Исса Кобаяси

Улитка на склоне Фудзи

© Перевод. Т. Соколова-Делюсина, 2024

© Перевод. В. Маркова, наследники, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Предисловие

Лети же сюда,

С тобой поиграем вместе,

Воробушек-сирота.

Уже в этом стихотворении, сочиненном шестилетним крестьянским мальчиком Кобаяси Ятаро, вошедшим впоследствии в историю японской поэзии под псевдонимом Исса, проявились те черты, которые придают такое своеобразие творческому методу последнего великого мастера хайку.

Исса принадлежит к числу тех немногих японских поэтов старого времени, в творчестве которых в полной мере отразилась их человеческая судьба. Японская классическая поэзия, как правило, избегала непосредственности и конкретности в изображении действительности. Основным для нее всегда был путь от сердца к слову, а не от действительности к слову. Мастерство поэта определялось прежде всего умением в канонических образах передавать каноническое же, то есть одобренное и закрепленное предыдущей литературной традицией состояние души. Индивидуальность проявлялась в тончайших нюансах и поворотах трактовки канона. Между творчеством и конкретным жизненным опытом всегда существовала определенная дистанция, которая чаше всего и обрекает на неудачу попытки использовать произведения того или иного поэта в качестве источника для воссоздания его живого человеческого облика, для уточнения отдельных вех его жизненного пути. Исса одним из первых если не уничтожил полностью, то значительно сократил эту дистанцию. Читая его стихи, его прозу, мы ощущаем своеобразие не только его поэтического таланта, но и его человеческой личности. Не случайно поэтому о нем известно гораздо больше, чем о его предшественниках и современниках.

Исса родился в 1763 году в глухой горной провинции Синано, в деревушке Касивабара. Он был первенцем зажиточного крестьянина Кобаяси Ягохэя. Исса рано лишился матери, изведал горькую долю нелюбимого пасынка. Четырнадцатилетним подростком был отторгнут от родного очага и отправлен в далекую столицу Эдо (современный Токио). Там, не оправдав ожиданий отца, надеявшегося увидеть сына преуспевающим торговцем или ремесленником, Исса сделался профессиональным поэтом и, подобно другим своим собратьям, бродил по разным провинциям, зарабатывая на жизнь сочинением хайку. В тридцать девять лет он вернулся в родную деревню, где застал тяжелобольного отца, вскоре скончавшегося на его руках. Началась мучительная и долгая тяжба с мачехой и младшим братом из-за наследства. Только через двенадцать лет, получив наконец свою долю, Исса (к тому времени ему было уже за пятьдесят) смог обзавестись семьей. Оставив Эдо, он поселился в деревне, обрабатывал небольшое поле и давал уроки хайку. У него родились дети – четыре сына и дочь, но все они умерли в малолетстве, а вскоре за ними последовала и любимая жена Кику. Исса никогда не забывал ее, хотя женился еще дважды. Он скончался в 1827 году. Дочь Ята – единственный ребенок, продолживший его род, – родилась уже после его смерти.

Творческое наследие Иссы велико – около двадцати тысяч хайку, несколько произведений в жанре хайбун (дневники, путевые заметки, эссе), из которых наиболее значительным является книга прозы и стихов «Моя весна». Сохранились также рисунки Иссы в жанре хайга, органично соединяющие в себе поэзию, каллиграфию и живопись.

Исса вышел на поэтическое поприще в те годы, когда жанр хайку (при его быстро растущей популярности среди самых широких слоев населения) начал приходить в упадок, превращаясь из провозглашенного Басё высокого искусства в стихотворчество чисто развлекательного характера – полупоэзию, полуигру. В хайку начинают цениться чисто внешние эффекты, залогом успеха становятся парадоксальность и комическая окраска образов. В поэтическом обиходе появляются просторечье и диалектизмы. Вместе с тем поэты все чаще осмеливаются пренебрегать многими канонами и правилами стихосложения, которые прежде считались незыблемыми.

Отдавая дань всем веяниям своей эпохи, Исса, тем не менее, не поддался распространенной в те годы тенденции к «принижению высокого». Он нашел свой путь в поэзии, переосмыслив провозглашенную еще великим Басё идею «возвышения низкого», и вернул хайку в русло подлинного искусства. Причем если для Басё и его последователей поэзия была средством познания мира, проникновения в его сокровенные глубины, раскрытия внутренних, недоступных взору связей между отдельными явлениями, то Исса в своих стихах, да и в прозе тоже, стремится прежде всего запечатлеть окружающую его действительность и свои собственные ощущения, запечатлеть с максимальной точностью и полнотой. Басё смотрел на мир глазами мыслителя, Исса описывает мир с безыскусным простодушием, как бы без оглядки на литературную традицию. Хайку Иссы заставляют увидеть трогательную прелесть привычных, неотъемлемых от обыденной жизни каждого человека пустяков, на которые, кажется, никто и внимания не обратит. Он делает предметом поэзии все то, что старательно избегалось его предшественниками, и, соединяя в рамках одного стихотворения низкое и высокое, утверждает значительность и необходимость каждой малости, каждой твари, этому миру принадлежащих.

В этой открытости миру, в ощущении себя его частицей, равноценной остальным, в умении с щемящей душу простотой запечатлеть мельчайшие подробности бытия, пожалуй, и заключается то новое, что привнес Исса в японскую литературу. Интерес к поэзии Иссы велик в Японии и сегодня. Это естественно: обращенная к жизни, насыщенная простыми и вечными образами, проникнутая знакомыми и понятными всем людям чувствами, поэзия Иссы способна найти отклик в душе любого человека, в какое бы время он ни жил.

* * *

В японской поэзии вряд ли найдется жанр, который полнее и ярче, чем поэзия хайку, выразил бы то, что называют сегодня японским национальным духом. Вместе с тем, при всей национальной специфичности этого жанра, именно он был воспринят и оказался наиболее популярным в других странах. В начале нашего века, когда японские поэты устремились в Европу в поисках новых форм, европейцы обратили свои взоры на Восток и обнаружили там немало для себя привлекательного. На Запад проникло и покорило умы философов и писателей буддийское учение, в том числе дзэн (по-китайски чань), среди художников началось увлечение искусством Китая и Японии, а любители поэзии открыли для себя новые поэтические формы, поразившие их необычностью выразительных средств. Маленькие шедевры японских поэтов переводились на европейские языки, ими восхищались, им подражали. Новый подъем интереса к поэзии хайку наблюдается и в наши дни. В этом жанре пробуют свои силы некоторые современные поэты, в том числе и русские.

Японское хайку – это семнадцатисложное стихотворение с внутренним делением на три неравные по числу слогов (5–7–5) ритмические группы. Одни называют его трехстишием, другие – моностихом, разделенным на отдельные части внутренними цезурами. Возникновение хайку связано с развитием в XVI веке в Японии шуточной поэзии хайкай и с распадением классического японского пятистишия танка на две части, из которых первая, так называемая «начальная строфа» (хокку), постепенно обособившись, обрела самостоятельное существование. Вновь возникшая поэтическая форма так и стала называться – хокку, и только в конце XIX века в обиход вошло еще одно название – хайку («шуточная строфа»). В настоящее время используются оба эти названия.

Первые хайку, возникшие в недрах шуточной поэзии, ценились главным образом за техническую изощренность, неожиданность образов, умелую игру слов. Только во второй половине XVII века произошло превращение хайку из чисто бытовой шуточной поэзии в лирическую поэзию самого высокого свойства. Это превращение и первый расцвет хайку связаны с именем великого Басё (1644–1694) – «Старца из Банановой хижины», творчество которого известно русским читателям по переводам В. Марковой. Именно благодаря усилиям Басё и возник тот своеобразный поэтический жанр, который нам известен сегодня. Причем уже на начальных этапах его становления стало ясно, что хайку не просто поэтическая форма, а нечто большее – определенный способ мышления, определенный способ видения мира. Создание хайку сродни озарению дзэнского монаха, проникающего истину не рациональным, а интуитивным путем, видящего мир в его изначальной целостности. Недаром творчество ведущих мастеров хайку развивалось в русле философии дзэн. Хайку соединяет мирское и духовное, малое и великое, природное и человеческое, сиюминутное и вечное. Весна – Лето – Осень – Зима – это традиционное деление поэтических японских антологий, сохраненное поэтами хайку, имеет куда более глубокий смысл, чем простое распределение стихотворений по сезонным темам: в этом едином временном пространстве движется и изменяется не только природа, но и сам человек, в жизни которого свои весна – лето – осень – зима. Мир природы соединяется с миром человека в вечности.

Хайку характеризует предельный лаконизм выразительных средств и насыщенность ассоциативными подтекстами. Стихотворение, состоящее всего из нескольких слов, строится, как правило, на одной вещественно ощутимой живой детали, но в нем всегда заключена возможность более полного развития темы. Простота хайку – это та совершенная простота, за которой – постоянная работа души, обостренная чуткость в восприятии мира.

Один западный литературовед сравнивал японское стихотворение с драгоценным камнем, который нельзя увеличить, но который можно сделать еще прекраснее, шлифуя, доводя до совершенства его грани. Это сравнение применимо не столько к процессу создания хайку (стихотворение возникает спонтанно, в результате единого творческого порыва и редко подвергается дальнейшей обработке), сколько к процессу его восприятия, ибо ни одна другая поэтическая форма не требует от читателя столь активного сотворчества. Дело читателя шлифовать грани, намеченные автором. И чем богаче его внутренний мир, чем тоньше он умеет чувствовать, тем глубже его душа откликнется на прозвучавший в хайку зов души поэта, тем ярче засверкает этот маленький драгоценный камешек.

Поэзия хайку, вобрав в себя достижения поэтической, философской, эстетической мысли предыдущих столетий, во многом определила облик культурной жизни Японии конца XVIII века. Под ее влиянием появился особый прозаический жанр хайбун, воспринявший основные черты поэтики хайку – лаконизм, языковую простоту, свободу и непосредственность изображения, обилие литературных ассоциаций. Хайбун – жанр, в котором соединяются свойства прозы и поэзии. Если искать аналогию в западной литературе, то, пожалуй, хайбун ближе всего стихам в прозе. Будучи формально прозой, хайбун обладает всеми свойствами поэзии хайку – лаконичностью и простотой языка, богатством скрытых подтекстов. Истоки жанра хайбун – в китайской и японской классике.

И в древнем, и в средневековом Китае были популярны малые формы повествовательной прозы – записи о разном, наставления, рассуждения на всевозможные темы, предисловия к прозаическим и поэтическим сборникам, эпитафии, письма и т. п. Как правило, сюда относились бесфабульные произведения описательного характера, основными чертами которых были краткость, единство содержания, лаконичность и простота языка, свободная, непринужденная манера изложения. Очень часто это была ритмическая проза, пользующаяся всем арсеналом приемов, принятых в поэзии, – параллелизмами, метафорами и пр. Именно с прозой такого типа генетически связаны японские хайбун. Однако, при всей бесспорности китайского влияния на становление этого жанра, нельзя недооценивать и роли японских национальных традиций. Взять хотя бы возникшую еще в X веке и почти сразу же занявшую одно из ведущих мест в литературе дневниковую прозу или жанр дзуйхицу (небольшие фрагменты и эссе на разные темы), который можно считать непосредственным предшественником жанра хайбун. Проза хайбун – один из ярких примеров соединения двух культурных традиций – китайской и японской.

В живописи под влиянием поэзии хайку возник новый жанр – хайга, соединивший в единое целое поэзию, каллиграфию и живопись. Лаконичный обобщенный рисунок, сделанный чаще всего монохромной тушью, иногда чуть тонированный, дополнялся каллиграфически выполненной надписью – стихотворением хайку или прозаическим отрывком хайбун. Особое значение приобрело в хайга белое (пустое) пространство листа, напряженность которого сопоставима со сжатостью и одновременно насыщенностью поэтического пространства хайку.

Хайга – это не механическое соединение живописи, каллиграфии и поэзии в рамках одного произведения, это единое и неделимое художественное целое, выражение разными способами одного движения души художника.

Поэзия хайку прошла долгий путь, переживая периоды расцвета и упадка. Три основных этапа в развитии этого поэтического жанра ассоциируются с именами трех поэтов: Басё, Бусона и Иссы.

С именем Басё связывают становление жанра хайку как такового, творчество Бусона знаменует собой расцвет этого поэтического искусства в последние десятилетия XVIII века, расцвет, наступивший после длительного периода упадка. Исса стоит в истории поэзии хайку особняком, он не создал собственной школы, но влияние, оказанное им на дальнейшее развитие этого жанра, громадно.

Т. Л. Соколова-Делюсина

Исса Кобаяси

В переводах Т. Л. Соколовой-Делюсиной

Трехстишия хокку

Весна

* * *

Пепельница на столе.

И она приготовилась, видно,

Встретить весну.

* * *

У ворот

Гэта* в грязи увязают.

Настала весна.

* * *

Новый год

Все никак войти не решится

В лавку старьевщика.

Пусть умные люди ругают меня бродягой, что поделаешь…

Еще один год

Проживу бродягой никчемным.

Травяная лачуга.

* * *

Новый год!

За окном вместо слив цветущих*

Снежная метель.

* * *

Растаял снег.

Смотрится в лужи, тараща глаза,

Шалунья-луна.

* * *

Снова весна.

Приходит новая глупость

Старой на смену.

* * *

Жемчужиной светлой

Новый год засиял и для этой

Маленькой вошки.

Седьмой день года*

Грязь под ногтями.

Перед зеленой петрушкой и то

Как-то неловко.

* * *

Стихи новогодние

Пишет дитя, глаз не спуская

С обещанного мандарина.

* * *

«Не хуже других!» —

Бумажного змея, купив за мон*,

В небо пускаю.

* * *

Весенний дождь.

Мимо ворот – кряк да кряк —

Шествуют утки.

* * *

Весенний дождь.

Ротик раскрыв, безмятежно зевает

Юная красотка.

* * *

На мусорной куче

Алеет одинокая ленточка.

Весенний дождь.

Голубь – сове…

Эй, сова!

Гляди веселее – льется

Весенний дождь.

* * *

Весенний ветер.

Крысами вылизан берег

Реки Сумида.

* * *

Марево.

Возле харчевни горою —

Палочки для еды.

* * *

Кровельщик.

Овевает ему задницу

Весенний ветер.

* * *

Весенняя дымка.

Но, право же, разве ее заслужил

Не бравший мотыги?

* * *

Весенние дни.

Перед уборной сандалии новые

Стоят рядком.

* * *

Долгий день.

Что-нибудь ела ты нынче,

Черепаха в пруду?

* * *

Капустное поле.

Где-то на самом краю —

Вершина Фудзи.

* * *

Полевая страда.

Привольно ползают дети

Средь зеленых хвощей.

* * *

Бабочка в саду.

Подползет дитя – взлетает,

Подползет – взлетает.

* * *

Первая бабочка.

Всю ночь она проспала

В миске собачьей.

* * *

Дайте скорее

Полотенце оленю, сотрет пусть

Пятна со лба*.

* * *

Доблестный воин,

Взять готов он на службу

Даже соловья.

* * *

Вечерние ласточки.

А мой завтрашний день

Так ненадежен.

* * *

Пчелка в траве!

И в следующий раз родись

На меня непохожей.

Пришел посмотреть на бой лягушек. Было это на Двадцатый день Четвертой луны

Тощая лягушка!

Держись, не сдавайся – на тебя

Ставит Исса!

* * *

Беззаботно-бездумно

Кружатся в воздухе бабочки.

А скряга сидит один.

* * *

Порхают бабочки.

Я же по миру влачусь,

Словно пыль по дороге.

* * *

Над полями-лугами

Тут-там – разноцветные точки.

Танцуют бабочки.

* * *

Эй, окно!

Там за тобою – овод,

Ему не мешай!

* * *

Сегодня и мне

Не откажите в ночлеге,

Весенние горы.

* * *

Вот ведь и мы —

Что-то вроде сидений для вшей

На празднике цветов.

* * *

Наконец-то и мой

Час пришел. Обернулась трава

Сладкой лепешкой*.

* * *

В дорожной пыли

Под колесами шаткой тележки —

Раздавленная фиалка.

* * *

С игральную карту

Клочок земли у ворот.

Цветет сурепка.

* * *

Полевые цветы

Выглядывают из-под подола дымки —

Один, другой…

* * *

Эта ли вишня?

Та ли? Какая разница – обе

Требуют денег.

* * *

«До чего же нелепа

Жизнь», – подумал, остановившись

У вишни цветущей.

* * *

Последний бедняк.

И для него в этот вечер

Вишни цветут.

* * *

От людских голосов

Пугливо вздрагивают по вечерам

Красавицы-вишни.

* * *

Ночами по ветру

Жизнь свою вишни разбрасывают

Бездумно-бесцельно.

* * *

По сторонам

Рассеянно взор блуждает;

Ворона, а рядом – ива.

Лето

* * *

Цены на рис

Падают с каждым днем.

Летняя жара.

* * *

Листья подбела

В странных каких-то дырках.

Жаркие дни.

В Сэкиядо, в лодке

Душная ночь.

Заснул, забившись в щель

Между тюками.

В Усухи

Бреду в Синано.

Горы и те, как тяжкая ноша,

В эту жару.

* * *

«Водопад?» —

Вдруг подумал, а это просто

Ливень Пятой луны.

* * *

Учитель Басё,

Все никак с твоей шеи не слезу*.

Вечерняя прохлада.

* * *

Повеяло прохладой,

И зазвенели, что было мочи,

Кузнечики на лугах.

* * *

Прохладный ветерок,

Прильнув к земле, изловчился

Достать и меня.

* * *

Прохладно!

Ведь мне еще так далеко

До Амида-будды.

* * *

Тишина.

На дне озера белеет

Облаков гряда.

* * *

Проливень.

И он обошел стороною

Дома за околицей.

* * *

Возделал и я

Свой клочок зеленого поля.

Вечерний гонг.

* * *

За щекою —

Палочка сладкой тянучки.

Летнее платье.

* * *

После ванны

К голому заду прилип

Листик аира.

* * *

«Смотрите, смотрите, —

Храм Мокубо`!» – из-под зонтика

Звонкий голосок.

* * *

Глянь-ка – монах

В поле справляет нужду,

Прикрываясь зонтом.

* * *

В полуденный час

Растворяюсь – один-одинешенек —

В лазурном небе.

* * *

Летний дождь.

Горы Титибу* увижу вдали —

Сжимается сердце.

* * *

Выкуриваю комаров.

Надо же чем-то занять себя

Бедному бобылю?

* * *

Как на ветру

Лепестки мака, колышатся

Передние зубы.

За пятьдесят лет ни единого дня не прожил в довольстве. Но вот, этой весною взял в дом жену…

Эй, кукушка,

Не стукнись, смотри, головою

Об месяца серп.

* * *

Если вдруг гость

Какой забредет – прикинься лягушкой,

Спелая дыня.

* * *

Ласточка первой

Пролетела сегодня, глядите,

Через зеленый венок!*

* * *

Дождю не давай

Себя задержать, скорее

Лети к нам, кукушка!

* * *

Пока я шагал,

Высох мой зонтик, и вдруг —

Крик кукушки…

* * *

Где-то кукушка…

Быть может, льет этот дождь

На меня одного?

* * *

Лотос цветет,

А я то и дело на землю

Роняю вшей.

* * *

Чем хуже меня

Этот гранат, пусть по нему теперь

Ползает вошь.

* * *

Рыжая лошадь,

Выдохнув воздух, сдула

Воробышка с ветки.

* * *

Громко пукнув,

Лошадь подбросила кверху

Светлячка.

* * *

Паучата,

Родившись, брызнули в стороны.

Такова наша жизнь.

* * *

Лунная ночь.

Нагишом воздушные ванны

Принимают улитки.

* * *

Ростки бамбука

И там и сям – где попало

Лезут на свет.

Гэндзи потерял мать в три года*, я тоже был покинут матерью в детстве

И я сирота.

Свой блеск внезапно утративший

Светлячок.

* * *

Снова и снова

Оступаясь в воду, брожу

По топким тропинкам.

* * *

Уснули в саду.

Цветы тыквы-горлянки взирают

На задницы наши.

* * *

«Во-от такой!» —

Разводит дитя руками,

Показывая пион.

* * *

Веера, и того

Хватило едва, чтоб измерить —

Ну и пион!

Осень

* * *

Осень пришла

Нынче утром, и будто бы жар

Спал, наконец, у неба.

* * *

Утренний холод.

Темная тень у ограды —

Корзина с чаем.

* * *

Ребра свои

Тру все и тру, никак не забудусь.

Холодная ночь!

* * *

Кое-как удалось

Выжить. А на дворе уже —

Осенние сумерки.

* * *

Многие

Обогнали меня на пути.

Осенние сумерки.

* * *

Осенний вечер.

За иголку, вздохнув, берется

Путник усталый.

* * *

Осенний вечер.

В оконные щели флейтой

Ветер свистит.

* * *

Прекрасно!

Сквозь дырку в сёдзи* любуюсь

Небесной рекой*.

* * *

Вон и моя

Одиноко мерцает звездочка

У Небесной реки.

* * *

Волопас*,

Улыбаясь, глядит приветливо

Сквозь ветви, вниз.

* * *

Река Фукугава.

Над кучами устричных раковин

Осенняя луна.

* * *

Белые росы.

В их сиянье никто не заметит

Бедную хижину.

* * *

Деревня в горах.

В каждой миске с похлебкой —

Полная луна.

* * *

Госпожа Луна!

Похоже, и ты сегодня

Изволишь спешить.

* * *

Храм Мокубо!

Вся в пятнах от блевотины

Сегодня луна.

Собирались идти на гору Обасутэ, но устали, а поскольку выбора не было…

Ведь и эта гора,

У нас под боком, не хуже.

Полнолуние…

* * *

Полнолуние.

Когда бы та, что бранила меня,

Была сегодня со мной…

* * *

«Завтра уж точно!» —

За луну готов головой поручиться

Этот старик.

* * *

Осенний дождь.

Жеребенка, отняв от сосцов,

В путь снаряжают.

* * *

В одиночестве

Доедаю последний рис.

Осенний вечер.

* * *

Белые росы

Решительно топчет ногами

Большая ворона.

В соломенных сандалиях бреду к могилам

В добром здравии

С тобою свиделись снова,

Роса на траве.

* * *

Пушистый туман

Ползет, цепляясь упорно

За изгородь.

* * *

Рассвет.

Туман со склонов Асама

Ползет по столу.

* * *

Вспышка зарницы.

Ступаю, зажмурившись; шаг,

еще шаг —

По шаткому мостику.

* * *

Снова зарница!

Даже ночью спрятать непросто

Свои морщины.

* * *

Зарница.

Кто-то прямо в поле решил

Ванну принять.

* * *

За пояс платья

Флейту засунув, шагаю неспешно

Звезды встречать*.

После пожара встречаю праздник Бон* в поле…

Великий Будда,

Пожалуй, сочтет этот Бон

Слишком унылым.

* * *

Осенний ветер

Вдохнув, захлебнешься внезапно

На перевале.

* * *

Вместо закуски —

Роса. У зеленого поля

Угощаюсь вином.

* * *

Шесть десятков

Прожито лет, но ни единой ночи

Не танцевал.

* * *

«Во-он она там,

Обасутэ-гора!» – тянет руку

Старое пугало.

* * *

Стаи гусей на полях.

А вот людей в деревеньке

Меньше день ото дня.

Побережье Сото-но хама*

Стали сегодня

Вы японскими. Спите спокойно,

Дикие гуси!

* * *

Над головой

В праздничных алых нарядах

Кружатся стрекозы.

* * *

Промокнув до нитки,

Глядят тревожно-задумчиво

Стрекозы в саду.

* * *

Цикады звенят.

На закате внезапно светлеет

Озерная гладь.

* * *

Кузнечики,

Усы по плечам распустив,

Звонко стрекочут.

* * *

Только на сон

И достает у них разума —

Цветы «мукугэ».

* * *

Снова напрасно

Клюв широко раскрывает

Птенец неродной.

* * *

«Утренний лик»!*

Как же несовершенны

Лица людей.

* * *

Покачиваясь,

Стоят среди трав густых

Колокольчики.

* * *

Утром

Тихонько упал на землю

С дерева лист.

* * *

Путник

Втыкает в ограду заботливо

Подобранный колосок.

* * *

Жалкая картина!

Старец, жадно сосущий

Спелую хурму.

Зима

* * *

Тсс… Хоть на миг

Замолчите, сверчки луговые, —

Начинается дождь.

* * *

На циновку

И прилечь не успел – засверкали

Капли дождя.

* * *

Ради людей

Под зимним дождиком мокнет

Великий Будда.

Пути мирские опаснее горных и водных…

Холодный ветер.

Ночь на скрещенье дорог встречает

Нищий певец.

* * *

Первый иней.

С прошлого года не по зубам

Соленая редька.

* * *

Беспокойно-тревожно

Зачирикали градом захваченные

Воробьи.

* * *

Ну и дела —

Засияла луна. А ведь только что

Дождь моросил.

* * *

Первый снежок.

Родную деревню увидел

Сквозь дырку в стене.

* * *

Первый снежок.

С веранды упали на землю

Старые дзори*.

* * *

Первый снежок.

На старых мешках валяется

Дорожный фонарь.

* * *

Падает снег.

Вчера еще не было здесь таблички

«Сдается внаем».

* * *

Легкий снежок

Кружится-мерцает. Прекрасна

Снежная ночь.

* * *

Снег Синано

С тихой лаской ложится

На плечи мои.

* * *

Ночью под снегом

Спят, прижавшись друг к другу,

Горы Синано.

* * *

Пышными шапками

Снег укутал домишки

В деревне моей.

* * *

Не здесь ли

Мой последний приют в этом мире?

Лачуга под снегом.

* * *

К задней стене

Прильнули – авось не прогонят —

Нищенки-снежинки.

* * *

В спальню влетая,

Снежинки ложатся клином

У изголовья.

* * *

Круглится

Ямка от струйки мочи.

Снег у ворот.

* * *

Наперегонки

Одна за другою снежинки

Влетают в окно.

* * *

Ну и слуга!

Снег сметает бесплатно

В соседнем саду.

* * *

По льду на реке

Цок-цок – стучит копытами

Вьючная лошадь.

* * *

Долетев до ворот,

Застывает льдинками звон

Колокола Мии*.

* * *

Всю ночь напролет

Спиной ощущаю холод.

Щели в стене.

* * *

Зимняя стужа.

На все колодцы в деревне

Навешены замки.

На собственную глядя фигуру…

Взгляд благосклонный,

И тот заметит мгновенно:

«Продрог до костей!»

* * *

В пустую книгу*

Имя свое вписываю.

Холода!

* * *

Вечерние сумерки.

О чем-то с землей шепчутся,

Падая, листья.

* * *

Котенок-шалун

Тихонько трогает лапкой

Упавший листок.

* * *

К костру моему

Ветер принес откуда-то

Горстку листьев.

* * *

Будто бы крылья

Вырастают вдруг у монет —

Кончается год.

* * *

Клюв свой раскрыв,

Запеть не успел крапивник.

Кончился день.

* * *

Редьку достав,

Прохожему этой же редькой

Путь укажу.

* * *

Зимнее одиночество.

Ночью невольно прислушиваюсь

К шуму дождя в горах.

* * *

Случайно сойдясь,

Перемываем соседям косточки.

Зимнее одиночество.

* * *

Тлеют угли.

Вода – тин-тин – в котелке.

Ночной дождь.

* * *

Будто от каждого взгляда

Все меньше и меньше становится

Мешок с углем.

* * *

Вспыхнут вдруг жарко —

Будто в гостях я, не дома —

Угли в очаге.

* * *

До нитки промок

Даймё*. Гляжу на него, сидя

У теплой жаровни.

* * *

Умиротворенно

Сияют после большой уборки

Вечерние фонари.

* * *

Новогодняя ярмарка.

«Ну, а ты-то чего здесь забыл?» —

Удивляются люди.

Разное

* * *

Луна, цветы…

По жизни вот уже сорок девять лет

Шагаю бесцельно.

* * *

Птенец журавля!

И у тебя из сотен веков

День позади.

Последние дни отца

Дневник

23-й день 4-й луны*

Сегодня над головой сияет ласково-чистое безоблачное небо, а в горах кричат первые кукушки. Отец поливал ростки баклажанов, потом, видно о чем-то задумавшись, прилег, да так, что оказался на самом солнцепеке.

«Зачем вы здесь лежите?» – сказал я и, обняв отца, помог ему подняться. Позже я понял: это был первый признак того, что скоро отец станет землей под кустами полыни. Возможно, день тот вообще был несчастливым, отцу все что-то неможилось, его била лихорадка, тело горело, как в огне, и, когда подали рис, он не мог проглотить ни зернышка. «К чему бы?» – испугался я, и сердце у меня упало, но никаких средств помочь отцу не было, оставалось только растирать его.

24-й день

Ясно. От своего друга Тикуё принес лекарство и дал отцу.

25-й день

То облачно, то ясно. Отцу с каждым днем все хуже. Нынче утром не мог проглотить ни ложки рисового отвара, только и остается надеяться, что на лекарство, которое он принимает ежедневно по капле. Целый день отец пролежал в расслабленности чрезвычайной, временами корчась от невыносимой боли. Право, куда легче болеть самому, чем находиться рядом с больным.

26-й день

Ясно. Пригласил к отцу Дзинсэки из деревни Нодзири. Тот и не пытался обнадеживать. «Пульс весьма слаб и неровен, – сказал он. – Боюсь, что это скрытая форма кишечной горячки, и благоприятный исход возможен лишь в одном случае из тысячи».

Сердце у меня оборвалось, я ощутил такое отчаяние, словно попал в пустую ладью, несущуюся куда-то по воле волн, но не время было предаваться унынию, и я стал насильно поить отца лекарством.

Сегодня у нас будет ночевать тетка из Нодзири.

27-й день

День еще более унылый, дождь льет такой, что и жить не хочется. Вот что прислал мне мой друг Тикуё:

Летний ливень.

«Ну и льет!» – вздыхаю, на небо

Глядя из-под руки.

28-й день

Ясно.

Сегодня день поминовения Учителя*, и утром отец принялся полоскать горло*. Я просил его не делать этого, ведь у него мог снова подняться жар, но он упорствовал и, как обычно, обратившись к Будде, начал читать сутру. Голос его звучит еле внятно. Больно смотреть на него, так он ослаб.

29-й день

Чем хуже становится отцу, тем, очевидно, больше тревожит его мое, сироты, будущее, во всяком случае, он возымел намерение разделить владения свои между обоими сыновьями, и тут же, с трудом переводя дыхание, объявил, что поля в Накадзима и в Кавара оставляет младшему сыну. Однако Сэнроку это пришлось не по нраву, и он воспротивился воле отца. Кончилось ссорой. Глаза людей застланы туманом алчности, коварства, лести, потому-то и возникают меж ними раздоры. Право, дурно устроен мир людей, он загрязнен пятью сквернами*, живущие в нем пекутся лишь о собственных благах, пренебрегая заботами о родителях.

Вечером у отца был особенно плохой пульс, и, не желая оставлять его одного, я попросил лечь с ним младшего брата, ибо, хотя Сэнроку и воспротивился воле отца, он все-таки его сын, в его жилах течет отцовская кровь, и теперь, когда отец подошел к своему пределу, брат не может не испытывать сожаления, и я хорошо представляю себе, каково у него на душе. Посмотрев на отца, который лежал, отвернув лицо от света лампы, я понял, что он всю ночь будет мучительно задыхаться и кашлять, и сердце мое болезненно сжалось, но я постарался обрести утешение в мысли, что отлив уже кончается*.

Отец сказал, что не прочь попробовать медвежью желчь, которая, как говорят, есть у лекаря из Нодзири, но идти туда не меньше ри*, и я побоялся оставлять отца одного, тем более что мать* с ним в ссоре. Тайком послал в Нодзири младшего брата, но случилось так, что как раз сегодня ночью дождь перестал лить и небо прояснилось, поэтому отец, охваченный беспокойством о затопленных полях, спросил о Сэнроку. Пришлось рассказать все как есть, ибо средства скрыть правду не было. Отец был вне себя от ярости, стал браниться: «Зачем ты послал его за медвежьей желчью, неужели и ты против меня?»

Тут мать, воспользовавшись случаем, завопила из спальни, да так, будто в доме никого больше не было, – что, мол, этот бездельник Исса послал Сэнроку, даже не дав ему позавтракать, ему, мол, все равно, что у брата во рту маковой росинки не было.

Горько мне стало чрезвычайно, но – делать нечего – ударился головой о пол, сложил руки и, обливаясь слезами, стал просить прощения за все прегрешения. Мало-помалу отец сменил гнев на милость.

Ободряет ли отец меня лаской или уничижает презрением – любое наставление его за счастье почитать должно, и смею ли я выказывать недовольство? К тому же, когда он гневался, голос его то и дело прерывался, с трудом повинуясь ему, – как было не пожалеть его?

Вчера вечером я приготовился к долгой разлуке с отцом, а сегодня утром, испытав на себе его гнев, радовался так, как не радуется и слепая черепаха, вдруг наткнувшаяся на плывущее бревно. Но вот солнце поднялось высоко, и вскоре приплелся брат.

1-й день 5-й луны

Небо безоблачное, в поле злаки суетливо шелестят колосьями, бутоны лилий внезапно обнаруживают алость и белизну лепестков, а люди шумят, сажая и пересаживая рис. В эту пору особенно нестерпимо смотреть на отца: обыкновенно такой бодрый и деятельный, теперь он почти не поднимается с постели. Дни стоят долгие, и уже с полудня он начинает маяться и то и дело спрашивает: «Ну как, не смерклось еще?» Сердце сжимается, когда представляешь себе, каково у него на душе.

2-й день

Отцу стало гораздо хуже, он очень страдает, мать же по-прежнему дуется и даже смотреть на него не хочет. Брат после раздела земли тоже злится. Пусть мы и не родные братья, но питать друг к другу такую черную злобу могут только давние, еще с прошлых рождений враги. Когда отец, жалея меня, ночью не сомкнувшего глаз, обращает ко мне ласковые слова: мол, поспи, отдохни немного или выйди, проветрись, – мать становится особенно груба со мной, начинает придираться по пустякам, совершенно забыв о правиле подчинения троим*. И что самое нелепое, она так мучает отца не иначе, как в отместку за то, что нелюбезный ее сердцу пасынок неотлучно находится подле его ложа. Но куда мне деваться, ведь не могу же я бросить его?

3-й день

Ясно.

Дзинсэки заявил, что у него нет больше лекарств, способных помочь отцу. Видя, что даже лекарь, на которого я уповал наравне с богами и буддами, отступился от нас, я вознамерился было, прибегнув к тайным обрядам и заклинаниям, просить о помощи небесных богов-защитников, но отец запретил мне пользоваться приемами приверженцев тайных учений. И что мне остается теперь? Сидеть сложа руки и ждать конца? Одна мысль о том противна мне, и я решил обратиться к лекарю по имени Дою из монастыря Дзэнкодзи и тотчас послал за ним. А сам считал минуты, уповая на то, что Дою удастся вернуть отца к жизни, ведь и у этой драгоценной нити бывает запас. Но Дою все не ехал, и, только когда зашло солнце и у ворот зажгли фонари, наконец появился его паланкин. Я сразу же провел лекаря к больному, но совершенно так же, как прежде Дзинсэки, он заявил, что нет даже одного шанса из десяти тысяч, что отец снова станет человеком этого мира.

Так оборвалась последняя нить, за которую я цеплялся, и я стал ждать рассвета, утешая себя тем, что, по крайней мере, отец еще может глотать.

4-й день

Сегодня отец выглядит совсем по-другому – у него прекрасный цвет лица, утром он просил есть. «Неужели вчерашнее лекарство вернуло его к жизни?» – подумал я и безмерно обрадовался.

Приготовив крахмальную пасту, поднес отцу, и он сделал из чашки три или четыре глотка. Тут даже Дою сказал, что ежели не будет резкого ухудшения, то через несколько дней больному может стать лучше, и у меня на душе полегчало. Дою собрался уезжать, и я проводил его до деревни Фурума.

Дождевые тучи разошлись к западу и к востоку, небо было изумительно прекрасным, вдалеке звонко и уверенно куковала первая кукушка. Возможно, она куковала и раньше, но с тех пор, как отец заболел, я, забывая обо всем на свете, денно и нощно ухаживал за ним, душа моя пребывала в смятении, и мне казалось, что сегодня я слышу ее впервые.

О, кукушка,

И у меня сегодня

Легко на душе.

* * *

«Проветрись!» —

Отец отпустил. Над воротами

Сияет луна.

Сегодня день посадки риса, он бывает раз в году, поэтому все домашние вместе с нанятыми ради этого случая работниками и слугами ушли в поле, и у ложа больного остался один я. Когда солнце скрылось за стеной и пришло время обеда, отцу подали еду в спальню, ведь люди обыкновенно сторонятся тех, кто страдает каким-нибудь недугом. Брат сказал, что умри отец сегодня, ему было бы обеспечено удачное перерождение. Он едва не добавил, что глупо так задерживаться в этом мире. А ведь родители и дети не встречаются дважды, поэтому даже сто лет прожить рядом – и того мало. Дикие свирепые тигры – и те не пожирают своих родителей, а столь нелюбимые людьми вороны в течение пятидесяти дней кормят отца и мать в благодарность за прежние заботы. От человека же мы вправе ожидать еще большего. Можно ли так беспощадно, с такой жестокой уверенностью говорить подобное? Мне стало жаль отца, и, повесив фонарь, я принялся растирать ему голову и ноги.

5-й день

Лекарство очень помогает отцу, и я полагаю давать его еще некоторое время. Сегодня, раздувая огонь, я время от времени взглядывал на спокойно спящего отца и, радуясь прекрасному цвету его лица, поздравлял себя с тем, что девять из десяти – за полное выздоровление. Позже-то я понял, что мне просто слишком хотелось видеть его в добром здравии.

Когда же

К моим ногам подползла

Эта улитка?

6-й день

День выдался ясный. Подумав, что отцу надоело все время лежать, я свернул ночное платье, подложил ему под спину и предложил сесть. Он сел и заговорил со мной о прошлом:

– Тебе едва исполнилось три года, когда скончалась твоя мать. Чем старше ты становился, тем меньше ладили вы с мачехой, дни множили взаимные обиды, вечера разжигали пламя неприязни в ваших сердцах, и покоя в доме не было. Однажды мне подумалось: «Если и далее будут они жить вместе, во что может перерасти подобная неприязнь? Если же удалю сына из родного дома, то, возможно, со временем сердца их смягчатся». И вот весной твоего четырнадцатилетия я отправил тебя в далекое Эдо. Отец, жалея сына, думал: «Пройдет года три или четыре, я передам ему дом, и он заживет в покое и довольстве, а мы будем радоваться внукам». Ты же, верно, полагая меня бессердечным, пенял мне за то, что я тебя, совсем еще слабого, малолетнего, отдаю в услужение чужим людям. Но увы, таково, видно, наше предопределение, остается лишь смириться. В нынешнем году я тоже покинул свое жилище и отправился по следам «двадцати четырех»*. Встретив же тебя в Эдо, подумал, что, если суждено мне умереть в пути, я, по крайней мере, умру на твоих руках. И вот ты приехал издалека и ходишь за мной, заботишься неустанно… Право, если в самом деле пришла пора мне переродиться, я и в ином рождении буду мучиться раскаянием…

Так говорил отец, заливаясь слезами, а я лежал, не в силах произнести ни слова. Любовь отца глубже вечных снегов на вершине Фудзи, прочнее самой яркой краски, а я жил вдали от него, и двадцать пять лет нашей разлуки пронеслись, словно быстрые облака, о которых только подумаешь: «На востоке», – глядь, а они на западе; годы сменяли друг друга, словно дневное и ночное светила, вершащие свой привычный путь над вершиной холма. Право, человек, не возвращающийся в отчий дом до тех пор, пока иней не ляжет на его виски, совершает преступление большее, чем все пять прегрешений* вместе взятые. С этой мыслью я пал ниц и тоже горько заплакал. Потом, испугавшись, как бы не повредить отцу, отер глаза и, улыбнувшись, сказал: «Не стоит думать о неприятном. Лучше поправляйтесь быстрее», – и дал ему лекарство. «Очень скоро вы выздоровеете, – сказал я, – а я стану прежним Ятаро, буду косить траву, копать землю и обрету душевный покой. Простите мне мою прежнюю вину». И отец возрадовался.

7-й день

Ясно. Сэнроку отправился в монастырь Дзэнкодзи за лекарством. Летний день тянулся уныло. Отец сказал, что поел бы чего-нибудь, и я подумал, что хорошо было бы угостить его грушей, ведь он так не любит мучное, но здесь, в нашей бедной деревушке в краю Синано, где режут бамбук драгоценный*, под зеленой листвой еще белеет снег, а по лугам и горам гуляет холодный ветер. Внезапно за воротами послышался голос торговца сливами, и отец стал просить: «Хочу зеленую сливу!» Но я не дал ему, опасаясь, что это ему повредит. Скорее бы приходил день, когда ему можно будет есть все, что он пожелает! О если б я мог разом исцелить его! Больно смотреть, как он с трудом сидит, то и дело задремывая, и голова его тяжело клонится на грудь.

8-й день

Ясно.

Сегодня день отдыха от полевых работ, поэтому в доме много гостей: приходят и родственники, и просто знакомые, обмениваются новостями. Одни, желая порадовать отца, приносят сакэ, другие – гречневую муку. Отец, довольный, приподнимаясь на изголовье и складывая руки, благодарит каждого. И то – лучше при жизни выпить одну чарку вина, чем после смерти получить гору денег, даже если эта гора так велика, что упирается вершиной в Большую Медведицу, – видно, не зря так считают и в Китае, и в Ямато.

Самые щедрые приношения, самые пышные обряды не заменят нескольких ласковых слов, сказанных при жизни. Все в мире меняется к худшему, нынче люди, замечая соломинку в чужом глазу, в собственном не видят и бревна.

Все суетятся и хлопочут с утра до вечера, никому и в голову не придет, что он совершает грех сыновней непочтительности.

Если на свет

Ты явился в столь редком обличье*,

Пусть дорога твоя

Будет всегда прямою,

Как ствол молодого бамбука.

В эту ночь, начиная с первого часа Крысы*, отец мучился бессонницей, ночь казалась ему бесконечной, и он то и дело – раз семь, а то и девять – спрашивал: «Не рассвело ли? Не кричал ли еще петух?» Однако только звезды мерцали в небесах, за домом под кленами сгущались черные тени, а совы воспевали ночной мрак. Бывали случаи, когда ворота распахивались от ложного петушиного крика*, но я был бессилен – окрестности неуклонно погружались во мрак, а я, не зная тайных магических приемов, не умел развести огонь в мешке* и заставить солнце вернуться на небо*. Оставалось только, засветив лампу поярче, сидеть, вглядываясь в лицо лежащего отца.

10-й день

Ясно.

Отец, своенравничая, просит груш, и я обошел всю округу: заходил к родственникам и к чужим людям, к богатым и к бедным, ко всем, кого только знал и на чью помощь надеяться имел основание. Но увы, ни у кого не сохранилось ни одной – в нашей горной глуши и лето не бывает щедрым. Сегодня лекарств давать не надобно, поэтому решился я наведаться в Дзэнкодзи и, собравшись, на рассвете отправился в путь. Тускло светилось чистое небо Пятой луны, на вершине Мияма белел снег, но цветы под сенью зеленой листвы напоминали об ушедшей весне. Повсюду, засевая поля, трудились селяне – картина, истинно отрадная сердцу. Вдалеке – один раз, другой – уверенно и звонко прокричала кукушка. Вряд ли кого-нибудь оставила бы равнодушным эта прекрасная рассветная пора, но мое сердце ныло от безотчетной тревоги. Ко второй половине часа Зайца* я добрел до станции Мурэ. Когда-то именно до этой станции старик-отец проводил направлявшегося в Эдо сына. Это было двадцать четыре года тому назад. Плеск волн в реке, изгибы холмов возбуждали в душе моей смутные и милые воспоминания, однако мне не встретилось ни одного знакомого лица.

Я поспешал как мог, располагая застать врачевателя дома, и уже к часу Дракона* добрался до Дзэнкодзи. Из внутренних покоев доносился голос старца Дою, похоже было, что врачеватель как раз вкушает утренний рис. Немедля поведал я ему о состоянии отца, и он, взяв ложечку в форме ухочистки, принялся готовить лекарство.

О местности этой издавна слава идет как о Чистой земле Великого Будды, поэтому крыши лавок теснят одна другую, полотнища палаток развеваются на ветру. Сюда стекаются паломники со всех уголков страны, и нет среди них ни одного, не питающего надежды стать когда-нибудь Буддой.

Один я явился сюда сегодня, дабы раздобыть лекарство и груш для отца, и, покуда готовилось снадобье, с ног сбиваясь, обегал все окрестные лавки сушеных фруктов и зеленны`е, употребил все средства, чтобы отыскать хоть одну грушу: взывал к Будде, пронзал небеса и проходил сквозь землю, но увы, старания мои были напрасны: ни в одной из лавок груш не оказалось, они были слишком бедны.

Известны примеры, когда почтительный сын выкапывал из-под земли росток бамбука или извлекал из-подо льда рыбу, мне же не удалось достать даже какой-то груши. Видно, оставил меня Небесный Владыка. Видно, будды и боги отказались от меня, и мне суждено и в грядущих рождениях остаться непочтительным сыном. А ведь отец так ждет груши! Неужели даже такой малостью я не сумею порадовать его? Словом, я был в отчаянии, и, как ни пытался сдерживаться, слезы, к превеликому моему смущению, падали на дорогу, так что некоторые прохожие смеялись, принимая меня за помешанного. Постояв некоторое время со сложенными руками и опущенной головой, я вновь обрел душевное равновесие. Где искать то, чего нет даже здесь? Рассудив, что лучше побыстрее вернуться и дать отцу лекарство, я так и побрел восвояси с пустыми руками. Когда же добрался до деревни Ёсида, сидевшие на деревьях вороны, – а было их три, четыре или пять, – увидев меня, подняли крик. Меня охватило неизъяснимое беспокойство, ускорив шаг, я пошел так быстро, что трудно стало дышать, и к тому времени, когда, судя по горному солнцу, наступил час Овцы*, был уже дома. Отец встретил меня улыбкой и казался гораздо бодрее обыкновенного. Опасаясь, что состояние его снова ухудшится, ежели он узнает о моей неудаче с грушами, я мялся, не зная, с чего начать. Но отец сам завел о том разговор, и я принужден был рассказать все без утайки. Потом, желая утешить его, я стал твердить в свое оправдание зыбкие, как белые облака, ненадежные уверения, что, мол, завтра отправлюсь в Таката и уж там-то непременно… Да, невеселый выдался вечер.

11-й день

Утром все – кто с серпом, кто с мотыгой, кто с молотком – ушли на полевые работы, и я остался вдвоем с отцом. Отец спокойно спал, а я готовил лекарство, то и дело взглядывая на спящего и отгоняя от него мух. Пробудившись, отец заговорил о будущем:

– Как ни плох я стал, мысли о будущем не оставляют меня. Наши домашние не терпят нас обоих и целыми днями бранятся. Мне удается защищать тебя от нападок, и, пока я жив, ты не покинешь меня. Но сумеешь ли ты устоять, оставшись один? Распри будут сотрясать этот дом и днем и ночью, боюсь, что, пренебрегнув моей последней волей, ты убежишь отсюда, куда глаза глядят. Будущее видится мне так же ясно, как если бы оно отражалось в этом зеркале. Все живое, все живущее в этом мире подвержено мукам болезней и страданиям смерти.

Когда-нибудь хромой и согбенный ты возвратишься домой, и домашние, злорадствуя: «А ведь мы говорили!» – станут глядеть на тебя свысока и обращаться с тобой хуже, чем с собакой или кошкой. Каково мне будет тогда под сенью трав! Как я буду горевать, как досадовать!

Так говорил он, проливая горькие слезы, и, растроганный до глубины души, я тоже заплакал и повалился на пол, обливаясь слезами.

– Ах, отец, – возопил я, – яви отцовскую милость, сжалься над глупым сиротой!

Слезы лились бесконечным потоком, но по прошествии некоторого времени я сумел оторвать голову от пола и проговорил:

– Не омрачайте своего сердца горестными мыслями, вы же знаете – ради вашего выздоровления я не пожалел бы и собственной жизни. Поправляйтесь скорее. Я сделаю все, что вы желаете, я женюсь и буду всегда рядом с вами.

Довольный, отец рассмеялся. Но вот наступил полдень, и скоро все вернулись домой.

12-й день

Больной все время просит воды, а так как врач строго-настрого запретил ему пить холодную воду, я ее подогреваю, прежде чем дать, и тогда он начинает упрямиться и брюзжать – мол, слишком теплая. Боюсь, что у него снова поднялся жар. Но не могу же делать то, что ему повредит? А он и слушать ничего не хочет, дескать, мало ли что скажет врач, нечего подчиняться всяким глупым предписаниям. Тут вмешалась мать, до вчерашнего дня бывшая с отцом в ссоре, и дала ему выпить колодезной воды, да еще три или четыре чашки подряд, не желая понимать, что, потворствуя его прихотям, причиняет ему немалый вред.

– Вот это вода, – снова принялся брюзжать отец, – а все, что я пил до сих пор, и не вода вовсе. Исса все время меня обманывал.

Би Гань осудил князя Чжоу, и ему вырвали сердце*. Живя в окружении мошенников, мудрено исполнять свой долг. Теперь отец требует более двух сё* воды в день. Увы, так бывает всегда. Неотлучно находясь у ложа больного и зная, что именно может дурно сказаться на его состоянии, оказываешься не в силах защитить его. Говорят: «Хорошие лекарства дурны на вкус», – но ведь они-то и помогают справиться с недугом. Некоторые советы противны слуху, но благодаря им в доме воцаряется мир. Больной же благодарно улыбается человеку, предлагающему ему что-нибудь вредное, и сердится на того, кто принуждает его принимать лекарство. Если бы жена отца так же, как и я, желала ему добра, разве стала бы она предлагать то, отчего ему наверняка станет хуже?

Увы, мир устроен совсем не так, как хотелось бы.

13-й день

Утром отец сказал, что чувствует себя бодрее обыкновенного, и попросил вина, а поскольку это было строго-настрого запрещено врачевателем, я наотрез отказал ему, полагая, что одна капля может отдалить выздоровление. Однако кто-то из гостей сказал: «Стоит ли запрещать? Ведь когда он умрет, ты сам будешь раскаиваться, что не исполнил его просьбы. Да и желаний у него осталось так мало. Необязательно давать ему много вина, довольно одного-двух глотков, вреда от этого не будет, скорее наоборот». Те, кто только и ждал подходящего случая, чтобы впустить в дом демонов вражды и раздоров, с удовольствием слушали такие речи и тут же стали исполнять все прихоти отца, давая ему все, чего бы он ни потребовал. Больной ощутил себя путником, получившим на переправе лодку. Он пил с таким видом, будто исполнилось наконец самое заветное его желание, он был похож на кита, выбравшегося наконец на океанский простор. За одно только утро он выпил около пяти го* вина. Так резко нарушать порядок питания больного, который более двадцати дней не ел даже мучного, – услышав об этом, и трехлетний ребенок укоризненно нахмурил бы бровки. А я, не смея пойти против матери и брата, лишь сжимаю кулаки в бессильной ярости. Убедить же их тем более невозможно. Самое ужасное, что они только напускают на себя вид, будто жалеют отца, втайне-то они желают ему смерти.

14-й день

Утром я заметил, что у отца сильно отекло лицо, и очень встревожился, ведь вчера этого отека не было. Подозревая, что это результат вчерашнего возлияния, я внимательно осмотрел его тело и обнаружил, что все члены его отекли более обыкновенного. Хорошо бы достать лекарство, устраняющее вред, нанесенный вином, но разве найдешь что-нибудь подобное в нашей глуши? Остается только терзаться.

Отец стал недоверчив, ему кажется, что от него все прячут, он постоянно требует запретного и, что хуже всего, снова просит вина. Рискуя навлечь на себя его гнев, я отказал ему, пытался спорить с ним, и, в конце концов, он рассердился и стал кричать: «Ты ведь не врач, что ты можешь знать? Вчера я пил, и ничего со мной не случилось, почему же надо мучить меня сегодня? Не тяни же, давай скорее!»

Не умея прекословить отцу, я сдался, взяв с него обещание, что он выпьет только одну чарку. Прищелкивая языком, он пил, и по его лицу я видел, что он попросит еще. Так оно и случилось, но я больше не дал ему, сказав: «Довольно и этого».

Окружающие говорят, что я заставляю отца томиться от жажды, но ведь вино для больного – то же, что искра для хвороста.

15-й день

Меня чрезвычайно беспокоит состояние от- ца, поэтому сегодня я просидел возле него всю ночь до самого рассвета, утром же, осмотрев его, увидел, что у крыльев носа появилась неприятная чернота. Мне хотелось как можно быстрее показать больного врачевателю, но до него пять ри пути, да и жена отца против, поэтому я только промучился весь день от собственного бессилия, – спорить с ней все равно, что размахивать бумажным мечом.

С самого начала, с того дня, как слег, отец ни на миг не забывал о сутрах, читал их и днем и ночью, но теперь он не может вставать и ложиться, когда его душе угодно, а потому ограничивается тем, что, лежа при слабом свете фонаря, возносит хвалу Будде. Его голос очень изменился, и у меня больно сжимается сердце всякий раз, как я его слышу.

Я мечтаю лишь о том, чтобы он поскорее поднялся, ночи и дни кажутся мне бесконечными. Вот и сегодня я с нетерпением ждал рассвета и, когда наконец к радости больного закричали петухи, тоже вздохнул с облегчением.

16-й день

Ясно. Более всего беспокоит меня отек на лице больного. Однако некоторые говорят, что, если больной пережил двадцатый день своей болезни, самое страшное позади, с каждым днем жизни его угрожает все меньшая опасность. Одни говорят: «Получше ходите за больным», – другие напоминают: «Не забывайте и о том, сколь важно готовить больного к новому перерождению», – требуют, чтобы отец почаще обращался к будде Амиде, причем сами тут же начинают громко возносить молитвы. Людям, которые упорно твердят, что отец наверняка выздоровеет, я очень благодарен, пусть даже это всего лишь пустые слова. А вот те, кто предлагает подумать о новом перерождении, скорее раздражают меня, хотя, возможно, они-то и правы. Впрочем, чего ждать от жителей глухой деревеньки, куда не доходят учения святых отшельников! Жена отца и все ее родственники, начиная с моего младшего брата, украдкой судачат о том, что вряд ли когда-нибудь у отца будет более благоприятный миг для перехода в мир иной. Никто из них не желает отцу выздоровления. Они говорят с такой жестокой уверенностью, что невольно вспоминаешь о старом обычае отвозить стариков в горы и оставлять их там на верную смерть.

17-й день

С каждым днем отек на лице у отца увеличивается, а кроме того, в его горле постоянно клокочет мокрота, что меня тоже очень беспокоит. Что-то вроде мокрого кашля было у него с самого начала, но при недугах подобного рода всегда бывают мокрота и отек, к тому же мокроту удавалось уменьшить с помощью сахара, и до сего дня она не вызывала особенного беспокойства, но вчера я понял, что самому мне с ней не справиться, и срочно отправил письмо Дзинсэки в Нодзири, после чего стал с нетерпением ждать его приезда, но, очевидно, что-то помешало ему выехать сразу же, во всяком случае, наступил вечер, а он так и не появился. К счастью, стоит Пятая луна, поэтому ночи коротки. И тем не менее каждую ночь я неизменно тороплю рассвет, сегодня же, после того как целый день напрасно прождал врача, ночь показалась мне особенно долгой. Только к завтраку мне удалось немного успокоиться.

18-й день

На рассвете отцу стало вроде бы немного лучше. Он даже пожелал сесть. Возрадовавшись, я, как обычно, укутал его, и некоторое время он сидел, прислонившись к изголовью, но потом стал задыхаться и сказал, что хочет снова лечь. Тут как раз явился Дзинсэки. Немедля осмотрев отца, он сказал, что пульс у него хороший, опасения вызывают только отек и мокрота. Посоветовав давать отцу лекарство, уничтожающее мокроту, немедля занялся его приготовлением, приготовив же, подогрел и дал отцу. Очевидно, под воздействием этого лекарства, отец стал часто мочиться. Он явно почувствовал себя лучше и вскоре спокойно уснул. Я, как обычно, принялся растирать ему ноги, и вдруг отец открыл глаза.

– Ты ухаживаешь за мной так долго, – растроганно сказал он, – не отлучаешься от меня ни днем ни ночью. Право же, я этого не заслуживаю. Наверное, родители и дети действительно связаны крепкими узами, потому-то ты и вернулся ко мне теперь и заботишься обо мне.

– Возможно, я и дожил до сего дня лишь затем, чтобы исполнить свой сыновний долг, – ответил я. – Ведь вы мой отец, и, даже если вы будете болеть десять или двадцать лет, разве позволю я себе возроптать? Поправляйтесь же, и пусть ничто вас не тревожит.

На это отец сказал:

– Я и сам надеюсь выздороветь, но мне никогда еще не приходилось болеть столь тяжко, и трудно быть уверенным… Когда придет мне срок возродиться в ином мире, возьми в дом жену и не покидай этих мест. Обещай, что, когда я умру, ты не забудешь о моей просьбе.

Его милостивые слова, наверняка услышанные богами Неба и Земли, произвели глубокое впечатление на мою душу, да и то ведь не из камня она и не из дерева. Разве посмею я воспротивиться воле отца, даже если его не будет рядом?

– Не беспокойтесь, – утешал я его, и в конце концов он уснул.

День перешел в прохладный вечер. Примерно на пятую стражу отправлялся нарочный в Дзэнкодзи, но едва я сказал, что отец просит сахара, мачеха пришла в ярость и принялась осыпать меня бранными словами, мол, опять этот Исса требует сахар, а надобно еще подсчитать, во что обошелся нам весь предыдущий, да и что толку тратиться на умирающего! Слово за слово, разгорелась меж нами ссора. Может быть, у нее возникло подозрение, что отец отдает свой сахар мне, а я его ем? До чего же отвратителен мир страстей! Так, в конце концов, я ничего и не добился.

Ночью, не успело перевалить за первую половину часа Крысы, как у отца поднялся жар, и он стал просить холодной воды. Я двинулся было к колодцу за водой, но, очевидно запамятовав, что я давно уже не ребенок, отец заволновался: «Смотри, не упади в колодец!» Мать уже легла, но, услыхав его, снова разъярилась: «Вот еще сокровище! Папенькин сынок!»

Она была в такой ярости, что волосы встали на ее голове дыбом, глаза побелели, казалось, еще немного – и она превратится в огромную змею.

19-й день

До сих пор по утрам отец всегда пребывал в добродушном расположении духа, всем улыбался, а сегодня не пожелал даже выпить целебного отвара. Лицо его утратило ту свежесть, которая раньше внушала мне надежду. Днем он тоже был не совсем такой, каким я привык его видеть, – не маялся и не просил: «Потри здесь, разомни там», – а только тихонько дремал, словно положенный на бок деревянный Будда. Кто-то сказал, что, после того как бог болезни покинет больного, тот может дня три, а то и четыре беспробудно спать, не принимая никакой пищи, в этом, дескать, нет ничего страшного.

Я так мечтал о чудесном исцелении отца, что эти слова вдохнули в меня новую надежду, и я стал уповать на благоприятный исход, теша себя мыслью, что заботы мои увенчались успехом.

Ночью, кажется снова на пятую стражу, когда в доме все затихли, и даже я, измученный многодневным бдением, на некоторое время не то чтобы задремал, но забылся, преклонив голову на изголовье, отец неожиданно открыл глаза и сказал:

– Пойдем, пойдем, веди же меня…

– Но куда же вы хотите идти? – спросил я, а он громко закричал прежним своим голосом, какой был у него до болезни:

– С чистым сердцем в землю обетованную, к которой устремлены мои чаяния и надежды…

Я подумал: «Не к добру эти слова», – но потом, решив, что, должно быть, он просто бредит, немного успокоился. «Пойдем, пойдем же!» – твердил он, и я сделал вид, будто поднимаю его, а он продолжал повторять: «Ну же, ну же, пойдем…»

Тогда я тоже несколько раз сказал: «Хорошо, хорошо, пойдем», – и он успокоился и тихо уснул. Позже, размышляя об этом, я понял, что это были его последние, прощальные слова.

20-й день

Жар у отца все усиливается. Утром он немного поел, но после полудня ему стало хуже, он сделался очень бледен, лежал с полузакрытыми глазами, губы все время шевелились, словно он силился что-то сказать, в горле при каждом вдохе и выдохе клокотало, казалось, мокрота вот-вот задушит его. Но постепенно даже эти жизненные проявления исчезли, и, когда проникшие в окно солнечные лучи напомнили о приближении часа Овцы, больной уже никого не узнавал и стало ясно, что надеяться не на что. Ах, как бы я желал хоть один только раз еще увидеть отца здоровым! И жизни бы не пожалел за это. Кажется, совсем недавно еще он просил есть, а я отказывал ему, говоря: «Это вам повредит». Теперь же ему не поможет даже искусство Дживаки и Бянь Цяо*, даже небесные боги и те бессильны помочь ему. Да, только и остается, что взывать к будде Амиде.

От спящего отца

Сегодня мух отгоняю

В последний раз.

День преклонился к вечеру, но никаких перемен. Единственное, что я могу, – это смачивать ему губы водой из чашки, стоящей у изголовья, – без особого, впрочем, толка. Двадцатидневная луна освещает спальню, соседи давно спят. Вот вдалеке звонко прокричал петух, и тут отец стал хрипеть и задыхаться. Очевидно, мокрота, которая давно уже внушала мне такие опасения, забила ему горло. Увы, сколь тонка эта драгоценная нить! Возможно, знай я средство против мокроты… Но увы, я не Хуа То* и тайные приемы врачевания мне неведомы. Все усилия тщетны, мне остается лишь ждать, и как же это тяжело, как горько! Боги Неба и Земли – и они не сжалились надо мной, ночь быстро светлела, и уже в час Зайца дыхание отца прервалось, он словно уснул. В отчаянии я цеплялся за его бездыханное тело и просил: «Если это сон, пусть я побыстрее проснусь!» Но во сне ли, наяву ли, у меня было такое чувство, будто в кромешной тьме я лишился единственного фонаря, и, когда забрезжил рассвет, последняя надежда оставила меня. В этом мире блужданий все так: непрочные весенние цветы опадают, свеваемые ветром, и тучи скрывают осеннюю луну. А о людях и говорить нечего: все рождающиеся неизбежно умирают, всем встретившимся грозит разлука! Каждому – одному раньше, другому позже – суждено пройти по этой дороге, и только лишенный разума мог не видеть, что отец приблизился к последнему пределу. Домочадцы, даже те из них, кто совсем недавно еще бранил отца, ссорился с ним, цеплялись за его тело и проливали горькие слезы. Голоса, произносящие молитвы Будде, то и дело прерывались, и я впервые понял, что обет «стареть вместе и найти последнее прибежище в одной пещере»* еще не исчерпан.

21-й день

Монахов решили пригласить из Сиодзаки – деревеньки за девять ри отсюда, поэтому похороны назначены на завтра. Дом полон родственников, все заняты изготовлением бумажных цветов, хлопоты помогают отвлечься от горя. Солнце уже скрылось за стеной, горный петух, возвещающий вечер, улетел к западным горам, над головами собравшихся плывет звон вечерних колоколов, напоминающих о бренности всего мирского. Вечер и без того печален, а когда толпившиеся здесь днем люди расходятся кто куда, и дом погружается во мрак, становится еще тоскливее.

Нынешняя ночь – последняя, ибо пришла истинная разлука. От этой мысли сердце мое сжалось, я лег рядом с бездыханным телом и, воспользовавшись тем, что на время прекратили воскуривать благовония, не отрываясь, вглядывался в неподвижное лицо. Еще позавчера утром отец смеялся, говорил со мной о прошлом и будущем, а сегодня превратился в безмолвный труп. Подумать только, что позавчера я в последний раз видел его улыбающееся лицо! Несмотря на постоянно снедающий его недуг, по утрам отец всегда чувствовал себя немного бодрее, а потому даже короткие ночи Пятой луны казались ему бесконечными, и он с нетерпением ждал рассвета. Вслед за ним и я досадовал на колокол, ругал петухов и не мог дождаться утра. Но нынешний рассвет навсегда разлучит меня с отцом, одна мысль о предстоящем расставании повергает меня в отчаяние. Кромешный мрак воцарился в моей душе, и, будь я один в спальне, я бы вовсе не отрывал глаз от мертвого лица, всю ночь проливая кровавые слезы. Однако ночь, всегда казавшаяся мне такой длинной, на этот раз очень быстро сменилась рассветом.

22-й день

Утром собрались все близкие, мы положили умершего во гроб, и теперь даже его мертвые черты стали воспоминанием. Увы, таков удел нашего печального, жестокого мира. Я был первенцем, но уж видно такое у меня предопределение – не мог я быть рядом с отцом, не мог прислуживать ему. И вовсе не потому, что любил азартные игры или предавался пустым утехам, бездумно растрачивая отцовское состояние. Быть может, я оклеветал кого-то в предыдущем рождении, и в наказание за это Небеса дали мне плохой характер? Так или иначе, как бы усердно ни старался я исполнять свой сыновний долг, мои усилия лишь пробуждали демонов ревности в сердцах окружающих, и мир в доме не устанавливался даже на самое краткое, не больше промежутка между рогами олененка, мгновение.

В конце концов, отец настоял на том, чтобы я покинул родной дом, и большего горя не знал я в своей жизни. Когда забрезжил рассвет моего четырнадцатилетия, я уныло вышел за ворота, и отец проводил меня до Мурэ. «Не ешь запретного, не давай людям повода дурно помыслить о тебе. Возвращайся домой веселым и здоровым», – сказал он мне на прощанье, и от этих ласковых слов слезы невольно навернулись у меня на глазах, однако я сдержал их, подумав, что подобное малодушие может навлечь на меня насмешки случайных попутчиков, не говоря уже о том, что и отец сочтет меня жалким слабаком. И вот я стал скитальцем и бродил по разным провинциям. На востоке любовался луной над Мацусима и Кисаката, на западе – бормотал стихи о цветах в Ёсино и Хацусэ. Все в мире мимолетно – вспыхнет молния, и нет ее. Возможно, я бы так и влачил дни, бродя от одной горы к другой, от одного залива к другому, ночлег обретая то здесь, то там, пока на виски мне не лег бы иней. Я мог бы оказаться вдруг в далеких горах, призрачных, словно дерево-метла*, или в глухом, никому не ведомом селении, сокрытом от глаз людских, словно засыпанное землею бревно. Я мог никогда и не узнать о том, что отец мой приблизился к последнему сроку. Но по странной прихоти судьбы я вернулся в родную деревню незадолго до того, как он заболел, и ходил за ним до самого конца. Видно, мы и в самом деле связаны неразрывными узами. Может быть, меня привел домой потрясающе стремительный бог Сува*. Так или иначе, в моей жизни нет ничего, что я почитал бы большей заслугой.

К часу Обезьяны* дождь, давно уже стучавший по листьям деревьев, ненадолго прекратился, и стало ясно. Висящие на траве капли заиграли в слабых лучах заходящего солнца.

Тут наконец появились монахи из Сиодзаки, настало время погребальных обрядов. Женщины, связанные с отцом родственными узами, набросив на плечи белые покрывала из священных волокон, шли по траве, блестевшей от росы. Они рыдали в голос, словно летние цикады, в плаче обретая утешение.

Я пытался скрыть свою безмолвную, напоминающую о цветах керрии тоску*, но сдерживать слезы было невозможно. Путь наш был недолог, очень скоро мы опустили гроб на покрытый травою холм, и в тот миг я ощутил, как последние силы покидают меня, словно призрак, словно сновидение, даже руки, когда-то ловко растиравшие лекарственные травы, повисли, лишившись вдруг жизненных сил. Под голоса монахов, поющих: «Да воздастся по обету…» – гроб обратился в дым. Все в этом мире преходяще и подвержено переменам.

23-й день

На рассвете мы отправились в Адасино собирать прах. Каждый сделал себе палочки из веток дерева цуги*. К утру дым от останков рассеялся, и не осталось ничего, только ветер уныло свистел в соснах. Когда-то в один из вечеров Третьей луны мы с отцом отпраздновали нашу встречу чаркой вина. Нынче же утром мы расстались, и, скорбя, собираю я белые кости. В этом мире радость, гнев, печаль, утехи – словно нити, скрученные в единый жгут. Встретившиеся обречены на разлуку. Вроде бы я должен это понимать, но до сих пор я жил, зная, что всегда могу вернуться в родную деревню и найти поддержку у отца, а в ком мне искать опоры теперь? У меня нет ни жены, ни детей, которые влекли бы к себе мое сердце, я один как перст, все вокруг более зыбко, чем пена на воде, но хотя, жизнь моя тщетна, как подхваченная ветром пылинка, трудно все же перерезать эту драгоценную нить.

Я пока еще жив,

И падают с листьев росинки

На платье мое.

Днем пришли люди, чтобы помочь мне, занимали меня разговорами, и я на время будто бы забыл о своем горе. К вечеру же все разошлись, а я, засветив фонарь, долго с любовью смотрел на то место, где раньше лежал отец.

В какой-то миг мне даже почудилось, что я просто охраняю его сон и жду пробуждения. Измученное недугом лицо отца постоянно стоит перед моим мысленным взором, в ушах звучит его голос. Стоит мне задремать, как он является мне во сне, когда же я бодрствую, его образ тоже со мной.

Ночь за ночью

Как же мучили бедного

Блохи да комары!

Бегущей воде не дано повернуть вспять, искре никогда не вернуться в огниво. Я знаю, что тщетно пенять на судьбу, но попробуйте представить себе, что чувствует человек, которого покинули все, кто был с ним связан. Ему так же тяжко, как изгнаннику, тоскующему на чужбине. Вряд ли кто-нибудь останется равнодушным к горю беспомощного сироты Иссы.

28-й день

Настал первый седьмой день*, и я сказал домашним: «Отец, когда был жив, велел мне жениться и остаться дома». Но одни сделали вид, будто ничего не слышали, другие прикинулись глухими. Мне противна одна мысль о том, что эти глупые люди, в полной мере наделенные всеми шестью желаниями, снова до покраснения лиц примутся спорить – следовать ли воле покойного или нет. Да и что зазорного, если, снова став плывущим облаком или текущей водой, я буду искать приют в скалистых ущельях или в лесной чаще, всюду, куда занесет меня судьба, если мне снова придется дрожать от ветра, мокнуть под дождем? Но если я уйду, не сказав им ни единого слова, я нарушу последнюю волю отца.

Как ни плох камень, но коли не ударишь по нему, огонь не возникнет, и даже разбитый колокол зазвонит, стоит только стукнуть по нему посильнее. Таков всеобщий удел Поднебесной. Вот и получается, что, уйдя и все бросив, я нарушу завет отца, а начав переговоры о разделе владений, поступлю согласно его воле.

В конце концов, я решил, что лучше всего положиться на мнение старейшин.

Так закончился этот день.

Был бы он жив,

Вместе бы утром смотрели

На зеленые эти поля.

Моя весна

Фрагменты

В давние времена в монастыре Фукодзи, в провинции Танго, жил почтенный монах, единственно о Чистой земле* и помышлявший. Однажды, когда по всей Поднебесной люди, предпраздничным возбуждением охваченные, готовились к встрече Нового года, он, решив: «Чем я хуже других?» – в последний день Двенадцатой луны написал письмо, вручил его мальчику-монаху, который ему прислуживал, и, повелев: «Завтра утром сделаешь так вот и так», – поместил мальчика на ночь в главном храме.

Утром мальчик-монах пробудился с первыми петухами, когда во всех уголках храма было еще темно, и, как ему было велено, постучал – тук-тук – в главные ворота. Когда же спросили его: «Кто там?» – ответил: «Новогодний посланец будды Амиды из Западной земли».

Не успел он договорить, как почтенный монах, пританцовывая, выскочил босиком из своей кельи, распахнул влево-вправо створки ворот, затем, благоговейно склонившись перед мальчиком, провел его на почетнейшее место и, приняв письмо, прочел вслух: «Мир ваш полон страданий всяческих, а посему должно тебе поскорее переселиться в мою землю, бодхисаттвы готовы встретить тебя».

Едва дочитав, почтенный монах залился слезами. Сам все задумав и осуществив, теперь сам же и предавался печали, выжимал рукава новогоднего платья и, глядя на падающие капли, встречал новую весну. Можно было подумать, что он повредился в уме, но разве не таков должен быть высший итог новогодних благопожеланий человека, вступившего на путь, указанный Буддой, и проповедующего простым людям тщетность мирских упований?

Мы же поступаем по-иному и, проходя по миру, погрязшему в суете, все равно желаем друг другу уподобиться черепахам и журавлям*. Право, пожелания наши сродни бормотанию нищих, которые просят подаяние, суля за это избавление от всех несчастий. Потому-то я и не ставлю сосновых веток у ворот своего дома, не очищаю от копоти стены его, ибо что этот дом, как ни собранный старьевщиком мусор, – подует ветер, и его не станет… И как ни извилиста эта горная тропа, заваленная снегом, я и этой весной, во всем полагаясь на тебя, выхожу тебе навстречу, о Амида:

Пусть радостей будет

Не много, не мало – в меру,

Моя весна.

Ставя отдельный столик для девочки, родившейся на Пятую луну этого года:

Смейся, резвись,

Второй год начинаем отсчитывать

Нынешним утром.

1-й день Первой луны 2-го года Бунсэй*. Поскольку не было слуги, назначенного новогодним распорядителем:

Раньше всех

Новой водой окропила себя

Сегодня ворона.

Водные потоки окрашиваются в цвета весны

Черепаха,

Не начать ли и ей возвещать часы

Под весенней луной?

* * *

Луна в горах

Льет свой свет благосклонно

На крадущих цветы.

Перед храмом Дзэнкодзи

На чумазых котят

Похожи сережки ивы.

А ведь тоже цветы!

* * *

«Вишни, вишни цветут!» —

И об этих старых деревьях

Пели когда-то.

* * *

На вишни взглянуть

Идут старики, подолы

За пояс заткнув.

* * *

Домик в глуши.

Кошку и ту прижигают моксой.

Вторая луна.

* * *

Какая бабочка!

Неужто она родилась

В этом бурьяне?

* * *

Рисовые поля —

Украшение бедной хижины —

Зазеленели.

* * *

Под сенью цветов,

Даже последний бедняк не будет

Гостем незваным.

На Пятнадцатый день Второй луны*

Снова цветут

Эти цветы-надоеды.

Спящий Будда.

* * *

Будда изволит

Почивать, а тут этот шум —

Деньги, цветы…

* * *

Котенок,

Расшалившись, качается на весах,

Ломает камелии.

Тамагава

Куски полотна —

Словно мало весенней дымки —

Колышатся на ветру.

В монастыре Мёсэндзи был мальчик-послушник по имени Такамару. В нынешнем году ему исполнилось одиннадцать. Так вот, этот мальчик на Седьмой день Третьей луны, воспользовавшись тем, что погода стоит теплая и ясная, отправился в Араисака; сопровождал его монах по имени Канрё, человек крепкого телосложения, грубый и сильный. В Араисака собирали они омежник, пастушью сумку и другие травы, как вдруг с горы Иидзуна налетел ветер, и хлынули черными потоками талые воды, бурля и полня окрестности диким ревом. Не знаю уж, как это случилось, но только, проходя по мосту, мальчик внезапно оступился и с плеском упал вниз. Над водой то показывалась его голова и слышались крики: «Эй, Канрё, помоги, помоги!» – то, уже в другом месте, появлялась рука, но голос был все слабее и очень скоро, подобно комариному писку, замер вдали. Таково было последнее проявление его в этом мире. Печально, право! Поглощенный бурным потоком, мальчик исчез, будто и не было его. С громкими криками поспешили к месту несчастья жители ближайшей деревни, зажгли факелы, стали искать повсюду и, в конце концов, в нижнем течении реки на расстоянии одного ри от моста обнаружили зажатое утесами тело. Когда, вынося мальчика на берег, они всевозможными средствами пытались вернуть его к жизни, из рукава платья выпало несколько ростков подбела. Многие сразу же представили себе, как, вернувшись домой живым и невредимым, мальчик принес бы эти ростки своим домашним, – и даже грубые жители гор, которым сам черт не страшен, все как один принялись выжимать враз промокшие от слез рукава. Однако делать нечего – положили они тело на носилки и поздно ночью принесли в монастырь. Отец и мать мальчика выбежали навстречу: «Наконец-то!» – но тут же зарыдали громко, глаз людских не стыдясь.

Вот так, перед лицом несчастья даже тот, кто неустанно проповедует людям тщетность всего мирского, сам оказывается во власти земных привязанностей, мешающих ему достичь душевной чистоты. Утром этот мальчик, смеясь, вышел за ворота, а вечером его принесли обратно бездыханным. Разве можно было остаться ко всему этому равнодушным?

На девятый день состоялся обряд погребения, и я тоже шел вслед за гробом

Думал ли я,

Что увижу, как в дым обратится

Нежный росток,

Едва развернуть успевший

Первый зеленый лист?

Подбел, одуванчики долгие дни и луны прятались под снегом и вот, дождавшись первого весеннего ветерка, весело подняли над проталинами свои головки навстречу свету этого мира, но безжалостная рука оборвала их. Право, их жалко не меньше, чем родителей Такамару. Ведь Учение гласит, что просветления могут достичь и травы, и деревья, и земля, и камни. Значит, все они таят в себе частицу Будды.

В одиночестве сидя

Лягушка

В гляделки, верно, решила

Со мной поиграть.

* * *

«Вот эти кради» —

По сливе цветущей луна

Скользнула лучом.

* * *

Толстый кот,

Лениво хвостом шевеля,

Дразнит бабочек.

Семнадцатый день Третьей луны, паломничество в Хосина

Опадают цветы,

А там в тени под деревьями

Раскрывают ковчег*.

* * *

Мимо пройти?

Но ивы призывно машут

Из-за ограды.

* * *

Лепешки

Переваривая, займусь заодно

Прививкой деревьев.

Неизвестно откуда, но по миру разнесся слух, будто, начиная с Новогодней ночи, на каждый восьмой день в час Быка* на небесах звучит музыка. Одни вроде бы слышали ее там, другие – здесь. Некоторые же все это отрицают пренебрежительно: «Не может, мол, того быть». Слух этот распространился по всей стране – на востоке и на западе, на севере и на юге. Поразмыслив хорошенько, усомнишься, однако, утверждать, что ничего подобного не бывает в мире, тоже нельзя. Небеса полны разных чудес. Говорят, что в старину оттуда выпадала на землю сладкая роса, а как-то раз спустилась с небес дева и танцевала людям*. Да, бывало и такое. Возможно, и теперь, радуясь царящему в Поднебесной миру, небожители бьют себя по животам, как в барабаны, и пляшут. Люди же не слышат этого потому, что сердца их исполнены скверны. Так или иначе, но, узнав, что на Девятнадцатую ночь Третьей луны обстоятельства как будто тому благоприятствуют, люди собрались в моей хижине и, затаив дыхание, ждали: «Вот сейчас, сейчас!» Когда же забрезжил рассвет, на сливе за окном раздался одинокий голос…

Даже в наш век

Соловей прилежно высвистывает

Сутру Лотоса.

* * *

Чтобы достойно

Принять соловья, с ограды

Сметаем пыль.

* * *

Найдут и коню

Местечко в этой гостинице.

Весенний дождь.

* * *

Эй, воробьишка!

Скорее, скорее с дороги —

Барин на коне.

* * *

Весенняя дымка.

Не нарушит ничто тишину

Общей гостиной.

* * *

По весеннему лугу

Вереница коней усталых.

В небе – жаворонок.

Квартал Симабара в столице

Кивая приветливо,

Стоят рядком у ворот

Зеленые ивы.

* * *

Бурьяном глухим

Заросла деревушка, но что это? —

Слива в цвету.

* * *

Новый год!

Но ночь есть ночь, и светит луна

На цветущие сливы.

* * *

Чайных домиков

За ночь – новая россыпь —

Вишни цветут.

* * *

«Ну уж завтра-то» —

Все ждали да ждали, и вдруг —

Вишни в цвету.

(Хакуби*)

* * *

Так, для забавы,

Отбиваю прилежно солому

Под летней луной.

Восьмой день Третьей луны*

Долгий день.

Ни на миг не просохнуть сегодня

Новорожденному Будде.

* * *

Летний дождь.

Видно, нынче и он решил

Передохнуть.

После болезни

Тело-пылинка.

Вместе с бумажным пологом

Раскачиваюсь на ветру.

* * *

Летний дождь

На прощанье легко-легко

Брызнул в лицо.

* * *

Слепой музыкант

Бритую макушку прикрыл

Раскрытым веером.

* * *

С ростком бамбука

Будь добр, поиграй хоть немного,

Воробышек милый.

* * *

Сливовый дождь

Позади. В двух домиках рядом

Большая уборка.

Над ущельем – мост из глициний…

Мост над ущельем.

Вдруг, откуда-то снизу —

Крик кукушки.

* * *

Первую дыню

Крепко сжимая в объятьях,

Уснуло дитя.

На улице Кукол*

Кукла проворно

Чай подает. У ворот усевшись,

Наслаждаюсь прохладой.

* * *

Наказанье меня

До сих пор не настигло. И днем

Дремлю под пологом.

* * *

Комары

Звенят-пищат. Наступает

Час стариков.

* * *

В доме удача.

Посиди же, муха, на рисе

Еще немного.

Уединенное жилище

Гусеница

Пядь за пядью измеряет

Высоту столба.

Печаль вдовы, вынужденной в одиночестве коротать свой век в горной хижине

На поле своем

Рис посажен. Куда же бредешь,

Дорожная шляпа?

* * *

Чудеса!

На миг отвернулся, а он уже вырос,

Росток бамбука.

* * *

За старца глухого

Меня принимает, должно быть, комар —

Звенит у самого уха.

На горе Тогакуси

Прямо в бадью

Струится, ее наполняя,

Ключевая вода.

* * *

Одинокий комар

Безмолвно снова и снова

Колет своею иглой.

* * *

Домик в глуши.

Здесь зерно обмолачивают

О столб в гостиной.

Печаль женщины, вынужденной продавать рыбу в далеком Этиго

Осенняя страда.

Торгует женщина рыбой.

За спиною – дитя.

* * *

Росток бамбука!

Не будь ростков человечьих,

Расцвел бы и ты!

* * *

На сиденье из дерна

Хорошо отдохнуть немного

В летней аллее.

* * *

В горах даже мох

Позаботился нынче о том,

Чтобы одеться цветами.

* * *

Личинки комаров

Сегодня на небо возносятся.

Третья луна.

Хижина уединенных радостей

От цветов унохана

В спальне так светло, что виден

Каждый уголок.

* * *

Святая гора.

Здесь даже змеи сбрасывают

Платье мирское.

В этом году, задумав совершить паломничество в Митиноку, повесил на шею суму нищего, небольшой узелок закинул за спину и видом стал вовсе не плох, тенью даже напоминая монаха Сайгё*, однако сердце было покрыто снегом, рукава же окрашены тушью*, я стыдился своей унылой фигуры, особенно унылой в этот неожиданно яркий день, и все же, не пожелав утруждать себя переменой обличья, на Шестнадцатый день Четвертой луны оставил свою старую мирную хижину, и пустился в путь, и даже прошел уже два или три ри, размышляя размеренно под стук собственного посоха, как вдруг подумал: «Вот поднялся я на холм шести десятков, и луна моей жизни катится к Западным горам», – и еще подумал: «Если суждено мне задержаться в этом мире и придется возвращаться назад, на пути моем снова станет застава Сиракава». Тут забеспокоился, что не увижу больше циновок десятиячейных*, и грустно сделалось на душе, к тому же послышался вдруг крик домашнего петуха, будто бы звавшего: «Вернись-вернись!», и даже в шелесте колосьев на полях почудился чей-то зовущий голос. Я не мог заставить себя идти дальше, присел под деревом и, растирая худые ноги свои, стал читать стихи, потом вдруг подумал: «Ведь Касивабара – за той вот горой, под облаками», – и, почувствовав, как трудно уйти отсюда…

Сердце смирив,

Не оглянулся ни разу.

Ах, дом родной!

С тем же чувством:

В селенье родном

Цветы не цветут, и все же

Сердце стремится

Обратно, туда, где следы

Затерялись в весенней дымке.

День за днем предаюсь безделью.

И не жаль мне ни одного мгновенья…

Личинка комара

Плывет по воде сегодня.

А завтра – опять…

Желанья безграничны, жизнь ограничена

Средь летнего зноя

Вдруг повеет прохладой ветер.

Разве этого мало?

* * *

Едва пробудившись,

Жадный взор устремляю

К зеленым полям.

Высказывая свои тайные мысли…

В нашей деревне

Даже мухи, и те почему-то

Стали кусаться.

* * *

Как все в мире разумно!

Пусть и с монетку лотос,

А все же цветок!

* * *

Под сенью сосны

На подстилку из мха прилягу.

Летний приют.

Стихи о детях

В воздухе трижды

Круг прочертив, замерла стрекоза.

Летняя спальня.

(Кидзё*)

* * *

Нежным вьюнком

Нос вытирает старуха,

Громко сморкаясь.

* * *

Жарко! Дитя

По бумаге водит кистью прилежно.

Щеки в разводах туши.

* * *

Огонек светлячка,

Вспыхивая ярко-ярко,

Пронесся мимо.

Днем купаюсь в горячем источнике в Танака Кавахара

Какая жара!

В воде растянулся, а мысленно снова

Бреду по горной тропинке.

* * *

«Помилуй, помилуй!» —

Прямо за спиною у Будды

Комарик пищит.

* * *

Скачи, блоха!

Ведь тебе все равно куда —

Так лучше к лотосам.

* * *

В бедной хижине

Так мало жильцов, да и мух

Всего ничего.

* * *

Бакланы

Снова с пустыми желудками

Скользят по воде*.

* * *

В соснах цикады

Все плачут и плачут – когда же

Время обедать?

* * *

Свободу презрев,

В лодку, к птенцам орущим,

Вернулся баклан.

Прошел слух, будто в саду моего друга Набути расцвели пионы невиданной красоты. О местных жителях я уже и не говорю – со всех концов страны люди устремились сюда, утруждая ноги свои единственно для того, чтобы полюбоваться этими пионами. С каждым днем множилось число приходящих. Я тоже как-то зашел к нему и увидел, что по саду, протяженностью всего в пять кэнов*, расставлены изящные, современной работы экраны и навесы от дождя, пионы же – белые, красные, лиловые – цветут повсюду, да так пышно, что и листьев не видно. Более того, есть среди них и желтые, и черные – словом, такие диковинные, что все просто немеют от изумления. Однако когда, немного успокоившись, я вгляделся внимательнее, цветы эти разом утратили для меня всю свою прелесть. Воистину, рядом с другими шелестящими на ветру пионами они были подобны разукрашенным трупам рядом с цветущими девами – хозяин забавы ради смастерил их из бумаги и аккуратно привязал к веткам, желая ввести людей в заблуждение. Причем он вовсе не рассчитывал обогатиться, взимая с приходящих плату, наоборот, он сам тратился на вино и чай для всех. Что им двигало? Думая об этом, не устаю восхищаться:

Бумажный мусор

Цветами пиона прикинулся

Под сенью листвы.

Похороны лягушки

В здешних местах у ребятишек есть такая игра: живую лягушку закапывают они в землю и поют: «Нет нашей лягушки, умерла, умерла. Подорожника листок мы сорвем, на могилку, на могилку принесем».

Так напевая, они покрывают могилку листьями подорожника и уходят. Кстати, в «Своде целебных растений»* подорожник иначе называется «лягушкиным кафтаном». А местные жители часто называют его «лягушкиным листом». То есть дух Ямато естественно соединяется с китайским духом. И, видно не без причины, возникла в старину такая игра:

Цветы унохана

Роняют слезу за слезою

На жабью могилку.

Эти существа в Китае обучали бессмертных искусству полета и беспредельной свободе духа. В нашей же стране они были увенчаны воинской славой в битве при монастыре Тэннодзи*. Впрочем, все это дела далекой старины, теперь же, когда в мире воцарился порядок, они настроены вполне миролюбиво, и стоит летним вечером, расстелив за домом циновку, позвать: «Эй, лягушка-квакушка!» – она сразу же и выползет из зарослей, чтобы насладиться прохладой вместе с человеком. Мне захотелось в одной строфе выразить их облик и душу, поэтому я как величайшую честь воспринял бы приглашение Тёсёси* быть судьей на «сопоставлении насекомых и прочих мелких тварей»:

Невозмутимо

Снизу вверх смотрит на горы

Лягушка.

* * *

Вот соловей.

А там – гляди-ка – жаба.

Ну, чем не пара?

(Кикаку*)

* * *

Мысли свои

Держит всегда при себе

Толстая жаба.

(Кёкусуй*)

* * *

Капли воды

С головы стряхивает лапкой

Толстая жаба.

* * *

Тем или этим?..

Ах, право, каким же полям

Отдам предпочтенье?

* * *

В спальне комар,

Пискнуть успев едва,

Тотчас сгорает.

* * *

Подражают бакланам,

Но, пожалуй, и их превзошли

Проворные мальчишки.

* * *

Лежа рядком,

Спорят лениво и долго

О далекой грозе.

* * *

Лотосы.

Ложным блеском сверкает на листьях

Роса этого мира.

* * *

Щенка-несмышленыша

«Сюда-сюда» – из травы

Кличут цикады.

В провинции Синано в местечке Сусака жил аптекарь по имени, кажется, Накамура. Его отец однажды забавы ради убил спаривающихся змей. С той ночи у него в тайном месте стала расти болезненная опухоль, которая постепенно превратилась в страшный нарыв, и однажды, упав без памяти, он в одночасье скончался. Сын унаследовал дело отца, его звали Сантэцу. Отличался он тем, что имел редкостный, прямо сказать, превосходный мужской признак, с виду словно гриб мацутакэ. И вот взял он себе жену; когда же впервые собрался соединиться с ней, крепкая дубинка его вдруг опала, став маленькой и мягкой, словно фитиль лампы, и никакого толку от нее не было. Он и конфузился, и злился, и негодовал, а в конце концов, решил: «Переменю-ка жену, может, с другой повезет больше». Сменил он их сотню, но так ничего и не достиг. Он впал в безумную ярость и теперь живет один. Я-то думал, что такое бывает только в «Собрании подобранных сокровищ Удзи»* или в других древних собраниях, но самому быть свидетелем… Люди тихонько шептались, что такова, верно, была месть тех змей – пресечь его род. Жизнь всех существ и тварей, даже блох и вшей, должно ценить наравне с человеческой. Убивать же спаривающихся животных – самый большой грех.

Что в бочке они,

О том невдомек. Вечерней прохладой

Наслаждаются рыбы.

* * *

Скорей-скорей

В дымке теряйтесь, птицы,

Выпущенные на волю.

* * *

«Другой берег»*…

Отдаюсь комарам на съеденье.

Чем не Шакья-Муни?

* * *

В просторной бадье

Плескаясь, блестит чешуей

Пойманный карп.

Суетою спешит заполнить

Свой жизненный миг.

На горе Асаяма

Вьюнок

По земле раскаленной ползет

От камня к камню.

* * *

Стража заставы

Прижигают сегодня моксой.

Слива цветет.

* * *

Человеческий голос

Заслышав, прячет дитя свое

Мать-олениха.

* * *

Первые светлячки,

Сколько вокруг ни кружите,

Не проведете меня!

* * *

У лотоса

Стебли кривые, ведь вырос он

В мире тщеты.

Провинция Одзава

Вместе с цветами

И мне бы подняться к далекой

Гряде облаков.

Провинция Этиго

Какидзаки.

Где-то вдали недовольный

Голос кукушки.

Жилище в Эдо

Даже в зеленой траве

Будто монеты звенят. У ворот

Наслаждаюсь прохладой.

* * *

Цветы гвоздики

Сбрызнул водою, купленной

За два мона.

Коганэхара

Боги-целители,

К вам и блоху отправляю

Вниз по теченью*.

Мориндзи

Вишни и те

Не в радость, когда все время

Пищат комары.

* * *

Муравьиная тропка

Не от той ли вершины в тучах

Берет начало?

* * *

На коже девичьей

Следы от блошиных укусов,

И те прелестны.

Однажды в уезде Кои, в селении Рокугава, в роще возле храма горных богов я нашел три каштана. Я посадил их в уголке своего сада, и, к моей несказанной радости, они дали ярко-зеленые ростки. Однако вскоре случилось так, что мой сосед, чей дом с восточной стороны от моего, сделал себе пристройку, и ростки, почти лишенные лунного и солнечного света, закрытые от дождя и росы, за год выросли всего на одно сяку*. К тому же в нашем краю принято зимой сбрасывать снег с крыш – с востока-запада-севера-юга, – поэтому всего за одну ночь в том самом месте, где я посадил каштаны, появилось что-то вроде Белой горы из Коси. По горе этой проложили дорогу, чтобы носить хворост и воду, взобраться на нее было не легче, чем на гору Атаго по каменной лестнице. Потом наступила Вторая, а вскоре и Третья луна, дни стали светлыми и теплыми, зазеленело поле за соседским домом, покрылись молодой листвой деревья, а затем и цветы расцвели. И только снежная гора белела по-прежнему, от нее веяло холодом, словно зима и не уходила. Пришел Восьмой день Четвертой луны, на отхожем месте наклеили листок бумаги с песней о мохнатой гусенице*, потом, дождавшись положенного ему срока, запел горный соловей, и, наконец, снег начал таять. Заглянул я в проталину и – о жалость! – ростки каштана сломались под самый корень. Будь они людьми, им ничего не оставалось бы, как только вознестись легким дымком к небу, но старые корни дали новые ростки, которые снова с трудом, но выросли на один сяку. И так – каждый год. Снег, сбрасываемый с крыш, ломает ростки, и вот уже седьмой раз звезды вершат свой путь в небесах, и иней ложится на землю, а у каштанов нет сил ни цвести, ни плодоносить. Но, наверное, их судьба в этом мире еще не исчерпана, во всяком случае, они не засыхают окончательно, а продолжают жить, по-прежнему оставаясь длиной в одно сяку.

Точно так же и я – родился первым, словно слива, но более поздняя роза оттеснила меня с земли, на которой я вырос, и ветер, дующий с Ведьминой горы*, ломает и ломает мои ветки, так что ни разу не удалось мне раскрыть свои почки в этом светлом мире. Так или иначе я достиг пятидесяти семи, и удивительно, что до сих пор не порвалась эта нить, сплетенная из драгоценной росы. Как печально, что неудачливостью своей я схож с самыми жалкими растениями!

Цветочки гвоздики.

Покров ненадежный над ними

Дерева метлы.

Однако стоит подумать: «Такова судьба», – и вроде бы делается легче.

Цитирую по случаю

Пасынку

Пусть подстилкой на ложе послужит

Жесткий тростник.

(Сокан*)

* * *

С листьев бамбука

Снег сметать поручили

Пасынку-ветру.

(Сёсё*)

* * *

Падчерица.

Так и хочется на щечке прелестной

Прихлопнуть муху.

(Косэцу*)

* * *

Ночью – и то

Нет покоя несчастному пасынку.

Комары!

(Митацу*)

У меня был маленький глиняный горшочек. Как-то дал его дочке поиграть. Она же, услышав голос соловья, которому не дали ничего, сказала:

Отчего, соловей,

Ты так громко плачешь?

Хочешь молочка?

Хочешь мой горшочек?

Или матушку зовешь?

(Дочь Ки-но Цураюки*)

Тоскливо становится сиротке, когда дети распевают всем известную песенку: «С пальцем во рту у ворот стоит…»

Он не играет с другими детьми, а целыми днями сидит, сжавшись в комок, один-одинешенек у кучи хвороста или мисканта.

И так ему грустно…

Лети же сюда,

С тобой поиграем вместе,

Воробышек-сирота.

(Ятаро, шесть лет)

Когда-то давным-давно в провинции Ямато, в деревне Тацута, жила злая женщина. Однажды десять дней проморила она голодом своего пасынка, а на одиннадцатый дала ему чашку, полную отборного риса, и говорит: «Если каменный Дзидзо* отведает из этой чашки, дам и тебе». Изголодавшийся ребенок вцепился в рукав каменного будды и стал умолять: «Кушай, кушай, прошу тебя!» И – о чудо! – каменный Дзидзо широко раскрыл свой огромный рот и стал жадно есть рис.

С того дня мачеху словно подменили, она стала заботиться о пасынке точно так же, как о своих родных детях.

Этот Дзидзо существует и теперь, и не иссякают дары, ему подносимые

Сладкая лепешка.

А Будду и в чаще лесной овевает

Весенний ветер.

Прошлым летом в день посадки бамбука* эта девочка пришла в наш быстротечный мир, краткий, словно бамбуковое коленце, и назвали ее Сато, полагая, что, появившись на свет совсем несмышленой, она постепенно наберется ума-разума*.

В нынешнем году, после того как мы отпраздновали ее день рождения, она научилась хлопать в ладоши, а стоило ей увидеть в руках у другого ребенка вертушку, тут же начинала клянчить ее, похлопывая себя ручонками по голове. Как только ей давали вертушку, она принималась, причмокивая, сосать ее, а потом безжалостно бросала, обращая сердце к другим вещам. Она кидала на пол попадавшие ей под руку чашки, а когда и это ей надоедало, начинала с треском срывать бумагу с сёдзи. Когда же кто-то говорил: «Ну и умница у нас!» – принимала это за правду и, заливаясь смехом, с еще большим усердием рвала бумагу в клочки.

Сердце ее сияло чистым светом, словно луна в полнолунье, ни единая пылинка не омрачала его, и у всех, на нее глядевших, разглаживались морщины, как если бы они видели перед собой редкостное произведение искусства.

Когда приходил кто-нибудь и спрашивал: «Где гав-гав?» – она пальчиком показывала на собаку, когда же спрашивали: «А где кар-кар?» – показывала на ворону, и что-то необыкновенно трогательное и милое было тогда во всем ее облике, начиная от ротика и кончая ноготками. Она была прелестнее бабочек, резвящихся весной над первыми травами.

Должно быть, сам Будда оберегал этого ребенка: когда накануне Дня поминовения в домашней молельне зажигали свечи и звенели колокольцами, малютка, где бы она ни была в тот миг, сразу же приползала, складывала свои крошечные, как побеги папоротника, ладошки и начинала лепетать: «Намму-намму*…»

Она была так умилительна, так пленительно изящна – словом, лучше ее не было в целом свете.

В то время на мою голову уже лег иней, на лоб волнами набежали морщины, и иногда мне становилось стыдно даже перед двухлетним ребенком за то, что, не умея просить будду Амиду о милостях, я бесцельно влачу дни и луны. Тогда я удалялся из молельни и сеял семена ада: пил запрещенное Буддой вино, досадуя на мух, суетливо ползающих по моим коленям, и ругая комаров, кружащихся вокруг столика.

Иногда в прохладный час, когда над воротами светила луна, а улица звенела голосами танцующих детей, малютка отбрасывала чашечку и, подползши к порогу, тоже принималась весело петь и махать ручками, подражая пляшущим детям.

Глядя на нее, я мечтал о том времени, когда и ее увижу кружащейся в танце с расчесанными на пробор волосами. Право, даже танец двадцати пяти бодхисаттв не доставил бы мне большего наслаждения. В такие минуты я забывал о бремени лет, лежавшем на моих плечах, и тоска рассеивалась.

Целые дни напролет малютка была в движении, даже на самое короткое, как оленьи рога летом, мгновенье не давала она отдыха ручкам своим и ножкам. От игр она так уставала, что по утрам спала до тех пор, пока солнце не поднималось совсем высоко. В эти утренние часы ее мать чувствовала себя, как в первый день года, – пекла лепешки, убирала в доме, присаживалась отдохнуть, смахивая пот с лица. И только потом раздавался плач из спальни – знак, что малютка пробудилась. Тогда мать проворно поднимала ее, высаживала пописать на заднем дворе, после чего прикладывала к груди, и та, жадно причмокивая, била ее ручонками и смеялась. Глядя в этот миг на малютку, мать забывала о муках беременности, о грязных пеленках, она ласкала ее так, будто вдруг нашла зашитый за подкладку драгоценный камень, и лицо ее светилось от радости.

От блошиных укусов

Следы считая, женщина грудью

Кормит дитя.

Здесь соберу всех детей, внезапно вспомнившихся. Пусть станут ее друзьями…

Из ивовой кроны

Белкой-летягой со страшным криком

Выпрыгивает дитя.

* * *

Перед горой Хорай*

Ручки сложив: «Помилуй-помилуй!» —

Шепчет дитя.

* * *

«Сколько тебе?» —

Пальчик один тянет дитя.

День смены одежд*.

Желая долгого пути младенцу…

С надеждой гляжу —

Снова стало коротким

Прошлогоднее платье.

* * *

«Дайте, дайте!» —

Плача, ручки тянет дитя

К светлой луне.

* * *

Деревенские дети

Снова галдят и хохочут

Возле костра.

* * *

«Эту мне,

И вот эту – мне», – лепешки

Раскладывает дитя.

* * *

Милая крошка!

Бредет с узелком за спиной

Разносчик лепешек.

* * *

Что за шалун!

Наказав, привяжу его к дереву,

Где попрохладней.

* * *

Что за шалун!

Привязали к дереву, а он

Светлячков зовет.

Цитаты на тему

Первый свой шаг

В первый день года сделала

Милая крошка.

(Тэйтоку*)

* * *

Кто – «надоел!» —

Ворчит, на дитя свое глядя,

Лишен вкуса вещей.

(Басё)

* * *

Первые хакама!

Крошечные сандалии держит в руке

Счастливый отец.

(Сидо*)

* * *

«Ну-ка скажи

Цветок», – и еще раз: «Цветок», —

Ах ты, мой умник!

(Рако*)

* * *

Весенний дождь.

Сквозь решетку тянется наружу

Детская рука.

(Торай*)

* * *

Сажая рис,

Грядку женщина тянет туда,

Где плачет ребенок.

(Кикё*)

* * *

Похититель цветов?

Вот же он, спит под деревом,

Маленький сын.

(Кикаку)

Женщина, отвергнутая мужем, вернулась в родительский дом. Когда же наступили праздничные дни, ее одолело желание увидеть, как сын ее впервые встречает праздник, а поскольку днем она стыдилась посторонних глаз…

На покинутый дом

Ночью гляжу: над крышей

Развевается карп*.

(Неизвестный автор)

Истинное чувство материнской любви звучало в этих словах, и всякий растрогался бы, услышав их. Именно такие чувства и смягчают сердца свирепых воинов.

Каким бы злым человеком ни был ее муж, если донес до него ветер эти слова, мог ли он не вернуть жену домой?

Говорят же: «Все живые твари в разных рождениях связаны родственными узами».

Кому неведома любовь к родителям и жалость к детям?

Женщина-мать

Прочь прогнала ворону.

Воробышек, улетай!

(Оницура*)

* * *

Летние горы.

Себя спешит обнаружить олень,

Олененка спасая.

(Гомэй*)

* * *

Мать-олениха

Вдруг попятилась. В тростнике

Ветер свистит.

* * *

Кто же там плачет

Под холодным ночным дождем?

Бездетный олень.

* * *

Верно, пряча птенцов,

Над кустами кружа, кричит

Жаворонок.

Когда радостей слишком много, приходит беда – таков удел нашего бренного мира. Но как примириться с тем, что этот маленький зеленый росток, который и успел-то выпустить всего два веселых листика, эта малышка, которой жить бы еще и жить, с сосной вековечной равняясь годами, волею случая – так вода попадает внезапно в ухо спящему – была избрана жертвой страшного бога оспы, и по всему ее телу высыпала сыпь. Мучительно горько смотреть, как нежный цветок блекнет под грязным дождем.

Прошло три дня, и сыпь стала подсыхать. Обрадовавшись, мы поспешили смастерить «соломенного монаха», чтобы, окропив его вином, выпроводить бога оспы. Но малютка продолжала слабеть, с каждым днем надежд оставалось все меньше, и наконец на Двадцать Первый день Шестой луны она, вместе с цветами «утренний лик», покинула этот мир. Мать, припав к ее мертвому лицу, громко рыдала, но увы…

В такие минуты хотя и делаешь вид, что смиряешься, говоря: «Жаль, что бегущая вода не поворачивает вспять, а цветы, упавшие на землю, не возвращаются обратно на ветки», – но как же трудно рвать путы желаний и чувств, привязывающие тебя к миру.

Век росинки…

Он и есть век росинки, не больше,

И все же, и все же…

На Шестнадцатый день прошлой, Четвертой луны я собрался было в Митиноку и уже дошел до храма Дзэнкодзи, как вдруг что-то остановило меня, и я никуда не пошел. Причина все в том же несчастье, наверное, задержал меня Бог путников.

Лишившись ребенка

Выйду к воротам —

Вдруг увижу лицо похожее.

Танцуют дети.

(Ракуго*)

Сожалея о ребенке, оставшемся без матери

Бедный малютка

В одиночестве кушает рис.

Осенний вечер.

(Сёхаку*)

Ночью после похорон дочери

Старый журавль,

Кто теперь постелит тебе

На ночь постель?

(Кикаку)

Оставшись без внучки, гулял по лугам на Третий день Третьей луны

Из дому выйдя,

Забудешь о куклах, и вдруг —

Персик в цвету.

(Энсуй*)

Когда потерял дочь

«Вот видишь, и ты…» —

Будто бы мне говорит, убывая,

Луна шестнадцатой ночи.

(Сампу*)

Оставшись без матери

Лаковый веер.

Ручку задумчиво лижет дитя,

Мать вспоминая*.

(Райсан*)

Потеряв любимое дитя

Весенний сон…

Как же досадно, что мой рассудок

Не помутился.

(Райсан)

Потеряв дитя

Ловец стрекоз.

По какой же дороге сегодня

Он убежал?

(Тиё*)

Записал я и стихи благородных особ так, как всплыли они в памяти…

Сжимается сердце

От рыданий малютки-подкидыша

В полночный час.

Видно, приснилось ему,

Что рядышком с матерью спит.

(Неизвестный автор)

* * *

Сердце родительское

Не во мраке, как будто, но все же

Видно, так суждено

Блуждать во мраке кромешном

В постоянных думах о детях.

(Канэсукэ*)

У чьих-то ворот, неподалеку от деревни Мурасаки, подобрал черного, желторотого еще вороненка величиной с угольный брикет и посадил его в корзину. Всю ночь напролет какая-то птица, наверное, мать – ворониха, кричала над домом.

Жалея ее, сложил:

Думы о детях

Повергают во мрак неизменно.

«Вернись же, вернись!» —

Крича, до утра ворона

Кружила над домом моим.

Деревня, где я живу – укромный уголок у подножья полого спускающихся гор Синано и Курохимэ. Снег там тает только летом, а иней ложится осенью. Любые деревья и травы, не говоря уже о таких, как татибана и каратати*, будучи перевезенными сюда из более благодатных земель, по прошествии некоторого времени перестают отличаться от местных.

Даже примулы

Кончили тем, что стали

Сорной травою.

К картине, на которой изображен старец, сидящий на камне со свитком в руке

Как же давно

Здесь сижу, тебя поджидая,

О кукушка!

Жизнь в уединении

Над домом моим

Послышалось вдруг: «ку-ку» —

Прилетела кукушка.

* * *

Дурачат людей —

Только приблизишься – нет их —

Светлячки на лугу.

* * *

Эй, светлячки!

Не пройдет вам эта шалость,

Не пройдет!

Прошлой зимой Сэйкэйси* замолк навсегда. От Орицу* получил по этому случаю послание и сложил так:

Земля Цу…

Что о ней говорить? Все персики

Давно засохли.

* * *

Новая шляпа.

Пусть охладится немного

Под сенью ветвей.

* * *

Здесь перед вами

Жаба. Из зарослей диких

Выползла я на свет*.

* * *

Облака извергает,

Пасть широко разевая свою,

Толстая жаба.

* * *

Алые листья

Величаво-роскошные падают

В летней аллее.

* * *

Молния.

Мир с каждой новой вспышкой

Набирается сил.

* * *

Каменистый поток

Клокочет-грохочет в горах

Раскатами грома.

* * *

Вечерний туман.

Помнит каждую щель моста

Умная лошадь.

* * *

От осеннего ветра

Тщетно укрыться пытаются

Светлячки.

Полуденный отдых

Дитя у груди.

Его и мать защищает от ветра

Старое пугало.

* * *

Дятел

Стучать перестал. Прислушивается.

Вечерний гонг.

* * *

Дятел

Стучит усердно – прочна ли? —

В стенку хижины.

* * *

Гордо глядит,

Замерев на одной ноге,

Гусак из Ода.

* * *

Флейте-манку

Вторит: «Послушай, как надо», —

Из чащи олень.

* * *

С пустыми руками

Из леса идут грибники

Шумной толпой.

В Тридцать Пятый день на могиле Сато

Осенний ветер

Колышет твои любимые

Алые цветы.

* * *

Так же, как я,

Выспались, видно, на славу

Хризантемы в саду.

* * *

Каплю росы,

Поймав на ладонь, рассматривает

Милый шалун.

Как говорится: «Если искать тени, то под большим деревом». Нет ничего удивительного в том, что, попав в дом богача, жалкий бедняк не разгибает спины и осыпает хозяина лестью. Возле здешнего храма Сюхогу растет старый каштан, такой большой, что под ним можно спрятать быка. Когда я пришел к нему, на нем не было ни единого каштана. Ни один из проходящих мимо не ушел с пустыми руками.

На Пятнадцатую ночь я был в Кои у господина Насимото

Вот и мои

Домашние тоже сейчас

Глядят на луну.

Полное затмение

Число людей

Уменьшается, право, быстрее,

Чем убывает луна.

* * *

В мире людей

Даже луна почему-то кажется

Немного хворой.

* * *

Как уверен в себе!

Спешит оценить – насколько

Убывает луна.

* * *

Иссякло вино.

Теперь-то самое время

Полюбоваться луной.

Свое мисо* никогда не пахнет дурно

В краю гречихи

Друг над другом привычно подтрунивают,

Даже любуясь луной.

* * *

Хризантемы в цвету.

По саду гуляю неспешно

С чаркой в руке.

* * *

Кончиком посоха

Суть объясняю картины.

Цветок хризантемы.

* * *

Хижина трезвенника.

Что за радость, что рядом

Хризантемы цветут.

Во сне увидел смеющееся личико Сатоко

К щечке

Она прижимает так крепко

Круглую дыню.

* * *

Гони, не гони —

Пролетают гуси всегда

Над этой деревней.

* * *

На соснах

Висят фонари. Всю ночь по округе

Удары вальков.

* * *

Дикие гуси!

Не улетайте – унылая осень

Бывает везде.

* * *

Дикие гуси,

Ссориться вам не стоит,

Все хороши.

На веере молодого монаха

Тени своей

Устыдись же, гуляка праздный,

В эту холодную ночь.

* * *

«Это что за деревня?» —

Смотрят вниз перелетные птицы

И пролетают мимо.

(Хакуби)

* * *

В зарослях диких

Возникла вдруг новая чайная.

Новое сакэ.

(Сиэй*)

* * *

Скажешь хоть слово —

Тотчас вспорхнет из-под ног

Стайка пичуг.

* * *

Угли горят

В очаге, а по утрам

Приветственный кашель.

* * *

Первый снег

Лежит, всеми забытый,

На заднем дворе.

* * *

Падает снег.

В эту ночь совсем не до шуток

Под небом Синано.

* * *

О чем ни проси,

Он ведь с нами так ненадолго,

Снежный будда.

* * *

Холодный ветер.

Рядом со мною женщина

За двадцать четыре мона.

* * *

«Сегодня к соседям

Заходил разносчик лепешек», —

Сообщает дитя.

Утром на Двадцать Седьмой день

Хозяйка моей хижины в этот день обычно встает рано утром и жарит рисовые лепешки-мотии, которые приносит нам сосед с восточной стороны, торгующий ими. Холодные мотии невкусны, их лучше есть, когда от них еще поднимается пар, поэтому ждали соседа, не садясь за стол. В конце концов, рис стал холодным как лед, а мотии так и не появились.

К нашим воротам

Тоже был должен прийти

Разносчик лепешек.

Некоторые люди, всем сердцем уповая на помощь свыше*, денно и нощно призывают будду Амиду, и, в конце концов, стреноженные верой своей, лишаются возможности спасения и падают в адское пламя. Более того, когда с настойчивостью поистине дерзкой требуют они от Амиды: «Обрати в чистое золото этот ком земли», – и тут же раздуваются от гордости, будто свет Будды уже проник все их существо, – разве в этот миг не являются они отступниками от веры своей?

Задаю вопрос: «Как достичь мудрости, не попирая догматы?»

Отвечаю: «Это не так уж и трудно. И тому, кто спасается сам, и тому, кто уповает на помощь свыше, надобно, прежде всего, очистить себя от всяческой скверны. В великом же начинании, определяющем грядущее, пади ниц перед лицом Познавшего истину и отдай судьбу свою в его руки, моля об одном: „Поступай со мной так, как Тебе угодно: повергнешь ли ты меня в ад или вознесешь в рай, я все приму со смирением“. Когда укрепишься в этом намерении, тогда славословия твои будде Амиде лишатся суетности, в которую неизбежно впадает человек, набрасывающий сеть желаний своих на весенние поля, старающийся, словно жирный паук, схватить все, что попадется ему на глаза, стремящийся, завесив окружающим глаза дымкой обмана, отвести воду на свои поля хотя бы на то короткое время, на которое прилетают к нам перелетные гуси».

И Будда поможет не тому, кто, возвышая голос, неустанно взывает к нему, а тому, кто, наоборот, ни о чем не просит. В этом я вижу залог душевного спокойствия приверженцев своей веры.

С почтением,

Будь, что будет,

Тебе вверяю судьбу свою

На закате дней.

Пятидесятисемилетний Исса.

29-й день 2-го месяца 2-го года Бунсэй*.

Примечания

Трехстишия (Хокку)

С. 15. Гэта – японская национальная обувь (деревянные сандалии на подставке).

С. 16. …вместо слив цветущих… – цветущие сливы – примета Нового года, но на родине Иссы, в Синано, были очень суровые зимы, и когда в других местах цвели сливы, здесь еще лежал снег.

С. 17. Седьмой день года – на Седьмой день года принято было вкушать суп из первых весенних трав, в число которых входила и петрушка. По поверью, такой суп приносил здоровье и долголетие.

С. 18. Мон – мелкая денежная единица.

С. 23. …Пятна со лба – весной, после того как олени сбрасывают рога, у них на лбу остаются пятна. Эти пятна – одна из примет весны, воспеваемая в японской поэзии.

С. 27. Наконец-то и мой… – трехстишие написано через год после женитьбы Иссы, ему было тогда пятьдесят три года.

С. 32. …Все никак с твоей шеи не слезу – одной из любимых тем поэта Мацуо Басё (1644–1694), основоположника поэзии хайку, были вечерние сумерки.

С. 36. Титибу – горы недалеко от деревни Касивабара, родины Иссы.

С. 37. …Через зеленый венок! – в последний день Шестого месяца в синтоистских храмах плели венки из травы и вешали их перед храмом так, чтобы все входящие в храм проходили через них. Считалось, что это предохраняет от болезней и бед.

С. 41. Гэндзи потерял мать в три года… – речь идет о герое знаменитого японского романа XI века «Повести о Гэндзи» (см.: Мурасаки Сикибу. Повесть о Гэндзи (Гэндзи-моногатари): В 4-х кн. / Пер. с японского Т. Соколовой-Делюсиной. М.: Наука, 1991).

С. 45. Сёдзи – наружные раздвижные стены японского дома. Как правило, они представляют собой деревянную решетку, обтянутую бумагой.

Небесная река – Млечный путь. См. примеч. к с 52.

С. 46. Волопас – звезда Алтаир. См. примеч. к с. 52.

С. 52. …Звезды встречать – речь идет о Танабата, празднике Звезд, который празднуется на Седьмой день Седьмого месяца. В этот день, по поверью, в небе встречаются звезды-супруги – Алтаир (Волопас) и Вега (Ткачиха), – все остальное время вынужденные жить в разлуке. Звезды встречаются на мосту, наведенном сороками через Небесную реку (Млечный Путь).

Праздник Бон – день поминовения усопших, празднуется на Пятнадцатый день Седьмой луны.

С. 54. Сото-но хама – побережье на крайнем севере острова Хонсю, считавшееся «краем» японской земли.

С. 56. Утренний лик (асагао) – название цветка (вьюнок-ипомея).

С. 61. Дзори – соломенные сандалии.

С. 65. …звон // Колокола Мии – звон колокола храма Мии – одна из достопримечательностей провинции Оми.

С. 67. В пустую книгу… – имеется в виду книга, в которой отмечаются постояльцы гостиницы.

С. 71. Даймё – крупный землевладелец, феодальный князь.

Последние дни отца

(дневник)

С. 73. 23-й день 4-й луны – события, описываемые в дневнике, относятся к 1801 году.

С. 75. …день поминовения Учителя – имеется в виду патриарх секты Дзёдосинсю (к которой принадлежал отец Иссы), Синран (1173–1262).

…принялся полоскать горло – горло принято полоскать перед молитвой или чтением сутр для того, чтобы очистить рот от скверны.

…загрязнен пятью сквернами – имеются в виду: скверна кальпы (голод, болезни, эпидемии, стихийные бедствия, войны); скверна человеческого рода (дурные дела, которые совершают люди); скверна заблуждений и страданий (страсти, споры); скверна зрения (упадок истинного Учения, процветание ересей); скверна судьбы (краткость человеческого существования).

С. 76. …отлив уже кончается – в Японии существовало суеверие, что человек испускает дух во время отлива.

Ри – мера длины, равная 3,927 км.

Мать – речь идет о мачехе Иссы.

С. 78. …о правиле подчинения троим – согласно японским этическим нормам, ведущим начало от конфуцианства, женщина должна подчиняться отцу, мужу и сыну.

С. 82. …отправился по следам «двадцати четырех» – преподобный Синран, патриарх секты Дзёдосинсю, в 1232 году определил основные догматы своего учения и отправил своих учеников распространять его по двадцати четырем провинциям. Паломничество по тем местам, которые они посетили, называется «паломничеством по следам двадцати четырех» (нидзюёнхай).

С. 83. Пять прегрешений (гогякудзай) – по буддийским представлениям, пять деяний, совершив которые, человек попадает в ад: убийство отца, убийство матери, убийство архата, нарушение согласия между монахами, проливание крови человека, вступившего на путь буддийского учения.

…где режут бамбук драгоценный (мисудзу кару) – постоянный эпитет (макура-котоба) к провинции Синано.

С. 84. Если на свет // Ты явился в столь редком обличье… – то есть если ты родился в человеческом облике.

…с первого часа Крысы – время с 23 часов до 1 часа ночи.

С. 85. …когда ворота распахивались от ложного петушиного крика… – имеется в виду эпизод при заставе Ханьгугуань (Китай, около III в. до н. э.). Мэн Чанцзюню удалось, благодаря своей ловкости, бежать от преследовавшего его князя Цинь и добраться до заставы Ханьгугуань. Однако ворота заставы оказались закрытыми, их не положено было открывать до первых петухов. К счастью, среди спутников Мэн Чанцзюня нашелся человек, умевший подражать петушиному крику. Он прокричал петухом, его крик подхватили окрестные петухи, и ворота тут же открыли.

…не умел развести огонь в мешке – такой магический прием упоминается в философском трактате «Чжуанцзы» (IV–III вв. до н. э.).

…заставить солнце вернуться на небо – в трактате «Хуйнаньцзы» (II в. до н. э.) говорится: «Гун Луян изнемогал в трудной битве с Хань. В решающий момент битвы солнце стало клониться к западу. Тогда Гун Луян взмахнул трезубцем, и солнце вернулось на три стоянки». (Л. Е. Померанцева. Поздние даосы. М., 1979. С. 147.)

С. 86. Ко второй половине часа Зайца… – час Зайца – промежуток времени с 5 до 7 часов утра.

…к часу Дракона – час Дракона – с 7 до 9 часов утра.

С. 87. …час Овцы – с 1 до 3 часов дня.

С. 90. Би Гань осудил князя Чжоу, и ему вырвали сердце – когда Би Гань, дядя и советник жестокого князя Чжоу-синя (Китай, династия Чжоу, ок. ХIII – ХII вв. до н. э.), осудил последнего за жестокость, тот рассердился и сказал: «Говорят, что в сердце святого семь отверстий. Посмотрим, так ли это». После чего велел вырвать у Би Ганя сердце.

Сё – мера ёмкости, равная 1,804 л.

С. 91. Го – мера ёмкости, равная 0,18 л.

С. 99. …искусство Дживаки и Бянь Цао – Дживака – известный индийский врачеватель времен Шакья-Муни. Бянь Цяо – знаменитый китайский врач (IV в. до н. э.).

Хуа То – знаменитый китайский врач (III в.). Однажды вылечил вэйского князя Цао Цао, но, будучи призванным во второй раз, не сумел помочь ему, за что был казнен.

С. 100. …«стареть вместе и найти последнее прибежище в одной пещере» – образ из китайской классической «Книги Песен» (Шицзин, до IV в. до н. э.).

С. 103. Дерево-метла (хахаки) – мифическое дерево, видное издалека, но исчезающее при приближении к нему.

…потрясающе стремительный бог Сува – Сува – местное божество. Храм бога Сува был расположен неподалеку от дома Иссы. Потрясающе стремительный (тихаябуру) – постоянный эпитет к слову ками («божество»).

К часу Обезьяны… – время с 3 до 5 часов дня.

…скрыть свою безмолвную, напоминающую о цветах керрии тоску – образ, основанный на стихотворении Сосэй-хоси из антологии «Кокинсю» («Собрание новых и старых песен», X в.): «Чье это платье // Цвета горных керрий? // Вопрошаю вотще. // Будто безмолвный цветок // Платье это окрасил». Безмолвный цветок (кутинаси) – гардения.

С. 104. Цуги – дейция зубчатая. Из веток этого дерева делали специальные палочки, которыми собирали прах на следующий день после сожжения тела покойного.

С. 106. …первый седьмой день – поминальные обряды положено было справлять в течение сорока девяти дней после смерти человека на каждый седьмой день.

Моя весна (фрагменты)

С. 107. …о Чистой земле – Чистая (Западная) земля – буддийский рай, царство будды Амиды (санскр. Амитабха).

С. 108. …уподобиться черепахам и журавлям – черепаха и журавль – символы долголетия на Дальнем Востоке.

С. 109. 2-й год Бунсэй – 1819 год.

С. 112. На Пятнадцатый день Второй луны – то есть в день ухода из мира будды Шакья-Муни. В этот день в буддийских храмах выставляют изображения покоящегося Будды и совершают соответствующие службы.

С. 117 …раскрывают ковчег – речь идет о ковчеге, в котором хранится чудотворное изображение бодхисаттвы Каннон (санскр. Авалокитешвара) из храма Хосина. На Семнадцатый день Третьей луны, в престольный праздник этого храма, изображение Каннон извлекается из ковчега и выставляется на всеобщее обозрение.

С. 118. Час Быка – время от 1 до 3 часов ночи.

…спустилась с небес дева и танцевала людям – согласно древней японской легенде, однажды, когда император Тэнти (626–671) играл на кото в горах Ёсино, с неба спустилась фея и танцевала ему. Этот танец был положен в основу знаменитого танца Пяти танцовщиц, который принято было исполнять во время праздника Обильного света на Одиннадцатую луну.

С. 122. Хакуби – ученик Иссы, живший в соседней с ним деревне.

Восьмой день Третьей луны – праздник рождества Будды. В этот день положено было выставлять статую Будды-младенца и окроплять ее сладким чаем.

С. 125. На улице Кукол – улица Кукол (Нингёмати) – улица в центральной части Эдо (соврем. Токио), где жили резчики кукол.

С. 131. Сайгё – великий японский поэт (1118–1190).

…рукава же окрашены тушью – то есть Исса был в траурном платье. Незадолго до описываемых событий скончалась его малолетняя дочь.

С. 132. …не увижу больше циновок десятиячейных – имеются в виду особого вида грубые циновки, которые плели только в местности Митиноку.

С. 135. Кидзё – поэт, ученик Иссы.

С. 137. Бакланы //…// Скользят по воде – в Японии для рыбной ловли использовались специально обученные бакланы, которые ловили рыбу и приносили ее своему хозяину.

С. 138. …в пять кэнов – кэн – мера длины, равная 1,81 м.

С. 139. …в «Своде целебных растений» – сочинение знаменитого китайского врача Ли Шичже- ня (1518–1593).

С. 140. …в битве при монастыре Тэннодзи – неясно, какой эпизод имеется в виду. В «Сёкунихон- ги» (VIII в.) есть запись о том, что однажды в храме Тэннодзи собрались 20 000 жаб, но драки между ними не было.

Тёсёси – Киносита Сёсю (1569–1649), один из ведущих японских поэтов начала эпохи Эдо.

С. 141. Кикаку – Такараи Кикаку (1661–1707), поэт, ученик Басё, один из наиболее ревностных его последователей.

Кёкусуй – Суганума Кёкусуй (? – 1717), поэт школы Басё.

С. 144. …в «Собрании подобранных сокровищ Удзи» – («Удзисюимоногатари», начало XIII в.) – сборник японских легенд и сказаний.

С. 145. «Другой берег» – имеется в виду праздник Другого берега. Другой берег (Хиган) – мир блаженства, нирвана, к нему должен стремиться каждый человек, живущий на «этом берегу» (сиган), то есть в мире заблуждений и страданий. Праздник Другого берега отмечается дважды в год в дни весеннего и осеннего равноденствия.

С. 149. Боги-целители, // К вам и блоху отправляю // Вниз по теченью – во время эпидемий в Японии принято было совершать обряд очищения, во время которого в реку бросали соломенных кукол. Эти куклы, по поверью, уносили с собой все грозящие человеку несчастья.

С. 151. Сяку – мера длины, равная 30,3 см.

…с песней о мохнатой гусенице – мохнатыми или волосатыми (камисагэмуси) назывались особого рода гусеницы, водившиеся обычно в отхожих местах. На Восьмой день Четвертой луны, в день рождения будды Шакья-Муни, принято было писать на длинном листке бумаги песню следующего содержания: «Благоприятен весьма // Восьмой день Четвертой луны. // В этот день // Боги накажут гусениц // С длинными волосами». Листок бумаги с этой песней наклеивался вверх ногами на дверь уборной, преграждая, по поверью, доступ туда гусеницам.

С. 152. Ведьмина гора – яп. Онибабаяма. Онибаба по-японски означает и «ведьма», и «мачеха».

С. 153. Сокан – Ямадзаки Сокан, японский поэт XVI века, мастер стихосложения в жанре рэнга («нанизанные строфы»).

Сёсё – поэт, современник Иссы, последователь Мацунага Тэйтоку (см. примеч. к с. 162).

Косэцу – поэт круга Иссы.

С. 154. Митацу – Нисимура Митацу (?–1696), поэт и прозаик, принадлежавший к эстетической школе укиё («изменчивый мир»).

Ки-но Цураюки – великий японский поэт X века.

С. 155. …каменный Дзидзо – бодхисаттва Дзидзо (санскр. Кшитигарбха), покровитель детей и путников.

С. 156. …в день посадки бамбука – имеется в виду Тринадцатый день Пятого месяца. Считалось, что бамбук, посаженный в этот день, хорошо принимается.

…назвали ее Сато, полагая, что… она постепенно наберется ума-разума – по-японски сато означает «умный».

С. 157. Намму-намму – сокращение от намуамидабуцу – обычная молитвенная формула, обращенная к будде Амиде: «Возношу хвалу тебе, о будда Амида!»

С. 159. Перед горой Хорай – гора Хорай (кит. Пынлай) – обитель бессмертных небожителей. Изображение этой горы принято было дарить на Новый год.

День смены одежд – два раза в год (на Четвертую луну и на Десятую) меняли платье и убранство дома (с зимнего на летнее, и наоборот).

С. 162. Тэйтоку – Мацунага Тэйтоку (1571–1653) – один из ведущих японских поэтов конца XVI – начала XVII века. В отличие от многих своих современников, делающих акцент на шуточном характере поэзии хайкай, рассматривал хайку как вполне серьезный поэтический жанр, представляющий собой очередной этап в развитии японской классической поэзии.

С. 163. Сидо – очевидно, поэт хайку, современник Иссы. Никаких достоверных сведений о нем не сохранилось.

Рако – поэт школы Басё.

Торай – поэт школы Басё.

С. 164. Кикё – поэт, ученик Кикаку (см. примеч. к с. 141).

…над крышей // Развевается карп – в день Праздника мальчиков (Пятый день Пятого месяца по лунному календарю) над крышами тех домов, где жили мальчики, вывешивали на высоких шестах изображение карпа. Карп – единственная рыба, которая может плыть против течения, – издавна считается в Японии символом стойкости и мужества.

С. 165. Оницура – Уэдзима Оницура (1661–1738) – выдающийся поэт и теоретик поэзии хайкай.

Гомэй – Ёсикава Гомэй (1730–1803) – поэт, близкий к школе Данрин, последователи которой уделяли основное внимание технической изощренности хайку, ценя в поэзии прежде всего новизну и необычность образов.

С. 168. Ракуго (? – 1691) – поэт школы Басё.

Сёхаку – Эса Сёхаку (1651–1722) – врач и поэт школы Басё.

С. 169. Энсуй (1639–1704) – поэт школы Басё.

Сампу – Сугияма Сампу (1647–1722) – поэт из Эдо, ученик Басё.

С. 170. Лаковый веер. // … // Мать вспоминая – японские комментаторы полагают, что автором цитируемого стихотворения является не Райсан, а Сэнтоку (1662–1726), поэт из Эдо.

Райсан – Кониси Райсан (? – 1716) – поэт, принадлежавший к школе Данрин.

Тиё (1703–1775) – поэтесса, продолжавшая линию Басё.

С. 171. Канэсукэ – Фудзивара Канэсукэ, японский поэт X века.

С. 172. …как татибана и каратати – татибана – японский мандарин. Каратати – трехлистный лимон.

С. 174. Сэйкэйси – поэт из Эдо, современник Иссы.

Орицу – Тагава Орицу, поэт из Эдо.

С. 175. Здесь перед вами // … // Выползла я на свет – Исса пародирует пьесы японского классического театра Но, которые всегда начинаются с таких примерно слов: «Здесь перед вами монах. Я родом из…»

С. 182. Мисо – суп из перебродивших соевых бобов.

С. 186. Сиэй (?–1842) – поэт из окружения Иссы.

С. 189. Некоторые люди, всем сердцем уповая на помощь свыше… – речь идет о приверженцах буддийской секты Тарикисю («Опора на чужую силу») – одно из ответвлений секты Дзёдо («Чистая земля»), – которые полагали, что для достижения спасения достаточно постоянно взывать к будде Амиде, уповая на его милосердие. Приверженцы противоположной секты Дзирикисю («Опора на собственные силы») считали, что могут открыть себе путь к спасению собственными силами, посредством разнообразных магических обрядов и заклинаний.

С. 190. …2-й год Бунсэй – 1819 год.

Исса Кобаяси

В переводах В. Н. Марковой

* * *

Воробышек-дружок!

Прочь с дороги! Прочь с дороги!

Видишь, конь идет.

* * *

В стране моей родной

Цветет вишневым цветом

И на полях трава*!

* * *

Так кричит фазан,

Будто это он открыл

Первую звезду.

* * *

Стаял зимний снег.

Озарились радостью

Даже лица звезд.

* * *

Чужих меж нами нет!

Мы все друг другу братья

Под вишнями в цвету.

* * *

Смотри-ка, соловей

Поет все ту же песню

И пред лицом господ!

* * *

Как вишни расцвели!

Они с коня согнали

И князя-гордеца.

* * *

Пролетный дикий гусь!

Скажи мне, странствия свои

С каких ты начал лет?

* * *

Вновь прилети весной!

Дом родной не забудь,

Ласточка, в дальнем пути!

* * *

Нынче – как вчера…

Над убогой хижиной

Стелется туман.

* * *

О цикада, не плачь!

Нет любви без разлуки

Даже для звезд в небесах.

* * *

Стаяли снега, —

И полна вдруг вся деревня

Шумной детворой!

* * *

Укрывшись под мостом,

Спит зимней снежной ночью

Бездомное дитя.

* * *

Ах, не топчи траву!

Там светлячки сияли

Вчера ночной порой.

* * *

Вот выплыла луна,

И самый мелкий кустик

На праздник приглашен.

* * *

Верно, в прежней жизни

Ты сестрой моей была,

Грустная кукушка…

* * *

Дерево – на сруб…

А птицы беззаботно

Гнездышко там вьют!

* * *

Я прилег в тени.

За меня толчет мой рис

Горный ручеек*.

* * *

Ветки слив в цвету!

Сноп лучей луна бросает:

«Эту укради!»

* * *

Стаи диких гусей на жнивье…*

И сегодня вновь не дочтемся

Мы в нашей деревне людей.

* * *

О, с какой тоской

Птица из клетки глядит

На полет мотылька!

* * *

По дороге не ссорьтесь,

Помогайте друг другу как братья,

Перелетные птицы!

* * *

На смерть маленького сына

Наша жизнь – росинка.

Пусть лишь капелька росы

Наша жизнь – и все же…

* * *

О, если б осенний вихрь

Столько опавших листьев принес,

Чтобы согреть очаг!

* * *

Красная луна!

Кто владеет ею, дети,

Дайте мне ответ!

* * *

Тихо, тихо ползи,

Улитка, по склону Фудзи

Вверх, до самых высот!

* * *

В зарослях сорной травы,

Смотрите, какие прекрасные

Бабочки родились!

* * *

Я наказал ребенка,

Но привязал его к дереву там,

Где дует прохладный ветер.

Большой Будда в Камакура*

Будда в вышине!

Вылетела ласточка

Из его ноздри.

* * *

Роса так быстро исчезла,

Как будто ей делать нечего

В нашем нечистом мире.

* * *

Не знаю, что за люди здесь,

Но птичьи пугала в полях —

Кривые все до одного!

Наблюдаю бой между лягушками

Эй, не уступай,

Тощая лягушка!

Исса за тебя.

* * *

Печальный мир!

Даже когда расцветают вишни…

Даже тогда…

* * *

Так я и знал наперед,

Что они красивы, эти грибы,

Убивающие людей!

* * *

Быстро полетели!

Крылья выросли у денег

На исходе года*.

* * *

А сколько дней

Катился вниз этот плод хурмы

К подножью холма?

В Сотогахама*

Знайте, отныне

Вы – дикие гуси Японии…

Спите спокойно!

* * *

Вишен цветы

Будто с небес упали —

Так хороши!

* * *

О да, я знаю, это по мне

Колокол вечерний звонит,

Но в тишине прохладой дышу.

* * *

Ой, не бейте муху!

Руки у нее дрожат…

Ноги у нее дрожат…

* * *

Олень лениво стряхнул

Бабочку со своей спины

И задремал опять.

* * *

Не гоните прочь

Овода, – он прилетел

Навестить цветы.

* * *

Муравьиная тропа!

Ты откуда к нам идешь?

Из-за облачной гряды?

* * *

Всем сердцем я чту,

Отдыхая в полдневный жар,

Людей на полях.

* * *

О, до чего мне стыдно

Слушать, лежа в тени,

Песню посадки риса!

Примечания

С. 205. Цветет вишневым цветом // И на полях трава! – Трава в японской поэзии метафорически обозначает народ.

С. 210. За меня толчет мой рис // Горный ручеек. – Картина крестьянского труда: вода горного ручейка приводит в движение небольшую мельницу.

С. 211. Стаи диких гусей на жнивье… – Осенью, когда прилетают гуси, крестьяне уходят из деревни в город на заработки.

С. 214. Большой Будда в Камакура. – В старинном городе Камакура находится бронзовая статуя Будды (Дайбуцу) высотой 15 метров; создана в 1252 году выдающимся мастером Оно Гороэмоном.

С. 216. Крылья выросли у денег // На исходе года – В Японии, как и в Китае, существовал обычай расплачиваться с долгами в конце года.

С. 217. Сотогахама – место на северо-западном побережье Муцу, куда раньше всего прилетают дикие гуси с азиатского континента.

Content

Исса Кобаяси
Улитка на склоне Фудзи

Предисловие

Исса Кобаяси В переводах Т. Л. Соколовой-Делюсиной

Трехстишия хокку

Весна

Лето

Осень

Зима

Разное

Последние дни отца Дневник

Моя весна Фрагменты

Примечания

Исса Кобаяси В переводах В. Н. Марковой

Примечания