродство в женщине, – сказал Кинг, – безразлично, прирожденное ли оно или благоприобретенное. Я убежден, что каждый физический недостаток связан с соответствующим умственным или моральным дефектом.

– Из этого следует, – сказал серьезным тоном Россер, – что дама, страдающая отсутствием носа, должна была бы убедиться, что стать миссис Кинг было бы для нее нелегкой задачей.

– Вы можете шутить сколько угодно, – последовал ответ Кинга, – но, серьезно, я когда-то отказался от брака с очаровательной девушкой, потому что я случайно узнал, что ей ампутировали палец на ноге. Я поступил зверски – не спорю, – но, если б я женился на ней, я был бы и сам несчастным, и сделал бы такой же несчастной и ее.

– Что ж, – сказал, усмехнувшись, Санчер, – выйдя замуж за джентльмена с более либеральными взглядами, она отделалась только перерезанным горлом.

– А! Так вы знаете, кого я имел в виду? Совершенно верно! Она потом вышла замуж за Ментона… Но я не очень-то уверен в широте его взглядов. Я допускаю, что он, может быть, именно потому и перерезал ей горло, что сделал это открытие: узнал, что ей не хватает этого лучшего украшения женщины – среднего пальца правой ноги.

– Посмотрите-ка на этого типа, – сказал тихим голосом Россер, пристально смотря на незнакомца.

Неизвестный джентльмен, по-видимому, жадно прислушивался к разговору.

– Черт знает какое нахальство! – прошептал Кинг. – Что нам делать?

– Нет ничего более простого, – ответил Россер, вставая. – Сэр, – продолжал он, обращаясь к незнакомцу, – я думаю, что вам не мешало бы отодвинуть ваш стул на противоположный конец веранды. Общество джентльменов, вероятно, для вас дело непривычное.

Незнакомец вскочил и направился к ним со сжатыми кулаками; лицо его побледнело от гнева. Все встали. Санчер продвинулся между противниками.

– Вы поступили необдуманно и несправедливо, – сказал он Россеру. – Этот джентльмен ничем не заслужил такого обращения.

Но Россер не хотел взять свои слова обратно, и, согласно обычаям Юга и эпохи, эта ссора могла иметь только один исход.

– Я требую удовлетворения, – сказал незнакомец, несколько успокоившись. – У меня здесь совсем нет знакомых. Может быть, вы, сэр, – прибавил он с поклоном в сторону Санчера, – любезно согласитесь быть моим представителем в этом деле?

Санчер, надо признаться, принял на себя предложенные ему обязанности довольно неохотно, так как ни внешность, ни манеры незнакомца не внушали ему никакой симпатии.

Кинг, который в течение всей этой сцены не спускал глаз с незнакомца и не проронил ни слова, кивком головы согласился действовать от имени Россера, и в результате, когда главные участники инцидента удалились, секунданты устроили совещание и назначили дуэль на следующий вечер.

Условия, которые они выработали, нам уже известны: дуэль на ножах в темной комнате. Такой род поединков был в те времена довольно обычным явлением в юго-западных штатах. Мы увидим, какой тонкий слой «рыцарства» покрывал основную грубость «кодекса чести», разрешавшего подобные поединки.

3

В блеске летнего полдня старый ментоновский дом изменял своим традициям. Он был на земле и земным. Солнце ласкало его горячо и нежно, очевидно и не подозревая о его дурной репутации. Зелень, покрывавшая все пространство перед его фасадом, казалось, росла не в беспорядке, но в естественном, радостном изобилии, и сорные травы расцветали, как цветы. Перегруженные очаровательной светотенью и населенные птицами с приятными голосами, заброшенные тенистые деревья уже не старались убежать, но благоговейно склонялись под своим грузом солнца и песен. Даже лишенные стекол окна в верхнем этаже приобрели спокойное и довольное выражение благодаря свету внутри дома. Горячие лучи плясали по каменистым полам с живым трепетом, несовместимым с серьезностью, которая является неотъемлемым атрибутом «сверхъестественного».

Вот в каком виде представился пустующий дом шерифу Адамсу и двум другим мужчинам, которые приехали из Маршалла посмотреть на него. Один из этих мужчин был мистер Кинг, помощник шерифа, другой, по фамилии Брюэр, был братом покойной миссис Ментон. В силу закона штата по отношению к имуществу, покинутому владельцем, местопребывание которого не может быть установлено, шериф являлся законным охранителем ментоновской фермы со всеми принадлежащими ей угодьями.

Сейчас он приехал по приказу суда, в который мистер Брюэр подал заявление о введении его в права наследства после покойной сестры. По случайному совпадению это посещение пришлось как раз на следующий день после той ночи, когда помощник шерифа Кинг отпер дверь этого дома для другой и совершенно непохожей цели.

Теперь он явился сюда не по собственному желанию: ему было приказано сопровождать своего начальника, и в ту минуту он не нашел ничего лучшего, как симулировать полную готовность. Он, собственно, и так собирался поехать сюда, но в совсем другом обществе.

Небрежно открыв входную дверь, которая, к его удивлению, оказалась незапертой, шериф с изумлением увидел на полу коридора беспорядочную кучу мужской одежды.

После осмотра оказалось, что она состояла из двух шляп и такого же количества пиджаков, жилетов и галстуков; все это было новое и в полной сохранности, если не считать, что вещи были запачканы пылью, в которой они валялись. Мистер Брюэр был удивлен не менее шерифа, а мистер Кинг… Но не будем говорить о чувствах мистера Кинга.

Шериф, сильно заинтересованный оборотом, который приняло дело, отпер и распахнул дверь в комнату направо, и все трое вошли.

Комната была, по-видимому, пуста… Но нет! Когда их глаза привыкли к тусклому свету, они заметили в дальнем углу стены очертания чего-то лежащего на полу.

Это была человеческая фигура – мужчина, скорчившийся и забившийся в угол. Что-то в его позе заставило вошедших остановиться, едва они переступили через порог.

Фигура выступала все яснее. Человек стоял, опустившись на одно колено и прислонившись спиной к углу; голова его ушла в плечи почти до ушей; он закрыл лицо руками, ладонями наружу, причем пальцы его были растопырены и скрючены, как когти; бледное лицо, откинутое на судорожно напряженной шее, выражало непередаваемый ужас; рот был полуоткрыт, глаза вылезали из орбит. Он был мертв. Кроме ножа, очевидно выпавшего из его руки и валявшегося около него на полу, в комнате не было ни одного предмета.

В густой пыли, покрывавшей пол, виднелись беспорядочные следы шагов около двери и вдоль примыкающей к ней стены. Вдоль одной из смежных стен, мимо заколоченных окон, также тянулся след, который оставил сам человек, пробираясь в угол.

Шериф и его спутники, направляясь к трупу, инстинктивно пошли по тем же следам. Шериф дотронулся до одной из откинутых рук мертвеца: она оказалась твердой, как железо, и, когда шериф легонько потянул ее, все тело подалось вперед, не изменив положения своих частей. Брюэр, бледный от ужаса, упорно вглядывался в искаженное лицо.

– Боже милостивый! – неожиданно вскрикнул он. – Это Ментон!

– Вы правы, – сказал Кинг, стараясь казаться спокойным. – Я знал Ментона. Он прежде носил бороду и длинные волосы, но это он.

Он мог бы прибавить: «Я узнал его, когда он вызвал Россера на дуэль. Я сказал Россеру и Санчеру, кто он, прежде чем мы вовлекли его в эту чудовищную западню. Когда Россер ушел из этой темной комнаты вслед за нами, забыв от волнения свою брошенную в коридоре одежду, и уехал с нами в одной рубашке, – мы в течение всей этой истории знали, что имеем дело с Ментоном – убийцей и трусом!»

Но мистер Кинг не сказал ничего подобного. Он только напрягал все свои умственные способности, чтоб проникнуть в тайну смерти этого человека.

Было совершенно ясно, что Ментон так и не двинулся из угла, указанного ему секундантами; его поза не была ни позой нападения, ни позой защиты; он выронил свое оружие и, очевидно, умер только от страха перед чем-то, что он увидел. Может быть, он увидел, этот трус, женщину с недостающим средним пальцем на правой ноге.

Галлюцинация Стэли Флеминга [35]

Из двоих собеседников один был пациент, другой – врач.

– Хоть я и послал за вами, доктор, – сказал пациент, – мне не очень-то верится, что вы в состоянии мне помочь. Может быть, вы знаете хорошего психиатра? Похоже, я слегка того.

– По вашему виду не скажешь, – заметил врач.

– Но посудите сами: меня преследуют галлюцинации. Ночь за ночью я просыпаюсь и вижу в своей комнате большого черного ньюфаундленда с белой передней лапой. Сидит и глаз с меня не сводит.

– Вы говорите, просыпаетесь. А вы уверены? За галлюцинации часто принимают обычные сновидения.

– Да нет, безусловно, просыпаюсь. Потом лежу, иной раз долго, и смотрю на собаку в упор, как она на меня, – я всегда оставляю горящий ночник. Когда терпение мое кончается, я сажусь в постели – и собаки как не бывало!

– Хм, хм. А как она на вас смотрит?

– Злобно. Разумеется, я знаю, что у животного в неподвижном состоянии, если оно настоящее, а не нарисованное, выражение глаз всегда одно и то же. Но ведь это не животное, а выдумка, химера. Согласитесь, ньюфаундленды выглядят довольно добродушно. А этот явно не такой, как все.

– От моего диагноза пользы было бы мало. Я не ветеринар.

Врач засмеялся над своей собственной шуткой, но, смеясь, непрерывно косил глаз на пациента. Вдруг он сказал:

– Флеминг, собака, как вы ее описали, напоминает собаку покойного Отуэлла Бартона.

Флеминг приподнялся в кресле, потом снова сел, пытаясь сохранить равнодушный вид.

– Я знал Бартона, – сказал он. – Припоминается… Газеты, кажется, писали… Не было ли в его смерти чего-нибудь подозрительного?

Врач теперь испытующе смотрел пациенту прямо в глаза. Он ответил:

– Три года назад тело Отуэлла Бартона, вашего старого недруга, было найдено в лесу неподалеку от его дома – и от вашего тоже. Он был заколот. Никаких улик не обнаружили и никого не арестовали. У разных людей возникали разные версии. Были и у меня кое-какие догадки. А у вас?

– У меня? Бог с вами, да что я мог об этом знать? Вы же помните, почти сразу после его смерти я уехал в Европу – нет, пожалуй, я уехал чуть погодя и вернулся всего несколько недель назад, – откуда у меня возьмутся догадки? По правде говоря, у меня все это из головы вылетело. Так что же насчет собаки?

– Она первая отыскала тело. И сдохла от голода на его могиле.

Мы не знаем, что за непреложный закон управляет «случайными совпадениями». И Стэли Флеминг не знал, иначе он не вскочил бы как ошпаренный, когда через открытое окно с вечерним дуновением до него донесся далекий заунывный вой собаки. Под пристальным взглядом врача он стал расхаживать взад и вперед по комнате; вдруг, резко остановившись прямо перед ним, он чуть ли не закричал:

– Какое все это имеет отношение к моей болезни, доктор Холдермен? Вы что, забыли, зачем приглашены?

Врач встал, положил руку пациенту на плечо и мягко сказал:

– Простите меня. Я не могу поставить диагноз сразу – надеюсь, завтра все прояснится. Ложитесь-ка спать да оставьте дверь незапертой. Я посижу тут ночь, полистаю ваши книги. Вы сможете в случае чего позвать меня, не вставая?

– Да, тут есть электрический звонок.

– Прекрасно. Если что-нибудь вас потревожит, нажмите кнопку, но не садитесь. Спокойной ночи.

Уютно устроившись в кресле, доктор вперил взгляд в тлеющие угли и глубоко, надолго задумался; впрочем, ничего существенного он, по всей видимости, не надумал, ибо то и дело вставал, открывал дверь, ведущую на лестницу, внимательно вслушивался и затем вновь усаживался в кресло. Но спустя некоторое время его сморил сон, и очнулся он уже после полуночи. Он поворошил угли в камине, взял со стола книгу, посмотрел название. Это были «Размышления» Деннекера. Он открыл том наудачу и прочел следующее:

«Поелику волею Божией всякая плоть заключает в себе дух и посему обладает духовной силой, также и дух наделен плотскою силой, даже когда он покинул плоть и обитает наособицу, доказательством чему служат многие злодейства, совершаемые привидениями и лемурами. Иные полагают даже, что злой дух не в одном человеческом, но и в зверином облике обитать может, и…»

Чтение прервал громкий удар, потрясший весь дом, словно упало что-то тяжелое. Врач отбросил книгу, выбежал из комнаты и ринулся вверх по лестнице в спальню Флеминга. Он толкнул дверь, но она, вопреки его указанию, была заперта. Он налег на нее плечом с такой силой, что она распахнулась. На полу рядом с измятой постелью в ночной пижаме лежал Флеминг и корчился в последних судорогах.

Доктор приподнял голову умирающего и увидел рану на шее.

– Я обязан был это предвидеть, – сказал он вслух, полагая, что Флеминг наложил на себя руки.

Посмертное же обследование обнаружило явственные следы звериных клыков, разорвавших яремную вену. Но зверя-то никакого не было…

Часы Джона Бартайна [36]

История, рассказанная врачом

– Точное время? Господи, да на что оно вам сдалось? Сейчас примерно… Да бросьте, экая важность. Ясно, что время позднее – чего вам еще? Впрочем, если вам надо поставить часы, возьмите и посмотрите сами.

С этими словами он снял свои тяжеленные старинные часы с цепочки и подал мне, после чего повернулся, прошел через всю комнату к книжным полкам и вперил взгляд в корешки. Его мрачная нервозность удивила меня – я не находил для нее причины. Поставив по его часам свои, я подошел к нему и поблагодарил.

Когда он брал у меня часы и вновь прикреплял к цепочке, руки у него ходуном ходили. Гордясь своим тактом и находчивостью, я небрежной походкой направился к буфету, плеснул себе бренди и разбавил водой; затем, извинившись за невнимание к гостю, я предложил ему последовать моему примеру и вернулся в свое кресло у камина, предоставив ему обслуживать себя самостоятельно, как было у нас с ним принято. Наполнив свой стакан, он уселся рядом со мной у огня – спокойный как ни в чем не бывало.

Этот странный случай произошел у меня дома, где мы с Джоном Бартайном коротали вечер. Мы поужинали вместе в клубе, после чего наняли экипаж и поехали ко мне – словом, все шло своим чередом; поэтому я никак не мог взять в толк, чего ради Джон нарушил обычный заведенный порядок вещей и устроил представление, демонстрируя какие-то непонятные переживания. Чем дольше я раздумывал об этом, вполуха слушая его блестящие рассуждения, тем сильнее разбирало меня любопытство; и, разумеется, мне не стоило особого труда убедить себя в том, что любопытство мое есть не что иное, как дружеская забота. Любопытство очень часто надевает эту личину, чтобы не возбуждать раздражения. Наконец я бесцеремонно прервал один из самых великолепных пассажей его пропадавшего втуне монолога.

– Джон Бартайн, – сказал я, – простите меня, если я несправедлив, но я не знаю ничего, что давало бы вам право безумствовать, услышав невинный вопрос о точном времени. Я не могу одобрить поведение человека, который выказывает необъяснимое нежелание взглянуть на циферблат собственных часов и предается в моем присутствии тяжким переживаниям, смысл которых от меня скрыт и до которых мне нет никакого дела.

Бартайн не сразу ответил на это шутливое замечание – какое-то время он сидел, мрачно глядя в камин. Я испугался, что обидел его, и уже готов был извиниться и взять свои слова обратно, как вдруг он взглянул мне прямо в глаза и произнес:

– Друг мой, непринужденность вашего тона отнюдь не скрашивает вопиющей наглости этого выпада; но, к счастью, я все равно уже решил рассказать вам то, что вы жаждете узнать, и хоть вы и показали, что не достойны моей откровенности, намерения моего это не изменит. Соблаговолите выслушать меня, и все ваши недоумения рассеются.

Эти часы до меня принадлежали трем поколениям нашей семьи. Первым их хозяином, для которого их изготовили, был мой прадед Бромвелл Олкотт Бартайн – богатый виргинский плантатор времен революции и убежденнейший сторонник старого режима из всех, что пролеживали ночи без сна, размышляя, как бы еще насолить мистеру Вашингтону и споспешествовать доброму королю Георгу. Как-то раз этот достойный джентльмен имел неосторожность оказать британской короне неоценимую услугу, которую те, кто ощутил ее неблагоприятные последствия, сочли нарушением закона. В чем она состояла – не так уж важно, но одним из ее побочных следствий стал в одну прекрасную ночь арест моего достославного предка в его собственном доме отрядом мятежников Вашингтона.

Позволив ему попрощаться с рыдающим семейством, его увели во тьму, которая поглотила его навеки. Ни малейшего следа его с тех пор не было обнаружено. После войны ни долгие розыски, ни обещания крупной награды не помогли найти хоть кого-нибудь из арестовавшего его отряда или пролить хоть какой-нибудь свет на его судьбу. Пропал – и концы в воду.

Что-то в рассказе Бартайна – не в словах, а в тоне – побудило меня спросить:

– А как вы сами считаете – справедливо с ним поступили или нет?

– Я считаю, – стукнул он кулаком по столу, словно давая отпор трактирному отребью, с которым он сел играть в кости, – я считаю, что это было обыкновенное мерзкое убийство, каких много на счету изменника Вашингтона и подлого сброда, который он поставил под ружье!

С минуту мы помолчали. Подождав, пока гнев Бартайна уляжется, я спросил:

– Этим все кончилось?

– Почти. Через несколько недель после ареста прадеда на крыльце дома Бартайнов нашли его часы. Они были вложены в конверт, на котором стояло имя Руперта Бартайна – это был его единственный сын и мой дед. Теперь часы ношу я.

Бартайн умолк. Его обычно беспокойные черные глаза сейчас неподвижно смотрели в камин и отливали красным, отражая тлеющие угли. Казалось, он забыл о моем существовании. Внезапный шорох древесных ветвей за окном и почти сразу застучавший по стеклу дождь вернули его к действительности. Порыв ветра возвестил начало нешуточного ненастья; через несколько секунд стало слышно, как по тротуару хлещут струи воды. Сам не знаю, почему я счел это обстоятельство достойным упоминания; и все же тут есть некий смысл и некая значительность, не поддающиеся для меня определению. Во всяком случае, буря сделала наш разговор еще более серьезным, почти торжественным. Бартайн продолжал:

– К этим часам я питаю особое чувство, род привязанности. Мне приятно иметь их рядом, хотя я редко ношу их с собой – отчасти из-за тяжести, отчасти по другой причине, о которой я сейчас расскажу. Причина такова: каждый вечер, когда часы находятся при мне, я испытываю безотчетное желание открыть их и посмотреть на циферблат, даже если мне вовсе не нужно справляться о времени. Но если я этому желанию поддаюсь, то в тот самый миг, когда мой взгляд падает на стрелки, меня наполняет необъяснимый ужас – предчувствие неминуемой беды. И ощущение это делается тем более невыносимым, чем ближе одиннадцать часов – одиннадцать по этим часам, независимо от того, сколько времени на самом деле. Когда стрелки минуют одиннадцать, навязчивая тяга взглянуть на часы пропадает полностью – я становлюсь к ним совершенно равнодушен. И я могу теперь смотреть на них, сколько мне вздумается, испытывая не больше волнений, чем испытываете вы, глядя на свои собственные часы. Вполне естественно, что я приучил себя ни в коем случае не смотреть на циферблат вечером до одиннадцати – ничто не может заставить меня это сделать. Ваша сегодняшняя настойчивость причинила мне боль. Представьте себе курильщика опиума, которого подталкивают еще раз войти в свой личный, особый ад.

Такова моя история, которую я рассказал вам ради вашей дурацкой науки; и если еще раз вечером вы увидите, что эти чертовы часы у меня с собой, и у вас хватит ума спросить время, я буду вынужден подвергнуть вас всем невыгодам, которые испытывает человек с расквашенным носом.

Шутка его меня не очень-то позабавила. Я видел, что, рассказывая о своих страхах, он вновь разбередил себе душу. Улыбка, с которой он закончил рассказ, вышла прямо страдальческой, и глаза его были куда беспокойнее обычного – он шарил ими по всей комнате, и порой в них мелькало дикое, безумное выражение. Что бы там ни было на самом деле, я пришел к мысли, что мой друг страдает весьма интересной и редкой формой мономании. Сохраняя заботливое сочувствие, которое я по-дружески к нему питал, я решил взглянуть на него еще и как на пациента, дающего богатый материал для изучения. А почему бы и нет? Разве он сам не сказал, что описывает свою манию в интересах науки? Бедняга помогал науке даже больше, чем думал: не только его рассказ, но и он сам мог послужить источником ценных сведений. Разумеется, я собирался сделать все, чтобы вылечить его, но для начала мне хотелось поставить маленький психологический опыт; да и сам этот опыт обещал стать первым шагом к его исцелению.

– Я весьма тронут вашей дружеской откровенностью, Бартайн, – сказал я сердечно, – и горд вашим доверием. Конечно, все это чрезвычайно странно. Нельзя ли еще раз взглянуть на часы?

Он достал их вместе с цепочкой из жилетного кармана и, не говоря ни слова, протянул мне. Массивный крепкий корпус с необычной гравировкой был из чистого золота. Внимательно осмотрев циферблат и убедившись, что уже почти двенадцать, я открыл заднюю дверцу и с интересом обнаружил портрет-миниатюру на слоновой кости, написанный в тонкой и изысканной манере, свойственной скорее восемнадцатому столетию.

– Ну и ну! – воскликнул я, восторгаясь прекрасной работой. – Как это вы ухитрились найти такого мастера? Я думал, что искусство миниатюры на слоновой кости давно утрачено.

– Это не я, – сказал он с мрачной улыбкой. – Это мой достославный прадед – покойный Бромвелл Олкотт Бартайн, эсквайр, родом из Виргинии. Тогда он был еще молод – пожалуй, примерно моего возраста. Говорят, я на него похож. Как вы полагаете?

– Похож? Мягко сказано! Если не считать костюма, который, как я думал, художник изобразил ради верности жанру – так сказать, ради стиля, – и отсутствия усов, это всецело ваш портрет, как по общему выражению лица, так и по каждой отдельной черточке.

Разговор выдохся. Бартайн взял со стола книгу и принялся читать. С улицы доносился неумолчный шум дождя. Время от времени раздавались торопливые шаги прохожих; один раз мне послышалась более тяжелая, размеренная поступь – кто-то остановился у моей двери, – видимо, полицейский решил переждать дождь под навесом. Ветви деревьев стучали по оконным стеклам, словно умоляли впустить их в дом. Хотя с тех пор прошли годы и годы более серьезной и благоразумной жизни, я помню этот вечер очень отчетливо.

Незаметным движением я взял старинный ключик, висевший на цепочке, и быстро перевел стрелки ровно на час назад; затем, закрыв заднюю дверцу, я протянул часы Бартайну, который положил их в карман.

– Помнится, вы утверждали, – сказал я с напускной беспечностью, – что после одиннадцати спокойно можете смотреть на циферблат. Так как теперь уже почти двенадцать, – тут я сверился со своими часами, – может быть, вы не откажетесь мне это продемонстрировать.

Он добродушно улыбнулся, вновь вынул часы, открыл их – и вскочил на ноги с воплем, который, несмотря на все мои мольбы, Господь до сих пор не дал мне забыть. Его глаза, чернота которых делала еще более разительной бледность его лица, были прикованы к циферблату часов, которые он судорожно сжимал обеими руками. Некоторое время он оставался в таком положении, не издавая ни звука, затем вскричал голосом, искаженным до неузнаваемости:

– Проклятие! Без двух минут одиннадцать!

Я был отчасти подготовлен к подобному всплеску чувств и, не вставая с места, спокойно сказал:

– Тысяча извинений. Должно быть, я обознался, когда ставил по вашим часам свои.

Он с резким щелчком захлопнул крышку и положил часы в карман. Взглянув на меня, он попытался улыбнуться, но нижняя губа у него задрожала, и он не в силах был закрыть рот. Руки у него тоже тряслись, и, стиснув кулаки, он засунул их в карманы пиджака. У меня на глазах отважный дух пытался усмирить трусливую плоть. Но усилие оказалось непомерным; он зашатался, словно у него закружилась голова, и прежде, чем я успел встать и прийти ему на помощь, колени у него подогнулись, и он упал, неуклюже уткнувшись лицом в пол. Я подскочил, чтобы помочь ему подняться, – но Джон Бартайн поднимется не раньше, чем поднимемся из могил мы все.

Вскрытие не обнаружило ровно ничего; все органы тела были в полном порядке. Но когда труп готовили к погребению, вокруг шеи заметили едва различимое темное кольцо; по крайней мере, так говорили несколько человек, которые были на похоронах, но лично я не могу ни подтвердить этого, ни опровергнуть.

Точно так же не могу я сказать, где кончается действие законов наследственности. Отнюдь не доказано, что в области духа испытанное человеком чувство не может оказаться более долговечным, чем сердце, в котором оно зародилось, и искать пристанища в родственном сердце, бьющемся много лет спустя. И если бы меня спросили, что я думаю о судьбе Бромвелла Олкотта Бартайна, я осмелился бы выдвинуть догадку, что его повесили в одиннадцать часов вечера, а перед тем дали несколько часов, чтобы приготовиться к переходу в мир иной.

Что же касается Джона Бартайна, моего друга, на пять минут моего пациента и – да простит мне Бог – навеки моей жертвы, то о нем я не могу сказать более ничего. Его похоронили, и часы легли в могилу вместе с ним – об этом я позаботился. Да пребудет душа его в Раю вместе с душой его виргинского предка, если, конечно, это две души, а не одна.

Соответствующая обстановка [37]

1. Ночью

Однажды летнею ночью по вьючной тропе, проложенной в густом и темном лесу, шел мальчик, сын фермера, жившего милях в десяти от Цинциннати. Он весь день плутал в поисках отбившейся от стада коровы, и ночь застигла его довольно далеко от фермы, в местности, ему незнакомой. Но он был не робкого десятка и, определив по звездам направление, в котором лежал путь к дому, решительно углубился в лесную чащу. Вскоре он вышел на тропу, убедился, что она ведет куда нужно, и пошел по ней.

Ночь была ясная, но в лесу стояла кромешная тьма. Мальчик шагал почти вслепую, ощупью находя дорогу. Впрочем, сбиться с тропинки было бы мудрено: по обе стороны тянулись густые, непроницаемые заросли кустарника. Он уже прошел милю или около того, как вдруг, к его удивлению, слева сквозь густую листву мелькнул слабый мерцающий свет. Ему стало страшно, и сердце у него так застучало, что можно было расслышать удары.

– Где-то здесь должен быть дом старого Брида, – сказал он себе. – Вероятно, эта тропинка – продолжение той, что ведет к нему с нашей стороны. Но откуда же там свет? Брр… Странное дело.

Тем не менее он продолжал свой путь. Минуту спустя лес кончился, и впереди открылась небольшая поляна, почти сплошь поросшая кустами ежевики. Кое-где торчали столбы полусгнившей изгороди. В нескольких ярдах от тропинки, посреди поляны, стоял дом, и из незастекленного окна падала полоса света. Когда-то это было окно как окно, но и стекло, и деревянный переплет давно разлетелись вдребезги под ударами камней, которые швыряли озорники мальчишки, чтобы доказать свою храбрость и свое презрение к сверхъестественному – за домом Брида издавна укрепилась дурная слава; говорили, что там нечисто. Возможно, это была напраслина; но даже самый отъявленный скептик не стал бы отрицать, что дом пуст и заброшен; а по деревенским понятиям, где нет людей, там непременно водятся духи.

Глядя на неяркий, таинственный свет, мерцающий в разбитом окне, мальчик с ужасом вспомнил, что и он был причастен к разрушению. Его охватило раскаяние, запоздалое и бесполезное, а потому особенно глубокое. Ему уже чудилось, что вот-вот набросятся на него бесплотные жители потустороннего мира, которых он оскорбил, нарушив их покой и целость их приюта. И все же упрямый мальчишка не отступил, хоть и дрожал всем телом. В его жилах текла здоровая кровь, горячая кровь фронтирсменов. Всего два поколения отделяли его от покорителей индейских племен. Он снова двинулся вперед.

Проходя мимо дома, он глянул на пустой прямоугольник окна, и тут его взгляду представилось странное и страшное зрелище: посреди комнаты, за столом, на котором лежали разрозненные листки бумаги, сидел человек. Он облокотился на стол, подперев руками непокрытую голову. Пальцы обеих рук глубоко зарылись в волосы. В свете единственной свечи, стоявшей на краю стола, лицо казалось мертвенно-бледным. Пламя освещало его с одной стороны, другая оставалась в тени. Глаза были устремлены в пространство, и более зрелый и хладнокровный наблюдатель уловил бы в их взгляде оттенок тревоги, но мальчику они показались лишенными всякого выражения. Он не сомневался, что перед ним мертвец.

Несмотря на весь ужас этой мысли, в ней было что-то притягательное. Мальчик медлил, стараясь хорошенько разглядеть всю картину. Он похолодел, дрожал, у него подкашивались ноги; он чувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Но тем не менее он стиснул зубы и решительно шагнул к дому. Он не думал о том, что делает, – это была лишь смелость отчаяния. Он приблизил к окну свое побелевшее лицо и заглянул в комнату. В ту же минуту зловещий пронзительный вопль прорезал тишину ночи – крик совы. Человек вскочил на ноги, стол опрокинулся, свеча погасла. Мальчик бросился бежать.

2. Накануне

– А, Колстон, добрый день. Как кстати! Вы не раз говорили, что я лишь из вежливости хвалю ваши сочинения, и вот вы меня застаете погруженным, ушедшим с головой в последний ваш рассказ в «Вестнике». Только ваше неожиданное прикосновение к моему плечу и могло вернуть меня к действительности.

– Это доказательство убедительнее, чем вы думаете, – ответил тот, к кому обращались. – Вам так не терпится прочесть мой рассказ, что вы готовы отказаться от эгоистических соображений и пожертвовать истинным удовольствием, которое он мог бы вам доставить.

– Не понимаю, что вы хотите сказать, – возразил его собеседник, складывая газету и пряча ее в карман. – Странный народ вы, писатели. Скажите мне толком, в чем моя вина или упущение? Разве удовольствие, которое мне доставляет или мог бы доставить ваш рассказ, зависит от меня?

– В значительной мере – да. Позвольте вас спросить, могли бы вы со вкусом позавтракать в этом трамвае? Предположим, фонограф настолько усовершенствован, что может воспроизвести целую оперу – солистов, хор, оркестр и все прочее; но много ли удовольствия вы бы получили, заведя его у себя в конторе, в рабочие часы? Радуют ли вас звуки серенады Шуберта, когда итальянец-скрипач ни свет ни заря пиликает под вашими окнами? Неужели вы всегда одинаково заряжены восторгом? Неужели любое настроение у вас всегда наготове и может быть вызвано по заказу? Позвольте напомнить вам, сэр, что тот рассказ, который вы оказали мне честь прочитать, желая рассеять трамвайную скуку, принадлежит к числу рассказов о привидениях.

– Что же из этого?

– Как что? Разве читатель, кроме прав, не имеет еще и обязанностей? Вы заплатили за эту газету пять центов. Она ваша. Вы вольны читать ее, когда и где вам угодно. Большая часть того, что в ней напечатано, воспринимается независимо от времени, места и настроения читателя; есть даже такой материал, который нужно читать немедленно, пока он не выдохся. Но мой рассказ совсем иного рода. Это не «последние новости» из царства теней, имеющие своей целью держать вас в курсе текущих событий потустороннего мира. Рассказ может подождать, когда у вас найдется досуг, чтобы привести себя в настроение, соответствующее его духу, а я позволю себе утверждать, что в трамвае вам это не удастся, даже если вы единственный пассажир. Тут требуется иное одиночество. У автора есть свои права, и читатель обязан уважать их.

– Например?

– Право на безраздельное внимание читателя. Отказывать писателю в этом просто безнравственно. Делить свое внимание между ним и грохотом трамвая, движущейся панорамой уличной толпы, домов, тротуаров – тысячей вещей, из которых складывается наше повседневное окружение, – значит совершать величайшую несправедливость. Да что несправедливость – подлость!

Говоривший вскочил на ноги и теперь стоял, держась за ремень. Его собеседник глядел на него в крайнем изумлении, недоумевая, как столь ничтожная обида могла вызвать такую гневную речь. Он видел, что лицо его друга бледнее обычного, а глаза горят, как раскаленные уголья.

– Вы знаете, что я хочу сказать, Марч, – продолжал писатель запальчивой скороговоркой. – Вы это отлично знаете. В подзаголовке рассказа, напечатанного в сегодняшнем номере «Вестника», черным по белому значится: «Рассказ с привидениями». Смысл этого подзаголовка достаточно ясен. Каждый порядочный читатель поймет это как указание на известного рода условия, при которых он должен прочесть эту вещь.

Тот, кого назвали Марчем, чуть поморщился, затем улыбнулся и спросил:

– Что же это за условия? Я ведь, вы знаете, простой коммерсант и не привык разбираться в подобных вещах. Где, когда и как нужно читать ваш рассказ?

– Ночью – в одиночестве – при сальной свече. Есть ряд чувств, которые автор без особого труда может вызвать у читателя, например сострадание, веселье. Я берусь почти в любой обстановке заставить вас плакать или хохотать. Но для того, чтобы рассказ, подобный этому, произвел на вас должное впечатление, нужно внушить вам страх или по меньшей мере ощущение сверхъестественного, а это уже не так просто. Я вправе рассчитывать, что, если вы вообще хотите читать мои сочинения, вы пойдете мне навстречу и постараетесь облегчить доступ тем чувствам, которые я стремлюсь в вас вселить.

Тем временем трамвай прибыл на конечную станцию и остановился. Это был его первый дневной рейс, и никто не мешал разговору двух ранних пассажиров. Улицы были еще тихи и пустынны; гребни крыш едва позолотило встающее солнце. Друзья вышли из вагона и зашагали по тротуару; на ходу Марч испытующе поглядывал на своего спутника, которому, как это часто бывает с незаурядно одаренными литераторами, молва приписывала разные гибельные пороки. Для мелких душонок это способ отомстить выдающейся личности за ее превосходство. Мистер Колстон слыл писателем большого таланта. Есть люди, которые в простоте своей считают талант особой формой ненормальности. Известно было, что Колстон не пьет спиртного, но говорили, будто он курит опиум. В это утро было в нем нечто такое – странный блеск глаз, необычная бледность, многословие и быстрота речи, – что вдруг заставило мистера Марча поверить этим слухам. Однако, хоть он и видел болезненное возбуждение писателя, он был не столь бескорыстен, чтобы отказаться от разговора, который находил занимательным.

– Итак, вы хотите сказать, – начал он, – что, если я не поленюсь последовать вашим указаниям и все перечисленные условия – одиночество, ночь, сальная свеча – будут соблюдены, вам удастся самым страшным из ваших рассказов внушить мне неприятное ощущение сверхъестественного, как вы это называете? Я стану пугаться каждого шороха, у меня участится пульс, по спине забегают ледяные мурашки, а волосы встанут дыбом?

Колстон внезапно обернулся и, не останавливаясь, пристально поглядел ему в глаза.

– Нет, вы не осмелитесь, у вас не хватит мужества, – сказал он, подчеркнув свои слова презрительным жестом. – Вы храбры, когда читаете мои произведения в вагоне трамвая, но в заброшенном доме – один, среди леса, ночью! Да у меня в кармане лежит рукопись, которая способна убить вас.

Марч рассердился. Он считал себя человеком мужественным, и эти слова задели его.

– Если у вас есть на примете подходящее место, – сказал он, – отправимся туда сегодня же вечером; вы дадите мне вашу рукопись и свечу и оставите меня одного. Когда пройдет столько времени, сколько нужно, чтобы прочесть рассказ, вы вернетесь за мной, и я перескажу вам его содержание – и дам вам хорошую взбучку.

Вот как случилось, что мальчик с фермы, заглянув ночью в разбитое окно дома Брида, увидел человека, сидевшего за столом перед огарком свечи.

3. Назавтра

На следующий день, когда солнце уже клонилось к западу, лесной дорогой шли трое мужчин и мальчик. Они приближались к дому Брида с той стороны, куда мальчик убежал минувшей ночью. Мужчины были, по-видимому, в самом веселом расположении духа; громко разговаривали, смеялись и то и дело подшучивали над мальчиком, добродушно высмеивая его ночное приключение, в которое, очевидно, не склонны были верить. Мальчик невозмутимо слушал эти насмешки, не пытаясь возражать. У него был трезвый взгляд на вещи, и он понимал, что человек, утверждающий, будто он видел, как мертвец поднялся на ноги и задул свечу, не может считаться надежным свидетелем.

Подойдя к дому и убедившись, что дверь не заперта, пришедшие не мешкая толкнули ее и очутились в коридоре, куда выходили две другие двери – одна слева, другая справа. Они вошли в комнату, расположенную слева, ту самую, где было разбито окно. Там на полу лежал труп.

Он лежал на боку, подогнув под себя руку, щекой касаясь пола. Глаза были широко раскрыты; не очень приятно было встретить их застывший взгляд. Челюсть отвалилась, у самого рта застыла натекшая лужица слюны. Опрокинутый стол, огарок свечи, стул и несколько исписанных листков бумаги – вот все, что еще находилось в комнате. Мужчины осмотрели тело, по очереди дотронувшись до лица. Мальчик с видом собственника стоял в головах. Никогда еще он не испытывал такой гордости. Один из мужчин назвал его «молодцом», и другие сочувственными кивками подтвердили его мнение. Это Скептицизм винился перед Реальностью. Затем один из мужчин подобрал с полу листки рукописи и подошел к окну, потому что в комнате сгущались уже вечерние тени. Послышался где-то протяжный крик козодоя, огромный жук, гудя, пронесся мимо окна и затих в отдалении. Державший рукопись начал читать.

4. Рукопись

«Прежде чем поступить согласно принятому решению – правильно оно или нет – и предстать перед судом Творца моего, я, Джемс Р. Колстон, считаю своим долгом журналиста сделать нижеследующее заявление. Мое имя, насколько я знаю, пользуется довольно широкой известностью как имя автора трагических повестей; но даже самому мрачному воображению недоступна та трагическая повесть, которую представляет собой история моей собственной жизни. Не о внешней стороне речь; жизнь моя была бедна делами и событиями. Но духовный мой путь отягощен преступлениями и убийствами. Не стану пересказывать их здесь – некоторые уже описаны, и о них можно будет прочесть в другом месте. Цель этих строк – объяснить всем, кому это может быть интересно, что я лишаю себя жизни сам, по собственной воле. Я умру ровно в полночь пятнадцатого июля – дата для меня знаменательная, ибо в этот именно день и час Чарлз Брид, мой друг, навсегда и навеки, исполняя данную мне клятву, вступил на тот самый путь, на который верность нашему обету призывает теперь и меня. Он покончил с собой в своем домике в Коптонском лесу. Вердикт присяжных гласил, как обычно: «временное помешательство». Если бы я давал показания на следствии, если б я рассказал все, что знаю, сумасшедшим сочли бы меня».

Здесь читавший сделал паузу, видимо для сокращения пробежав несколько строк одними глазами. Затем он снова стал читать вслух:

«Мне остается еще неделя жизни, чтобы привести в порядок свои земные дела и приготовиться к великой перемене. Этого достаточно, так как дел у меня немного, и вот уже четыре года, как смерть стала для меня непреложным долгом.

Эту рукопись я буду носить при себе; обнаружившего ее на моем трупе прошу передать ее следователю.

Джемс Р. Колстон

P. S. Уиллард Марч, сегодня, в роковой день пятнадцатого июля, я передаю вам эту рукопись, с тем чтобы вы вскрыли ее и прочли при оговоренных условиях, в назначенном мною месте. Я отказываюсь от первоначального намерения хранить ее при себе в объяснение причин моей смерти, что не так уж существенно. Пусть она послужит объяснением вашей. По условию я должен прийти к вам среди ночи и удостовериться, действительно ли вы прочитали рукопись. Вы достаточно меня знаете, чтобы не сомневаться, что я сдержу слово. Но, друг мой, это будет после полуночи. Да помилует Господь наши души!

Дж. Р. К.».

* * *

Кто-то поднял и зажег свечу раньше, чем читавший дошел до конца рукописи. Покончив с чтением, последний спокойно поднес бумагу к пламени и, несмотря на протесты остальных, держал ее, пока она не сгорела дотла. Тот, кто это сделал и невозмутимо выслушал затем строгий выговор следователя, приходился зятем покойному Чарлзу Бриду. Следствию так и не удалось добиться от него связного рассказа о содержании документа.

5. Заметка из «Таймс»

«Вчера, по определению судебно-медицинской экспертизы, помещен в лечебницу для душевнобольных мистер Джемс Р. Колстон, популярный в известных кругах писатель, сотрудник "Вестника".

Мистер Колстон был взят под стражу вечером пятнадцатого числа сего месяца по настоянию одного из его соседей, который заметил, что он ведет себя в высшей степени подозрительно – расстегивает ворот, точит бритву, пробуя остроту лезвия у себя на руке, и т. д. По прибытии полицейских властей несчастный всячески пытался сопротивляться и впоследствии также продолжал буйствовать, что вызвало необходимость надеть на него смирительную рубашку. Прочие сотрудники этой уважаемой газеты пока находятся на свободе».

Заколоченное окно [38]

В 1830 году в нескольких милях от места, которое ныне называют великим городом Цинциннати, рос густой и почти нетронутый лес. Вся окрестная территория была негусто заселена кочевниками: едва перенеся пожитки на новое место и накопив состояние, которое по нынешним меркам считалось бы более чем скудным, эти беспокойные души вновь срывались с места и, повинуясь странному зову своей загадочной натуры, двигались дальше на запад, чтобы опять, вопреки новым опасностям и лишениям, вить захудалые гнезда – точно такие же, какие они недавно оставили по доброй воле. Многие из этих людей уехали из леса в отдаленные поселения, но среди оставшихся все еще попадались те, кто прибыл сюда с первой волной.

Он жил один в своем бревенчатом доме, окруженном со всех сторон сосновым лесом, чье угрюмое молчание пропитало его душу – никто не видел, как этот человек улыбался, никто не слышал от него лишнего слова. Свои нехитрые нужды он удовлетворял, продавая шкуры диких животных в городишке у реки, поскольку на участке возле дома, который он мог при необходимости объявить своим по праву собственности, никогда ничего не росло. Впрочем, на участке все же были видны следы «цивилизации» – пара гектаров прямо у дома была расчищена от деревьев, чьи гниющие пни уже наполовину заросли новыми побегами, пытающимися восполнить нанесенный топором урон. Должно быть, тяга хозяина к возделыванию земли потерпела сокрушительное поражение и вскоре угасла.

Маленький бревенчатый дом венчала деревянная же труба. Законопаченная глиной крыша из покореженных досок покоилась на пересекающихся балках. В одной стене была прорублена дверь, в противоположной – окно. Последнее, правда, было заколочено с незапамятных времен. Никто не помнил, почему хозяин забил его – вряд ли причиной была нелюбовь к свету и воздуху, поскольку редкие охотники, проходящие мимо одинокого жилища, всегда замечали отшельника на пороге. Он нежился на солнышке, если природа даровала ему эту возможность. Полагаю, ныне мало кто, кроме меня, знает тайну этого окна, поэтому я поделюсь ею с вами.

Говорят, человека звали Мерлоком. На вид ему было около семидесяти, но на самом деле – не более пятидесяти. Очевидно, состарили его не только годы. Волосы и длинная, густая борода были совсем седые. Серые, глубоко посаженные глаза потускнели, лицо было изрезано сетью морщин. Он был высок и тощ, с согбенными плечами – знак тяжелого бремени. Я никогда не видел его, но мой дед сообщил мне эти подробности вместе с историей отшельника, когда я был еще совсем юнцом. В свое время они с Мерлоком соседствовали.

Однажды Мерлока нашли мертвым в его доме. Ни коронеров, ни газетчиков в те времена еще не было, поэтому, думаю, все просто рассудили, что смерть наступила по естественным причинам – в противном случае мне бы рассказали и я бы запомнил, что погубило его. Мне известно только, что его, как и положено, похоронили возле дома, рядом с могилой жены, которая покинула этот мир настолько давно, что в местных преданиях почти не осталось упоминаний о ее существовании.

Такова последняя глава правдивой истории об отшельнике – за исключением, конечно, эпизода, когда я в компании такого же сорвиголовы пробрался к останкам старого дома, чтобы бросить в него камень и тут же пуститься наутек. Каждому мальчишке в округе было известно, что в руинах живет привидение.

Но была и более ранняя глава, и дед рассказал ее мне.

Когда Мерлок построил дом и начал решительно расчищать участок под ферму, не стесняясь порой отстаивать свои права на землю с помощью винтовки, он был молод, силен и полон надежд. Из той восточной страны, откуда был родом, он привез с собой жену. Это была, конечно же, молодая женщина, во всех отношениях достойная его искренних и самоотверженных чувств и готовая безропотно пережить с мужем все невзгоды. Ее имя не сохранилось в записях, равно как и упоминания о достоинствах ее ума и характера, так что скептики вольны сколь угодно сомневаться в ее добродетелях, но упаси меня Господь разделить эти сомнения! Вдовец, очевидно, жил только мыслями о прежних любви и счастье. Что же еще, кроме светлой памяти, могло привязать скитальца к этому убогому дому?

Однажды Мерлок вернулся с охоты в дальней части леса и нашел жену без чувств, объятую лихорадкой. На многие мили вокруг не было ни единого доктора, а оставить супругу одну в таком состоянии, чтобы сходить за помощью, он не мог. Поэтому он взялся выходить ее сам, но под конец третьего дня она снова впала в забытье и постепенно угасла, не приходя в сознание.

Теперь, приблизительно представив себе его склад ума, мы можем добавить несколько штрихов к примерному портрету, набросанному моим дедом. Убедившись, что жена мертва, Мерлок собрался с мыслями и вспомнил, что мертвых положено готовить к погребению. Выполняя этот священный долг, он совершал одну ошибку за другой, путался, сбивался, а то, что ему удавалось сделать правильно, повторял снова и снова. Он изумлялся своей неспособности делать простые и понятные вещи, как пьяные порой удивляются коварству законов природы.

Также ему было странно – странно и стыдно, – что он не проронил ни единой слезинки. Только черствые люди не оплакивают умерших.

– Завтра, – провозгласил он, – я сколочу гроб и выкопаю могилу. Мне будет ее не хватать, ведь я больше никогда ее не увижу. Она умерла, но все наладится – все обязательно наладится. Все не так плохо, как кажется.

Он стоял в сумерках над телом жены, поправляя ее волосы и добавляя последние мелочи к ее простому наряду, двигаясь машинально, с бездушной заботой. И все же в его сознании была подспудная уверенность в том, что все хорошо, что они и дальше будут вместе, как раньше, и все прояснится.

Прежде у него не было подобного опыта, его душа не привыкла скорбеть. Ни сердце, ни воображение не могли объять происходящее. Он не знал, какой тяжелый удар переживает, – это знание пришло позже и больше его не отпускало.

У печали множество образов, как и инструментов, на которых она играет панихиды по усопшим, извлекая пронзительные, высокие ноты, а порой и низкие, мрачные аккорды, монотонные и пульсирующие, как медленный ритм далеких барабанов. Иных она ошеломляет, иных побуждает к движению. Для одних ее удар подобен стреле, боль от которой подстегивает и толкает к насыщенной жизни, а других он ошеломляет, как тяжелая дубина, надламывая и притупляя чувства.

Мы можем уверенно предположить, что с Мерлоком именно это и случилось; завершив свои благочестивые приготовления, он опустился на стул у стола, где лежало тело, посмотрел, как выделяется белый профиль на фоне сгустившихся сумерек, а затем сложил руки на стол и опустил на них голову. Слезы до сих пор не пришли, но он чувствовал невыразимую усталость. И тут же через открытое окно донесся протяжный вой, будто крик ребенка, заблудившегося в темном лесу! Но мужчина не пошевелился. Потусторонний вой снова пробился сквозь его дрему, на этот раз ближе. Наверное, это был зверь, а может, и сон. Потому что Мерлок крепко заснул.

Несколько часов спустя беспечный часовой проснулся и, подняв голову, начал напряженно прислушиваться неизвестно к чему. Сидя в чернильной тьме рядом с телом усопшей, вспоминая все без тени потрясения, он напрягал глаза, вглядываясь в пустоту. Его нервы были на взводе, дыхание скованно, сердце остановило бег крови в жилах, будто не желая нарушать тишину. Кто, что разбудило Мерлока и где оно было?

Внезапно стол дрогнул под его ладонями, и в тот же миг он услышал, или ему показалось, легкие, мягкие шаги – звук босых ног, ступающих по полу!

Он был так испуган, что не мог ни закричать, ни пошевелиться. Все, что ему оставалось, – ждать. Минуты ожидания превратились в столетия, наполненные неописуемым ужасом, способным убить более слабого человека.

Напрасно он пытался позвать мертвую женщину по имени, напрасно пытался вытянуть руку, чтобы узнать, лежит ли она на столе. Его язык отнялся, а руки и ноги налились свинцом.

А потом случилось еще более страшное. Тяжелое тело врезалось в стол с такой скоростью, что столешница ударила мужчину в грудь, чуть не опрокинув его, и тут же он услышал – и почувствовал – грохот падения, сотрясший весь дом. Последовала потасовка, сопровождаемая неописуемым шумом. Мерлок вскочил на ноги. Страх подстегивал его. Он ощупал столешницу. Она была пуста!

Существует момент, после которого ужас переходит в безумие, а оно толкает к действию. Без каких-либо мыслей, без повода, повинуясь только порыву безумца, Мерлок подскочил к стене, быстро нащупал заряженную винтовку и выстрелил наугад. При свете вспышки, озарившей всю комнату, он увидел невероятных размеров пантеру, которая тащила покойницу к окну, ухватив за горло! Затем наступила тишина и темнота – еще чернее, чем раньше. А когда Мерлок пришел в себя, солнце уже стояло высоко в небе, а лес звенел голосами птиц.

Тело лежало у окна, где его бросил зверь, вспугнутый светом и выстрелом. Одежда была в беспорядке, длинные волосы спутаны, руки с крепко сжатыми кулаками раскинуты в стороны. Из жестоко разорванного горла натекла лужа крови, еще не успевшей свернуться. Ленточка, которой он перевязал запястья, порвалась. В зубах покойница сжимала кусок уха пантеры.

Леди с прииска «Красная лошадь»[39]

Коронадо, 20 июня

Я все больше и больше увлекаюсь им. И не потому, что он… может, ты подскажешь мне точное слово? Как-то не хочется говорить о мужчине «красивый». Он, конечно, красив, кто спорит, когда он в полном блеске – а он всегда в полном блеске, – я бы даже тебя не решилась оставить с ним наедине, хоть ты и самая верная жена на свете. И держится он очень любезно. Но не в этом суть. Ты же знаешь, сила подлинного искусства – неразгаданная тайна. Но мы с тобой, дорогая Айрин, – не барышни-дебютантки, над нами искусство любезного обхождения не так уж и властно. Мне кажется, я вижу все уловки, к которым он прибегает, и могла бы, пожалуй, сама ему еще кое-что подсказать. Хотя вообще-то, конечно, манеры у него самые обворожительные. Но меня привлекает его ум. Ни с кем мне не было так интересно разговаривать, как с ним. Такое впечатление, что он знает все на свете, еще бы, ведь он прочел уйму книг, объехал, кажется, весь мир и так много всего повидал, даже чересчур, может быть. И водит знакомство с удивительными людьми. А какой у него голос, Айрин! Когда я его слышу, мне чудится, будто я в театре и надо было заплатить за вход, даже если на самом деле он сидит у меня в гостях.

3 июля

Представляю, сколько глупостей я понаписала тебе в прошлом письме о докторе Барритце, иначе ты не ответила бы мне в таком легкомысленном – чтобы не сказать неуважительном – тоне. Уверяю тебя, дорогая, в нем куда больше достоинства и серьезности (что совсем не исключает веселости и обаяния), чем в любом из наших общих знакомых. Вот и молодой Рейнор – помнишь, ты познакомилась с ним в Монтерее? – говорит, что доктор Барритц нравится не только женщинам, но и мужчинам, и все относятся к нему с почтением. Мало того, в его жизни есть какая-то тайна – кажется, он связан с людьми Блаватской в Северной Индии. В подробности Рейнор то ли не хочет, то ли не может вдаваться. По-моему – только не смейся, пожалуйста, – доктор Барритц – что-то вроде мага. Ну разве не здорово? Обыкновенная, заурядная тайна не ценится в обществе так высоко, как сплетня, но тайна, восходящая к ужасным, темным делам, к потусторонним силам, – что может быть пикантнее? Вот и объяснение его загадочной власти надо мною: черная магия. В ней секрет его обаяния. Нет, серьезно – я вся дрожу, когда он устремляет на меня свой бездонный взор (который я уже пыталась – безуспешно – тебе живописать).

Что, если он обладает властью влюблять в себя? Жуть! Ты не знаешь, как с этим у приспешников Блаватской? Или их сила действует только в Индии?

16 июля

Странная история! Вчера вечером моя тетушка отправилась на танцы – балы устраивают в гостинице довольно часто, а я их не переношу, – и вдруг является мистер Барритц. Было непозволительно поздно, я думаю, он поговорил с тетушкой в бальной зале и узнал от нее, что я одна. А я как раз весь вечер ломала голову, каким бы образом выведать у него правду о его связях с сипайскими убийцами и вообще со всем этим черным делом, но едва он остановил на мне взгляд (ибо мне очень стыдно, но я его впустила…), как я почувствовала себя совершенно беспомощной. Покраснела, затрепетала – ах, Айрин, Айрин, я безумно в него влюблена, а ты по себе знаешь, что это такое.

Ты только представь, я, гадкий утенок с прииска «Красная лошадь», дочь Бедолаги Джима (так, во всяком случае, говорят, но уж точно – его наследница), с единственной родственницей на всем белом свете – старой вздорной теткой, которая балует меня, как только может, я, у кого ничего нет, кроме миллиона долларов да мечты уехать в Париж, – я осмелилась влюбиться в Божество! Я готова рвать волосы от стыда – у тебя, конечно, дорогая.

Он догадывается о моих чувствах, я в этом убеждена, потому что он пробыл всего несколько минут, ничего особенного не сказал и, сославшись на неотложное дело, ушел. А сегодня я узнала (птичка на хвосте принесла, птичка с золотыми пуговицами), что от меня он прямиком отправился спать. Ну что ты на это скажешь? Не правда ли, примерное поведение?

17 июля

Вчера явился балаболка Рейнор и столько всего наболтал, что я чуть с ума не сошла. Право, он неистощим на злословие, не успев распушить одну жертву, тут же принимается за другую. (Между прочим, он расспрашивал о тебе, и тут, по-моему, интерес его был вполне искренним.) Для мистера Рейнора не существует никаких правил игры; подобно самой Смерти (которая пожинала бы с его помощью щедрую жатву, будь злой язык способен убивать), он не разбирает праздников и будней. Но я его люблю – мы ведь росли вместе на прииске «Красная лошадь». Его так и звали в ту пору – Балаболка, а меня… ах, Айрин, простишь ли ты мне это? – у меня было прозвище Дерюжка. Бог знает, почему меня так прозвали. Может быть, потому, что я носила передники из мешковины. Мы с Балаболкой были неразлучные друзья, старатели так про нас и говорили: Балаболка с Дерюжкой.

Потом к нам присоединился третий пасынок Судьбы. Подобно великому Гаррику, которого никак не могли поделить между собой Трагедия и Комедия, он был предметом нескончаемого раздора между Холодом и Голодом. Жизнь его часто висела, можно сказать, на волоске, на одной лямке, как его штаны, поддерживаемая лишь случайным куском, не насыщавшим, но не дававшим умереть с голоду. Скудное пропитание для себя и своей престарелой мамаши он добывал, роясь на куче отвалов, – старатели дозволяли ему подбирать куски руды, которые ускользнули от их внимания. Он складывал их в мешок и сдавал на дробилку Синдиката. Наша фирма стала именоваться «Дерюжка, Балаболка и Оборвыш», я же сама его и пригласила, ведь я всю жизнь преклоняюсь перед мужской доблестью и сноровкой, а он проявил эти качества, отстаивая в поединке с Балаболкой исконное право сильного обижать беззащитную незнакомку, то есть меня же. Потом старый Бедолага Джим напал на золотую жилу, и я надела башмаки и пошла в школу; Балаболка, чтобы не отстать, начал умываться по утрам и со временем превратился в Джека Рейнора из компании «Уэллс, Фарго и К°», старая миссис Барт отправилась к праотцам, а Оборвыш уехал в Сан-Хуан-Смит, устроился возчиком дилижанса и был убит на дороге при нападении бандитов. Ну и так далее.

Почему я рассказываю тебе все это? Потому что на душе у меня тяжело. Потому что я бреду Долиной Уничижения. Потому что ежесекундно заставляю себя сознавать, что не достойна развязать шнурки на ботинках доктора Барритца. Потому что, представь себе, в нашей гостинице остановился кузен Оборвыша! Я с ним еще не разговаривала, да мы почти и не были знакомы. Но как ты думаешь, вдруг он меня узнал? Умоляю, напиши откровенно, как ты считаешь? Он ведь не мог меня узнать, правда? Или, по-твоему, ему и без того все обо мне известно, потому он и ушел вчера, увидев, как я вся дрожу и краснею под его взглядом? Но не могу же я купить всех газетчиков, и пусть меня вышвырнут из хорошего общества прямо в море, я не отрекусь от старых знакомых, которые были добры к Дерюжке на прииске «Красная лошадь». Как видишь, прошлое нет-нет да и постучится в мою дверь. Ты знаешь, прежде оно меня ничуть не беспокоило, но теперь… теперь все иначе. Джек Рейнор ему ничего не расскажет, в этом я уверена. Он, похоже, питает к нему такое почтение, что слово вымолвить боится, как, впрочем, и я сама. Ах, дорогая, почему у меня ничего нет, кроме миллиона долларов?! Будь Джек на три дюйма выше ростом, я не раздумывая вышла бы за него, вернулась в «Красную лошадь» и ходила бы в дерюге до скончания моих горестных дней.

25 июля

Вчера был удивительно красивый закат, но расскажу тебе все по порядку. Я убежала от тетушки и ото всех и в одиночестве гуляла по берегу. Надеюсь, ты поверишь мне, насмешница, что я не выглядывала его украдкой на берегу, прежде чем выйти самой. Как скромная и порядочная женщина, ты не можешь в этом усомниться. Погуляв немного, я села на песок, раскрыла зонтик и стала любоваться морем, и в это время подошел он. Был отлив, и он шагал у самой кромки воды по мокрому песку – наступит, а песок у него под ногой так и светится, честное слово. Приблизившись ко мне, он остановился, приподнял шляпу и сказал:

– Мисс Демент, вы позволите мне сесть рядом вами или мы вместе продолжим прогулку?

Мысль о том, что меня может не прельстить ни то ни другое, даже не пришла ему в голову. Представляешь, какая самоуверенность. Самоуверенность? Дорогая моя, просто нахальство, и больше ничего! И думаешь, простушка из «Красной лошади» оскорбилась? Ничуть. Запинаясь, с колотящимся сердцем, я ответила:

– Как… как вам будет угодно…

Ну что может быть нелепее, верно? Боюсь, дорогая подруга, что другой такой дурищи не сыщется на всем белом свете. Он с улыбкой протянул мне руку, я не колеблясь даю ему свою, его пальцы сомкнулись на моем запястье, и я, почувствовав, что рука у меня дрожит, зарделась ярче закатного неба. Однако же встала с его помощью и попробовала было руку у него отнять. А он не пускает. Держит крепко, ничего не говорит и заглядывает мне в лицо с какой-то странной улыбкой, то ли нежной, то ли насмешливой, или еще какой-нибудь, не знаю, я ведь не поднимала глаз. А как он был красив! В глубине его взгляда рдели закатные отблески. Ты не знаешь, дорогая, может быть, у этих душителей и факиров при Блаватской вообще глаза светятся?

Ах, видела бы ты, до чего он был великолепен, когда стоял, возвышаясь надо мною и склонив ко мне голову подобно снисходительному божеству! Но всю эту красоту я тут же нарушила, так как стала оседать на песок. Ему ничего не оставалось, кроме как подхватить меня, что он и сделал – обнял меня за талию и спрашивает:

– Вам дурно, мисс Демент?

Не воскликнул, не встревожился, не испугался. А просто осведомился светским тоном, потому что так в подобной ситуации полагается. Я возмутилась и чуть не сгорела со стыда, ведь я испытывала неподдельные страдания. Вырвала руку, оттолкнула его и… плюхнулась на песок. Сижу, шляпа с головы свалилась, волосы растрепались и упали на лицо и плечи. Стыд и срам.

– Уйдите от меня, – говорю ему сдавленным голосом. – Прошу вас, оставьте меня! Вы… вы душитель, убийца! Как вы смеете это говорить? Я же отсидела ногу!

Этими самыми словами, Айрин! Буквально. И заплакала навзрыд. От его надменности не осталось и следа – мне было видно сквозь пальцы и волосы. Он опустился рядом со мной на колено, убрал волосы с лица и нежнейшим голосом произнес:

– Бедная моя девочка, видит Бог, я не хотел тебя обидеть! Как ты могла подумать? Ведь я люблю тебя… люблю столько лет!

Он отнял у меня от лица мокрые от слез ладони и стал покрывать их поцелуями. Щеки мои были точно два раскаленных угля, лицо пылало так, что, кажется, даже пар от него шел. Пришлось мне его спрятать у него на плече – больше-то негде было. А по ноге – иголки и мурашки. И ужасно хотелось ее выпрямить.

Так мы сидели довольно долго. Он снова обнял меня, а я достала платок, высморкалась, вытерла глаза и только тогда подняла с его плеча голову, как он ни старался чуть-чуть отстраниться и посмотреть мне в лицо. Наконец, когда я немножко пришла в себя и вокруг уже начало смеркаться, я села прямо, взглянула ему в глаза и улыбнулась – улыбнулась самой неотразимой из своих улыбок, как ты понимаешь, дорогая Айрин.

– Что значит «люблю столько лет»? – спросила я.

– Милая! Разве ты не догадываешься? – отозвался он так серьезно и прочувствованно. – Конечно, щеки у меня теперь не впалые, и глаза не ввалились, и волосы не как перья, и хожу не нога за ногу, и сам не в тряпье, и уже давно не ребенок – но как же ты меня не узнаешь? Дерюжка, я – Оборвыш!

В одно мгновение я вскочила на ноги, вскочил и он. Я уцепилась за лацканы его пиджака и в сгущающихся сумерках впилась взглядом ему в лицо! Дыхание у меня перехватило.

– Так ты не умер? – спросила я, сама не соображая, что говорю.

– Разве что умру от любви, дорогая моя. От бандитской пули я оправился, но любовь поражает насмерть.

– А как же Джек? То есть мистер Рейнор? Знаешь, ведь он…

– Мне стыдно признаться, дорогая, но это он, хитрец, надоумил меня приехать сюда из Вены.

Ах, Айрин, ловко они обложили кругом твою подругу!

P. S. Да, а тайны в этой истории никакой нет, вот обидно! Все сочинил Джек Рейнор, чтобы разжечь мое любопытство. Джеймс не имеет к сипаям никакого отношения. Он клянется, что хотя и много странствовал, но в Индии никогда не бывал.

Наследство Гилсона [40]

Дела Гилсона были плохи. Так гласило краткое, холодное, хоть и не лишенное некоторой доли сочувствия, заключение маммон-хиллского «света» – вердикт респектабельной части общества. Что касается его противоположной, или, лучше сказать, противостоящей, части, представители которой с налитыми кровью глазами беспокойно толкутся у стойки в «мышеловке» Молль Гэрни, в то время как столпы респектабельности пьют бренди с сахаром в роскошном салуне мистера Джо Бентли, – там, в общем, держались того же мнения, хотя высказывали его несколько более энергично, с помощью образных выражений, которые здесь нет надобности приводить. Одним словом, в вопросе о Гилсоне Маммон-Хилл был единодушен. И следует признать, что с мирской точки зрения дела мистера Гилсона обстояли действительно не совсем благополучно. В то утро, о котором идет речь, он был доставлен мистером Брентшо в город и публично обвинен в конокрадстве; и шериф уже прилаживал к Дереву новую веревку из лучшей манильской пеньки, а плотник Пит, в перерывах между очередными возлияниями, прилежно трудился над изготовлением соснового ящика приблизительно по мерке мистера Гилсона. Поскольку общество уже изрекло свой приговор, Гилсона теперь отделяла от вечности лишь официальная церемония суда.

Вот немногие краткие сведения о подсудимом. Его последним местожительством был Нью-Джерузалем, на северном рукаве Каменной речки; оттуда он и прибыл на вновь открытый прииск Маммон-Хилл, совсем незадолго до начала золотой лихорадки, вследствие которой местность, поименованная выше, почти совершенно обезлюдела. Открытие новых россыпей пришлось весьма кстати для мистера Гилсона, ибо как раз около этого времени нью-джерузалемский комитет общественного порядка дал ему понять, что ради улучшения – и даже сохранения – своих жизненных перспектив ему лучше переселиться в другое место; а в списке мест, куда он мог бы переселиться без риска для себя, ни один из старых приисков не значился, поэтому вполне естественно, что он избрал Маммон-Хилл. Вышло так, что в скором времени за ним последовали все его судьи, и это принуждало его к некоторой осмотрительности; но доверия общества он так и не снискал, поскольку никто и никогда не слышал, чтобы он хоть день честно трудился на каком-либо поприще, дозволенном строгим местным кодексом нравственности, за исключением игры в покер. Ходили даже слухи, будто он непосредственно причастен к недавним дерзким кражам, произведенным с помощью щетки и таза в золотопромывных желобах.

Среди тех, в ком подозрение созрело в твердую уверенность, особенно выделялся мистер Брентшо. При всяком удобном и неудобном случае мистер Брентшо изъявлял свою готовность доказать связь мистера Гилсона с этими неблаговидными ночными проделками, а также открыть солнечным лучам прямой путь сквозь тело каждого, кто сочтет уместным высказать иное мнение, – от чего никто так заботливо не воздерживался в его присутствии, как миролюбивый джентльмен, которого это ближе всех касалось. Но каково бы ни было истинное положение вещей, достоверно одно: что Гилсону случилось в один вечер проиграть в «фараон» у Джо Бентли больше «чистого песочку», нежели он, по свидетельству местных историографов, честно заработал игрой в покер за все время существования поселка. И в конце концов мистер Бентли – быть может, из опасения потерять более выгодное покровительство мистера Брентшо – категорически отказался допускать Гилсона к игре, со всей прямотой и решительностью дав ему понять, что привилегия проигрывать деньги в «этом учреждении» является благом, зависящим от, логически вытекающим из и основывающимся на общепризнанной коммерческой честности и безупречной общественной репутации.

Тут Маммон-Хиллу и показалось своевременным вмешаться в судьбу личности, которую его наиболее уважаемый гражданин почел своим долгом заклеймить ценой немалого личного убытка. В частности, выходцы из Нью-Джерузалема понемногу утеряли прежнюю терпимость, порожденную юмористическим отношением к промаху, который они совершили, изгнав нежелательного соседа оттуда, откуда вскоре сами уехали, туда, куда вскоре сами переселились. В конце концов Маммон-Хилл пришел к единодушному мнению. Лишних слов не было сказано, но мысль о том, что Гилсон должен быть повешен, носилась в воздухе. Однако в этот столь критический для него момент он стал являть признаки некоторой перемены в образе жизни, если не мыслей. Возможно, причина была в том, что, лишившись доступа в «учреждение» Джо Бентли, он несколько утратил интерес к золотому песку. Так или иначе, желобов никто больше не тревожил. Но избыточная энергия подобной натуры нелегко поддается обузданию, и Гилсон, пусть лишь в силу привычки, все еще держался извилистого пути, по которому прежде следовал к выгоде мистера Бентли. После нескольких пробных и почти бесплодных попыток в области разбоя на большой дороге – если кто-нибудь отважится столь грубо назвать невинную склонность пошаливать на перекрестках – он предпринял две или три скромные вылазки в сферу конокрадства, и как раз во время одной многообещающей операции подобного рода, когда, казалось, попутный ветер нес его к желанным берегам, он потерпел крушение. Ибо однажды, мглистой лунной ночью, мистер Брентшо, проезжая верхом по маммон-хиллской дороге, поравнялся с человеком, по всей видимости спешившим покинуть пределы округи, положил руку на поводья, соединявшие запястье мистера Гилсона с мундштуком гнедой кобылы мистера Харпера, фамильярно потрепал его по щеке стволом крупнокалиберного револьвера и спросил, не окажет ли он ему честь проехаться вместе с ним в обратном направлении.

Да, плохи были дела Гилсона.

Наутро после ареста он предстал перед судом, был признан виновным и приговорен к смерти. Для окончания рассказа о его земном странствии остается только повесить его, чтобы затем более подробно заняться его духовной, которую он с великим трудом составил в тюрьме и по которой, руководствуясь, очевидно, какими-то смутными и неполными представлениями о праве поимщика, он завещал все свое имущество своему «законому душеприкащику», мистеру Брентшо. Однако завещание вступало в силу лишь при том условии, если наследник снимет тело завещателя с Дерева и «упрячет в ящик».

Итак, мистера Гилсона, я было хотел сказать, «кокнули», но боюсь, что это беспристрастное изложение фактов и так уже несколько перегружено коллоквиальными выражениями; к тому же способ, которым воля закона была приведена в исполнение, более точно выражается термином, употребленным судьей при оглашении приговора: мистера Гилсона «вздернули».

В надлежащее время мистер Брентшо, быть может несколько тронутый бесхитростной лестью завещания, явился к Дереву, чтобы сорвать вызревший на нем плод. Когда тело было снято, в жилетном кармане нашли должным образом засвидетельствованную приписку к упомянутому уже завещанию. Сущность оговорки, в ней заключавшейся, являлась достаточным объяснением причин, побудивших завещателя скрыть ее подобным образом; ибо, если бы мистеру Брентшо прежде были известны условия, на которых ему предстояло сделаться наследником Гилсона, он, без сомнения, отклонил бы связанную с этим ответственность. Вкратце содержание приписки сводилось к следующему.

Поскольку некоторые лица в разное время и при различных обстоятельствах утверждали, что завещатель ограбил их золотопромывные желоба, то если в течение пяти лет, считая со дня составления настоящего документа, кто-либо докажет основательность своих претензий перед законным судом, этот последний имеет получить в качестве возмещения убытков все движимое и недвижимое имущество, принадлежавшее завещателю в момент смерти, за вычетом судебных издержек и известного вознаграждения душеприказчику, Генри Клэю Брентшо; причем в случае, если бы таких лиц оказалось два или более, имущество надлежит разделить между ними поровну. В случае же если бы никому не удалось подобным образом доказать виновность завещателя, все состояние, за вычетом вышеупомянутых судебных издержек, поступает в личное распоряжение и полную собственность названного Генри Клэя Брентшо, как то предусмотрено духовной.

Синтаксис этого примечательного документа оставлял, пожалуй, место для критики, однако смысл его был достаточно ясен. Орфография не следовала какой-либо общепринятой системе, но, будучи в основном фонетической, не допускала двух толкований. Как выразился судья, утверждавший завещание, понадобилось бы пять тузов на руках, чтоб взять такой кон. Мистер Брентшо добродушно улыбнулся и, с забавной кичливостью выполнив печальный ритуал, дал привести себя с соблюдением всех формальностей к присяге, как душеприказчик и условный наследник, согласно закону, наспех принятому (по настоянию депутата от Маммон-хиллского округа) неким развеселым законодательным органом; каковой закон, как обнаружилось позднее, способствовал также созданию двух или трех прибыльных и необременительных должностей и заодно утвердил ассигнование солидной суммы из общественных средств на строительство одного железнодорожного моста, который, вероятно, с большей пользой мог быть сооружен на линии какой-нибудь действительно существующей железной дороги.

Разумеется, мистер Брентшо не рассчитывал получить какие-либо выгоды от этого завещания или впутаться в какие-либо тяжбы в связи с его несколько необычной оговоркой.

Гилсон, хоть ему частенько подваливала удача, был человек такого рода, что податные чиновники и инспекторы рады были, если не приходилось за него доплачивать. Но при первом же поверхностном осмотре среди бумаг покойного обнаружились документы, удостоверяющие его право собственности на солидную недвижимость в Восточных штатах, и чековые книжки на баснословные суммы, помещенные в нескольких кредитных учреждениях, менее щепетильных, нежели учреждение мистера Джо Бентли.

Ошеломляющая новость немедленно распространилась, повергнув Маммон-Хилл в состояние лихорадочного возбуждения. Маммон-хиллский «Патриот», редактор которого был одним из вдохновителей процедуры, закончившейся отбытием Гилсона из Нью-Джерузалема, поместил хвалебный некролог, не преминув привлечь внимание читателей к позорному поведению своего собрата, сквогэлчского «Вестника», оскорбляющего добродетель низкопоклонной лестью по адресу того, кто при жизни с презрением отталкивал этот гнусный листок от своего порога. Однако это все не смутило охотников предъявить претензии согласно смыслу завещания; и как ни велико было состояние Гилсона, оно показалось ничтожным в сравнении с несметным числом желобов, которым якобы обязано было своим происхождением. Вся округа поднялась как один человек!

Мистер Брентшо оказался на высоте положения. Искусно пустив в ход некие скромные вспомогательные средства воздействия, он спешно воздвиг над останками своего благодетеля роскошный памятник, гордо возвышавшийся над всеми незатейливыми надгробиями кладбища, и предусмотрительно приказал высечь на нем эпитафию собственного сочинения во славу честности, гражданской добродетели и тому подобных достоинств того, кто навеки почил под ним, «пав жертвой племени ехидны Клеветы».

Далее он привлек самые выдающиеся из местных юридических талантов к защите памяти своего покойного друга, и в течение пяти долгих лет все суды штата были заняты разбором тяжб, порожденных завещанием Гилсона. Тонкому судейскому пронырству мистер Брентшо противопоставил судейское пронырство еще более тонкое; домогаясь оплачиваемых услуг, он предлагал цены, которые нарушали равновесие рынка; когда судьи являлись к нему в дом, гостеприимство, оказываемое там людям и животным, превосходило все когда-либо виденное в штате; лжесвидетельские показания он опрокидывал показаниями более ловких лжесвидетелей.

Не в одном лишь храме слепой богини сосредоточивалась борьба – она проникала в печать, в гостиные, на кафедры проповедников, она кипела на рынке, на бирже, в школе, в золотоносных ущельях и на перекрестках улиц. И в последний достопамятный день, когда истек законный срок всех претензий по завещанию Гилсона, солнце зашло над краем, где нравственное чувство умерло, общественная совесть притупилась, разум был принижен, ослаблен и затуманен. Но мистер Брентшо торжествовал победу.

Случилось так, что в эту ночь затопило водой часть кладбища, в углу которого покоились благородные останки Милтона Гилсона, эсквайра. Вздувшийся от непрестанных ливней Кошачий ручей разлился по берегам сердитым потоком, вырыл безобразные ямы всюду, где когда-либо рыхлили землю, и, словно устыдившись совершенного святотатства, отступил, оставив на виду многое, что до сих пор было благочестиво сокрыто в недрах. Даже знаменитый памятник Гилсону, краса и гордость Маммон-Хилла, более не высился незыблемым укором «племени ехидны»; под напором воды он рухнул на землю; поток-осквернитель обнажил убогий, полусгнивший сосновый гроб – жалкую противоположность пышного монолита, который подобно гигантскому восклицательному знаку подчеркивал раскрывшуюся истину.

В эту обитель скорби, влекомый какою-то смутной силой, которую он не пытался ни понять, ни преодолеть, явился мистер Брентшо. Другим человеком стал мистер Брентшо за это время. Пять лет трудов, тревог и усилий пронизали сединой его черные волосы, согнули прямой стан, заострили черты и сделали походку семенящей и неверной. Не менее пагубно сказались эти годы жестокой борьбы на сердце его и рассудке: беспечное добродушие, побудившее его в свое время принять бремя, возложенное на него покойником, уступило место постоянной и глубокой меланхолии. Ясность и острота ума сменились старческой расслабленностью второго детства. Широкий кругозор сузился до пределов одной идеи, и на месте былого невозмутимого скептицизма в его душе теперь билась и трепетала, точно летучая мышь, навязчивая вера в сверхъестественное, зловещая тень надвигающегося безумия. Нетвердое во всем прочем, его сознание с болезненным упорством цеплялось за одну мысль. То была непоколебимая уверенность в полной безгрешности покойного Гилсона. Он так часто присягал в этом перед судом и клялся в личной беседе, столько раз, торжествуя, устанавливал это дорого доставшимися ему свидетельскими показаниями (в этот самый день последний доллар гилсоновского наследства пошел в уплату мистеру Джо Бентли, последнему защитнику гилсоновской чести), что в конце концов это стало для него чем-то вроде религиозного догмата. Это была главная, основная, незыблемая жизненная истина, единственная беспорочная правда в мире лжи.

В тот час, когда он задумчиво сидел над поверженным памятником, пытаясь при неверном свете луны разобрать слова эпитафии, которые пять лет назад сочинял с усмешкой, не уцелевшей в его памяти, глаза его вдруг наполнились слезами раскаяния при мысли о том, что это он сам, его ложное обвинение послужило причиной смерти столь достойного человека; ибо в ходе судебной процедуры мистер Харпер, движимый особыми (ныне забытыми) побуждениями, заявил под присягой, что в известном случае с гнедой кобылой покойный действовал в полном согласии с его, Харпера, желаниями, доверенными покойному под строгим секретом, который тот сохранил ценою собственной жизни. Все то, что мистер Брентшо впоследствии сделал ради доброго имени своего благодетеля, показалось ему вдруг несоизмеримо ничтожным – жалкие попытки, обесцененные своекорыстием.

Так он сидел, терзаясь бесплодным раскаянием, как вдруг на землю перед ним упала легкая тень. Он поднял глаза на луну, висевшую низко над горизонтом, и увидел, что ее словно бы заслоняет какое-то негустое расплывчатое облако; оно, однако, не стояло на месте, и, когда передвинулось настолько, что луна выглянула из-за его края, мистер Брентшо различил четкие, вполне определенные контуры человеческой фигуры. Видение становилось все ярче и росло на глазах: оно приближалось к нему. Ужас сковал все его чувства, от страшных догадок помутилось в голове, но все же мистер Брентшо сразу заметил – а может быть, вообразил, что заметил, – странное сходство этого призрака с бренной оболочкой покойного Милтона Гилсона, каким тот был, когда его сняли с Дерева пять лет тому назад. Сходство было полное – вплоть до выкатившихся остекленевших глаз и темной полосы на шее. На нем не было ни шляпы, ни пальто, как не было и на Гилсоне, когда руки плотника Пита бережно укладывали его в простой дешевый гроб (кто-то давно уже оказал и самому Питу эту добрососедскую услугу). Привидение – если это действительно было привидение – держало в руках какой-то предмет, которого мистер Брентшо не мог разглядеть. Оно все приближалось и наконец остановилось у гроба с останками мистера Гилсона, крышка которого слегка сдвинулась, и у края образовалась щель. Призрак наклонился над щелью и высыпал туда из небольшого таза что-то темное, затем крадучись скользнул назад, к низине, в которой расположена была часть кладбища. Там вода, отступив, обнажила множество открытых гробов и теперь журчала меж ними, протяжно вздыхая и всхлипывая. Нагнувшись к одному из них, дух тщательно смел в таз все его содержимое и затем, возвратившись к своему гробу, снова, как и прежде, опорожнил таз над щелью. Эта таинственная процедура повторялась у каждого из вскрытых гробов, причем порой призрак погружал наполненный таз в воду и слегка тряс его, чтобы освободить от примеси земли; но то, что оседало на дне, он неизменно сносил в свой гроб. Короче говоря, нетленный дух Милтона Гилсона промывал прах своих ближних и, как запасливый хозяин, присоединял его к своему собственному.

Быть может, то было лишь создание помутившегося рассудка в объятом жаром мозгу. Быть может, то была мрачная комедия, разыгранная существами, чьи бесчисленные тени толпятся на грани потустороннего мира. Про то знает лишь Бог; нам же известно только одно: когда солнце нового дня позолотило разрушенное маммон-хиллское кладбище, самый ласковый из его лучей упал на бледное, неподвижное лицо Генри Брентшо, мертвеца среди мертвецов.

Настоящее чудовище [41]

1

Последний человек, который приехал в Хэрди-Гэрди, не вызвал к себе ни малейшего интереса. Его даже не окрестили каким-нибудь красноречивым прозвищем, которым в лагерях старателей так часто приветствуют новичков. Во всяком другом лагере уже одно это последнее обстоятельство обеспечило бы ему какую-нибудь кличку вроде Беспрозванного или Непомнящего. Но не так случилось в Хэрди-Гэрди.

Его приезд не вызвал ни малейшей зыби любопытства на социальной поверхности Хэрди-Гэрди, ибо к общекалифорнийскому пренебрежению к биографии своих граждан это местечко присоединяло еще свое социальное равнодушие. Давно прошли те времена, когда кто-нибудь интересовался, кто приехал в Хэрди-Гэрди или вообще приехал ли кто-нибудь. Никто не жил теперь в Хэрди-Гэрди.

Два года назад лагерь мог похвастаться деятельным населением из двух или трех тысяч мужчин и не менее дюжины женщин. В течение нескольких недель люди упорно трудились, но золота не нашли. Они обнаружили только исключительную игривость характера того человека, который заманил их сюда своими побасенками о скрытых будто бы здесь богатых залежах золота. Материальной выгоды от этих трудов не было, таким образом, никакой, но из этого не следует, чтобы они дали трудившимся хотя бы нравственное удовлетворение. Уже на третий день существования лагеря пуля из револьвера одного общественно настроенного гражданина навсегда избавила фантазера от каких-либо нареканий. Тем не менее его вымысел не был лишен некоторого фактического основания, и многие из старателей еще долго околачивались в Хэрди-Гэрди и его окрестностях. Но все это миновало, и теперь все давно уже разбежались и разъехались.

Старатели оставили немало следов своего пребывания. От того места, где Индейский ручей впадает в реку Сан-Хаун-Смит, вдоль обоих его берегов и вплоть до ущелья, из которого он вытекает, тянулся двойной ряд покинутых хижин, которые, казалось, сейчас упадут друг другу в объятия, чтобы вместе оплакивать свою заброшенность; почти такое же количество построек взгромоздилось с обеих сторон на откосы; казалось, что, достигнув командующих пунктов, они наклонились вперед, чтобы получше рассмотреть эту чувствительную сцену. Большая часть этих построек превратилась, словно от голода, в какие-то скелеты домов, на которых болтались неприглядные лохмотья чего-то, что могло показаться кожей, но в действительности было холстом. Маленькая долина ручья, изодранная и расковырянная киркой и лопатой, имела вид чрезвычайно неприятный; длинные извилистые полоски высыхающих шлюзных желобов отдыхали кое-где на вершинах остроконечных хребтов и неуклюже, словно на ходулях, переваливались вниз через нетесаные столбы. Все местечко представляло грубую, отталкивающую картину задержанного развития, которая в молодых странах заменяет величественную красоту развалин, создаваемую временем. Всюду, где оставался хоть клочок первосозданной почвы, появились обильные заросли сорной травы и терновника, и любопытствующий посетитель мог бы разыскать в их сырой, нездоровой чаще бесчисленные сувениры блестящего некогда лагеря – одиночный, потерявший свою пару сапог, покрытый зеленой плесенью и гниющими листьями, старую фетровую шляпу, бренные останки фланелевой рубашки, бесчеловечно изувеченные коробки из-под сардин и поразительное количество черных бутылок из-под рома, разбросанных повсюду с истинно великодушным беспристрастием.

2

Человек, вновь открывший Хэрди-Гэрди, очевидно, не интересовался его археологией, и его усталый взгляд не сменился сентиментальным вздохом, когда он оглядел печальные следы потерянного труда и разбитых надежд, удручающее значение которых еще подчеркивалось иронической роскошью дешевой позолоты, наведенной на развалины местечка восходящим солнцем. Он только снял со спины своего усталого осла вьюк со снаряжением старателя, который был немного больше самого осла, и, вынув из мешка топор, немедленно же направился по высохшему руслу Индейского ручья к вершине низкого песчаного холма.

Перешагнув через упавшую изгородь из кустарника и досок, он поднял одну доску, расколол ее на пять частей и заострил их с одного конца. Затем он принялся за поиски чего-то, постоянно нагибаясь к земле и что-то внимательно рассматривая. Наконец его терпеливое исследование, по-видимому, увенчалось успехом: он выпрямился вдруг во весь рост, сделал торжествующий жест, произнес слово: «Скэрри!» – и пошел дальше длинными ровными шагами, отсчитывая каждый шаг; затем он остановился и вбил один из приготовленных им кольев в землю. После этого он внимательно огляделся, отсчитал на поразительно неровной почве еще несколько шагов и вколотил второй кол. Пройдя двойное расстояние под прямым углом к своему прежнему направлению, он вбил третий и, повторив всю процедуру, вколотил в землю четвертый, а затем и пятый кол; перед тем как вбить пятый кол, он расщепил его верхушку и всунул в щель старый конверт, испещренный какими-то знаками, сделанными карандашом. Иначе говоря, он сделал заявку на участок на склоне горы, согласно с местными законами Хэрди-Гэрди, и поставил обычные метки.

Необходимо объяснить, что одним из предместий Хэрди-Гэрди – эта метрополия впоследствии сама стала его предместьем – было кладбище. В первую же неделю существования местечка комитет граждан предусмотрительно постановил устроить кладбище. Следующий день был отмечен спором между двумя членами комитета по поводу наиболее подходящего места для этого учреждения, а на третий день кладбище было уже, так сказать, «почато» двойными похоронами.

По мере оскудения местечка кладбище разрасталось, и оно превратилось в густонаселенный пригород гораздо раньше, чем последний житель Хэрди-Гэрди, устоявший в борьбе с малярией и скорострельными револьверами, повернул своего вьючного мула хвостом к Индейскому ручью. А теперь, когда город впал в старческий маразм, кладбище, хоть и пострадавшее слегка от времени и обстоятельств – не говоря уже о шакалах, – достаточно отвечало скромным потребностям своего населения. Оно занимало участок земли в добрых два акра, выбранный ввиду его непригодности для какой-либо другой эксплуатации; на нем росли два-три скелетообразных дерева (одно из них обладало толстым, выдававшимся вперед суком, на котором до сих пор еще красноречиво болталась полуистлевшая от сырости веревка), с полсотни песчаных холмиков, штук двадцать грубых надгробных досок, отличавшихся своеобразной орфографией, и воинственная колония кактусов. В общем, это «жилище Господне» отличалось совершенно исключительным запустением. И вот в самом «людном», если можно так выразиться, месте этого интересного учреждения мистер Джеферсон Домэн и вбил заявочный столб и прикрепил к нему свою заявочную записку. Если, написал он, ему придется при производстве работ удалить кого-нибудь из мертвых, он обеспечит ему право на подобающее вторичное погребение.

3

Мистер Джеферсон Домэн был родом из Элизабеттауна, в штате Нью-Джерси, где шесть лет назад он оставил свое сердце на хранение златокудрой скромной особе по имени Мэри Мэттьюз – в залог того, что он вернется просить ее руки.

– Я знаю, что вы не вернетесь живым, что вам никогда ничего не удастся.

Таким заявлением мисс Мэттьюз иллюстрировала свое представление о том, что такое успех, и попутно свое умение поощрить человека.

– Если вы не вернетесь, – прибавила она, – я сама поеду к вам в Калифорнию. Я буду складывать монеты в мешочки по мере того, как вы будете выкапывать их из земли.

Это чисто женское представление о характере золотых залежей не встретило отклика в мозгу мужчины. Мистер Домэн решительно раскритиковал ее намерение, заглушив ее рыдания, закрыв ей рот рукой, засмеялся ей прямо в глаза, стирая ее слезы поцелуями, и с веселым кличем отправился в Калифорнию, чтоб работать для нее в течение долгих одиноких лет, с твердой волей, бодрой надеждой и стойкой верностью. Тем временем мисс Мэттьюз уступила монополию на свой скромный талант собирать монеты в мешки некоему игроку, мистеру Джо Сименсу из Нью-Йорка, который оценил это ее качество больше, чем ее гениальную способность потом вынимать деньги из мешков и наделять ими своих любовников. Но в конце концов он выразил свое неодобрение этой последней способности мисс Мэри решительным поступком, который сразу обеспечил ему положение конторщика в тюремной прачечной в Синг-Синге, а ей – кличку Молли Рваное Ухо.

Молли написала мистеру Домэну трогательное письмо с отречением; она вложила в письмо фотографию, из которой явствовало, что она уже не вправе больше лелеять мечту стать когда-нибудь миссис Домэн, и она так наглядно изобразила в этом письме свое падение с лошади, что солидному жеребцу, на котором мистер Домэн поехал в «Красную собаку», чтобы получить это письмо, пришлось расплачиваться за вину какой-то неведомой лошади весь обратный путь в лагерь. Домэн истерзал ему шпорами все бока.

Это письмо не достигло своей цели: верность, которая была до сих пор для мистера Домэна вопросом любви и долга, стала теперь для него также и вопросом чести; фотография, изображавшая когда-то хорошенькое личико, печально изуродованное теперь ударом ножа, заняла прочное место в его сердце.

Узнав об этом, мисс Мэттьюз, правду говоря, выказала меньше удивления, чем следовало ожидать, принимая во внимание низкую оценку, которую она давала благородству мистера Домэна: об этом ведь свидетельствовал тон ее последнего письма. Вскоре после этого письма от нее стали реже, а потом и совсем прекратились.

Но у мистера Домэна был еще один корреспондент, мистер Барней Бри из Хэрди-Гэрди, проживавший прежде в «Красной собаке». Этот джентльмен, хоть он и был заметной фигурой среди старателей, не принадлежал к их числу. Его познания в ремесле золотоискателей заключались главным образом в поразительном знакомстве с их жаргоном, который он обогащал от времени до времени собственными добавлениями. Это производило сильное впечатление на наивных пижонов и заставляло их проникнуться уважением к глубоким познаниям мистера Бри.

Когда он не царил в кружке почитателей из Сан-Франциско или с Востока, его можно было встретить за сравнительно скромным занятием: он подметал танцевальные залы и чистил в них плевательницы.

У Барнея были две страсти – любовь к Джеферсону Домэну, который когда-то оказал ему большую услугу, и любовь к виски, которое, несомненно, никаких услуг ему никогда не оказывало. Он одним из первых, как только раздался клич, устремился в Хэрди-Гэрди, но не сделал там карьеры и постепенно опустился до положения могильщика. Это не было постоянной службой, но каждый раз, когда какое-нибудь маленькое недоразумение за карточным столом в клубе совпадало с его сравнительным отрезвлением после продолжительного запоя, Барней брал в свои дрожащие руки лопату.

В один прекрасный день мистер Домэн получил в «Красной собаке» письмо с почтовым штемпелем «Хэрди, Калифорния» и, занятый другими делами, засунул в щель в стене своей хижины, чтобы просмотреть его на досуге. Два года спустя письмо случайно сдвинулось с места, и он прочел его. Письмо заключалось в следующем:

Хэрди, 6 июня

Друг Джеф, я наскочил на нее в костном огороде. Она слепая и вшивая. Я рою и сам буду могилой, пока ты не свистнешь.

Твой Барней

P.S. Я закупорил ее Скэрри.

Имея некоторое представление о жаргоне золотоискателей и о личной системе передачи мыслей, свойственной мистеру Бри, мистер Домэн сразу сообразил из этого оригинального письма, что Барней, исполняя обязанности могильщика, наткнулся на кварцевую жилу без разветвлений, очевидно богатую самородками, и что он согласен во имя дружбы сделать мистера Домэна своим компаньоном и будет молчать об этом открытии, пока не получит от названного джентльмена ответа. Из постскриптума было совершенно ясно, что он скрыл сокровище, похоронив над ним бренные останки какой-то особы по имени Скэрри.

За два года, которые протекли между получением мистером Домэном этого письма и его открытием, произошли некоторые события, о которых мистер Домэн узнал в «Красной собаке». Выяснилось, что мистер Бри прежде, чем принять эту меру предосторожности (закупорить свою находку телом неведомого или неведомой Скэрри), догадался все-таки извлечь из жилы малую толику золота: во всяком случае, как раз в это время он положил в Хэрди-Гэрди начало серии попоек и кутежей, о которых до сих пор еще рассказывают легенды во всей области реки Сан-Хаун-Смит и почтительно вспоминают даже в таких далеких краях, как Скала Привидений и Одинокая Рука. Когда эта серия закончилась, несколько бывших граждан Хэрди-Гэрди, которым Барней оказал последнюю дружескую услугу на кладбище, потеснились и уделили ему уголок в своей среде, и он обрел среди них вечный покой.

4

Закончив свою заявку, то есть вбив по углам прямоугольника четыре столбика, мистер Домэн пошел назад к его центру и остановился на том месте, где его поиски среди могил вылились в торжествующее восклицание: «Скэрри!» Он снова нагнулся над доской, на которой было написано это имя, и, как бы для того, чтобы проверить показания своего зрения и слуха, провел по грубо вырезанным буквам указательным пальцем. Затем, выпрямившись, он громко добавил к этой несложной надписи собственную устную эпитафию: «Она была настоящим чудовищем!»

Если бы мистера Домэна заставили подкрепить это свое утверждение доказательствами, что ввиду его оскорбительного характера, несомненно, следовало бы сделать, он оказался бы в затруднительном положении: никаких свидетелей у него не было, и ему пришлось бы сказать, что он опирается только на слухи.

В то время, когда Скэрри играла видную роль в золотоискательских лагерях и когда она, выражаясь словами редактора «Хэрди Герольда», была на вершине своего могущества, мистер Домэн был в умалении и вел хлопотливое бродяжническое существование одинокого старателя. Большую часть своего времени он проводил в горах то с одним, то с другим компаньоном. Его мнение о Скэрри составилось на основании восторженных рассказов этих случайных товарищей. Сам он не удостоился ни сомнительного удовольствия знакомства с ней, ни ее непрочных милостей. И когда по окончании ее безнравственной карьеры в Хэрди-Гэрди он прочел в случайном номере «Герольда» ее некролог (написанный местным юмористом в самом высоком стиле), Домэн уплатил улыбкой дань ее памяти и таланту ее историографа и по-рыцарски забыл о ней.

Стоя теперь у могилы этой горной Мессалины, он вспомнил главные этапы ее бурной карьеры так, как она воспевалась ему его собеседниками у лагерных костров.

«Она была настоящим чудовищем!» – повторил он, может быть бессознательно создавая себе оправдание, и погрузил свою кирку в ее могилу до самой рукоятки. В эту минуту ворон, молчаливо сидевший на ветке иссохшего дерева над его головой, важно открыл клюв и выразил свое мнение по этому вопросу одобрительным карканьем.

Преследуя открытую им золотоносную жилу с огромным рвением, мистер Барней Бри вырыл необычайно глубокую яму, и солнце успело зайти, прежде чем мистер Домэн, работавший с ленивым спокойствием человека, который играет наверняка и не боится, что соперник опротестует его заявку, добрался до гроба. Но тут он натолкнулся на затруднение, которого он не предвидел: гроб – плоский ящик из плохо сохранившихся досок красного дерева – не имел ручек и занимал все дно могилы. Единственное, что он мог сделать, – это удлинить яму настолько, чтоб иметь возможность встать в головах гроба и, подсунув под него свои сильные руки, поставить его на его узкий конец. И за это он и принялся.

Приближение ночи заставило его удвоить усилия. Ему не приходила и мысль о том, чтобы отложить сейчас свою работу и закончить ее на другое утро, при более благоприятных условиях. Лихорадочная алчность и магнетизм страха железной рукой приковывали его к его жуткой работе. Он больше не прохлаждался: он работал со страшным рвением. С непокрытой головой, с рубашкой, открытой у ворота и обнажавшей грудь, по которой текли извилистые струи пота, этот смелый и безнаказанный золотоискатель и осквернитель могил работал с исполинской энергией, почти облагораживавшей его чудовищное намерение. Когда кайма заходящего солнца догорела на гряде холмов и полная луна выплыла из тумана, застилавшего пурпурную равнину, он поставил наконец гроб стоймя, прислонив его к краю открытой могилы. Затем, когда он, стоя по шею в земле на противоположном конце ямы, взглянул на гроб, теперь ярко освещенный луной, он содрогнулся от внезапного страха, увидев на крышке черную человеческую голову – тень своей головы. Это простое и естественное явление взволновало его на минуту. Его пугал звук его собственного затрудненного дыхания, и он старался остановить его, но его напряженные легкие не подчинялись ему. Затем он начал с едва слышным и совсем не веселым смехом двигать головой из стороны в сторону, чтобы заставить тень повторять эти движения. Он почувствовал себя бодрее, доказав себе свою власть над собственной тенью. Он старался выиграть время, бессознательно надеясь отодвинуть грозящую катастрофу. Он чуял, что над ним нависли невидимые злые силы, и он просил у неизбежного отсрочки.

Теперь он постепенно заметил несколько необычайных обстоятельств. Поверхность гроба, к которой был прикован его взгляд, была неплоской: на ней поднимались два выступа, вертикальный и горизонтальный. Там, где они скрещивались, на самом широком месте находилась заржавевшая металлическая пластинка, на которой унылым блеском отсвечивало сияние луны. Вдоль наружных краев гроба виднелись через большие промежутки ржавые головки гвоздей. Это хрупкое произведение столярного искусства было опущено в могилу вверх дном!

Может быть, это была одна из золотоискательских шуток – практическое осуществление шаловливого настроения, которое нашло себе литературное выражение в шутовском некрологе, вышедшем из-под пера великого юмориста Хэрди-Гэрди? Может быть, это имело какое-то особое значение, непонятное для не посвященных в местные традиции? Менее неприятной гипотезой было предположение, что перевернутое положение гроба объяснялось просто ошибкой мистера Барнея Бри. Может быть, совершая похоронный обряд без свидетелей (для сохранения в тайне своего открытия или из-за общественного равнодушия к покойнице), он сделал оплошность и впоследствии не мог или не стремился ее исправить?

Как бы то ни было, бедная Скэрри была, несомненно, опущена в землю лицом вниз.

Когда ужас соединяется с комизмом, впечатление получается кошмарное. Этот сильный духом и смелый человек, храбро работавший ночью среди могил, побеждая ужас тьмы и одиночества, был сражен нелепой неожиданностью. По телу его пробежала жуткая дрожь, он весь похолодел и передернул массивными плечами словно для того, чтоб сбросить с себя ледяную руку. Он почти не дышал, и разбушевавшаяся кровь разлилась горячим потоком под холодной кожей. Не окисляемая кислородом, она бросилась ему в голову, приливая к мозгу. Его физический организм изменил ему и перешел на сторону врага, даже его сердце восстало против него. Он не двигался, он не мог бы и крикнуть. Ему недоставало только гроба, чтобы стать мертвецом – таким же мертвым, как мертвец, который стоял перед ним, отделенный от него только длинной открытой могилой и толщиной прогнившей доски.

Затем его чувства мало-помалу вернулись к нему; прилив ужаса, затопивший его сознание, начал отступать. Но, придя в себя, он стал относиться к предмету своего страха с какой-то странной беспечностью. Он видел луну, золотившую гроб, но не видел самого гроба. Подняв глаза и повернув голову, он с удивлением и любопытством заметил черные ветви мертвого дерева и попытался мысленно измерить длину веревки, которая качалась в его призрачной руке. Однообразный вой далеких шакалов показался ему чем-то слышанным много лет тому назад во сне. Сова неловко пролетела над ним на неслышных крыльях, и он попытался предсказать направление ее полета и когда она наткнется на скалу, вершина которой светилась на расстоянии мили. До его слуха дошли осторожные движения насекомого в зарослях кактуса. Он следил за всем с повышенной наблюдательностью, все его чувства обострились, но он не видел гроба. Так же как если долго смотреть на солнце, оно сначала покажется черным и затем исчезнет, – так его душа, истощившая весь свой запас страха, уже не сознавала существования предмета ужаса. Убийца спрятал свой меч в ножны.

Во время этого затишья в борьбе он почуял слабый отвратительный запах. Он сначала подумал, что он исходит от гремучей змеи, и невольно взглянул себе под ноги. Они были почти невидимы во мраке могилы. Глухой рокочущий звук, словно предсмертное хрипение в горле человека, внезапно раздался в самом небе, и минуту спустя огромная черная угловатая тень, словно видимое воплощение этого звука, упала, извиваясь, с верхушки призрачного дерева, поколыхалась с секунду перед его лицом и яростно полетела дальше вдоль реки. Это был ворон. Этот инцидент вернул ему сознание окружающего, и его взгляд снова устремился на стоящий гроб, теперь до половины освещенный луной. Он видел мерцание металлической пластинки и старался, не двигаясь, разобрать надпись на ней. Затем он начал разглядывать, что скрывается за этой доской. Его творческое воображение нарисовало ему яркую картину. Доска стала прозрачной, и он увидел синеватый труп мертвой женщины, который стоял в одеянии покойницы и бессмысленно смотрел на него лишенными век глазными впадинами. Нижняя челюсть опустилась, обнажая десну. Он заметил пятнистый узор на впалых щеках – признаки разложения. В силу таинственного процесса его мысль впервые за этот день обратилась к фотографии Мэри Мэттьюз. Он противопоставил ее прелесть блондинки отталкивающему лицу покойницы, то, что он любил больше всего на свете, – самому чудовищному на свете.

Убийца опять приблизился и, обнажив меч, приставил его к горлу жертвы.

Другими словами, человек начал сперва смутно, потом все яснее осознавать какое-то жуткое совпадение – связь, параллель между лицом на фотографии и именем на надгробной доске. Одно было изуродовано, другое говорило об изуродовании [42]. Эта мысль завладела им и потрясла его. Она преобразила лицо, которое его воображение создало под крышкой гроба; контраст стал сходством, сходство превратилось в тождество… Вспоминая многочисленные описания внешности Скэрри, слышанные им у лагерных костров, он тщетно старался припомнить характер изуродования, благодаря которому женщина получила свою безобразную кличку, и то, чего недоставало его памяти, дополняло воображение. В безумной попытке вспомнить слышанные им обрывки истории этой женщины мускулы его рук мучительно напряглись, точно он старался поднять огромную тяжесть. Его тело извивалось и корчилось от этих усилий. Жилы на его шее натянулись, как веревки, и его дыхание стало резким и прерывистым. Катастрофа не могла дольше откладываться, иначе муки ожидания предупредили бы конечный удар. Лицо, изуродованное шрамом, скрытое под крышкой гроба, убило бы его сквозь дерево.

Движение гроба успокоило его. Гроб придвинулся на один фут к его лицу, заметно увеличиваясь по мере приближения. Заржавленная металлическая пластинка с надписью, неразборчивой при лунном свете, блеснула ему прямо в глаза. Твердо решившись не уклоняться, он сделал попытку крепче прислониться плечами к краю могилы и чуть не упал назад. Он не находил поддержки; он наступал на врага, сжимая в руке тяжелый нож, который он вытащил из-за пояса. Гроб не шевельнулся, и он с улыбкой подумал, что врагу некуда уйти. Подняв нож, он изо всех сил ударил тяжелой рукояткой по металлической пластинке. Раздался громкий, звонкий удар, и прогнившая крышка гроба с глухим треском распалась на куски и отвалилась, обрушившись у его ног. Живой человек и покойница стояли лицом к лицу – обезумевший кричащий мужчина и женщина, спокойная в своем молчании. Она была настоящим чудовищем!

5

Несколько месяцев спустя компания туристов из Сан-Франциско проезжала мимо Хэрди-Гэрди, направляясь по новой дороге в Йосемитскую долину. Они остановились здесь пообедать и, пока шли приготовления, стали осматривать заброшенный лагерь. Один из участников поездки жил в Хэрди-Гэрди в дни его славы. Он даже был одним из его виднейших граждан и содержал самый популярный игорный притон в местечке. Теперь он был миллионером, занятым более крупными предприятиями, и считал, что эти давнишние удачи не стоят упоминания. Его больная жена, дама, известная в Сан-Франциско роскошью своих раутов и своей строгостью в отношении к социальному положению и прошлому своих гостей, участвовала в экспедиции. Во время прогулки среди заброшенных хижин покинутого лагеря мистер Порфер обратил внимание своей жены и друзей на мертвое дерево на низком холме за Индейским ручьем.

– Как я вам уже говорил, – сказал он, – мне случилось как-то заехать в этот лагерь несколько лет тому назад, и мне рассказывали, что на этом дереве были повешены блюстителями порядка в разное время не меньше пяти человек. Если я не ошибаюсь, на нем и до сих пор еще болтается веревка. Подойдем поближе и осмотрим это место.

Мистер Порфер забыл прибавить, что это, может быть, была та самая веревка, роковых объятий которой с трудом избежала его собственная шея; если бы он пробыл в Хэрди-Гэрди лишний час, петля захлестнула бы его.

Медленно продвигаясь вдоль речки в поисках удобной переправы, компания наткнулась на дочиста обглоданный скелет животного; мистер Порфер после тщательного осмотра заявил, что это осел. Главный отличительный признак осла – уши – исчезли, но звери и птицы пощадили большую часть несъедобной головы: крепкая уздечка из конского волоса тоже уцелела, так же как и повод из того же материала, соединявший ее с колом, все еще плотно вбитым в землю. Деревянные и металлические предметы оборудования золотоискателя лежали поблизости. Были сделаны обычные замечания, циничные со стороны мужчин, сентиментальные со стороны дамы. Немного позже они уже стояли у дерева на кладбище, и мистер Порфер настолько поступился своим достоинством, что встал под полуистлевшей веревкой и набросил себе на шею петлю. Это, по-видимому, доставило ему некоторое удовольствие, но привело в ужас его жену: это представление подействовало ей на нервы.

Возглас одного из участников поездки собрал всех вокруг открытой могилы, на дне которой они увидели беспорядочную массу человеческих костей и остатки сломанного гроба. Волки и сарычи исполнили над всем остальным последний печальный обряд. Видны были два черепа, и, для того чтобы объяснить себе это необычайное явление, один из молодых людей смело прыгнул в могилу и передал черепа другому. Он сделал это так быстро, что миссис Порфер не успела даже выразить свое резкое порицание такому возмутительному поступку; все же, хотя и с опозданием, она не преминула это сделать, и притом с большим чувством и в самых изысканных выражениях. Продолжая рыться среди печальных останков на дне могилы, молодой человек в следующую очередь передал наверх заржавленную надгробную дощечку с грубо вырезанной надписью. Мистер Порфер разобрал ее и прочел вслух, с довольно удачной попыткой вызвать драматический эффект, что казалось ему подходящим к случаю и его таланту оратора. На дощечке было написано:

МЕНУЭЛИТА МЭРФИ

Родилась в миссии Сан-Педро.

Скончалась в ХЭРДИ-ГЭРДИ в возрасте 47 лет.

Такими, как она, битком набит ад.

Из уважения к чувствам читателя и нервам миссис Порфер не будем касаться тяжелого впечатления, которое произвела на всех эта необычайная надпись; скажем лишь, что лицедейский и декламационный талант мистера Порфера никогда еще не встречал такого быстрого и подавляющего признания. Следующее, что попалось под руку молодому человеку, орудовавшему в могиле, была длинная, запачканная глиной прядь черных волос, но это обыкновенное явление не привлекло особого внимания. Вдруг с кратким возгласом и возбужденным жестом молодой человек вытащил из земли кусок сероватого камня и, быстро осмотрев его, передал его мистеру Порферу. Камень загорелся на солнце желтым блеском и оказался испещренным сверкающими искрами. Мистер Порфер схватил его, наклонился над ним на одну минуту и бросил его в сторону с простым замечанием:

– Простой колчедан – золото для дураков.

Молодой человек, занятый раскопками, по-видимому, смутился.

Тем временем миссис Порфер, будучи не в силах дольше смотреть на эту неприятную процедуру, вернулась к дереву и села на его вылезшие из земли корневища. Поправляя выбившуюся прядь своих золотых волос, она заметила нечто, что показалось ей – и действительно было – остатками старого пиджака. Оглянувшись кругом, чтобы убедиться, что никто не наблюдает за этим поступком, недостойным леди, она просунула руку, унизанную кольцами, в карман пиджака и вытащила из него заплесневевший бумажник. В нем находились: пачка писем со штемпелем Элизабеттауна, штат Нью-Джерси; кольцо белокурых волос, перевязанное лентой; фотография красивой девушки; фотография ее же, но со странно обезображенным лицом. На обороте фотографии было написано: «Джеферсон Домэн».

Несколько минут спустя группа встревоженных джентльменов окружила миссис Порфер; она сидела под деревом неподвижно, опустив голову и сжимая в руке измятую фотографию. Ее муж приподнял ей голову и увидел мертвенно-бледное лицо, на котором розовел лишь длинный, обезображивающий его шрам, хорошо знакомый всем ее друзьям, ибо его не могло скрыть никакое искусство косметики; теперь он выступал на ее бледном лице, как клеймо проклятия. Мэри Мэттьюз Порфер возымела несчастье скончаться.

Смертельный диагноз [43]

– Я не настолько суеверен, как кое-кто из вашей братии – люди науки, как вы любите себя называть, – сказал Ховер в ответ на обвинение, которого никто не делал. – Иные из вас, хоть и немногие, вынужден признать, верят в существ, которых вы сами не дерзаете назвать привидениями, и бессмертие души в целом. Я же не иду дальше утверждения, что живых людей иногда можно увидеть там, где их нет, но где они раньше бывали; там, где они жили так долго и, возможно, так насыщенно, что оставили свой след на всем, что их окружало. Я знаю: личность может настолько повлиять на обстановку, что и через продолжительное время образ ее будет представать перед глазами другого человека. Несомненно, личность должна быть правильного склада, и глаза зрителя должны быть определенного типа глазами – как, например, мои.

– Да, глаза правильного типа, передающие сигналы мозгу неправильного типа, – усмехнулся доктор Фрейли.

– Благодарю вас… Всегда приятно, когда ожидания оправдываются. Это касается замечания, которое, как я полагаю, вам подсказала ваша благовоспитанность.

– Прошу прощения. Но вы сами об этом заговорили. А говорить легко, не так ли? Быть может, вы окажете нам любезность и расскажете об опыте, который привел вас к этим заключениям?

– Вы наверняка назовете это галлюцинацией, – ответил Ховер, – но это не имеет значения.

И он начал рассказ.

– Прошлым летом, как вам известно, я отправился провести жаркий сезон в городке Меридиан. Родственник, у которого я планировал остановиться, заболел, и мне пришлось искать другую квартиру. После нескольких безуспешных попыток мне удалось снять пустующий дом, где до этого жил эксцентричный доктор Мэннеринг, уехавший несколько лет назад в неизвестном направлении. Даже его агент не знал, куда он скрылся.

Доктор сам построил этот дом и прожил там со своим престарелым слугой около десяти лет. Его практика никогда не была слишком успешной, а через пару лет и вовсе заглохла. Кроме того, он полностью удалился от общественной жизни и сделался отшельником.

Сельский доктор – практически единственный человек, с которым Мэннеринг поддерживал хоть какие-то отношения, – рассказал, что во время своего отшельничества тот посвятил себя единственной ветви науки и результаты своих исследований изложил в книге. Труд не заслужил одобрения его собратьев по профессии – они, естественно, сочли своего коллегу не вполне психически здоровым.

Книгу я не видел и сейчас не вспомню ее названия, но слышал, что это очень смелая теория. Он утверждал, что во многих случаях возможно, и с большой точностью, предсказать смерть вполне здорового человека за несколько месяцев. Самый длительный срок был, кажется, восемнадцать месяцев. Среди местных ходили слухи о том, что он развивал свои способности к предсказанию, или, можно сказать, диагностике. Говорили также, что каждый раз, когда он предупреждал друзей наблюдаемого, тот внезапно умирал в предсказанное время безо всяких к тому предпосылок. Но все это, впрочем, не имеет отношения к тому, что я собираюсь рассказать. Однако мне показалось, что эта подробность позабавит собравшихся здесь докторов.

Дом был обставлен точно так же, как в то время, когда здесь жил доктор, и мог бы показаться уютным разве что студенту или отшельнику. Мне кажется, он повлиял и на мой характер, а может, даже передал мне частичку характера предыдущего жильца, потому что я все время чувствовал меланхолию, которая мне не присуща и вряд ли была вызвана одиночеством.

Слуги в доме не спали, но я всегда, как вы знаете, любил оставаться один и читать, хотя и не имел склонности к учебе. Какова бы ни была причина, следствием стали депрессия и ощущение неизбежного зла. Особенно это усиливалось в кабинете доктора Мэннеринга, хотя в той комнате было больше всего света и воздуха.

На стене висел написанный маслом ростовой портрет доктора, центр интерьера. В картине не было ничего необычного: довольно моложавый мужчина около пятидесяти лет, со стального цвета сединой, гладко выбритым лицом и темными серьезными глазами. Однако что-то в его облике приковывало мое внимание. Внешность этого человека стала казаться мне знакомой и даже «преследовала» меня.

Однажды вечером я шел через эту комнату в свою спальню с лампой в руках – в Меридиане нет газового освещения. Как обычно, остановился у портрета, который в свете лампы приобрел новое выражение – сложно его описать, но довольно страшноватое. Оно заинтересовало, но не испугало меня. Я перемещал лампу от одного края к другому и наблюдал за игрой света. Я был поглощен этим занятием, но внезапно почувствовал желание обернуться. И тут я увидел человека, идущего прямо на меня! Когда он подошел достаточно близко, чтобы свет лампы упал на его лицо, я увидел, что это доктор Мэннеринг собственной персоной. Казалось, будто он сошел с портрета!

«Прошу прощения, – сказал я довольно холодно. – Но если вы постучали, я этого не услышал».

Он прошел мимо меня на расстоянии вытянутой руки, поднял указательный палец, будто предупреждая о чем-то, и молча покинул комнату, хотя я не увидел, как он вышел, – так же, как не видел его появления.

Разумеется, это было не более чем галлюцинацией, как называете это вы, или наваждением, как называю это я. В комнате всего две двери, одна была заперта, а вторая вела в спальню, из которой больше не было выходов. Чувства, охватившие меня, когда я это понял, к истории не относятся.

Конечно, это может показаться обычной «историей с привидениями», сочиненной по мотивам подчиняющихся законам жанра рассказов старых мастеров пера. Если бы дело на этом закончилось, я бы не рассказал вам о нем. Однако этот человек жив! Я видел его сегодня на Юнион-стрит в толпе прохожих.

Ховер закончил рассказывать, и оба собеседника замолчали. Доктор Фрейли задумчиво барабанил пальцами по столу.

– А он ничего не сказал вам сегодня? – наконец подал он голос. – Чего-нибудь, из чего можно было бы заключить, что он жив?

Ховер изумленно посмотрел на него, но ничего не ответил.

– Может быть, – продолжал Фрейли, – он подал вам знак, поднял палец в том же предупреждающем жесте? У него была такая привычка, когда он говорил о чем-то важном – оглашал диагноз, например.

– Действительно, он поднял палец – так же, как это сделало то видение. Но боже правый! Вы знали его? – Ховер явно занервничал.

– Знал. Я читал его книгу, и со временем ее прочтут все доктора. Это один из самых потрясающих и важных вкладов в современную науку. Да, мы были знакомы. Три года назад я лечил его. Он скончался.

Ховер, потрясенный, вскочил со стула. Он начал мерить комнату шагами, затем подошел к другу и не вполне твердым голосом спросил:

– Доктор, вы можете что-нибудь сообщить мне – как ученый?

– Нет, Ховер. Вы один из здоровейших людей на моей памяти. Я по-дружески советую вам: идите в свою комнату. Вы божественно играете на скрипке. Сыграйте же, сыграйте что-нибудь легкое и веселое. И выбросьте эту чертовщину из головы.

На следующий день Ховера нашли мертвым в его комнате. Скрипка была прижата к плечу, смычок касался струн, а нотная тетрадь была раскрыта на похоронном марше Шопена.

Город Усопших [44]

За исключительную честность судьба наградила моих родителей исключительной же бедностью, и до двадцати трех лет я не ведал о счастье, какое может скрываться в чужом кошельке. Но однажды само провидение во сне показало мне тщетность труда. «Посмотри, – сказал святой отшельник, явившийся мне в видении, – как бедна и убога доля таких, как ты, и внемли мудрости природы. Утром ты встаешь со своей соломенной лежанки и отправляешься в поле. Цветы приветливо кивают тебе головками, трели жаворонка разливаются в небесах. Утреннее солнце согревает тебя первыми робкими лучами, а от росистой травы поднимается прохладный, приятный груди воздух. Вся природа радуется тебе, как благородный слуга – верному хозяину. Ты пребываешь в полном согласии с ее настроениями, и внутри у тебя все поет. Ты встаешь за плуг, уповая на то, что день выполнит обещания утра, раскрасит все вокруг новыми красками и благословит твою душу. Ты вспахиваешь землю, пока усталость не возьмет свое, и тогда садишься в конце борозды и надеешься в полной мере насладиться теми благами, которых только что вкусил.

Но увы! Солнце поднялось в побледневшее небо, и его лучи опалили землю. Цветы закрыли бутоны, спрятав свой тонкий аромат и яркие цвета. Прохлада больше не поднимается от земли, роса испарилась, и сухая почва раскалилась от яростного зноя. Небесные птахи уже не поют, и только сойка сварливо бранится с кем-то в кустах. Несчастный пахарь! Природа лишила тебя своей нежной и целительной заботы в наказание за твой грех. Ибо ты нарушил первую из десяти заповедей природы: ты трудился!»

Очнувшись ото сна, я собрал свои немногочисленные пожитки, распрощался со своими незадачливыми родителями и покинул родной край, остановившись только у могилы деда, бывшего священника, чтобы дать клятву, что никогда более, да помогут мне Небеса, я не заработаю честным трудом ни единого пенни.

Сколько я странствовал, мне неизвестно, но в конце концов судьба привела меня в большой приморский город, где я открыл врачебную практику. Не помню, как он назывался в ту пору, но таковы были мои лекарские успехи и слава, что старейшины по просьбе горожан переименовали город, и с тех пор он известен как Город Усопших. Стоит ли говорить, что у меня не было никаких познаний в медицине, но при помощи опытного мошенника я справил себе диплом, якобы выданный Королевской академией кислых щей и худоизма. Документ этот, обрамленный бессмертниками и привязанный траурной лентой к плакучей иве перед моей конторой, немедленно привлек ко мне множество клиентов.

Вскоре вдобавок к своему основному предприятию я приобрел крупнейшее агентство ритуальных услуг и, как только позволили средства, клочок земли, который превратил в кладбище. Также мне принадлежала контора по производству мраморных надгробий, расположившаяся на одном краю кладбища, и пышный цветник – на другом. Мой консорциум скорби как нельзя лучше соответствовал эстетическим, политическим и духовным запросам города.

Дело мое процветало, и через год я уже мог позволить себе послать за родителями. Отца я пристроил на место приемщика краденого – признаться, отнюдь не из малодушных порывов сыновней благодарности: напротив, я изымал у папеньки весь доход.

Увы, превратности фортуны незнакомы лишь тем, кто постоянно вопиюще беден. Человеческая предусмотрительность не защищает от зависти богов и неустанных происков судьбы. Растущее влияние трудно контролировать, а противоборствующие силы набирают под его давлением достаточный потенциал и в конце концов наносят ответный удар, сметая власти предержащие.

Моя слава специалиста так возросла, что пациенты стекались ко мне со всех сторон. Ставшие обузой инвалиды, чья чрезмерная живучесть тяготила друзей; богатые родственники, чьим наследникам не терпелось начать новую жизнь; многочисленные дети поздно спохватившихся родителей и зависимые родители расчетливых чад; жены мужчин, желающих жениться снова, и мужья женщин, не желающих терпеть бракоразводные процессы, – представители всевозможных слоев нашего изобильного общества толпились в моей приемной в Городе Усопших.

Правительственные агенты вагонами свозили ко мне сирот, нищих, сумасшедших и всех, кто сидел на шее общества. Благодарный парламент всячески поощрял мои усилия по искоренению нищеты и сиротства.

Все это наилучшим образом сказывалось на благосостоянии государства, и, хотя я забирал большую часть денег, оставляемых приезжими в городе, значительные средства направлялись по каналам торговли, и я неожиданно для себя сделался либеральным инвестором, главным покупателем и работодателем, покровителем наук и искусств. Город Усопших так быстро разросся, что через несколько лет окружил мое кладбище, притом что оно и само постоянно расширялось. Вот так я своими руками вскормил льва, который и пожрал меня.

Старейшины объявили, что мой погост тлетворно сказывается на душевном здоровье горожан, и решили отобрать его у меня, перенести тела в другое место, а на месте кладбища разбить парк. Мне должны были заплатить, и я мог легко подкупить оценщиков, чтобы они заломили за землю баснословную цену, но в силу особых обстоятельств, о которых расскажу позднее, решение Совета меня совсем не устраивало.

Напрасно я выступал против богохульного нарушения покоя почивших в бозе, хотя это был исключительно сильный довод, поскольку в тех местах мертвые приравниваются к святым. В их честь возводятся храмы, на деньги общества содержится отдельный приход, чья единственная обязанность – как можно более трогательное и торжественное отправление погребальных обрядов. Раз в год проводится праздник Благостных, который длится четыре дня. На это время все откладывают дела, устраивают шествие по кладбищам, возлагают цветы на могилы и молятся в храмах.

Как бы ничтожна ни была жизнь человека, каждый верит, что после смерти он обретет бесконечное и неописуемое счастье. Сомнение в этом карается смертной казнью. Отказ от погребения усопшего или эксгумация тела без разрешения властей и торжественной церемонии считается преступлением, наказание за которое мне неизвестно, поскольку никому так и не хватило духа его совершить.

Все это играло мне на руку, но народ и чиновники были твердо убеждены, что мой погост вредит общественному благу. Его отчуждение все-таки было одобрено, мне заплатили тройную стоимость, и я с ужасом в сердце начал спешно устраивать свои дела.

Через неделю была назначена официальная церемония извлечения тел. День выдался погожий, и население города и окрестностей собралось посмотреть на этот величественный обряд. При его подготовке священники погребального прихода следовали всем канонам до последней буквы. Сначала в храмах Минувшего принесли все приличные случаю жертвы, затем последовало великолепное шествие, завершившееся на кладбище. Возглавлял процессию сам Губернатор в парадной мантии и при золотой шпаге. За ним шла сотня мужчин и женщин, облаченных в белые одежды и поющих гимны Усопшим. Далее шли младшие священники всех храмов и чиновники в официальных костюмах, каждый держал в руках живую свинью – подношение богам смерти. Завершали процессию горожане, посыпавшие непокрытые головы пеплом в знак смирения.

Перед поминальной часовней в центре некрополя их встретил верховный жрец в великолепных одеяниях. По обе руки от него выстроились епископы и священнослужители помельче, их лица были хмуры и суровы. Когда Губернатор остановился перед жрецом, младшие сановники, чиновники, хор и прочий народ окружили часовню плотным кольцом. Губернатор в полной тишине сложил золотую шпагу к ногам верховного жреца и преклонил колена.

– Зачем ты явился, заносчивый смертный? – громко, но сдержанно вопросил верховный жрец. – Неужели твоя богохульная цель – нарушить таинство смерти и прервать сон Благостных?

Губернатор, все еще стоя на коленях, извлек из складок мантии документ, скрепленный массивными печатями:

– О святейший! Твой смиренный слуга с позволения народа вручает в твои святые руки заботу о Благостных, дабы перенести тех в более подходящее место, освященное и должным образом подготовленное к их прибытию.

С этими словами он передал в святые руки приказ совета Старейшин о переносе кладбища. Едва прикоснувшись к пергаменту, верховный жрец отдал его старшему смотрителю некрополя, стоящему рядом, и, воздев руки в знак примирения и одобрения, провозгласил:

– Боги не возражают.

Прелаты в точности повторили его жест, выражение лица и слова. Губернатор поднялся с колен, хор затянул торжественный гимн, и в тот же самый момент погребальная колесница, запряженная десятью белыми лошадьми с черными плюмажами, въехала в ворота и проследовала сквозь расступившуюся толпу к могиле, выбранной для открытия церемонии. В ней покоился важный чиновник, которого я в свое время излечил от хронического пребывания в должности. Губернатор коснулся надгробия золотой шпагой, и два дюжих могильщика ревностно принялись за работу.

Тогда-то я покинул кладбище и навсегда уехал из страны. Дальнейшими подробностями я обязан своему праведному батюшке. Я узнал их из письма, которое он отправил из тюрьмы за день до того, как печальным образом окончил свои дни на виселице.

Рабочие продолжали копать, четыре епископа выстроились по углам могилы. В наступившей тишине, прерываемой лишь повторяющимся резким стуком заступов о землю, зазвучали торжественные молитвы и ответные песнопения ритуала Потревоженных, сопровождаемые просьбами, чтобы благословенный брат простил грешников за столь вопиющую дерзость. Однако благословенного брата в могиле не оказалось. Ее раскопали на целых два метра вглубь, но все старания были тщетны. Священники были в явном замешательстве, а народ и вовсе пришел в ужас. Вне всякого сомнения, могила была пуста.

После краткого совещания с верховным жрецом Губернатор приказал рабочим вскрыть еще одну могилу. Ритуал был отложен до того момента, пока из-под земли не покажется гроб. Но ни гроба, ни тела опять не нашли.

Церемония превратилась в сцену всеобщего смятения и переполоха. Люди кричали и бегали туда-сюда, размахивали руками, галдели. Все говорили одновременно, но никто никого не слушал. Некоторые сбегали за лопатами, пожарными заступами, мотыгами, палками, чем угодно. Другие принесли плотницкие тесла, даже стамески из мастерской по изготовлению надгробий и этими инструментами начали разрывать первые попавшиеся могилы. Остальные работали голыми руками, раскидывая землю с остервенением собаки, почуявшей сурка. Еще до заката большая часть кладбища была перевернута вверх тормашками, каждая могила была перерыта до самого дна, но тысячи людей продолжали, преодолевая измождение, бросаться на еще не вскопанные участки.

С наступлением ночи зажгли факелы, и в их зловещем свете обезумевшие смертные, похожие на легион чертей, исполняющих нечестивый ритуал, продолжили свой тщетный труд и не останавливались, пока не опустошили все могилы до одной. Но они не нашли ни единого тела. Ни единого гроба.

А объяснение тому до смешного простое. Важную часть моего дохода составляли поступления от продажи опытных образцов медицинским колледжам, которые никогда еще не были так хорошо обеспечены материалом и поэтому, в благодарность за мой вклад в науку, осыпали меня бесчисленными дипломами, степенями и членствами. Но их потребность в опытных образцах была скромнее того, что я мог им предложить: даже во времена самых расточительных экспериментов они не могли использовать и половины отходов моей врачебной практики. Но кроме этого, я владел одной из крупнейших мыловаренных компаний в стране. Непревзойденное качество моего «Туалетного Хомо» было подтверждено множеством святейших теологов, и у меня до сих пор сохранился сертификат с автографом Ванессы де Жиро, известной звезды мыльных опер.

Как чистили корову

У моей тети Пейшенс, которая жила на маленькой ферме в штате Мичиган, была любимая корова. Пользы от этого существа было мало, ибо вместо того, чтобы хоть в малом количестве дарить людям молоко и телятину, она всецело сосредоточилась на искусстве брыкания. Она брыкалась целыми днями и поднималась среди ночи, чтобы лишний раз взбрыкнуть. Она взбрыкивала на все подряд: на кур, свиней, столбы, камни, на пролетающих птиц и на рыб, выпрыгивающих из воды; для этой демократичной и лишенной предпочтений скотины все были равны и все одинаково достойны взбучки. Корова тети Пейшенс была подобна Тимофею [45], который «немало смертных в небеса вознес»; хотя, как выразился поэт более позднего времени, нежели Драйден, она делала это «намного чаще и куда сильней». Любо-дорого было смотреть, как она расчищает себе дорогу через густонаселенный скотный двор. Молниеносно чередуя удары задней правой и задней левой, она порой добивалась того, что в воздухе находилось сразу несколько единиц домашней живности.

Поражало не только количество, но и качество ее ударов. Куда там прочим коровам-дилетанткам, для которых искусство брыкания не стало делом жизни и которые брыкаются, так сказать, «на глазок». Раз я видел, как она стояла посреди дороги, будто бы погрузившись в глубокий сон, и машинально жевала свою жвачку, как можно жевать жвачку только дремотным воскресным утром. Рядом, в блаженном неведении о надвигающейся угрозе, погруженный в сладостные мысли о прекрасной возлюбленной, рыл землю огромный черный боров, размерами и внешним видом напоминавший годовалого носорога. И вдруг в одно мгновение, без всякого заметного движения со стороны коровы – тело и не колыхнулось даже, челюсти продолжали размеренно двигаться, – боров скрылся из виду, как и не было его. Только на бледном небосклоне обозначилось маленькое пятнышко, уносившееся в заоблачные выси со скоростью кометы и в один миг бесследно исчезнувшее за дальними холмами. Это, надо полагать, наш боров и был.

Чистку коров не назовешь обычным занятием фермера, даже в Мичигане; но, так как эту буренку отродясь не доили, ее, конечно, следовало донимать каким-то иным образом, и самым тяжким из проявлений нежной хозяйской привязанности оказалась пытка скребницей. Правда, пыткой считала это только сама корова; хозяйка, напротив, искренне полагала, что чистка составляет бесспорное благо ее подопечной. Во всяком случае, нанимая работника, тетя вменяла ему в обязанность чистить корову каждое утро; но, сделав ровно столько попыток, сколько нужно, чтобы убедиться, что поведение коровы – не случайная прихоть, а проявление твердой закономерности, работник ясно давал понять, что намерен уволиться, – давал понять тем, что избивал животное до полусмерти первым попавшимся под руку предметом, после чего ковылял на свою койку. Я не подсчитывал, скольких работников тетя лишилась подобным образом, но, судя по числу хромых в той местности, таковых было немало, хотя иной раз, возможно, хромота была передана наследственным путем, а иной раз – путем заражения.

Приходится признать, что тетя избрала не лучший способ хозяйствования. Правда, наемные работники не стоили ей ровно ничего, поскольку увольнялись еще до первого жалованья; но, так как молва о корове быстро перешагнула границы штата, у тети возникли большие трудности с рабочей силой, и, помимо всего прочего, ее любимицу не чистили должным образом. Злые языки говорили, что корова расколошматила всю ферму – это фигуральное выражение означало, что из-за нее и земля обрабатывалась кое-как, и ветхие надворные постройки не ремонтировались.

Спорить с тетей было бесполезно: она соглашалась со всеми доводами и поступала по-своему. Ее покойный муж долго пытался поправить дело уговорами и в конце концов доспорился до преждевременной могилы; похороны его отложили на день, поскольку в срочном порядке пришлось вызвать нового похоронного агента – первый выбыл из строя, легкомысленно попытавшись почистить корову по просьбе вдовы.

Шло время, но тетя Пейшенс не торопилась выставить себя на рынке невест: всепоглощающая любовь к корове не оставила в ее сердце места для иной, более естественной и выгодной привязанности. Но поля ее перестали засеваться, урожаи начали гнить на корню, заборы утонули в диком кустарнике, луга заросли величественным чертополохом; и наконец она стала подумывать, что ферма нуждается в новом хозяине.

Слухи о том, что тетя Пейшенс ищет, кому вручить руку и сердце, вызвали всеобщее волнение. Все взрослые холостые мужчины мигом почувствовали себя женихами. Безучастная статистика показывает, что в тот год в Барсучьем округе было заключено больше браков, чем за любое прошедшее или последующее десятилетие. Но тетя в число брачующихся не попала. Мужчины женились на кухарках, прачках, матерях своих покойных жен, сестрах своих заклятых врагов; короче – женились на ком придется; если человеку не удавалось никого уговорить, он шел к мировому судье и заявлял под присягой, что у него есть одна или несколько жен в штате Индиана. Никому не улыбалось живьем оказаться в мужьях у моей тетушки.

Как читатель уже мог убедиться, в сердечных делах тетя Пейшенс не знала середины. Когда пронесшаяся над округом брачная эпидемия унесла всех холостых мужчин, кроме одного, она отдала свое сердце этому одному; она поехала за ним в повозке и привезла на свою ферму. Это был долговязый методистский пастор по фамилии Хаггинс.

Преподобный Берозус Хаггинс, при всем его непомерном росте, был, в сущности, славный парень и себе на уме. Это был, вероятно, самый уродливый смертный на всю Северную Америку – тощий, угловатый, мертвенно-бледный и исполненный непоколебимой торжественности. Он неизменно носил приплюснутую черную шляпу, нахлобучивая ее так низко, что поля едва не застили ему взор и полностью скрывали от посторонних глаз пышное великолепие его ушей. Помимо шляпы и пары потрескавшихся кожаных ботинок, применительно к которым слово «вакса» звучало бы как бессмысленный осколок давно умершего языка, единственной видимой частью его одежды был узкий черный сюртук немыслимой длины, полы которого, доходившие ему до пят, вечно были мокры от росы. Сюртук всегда был сверху донизу наглухо застегнут. Словом, настоящее привидение. Столь мало было в его внешности от естественного человеческого облика, что стоило ему выйти в кукурузное поле, как хищные вороны, оставив все прочие дела, тучами слетались к нему, сражаясь за лучшее место и спеша выразить презрение к тому, что они считали примитивной уловкой незадачливого фермера.

На следующий день после свадьбы тетя Пейшенс призвала преподобного Берозуса пред свои светлые очи и объяснила ему свою волю:

– Ну вот, милый Хагги, слушай, чем тебе тут надо заняться. Первым делом почини все заборы, выполи сорняки и твердой рукой выкорчуй весь дикий кустарник. Потом расправишься с чертополохом, починишь фургон, соорудишь одну-две бороны и вообще наведешь на ферме порядок. На пару лет работы хватит. Разумеется, пасторскую службу пока придется оставить. Как только с этим управишься… Да что же это я! Забыла про бедную Фиби. Она…

– Миссис Хаггинс, – торжественно вмешался муж, – если Провидение избрало меня для того, чтобы провести на этой ферме необходимые усовершенствования, я надеюсь стать в его руках надежным орудием. Но что касается сестры Фиби, которую вы упомянули (я уверен, что это женщина достойная), имею ли я честь быть с ней знакомым? Имя я, безусловно, слышу не первый раз, но…

– Не знать Фиби! – воскликнула тетя в непритворном изумлении. – Я была уверена, что весь округ ее знает. Так вот, каждое утро твоего земного существования ты должен будешь скрести ей ноги!

– Заверяю вас, мадам, – отозвался преподобный Берозус с достоинством, – что я сочту своим священным долгом удовлетворять духовные потребности сестры Фиби в меру моих слабых способностей, но должен заметить, что ту чисто светскую обязанность, о которой вы упомянули, следовало бы препоручить более умелым и, осмелюсь предположить, женским рукам.

– У-у-у, ста-а-арый дура-а-ак! – взвилась тетушка, вылупив глаза в безграничном изумлении. – Фиби – это корова!

– В таком случае, – сказал супруг, сохраняя нерушимое спокойствие, – я, безусловно, позабочусь о ее телесном благополучии и буду счастлив уделить ее ногам столько сил, сколько можно будет, не совершая греха, отвлечь от моей борьбы с дьяволом и чертополохом.

С этими словами преподобный мистер Хаггинс надвинул шляпу чуть не до плеч, кратко благословил жену и отправился на скотный двор.

Теперь как раз настало время сказать, что он с самого начала знал, кто такая Фиби, и был наслышан от людей о ее зловредных повадках. Более того, он уже успел нанести ей визит и провел более часа поблизости от нее, но вне пределов досягаемости, и дал ей возможность обозреть себя со всех сторон. Короче говоря, они с Фиби присмотрелись друг к другу и были готовы к решительным действиям.

В числе хозяйственных приспособлений и предметов роскоши, составивших, так сказать, «приданое» нашего пастора и уже перевезенных его женой к себе на ферму, был патентованный чугунный насос футов в семь высотой. Предполагая укрепить его на досках над колодезной ямой, что посреди скотного двора, его временно поставили с ней рядом. Подойдя к насосу, мистер Хаггинс установил его на место и крепко-накрепко прикрутил к доскам болтами. Затем он снял долгополый сюртук и шляпу; сюртук он напялил на насос и застегнул на все пуговицы, почти полностью его закрыв, а шляпу водрузил сверху, опущенная рукоятка насоса, выгибаясь дугой, торчала меж полами сюртука наподобие хвоста, но наблюдатель, упустивший из виду столь незначительную деталь, вполне мог принять это сооружение за мистера Хаггинса, расправившего грудь и бравого как никогда.

Покончив с приготовлениями, наш герой закрыл ворота скотного двора, зная, что Фиби, хозяйничающая на огороде, заметит, что от нее пытаются отгородиться, и примчится навести порядок. Так и случилось. Между тем хозяин, лишившийся разом и сюртука, и шляпы, залег неподалеку за дощатым забором, где провел время в свое удовольствие, дрожа от холода и наблюдая за развитием событий сквозь дырку от сучка.

Поначалу корова притворялась, будто не видит возвышающуюся посреди двора фигуру. Войдя на скотный двор, она даже повернулась к ней спиной, изображая легкую дремоту. Однако, обнаружив, что эта тактика не приносит желаемого успеха, она отказалась от нее и несколько минут простояла в нерешительности, вполсилы жуя жвачку и усиленно раскидывая мозгами. Потом, нагнув голову, начала обнюхивать землю, словно была всецело поглощена поисками какой-то потерянной вещи; рыская то вправо, то влево, она потихоньку приближалась к предмету своего зловредного внимания. Подойдя к фальшивой фигуре на расстояние дружеского разговора, она постояла какое-то время неподвижно, затем вытянула шею, словно предлагая себя погладить и всем своим видом показывая, что ласка и забава для нее дороже, чем богатство, власть и овации толпы, что она с младых ногтей дорожит этими простыми радостями и без них не представляет себе жизни. Потом придвинулась еще ближе, словно для рукопожатия, храня умильную мину и как бы кокетничая, – то поклонится, то улыбнется, то глазком поведет. И вдруг молниеносный оборот кругом, и фигуре в черном нанесен страшный удар – удар неимоверный по силе и ярости, ну просто апоплексический!

Эффект вышел неописуемый. Коровы, надо сказать, брыкаются не назад, а вбок, и удар, предназначенный напрочь вышибить дух из духовного лица, воистину вышел корове боком; от боли ее буквально волчком закружило. Скорость вращения была так велика, что она превратилась в сплошной мутный размазанный коровий круг, обведенный кольцом наподобие планеты Сатурн; кольцо это нарисовала в воздухе белая кисточка на конце ее стремительно несущегося хвоста! Когда вращение замедлилось и центробежная сила пошла на убыль, Фиби закачалась, завихлялась из стороны в сторону и наконец, завалившись на бок, конвульсивно перекатилась на спину да так и застыла, вытянув вверх все четыре конечности и простодушно полагая, что на нее каким-то образом навалился весь мир и она должна держать его ценой невероятного самопожертвования. Потом она лишилась чувств.

Сколько она так пролежала, ей, разумеется, было невдомек, но в конце концов она разлепила глаза, увидела открытую дверь своего стойла – а ведь, как сказал поэт, «нет зрелища приятней и милей», – с трудом поднялась, нетвердо встав на три ноги, и ошеломленно заморгала, плохо соображая, где находится. Наткнувшись глазами на железного священнослужителя, столь незыблемого в своей вере, она бросила на него взгляд, исполненный горестной укоризны, и удрученно заковыляла в свое убогое жилище – смирное, сломленное создание.

Несколько недель опухшая правая задняя нога Фиби поражала всех своей величиной, но тщательный уход в конце концов сделал свое дело, и корова «оклемалась», как сказала столь же заботливая, сколь и озадаченная хозяйка, или «выздоровела», как предпочел выразиться сдержанный служитель Господа. «В своих повадках и беседах» (слова Хаггинса) она стала послушной и кроткой, как малое дитя. Новый хозяин без опаски баюкал ее больную ногу у себя на коленях и мог бы даже положить ее себе в рот, если бы захотел. Ее поведение столь разительно изменилось, что в один прекрасный день тетя Пейшенс, которая, при всей своей нежной любви к Фиби, никогда доселе не отваживалась, так сказать, дотронуться до края ее одежд, доверчиво приблизилась к ней, желая побаловать ее репой. Боже правый! Как ровно она размазала почтенную даму по кирпичной стенке! Любой штукатур бы позавидовал.

Гипнотизер [46]

Те из моих друзей, кому известно, что я иногда развлечения ради занимаюсь гипнозом, чтением мыслей и тому подобным, часто спрашивают меня, имею ли я ясное понятие о сути этих явлений. На такие вопросы я всегда отвечаю, что не имею и не желаю иметь. Я не лазутчик, приникающий ухом к замочной скважине мастерской, где трудится природа, и пытающийся в пошлом своем любопытстве выведать секреты ее ремесла. Интересы науки так же мало для меня значат, как для науки – мои интересы.

Несомненно, явления, о которых идет речь, достаточно простые и отнюдь не превосходят наше разумение – надо только найти ключ к разгадке; но что касается меня, я предпочитаю его не искать, ибо, будучи романтиком до мозга костей, я получаю от тайны куда больше удовольствия, чем от знания. Когда я был ребенком, обо мне говорили, что мои большие голубые глаза даны не столько мне для глядения, сколько другим для любования, – так велика была их сонная красота и в частые мои периоды задумчивости так велико было их безразличие ко всему происходящему. Этими своими особенностями они, смею предположить, были сходны с кроющейся за ними душой, для которой милые фантазии, рожденные ею из самой себя, всегда были важнее, чем законы природы и окружающая материальная жизнь. Все это может показаться не идущим к делу самолюбованием, но мне необходимо было объяснить, почему я способен пролить так мало света на предмет, которому уделил в своей жизни столько внимания и который повсеместно возбуждает столь острое любопытство. Обладая моими способностями, человек иного склада, несомненно, смог бы растолковать многое из того, что я просто привожу без объяснений.

О своем необычном даровании я впервые узнал еще школьником, на четырнадцатом году жизни. Случилось так, что я забыл взять в школу завтрак; поблизости от меня собиралась перекусить одна девочка, и я не мог оторвать от провизии завистливых глаз. Подняв голову, она встретилась со мной взглядом и не смогла его отвести. Секунда колебания – и она с отрешенным видом подходит ко мне, молча протягивает мне корзинку с ее соблазнительным содержимым, поворачивается и уходит прочь. Невыразимо довольный, я утолил голод и выкинул корзинку. С тех пор я и вовсе перестал носить в школу завтрак – девочка стала моим ежедневным поставщиком; нередко, удовлетворяя природную потребность ее скромными припасами, я совмещал приятное с полезным, принуждая ее присутствовать на трапезе и притворно предлагая ей разделить ее со мной; на самом же деле я уплетал все до последнего кусочка. Девочка оставалась в полной уверенности, что съела завтрак сама; на последующих уроках ее слезные жалобы на голод удивляли учителя и забавляли учеников, которые прозвали ее «Ненасытное брюхо», я же преисполнялся необъяснимого удовлетворения.

Недостатком этого, в других отношениях весьма удобного, положения вещей была необходимость таиться: передача завтрака, к примеру, происходила в рощице, вдали, так сказать, от суетной толпы, и я краснею, вспоминая о прочих недостойных уловках, на которые я вынужден был идти. Так как я был (и являюсь) по натуре человеком прямым и открытым, они становились для меня все более и более тягостными, и если бы мои родители пожелали отказаться от нововведения, которое вполне их устраивало, я охотно вернулся бы к прежним порядкам. План, который я в конце концов избрал, чтобы избавиться от последствий своей гипнотической силы, возбудил в свое время широкое и острое любопытство, и та его часть, которая была связана со смертью девочки, подверглась суровому осуждению; но это не имеет касательства к предмету настоящего повествования.

В течение нескольких последующих лет я был почти совсем лишен возможности заниматься гипнозом; небольшие опыты, на которые я отваживался, обычно заканчивались пребыванием в карцере на хлебно-водяной диете, а порой не приносили мне ничего лучшего, чем плетка. Единственный раз я совершил нечто впечатляющее, и случилось это в тот самый день, когда я покидал место, принесшее мне эти маленькие разочарования.

Меня вызвали в комнату надзирателя, где снабдили цивильным платьем, ничтожной суммой денег и изрядным количеством советов, которые, должен сказать, были гораздо лучшего качества, чем платье. Выходя из ворот навстречу свободе, я неожиданно обернулся, пристально посмотрел надзирателю в глаза – и мгновение спустя он уже был в моей власти.

– Вы страус, – сказал я.

Вскрытие показало, что желудок умершего содержал огромное количество несъедобных предметов, в основном деревянных и металлических. Непосредственной причиной смерти, по заключению экспертов, послужила застрявшая в пищеводе дверная ручка.

По природе своей я был хорошим и любящим сыном, но, вернувшись в мир, от которого так долго был отгорожен, я не мог избавиться от мысли, что все мои злоключения происходят из одного источника – из мелочной скаредности моих родителей, решивших сэкономить на школьных завтраках; и у меня не было причины полагать, что эти люди изменились к лучшему.

По дороге между Мамалыжным Холмом и Южной Асфиксией есть небольшое поле, посреди которого раньше стояла хижина, известная под названием Логово Пита Гилстрапа; сей джентльмен добывал свой хлеб тем, что убивал и грабил проезжих. Скончался Гилстрап приблизительно тогда же, когда люди перестали ездить по той дороге, и где тут причина, а где следствие, установить по сию пору не удалось. Как бы то ни было, поле давно заросло сорной травой, а Логово сгорело. И вот иду я пешком в Южную Асфиксию, где прошло мое детство, и вдруг вижу своих родителей, сделавших остановку на пути к Холму. Привязав лошадей, они закусывали под дубом, что рос посреди поля. Вид этой трапезы пробудил во мне горькие воспоминания о школьных днях, и лев, спавший в моей груди, проснулся. Приблизившись к недостойной чете, которая сразу меня узнала, я выразил готовность воспользоваться их гостеприимством.

– Этих припасов, сын мой, – ответил тот, кто произвел меня на свет божий, с характерной выспренностью, которую годы отнюдь не умерили, – хватит только для двоих. Безусловно, я не мог не заметить голодный блеск в твоих глазах, но…

Моему отцу так и не довелось закончить фразу; то, что он принял за голодный блеск, было гипнотическим свечением. Нескольких секунд хватило, чтобы подчинить отца моей воле. Еще несколько ушло на мадам; наконец-то я мог дать волю моему справедливому гневу.

– Мой бывший отец, – сказал я, – надеюсь, вам известно, что вы и эта дама больше не являетесь тем, чем были прежде?

– Небольшие изменения, конечно, наблюдаются, – с сомнением отозвался сей пожилой господин. – Возраст, должно быть.

– Если бы только возраст, – возразил я. – Изменились видовые признаки. Вы и эта леди, по правде говоря, теперь не люди, а мустанги – дикие кони, причем страшно задиристые.

– Джон, – воскликнула моя дорогая мамаша, – ведь ты не хочешь сказать, что я…

– Сударыня, – прервал я ее сурово, вновь устремив на нее взгляд, – я хочу сказать именно это.

Едва эти слова слетели с моих губ, как она рухнула на четвереньки; затем, пятясь, приблизилась к своему почтенному супругу, дико взвизгнула и со всей силы лягнула его под коленку! Мгновение спустя он тоже встал в позу четвероногого и заковылял прочь, отбиваясь от нее ногами – то попеременно, то обеими вместе. Уступая ему в быстроте движений из-за длинного платья, она не уступала в упорстве и продолжала атаковать. Ноги их скрещивались и переплетались в воздухе самым прихотливым образом; нередко ступня сталкивалась со ступней во встречном движении, отчего оба падали на землю ничком и на мгновение оказывались беспомощными. Но, придя в себя, возобновляли битву с удвоенным рвением, оглашая округу нечленораздельными звуками, словно и впрямь перевоплотились в свирепых животных. Сражаясь, они описывали круг за кругом, пинки сыпались, «как молнии из горных туч». Схлестнувшись лицом к лицу, они на миг расцеплялись, пятясь на коленях, и вновь в дикой злобе бросались вперед, наносили друг другу неловкие нисходящие удары двумя кулаками разом, затем падали на руки, не в силах держаться вертикально. Во все стороны летели камни и клочья травы; одежда, волосы, лица – все было испачкано пылью и кровью, обезображено до неузнаваемости. Наносящий удар издавал нечеловеческий рев, получающий – стонал и хрипел. Ни Геттисберг, ни Ватерлоо не видывали подобной отваги; доблесть моих дорогих родителей в жарком бою навсегда останется для меня источником гордости и удовлетворения. В конце концов два измочаленных, оборванных, окровавленных и исковерканных символа бренности человеческой удостоверили тот печальный факт, что человек, по чьей воле произошла эта схватка, сделался круглым сиротой.

За нарушение общественного порядка я был арестован, и мое дело передали в Суд Нюансов и Отсрочек, где оно находится по сию пору; после пятнадцати лет разбирательства мой адвокат прилагает титанические усилия к тому, чтобы дело передали в Суд Доследований и Пересмотров.

Таковы некоторые из самых впечатляющих моих опытов по применению той таинственной силы, которая называется гипнотическим внушением. Может ли она быть использована недобрым человеком во вред другим людям, судить не мне.

Однажды летней ночью [47]

Хотя Генри Армстронг понимал, что его похоронили, он не спешил делать вывод, что он мертв, – этого человека всегда нелегко было убедить. О том, что он действительно покоится в могиле, неоспоримо свидетельствовали все его ощущения. Его поза (он лежал на спине со сложенными на животе руками, спеленутыми какой-то материей, которую он без труда, но и без заметной пользы для себя разорвал), теснота, кромешный мрак и глубочайшее безмолвие – все это составило столь веский набор доказательств, что сомневаться не приходилось.

Но мертв – нет уж, дудки; он просто очень, очень болен. Вдобавок ко всему болезнь повергла его в тяжкую апатию, вследствие чего он не слишком обеспокоился по поводу своего необычного положения. Не подумайте, что он был философ – нет, обычный, заурядный человек, только впавший в патологическое безразличие; та часть мозга, в которой мог возникнуть страх, была у него отключена. И, не задумываясь над своим ближайшим будущим, он погрузился в сон, и никакая тревога не возмущала покоя, в котором пребывал Генри Армстронг.

А вот над ним покоя не было. Стояла темная летняя ночь, время от времени озаряемая беззвучными проблесками молнии далеко на западе, где над горизонтом, предвещая грозу, висела большая туча. Краткие судорожные вспышки с призрачной ясностью выхватывали из мрака памятники и надгробные камни кладбища – в эти мгновения они словно пускались в пляс. В такую ночь добропорядочным людям на кладбище вовсе уж нечего делать, так что трое мужчин, раскапывавших могилу Генри Армстронга, не опасались, что их увидят.

Двое из них были студенты медицинского колледжа, расположенного в нескольких милях от кладбища; третий был верзила-негр по имени Джесс. Много лет Джесс обретался при кладбище, исполняя там любую работу, и, как он сам говаривал, жил с покойниками «душу в душу». Насчет душ сказать трудно, но вот тел на кладбище, судя по занятию Джесса в ту ночь, было, по всей вероятности, намного меньше, чем надгробий.

За кладбищенской стеной, с той стороны, что дальше от дороги, ждала запряженная в легкую повозку лошадь.

Копать было нетрудно – могилу засыпали всего несколько часов назад, и земля была еще очень рыхлая. Поднять гроб на поверхность оказалось несколько труднее, но Джессу это было не впервой; вытащив его, он аккуратно отвинтил и положил в сторонку крышку, под которой обнаружилось тело в черных брюках и белой рубашке. В этот миг небо воспламенилось, онемевшую округу потряс оглушительный удар грома, и Генри Армстронг медленно сел на своем ложе. С безумными криками осквернители могилы разбежались в разные стороны. Двое из них не согласились бы вернуться назад ни за какие сокровища. Но Джесс был не из таковских.

В сером свете утра молодые люди, бледные и осунувшиеся от переживаний, с трясущимися поджилками, встретились у дверей медицинского колледжа.

– Ты видел? – воскликнул один.

– Господи! Еще бы – что нам теперь делать?

Они обогнули здание колледжа и у дверей анатомического класса увидели повозку с лошадью, привязанной к столбу ворот. Не помня себя, они вошли в помещение. Со скамейки в углу им навстречу поднялся негр Джесс, блестя белками глаз и широко ухмыляясь.

– Где они, мои денежки? – спросил он.

На длинном столе лежало обнаженное тело Генри Армстронга, голова – в крови и глине от удара лопатой.

Попробуй-ка перейди поле [48]

Июльским утром 1854 года плантатор по фамилии Уильямсон, который жил в шести милях от Селмы, штат Алабама, сидел с женой и ребенком на веранде своего дома. Перед домом была лужайка шириной шагов в пятьдесят; за ней пролегала общественная дорога, или, как ее называли, «тракт». За дорогой начиналось изрядно вытоптанное пастбище акров в десять, плоское и без единого дерева, камня или какого-либо другого возвышенного предмета, естественного или искусственного. В тот момент там даже не видно было ни одного животного. В поле, которое лежало еще дальше, трудились дюжина рабов под наблюдением надсмотрщика.

Бросив в пепельницу окурок сигары, плантатор встал и произнес:

– Забыл сказать Эндрю насчет лошадей.

Эндрю звали надсмотрщика.

Уильямсон вразвалочку прошел по усыпанной гравием дорожке, сорвав по пути цветок; затем пересек дорогу и вышел на пастбище, остановившись на мгновение у калитки, которая вела туда, чтобы поздороваться с проезжавшим по дороге соседом-плантатором Армором Реном. Мистер Рен ехал в открытом экипаже с тринадцатилетним сыном Джеймсом. Отъехав от места встречи шагов двести, мистер Рен заметил:

– Забыл сказать мистеру Уильямсону насчет лошадей.

Мистер Рен недавно продал мистеру Уильямсону нескольких лошадей, за которыми, как было условлено, в тот день как раз должны были приехать; но по какой-то причине, которая сейчас уже забылась, удобнее было отдать их на следующее утро. Кучеру было приказано развернуться, и когда он это сделал, все три седока увидели мистера Уильямсона, вразвалочку идущего через пастбище. Тут одна из лошадей в упряжке споткнулась и чуть не упала. Едва она выправила шаг, как Джеймс Рен воскликнул:

– Папа, что случилось с мистером Уильямсоном?

Настоящее повествование не ставит перед собой задачу ответить на этот вопрос.

Ниже приводятся странные показания мистера Рена, данные им под присягой в ходе судебных слушаний касательно имущества Уильямсона.

«Восклицание сына побудило меня взглянуть туда, где мгновением раньше находился покойный [sic], но теперь его там не было, и вообще его нигде не было видно. Не могу сказать, что его отсутствие ошеломило меня или что я сразу осознал серьезность случившегося; хотя, конечно, это показалось мне странным. Мой сын, напротив, был ошарашен и все повторял и повторял свой вопрос, пока мы не подъехали к калитке пастбища. Мой черный кучер Сэм был поражен так же сильно, если не больше, но я думаю, на него подействовало скорее волнение моего сына, чем то, что он видел сам. (Эта фраза в показаниях была вычеркнута.) Когда мы сошли с экипажа у калитки и Сэм стал подвешивать [sic] упряжку к забору, к нам по дорожке в большой тревоге подбежали миссис Уильямсон с ребенком на руках и несколько слуг, крича: «Он пропал, пропал! Господи! Какой ужас!» и тому подобное; не могу припомнить все дословно. Мне показалось, что они имели в виду не только исчезновение ее мужа, хоть бы даже и произошедшее прямо у нее на глазах, но и что-то еще. Она была взбудоражена, но в пределах естественного при подобных обстоятельствах. У меня нет причин думать, что она потеряла рассудок. С тех пор я больше не видел мистера Уильямсона и не слышал о нем».

Эти показания, как и следовало ожидать, были почти во всех частностях подтверждены единственным другим свидетелем (если только это слово здесь применимо) – юным Джеймсом. Миссис Уильямсон лишилась рассудка, а свидетельства слуг, разумеется, в расчет не принимаются. Поначалу Джеймс Рен заявил, что видел, как мистер Уильямсон исчез, но в показаниях, данных в зале суда, этого утверждения не содержится. Никто из работавших в поле, куда направлялся Уильямсон, не видел его вовсе, и самый тщательный осмотр всей плантации и прилегающей к ней местности не дал никаких результатов. Много лет потом в этой части штата ходили самые чудовищные и диковинные слухи, рожденные в негритянской среде; иные из них, возможно, бытуют и по сей день. Но изложенным здесь исчерпывается то, что известно об этом случае доподлинно. Суд постановил считать Уильямсона умершим, и его имущество отошло законным наследникам…

Возвращение [49]

I

Парад как форма приветствия

Летней ночью на вершине невысокого холма, перед которым широко расстилались поля с перелесками, стоял человек. На западе низко над горизонтом висела полная луна, и только по ее положению он мог понять, что близится рассвет. По земле, заволакивая низины, стлался легкий туман, но большие деревья четко вырисовывались на фоне безоблачного неба. Сквозь дымку виднелись два-три фермерских дома, но ни в одном из окон, конечно, свет не горел. Ничто во всей округе не подавало признаков жизни, если не считать отдаленного лая собаки, который своей механической равномерностью еще больше усиливал ощущение одиночества.

Человек пытливо всматривался в пейзаж, поворачиваясь то туда, то сюда, он словно что-то узнавал в нем, но не мог понять, где точно находится и как вписывается в течение событий. Так, наверно, будем выглядеть мы все, когда, встав из могил, примемся беспомощно озираться в ожидании Страшного Суда.

В ста шагах от него в лунном свете белела прямая дорога. Пытаясь «определить», как сказал бы мореплаватель или топограф, он медленно переводил вдоль нее взгляд и в четверти мили к югу от себя вдруг увидел отряд всадников, которые двигались на север, смутно темнея в предутреннем тумане. За ними показалась колонна пехоты; за плечами у солдат тускло поблескивали винтовки. Они перемещались медленно и бесшумно. Потом еще конница, и еще пехота, и еще, и еще – все ближе к одинокому наблюдателю, мимо него и вдаль. Проследовала артиллерийская батарея; на передках и зарядных ящиках, скрестив руки на груди, сидели канониры. Все тянулась и тянулась нескончаемая вереница, выходя из мрака на юге и растворяясь во мраке на севере, в полной тишине – ни говора, ни стука подковы, ни скрипа колеса.

Наблюдатель был явно сбит с толку – оглох он, что ли? Он произнес эти слова вслух и услышал свой голос, который, правда, показался ему чужим; он не узнавал ни тона, ни тембра. Но во всяком случае, слуха он не лишился – на сей счет он мог быть спокоен.

Потом он вспомнил, что в природе встречается явление, которое получило название «акустическая тень». Если ты находишься в такой тени, имеется направление, откуда до тебя не долетает ни звука. Во время битвы при Гейнс-Милл, одного из ожесточеннейших сражений Гражданской войны, когда палили из доброй сотни пушек, на другой стороне долины Чикагомини, то есть на расстоянии всего полутора миль, не было слышно ничего, хотя все ясно видно. Бомбардировка Порт-Ройала, которую слышали и ощущали в Сент-Огастине в ста пятидесяти милях к югу при полном безветрии, совершенно не чувствовалась в двух милях к северу. За несколько дней до капитуляции под Аппоматтоксом жаркий бой между частями Шеридана и Пиккетта прошел совершенно незамеченным для Пиккетта, находившегося всего в миле от передовой.

Эти случаи не были известны нашему герою, хотя от его внимания не укрылись другие примеры подобного рода, не столь, может быть, впечатляющие. Он был глубоко встревожен, но по иной причине, нежели невероятная тишина этого ночного марша.

– Боже правый! – сказал он вслух, и снова ему почудилось, что за него говорит кто-то другой. – Если я не обознался, то мы проиграли сражение и теперь они идут на Нэшвилл!

Потом пришла мысль о себе – опасение, выросшее до острого ощущения близкой угрозы, которое мы в ином случае назвали бы страхом. Он поспешно отступил в тень дерева. А безмолвные батальоны все ползли сквозь туман.

Прохладное дуновение в затылок заставило его обернуться, и в восточной части небосклона он увидел слабый серый свет – первый признак наступающего дня. Его тревога усилилась.

«Надо уходить, – подумал он, – а то меня заметят и схватят».

Он вышел из тени и быстро зашагал к сереющему востоку. Под надежной защитой кедровой рощи он оглянулся. Колонна скрылась из виду; белая прямая дорога была в лунном свете совершенно пуста и безжизненна!

Если раньше он был озадачен, то теперь – ошеломлен. Куда вдруг делась армия, которая двигалась так медленно? Это было выше его разумения. Минута шла за минутой, а он все стоял; он потерял ощущение времени. В страшном напряжении искал он разгадку и не мог найти. Когда наконец он стряхнул с себя задумчивость, над холмами уже показался краешек солнца; но в ясном свете дня на душе у него не прояснилось – мысль его была окутана той же мглой, что и прежде.

Во все стороны от него лежали возделанные поля, и нигде не было видно следов войны и разорения. На фермах из труб тянулись струйки голубого дыма, возвещавшие начало нового дня с его мирными трудами. Сторожевая собака, завершив свой извечный монолог, обращенный к луне, крутилась под ногами у негра, который, запрягая мулов в плуг, что-то мурлыкал себе под нос. Наш герой тупо уставился на эту пасторальную картину, как будто в жизни не видывал ничего подобного; потом поднял руку, провел ею по волосам и внимательно рассмотрел ладонь – воистину странное поведение. Словно бы в чем-то убедившись, он твердо зашагал по направлению к дороге.

II

Лишился жизни – обратись к врачу

Доктор Стиллинг Молсон из Мерфрисборо навещал пациента, жившего в шести или семи милях от него на Нэшвиллской дороге, и задержался там на всю ночь. На рассвете он отправился домой верхом, что было вполне обычно для врачей того времени и той местности. Он как раз проезжал мимо поля, где некогда разыгралось сражение у Стоун-Ривер, когда с обочины к нему приблизился человек и по-военному отдал честь, приложив правую руку к краю головного убора. Но головной убор у него был штатский, как и вся одежда, и военной выправкой он не отличался. Врач доброжелательно кивнул, и у него мелькнула мысль, что странное приветствие чужака может быть просто знаком уважения к историческому месту. Так как встречный явно хотел к нему обратиться, врач вежливо придержал лошадь и стал ждать.

– Сэр, – сказал незнакомец, – вы, хоть и штатский, возможно, принадлежите к неприятельскому лагерю.

– Я врач, – ответил Молсон уклончиво.

– Благодарю, – отозвался встречный. – Я лейтенант из штаба генерала Хейзена. – На мгновение он запнулся, посмотрел собеседнику прямо в глаза и добавил: – Федеральной армии.

Врач ограничился кивком.

– Не могли бы вы сообщить мне, – продолжал встречный, – что здесь произошло? Где находятся армии? Кто выиграл бой?

Врач, прищурившись, с любопытством рассматривал собеседника. Задержав на нем цепкий взгляд профессионала, сколько позволяли приличия, он наконец сказал:

– Прошу прощения, но кто задает вопросы, сам должен охотно отвечать. – И спросил с улыбкой: – Вы ранены?

– Да… но, кажется, не очень серьезно. – Незнакомец снял цивильную шляпу, провел рукой по волосам и принялся внимательно рассматривать ладонь. – Меня контузило, и я потерял сознание. Но пуля, похоже, только слегка меня задела. Крови совсем нет, боли никакой.

Так что я не прошу у вас медицинской помощи, только скажите, как мне добраться до моего полка – или хоть до какой-нибудь из наших частей, – не знаете?

И вновь врач не ответил сразу – он припоминал главы из медицинских книг, где говорилось о потере памяти и о возвращении ее, когда человек попадает в знакомые места. Наконец он взглянул на собеседника, улыбнулся и произнес:

– Лейтенант, на вас нет ни формы, ни знаков отличия.

Тот опустил голову, оглядел свой штатский костюм, потом поднял глаза и сказал с недоумением:

– Правда. Я… Я не совсем понимаю…

По-прежнему глядя на него пристально, но не без симпатии, ученый-медик коротко спросил:

– Сколько вам лет?

– Двадцать три – но при чем тут это?

– Выглядите вы гораздо старше. Двадцать три вам никак нельзя дать.

Незнакомец стал терять терпение.

– Сейчас некогда это обсуждать. Меня интересует армия. Двух часов не прошло, как по этой дороге в северном направлении прошла колонна войск. Вы должны были их встретить. В темноте я не мог различить цвет их формы, так что будьте добры сказать, какая она была, и больше мне от вас ничего не нужно.

– А вы уверены, что видели их?

– Уверен? Да я сосчитать их мог!

– Вот как? – отозвался врач, забавляясь своим сходством с болтливым цирюльником из «Тысячи и одной ночи». – Очень интересно. Я никаких войск не встретил.

Собеседник взглянул на него холодно, словно и ему пришло на ум сходство с цирюльником.

– Я вижу, – сказал он, – что помочь мне вы не хотите. Тогда сделайте одолжение, проваливайте к черту!

Он повернулся и наобум зашагал по росистому полю, а его мучитель, ощутивший укол раскаяния, молча наблюдал за ним с высоты седла, пока он не скрылся за краем рощи.

III

Как опасно заглядывать в воду

Когда наш герой сошел с дороги, шаги его замедлились, походка стала неверной, и он с трудом передвигал ноги, чувствуя сильную усталость. Понять ее причину он не мог, хотя проще всего было предположить, что его утомила болтовня сельского эскулапа. Присев отдохнуть на камень, он случайно взглянул на свою руку, лежащую у него на колене ладонью вниз. Рука была худая, высохшая. Он принялся ощупывать себе лицо. Оно было изборождено морщинами – пальцы это ясно чувствовали. Как странно! Не может же простая контузия с кратковременной потерей сознания превратить человека в такую развалину.

– Я, наверно, долго пролежал в госпитале, – сказал он вслух. – Ну конечно, надо же быть таким идиотом! Бой был в декабре, а теперь-то лето! – Он рассмеялся. – Этот дядя, похоже, подумал, что я сбежал из сумасшедшего дома. А я всего лишь из госпиталя сбежал.

Поблизости от него виднелся клочок земли, окруженный каменной оградой. Без видимой причины он встал и подошел к ней. Внутри оказался массивный прямоугольный монумент из обтесанных камней. Он потемнел от времени, был кое-где выщерблен по углам и покрыт пятнами мха и лишайника. Из щелей между камнями пробивалась трава, и корни ее расшатывали кладку. Приняв вызов этого гордого сооружения, время наложило на него свою тяжкую длань, и вскоре ему суждено было стать «тем, чем стали Тир и Ниневия». В надписи, выбитой на одной из граней монумента, вдруг мелькнуло знакомое нашему герою имя. Дрожа от волнения, он перегнулся через ограду и прочитал:

БРИГАДА ХЕЙЗЕНА

Воинам, павшим в бою при Стоун-Ривер

31 декабря 1862 года

Почувствовав внезапную слабость и головокружение, он осел на землю. В шаге от себя он увидел небольшое углубление, превратившееся после недавнего дождя в лужицу с прозрачной водой. Он подполз к ней, чтобы освежиться, приподнялся на дрожащих руках, вытянул шею и увидел свое лицо, отразившееся в воде, как в зеркале. Из груди вырвался крик. Руки подломились. Он рухнул в воду лицом вниз и расстался с жизнью, заключившей в себе другую жизнь.

Примечания

1

Перевод. В. Азов.

2

© Перевод. А. Рослова.

3

© Перевод. М. Лорие.

4

© Перевод. А. Рослова.

5

© Перевод. А. Рослова.

6

Иов. 39:25.

7

© Перевод. А. Рослова.

8

© Перевод. А. Рослова.

9

© Перевод. М. Лорие.

10

© Перевод. Л. Мотылев.

11

© Перевод. Л. Мотылев.

12

© Перевод. А. Рослова.

13

Цитата Джорджа Гордона Байрона из поэмы «Манфред» в переводе И. Бунина.

14

© Перевод. А. Рослова.

15

© Перевод. Л. Мотылев.

16

Матерь Божья (исп.).

17

© Перевод. Н. Волжина.

18

© Перевод. Л. Мотылев.

19

Перевод. В. Азов.

20

Упоминаемый Бирсом персонаж трагедии В. Шекспира «Макбет» действительно не был рожден женщиной, а потому представлял собой смертельную угрозу для Макбета, которому суждено было принять смерть лишь от подобного лица, прочие же – пришедшие в мир естественным путем – не угрожали ему.

21

Хелборн (англ. Hellborn) – порождение (исчадие) ада; Шарпер (англ. Sharper) – шулер. Тем самым, изменяя фамилии героев, Бирс прибегает здесь к игре слов.

22

© Перевод. Н. Волжина.

23

© Перевод. Н. Рахманова.

24

Савл – имя апостола Павла до обращения его в христианство.

25

© Перевод. А. Рослова.

26

© Перевод. Л. Мотылев.

27

© Перевод. Л. Мотылев.

28

© Перевод. А. Рослова.

29

Цитата Оливера Голдсмита из поэмы «Путник, или Взгляд на общество» в переводе А. Парина.

30

Крестный путь – дорога, по которой Иисус нес свой крест на Голгофу.

31

© Перевод. Л. Мотылев.

32

© Перевод. В. Кулагина-Ярцева.

33

© Перевод. В. Кулагина-Ярцева.

34

Перевод. В. Азов.

35

© Перевод. Л. Мотылев.

36

© Перевод. Л. Мотылев.

37

© Перевод. Е. Калашникова.

38

© Перевод. А. Рослова.

39

© Перевод. И. Архангельская.

40

© Перевод. Е. Калашникова.

41

Перевод. В. Азов.

42

Скэрри – по-английски «Резаная».

43

© Перевод. А. Рослова.

44

© Перевод. А. Рослова.

45

© Перевод. Л. Мотылев.

Тимофей – герой поэмы английского классика Джона Драйдена «Пир Александра», искусный музыкант.

46

© Перевод. Л. Мотылев.

47

© Перевод. Л. Мотылев.

48

© Перевод. Л. Мотылев.

49

© Перевод. Л. Мотылев.

Content

Амброз Бирс
Страж мертвеца

Без вести пропавший

Случай в теснине Колтера

Офицер из обидчивых

1. О функциях вежливости

2. При каких обстоятельствах людям не улыбается быть убитыми

3. Как без нот играть на пушке

4. Мы знакомимся с генералом Мастерсоном

5. Как звуки могут биться с тенями

6. Почему, когда вас оскорбит A, не обязательно сейчас же оскорблять B

Ожесточенная стычка

Чикамога

Летящий всадник

1

2

3

4

Пересмешник

Убит под Ресакой

Три плюс один – один

Пастух Гаита

Тайна ущелья Макаргера

Глаза пантеры

1. Бывает, что безумцы не женятся

2. Комната может быть слишком тесной для троих, даже если один из них снаружи

3. Теория обороны

4. Обращение к божественному сознанию

Неизвестный

Проситель

Смерть Хэлпина Фрейзера

1

2

3

4

Страж мертвеца

1

2

3

4

5

Человек и змея

1

2

3

4

Хозяин Моксона

Проклятая тварь

1. Не все, что на столе, съедобно

2. Что может случиться в зарослях дикого овса

3. Обнаженный человек может быть и в лохмотьях

4. Подсказка с того света

Свидетель повешенья

Беспроволочная связь

Дорога в лунном свете

1. Рассказ Джоэла Хетмана-мл

2. Рассказ Каспара Грэттена

3. Рассказ покойной Джулии Хетман, переданный через медиума Бейролса

Арест

У старины Эккерта

Дом с привидениями

Средний палец правой ноги

1

2

3

Галлюцинация Стэли Флеминга

Часы Джона Бартайна

История, рассказанная врачом

Соответствующая обстановка

1. Ночью

2. Накануне

3. Назавтра

4. Рукопись

5. Заметка из «Таймс»

Заколоченное окно

Леди с прииска «Красная лошадь»

Наследство Гилсона

Настоящее чудовище

1

2

3

4

5

Смертельный диагноз

Город Усопших

Как чистили корову

Гипнотизер

Однажды летней ночью

Попробуй-ка перейди поле

Возвращение

I Парад как форма приветствия

II Лишился жизни – обратись к врачу

III Как опасно заглядывать в воду

Примечания