Дзюнъитиро Танидзаки

Кому-то и полынь сладка

© Перевод, предисловие. Т. Редько-Добровольская, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.

* * *

Дзюнъитиро Танидзаки (1886–1965) – один из самых известных и значительных японских прозаиков XX века. Еще при жизни ставший классиком, он получил широкое признание не только у себя на родине, но и далеко за его пределами. Многие его произведения переведены на русский язык и не перестают привлекать читателей своей необычностью, жанровым и стилевым разнообразием, изяществом словесного рисунка. В его честь названа одна из наиболее престижных литературных премий Японии.

* * *

От переводчика

У всякого свой вкус – кому-то и полынь сладка.

Японская пословица

Что кажется мне прекрасным, что я хотел бы написать, – это книгу ни о чем, книгу без внешней привязи, которая держалась бы сама по себе, внутренней силой стиля, как земля держится в воздухе без всякой опоры…[1]

Гюстав Флобер

Из письма Луизе Коле, 1852 г.

Я желал бы снова вызвать к жизни постепенно утрачиваемый нами «мир тени», хотя бы в области литературы. Мне хотелось бы глубже надвинуть карнизы над дворцом литературы, затемнить его стены, отвести в тень то, что слишком выставлено напоказ, снять ненужные украшения в его залах.[2]

Дзюнъитиро Танидзаки

«Похвала тени»

Дзюнъитиро Танидзаки (1886–1965) – один из самых интересных и значительных японских прозаиков XX века. Еще при жизни ставший классиком, он по сей день приковывает к себе внимание исследователей и переводчиков, а его манера письма по-прежнему поражает читателей не только своей яркой самобытностью, но и неожиданной современностью.

Танидзаки из той породы писателей, которых принято называть «артистами», «виртуозами стиля». Эстетическое мироощущение составляло основу его философии жизни и искусства. С первых шагов на литературном поприще и до конца дней он оставался верен своему кредо: искусство – не подражание, не имитация жизни, а «создание нового, еще небывалого»[3]. Он верил в силу творческой фантазии, позволяющей глазу художника проникнуть за внешнюю оболочку вещей и увидеть в преходящем, конечном след вечности и тайны.

Укорененность в японской культуре сочеталась у Танидзаки с пылким увлечением литературой Запада, которую он усваивал по принципу «избирательного сродства», через книги близких ему по духу писателей – среди них в разные годы оказывались Эдгар По, Оскар Уайльд, Шарль Бодлер, Жорис-Карл Гюисманс, Стендаль, Гюстав Флобер, Джордж Мур, Реймон Радиге, Томас Гарди… Но сколь бы велико ни было влияние на него тех или иных чужеземных авторов (оно легко прослеживается в первых, ученических опытах Танидзаки), от прямого подражательства его уберегали неподдельная самостоятельность дарования и удивительная чуткость к стихии родного языка. Не случайно за пределами своей страны он приобрел стойкую репутацию мастера «истинно японской чеканки».

Имя Танидзаки хорошо знакомо российскому читателю. Многие из самых известных его сочинений: повестей, рассказов, романов, эссе – переведены на русский язык и неоднократно переиздавались. Однако существуют произведения, без которых творчество писателя не может быть воспринято во всей своей полноте и цельности. К числу таких произведений принадлежит роман «Кому-то и полынь сладка» («Тадэ куу муси», 1929).

Танидзаки приступил к его созданию уже будучи знаменитым, сложившимся беллетристом. Ревностный приверженец неоромантического эстетизма «конца века», он славился пристрастием ко всему таинственному, болезненно-странному, демоническому. Тщательно продуманная композиция, затейливый, динамично развивающийся сюжет, изысканный, на грани прециозности язык[4] – вот характерные приметы стиля раннего Танидзаки. И вдруг из-под его пера выходит книга, совсем непохожая на предыдущие, – книга, говоря по-флоберовски, почти «бесплотная», где «форма уходит от всякого чинопорядка» и «стиль сам по себе есть совершенный способ видеть мир»[5].

На первый взгляд в «Полыни» нет ничего необычного, заведомо оригинального. В центре повествования – супружеская пара, переживающая семейный разлад. Муж и жена давно уже охладели друг к другу и всерьез подумывают о разводе, однако существует нечто, мешающее им разорвать опостылевшие узы. Вместо того чтобы расстаться и обрести желанную свободу, они продолжают мучить себя и друг друга. Поистине – «кому-то и полынь сладка»…

Такова внешняя, сюжетная канва романа, но в нем есть и другой, глубинный план, связанный с осмыслением неизбежного в эпоху стремительной модернизации конфликта между культурными и моральными ценностями Востока и Запада. Поиск новых жизненных опор и новой культурной идентичности становится одной из важных тем и движущих сил повествования.

И все же главный интерес романа состоит не в событиях, не в психологии персонажей и не в сюжетной интриге как таковой, а в самой его атмосфере, в смене ритмов и ракурсов, в «комбинации вещей, плетущей узор светотени»[6]. Показательно, что действие так и не приходит к развязке: в решающий момент автор отступает в сторону и передает свои полномочия читателю, который должен завершить рассказанную ему историю. Открытый финал размывает границу между «иллюзией» (литературой) и «действительностью» – повествование словно бы выплескивается из своих берегов и перетекает в беспредельность жизни. «Развязка заключена не в конце, а в освобождении от конца»[7], – не эту ли мысль пытается внушить нам Танидзаки?..

При всей своей естественности и прозрачности, язык романа далеко не прост, и дело не в наличии в нем каких-либо тайных, зашифрованных знаков; его секрет – в тонкой нюансировке, в незаметном переключении регистров, в модуляциях авторского голоса. То, что на поверхности выглядит как объективное описание характеров и обстоятельств, сплошь и рядом оказывается лирическим самовыражением автора, незримо присутствующего в тексте.

В сложной, несмотря на внешнюю бесхитростность, фактуре письма Танидзаки ощущается рука художника эпохи модерна. Это утверждение может прозвучать странно: в Танидзаки привыкли видеть скорее традиционалиста, чем новатора, да и сам он избегал преднамеренной новизны. Его «модерность» проявляется не в изобретении радикально новых форм, а в оживлении забытого и, казалось бы, навсегда отринутого старого, в стремлении вернуть языку литературы утерянную пластичность и многозначность. Он учился у японских мастеров прошлого искусству недосказанности, умению строить повествование с таким расчетом, чтобы отдельные его части, сопрягаясь между собой, порождали все новые мерцания смысла, а владеющие автором чувства вызывали ответный отклик в душе читателя.

Критики Танидзаки не раз упрекали его в интеллектуальном дилетантизме, чрезмерной субъективности, равнодушии к насущным проблемам времени. Спору нет, прозу Танидзаки не назовешь ни «умственной», ни «объективной», ни «актуальной». Ее сила в другом – в особом устройстве авторского зрения, в том внимательном, укрупняющем взгляде, который умеет отвлекаться на подробности, замечать случайное и оставлять нетронутым скрывающийся в глубине вещей запас таинственной темноты.

Т. Редько-Добровольская

Кому-то и полынь сладка

1

«Так что вы решили – ехать или нет?» Этот вопрос Мисако задавала мужу не раз в течение утра, но тот, как всегда, отвечал уклончиво, не давая и ей возможности распорядиться собой. Так в тягучей неопределенности прошла половина дня. Около часу пополудни Мисако искупалась и на всякий случай привела себя в порядок, после чего с вопросительным видом села возле мужа. Однако и на сей раз никакой внятной реакции от него не последовало.

– Может быть, примете ванну?

– Пожалуй…

Канамэ лежал на татами[8], подсунув под живот две подушки для сидения, и, подпирая ладонью щеку, читал газету. Уловив исходящий от жены запах косметики, он отвел голову вбок, будто отпрянул, и, стараясь не встречаться с ней глазами, взглянул на нее, вернее, на ее наряд – в надежде, что выбранное ею кимоно подскажет ему искомое решение. Загвоздка, однако, состояла в том, что с некоторых пор Канамэ не очень-то присматривался к нарядам жены. Как всякая заправская щеголиха, она, должно быть, регулярно покупала себе какие-то обновы, но при этом не спрашивала у него советов и не ставила его в известность о своих приобретениях, а потому по нынешнему ее виду было трудно заключить что-либо сверх того, что перед ним изящная современная дама, одетая для выхода.

– А сама ты как расположена?

– Мне все равно… Если вы решите ехать, я поеду с вами… Если нет, прокачусь в Сумá[9].

– Ты обещала быть в Сума?

– Да нет… Я могу поехать туда и завтра.

Мисако положила на колени маникюрный прибор и принялась полировать ногти, устремив взгляд в какую-то неопределенную точку над головой мужа.

Подобная нерешительность охватывала супругов не впервые. Всякий раз, когда им предстояло отправиться куда-то вместе, оба занимали выжидательную позицию, стараясь угадать настроение друг друга и не желая проявлять инициативу. Можно было подумать, что они держат в руках наполненный водой плоский сосуд для цветов, следя за тем, с какого края она выплеснется. Иной раз за весь день им так и не удавалось прийти к обоюдному решению, но порой в последний момент внезапно обнаруживалось, что их желания совпадают. Сегодня у Канамэ было предчувствие, что в итоге они все же поедут вместе. Тем не менее он держался по обыкновению пассивно, рассчитывая, что все за него решит какая-нибудь случайность, и это не было пустым капризом с его стороны. Он знал, каким тягостным чувством сопровождается каждое их совместное путешествие, пусть в данном случае речь шла всего лишь о поездке в Дотомбори[10], до которого от силы час пути. Кроме того, он ощущал себя слегка виноватым перед женой: хотя Мисако и сказала, что может поехать в Сума и завтра, Канамэ догадывался, что она условилась о встрече с Асо, а если и нет, то в любом случае ей было бы куда приятнее провести время с ним, нежели томиться от скуки на представлении кукольного театра.

Накануне из Киото позвонил его тесть и, сообщив о своем намерении посетить театр «Бэнтэн-дза», предложил им с Мисако составить ему компанию. Разумеется, Канамэ следовало прежде посоветоваться с женой, но ее дома не оказалось, и он опрометчиво пообещал «быть непременно». Дело в том, что когда-то, желая потрафить старику, он из простой любезности посетовал, что давно уже не бывал в кукольном театре, и попросил в следующий раз взять его с собой. Как видно, тот принял слова зятя за чистую монету. Отказываться в такой ситуации было неловко, к тому же другого случая не то что посмотреть вместе кукольный спектакль, но просто повидать тестя и спокойно, без спешки с ним побеседовать могло уже и не представиться.

В свои без малого шестьдесят лет отец Мисако жил на покое в Сисигатани[11], культивируя привычки человека утонченного вкуса. При том, что Канамэ не разделял его интересов и впадал в молчаливое раздражение всякий раз, когда старик принимался к месту и не к месту щеголять собственной эрудицией, он уважал тестя за прямоту и свободу от условностей – качества, которыми тот, судя по всему, был обязан своей бурно проведенной молодости. Канамэ с сожалением думал о том, что вскоре связующие их родственные узы оборвутся, и это, как ни странно, печалило его даже больше, чем грядущий разрыв с женой. Не претендуя на роль образцового зятя, он, тем не менее, считал себя обязанным, пока они с Мисако официально остаются супругами, хотя бы разок продемонстрировать старику свою привязанность.

И все же он не должен был принимать приглашение тестя, не посоветовавшись с женой, – он всегда считался с ее желаниями. Так было бы и вчера, но под вечер Мисако ушла, сославшись на необходимость «сделать кое-какие покупки в Кобэ», Канамэ же подозревал, что на самом деле она отправилась на свидание с Асо. Разговаривая с тестем, он живо представил себе, как она прогуливается под руку со своим любовником по морскому берегу в Сума. «Раз они встречаются сегодня, – рассудил он, – завтра она будет свободна». Впрочем, возможно, Канамэ был неправ, усомнившись в искренности жены: до сих пор Мисако ничего от него не скрывала, и если она сказала, что едет за покупками, скорее всего, так оно и было. Она не имела обыкновения лгать, да в этом и не было никакой нужды. Тем не менее существуют соображения такта, не позволяющие лишний раз напоминать мужу о вещах, заведомо для него неприятных, и то, что Канамэ принял ее слова о «поездке в Кобэ» за отговорку, не свидетельствовало о какой-то особой мнительности с его стороны – в его положении это было естественно. Да и сама Мисако наверняка понимала, что, давая согласие на поход в театр, он отнюдь не руководствовался ревностью или стремлением как-нибудь ей досадить. Но, с другой стороны, даже если они с Асо виделись накануне, из этого вовсе не следовало, что сегодня она не захочет встретиться с ним снова: поначалу их свидания происходили не так уж часто – раз в неделю, а то и в десять дней, – теперь же они могли видеться и по два, и по три дня кряду…

Когда спустя минут десять Канамэ вышел из ванной комнаты в наброшенном на плечи купальном халате, он застал жену за прежним занятием: уставившись в пустоту, она механически полировала ногти.

– Вам в самом деле хочется в театр? – спросила Мисако, поднеся к глазам отшлифованный до глянцевого блеска острый ноготок большого пальца и не поворачивая головы в сторону мужа, который с зеркальцем в руке причесывался на веранде.

– Да нет, не особенно. Просто однажды я имел неосторожность обмолвиться, что был бы не прочь побывать на кукольном спектакле.

– Когда это было?

– Не помню точно. Твой отец с таким жаром превозносил это искусство, что я решил сделать ему приятное.

Мисако вежливо улыбнулась, как улыбаются постороннему человеку.

– Полагаю, вам не следовало кривить душой. Вы ведь никогда не были с отцом особенно близки.

– В любом случае, ничего не произойдет, если мы ненадолго заглянем в театр.

– А где находится «Бунраку-дза»[12]?

– Это будет не в «Бунраку-дза». Театр «Бунраку-дза» сгорел[13]. Речь идет о зале «Бэнтэн-дза» в Дотомбори.

– Значит, придется сидеть на полу? Вот это мило! Я же не смогу потом разогнуть колени!

– Что поделаешь, подобные заведения предназначены для ценителей старины вроде твоего отца. Кстати, он ведь не всегда был таким. Одно время он даже увлекался кинематографом. Видно, с возрастом вкусы людей в корне меняются. Я где-то слышал, что мужчины, в молодые годы славившиеся своими любовными похождениями, на старости лет становятся заядлыми антикварами. На место плотских вожделений приходит страсть к собиранию старинной чайной утвари, каллиграфии, живописи.

– Но отец, похоже, все еще не чужд плотских вожделений. У него есть О-Хиса. Эта особа наверняка будет с ним в театре.

– То, что твоему отцу нравятся такие женщины, как раз и подтверждает мою мысль. Она похожа на старинную куклу.

– Меня тошнит от одного ее вида.

– Что ж, придется потерпеть час-другой. Считай, что это входит в понятие дочернего долга. – Канамэ вдруг подумал, что нежелание Мисако ехать в театр может объясняться совсем иными причинами, чем он предполагал.

– Вы оденетесь по-японски, не так ли?

Мисако поднялась и, подойдя к комоду, извлекла оттуда несколько уложенных в бумажные чехлы мужниных кимоно. В отношении одежды Канамэ был не меньшим педантом, чем его жена. Каждому из его кимоно соответствовали определенный пояс и накидка, все было продумано заранее вплоть до мелочей, а именно: какие часы, какая цепочка, какая тесьма, какой портсигар и какое портмоне подойдут к тому или иному наряду. Никто не владел этими премудростями лучше Мисако – стоило Канамэ только указать, какое именно кимоно он наденет, как она тотчас подбирала для него весь ансамбль. Теперь, частенько отлучаясь из дома, она старалась загодя приготовить для мужа все необходимое. Собственно говоря, это была единственная супружеская обязанность, которую Мисако исполняла безукоризненно, всякий раз давая мужу почувствовать свою незаменимость. В такие минуты Канамэ ловил себя на странном противоречии. Когда, как сегодня, жена помогала ему надеть нижнее кимоно или поправляла на нем ворот, он с особой остротой ощущал всю необычность и запутанность их отношений. Кто, глядя на них сейчас, мог бы подумать, что они не являются в полном смысле слова мужем и женой? Должно быть, никому из прислуги такое и в голову не приходило. Да и почему, собственно, их нельзя считать полноценными супругами, если она подает ему даже нижнее белье и таби[14]? В конце концов, брак не сводится к одному лишь нежному перешептыванию в спальне, для этого существуют жены на одну ночь, которых у Канамэ было предостаточно. Супружеские отношения включают в себя еще и уйму мелких повседневных забот и попечений. Видимо, они-то и составляют существо брака. А если так, то у Канамэ не было никаких причин для недовольства женой…

Повязывая на бедрах пояс ручной работы с изысканным тканым узором, Канамэ посмотрел на жену, которая сидела на полу, склонившись над его любимой накидкой из черного шелка хатидзё[15], и с помощью шпильки просовывала тесемчатые завязки в предназначенные для них узкие петельки. Чернота шпильки резко контрастировала с белизной ее ладони. Каждый раз, когда кончики ее пальцев с отполированными ноготками соприкасались между собой, слышался едва уловимый скрип – так поскрипывает при трении шелковая ткань. Привыкшая за долгие годы чутко реагировать на малейшие нюансы в настроении мужа, она намеренно, словно опасаясь впасть в такую же сентиментальность, не позволяла себе отвлечься от работы, которую испокон века исполняют все жены, и движения ее рук были ловки и деловиты. Это, в свою очередь, давало Канамэ возможность вчуже наблюдать за нею. С чувством затаенной грусти он смотрел на ее затылок и обнаженную часть спины. Он видел скрытую под тканью кимоно пышную округлость ее плеч и узенькую полоску выпроставшейся из-под подола голой лодыжки над туго накрахмаленным по токиоской моде белым носком таби. Ее кожа выглядела моложе и свежее, чем у многих тридцатилетних женщин, и будь Мисако чужой женой, Канамэ, несомненно, нашел бы ее весьма привлекательной. Он и теперь испытывал к ней нежность, порой у него даже возникало желание прижать ее к груди, как было когда-то в их первые ночи. Но, увы, едва ли не с самого начала их совместной жизни стало ясно, что тело жены не вызывает у него чувственного влечения. По сути дела, нынешние ее молодость и свежесть были неизбежным следствием того полувдовьего существования, на которое он ее обрек. При мысли об этом Канамэ содрогнулся – не от жалости, нет, а от какого-то внутреннего озноба.

– Какая дивная сегодня погода… – вздохнула Мисако, поднявшись, и подошла к мужу сзади, чтобы помочь ему надеть накидку. – Жаль тратить время на театр.

Канамэ почувствовал, как она дважды или трижды провела ладонью по его спине, но эти прикосновения были столь же холодны и бесстрастны, как прикосновения рук парикмахера.

– Не кажется ли тебе, что нужно позвонить Асо? – спросил Канамэ, стараясь понять, нет ли в словах жены какого-то потаенного смысла.

– Гм…

– Позвони. Так и мне будет спокойнее…

– В этом нет особой необходимости…

– И все же… Нехорошо, если он прождет тебя понапрасну.

– Пожалуй… – произнесла Мисако в нерешительности. – А в котором часу мы освободимся?

– Если выехать прямо сейчас, то часов в пять или в шесть. Хотя бы одно действие нам придется высидеть.

– После этого будет уже поздно?

– Нет, но я не знаю планов твоего отца. Возможно, он захочет, чтобы мы поужинали вместе, и будет неудобно отказаться… Думаю, вам лучше условиться на завтра.

Не успел Канамэ вымолвить эту фразу, как, раздвинув створки перегородки, в комнату вошла служанка О-Саё, чтобы сообщить хозяйке:

– Вас просит к телефону господин из Сума.

2

Мисако провела у телефона не меньше получаса, прежде чем ей удалось перенести свидание с Асо на следующий день. Уже перевалило за половину третьего, когда она с еще более удрученным видом, чем прежде, впервые за долгое время вышла из дома вместе с мужем.

Иногда по воскресным дням им случалось отправиться куда-нибудь с сыном Хироси, который учился в четвертом классе начальной школы. С некоторых пор мальчик, похоже, стал догадываться, что между родителями происходит что-то неладное, и эти совместные прогулки затевались нарочно, чтобы доказать ему беспочвенность его детских опасений. Но супруги уже и не помнили, когда последний раз выходили куда-либо вдвоем. Вернувшись из школы и узнав, что родители ушли вместе, Хироси наверняка скорее обрадуется, нежели огорчится из-за того, что они не взяли его с собой.

Канамэ не был вполне уверен, что они поступают правильно, скрывая от сына правду. Мальчику уже десять лет, а в этом возрасте дети соображают не хуже взрослых. Однажды Мисако сказала: «Подумать только, какое тонкое у Хироси чутье! Никто вокруг ничего не замечает, а он догадывается!» – и Канамэ отшутился в ответ: «Что ж тут необычного? Дети – народ смышленый, и только тупоголовые родители способны этому удивляться!» Канамэ знал: когда-нибудь он все объяснит сыну как мужчина мужчине. Дело вовсе не в том, скажет он, кто из родителей виноват. Виноваты не столько они сами, сколько предрассудки, коренящиеся в закоснелых моральных устоях. В наше время ребенку не пристало стыдиться родителей, решившихся на развод. Что бы ни произошло, он навсегда останется их сыном и сможет в любое время видеться и с отцом, и с матерью… Вот такие слова когда-нибудь скажет Канамэ мальчику, взывая к его рассудку. И тот наверняка поймет. Лукавить же с ребенком, оправдываясь тем, что он еще мал, столь же преступно, как обманывать взрослого.

Впрочем, как знать, возможно, дело еще и не дойдет до развода, а если они с Мисако и решат расстаться, неизвестно, когда именно это случится. Зачем же травмировать ребенка заранее? Поговорить с ним можно и позже. Так думал Канамэ, все откладывая объяснение с сыном, а пока что стремление успокоить Хироси, желание видеть его веселым и счастливым побуждало их с Мисако время от времени изображать при нем полное супружеское согласие. Однако мальчик, по-видимому, чувствовал, что они разыгрывают перед ним спектакль, и держал ухо востро. Более того, он понимал, что родители стараются ради него, и тоже по-своему пытался их утешить, напуская на себя радостно-безмятежный вид. Заложенный в детях инстинкт делает их порой необычайно проницательными. Когда они втроем отправлялись на прогулку, каждый натягивал на лицо притворную улыбку, пряча за ней свои подлинные чувства. Иной раз это приводило Канамэ в ужас: получалось, что все трое уже не способны водить за нос друг друга, что к сговору родителей теперь присоединился и Хироси и они совместными усилиями морочат окружающих. «Как можно вовлекать ребенка в подобные игры!» – в смятении думал Канамэ, охваченный еще более острым чувством вины и жалости к сыну.

Разумеется, он был не таким смельчаком, чтобы афишировать свои отношения с Мисако как прообраз новой супружеской морали. Он был уверен, что справедливость на его стороне, совесть его была чиста, и при необходимости он мог дать отпор любому, кто посмел бы его осудить, но намеренно ставить себя в двусмысленное положение он не желал. В его распоряжении был унаследованный от отца капитал, пусть уже и не столь внушительный, как когда-то; он являлся пусть номинальным, но все же главой компании и хотел жить спокойно, тихо и неприметно, не выказываясь и не бросая тени на честь своих предков, как и подобает рядовому представителю «праздного сословия». Самому ему не приходилось опасаться порицания со стороны родственников, но положение его жены было куда более уязвимым. Если не попытаться ее защитить, в будущем они оба лишатся какой бы то ни было свободы действий. Взять хотя бы тестя – узнай он всю правду о поведении своей дочери в последнее время, никакая широта взглядов не заставит его пренебречь мнением света и оставить это непотребство без последствий. Удастся ли ей в таком случае после развода с Канамэ соединить свою судьбу с Асо? «Мне совершенно безразлично, что скажет отец или прочая родня. Даже если все они отвернутся от меня, я это переживу», – утверждала Мисако, но сумеет ли она выстоять не на словах, а на деле? У Асо ведь тоже есть семья – мать, братья, – и если репутация Мисако окажется разрушенной, они могут воспротивиться этому союзу.

Кроме того, следовало подумать и о Хироси: как отразится на его будущем положение матери, отринутой обществом? Принимая все это во внимание, Канамэ считал: чтобы после развода и он, и Мисако смогли благополучно устроить свою судьбу, нельзя восстанавливать окружающих против себя, а потому с самого начала старался действовать осмотрительно, не возбуждая лишних подозрений. Постепенно они сузили круг знакомств, делая все возможное, дабы не подпускать посторонних к своей тайне. И все же порой обстоятельства вынуждали их в угоду приличиям изображать из себя любящих супругов, и это было им обоим в тягость.

Возможно, именно здесь скрывалась одна из причин странного нежелания Мисако ехать в театр. При всей кажущейся нерешительности, в ней был какой-то несгибаемый внутренний стержень, позволявший ей с куда большим мужеством, чем Канамэ, противостоять таким понятиям, как вековые обычаи, чувство долга, корыстный расчет. Ради мужа и сына она еще готова была себя перебарывать, но необходимость, как сегодня, выходить на люди и ломать перед всеми комедию вызывала у нее протест. И дело не только в том, что ей было неприятно обманывать себя и других, – она не могла не считаться и с чувствами Асо. Конечно же, он готов закрыть глаза на многое, говорила себе Мисако, но вряд ли ему будет приятно узнать, что она отправилась с мужем в Дотомбори. Он наверняка полагает, что без крайней необходимости подобных ситуаций следует избегать. Неужели Канамэ настолько лишен душевной чуткости, чтобы это понять? Или же, все понимая, он тем не менее не считает нужным деликатничать? Как бы то ни было, Мисако не могла открыто высказать мужу свои чувства, и это только усугубляло ее раздражение. С чего это Канамэ вдруг вздумалось ублажать отца? Добро бы их родственным узам ничто не угрожало, но ведь совсем скоро они станут друг для друга посторонними. Зачем же именно теперь укреплять с ним отношения? Разве это не пустая трата времени? Не исключено, что потом, когда правда откроется, Канамэ с его потугами на роль почтительного сына вызовет у отца еще больший гнев.

Погруженные каждый в свои мысли, супруги дошли до станции Тоёнака на линии Ханкю и сели в поезд, идущий до Умэды. Был конец марта, время, когда кое-где уже зацветает ранняя сакура, но, несмотря на яркое солнце, день выдался по-зимнему прохладный. В бьющих в окна вагона лучах черный шелк накидки Канамэ, выпроставшийся из-под рукавов его легкого весеннего пальто, лоснился, точно песок на морском берегу после отлива. Канамэ сунул ладони за пазуху, чувствуя, как по спине у него пробегает студеная волна, – истинный щеголь, он даже в самые холодные дни не надевал под кимоно теплого белья. Пассажиров в этот час было немного; люди неторопливо входили в вагон и занимали приглянувшиеся им места. Из-за белизны свежеокрашенного потолка воздух здесь казался по-особому светлым и прозрачным, придавая лицам здоровое, жизнерадостное выражение.

Мисако опустилась на сиденье против мужа и, спрятав подбородок в пушистую меховую горжетку, раскрыла новенький, только из магазина, карманный томик под названием «Пузыри на воде»[16] в белом и на углах остром, как жесть, коленкоровом переплете. Сквозь ажурное плетение обтягивавшей ее ладонь сапфирного цвета перчатки поблескивали отполированные ноготки.

Всякий раз, когда супругам случалось ехать в поезде вместе, они усаживались именно так – друг против друга. Это вошло у них в порядок вещей, нарушаемый разве только ради Хироси: когда он был с ними, они садились на одну скамью, с сыном посередине. В остальных же случаях, дождавшись, когда один из них сядет, другой занимал место с противоположной стороны. Сидеть рядом, ощущая сквозь одежду тепло друг друга, казалось обоим не просто неловким, но предосудительным, даже непристойным. Чтобы не встречаться с мужем глазами, Мисако всегда брала в дорогу какую-нибудь книжку и, едва заняв место на сиденье, тотчас раскрывала ее, отгораживаясь ею от Канамэ, как ширмой.

На конечной остановке супруги вышли из поезда и, предъявив контролеру каждый свою книжечку с отрывными билетами, направились к привокзальной площади, держась на расстоянии двух-трех шагов друг от друга, как будто так было меж ними заранее условлено. Здесь они сели в такси – сначала он, потом она, – и только теперь оказались плечом к плечу, как и подобает мужу и жене. Но если бы кто-нибудь наблюдал за ними сквозь стекла покачивающегося на ходу автомобиля, то заметил бы, что лица их напоминают два профильных изображения на картине «осиэ»[17]: параллельные линии лба, носа, подбородка – и глаза, глядящие не на спутника, а прямо перед собой.

– Что сегодня дают в театре? – спросила Мисако.

– Какую-то любовную драму. Отец упомянул что-то еще, но я уже не помню…

Супруги обменялись этими короткими фразами, словно принуждая себя нарушить долгое молчание, но взоры обоих были по-прежнему устремлены вперед, и уголком глаза они видели не лица друг друга, а лишь смутные их очертания. Когда они высадились из такси у Эбису-баси, Мисако, не имевшей понятия о том, где находится театр «Бэнтэн-дза», не оставалось ничего иного, как вновь молчаливо следовать за мужем. Судя по всему, Канамэ получил от тестя подробные инструкции: в Дотомбори он заглянул в какую-то чайную, обслуживающую театральную публику, и одна из тамошних подавальщиц проводила их до места.

«Сейчас мне придется разыгрывать перед отцом роль добропорядочной замужней дамы», – подумала Мисако с чувством все возрастающей досады. Она живо представила себе своего родителя: вальяжно расположившись в ложе, он смотрит на сцену, потягивая сакэ, а рядом с ним восседает эта женщина, О-Хиса, годящаяся ему в младшие дочери. Отец внушал Мисако глубокую неприязнь, но кого она совершенно не выносила, так это О-Хиса. Истинная уроженка Киото – сдержанная, немногословная, – она производила впечатление довольно-таки флегматичной особы и уже поэтому не могла импонировать по-токиоски бойкой Мисако. И все же главное было в другом: рядом с О-Хиса отец почему-то переставал быть для нее отцом, а представлялся каким-то жалким развратным старикашкой, и это было ей отвратительно.

– Я уйду сразу после первого действия, – с вызовом произнесла Мисако, входя в двери театра.

Доносившиеся из зала гулкие звуки старомодного сямисэна[18] с массивным грифом, казалось, лишь усилили в ней чувство протеста.

Сколько уж лет минуло с тех пор, как Канамэ последний раз входил под своды театра в сопровождении служанки из чайного домика! Стоило ему сбросить гэта[19] и ощутить сквозь таби холод гладкого дощатого пола, как в душе на мгновение возник образ матери из далекого прошлого. Когда ему было лет пять или шесть, она впервые взяла его с собой в театр Кабуки. Из квартала Курамаэ, где находился их дом, до Кобики-тё[20] они ехали на рикше, и мать держала его на коленях. Потом она взяла его за руку, и он в своих выходных сандалиях неуклюже семенил рядом с нею, пока они шли к театру вслед за своей провожатой. Прежде чем ступить в фойе, они разулись, и первым его ощущением, как и теперь, была ледяная гладкость пола под ногами. В старых театрах отчего-то всегда холодно. Канамэ до сих пор помнил это чувство озноба, когда студеный, будто напитанный мятой воздух забирается под подол и в рукава твоего парадного кимоно, мурашками пробегая по телу и оставляя впечатление бодрящей свежести, как бывает ранней весной, в пору цветения сливы. «Представление уже началось», – тихонько приговаривала мать, торопя его, и он поспешал за нею, слыша, как колотится сердце в его маленькой груди…

На сей раз в зрительном зале было, пожалуй, даже холоднее, чем в фойе. Проходя вдоль ханамити[21], супруги чувствовали, как у них стынут руки и ноги. Помещение было слишком просторным для собравшейся в нем публики, и сквозняки гуляли здесь с той же свободой, что на улице. Куклы на сцене – и те, казалось, зябко втягивают головы в плечи, наводя тоску своим жалким, неприкаянным видом. Это зрелище удивительным образом гармонировало с заунывным голосом певца-сказителя и протяжными звуками сямисэна. Зал был заполнен лишь на треть, зрители скучились поближе к подмосткам, и даже издали можно было без труда отыскать среди них старика с его лысой макушкой и О-Хиса в блеске убранных в старинную прическу волос.

При виде приблизившихся к их ложе супругов О-Хиса тихим, по-киотоски певучим голосом произнесла подобающее случаю приветствие и, сдвинув в сторону и аккуратно составив в стопку лакированные ящички с закусками, освободила для Мисако место справа от отца, а сама скромно устроилась позади. «Пожаловали ваша дочь с супругом», – шепнула она старику. Тот слегка обернулся и, коротко поздоровавшись с ними, вновь сосредоточил внимание на сцене.

На старике была чесучовая накидка какого-то неопределенного оттенка, ближе, пожалуй, к табачно-зеленому, весьма изысканная и в то же время неброская, совсем как одежда на куклах. Вероятно, нечто подобное можно было увидеть в минувшие времена на каком-нибудь ученом конфуцианце, враче или художнике. Под нею было добротное темное авасэ[22] с мелким тканым узором и нижнее кимоно из желтого шелка в черную полоску, проглядывавшее кое-где в отверстиях рукавов. Он сидел, опершись левым локтем о перегородку ложи и заведя руку за спину, отчего ворот накидки топорщился, делая более заметной сутулость его плеч, – и одеждой, и повадками он старался подчеркнуть свой возраст. «Старик должен выглядеть по-стариковски», – любил повторять он. Скорее всего, и нынешний костюм был призван служить иллюстрацией к его кредо: «После пятидесяти мужчине не пристало одеваться чересчур щеголевато, в таком виде он, напротив, будет казаться старше своих лет». Постоянные упоминания тестя о своем возрасте забавляли Канамэ, ведь на самом деле «старик» был не так уж и стар. Если учесть, что он женился лет в двадцать пять и что его супруга, ныне покойная, родила их первую дочь, Мисако, вскоре после свадьбы, получалось, что ему никак не больше пятидесяти шести. Недаром Мисако считала, что он все еще не чужд плотских вожделений, а Канамэ и прежде говорил: «Изображать из себя старика стало для твоего отца очередным развлечением».

– Боюсь, вам неудобно. Вы можете вытянуть ноги… – участливо проговорила О-Хиса, обращаясь к Мисако.

Она без устали хлопотала в тесной ложе, разливая чай, предлагая сладости, пытаясь – без особого, впрочем, успеха – заговаривать с Мисако, а в промежутках следила за тем, чтобы вовремя наполнить чарку, которую старик, отведя назад правую руку, ставил на краешек подноса для курительных принадлежностей. Недавно он провозгласил, что «сакэ следует пить только из лаковой посуды», и потому сегодня ему была подана одна из трех захваченных из дома чарок красного лака с золотой росписью, воспроизводящей в миниатюре пейзажи знаменитой серии «Пятьдесят три станции Токайдоского тракта»[23]. Все – и сакэ, и закуски, и столовая утварь – было привезено из Киото в специальном переносном сундучке, с какими в старину придворные дамы отправлялись на любование сакурой. Подобная предусмотрительность отнюдь не служила к пользе существовавшего при театре чайного заведения, не говоря уж о том, скольких забот она требовала от О-Хиса.

– Не хотите ли сакэ? – спросила О-Хиса, протягивая Канамэ извлеченную из сундучка чарку.

– Спасибо, не откажусь. Вообще-то днем я не пью, но без пальто здесь холодновато…

Наливая Канамэ сакэ, О-Хиса коснулась его щеки уложенной валиком боковой прядью, и он почувствовал исходящий от ее волос едва уловимый запах гвоздичного масла. Канамэ заглянул в наполненную до краев чарку, на дне которой поблескивал золотой силуэт горы Фудзи с раскинувшимся у ее подножия селением; все было выписано тщательной кистью в духе Хиросигэ, а сбоку виднелась надпись: «Нумадзу»[24].

– Из такой изысканной вещицы даже как-то неловко пить, – проговорил Канамэ.

– Правда? – улыбнулась О-Хиса, обнажив потемневшие зубы – этот непременный атрибут типичной киотоской женщины. Верхние резцы у нее приобрели оттенок кожицы баклажана и выглядели так, словно она покрыла их черным лаком на манер старинной красавицы, а правый клык выдавался вперед, задевая о верхнюю губу. Возможно, кто-то и нашел бы это зрелище трогательным в своей безыскусности, но, говоря по справедливости, рот О-Хиса никак нельзя было назвать красивым. «Не женщина, а какая-то нечистоплотная дикарка!» – отзывалась о ней Мисако. Пожалуй, О-Хиса все же не заслуживала столь сурового приговора, – скорее, ее следовало пожалеть за то, что она до сих пор не догадалась заняться своими зубами и привести их в порядок.

– Неужели вы привезли все эти яства с собой? – спросил Канамэ, принимая из рук О-Хиса тарелочку, на которой лежали норимаки[25] с омлетом.

– Да.

– Представляю себе, какая это тяжесть. Теперь вам придется везти всю утварь назад?

– Конечно. Пожилой господин считает, что угощение из чайной никуда не годится…

Мисако обернулась и, метнув короткий взгляд в их сторону, снова обратила лицо к сцене. Время от времени, пытаясь устроиться поудобнее, она ненароком касалась ступнями коленей сидевшего позади нее мужа и всякий раз резким движением отдергивала ноги. Канамэ горько усмехнулся: до чего же трудно им в этой тесноте не выдавать недовольства друг другом!

– Ну как? Тебе нравится спектакль? – вкрадчиво спросил он жену в надежде смягчить возникшее между ними напряжение.

– Вероятно, вы привыкли к более увлекательным зрелищам, – заметила О-Хиса, – но иной раз поглядеть старинную кукольную пьесу тоже приятно.

– Я смотрю в основном на мимику гидаю[26]. Это занятнее, чем глядеть на кукол, – отозвалась Мисако.

Старик демонстративно кашлянул, давая понять, что они мешают ему своим шушуканьем. Не сводя глаз со сцены, он шарил возле себя рукой в поисках курительных принадлежностей. Кожаный кисет с золотым тиснением и изображением обезьянки вскоре нашелся – старик обнаружил его у себя под коленом, трубка же куда-то запропастилась. В конце концов О-Хиса извлекла ее из-под подушки для сидения и, раскурив, вложила старику в протянутую ладонь. Потом, словно спохватившись, вынула из-за пояса дамский кисет из алой тафты и, откинув клапан, запустила в него свои маленькие белые пальчики.

«И впрямь, кукольную драму нужно смотреть именно так: когда рядом с тобой любовница, а в руке чарка», – подумал Канамэ, разомлев от выпитого сакэ. Теперь, когда в ложе воцарилось молчание, он от нечего делать устремил взор на сцену. Первое действие драмы «Остров Небесных Сетей»[27] было в самом разгаре. Чарка, которую поднесла ему О-Хиса, оказалась большего размера, чем обычно, и он слегка захмелел. У него рябило в глазах, сцена уплывала куда-то вдаль, и приходилось делать усилие, чтобы разглядеть лица кукол и узоры на их одеждах. Напрягая зрение, Канамэ сфокусировал взгляд на главной героине – куртизанке Кохару, которая сидела с левой стороны сцены. Лицо Дзихэя, ее возлюбленного, тоже было не лишено своеобразного очарования и чем-то напоминало маску театра Но[28], однако когда он двигался по сцене, создавалось впечатление, что ноги у него бессильно волочатся, туловище же казалось непомерно вытянутым, и эта несуразность бросалась в глаза неискушенному зрителю. Неподвижная фигура сидевшей с опущенным лицом Кохару выглядела куда более убедительно. При том, что ее наряд был излишне громоздок, а отвернутый подол кимоно неестественно свисал с коленей, об этом почему-то сразу забывалось.

Когда-то, сравнивая кукол японского театра с марионетками труппы Дарка[29], старик заметил, что, поскольку последними управляют сверху, кажется, будто они парят в воздухе, при этом туловище у них остается неподвижным, и, хотя они проделывают всевозможные движения руками и ногами, им не удается передать ощущение гибкости и пластичности, свойственных человеческому телу. Никакая сила воображения не заставит зрителя поверить, что под одеждой у них скрывается живая плоть. Иное дело куклы театра «Бунраку»: рука кукловода входит в их туловище, создавая у зрителя иллюзию подлинной жизни, бьющейся в их теле. Должно быть, фокус заключается в преимуществах, которые дает умелое использование японской одежды. Даже переняв японскую технику, европейский театр вряд ли смог бы добиться подобного эффекта, манипулируя куклами, одетыми в европейское платье. Отсюда следует, что куклы театра «Бунраку» единственны в своем роде, уникальны – нигде в мире не придумано ничего более совершенного.

Что ж, старик был прав, подумал Канамэ. Куклы, активно перемещающиеся по сцене, выглядят ненатурально; оттого, что ноги не могут служить им устойчивой опорой, они как бы перелетают по воздуху, а значит, на них распространяются те же недостатки, что присущи марионеткам. Если развить мысль старика, получалось, что сидящая кукла в куда большей степени передает ощущение живой телесности. Жестикуляция Кохару сведена к минимуму, чуть заметные движения плеч, создающие иллюзию дыхания, кокетливый поворот головы сообщают ей почти зловещее сходство с живой женщиной.

Канамэ заглянул в программку и отыскал имя управлявшего ею кукловода. Как выяснилось, это был знаменитый Бунгоро[30]. Его лицо с тонкими, благородными чертами, столь приставшими истинному служителю искусства, озаряла тихая улыбка, он смотрел на куклу в своих руках с такой нежностью, словно это было его любимое чадо, удовольствие же, которое этот старый мастер получал от своей работы, было столь очевидным, что невольно вызывало зависть. Канамэ вдруг подумал, что Кохару напоминает фею из фильма о Питере Пэне[31]: она и впрямь была маленькой феей, фантастическим существом в образе человека, отдавшим себя в руки облаченного в церемониальный костюм Бунгоро.

– Не знаю, как певец, но Кохару мне явно нравится, – пробормотал Канамэ себе под нос.

Никто не отозвался на его реплику, хотя О-Хиса наверняка расслышала. Канамэ несколько раз моргнул, пытаясь придать зрению бóльшую ясность. Хмель, теплом разлившийся по его телу, стал мало-помалу улетучиваться, и лицо Кохару приобрело отчетливые очертания. Она по-прежнему неподвижно сидела на сцене, задумчиво склонив голову; ее левая ладонь была спрятана в запа́х кимоно, правая лежала на хибати[32]. Глядя на ее застывшую фигуру, Канамэ забыл про кукловода, Кохару уже не казалась ему феей в руках Бунгоро – он видел перед собой сидящую на циновке живую женщину. Вместе с тем это была совсем не та Кохару, какой она предстает в исполнении актера Кабуки. Сколь бы вдохновенно ни играли эту роль Байко или Фукускэ[33], зритель всегда помнил: «Это Байко» или: «Это Фукускэ». Женщина же, которую видел сейчас на сцене Канамэ, была подлинной Кохару, именно ею, и никем иным. Возможно, ее кукольному личику недоставало выразительности, присущей лицу живого актера, но разве в старину красавица куртизанка проявляла свои чувства – радость, гнев, скорбь или восторг – столь же бурно, как лицедей на театральных подмостках? Скорее всего, реальная Кохару, жившая в годы Гэнроку[34], как раз и была «женщиной, похожей на куклу». Но даже если и нет, в воображении приходящего в театр зрителя существует не та Кохару, какой ее рисуют Байко или Фукускэ, а та, которую воплощает в себе эта кукла. В старину идеалом красавицы считалась женщина кроткая, сдержанная, не склонная к слишком явным проявлениям своей индивидуальности, и Кохару-кукла как нельзя лучше отвечала этим требованиям. Будь в ней что-либо более определенное и характерное, это только разрушило бы образ. Похоже, для людей минувших времен все трагические героини: и Кохару, и Умэгава, и Санкацу, и О-Сюн[35] – были на одно лицо. Как знать, быть может, именно эта кукла воплощает в себе идеал «вечной женственности», каким он исстари мыслится японцам…

Однажды, лет десять назад, Канамэ побывал в театре «Бунраку-дза», который в то время располагался на территории храма Горё. Спектакль нисколько его не тронул, оставив ощущение смертельной скуки. Сегодня он пришел в театр из одного лишь чувства долга, ничего особенного не ожидая, и теперь дивился тому, как, сам того не заметив, увлекся. Видно, за эти годы он постарел. Теперь ему уже не пристало подтрунивать над вкусами тестя. Возможно, пройдет еще десяток лет, и он претерпит в точности такую же метаморфозу – заведет себе содержанку, похожую на О-Хиса, прицепит к поясу кожаный кисет с золотым тиснением и станет ездить в театр, захватив из дома снедь в расписных лакированных ящичках… Впрочем, кто знает, быть может, десяти лет для этого и не потребуется. Он смолоду старался казаться старше своих сверстников, а значит, и состарится раньше…

Канамэ взглянул на профиль О-Хиса, на округлую, чуть тяжеловатую линию ее щеки и подумал, что между этой женщиной с ее бесстрастным, как будто сонным лицом и Кохару существует некое сходство. В душе у него шевельнулись два противоречивых чувства. Первое подсказывало ему, что бояться старости не надо, ибо в ней тоже есть свои очарования. Но вместе с тем Канамэ понимал, что сама по себе мысль о старости уже служит знаком ее приближения, а он не имел права стареть – хотя бы из упрямства, из нежелания давать жене преимущество перед собой. Ведь в конечном счете развод был нужен им обоим для того, чтобы вернуть себе свободу, а с ней – и возможность заново прожить свою молодость…

3

– Спасибо вам за вчерашний звонок, – сказал Канамэ тестю, как только наступил антракт и тот повернулся к нему. – Мне очень нравится спектакль, говорю это от чистого сердца. Да-а, в этом искусстве и впрямь есть что-то завораживающее.

– Не старайтесь сделать мне приятное, я ведь не кукловод, – важно отозвался старик, кутая шею шарфом, сшитым из лоскутов поблекшего от времени синевато-зеленого крепа – остатков какого-то антикварного женского кимоно. – Не думаю, что подобное представление способно по-настоящему вас развлечь, но в кои-то веки можно и поскучать.

– Нет, право же, мне в самом деле интересно. Предыдущий мой опыт был неудачным, но теперь – совсем другое дело. Я и сам этого не ожидал.

– В сегодняшнем спектакле заняты выдающиеся кукловоды, последние из истинных мастеров этого славного цеха. Страшно подумать, что станет с театром, когда они уйдут…

«Кажется, началась проповедь», – подумала Мисако и закусила нижнюю губу, чтобы не усмехнуться. Раскрыв в ладони пудреницу, она несколько раз провела по носу пуховкой.

– Жаль, что зал почти пустой, – заметил Канамэ. – Должно быть, по субботам и воскресеньям зрителей бывает больше.

– Какое там! Сегодня, пожалуй, еще много народу. Этот зал чересчур велик. Прежнее помещение было куда лучше – скромное, уютное…

– Если верить газетам, разрешение на его реконструкцию так и не получено.

– Скорее, компания «Сётику»[36] не дает денег, опасаясь, что при такой посещаемости расходы не окупятся. Вообще же, если говорить серьезно, я считаю, что этим делом должен заняться кто-нибудь из здешних меценатов, ведь речь идет о сохранении осакского искусства.

– Почему бы вам, отец, не проявить инициативу? – вмешалась в разговор Мисако.

– Потому что я не являюсь жителем Осаки, – ответил старик, приняв замечание дочери всерьез. – Это долг местной общественности.

– Но ведь вы рьяный поклонник осакского искусства. Можно даже сказать, его пленник.

– В таком случае ты – пленница европейской музыки, не так ли?

– Совсем не обязательно. Но пение гидаю мне не нравится. Слишком уж громко.

– И это ты называешь громким?! Что же тогда говорить о джазе? Недавно я слышал выступление одного оркестра – сплошная какофония: тэкэрэттэ-тэттон-дон! Такую музыку не требуется импортировать с Запада, она с давних пор существует и в Японии – достаточно побывать на празднике в любом синтоистском храме!

– Очевидно, это был какой-нибудь третьеразрядный оркестрик из тех, что играют в кинотеатрах.

– Ты хочешь сказать, что существует перворазрядный джаз?

– Конечно. Не стоит так пренебрежительно относиться к этой музыке.

– Нет, я отказываюсь понимать нынешнюю молодежь. Взять хотя бы женщин – они совершенно незнакомы с правилами хорошего тона. Что это у тебя в руке?

– Это? Компактная пудра.

– Я не возражаю против модных новинок, но как можно пудриться на виду у всех? Женщина сразу же утрачивает всю свою привлекательность. Однажды я увидел такую же штуковину у О-Хиса и как следует ее отчитал.

– Напрасно. Это удобная вещь, – возразила Мисако и, повернув зеркальце к свету, принялась неторопливо и тщательно подкрашивать губы помадой «кисспруф».

– До чего же неприглядное зрелище! В мое время ни одной приличной барышне или даме не пришло бы в голову заниматься этим на публике.

– Ничего не попишешь, теперь все так делают. У меня есть приятельница, знаменитая тем, что каждый раз, когда мы собираемся на наши женские посиделки, перво-наперво достает из сумочки компактную пудру и не притрагивается к еде до тех пор, пока не поправит всю косметику. Из-за нее обед может длиться часами. Но это, конечно, крайность.

– Кто она, эта дама? – поинтересовался Канамэ.

– Госпожа Накагава. Вы ее не знаете.

– О-Хиса, взгляни-ка, что с ней такое, – проворчал старик, вытащив из-за пазухи грелку[37]. – Кажется, она совсем остыла. В этой безлюдной храмине такая стужа, что я никак не могу согреться.

Пока О-Хиса возилась с грелкой, Канамэ услужливо поднес к чарке тестя оловянный графинчик с сакэ, привезенный из Киото вместе с прочей утварью:

– Как насчет того, чтобы согреться изнутри?

Судя по звукам, на сцене уже шли приготовления ко второму действию, и Мисако начала нервничать, видя, что муж настроен на беспечный лад и даже не пытается найти предлог, позволивший бы им уйти. Между тем, беседуя по телефону с Асо перед выходом из дома, она сказала ему: «Мне совсем не хочется ехать в театр. Постараюсь как можно скорее вырваться оттуда и к семи часам буду у вас. Правда, – добавила она, – неизвестно, как сложатся обстоятельства, – не исключено, что из этого ничего и не получится…»

– Завтра у меня весь день будут ныть ноги, – с досадой произнесла она, растирая колени.

– Пока не кончился антракт, пересядь сюда, на перегородку, – предложил Канамэ, взглядом давая ей понять, что уйти сию минуту неудобно. Намек мужа привел Мисако в сильнейшее раздражение.

– Или пойди прогуляйся по фойе, – буркнул старик.

– Вы полагаете, меня там ждет что-то интересное? – язвительно усмехнулась Мисако, но тут же, спохватившись, перевела все в шутку: – Кажется, я тоже стала пленницей осакского искусства. Всего одно действие, и мне уже впору поднять руки вверх и крикнуть: «Сдаюсь!»

О-Хиса тихонько прыснула.

– Итак, каковы наши дальнейшие планы? – спросила Мисако мужа.

– Не знаю, мне все равно… – по обыкновению уклончиво ответил Канамэ, но в тоне его мелькнуло недовольство, вызванное столь откровенной настойчивостью жены.

Он и так догадывался, что ей хочется поскорее уйти, и намеревался без лишних понуканий с ее стороны выбрать удобный момент и откланяться под каким-нибудь благовидным предлогом. В конце концов, они пришли сюда по приглашению ее отца. Разве это не обязывает ее соблюдать хотя бы видимость приличий, оставив последнее слово за мужем? Неужели даже в такой малости она не желает смирить свой нрав и вести себя, как подобает благонравной супруге?

– Если поторопиться, мы бы еще успели… – Не обращая внимания на недовольство мужа, Мисако достала карманные часики и, подняв их на уровень груди, отщелкнула украшенную цветной эмалью крышечку. – Я подумала, что, раз уж мы здесь, было бы неплохо заглянуть в кинотеатр «Сётику»[38].

– Но Канамэ-сан ясно сказал, что ему нравится спектакль, – произнес старик тоном избалованного ребенка и нахмурил брови. – Побудьте еще немного, а в кинематограф вы сможете сходить и в другой день.

– Ну что ж, раз Канамэ хочет остаться, будем смотреть спектакль.

– К тому же О-Хиса провела весь вчерашний вечер и все сегодняшнее утро на кухне, готовя угощения. Вы непременно должны их отведать. Нам одним этого не съесть.

– Какие пустяки! Моя стряпня не стоит того, чтобы оставаться ради нее, – всполошилась О-Хиса.

Все это время она не принимала участия в разговоре и только слушала, как дитя слушает беседу взрослых. Смущенная словами старика, она торопливо поправила крышку на коробочке с закусками, напоминавшими затейливую мозаику. Старик, для которого приготовление даже самого немудреного блюда могло послужить темой долгой и нудной лекции, потратил немало времени, чтобы приобщить свою молоденькую наперсницу к тонкостям кулинарного искусства, зато теперь он был искренне уверен, что никто, кроме О-Хиса, не способен приготовить мало-мальски сносное угощение, и хотел во что бы то ни стало продемонстрировать ее мастерство дочери и зятю.

– На очередной сеанс мы все равно уже опоздали, поэтому предлагаю отложить поход в кино на завтра, – сказал Канамэ жене, подразумевая под «походом в кино» ее поездку в Сума. – Посмотрим еще одно действие, отдадим должное кулинарным изыскам О-Хиса, а там видно будет.

По мере того как на сцене разворачивались события драмы, владевшее супругами напряжение только усиливалось. При том, что действующими лицами были куклы и речи их изобиловали нелепыми выспренностями, конфликт между Дзихэем и его женой О-Сан представал во всей своей неподдельной жизненной достоверности – Канамэ и Мисако даже время от времени переглядывались украдкой, пряча неловкость под натужными улыбками. Обращенная к мужу фраза О-Сан: «Что, у вашей жены за пазухой черт живет или змея?»[39] – пусть не прямо, но с такой пронзительной правдой передавала тайну супружеских отношений, не скрепленных телесной близостью, что у Канамэ заныло под ложечкой. Он смутно помнил, что исполняемый со сцены текст принадлежит не самому Тикамацу, а является более поздним переложением, приписываемым не то Хандзи[40], не то кому-то еще, но эта фраза, считал он, наверняка наличествовала в оригинале. Именно такие словесные находки, скорее всего, имел в виду старик, восхищаясь литературными достоинствами дзёрури[41] и утверждая, что «современному роману далеко до подобных высот». Канамэ внезапно охватила тревога: а вдруг по окончании второго акта тесть примется обсуждать этот отрывок? Вдруг с присущим ему патетическим жаром воскликнет: «Нет, вы только вдумайтесь в эти слова: “Что, у вашей жены за пазухой черт живет или змея?!” Старинные авторы знали свое дело!» – и окинет слушателей торжествующим взглядом, призывая их присоединиться к его восторгам. При одной мысли об этом Канамэ сделалось не по себе. Напрасно он не послушался жены!

Вскоре, однако, владевшее им беспокойство улеглось, и он вновь погрузился в события драмы. В предыдущей части его внимание было приковано к одной лишь Кохару, теперь же фигуры Дзихэя и О-Сан казались ему не менее выразительными. Действие происходило в доме Дзихэя, о чем свидетельствовали декорации, установленные в глубине сцены: он лежал на циновке, подсунув под голову деревянную дощечку-мерило[42], укрыв ноги наброшенным на котацу[43] одеялом, и молча выслушивал сетования жены, однако мысли его были далеко, – как всякого молодого мужчину, в этот сумеречный час его влекло к огням веселого квартала. Нигде в произносимом певцом-рассказчиком тексте не упоминалось о времени суток, но Канамэ почему-то был уверен, что речь идет именно о сумерках; он живо представил себе старинную осакскую торговую улочку с проносящимися в потемневшем воздухе летучими мышами.

На О-Сан было кимоно приглушенных тонов с мелким крапчатым узором, лицо ее – при том, что это было всего лишь лицо куклы, – казалось поблекшим и унылым, ему недоставало обаяния женственности, столь пленявшего в Кохару. Во всем ее облике угадывался тип добропорядочной купеческой жены, едва ли способной внушить страсть такому повесе, как Дзихэй.

По ходу действия на сцене появлялись все новые персонажи: злокозненный буян Тахэй, его приятель Дзэнроку и другие. Канамэ уже не замечал, что ноги у этих кукол безжизненно волочатся, – как ни странно, все их движения и жесты казались ему абсолютно естественными. Слетающие с их губ бранчливые возгласы, угрозы, проклятья, издевки, даже вопли сотрясающегося в рыданиях Тахэя каким-то непостижимым образом оттеняли красоту главной героини, Кохару, по чьей вине и разыгралась эта буря страстей. Канамэ с удивлением обнаружил, что звучащие в голосе певца-рассказчика надрывные интонации вовсе не так вульгарны, как он привык считать, – при определенных условиях они, напротив, бывают оправданны и уместны, усиливая впечатление от спектакля, повышая его драматический эффект…

Канамэ не любил гидаю прежде всего за утрированную манеру исполнения, в которой, как ему казалось, проявляется типично осакский характер с его бесцеремонностью, нахрапистостью, наглой самоуверенностью, позволяющими человеку идти напролом к поставленной цели. Воспитанный, как и Мисако, в Токио, он считал эти качества совершенно нетерпимыми. Столичные жители в большинстве своем довольно застенчивы, им претят панибратские замашки уроженца Осаки, который может ни с того ни с сего заговорить в вагоне с незнакомцем или, еще того хуже, спросить, сколько стоит та или иная из его вещей и в каком магазине она куплена. Такое поведение расценивается ими как проявление грубости и бескультурья. В токиосцах сильно развито чувство благопристойности; доведенное до крайности, оно приводит порой к излишней озабоченности мнением окружающих и делает человека робким и пассивным, но, как бы то ни было, на взгляд любого токиосца, стиль пения гидаю нехорош уж тем, что служит наглядным проявлением ненавистного ему бескультурья. Какой бы силы воздействия на зрителя ни добивался певец, зачем так дико гримасничать, так нелепо кривить губы, с такой аффектацией откидывать голову и заламывать руки? Если выразить какое-либо чувство невозможно иначе, как только посредством этих ужимок, не разумнее ли вовсе его не выражать, а попросту обратить дело в шутку?

Последнее время Мисако, когда-то учившаяся игре на сямисэне в токиоском стиле, нередко брала в руки инструмент и наигрывала мелодии нагаута[44], изливая в них свои тайные печали. Вслушиваясь в эти чистые, хотя и лишенные силы и глубины звуки, Канамэ испытывал какое-то мучительно-сладостное чувство. По мнению старика, игра на сямисэне в стиле нагаута, если, конечно, речь не идет о настоящем мастере, производит убогое впечатление: когда плектр соприкасается с обтянутым кожей корпусом-резонатором, раздается треск, заглушающий звучание самих струн. Осакский же стиль, утверждал он, не предполагает сильных ударов плектром по струнам, и благодаря этому звук обретает насыщенность и глубину. Канамэ и Мисако не могли с этим согласиться. В любом случае, возражали они, японские музыкальные инструменты устроены довольно примитивно, а потому мелодии нагаута с их живым ритмом ничуть не режут слух при условии, что исполнитель не бьет по струнам чересчур резко. Всякий раз, когда у них со стариком возникали споры о музыке, супруги демонстрировали полное единодушие.

Старик без конца упрекал «нынешнюю молодежь» в чрезмерном преклонении перед Западом, при этом все иностранное объявлялось им пустым и безжизненным, как марионетки Дарка. Разумеется, в его высказываниях была известная доля преувеличения, да и сам он в молодые годы не чурался модных забав самого что ни на есть эксцентрического свойства, однако стоило при нем без должных реверансов отозваться о японских музыкальных инструментах, как он тотчас входил в раж и, оседлав любимого конька, пускался в долгие нравоучения. Спорить с ним было бесполезно, и Канамэ ретировался при первой же возможности, но в глубине души считал несправедливым именовать свои вкусы пустыми. Сам он прекрасно понимал, что его тяга ко всему западному проистекает от неприятия вкусов эпохи Токугава[45], с которыми чаще всего ассоциируется представление об истинно японском стиле, однако когда требовалось объяснить это тестю, он попросту не находил нужных слов. Тем не менее факт оставался фактом: он не любил токугавскую культуру прежде всего потому, что она несла на себе печать обыденщины и, как порождение городских сословий, была насквозь пропитана плебейским, мещанским духом. Не то чтобы в Канамэ говорило высокомерие сноба – он вырос в нижней части Токио, где исстари селились торговцы и мастеровые, и тамошняя атмосфера нисколько ему не претила, а если когда и вспоминалась, то скорее с ностальгическим чувством, – но, будучи выходцем из этой среды, он с особой остротой ощущал ее ущербность и пошлость. Именно по этой причине его влекло ко всему, что являло собой противоположность купеческим вкусам и связывалось с представлением о духовном, идеальном. Он не мог довольствоваться только тем, что «красиво», «изящно» или «трогательно», – ему хотелось созерцать нечто, сияющее божественным светом, возвышающее душу, нечто такое, что заставляет человека в благоговении пасть на колени или воспарить к небесам. Это «нечто» Канамэ искал не только в искусстве, но и в прекрасной половине человечества, – в этом смысле его можно было назвать истинным женопоклонником или, как теперь принято выражаться, «феминистом». Пока что ему не удалось отыскать свой идеал ни в любви, ни в искусстве, он лелеял его лишь в мечтах, а потому с еще большей силой жаждал недоступного. В какой-то мере утолить эту жажду ему помогали западная литература, музыка и кино.

Европейской культуре, считал Канамэ, изначально присуще чувство преклонения перед женщиной. Мужчина видел в своей возлюбленной живое воплощение греческой богини или Мадонны, и это отношение к женщине как к святыне наложило отпечаток на весь уклад жизни западного человека, а следовательно, не могло не отразиться и в искусстве. В Японии, как это ни прискорбно, ничего подобного не было. Разумеется, старинная придворная литература, театр Но и прочие виды средневекового искусства, развивавшиеся в лоне буддийской традиции, давали ощущение классической величавости, пробуждая возвышенные чувства, однако с наступлением эпохи Токугава влияние буддизма сошло на нет, и это привело к падению художественных вкусов. Героини Сайкаку[46] и Тикамацу трогательны, нежны, они могут заплакать, уткнувшись в колени любимому, но не способны заставить мужчину броситься на колени перед ними.

Памятуя обо всем этом, Канамэ готов был любой драме Кабуки предпочесть сделанный в Голливуде фильм. При всей своей легковесности, американское кино в большей степени отвечало его идеалам, ибо неизменно ставило во главу угла женщину и без устали изыскивало все новые средства, позволяющие запечатлеть ее красоту. Что же до традиционного японского театра и музыки, то они совершенно не привлекали Канамэ, и если в токиоской манере исполнения еще можно было обнаружить хоть какую-то живость и изящество, то нарочитый, насквозь пронизанный токугавскими вкусами стиль гидаю производил на него отталкивающее впечатление.

Так почему же сегодня, глядя на сцену, он не испытывал привычного чувства отторжения? С первой же минуты пьеса, точно по мановению волшебства, увлекла его в свой мир, и даже тяжелые, навязчивые звуки сямисэна действовали на него завораживающе, проникая до самого сердца. Он с удивлением обнаружил, что бушующие на сцене мещанские страсти, всегда казавшиеся ему глупыми и нелепыми, в какой-то мере утоляют его тоску по идеалу. Короткая занавеска «норэн»[47] над входом, выкрашенный в цвет киновари порог, раздвижная решетчатая перегородка с левой стороны – все эти традиционные декорации заставляли ощутить атмосферу темного, пропитанного сыростью жилища горожанина, но в этом затхлом, сумрачном пространстве угадывалась таинственная глубина, совсем как в святилище буддийского храма, брезжил какой-то неясный свет, напоминающий сияние ореола за спиной старинного изваяния Будды в ковчеге[48]. Это был совсем не тот ликующий блеск, что наполняет американские фильмы, а недоступное поверхностному взгляду тусклое, печальное мерцание, пробивающееся наружу из-под пыли веков…

– Должно быть, вы совсем проголодались. – Как только дали занавес, О-Хиса принялась раскладывать по тарелкам содержимое своих ящичков. – Вот, отведайте, пожалуйста. Правда, за вкус я не ручаюсь…

На протяжении всего антракта Канамэ не мог справиться с волнением. С одной стороны, он все еще находился во власти образов Кохару и О-Сан, с другой – опасался, что старик вот-вот пустится в рассуждения по поводу пресловутых черта и змеи.

– Жаль вас покидать, но, боюсь, нам пора… – сказал он, наскоро проглотив угощение.

– Как, уже? – воскликнула О-Хиса.

– Я бы с удовольствием остался еще, но Мисако хочет зайти в кинематограф…

– Ах, да, конечно, – произнесла О-Хиса, переводя взгляд с Мисако на старика, словно взяв на себя роль посредницы между ними.

Началось вступление к следующему действию драмы, и супруги воспользовались этим, чтобы откланяться. О-Хиса проводила их до фойе.

– Похоже, мы сполна отбыли свой номер, – с явным облегчением проговорила Мисако, когда они оказались на освещенной огнями вечерней улице.

Оставив ее слова без ответа, Канамэ зашагал в сторону Эбису-баси.

– Погодите, – окликнула Мисако мужа. – Нам же не туда!

Канамэ обернулся и нагнал жену, которая быстрой походкой направилась в противоположную сторону.

– Я подумал, там будет проще поймать машину.

– Который теперь час?

– Половина седьмого.

– Как же мне быть?.. – пробормотала Мисако, на ходу натягивая перчатки.

– Если хочешь, поезжай. Время еще не позднее…

– Интересно, какой путь отсюда самый короткий? Поездом от станции Умэда?

– Лучше всего, если ты сядешь в электричку и доедешь до Камицуцуи, а там возьмешь такси. Ну что ж, пожалуй, здесь мы и расстанемся.

– Какие у вас планы?

– Прогуляюсь по Синсайбаси[49], а потом поеду домой.

– Если вы вернетесь раньше, чем я, распорядитесь, чтобы кто-нибудь встретил меня на станции часов в одиннадцать, ладно? Впрочем, я еще позвоню.

– Хорошо.

Канамэ остановил проезжавший мимо «форд»[50] новой модели и, подождав, пока жена устроится на сиденье, снова нырнул в толпу.

4

Милый Хироси!

Надеюсь, твои экзамены уже позади. А когда начинаются каникулы? Я хочу подгадать свой приезд ко времени, когда ты будешь свободен от классов.

Что же все-таки привезти тебе в подарок? Ты заказывал собаку кантонской породы[51], но здесь, сколько я ни спрашивал, таких нет. Можно подумать, будто Шанхай и Кантон находятся не в разных концах одной страны, а в двух разных государствах. Не привезти ли тебе взамен борзую? Эта порода очень популярна в здешних краях. Думаю, ты представляешь себе, о чем идет речь, но на всякий случай посылаю фотографию.

Кстати, может быть, тебе хочется фотоаппарат? Как насчет маленького «Патэ»? Напиши, что лучше: фотоаппарат или собака?

Передай папе, что я везу ему обещанное собрание сказок «Арабские ночи»[52], – мне удалось-таки найти его в магазине «Келли и Уолш»[53]. Это издание предназначено для взрослых, в отличие от известной тебе детской книжки с таким же названием.

Твоей маме я приготовил в подарок два отреза на оби[54] – камку и камлот. Поскольку, выбирая их, я полагался на свой вкус, не исключено, что она снова будет меня бранить. Скажи ей, что покупка этих тканей доставила мне даже больше хлопот, чем поиск собаки для тебя.

Багажа у меня набирается целый воз, если же со мной будет еще и собака, я извещу вас телеграммой, чтобы кто-нибудь приехал меня встретить. Мой корабль «Шанхай-мару» прибывает в Кобэ 26-го числа.

Твой дядя

Хидэо Таканацу

В назначенный день, около двенадцати, Хироси примчался в порт вместе с отцом.

– А где же собака, дядя? – выпалил мальчик, едва они отыскали каюту Таканацу.

– Собака? Ее здесь нет, она едет отдельно.

Таканацу в светлом твидовом пиджаке, мышиного цвета спортивном свитере и того же оттенка фланелевых брюках сновал по тесной каюте, собирая свой багаж. При этом он то и дело прерывался, чтобы подымить сигарой, создавая вокруг себя ощущение еще большей суеты.

– Экая прорва у тебя вещей! – заметил Канамэ. – Как долго ты собираешься у нас пробыть?

– Дней пять или шесть. В этот раз у меня есть еще кое-какие дела в Токио.

– А это что такое?

– Шаосинское вино многолетней выдержки. Если хочешь, возьми себе бутылку.

– Мелкие свертки мог бы забрать «дедуся», наш старый слуга. Он дожидается внизу. Давай я его кликну.

– А как же собака, папочка? Мы ведь договорились, что «дедуся» займется собакой.

– Не волнуйся, это очень смирный пес, – успокоил мальчика Таканацу. – Ты и сам отлично справишься.

– А он меня не укусит?

– Конечно, нет. Его совершенно невозможно вывести из себя. Как только вы познакомитесь, он сразу бросится к тебе и станет ласкаться.

– А как его зовут?

– Линди, сокращенное от Линдберга[55]. Эффектная кличка, не правда ли?

– Вы сами ее придумали?

– Нет, один европейский господин, его бывший хозяин.

– Послушай, Хироси, – прервал Канамэ не в меру разговорчивого сына. – Ступай-ка вниз и позови «дедусю». Одному стюарду тут явно не управиться.

– Энергия так и брызжет из него, – улыбнулся Таканацу, глядя вслед выбежавшему за дверь мальчику, и принялся вытаскивать из-под койки объемистый и тяжелый с виду тюк.

– Да, он резв, как всякий ребенок, но последнее время я замечаю в нем какую-то нервность. Он ничего тебе не писал?

– Да нет, ничего особенного.

– Думаю, его опасения пока еще не приняли отчетливой формы. К тому же ребенку не так-то просто выразить свои чувства словами…

– Правда, с некоторых пор письма от него стали приходить чаще. Возможно, это признак какого-то душевного неблагополучия… Уф, ну теперь, кажется, всë, – с облегчением вздохнул Таканацу и, присев на краешек койки, впервые за все это время от души раскурил сигару. – Ты так еще и не поговорил с ним?

– Нет.

– Прости, но я отказываюсь тебя понимать. Впрочем, моя точка зрения тебе известна.

– Если бы Хироси задал мне какой-нибудь вопрос, я бы честно объяснил ему все как есть.

– Инициативу должен проявить отец. Неужели ты не понимаешь, что ребенку трудно первым заговорить на эту тему?

– Потому-то дело у нас и не движется.

– Это никуда не годится, честное слово… Рано или поздно тебе все равно придется сказать Хироси правду. Так не лучше ли вместо того, чтобы дотягивать до последнего и делать это вдруг, с наскока, исподволь подготовить мальчика к грядущим переменам, дав ему возможность свыкнуться с новой ситуацией?

– Он и так уже о многом догадывается. Ни я, ни Мисако впрямую ничего ему не говорили, но некоторые вещи трудно утаить от его глаз, как ни старайся. Мне кажется, он понимает, что́ между нами может произойти.

– Значит, тем более важно с ним поговорить. Пока вы молчите, он пытается собственными силами разобраться в происходящем и, конечно же, воображает самое худшее. Отсюда и его возбужденное состояние… Поставь себя на его место. Предположим, тебя беспокоит, что ты не сможешь видеться с матерью, и тут тебе объясняют, что это совсем не так. Разве после этого у тебя не свалится камень с души?

– Да, мне это тоже приходило в голову. Но пойми и меня: мне жаль причинять мальчику боль. Поэтому я все медлю и откладываю разговор с ним…

– Скорее всего, боль окажется не настолько сильной, как ты опасаешься. Дети, знаешь ли, совсем не такие хрупкие, беспомощные существа, какими мы их себе рисуем. Ты подходишь к Хироси со своими взрослыми мерками и боишься его огорчить. А ведь он уже далеко не младенец и способен выдержать этот удар. Главное – как следует все ему растолковать. Уверяю тебя, он поймет и найдет в себе силы смириться с неизбежным.

– Да, конечно. В общем-то, я и сам пытаюсь так рассуждать.

По правде говоря, приезд двоюродного брата вызывал у Канамэ двоякое чувство: и радости, и досады одновременно. Слабохарактерный по натуре, он привык откладывать всякое неприятное дело на потом, пока обстоятельства не припрут его к стенке, и втайне надеялся, что появление Таканацу заставит его преодолеть себя, подтолкнет в нужную сторону и все наконец образуется. Но стоило ему увидеть брата и начать с ним этот разговор, как проблемы, маячившие где-то в отдалении, сразу же вплотную обступили его, и на место ожидаемого энтузиазма пришли растерянность и страх.

– Какие у тебя на сегодня планы? – спросил он Таканацу, стараясь сменить тему. – Поедем отсюда к нам?

– Вообще-то у меня есть дела в Осаке, но они могут и обождать.

– Вот и хорошо. Сперва надо устроиться, отдохнуть с дороги.

– А Мисако-сан дома?

– Гм… С утра была дома.

– Надеюсь, она меня ждет?

– Наверное. А впрочем, не знаю. Может быть, наоборот, ушла из деликатности, чтобы мы могли поговорить наедине. Кстати, это удобный предлог для очередной отлучки.

– Да-а… С ней я тоже намерен обстоятельно побеседовать, но прежде мне нужно до конца прояснить для себя, чего ты на самом деле хочешь. Конечно, в такие дела, как развод, негоже вмешиваться постороннему, даже если это и близкий родственник. Но ваш случай особый, вы ведь не способны ничего решить самостоятельно.

– Ты уже обедал? – поинтересовался Канамэ, делая новую попытку переменить разговор.

– Нет еще.

– Тогда, может быть, перекусим где-нибудь в Кобэ? А Хироси поедет домой с собакой, она не даст ему соскучиться.

– Дядя Хидэо! Дядя Хидэо! Я видел Линди! – закричал, вбегая в каюту, Хироси. – Он такой красивый, похож на маленького оленя!

– Ты еще не знаешь, как быстро он бегает! Лучшая тренировка для него – если ты сядешь на велосипед и, взяв его на поводок, заставишь бежать впереди себя. Говорят, эти собаки способны обогнать даже поезд. Они и в скачках участвуют.

– Не в скачках, дядя, а в бегах!

– Ну да, разумеется. Ишь, как ты меня поймал!

– А он уже переболел чумкой?

– Конечно, ему ведь уже год и семь месяцев. Скажи-ка лучше, как ты повезешь его домой? Сначала на поезде до Осаки, а потом на автомобиле?

– Да нет, все намного проще, – объяснил Канамэ. – Он сядет в электричку и доедет почти до самого дома. Теперь в вагон пускают с собакой, нужно только набросить ей на морду платок или что-нибудь в этом роде.

– Неужели Япония наконец доросла до такой модной диковины, как электропоезд?

– Ну, вы и скажете, дядя! – воскликнул Хироси, соскальзывая на осакский диалект. – У нас в Японии чего только нет!

– Поди ж ты! – в тон ему ответил Таканацу.

– Нет, у вас не выходит, – рассмеялся мальчик. – Выговор не тот!

– Представляешь, Хидэо, этот разбойник до того навострился в осакском диалекте, что только держись! В школе он изъясняется на совсем другом наречии, чем дома, с нами.

– Когда нужно, я легко перехожу на правильный язык[56], – похвастался Хироси, – но в школе все мы болтаем по-здешнему…

– Ну, довольно, Хироси, – осадил Канамэ сына, чувствуя, что тот разошелся не на шутку. – Сейчас ты получишь собаку и вместе с «дедусей» отправишься домой. А у дяди есть еще дела в Кобэ.

– Разве ты не едешь с нами, папочка?

– Нет, я составлю компанию дяде. Он соскучился по скияки[57] из знаменитой местной говядины, так что я поведу его обедать в «Мицува». Ты сегодня завтракал поздно и, верно, еще не голоден. К тому же нам с дядей необходимо кое-что обсудить.

– Ясно…

Мальчик с тревогой посмотрел на отца, должно быть, догадываясь, о чем именно идет речь.

5

– Итак, давай подумаем, как быть с Хироси. Поговорить с ним необходимо, тут нет никаких сомнений, и если ты не в силах решиться, я готов взять это на себя.

Не то чтобы Таканацу задался целью понудить брата к немедленным действиям, но, привыкший всегда и во всем брать быка за рога, он предпочел не тратить времени даром, и едва они с Канамэ расположились на циновках в ресторане «Мицува», вернулся к наболевшей теме, не дожидаясь, пока приготовится мясо в стоящей перед ними сковороде.

– Не стоит. С сыном должен говорить я.

– Да, но ты никак не соберешься с духом.

– И все же оставь это на меня. Что ни говори, я знаю своего сына лучше, чем кто-либо… Возможно, ты не заметил, но сегодня Хироси вел себя не совсем обычно.

– Что ты имеешь в виду?

– То, как он щеголял перед тобой своим осакским выговором, как поймал тебя на обмолвке. Обыкновенно он так не делает. Разумеется, ты ему не чужой, и все же такая игривость была не вполне уместна.

– Мне тоже показалось, что он оживлен сверх меры… Выходит, его веселость была наигранной?

– Именно так.

– Но почему? Что, он пытался таким образом сделать мне приятное?

– Отчасти это. Но главное в другом: он тебя боится. Понимаешь? При всей любви к тебе он тебя боится.

– С какой стати он должен меня бояться?

– Видишь ли, Хироси не знает, как далеко мы с Мисако зашли в своем намерении расстаться, и невольно воспринимает твой приезд как знак надвигающихся перемен. Пока тебя не было, для него еще сохранялась некая неопределенность в этом отношении, и теперь ему кажется, что раз ты приехал, с неопределенностью будет покончено.

– Вот оно что? В таком случае мой приезд не доставил ему особой радости.

– Дело не в этом. Мальчик, конечно же, рад тебя видеть, рад твоему подарку. Он искренне привязан к тебе и опасается не столько тебя самого, сколько твоего появления в нашем доме. В этом смысле мы с Хироси ощущаем себя совершенно одинаково. Вот ты коришь меня за то, что я до сих пор не собрался поговорить с сыном. Поверь, Хироси боится этого разговора не меньше моего. Поэтому он так странно и вел себя сегодня. Он не знает, чего от тебя ждать, и все время настороже: а вдруг сейчас ты объявишь ему то, о чем отец предпочитает молчать.

– И эти свои опасения скрывает под маской веселости?

– Понимаешь, все мы: и я, и Мисако, и Хироси – в чем-то очень похожи. Нам не хватает отваги, чтобы действовать решительно, мы всеми силами стремимся сохранить статус-кво… Положа руку на сердце, я тоже слегка напуган твоим приездом.

– В таком случае, вероятно, мне вообще не следует вмешиваться, и пусть все остается как есть?

– Нет, так еще хуже. Страх страхом, но в этой истории пора уже поставить точку.

– Час от часу не легче… А что говорит Асо? Если от вас с Мисако-сан проку не добиться, может быть, он возьмет дело в свои руки?

– Асо ничуть не лучше нас. Он считает, что решать должна Мисако, он, дескать, не вправе диктовать ей свои условия.

– Что ж, его можно понять. Он не хочет выставлять себя злодеем, разрушившим вашу семью.

– Кроме того, мы с самого начала уговорились действовать согласованно и ничего не предпринимать, пока каждая из сторон, то бишь он, Мисако и я, не сочтет, что для развода наступил благоприятный момент.

– Да, но когда он наступит, этот благоприятный момент, если все вы будете сидеть сложа руки? Этак можно прождать целую вечность.

– Не скажи. К примеру, все могло решиться уже теперь, в марте. У Хироси каникулы, и это важное обстоятельство. Я не находил бы себе места, зная, что мальчик сидит в классе и тайком утирает слезы, оставшись наедине со своим горем. А так мы с ним могли бы отправиться в путешествие или пойти в кино, да мало ли что еще. Глядишь, потихонечку он и развеялся бы, отошел душой.

– Почему же ты не воспользовался этой возможностью?

– Из-за Асо. В начале следующего месяца его старший брат отбывает за границу, и он не хочет затевать кутерьму накануне его отъезда. К тому же Асо считает, что отъезд брата многое упростит.

– Значит, теперь все откладывается до летних каникул?

– Скорее всего. Кстати, они длиннее весенних…

– Но ведь так может продолжаться до бесконечности. Летом возникнет еще какое-нибудь осложнение, появится новое препятствие…

Таканацу протянул руку к стоявшему возле горелки блюдечку с водой и стряхнул в него пепел со своей сигары, взлохмаченный на конце и расходящийся слоями, словно капустные листья. Его рука с набухшими венами, худая, но сильная, как и все его по-мужски поджарое тело, слегка дрожала, как будто он долго нес в ней какую-то тяжесть. Должно быть, так на него подействовало выпитое сакэ.

Каждые два-три месяца Таканацу приезжал из Китая, и всякий раз, беседуя с ним, Канамэ ловил себя на странном ощущении: они говорили о его разводе с Мисако так, словно вопрос упирается только в сроки, а между тем Канамэ еще не определил для себя главного – быть ли разводу вообще. Таканацу же считал дело решенным и видел свою миссию в том, чтобы помочь брату довести его до конца. Разумеется, он никоим образом не стремился форсировать события и если и допускал в своих суждениях некоторую безапелляционность, то только потому, что не подвергал сомнению твердость намерений Канамэ и искренне полагал, что тот лишь ждет от него совета, как лучше их осуществить.

Канамэ, в свою очередь, был далек от того, чтобы пускать брату пыль в глаза, щеголяя перед ним решимостью, каковой на самом деле в себе не чувствовал, но исходящая от Таканацу уверенность была настолько заразительна, что он поневоле смелел и высказывался с куда большей определенностью, чем было ему свойственно. В присутствии Таканацу он ощущал себя хозяином собственной судьбы, и это чувство кружило ему голову. Не обладая достаточной силой характера, чтобы добиваться поставленной цели, он только мечтал о свободе, которую сулил развод, но стоило ему увидеть брата, как мечта тотчас обретала ясные очертания, наполнялась сладостным ощущением яви. Разумеется, у него и в мыслях не было использовать брата в качестве орудия для достижения своих целей, – скорее, он надеялся, что Таканацу каким-то образом поможет его мечте постепенно перейти в нечто более осязаемое.

Развод – тяжелое испытание. Тяжелое само по себе, безотносительно к индивидуальным особенностям тех, на чью долю оно выпадает, и Таканацу, конечно же, был прав, утверждая, что бессмысленно сидеть сложа руки в ожидании, когда для него наступит благоприятный момент. Сам он, оказавшись в подобной ситуации, действовал, не в пример Канамэ, без всяких колебаний. В одно прекрасное утро он позвал жену в комнату и допоздна объяснял ей, почему их дальнейшая совместная жизнь невозможна. Остаток ночи они провели, не выпуская друг друга из объятий и горюя о предстоящей разлуке. «Мы оба плакали, – признался он впоследствии. – А я – так просто навзрыд».

Канамэ потому, собственно, и взял брата в советчики, что тот пережил развод на собственном опыте. Более того, имея возможность наблюдать за ним со стороны, Канамэ завидовал проявленной им твердости. Конечно, размышлял он, с таким характером, как у Таканацу, – с его умением прямо взглянуть в глаза правде, сколь бы горькой она ни была, и, не жалея слез, оплакать потерю, – важно сделать лишь первый шаг, а дальше все уже пойдет само собой. Да иначе этот узел и не разрубишь…

Но что бы ни думал Канамэ, сам он так не мог. Его токиоская щепетильность, озабоченность тем, как он будет выглядеть со стороны, сказывались и здесь. Он не желал уподобляться бьющемуся в истерике герою мещанской драмы – эта роль представлялась ему столь же нелепой, как ужимки осакских гидаю. Он предпочитал обойтись без мелодраматических эффектов и хотел, чтобы они с Мисако расстались красиво, по обоюдному согласию и в полной душевной готовности, как если бы ими обоими управляла одна общая воля.

Канамэ не видел в этом ничего невозможного, ведь он находился в совершенно ином положении, нежели Таканацу. Он не питал к своей жене враждебных чувств. Да, они с Мисако не внушали друг другу физической страсти, но во всем остальном были вполне гармоничной парой. Их многое объединяло – вкусы, образ мыслей. В сущности, причиной их разлада было только одно: он не воспринимал ее как женщину, она не воспринимала его как мужчину. Считаясь мужем и женой, они не были таковыми на деле и оба испытывали неловкость от сознания двусмысленности своего положения. Наверное, будь они просто друзьями, ничто не омрачало бы их отношений.

Канамэ полагал, что после развода им вовсе не обязательно прекращать всяческое общение. По прошествии времени, когда воспоминания о прошлом улягутся, он смог бы со спокойным сердцем видеться с Мисако как со своей бывшей женой и матерью Хироси. Разумеется, в действительности все могло оказаться куда сложнее: пришлось бы считаться и с чувствами Асо, и с мнением окружающих, – но Канамэ хотел по крайней мере верить, что такая возможность существует, это в значительной мере скрасило бы им обоим горечь разрыва. «Я надеюсь, вы дадите мне знать, если наш мальчик заболеет. Обещайте, что позволите мне навестить его. Асо не станет возражать», – как-то сказала ему Мисако, и Канамэ был уверен, что эти слова распространяются и на него. О том же самом он хотел бы просить и Мисако. Пусть их брак не был счастливым, но они прожили вместе больше десяти лет, спали в одной постели, у них, наконец, был общий ребенок. Так почему же после развода они непременно должны стать друг для друга чужими, словно случайные прохожие на улице? А если и в самом деле кто-то из них вдруг серьезно заболеет и окажется на смертном одре? Неужели и тогда они будут не вправе увидеться и сказать друг другу последнее прости? Не исключено, что со временем, когда у обоих появятся новые семьи, родятся новые дети, положение в корне изменится, но покамест мысль о возможности остаться друзьями служила для них самым большим утешением.

– Наверно, ты будешь смеяться, – со смущенной улыбкой произнес Канамэ, глядя на стоящую на огне сковороду, – но, честно говоря, упомянув о марте, я думал не только о Хироси.

– Вот как? – Таканацу пытливо посмотрел на брата.

– В таких делах, как развод, приходится, помимо всего прочего, учитывать еще и время года. Что ни говори, но от состояния природы тоже многое зависит. Хуже всего расставаться осенью, это самая печальная пора. Был такой случай – супруги решили развестись, и, когда настал срок, жена вдруг со слезами на глазах промолвила: «Теперь с каждым днем будет все холоднее…» Одной этой фразы было довольно, чтобы муж передумал и отказался от мысли о разводе. Что ж, я могу его понять.

– Кто он, этот мужчина?

– Я его не знаю, просто слышал от кого-то эту историю.

– Похоже, ты всерьез занялся изучением прецедентов.

– Мне хочется понять, как ведут себя другие пары в подобных обстоятельствах. Не то чтобы я нарочно интересовался, но если кто-то рассказывает, почему не прислушаться? Впрочем, у нас с Мисако все не как у людей, и чужой опыт нам вряд ли что-то даст.

– Значит, по-твоему, разводиться лучше всего в теплую, солнечную погоду, как теперь?

– Выходит, что так. Правда, настоящего тепла мы пока еще не видели, но дело явно идет к весне. Скоро зацветет сакура, а там, глядишь, на деревьях появится молодая листва. Все это должно в какой-то мере смягчить горечь расставания.

– Это только твое мнение? Или…

– Мисако тоже так считает. Она говорит: если уж расходиться, то весной…

– В таком случае дело плохо. Вам придется ждать до следующей весны.

– В принципе, лето меня тоже устраивает, но… Летом умерла моя мать. Это было в июле. Как сейчас помню: все вокруг пронизано светом, полно жизни. Куда ни глянь, сплошная отрада для глаз, но такой тоски, как в то лето, я никогда не испытывал. От одного вида пышной зеленой листвы у меня к горлу подкатывал ком…

– Ну вот, видишь? Весна тоже не панацея. Когда душа болит, невозможно сдержать слезы, даже любуясь цветущей сакурой.

– Должно быть, ты прав. Но тогда вообще нет надежды вырваться из этого замкнутого круга. Остается только опустить руки.

– Этак вы никогда не расстанетесь.

– Ты так считаешь?

– При чем тут я? Важно, как считаешь ты.

– По правде говоря, не знаю. Причина, по которой нам следует развестись, более чем очевидна. Мы и прежде не были идеальной парой, но теперь, когда у Мисако возник роман с Асо – при моем, заметь, попустительстве, – наш брак окончательно утратил всякий смысл, тем более что мы и так давно уже перестали быть мужем и женой. Перед нами стоит дилемма: либо перетерпеть временные трудности и отмучиться, либо обречь себя на вечные терзания, – но мы не можем сделать выбор. Вернее, так: выбор мы сделали, но у нас не хватает мужества, чтобы от слов перейти к делу.

– Попробуй взглянуть на это с другой стороны. Коль скоро вы и так уже, по существу, не являетесь мужем и женой, вопрос стоит не столько о разводе, сколько о разъезде. Вы всего лишь перестанете жить под одной крышей. Если перевести разговор в такую плоскость, это упрощает дело, разве не так?

– Я и сам стараюсь думать в таком духе, но легче от этого почему-то не становится.

– Понимаю, ты тревожишься о Хироси. Но оттого, что его мать будет жить отдельно, она не перестанет быть для него матерью…

– По правде говоря, с подобной ситуацией сталкиваются многие семьи. Если отец состоит на дипломатической службе или, скажем, получает должность губернатора в далекой провинции, он, как правило, отправляется к месту назначения один, либо оставляет детей в Токио на попечении родственников. Или же взять для примера ребятишек из сельской местности, где нет школы средней ступени, – они сплошь и рядом вынуждены жить вдали от родителей. И ничего, все каким-то образом приспосабливаются… Так-то оно так, но…

– По-моему, ты слишком все драматизируешь. На самом деле это не такая трагедия, как тебе кажется.

– Но чувства вообще вещь субъективная… Вся беда в том, что мы с Мисако не питаем ненависти друг к другу. Если бы мы могли ненавидеть друг друга, все было бы намного проще. А так, каждый из нас заведомо оправдывает другого, и все окончательно запутывается.

– Самым лучшим выходом из положения было бы, если бы Асо перестал советоваться с тобой и в обход всех формальностей силком заставил твою жену переехать к нему.

– Насколько мне известно, в начале их связи он предлагал что-то в этом роде. Но Мисако только рассмеялась в ответ: она, дескать, не способна на такие подвиги. Разве только под действием наркоза, если Асо выкрадет ее спящей…

– А что если тебе спровоцировать ее на ссору?

– Бесполезно. Мы оба будем знать, что притворяемся. Предположим, я крикну ей: «Уходи!» «И уйду!» – ответит она, но в последний момент внезапно разрыдается, и все останется по-старому.

– Да-а, право, уж и не знаю, как с вами быть. У меня такое чувство, что вы нарочно обставляете свой развод уймой всяких условий.

– Жаль, что не существует наркоза, избавляющего от душевной боли… Кстати, принимая решение о разводе с Ёсико-сан, ты ведь искренне ее ненавидел, не так ли?

– Я и ненавидел ее, и жалел. Мне кажется, по-настоящему ненавидеть можно только другого мужчину.

– Прости, если мой вопрос прозвучит бестактно, но не считаешь ли ты, что расстаться с женщиной, бывшей когда-то гейшей, несколько проще? Она по природе своей непостоянна, у нее и прежде были мужчины, наконец, став свободной, она может с легкостью вернуться к прежнему ремеслу…

– На самом деле все не так просто, как ты думаешь. – По лицу Таканацу пробежала тень, но он тотчас овладел собой и продолжал в своей привычной манере: – Тут то же самое, что с временами года. Не существует какой-то особой породы женщин, с которыми было бы легче расстаться, чем с другими.

– Вот как? А мне всегда представлялось, что с женщиной, принадлежащей к типу проститутки, расстаться проще, чем с женщиной-матерью[58]. Впрочем, возможно, я чересчур пристрастен.

– Видишь ли, оттого, что жена-проститутка не воспринимает развод как катастрофу, мужчине во многом даже больнее. И потом, одно дело, если со временем ей удается снова устроить свою жизнь, выйдя замуж за порядочного человека, и совсем другое, если она возвращается к прежней разгульной жизни, – это может пагубно сказаться на репутации бывшего супруга. Я стараюсь смотреть на такие вещи философски, но развод всегда дается нелегко, кем бы ни была твоя жена – добропорядочной матерью семейства или порочной женщиной.

Некоторое время оба молчали, рассеянно добирая остатки кушанья со сковороды. Они выпили совсем немного, но лица у обоих горели, и хмель слегка туманил им голову, вызывая странное чувство, сходное с приступом весенней апатии.

– Может, велишь подавать рис?

– Хорошо. – Канамэ с сумрачным видом нажал на кнопку звонка.

– Вообще-то, – снова заговорил Таканацу, – мне кажется, все современные женщины в той или иной мере тяготеют к типу проститутки. Взять хотя бы Мисако-сан. Я бы не сказал, что она полностью соответствует типу женщины-матери.

– Нет, в душе она именно женщина-мать, просто эта ее суть скрыта под покровом фривольности, созданным с помощью косметики и прочего.

– Может быть. Косметика, безусловно, играет свою роль. Нынешние женщины стараются подражать звездам американского кино, и это придает им некоторое сходство с проститутками. В Шанхае то же самое.

– Если говорить о Мисако, то во многом я сам приложил руку к тому, чтобы она стала такой.

– А все потому, что ты феминист. Феминисты питают склонность к женщинам-проституткам, но никак не к женщинам-наседкам.

– Дело не в этом. Как бы это лучше сказать?.. Я старался сделать из нее «проститутку», полагая, что так мне будет проще с ней расстаться. Но я просчитался. Если бы изменения затронули ее нутро, все было бы в порядке. Но в том-то и беда, что это только видимость, маска. Как только маска спадает, под ней обнаруживается ее истинное лицо – лицо женщины-матери. Во всем этом есть что-то противоестественное, отталкивающее.

– А что думает по этому поводу она сама?

– Она говорит, что стала дурной женщиной, утратила чистоту, которая была ей свойственна когда-то… Это в самом деле так, но половина вины лежит на мне.

«Кто же я есть после этого!» – с горечью подумал Канамэ. Все годы своего брака он жил с одной-единственной мыслью: как бы поскорее избавиться от постылых уз. Только одно было у него на уме: «Надо бежать! Надо бежать!» Он вдруг увидел себя со стороны, во всей своей холодной бесчувственности. Все эти годы он руководствовался принципом: если не можешь любить жену, старайся по крайней мере ее не унижать. Но есть ли для женщины что-либо унизительнее такого принципа? И какая женщина, будь она хоть «проституткой», хоть «матерью», легкомысленной кокеткой или записной скромницей, не возропщет на судьбу, оказавшись женой такого человека?!

– Если бы Мисако в самом деле принадлежала к типу проститутки, я бы, пожалуй, не возражал, – произнес Канамэ после долгой паузы.

– Ой ли? Если бы она выкидывала такие фортели, как Ёсико, даже у тебя лопнуло бы терпение.

– Не в укор тебе будь сказано, но я бы никогда не женился на профессиональной жрице любви. К тому же мне вообще не импонируют гейши. Речь идет об изящной, интеллигентной современной женщине, в которой есть что-то от проститутки.

– Боюсь, тебе не очень понравилось бы, если бы, будучи твоей женой, она вела себя, как проститутка.

– Я же говорю об интеллигентной женщине, а это качество предполагает определенную сдержанность.

– Ну, милый, у тебя непомерные запросы. Где, спрашивается, найти такую женщину? Феминистам следует оставаться холостяками, потому что женщин, которые бы полностью отвечали их требованиям, не существует в природе.

– О да, я понял это на своем горьком опыте. Больше я уже не женюсь, по крайней мере в обозримом будущем, а может быть, и вовсе никогда.

– Не зарекайся. Ты снова женишься, и снова неудачно, как и полагается феминисту.

Официантка принесла рис, и мужчины умолкли.

6

Мисако проснулась около десяти часов утра и, лежа в постели, с ощущением непривычной умиротворенности прислушивалась к доносившимся из сада возгласам игравшего с собаками сына.

– Линди! Линди! Пионка! Пионка! – беспрестанно выкликал мальчик.

Пионкой звали колли – ее купили в мае прошлого года у торговца собаками в Кобэ. В ту пору на клумбе возле дома как раз распустились пионы, в их честь она и получила свою кличку.

Хироси выпустил в сад подаренную ему накануне борзую и подвел ее к Пионке – ему не терпелось их познакомить.

– Погоди, погоди, – послышался голос Таканацу. – Не пытайся сразу их подружить. Оставь их в покое, пусть они хоть немного привыкнут друг к другу.

– Но почему, дядя? Разнополые собаки ведь не дерутся.

– И тем не менее оставь их. Линди еще только второй день находится в вашем доме.

– А если они все-таки подерутся, какая из них окажется сильнее?

– Гм, трудно сказать… Они примерно одного размера. Если бы одна из них была поменьше, другая попросту не приняла бы ее всерьез, и они бы сразу поладили.

Разговору дяди с племянником вторил попеременный лай собак. Вчера Мисако вернулась домой поздно, когда уставший с дороги Таканацу только и чаял, как бы поскорее добраться до постели, поэтому они побеседовали недолго, всего минут двадцать, от силы полчаса. Новой собаки она еще не видела, зато без труда узнавала Пионку по хриплому, будто простуженному тявканью.

В отличие от мужа и сына, Мисако не питала к этой собаке особой привязанности, но всякий раз, когда она возвращалась домой в одиннадцатом часу вечера, Пионка неизменно встречала ее на станции вместе с «дедусей» и, как только хозяйка появлялась из-за турникета, радостно кидалась к ней, звякнув цепью своего поводка. На первых порах Мисако сердилась и гневно выговаривала «дедусе», отряхивая с кимоно грязь от ее лап. Постепенно, однако, враждебное чувство к собаке прошло, и порой у нее даже возникало желание потрепать Пионку по шерстке или налить ей молока. Вчера, сойдя с поезда, она ласково погладила ее по голове, сказав: «Ну что, Пионка, ты довольна? Теперь у тебя появился друг, не правда ли?» Эта собака всегда первой встречала ее и радовалась ее возвращению, как никто другой, – можно было подумать, что она выполняет некую дружественную миссию от имени всего дома.

Ставни на окне были предусмотрительно затворены, но, судя по ярким солнечным бликам, играющим на оклеенной бумагой решетчатой фрамуге под потолком, день выдался ясный, погожий. «Того и гляди персики зацветут, – подумала Мисако. – Скоро праздник Хина-мацури[59]». Придется ли ей в этот раз доставать своих кукол и выставлять их в гостиной? Этих кукол «под старину» отец, обожавший такие вещи, заказал к первому в ее жизни празднику в знаменитом киотоском магазине «Марухэй»[60], и после свадьбы она привезла их в дом мужа вместе с прочим приданым. С тех пор как семья переехала в Кансай[61], Мисако, следуя местному обычаю, отмечала этот праздник на месяц позже, чем в Токио, – третьего апреля. Будь ее воля, она бы вовсе этого не делала: дочерей у нее не было, сама же она давно утратила интерес к подобным ритуалам и потому не видела особого смысла в безоговорочном соблюдении старозаветных традиций. Но теперь, когда они жили сравнительно недалеко от отца, тот не мог отказать себе в удовольствии полюбоваться куклами и приезжал ради этого из Киото. Так было и в прошлом году, и в позапрошлом, так, скорее всего, будет и на сей раз.

Эта перспектива слегка омрачила ее настроение, и дело было не столько в том, что Мисако не хотела себя утруждать, вытаскивая из кладовой бесчисленные коробочки с праздничной утварью и смахивая с них насевшую за год пыль, – с этим она легко справилась бы, – сколько в нежелании заново переживать тягостное чувство, которым сопровождался давешний ее поход в театр. Нельзя ли на этот раз как-нибудь проманкировать праздником? Может быть, стоит поговорить с мужем? И как поступить с куклами, когда она навсегда покинет этот дом? Забрать их с собой? Или лучше оставить? Но не будет ли это неприятно Канамэ?..

То, что Мисако внезапно охватили эти заботы, объяснялось просто: в глубине души она допускала, что к нынешнему празднику ее уже не будет в этом доме… Но никакие грустные мысли не могли заслонить собою прелесть весеннего утра, проникшего даже сюда, в сумрак и покой спальни, и на сердце у нее снова сделалось легко и радостно. Она лежала на спине, подоткнув под голову подушку, и наблюдала за игрой света на бумаге фрамуги. Впервые за много дней ей удалось выспаться, дремотное состояние давно прошло, но ей не хотелось вставать, она все медлила, пригревшись в теплой постели и блаженно потягиваясь под одеялом. Две соседние постели – Хироси и мужа – были пусты. В нише у изголовья Канамэ стояла синяя ваза старинного фарфора имари[62] с веточкой камелии.

Мисако помнила, что в доме гость, которому нужно уделить внимание, но ей так редко случалось понежиться в постели! Хироси спал в одной комнате с родителями, посередке между ними, – так повелось с его младенчества, – и, когда он просыпался, кто-то из них был вынужден подниматься вместе с ним. Как правило, эту обязанность выполняла Мисако, давая мужу поспать. По воскресеньям, когда занятий в школе не было, у нее, казалось бы, появлялась возможность выспаться, но мальчик по привычке вскакивал в семь часов, и ей ничего не оставалось, как следовать его примеру. К тому же в последние два-три года она начала полнеть и считала, что подолгу залеживаться в постели вредно, да и раннее вставание давалось ей без особого труда, но, как известно, утренний сон почему-то особенно сладок. Временами ее охватывало беспокойство по поводу постоянного недосыпания, и она старалась прилечь днем, приняв снотворное, однако лекарство оказывало на нее противоположное действие: желание вздремнуть улетучивалось без следа. Раз в неделю Канамэ приходилось появляться в своей конторе в Осаке и, бывало, в порыве альтруизма он сам провожал сына в школу, правда, таких дней набиралось от силы два-три в месяц. Короче говоря, в последнее время Мисако нечасто доводилось поблаженствовать одной в спальне.

Из сада по-прежнему доносился лай собак и голос окликавшего их сына: «Линди! Пионка!» В этом оживлении так явственно чувствовался приход весны, что Мисако невольно представила себе тихое безоблачное небо, каким оно было последние несколько дней. Сегодня ей предстоял нелегкий разговор с Таканацу, но мысль об этом так же мало встревожила ее, как грядущий праздник кукол. Если все принимать близко к сердцу, жизнь сделается невыносимой, а ей хотелось во что бы то ни стало удержать в себе это настроение, светлое и ясное, как погода за окном. «Интересно, как выглядит собака, которую привез Таканацу?» – вдруг подумала она и, охваченная каким-то детским любопытством, выбралась наконец из-под одеяла.

– Доброе утро! – крикнула она вниз, распахнув ставни. Голос ее прозвучал не менее звонко, чем у Хироси.

– Доброе утро, соня! – ответил ей Таканацу. – Сколько можно спать?!

– А который час?

– Да уже первый!

– Неправда! Я думаю, сейчас около десяти, не больше.

– Не пойму, как можно спать в такую чудесную погоду.

– В такую погоду и спится чудесно, – со смехом парировала Мисако.

– Но это неучтиво по отношению к гостю!

– Ничего, я не воспринимаю вас как гостя.

– Ну ладно, поскорее приводите себя в порядок и спускайтесь к нам. Для вас у меня тоже есть подарок.

– А это, стало быть, Линди? – спросила Мисако.

Сливовая ветвь наполовину закрывала от нее лицо Таканацу.

– Да. Собаки этой породы пользуются в Шанхае большой популярностью.

– Какой он симпатичный, правда, мама? – воскликнул Хироси. – Дядя Хидэо говорит, что прогуливать его должна ты.

– Почему?

– На Западе, – объяснил Таканацу, – дамы используют борзых в качестве украшения. Они считают, что такая собака на поводке добавляет им шарма.

– Неужели этак и я сойду за красотку?

– Ручаюсь!

– Но она такая грациозная! Рядом с ней я буду казаться толстухой.

– Что ж, в таком случае Линди только выиграет. Он подумает: «Как выгодно я смотрюсь на ее фоне!»

– Берегитесь, я вам это припомню!

Все рассмеялись, включая Хироси.

В саду росло несколько сливовых деревьев, сохранившихся еще с той поры, когда на этом месте была крестьянская усадьба. В начале февраля на них появлялись первые бутоны, а к середине марта одно за другим зацветали все деревья. Теперь цветы уже по большей части облетели, только два или три уцелевших сияли на солнце своими белоснежными лепестками. Линди и Пионка были привязаны к разным деревьям, чтобы между ними сохранялось расстояние, не позволяющее им наброситься друг на друга. Устав от лая, они лежали на земле в позе сфинкса и настороженно поглядывали друг на друга. Ветви сливовых деревьев заслоняли от взора веранду на европейской половине дома, и все же Мисако сумела разглядеть на ней мужа – он сидел в плетеном кресле и листал какой-то толстый фолиант; на столике перед ним стояла чашка с чаем. Таканацу в шелковой накидке поверх ночного кимоно, из-под которого выглядывали трикотажные кальсоны до пят, придавая ему не слишком опрятный вид, выносил свое кресло в сад.

– Не отвязывайте собак, – крикнула ему Мисако. – Я сейчас спущусь.

Наскоро искупавшись, она вышла на веранду.

– Вы уже завтракали?

– Разумеется. Дожидаться, пока ты проснешься, не имело смысла, – ответил Канамэ и, отхлебнув чаю из своей чашки, вновь уткнулся в лежавшую у него на коленях книгу.

– Не угодно ли принять ванну, мадам? – шутливым тоном спросил Таканацу. – Хозяйка этого дома пренебрегает правилами гостеприимства, зато прислуга оказалась на высоте положения и с утра пораньше согрела ванну. Если не брезгуете воспользоваться ею после меня, она в вашем распоряжении.

– Я уже приняла ванну, только что. Правда, я не знала, что вы меня опередили.

– Надо же, как быстро вы управились!

– Как вы думаете, я в безопасности, Таканацу-сан?

– В каком смысле?

– Надеюсь, вы не привезли из Китая какой-нибудь экзотической болезни?

– Что за чепуха! По этой части вам куда больше следует остерегаться своего супруга.

– Это еще почему? – встрепенулся Канамэ. – Я-то местный. Бояться нужно вас, приезжих.

– Мамочка! – позвал Хироси из сада. – Иди скорее, ты же хотела увидеть Линди!

– Хотела-то хотела, но из-за тебя и твоих собак я проснулась ни свет ни заря. И Таканацу-сан тоже хорош – кричал, как ужаленный.

– Возможно, по моему виду этого не скажешь, но я – бизнесмен. В Шанхае я поднимаюсь в пять утра и, прежде чем отправиться на службу, отмахиваю галопом целый круг от Сычуань-бэйлу до Цзянваня[63] и обратно.

– Ты по-прежнему увлекаешься верховой ездой? – спросил Канамэ.

– Да. Чтобы привести себя в бодрое состояние, я даже в самые холодные дни должен непременно проскакать на лошади положенную дистанцию.

Таканацу с Мисако направились в сад к сливовым деревьям.

– Может, приведете собаку сюда? – крикнул им вслед Канамэ. Чувствовалось, что ему не хочется покидать залитую солнцем веранду.

– Хироси, сынок, папа просит, чтобы ты подвел Линди к веранде.

– Линди, сюда!

Послышался шелест покачнувшихся ветвей дальней сливы и вслед за ним – хриплый лай Пионки.

– Смирно, Пионка! Сидеть! Дядя Хидэо, Пионка не слушается! Придержите ее!

– Фу, гадкая! Перестань, тебе говорят! Что за манера наскакивать на человека! – Позабыв впопыхах скинуть садовые сандалии, Мисако взбежала на веранду, стараясь увернуться от колли, намеревавшейся лизнуть ее в щеку. – Вот ведь настырное создание! Хироси, зачем тебе понадобилось ее отвязывать?

– Но она так громко лаяла!

– Собаки ужасно ревнивы. – Присев на корточки возле остановившегося перед ступенями Линди, Таканацу принялся гладить ему шею.

– Что ты его ощупываешь? – удивился Канамэ. – Клеща обнаружил?

– Да нет… Удивительное дело…

– О чем ты?

– Когда гладишь его здесь, кажется, будто это не собака, а человек. – Таканацу провел ладонью по своему горлу, потом снова дотронулся до горла собаки. – Честное слово! Мисако-сан, можете сами убедиться.

– Дайте, я потрогаю! – опередив мать, воскликнул Хироси. – Вот это да! Правда! А теперь, мамочка, дай мне потрогать твою шею.

– Как тебе не стыдно, Хироси! Разве можно ставить меня на одну доску с собакой?

– Твоя мама дело говорит, – усмехнулся Таканацу. – Куда ей тягаться с Линди! Если б у нее была такая же гладкая шейка, она бы ух как возгордилась!

– Прежде чем делать подобные заявления, вам полагалось бы проверить, какая у меня шея.

– Сейчас, сейчас. Но сперва потрогайте шею Линди… Ну, что я вам говорил? Убедились? Поразительно, не правда ли?

– Да, в самом деле. Вы были правы… Канамэ, теперь ваша очередь, – обернулась Мисако к мужу.

– Ну-ка, ну-ка, – пробормотал Канамэ, спускаясь с веранды. – Действительно. Вот так чудеса! Кто бы мог подумать, что собачья шея до такой степени похожа на человечью!

– Стало быть, вы признаёте, что я сделал важное открытие?

– А все потому, что шерстка у Линди такая короткая и шелковистая, – ее попросту не чувствуешь.

– Кстати, его шея и по толщине такая же, как у человека. Интересно, чья окажется толще: его или моя? – Мисако изогнула ладони полукругом и поднесла одну к своей шее, а другую – к шее Линди. – Как ни странно, у Линди толще. А с виду не подумаешь. При его длинном изящном теле кажется, что должно быть наоборот.

– Выходит, у нас с ним один размер воротничка, – улыбнулся Таканацу.

– Четырнадцать с половиной, – уточнил Канамэ.

– Ну что ж, теперь по крайней мере я знаю, что делать, когда Таканацу-сан нас покинет. Тоскуя о нем, я буду гладить шею Линди.

– Слышишь, «дядя Хидэо»? – шепнул Хироси на ухо собаке.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся Таканацу. – Может, и впрямь переименовать Линди в «дядю Хидэо»? Ты согласен, Хироси?

– Еще бы!

– Я вот о чем подумала, Таканацу-сан. Наверняка кое-кому ваш подарок доставил бы куда большую радость, чем нам.

– Что вы хотите этим сказать?

– Неужто не понимаете? Сдается мне, живет на свете одна особа, которая была бы готова целыми днями гладить шею этой собаки, вздыхая о вас.

– Видно, Хидэо просто ошибся адресом, привезя ее нам.

– Как вам не совестно говорить такое, да еще при ребенке! Неудивительно, что он вырос у вас таким дерзким, непочтительным малым!

– Знаешь, папочка, – вмешался в разговор Хироси, – вчера на обратном пути из Кобэ один человек сказал про Линди смешную вещь.

– Правда? Какую же?

– Когда мы с «дедусей» шли с Линди по набережной, за нами увязался какой-то пьяный и говорит: «Какая странная псина! Ну прямо вылитый угорь!»

Взрослые рассмеялись.

– А что, он попал в точку, – сказал Таканацу. – Сходство действительно есть. Слышишь, Линди? Ты вылитый угорь!

– Кажется, угорь избавил нашего Хидэо от дальнейших разоблачений, – понизив голос, заметил Канамэ.

– Кстати, Пионка чем-то похожа на Линди. У нее такая же длинная морда.

– Колли и борзые вообще похожи, не только мордами, но и сложением, – отозвался Таканацу на реплику Мисако. – Просто у одних шерсть длинная, а у других – короткая. Это я говорю для тех, кто ничего не смыслит в собаках.

– А шеи у них тоже одинаковые?

– Довольно о шеях. Своим открытием я навлек на себя одни неприятности.

– Поглядите, как картинно они уселись по обе стороны каменных ступеней, – проговорила Мисако. – Можно подумать, мы находимся перед входом в универмаг «Мицукоси».

– Разве перед входом в «Мицукоси» сидят собаки? – удивился Хироси.

– Ай-яй-яй! – воскликнул Таканацу. – Как же так? Ты, коренной токиосец, не видал каменных львов у входа в «Мицукоси»?! Теперь понятно, почему тебе так легко дался осакский говор.

– Мне было всего шесть лет, когда мы уехали из Токио…

– Правда? Как быстро летит время! И с тех пор ты ни разу не был в Токио?

– Нет. Я хотел бы там побывать, но папа всегда ездит туда один, оставляя нас с мамой здесь.

– Так поедем со мной. У тебя же как раз каникулы. Я свожу тебя в «Мицукоси».

– А когда нужно ехать?

– Завтра или в крайнем случае послезавтра.

– Не знаю…

По лицу Хироси, до сих пор оживленно болтавшего со взрослыми, скользнула тень беспокойства.

– Почему бы тебе и в самом деле не съездить с дядей? – сказал Канамэ сыну.

– Я бы поехал, но у меня еще не сделано домашнее задание…

– Недаром все это время я пыталась засадить тебя за уроки. Ну да ничего, впереди еще целый день. Если постараться, ты все успеешь выучить. Непременно поезжай с дядей, это отличная идея!

– К чему такая горячка? – возразил Таканацу. – Уроки можно выучить и в поезде. Я тебе помогу.

– А сколько дней мы пробудем в Токио?

– Ровно столько, чтобы вернуться к началу твоих занятий.

– А где мы будем жить?

– В гостинице «Империал».

– Но вы, наверное, будете заняты делами?

– Что за несносный ребенок! – в сердцах воскликнула Мисако. – Дядя приглашает его поехать в Токио, а он артачится! Таканацу-сан, прошу вас, возьмите на себя эту обузу. Я хочу хоть несколько дней отдохнуть от этого упрямого мальчишки!

Слушая мать, Хироси глядел ей в глаза и по-прежнему улыбался, но лицо его было бледно. Хотя разговор о поездке в Токио возник абсолютно спонтанно, мальчику казалось, что взрослые сговорились и все спланировали заранее. Будь у него уверенность, что это не так, что они просто хотят доставить ему удовольствие, он с радостью согласился бы ехать. Но Хироси подозревал, что здесь кроется какой-то подвох. А вдруг на обратном пути, в поезде, дядя скажет ему: «Понимаешь, дружок, когда ты вернешься домой, мамы там уже не будет. Твой папа просил меня сказать тебе об этом…»? Не в силах проникнуть в мысли взрослых, он испытывал растерянность, терзаясь недобрыми предчувствиями и одновременно стыдясь своей ребяческой мнительности.

– Дядя, вам правда необходимо ехать в Токио? – наконец вымолвил он.

– Почему ты спрашиваешь?

– Если нет, вы могли бы подольше погостить у нас. Нам так весело с вами. И папе, и маме тоже…

– Ничего, с ними останется мой заместитель, Линди. Они каждый день будут гладить ему шею.

– Да, но Линди не умеет разговаривать. Правда, Линди? Ты не сможешь заменить дядю Хидэо.

Пытаясь скрыть смущение, Хироси опустился на корточки и, гладя собаку по шее, потерся щекой о ее бок. В голосе его слышались слезы.

Что и говорить, семья переживала трудный период, тем не менее в присутствии Таканацу все ее члены словно сбрасывали с плеч тяжелый груз и обретали способность шутить и дурачиться. Конечно, в какой-то мере это происходило благодаря стараниям самого Таканацу, но не только. Он был единственным человеком, знавшим всю подноготную их отношений, перед ним не было нужды притворяться, и они могли позволить себе роскошь быть самими собой. Мисако уже и не помнила, когда ее муж так весело смеялся. Впервые за долгое время супруги сидели в креслах друг против друга на обращенной к югу веранде, нежась на солнышке и глядя на возящегося с собаками сына. Канамэ что-то говорил, Мисако ему отвечала, и оба были от души рады приехавшему издалека гостю. Избавленные от необходимости лицедействовать, они ощущали на сердце мир и покой, и само это чувство свидетельствовало о том, что отчуждение между ними еще не достигло последней черты. И пусть оба понимали, что такое положение не может продлиться долго, им было радостно уже от этой передышки.

– Ну как, интересная книга? Я вижу, тебя от нее не оторвать.

– О да, весьма… – рассеянно пробормотал Канамэ, не поднимая глаз от книги, которую держал таким образом, чтобы никто, кроме него, не мог разглядеть иллюстрацию, – это была репродукция гравюры на меди с изображением обнаженных обитательниц гарема.

– Ты не представляешь себе, как долго мне пришлось уламывать владельца магазина «Келли и Уолш», чтобы он выписал это собрание из Англии. Наконец книги пришли, и я побежал их выкупать, так этот прохвост, отлично понимая, что я у него на крючке, запросил с меня двести долларов[64] и ни центом меньше, дескать, второго такого собрания теперь не найти даже в Лондоне и ни о какой скидке не может быть и речи. В вопросах книготорговли я полный профан, тем не менее ценой неимоверных усилий мне все-таки удалось добиться скидки в десять процентов, правда, с условием, что я уплачу всю сумму сразу, причем наличными.

– Неужели это такое дорогое издание? – удивилась Мисако.

– Не забывай, речь идет не об одной книге, а о целых семнадцати томах, – объяснил Канамэ.

– Кстати, а чего мне стоило довезти эти семнадцать томов! Как известно, это издание подпадает под категорию obscene books[65], к тому же в нем множество иллюстраций весьма пикантного свойства, и чтобы избежать неприятностей с таможней, мне пришлось упихнуть их в свой саквояж, но от этого он стал совершенно неподъемным. Короче говоря, я так намаялся, что не описать. Вообще-то, Канамэ, мне полагалось бы взыскать с тебя солидные комиссионные.

– Что же, выходит, это совсем другие «Арабские ночи»? – спросил Хироси отца. – У меня ведь тоже есть такая книжка.

Рассказ Таканацу подействовал на мальчика интригующе, и он все время пытался заглянуть на страницу, где была иллюстрация, которую отец предусмотрительно закрыл от него ладонью.

– Не совсем так. На самом деле книга «Арабские ночи» предназначена для взрослых. Но некоторые сказки подходят и для детского чтения, они-то и вошли в сборник, о котором ты говоришь.

– А в твоей книге есть рассказ про Али-Бабу?

– Есть.

– А «Волшебная лампа Аладдина»?

– Есть.

– А «Сезам, откройся!»?

– Тоже есть. Здесь есть все известные тебе истории.

– Наверно, трудно читать их по-английски, да, папа? За сколько дней ты сможешь прочитать всю книгу?

– Я не собираюсь читать все подряд, только самое интересное.

– Какой ты, однако, молодец, – похвалил Таканацу брата. – А я совсем забыл английский – пользуюсь им редко, да и то лишь на службе.

– Но ведь эта книга особенная, – возразил Канамэ. – Не понимаю, как можно устоять перед соблазном ее прочесть, даже если для этого потребовалось бы постоянно лазить в словарь.

– Увы, это занятие для праздных и богатых, вроде тебя. А я бедняк, у меня нет на это времени.

– Вот те раз! – недоуменно произнесла Мисако. – А как же слухи про ваше внезапное богатство?

– Я действительно сколотил солидный капиталец, но тут же все и потерял.

– Каким образом?

– Играл на бирже и погорел на котировке доллара.

– Кстати, я хочу рассчитаться с тобой, пока не забыл. Сколько будет сто восемьдесят долларов в переводе на иены?

– Зачем же платить? Таканацу-сан привез вам эти книги в подарок.

– Вы совсем потеряли совесть, мадам! – возмутился Таканацу. – Ничего себе подарочек за сто восемьдесят долларов! Я привез эти книги не по собственной воле, а по требованию вашего мужа.

– А как насчет подарка для меня?

– Ой, совсем забыл… Поднимемся ко мне. У вас будет возможность выбрать себе подарок по вкусу.

Мисако с гостем направились на второй этаж, где помещалась отведенная ему комната.

7

– Ой, ну и смрад тут у вас! – воскликнула Мисако, едва они вошли в комнату, и принялась судорожно обмахиваться ладонью. Затем, прикрыв лицо рукавом кимоно, поспешила распахнуть настежь все окна. – Ну и смрад! Право же, Таканацу-сан! Неужели вы по-прежнему едите эту гадость?

– Конечно. А потом заметаю следы с помощью первоклассных сигар.

– В сочетании с табачным дымом эффект получается убийственный. Да еще при закрытых окнах! Я жалею, что одолжила вам спальное кимоно, прошу больше его не надевать.

– Чепуха! После стирки запах исчезнет. Да и какой смысл конфисковывать его теперь, когда вред уже нанесен!

Пока они были в саду, Мисако ничего не почувствовала, но здесь, в замкнутом помещении, было невозможно дышать из-за скопившегося за ночь табачного дыма, смешанного с запахом чеснока. «Живя в Китае, – объяснял Таканацу, – приходится по примеру местных жителей употреблять чеснок в неимоверных количествах. Это позволяет уберечься от многих тамошних болезней». В Шанхае неизменной частью его ежедневного рациона служили блюда китайской кухни, обильно сдобренные чесноком. «Китайцы ко всему добавляют чеснок, – рассказывал он. – Без него китайская кухня попросту немыслима». Даже приезжая в Японию, он привозил с собой запас сушеного чеснока, мелко крошил его ножичком, заворачивал в облатки и принимал как лекарство. Таканацу не мог и дня прожить без этого снадобья, считая, что оно не только полезно для желудка, но и оказывает бодрящее действие на организм. «Прежняя жена потому от него и сбежала, что не могла выносить этот запах», – в шутку говорил Канамэ.

– Ради всего святого, отодвиньтесь от меня чуточку дальше.

– Если вам невмоготу, зажмите нос.

Держа в одной руке сигару, другой Таканацу взгромоздил на кровать и раскрыл свой видавший виды чемодан, обшарпанный до такой степени, что его было впору без всяких сожалений отдать старьевщику.

– Какое изобилие! Можно подумать, вы коммивояжер.

– В этот раз я буду в Токио, так что запасся подарками… Ну как, вам что-нибудь приглянулось? Впрочем, вы в любом случае станете издеваться над моими вкусами.

– На сколько отрезов я могу претендовать?

– На два, от силы на три… Вот, к примеру, как вам эта материя?

– Расцветка скучновата.

– Скучновата?! Вспомните, сколько вам лет! Приказчик в лучшем магазине шелков «Лаоцзючжан» сказал мне, что эта материя предназначена для девушек или замужних женщин не старше двадцати двух – двадцати трех лет!

– Мало ли что вам наговорит приказчик-китаец.

– Туда постоянно захаживают наши соотечественники, так что он хорошо изучил вкусы японцев. Моя любезная, например, всегда прислушивается к его советам.

– Тем не менее эта ткань не в моем вкусе. Кажется, это камлот?

– Я вижу, у вас загорелись глаза на камку? Имейте в виду, в этом случае вы можете рассчитывать только на два отреза. А камлота могли бы получить целых три.

– Нет уж, пусть будет камка. Это еще куда ни шло… Что если мне выбрать этот узор?

– Гм…

– Как понять ваше «гм…»?

– По правде говоря, этот отрез я приготовил для своей младшей сестры в Адзабу[66].

– Не смешите меня. Бедная Судзуко-сан! Она ни за что не станет это носить.

– Нет уж, это вы меня не смешите. С поясом такой яркой расцветки вас примут за пропащую женщину.

– Так ведь я и есть пропащая женщина, – усмехнулась Мисако.

В первый момент Таканацу пожалел о нечаянно сорвавшемся у него с языка слове, но Мисако своим нарочито залихватским тоном спасла положение.

– Приношу почтенному собранию извинение за неудачную формулировку. Я совершил досадную оплошность и беру свои слова назад. Прошу не заносить их в протокол.

– Поздно! Они уже занесены в протокол.

– Сказанное мною отнюдь не было продиктовано злым умыслом, тем не менее прошу покорнейше меня простить, ибо своей неуместной репликой я не только бросил тень на репутацию достойной дамы, но и нарушил порядок нашего заседания.

– Полноте, какая же я «достойная дама»? – рассмеялась Мисако.

– Значит, я могу не дезавуировать свое заявление?

– Мне все равно. Мою репутацию уже не спасти, на нее в любом случае ляжет тень.

– Почему же? Насколько я понимаю, делается все возможное, чтобы этого не произошло.

– Так считает Канамэ, но мне кажется, любые усилия тут бесполезны… Вы беседовали с ним вчера?

– Да.

– И что он говорит?

– Его, как всегда, не поймешь, – ответил Таканацу. Они сели на кровать по разные стороны от набитого цветастыми тканями чемодана. – А что думаете вы?

– Гм… Одним словом не скажешь.

– Скажите двумя или тремя.

– У вас сегодня есть какие-нибудь дела?

– Я весь день свободен, потому что со всеми своими делами в Осаке предусмотрительно управился еще вчера.

– А какие планы у Канамэ?

– Кажется, после обеда он собирался повезти Хироси в Такарадзуку[67].

– Лучше бы Хироси занялся домашним заданием. Вы действительно готовы взять его с собой в Токио?

– Я-то готов, но сам он, по-моему, не в восторге от этой затеи. В какой-то момент он даже заплакал, или я ошибаюсь?

– Нет, вы правы. С ним такое случается… Честно говоря, я хотела бы, чтобы вы увезли его на несколько дней. У меня была бы возможность проверить, как я буду без него.

– Что ж, это разумно. К тому же вы могли бы спокойно обсудить все проблемы с Канамэ.

– Боюсь, что нет. Для того чтобы узнать, как он смотрит на ту или иную проблему, проще спросить у вас. Когда мы с Канамэ остаемся наедине, лицом к лицу, я почему-то не могу высказать ему все, что думаю. До определенного момента разговор идет спокойно, но стоит зайти чуточку дальше, и я начинаю плакать.

– Скажите, вопрос о том, что вы уходите к Асо, решен окончательно?

– Да. Остается только набраться мужества и сделать последний шаг.

– А его мать и братья знают о ваших отношениях?

– Думаю, догадываются.

– В какой мере?

– Ну, по-видимому, им известно, что мы встречаемся с согласия Канамэ.

– При этом они делают вид, будто ничего не замечают?

– Судя по всему, да. Что еще им остается?

– Но рано или поздно они поймут, что дело обстоит куда серьезнее, чем им до сих пор казалось. Что тогда?

– Полагаю, они не станут чинить нам препоны, если к тому времени я буду совсем свободна. Асо говорит, что мать с пониманием относится к его чувствам…

Из сада послышалось сердитое тявканье собак – видно, они снова не поделили чего-то между собой.

– Ну вот, опять! – воскликнула Мисако, цокнув языком от досады. Ее пальцы перестали теребить лежавшую у нее на коленях материю. Отбросив рулон в сторону, она поднялась и направилась к окну. – Хироси! Отведи, наконец, собак на место. Их лай не дает нам спокойно поговорить.

– Я как раз это и делаю.

– А где папа?

– На веранде. Читает свою книгу.

– По-моему, тебе уже довольно резвиться. Садись-ка за уроки.

– А дядя Хидэо скоро придет?

– С какой стати ты должен его дожидаться? И вообще, перестань без конца его тормошить: «Дядя Хидэо! Дядя Хидэо!» Можно подумать, он твой приятель.

– Но дядя Хидэо обещал помочь мне с уроками…

– Не говори глупости! Домашние задания для того и служат, чтобы выполнять их самостоятельно, иначе какой от них прок?

– Ясно… – протянул мальчик и, стуча сандалиями, побежал вслед за своими собаками.

– Похоже, вас он боится больше, чем отца, – заметил Таканацу.

– Да, Канамэ никогда его не бранит… И тем не менее мне кажется, расстаться со мной ему будет труднее, чем с отцом.

– Пожалуй, вы правы. Уже одно положение беззащитной женщины, вынужденной покинуть свой дом, способно вызвать сочувствие.

– Вы в самом деле так считаете, Таканацу-сан? А я думаю, ему будет жаль отца. Ведь формально я бросаю Канамэ, а не наоборот. Люди, конечно же, станут меня осуждать, пойдут всякие разговоры, и это в конце концов восстановит Хироси против меня.

– Ничего. Со временем он вырастет и все поймет правильно. У детей цепкая память. Повзрослев, они заново осмысливают события прошлого и расставляют все по своим местам. Вот почему с детьми надо быть начеку: когда-нибудь они станут взрослыми.

Мисако ничего не сказала в ответ. Она по-прежнему стояла у окна и задумчиво смотрела в сад. Какая-то маленькая птичка порхала по веткам сливы. «Должно быть, соловей, – подумала Мисако. – Или трясогузка?» Некоторое время она наблюдала за птахой. Чуть дальше, за сливовыми деревьями, виднелся огород. Там работал «дедуся»: откинув верхнюю раму парника, он высаживал на грядку рассаду. Со второго этажа моря не было видно, но при взгляде на простершееся над заливом синее безоблачное небо Мисако почувствовала, как из груди ее вырвался невольный вздох.

– Сегодня вам не нужно ехать в Сума?

Не оборачиваясь, Мисако лишь горько усмехнулась в ответ.

– Я слышал, последнее время вы бываете там едва ли не каждый день.

– Да, это так.

– Если вам хочется его увидеть, поезжайте.

– Неужто я до такой степени похожа на развратную женщину?

– Не знаю, что вам больше понравится: если я скажу «да» или если брошусь вас разуверять?

– Скажите правду.

– Вчера мы с Канамэ говорили об этом и пришли к выводу, что в вас действительно появилось что-то от… куртизанки.

– Что ж, не стану этого отрицать… А насчет моей поездки в Сума не беспокойтесь. Я сказала Асо, что у нас гость… С моей стороны было бы верхом неучтивости покинуть вас после таких щедрых подарков!

– Звучит убедительно, в особенности если учесть, что вчера вы отсутствовали весь день.

– Я подумала, что Канамэ захочет с вами поговорить…

– Стало быть, сегодня у нас дамский день?

– Вот что, давайте-ка спустимся вниз. Я ужасно голодна. Если вы не хотите есть, можете просто посидеть рядом.

– Да, так что вы решили по поводу тканей?

– Пока ничего. Мне хотелось бы еще разок взглянуть на них попозже, поэтому не закрывайте свою лавочку, ладно? Вам-то хорошо, вы позавтракали, а у меня живот подводит от голода…

Спустившись по лестнице, они заглянули в гостиную. Канамэ уже успел переместиться туда с веранды и, лежа на диване, с прежним увлечением листал книгу. Услышав их шаги, он машинально поинтересовался у жены:

– Ну как, ты нашла для себя что-нибудь стоящее?

– Увы, Таканацу-сан неисправим. Прожужжал мне все уши про подарок, а чуть дошло до дела, повел себя как истинный скупердяй.

– Вот те раз! Я же еще и скупердяй. Это у вас, мадам, глаза завидущие.

– Но вы поставили меня перед выбором: либо я соглашаюсь на три отреза подешевле, либо получаю два подороже.

– Не нравится, воля ваша. Я ничего вам не навязываю. Если вы совсем откажетесь от подарка, я только выгадаю.

Канамэ усмехнулся для вежливости и тут же шелестнул переворачиваемой страницей.

– Похоже, сейчас ему не до нас, – шепнул Таканацу, когда они с Мисако, свернув в коридор, направились на японскую половину.

– Да, он падок до всего нового, но его увлечения не бывают долговечными. Он напоминает ребенка, которому дали новую игрушку.

Войдя в столовую – это была комната японского стиля в восемь дзё[68], – Мисако указала гостю на подушку, которую обычно занимал Канамэ, а сама села сбоку перед низким столиком сандалового дерева.

– О-Саё, принеси, пожалуйста, тосты, – крикнула она в кухню служанке, затем, повернувшись к посудному шкафчику из тута у себя за спиной, спросила Таканацу: – Какой чай вы предпочитаете – черный или зеленый?

– Все равно. А что-нибудь к чаю у вас найдется?

– Здесь есть печенье от Юххайма[69].

– Вот и хорошо. А то скучно сидеть и смотреть, как чревоугодничают другие.

– О боги! Я надеялась, что хоть здесь смогу отдышаться, но не тут-то было: меня снова настиг этот запах.

– Должно быть, вы его впитали. Интересно, как отреагирует на это завтра ваш поклонник.

– Наверняка скажет: «Пока вы общаетесь с этим господином, не смейте нос сюда казать!»

– Если люди по-настоящему любят друг друга, они не обращают внимания на такие пустяки, как запах чеснока. В противном случае это не любовь, а какая-то фикция.

– Я понимаю, вы намекаете на свои любовные победы. Что ж, спасибо за науку. Чем еще вы меня попотчуете?

– Не будем забегать вперед. Для начала отведайте тостов.

– И все же, неужели и впрямь существуют женщины, находящие привлекательным запах чеснока?

– Разумеется. Ёсико, например.

– Что вы говорите? Значит, это неправда, что она сбежала от вас из-за чесночного запаха?

– Типичное измышление вашего супруга. Говорят, она даже призналась, что до сих пор всякий раз, почуяв запах чеснока, вспоминает обо мне.

– А вы о ней вспоминаете?

– Иногда. К сожалению, она из тех женщин, с которыми приятно проводить время, но невозможно строить семью.

– Иными словами, пропащая женщина?

– Именно.

– Такая же, как и я, не так ли?

– Канамэ считает, что на самом деле вы не такая, что ваше легкомыслие показное, а в душе вы – верная жена и добродетельная мать.

– Вот как? – с наигранным удивлением произнесла Мисако и принялась готовить для себя сэндвич с колбасой и тонко нарезанным маринованным огурчиком.

– На вид вкусно, – заметил Таканацу, следя за тем, как она ловким, изящным движением поднесла сэндвич ко рту.

– И, поверьте, не только на вид.

– А это что за ломтики?

– Это? Ливерная колбаса. Из немецкого магазина в Кобэ.

– Вашему гостю ничего не перепало от этих деликатесов.

– Естественно. Они припасены для хозяйки. Я всегда так завтракаю.

– Дайте мне хоть кусочек. Ваш сэндвич прельщает меня куда больше, чем печенье.

– Какая поразительная прожорливость! Ладно, откройте рот и скажите «а-а».

– А-а…

– Опять этот запах! Смотрите не прикасайтесь к вилке и осторожно снимите хлеб губами… Вот-вот, правильно… Ну как?

– Объедение!

– Больше не получите, а то мне ничего не останется.

– Могли бы попросить О-Саё принести для меня отдельную вилку. Что за манера кормить мужчину со своего прибора!.. В этом и впрямь есть что-то от повадок пропащей женщины.

– Коли уж позарились на мое лакомство, нечего меня оговаривать.

– Помнится, прежде вам не была свойственна такая простота нрава… Вы были куда более чинной, благовоспитанной.

– Очень может быть.

– Вы действительно изменились, или это просто какая-то бравада?

– Бравада?

– Ну да.

– Гм, сама не знаю.

– Канамэ говорит, что сам приложил руку к тому, чтобы вы стали такой, и винит себя за это. Но мне кажется, это верно лишь отчасти.

– Я не склонна его винить. Очевидно, что-то такое было изначально заложено в моей натуре.

– В любой, даже самой добродетельной женщине скрывается какая-то толика порока. Если же говорить о вас, то, сдается мне, причина произошедшей с вами перемены коренится в несчастливом браке. Вы не хотите, чтобы люди вас жалели, и потому изображаете из себя этакую разбитную дамочку.

– Именно это вы и называете бравадой?

– В каком-то смысле да. Вы не хотите, чтобы вас воспринимали как женщину, не любимую мужем… Простите, если я вас задел…

– Нет, нет, ничуть. Пожалуйста, продолжайте.

– Уязвленное самолюбие побуждает вас надевать на себя маску легкомыслия, но временами из-под нее проглядывает ваше подлинное лицо – лицо одинокой несчастной женщины. Человеку постороннему это незаметно, но Канамэ-то наверняка видит.

– Не знаю почему, но в присутствии Канамэ я не могу быть самой собой. Вы не замечали, что, когда его нет рядом, я веду себя несколько иначе, чем при нем?

– Когда его нет рядом, вы словно отпускаете тормоза.

– Вот-вот. Раз даже вы обратили на это внимание, представьте, как неприятно было бы ему видеть меня такой. Перед ним я изо всех сил строю из себя степенную даму. Это происходит помимо моей воли.

– А с Асо та, другая часть вашей натуры выходит наружу?

– Думаю, да. Наверняка.

– Когда вы из любовницы превратитесь в жену, положение может измениться. Вам не приходило это в голову?

– Если я выйду замуж за Асо, вряд ли.

– Вы даже не представляете себе, как часто женщины меняются после замужества. Просто пока еще ваши отношения находятся в стадии флирта, игры.

– Разве в супружеских отношениях не может быть места игре?

– Ну, если вам удастся совместить одно с другим, будет прекрасно.

– Я попытаюсь. Мне кажется, вся беда в том, что люди чересчур серьезно относятся к браку.

– Предположим, со временем Асо вам наскучит. Что тогда? Очередной развод?

– Вероятно. По логике вещей получается так.

– Меня не интересует, как получается по логике вещей. Я хочу понять, как вы представляете себе свое будущее. – Вилка в руке Мисако с наколотым на нее ломтиком огурца внезапно замерла. – Вы допускаете, что может наступить время, когда Асо вам наскучит?

– Я сделаю все, чтобы этого не случилось.

– А он?

– Надеюсь, и он тоже. Правда, он дал мне понять, что не считает возможным связывать себя какими бы то ни было клятвами.

– И вас это не смущает?

– Я его понимаю. Конечно, он мог бы поклясться, что никогда меня не разлюбит, но для него это первый опыт подобных отношений. Сейчас ему кажется, что он полюбил меня на всю жизнь, но кто знает, как будет потом? А если в чем-то не уверен, считает он, давать какие-либо зароки бессмысленно, выставлять же себя обманщиком он не хочет.

– Но ведь так быть не должно! Когда человек любит по-настоящему, он готов давать любые зароки, не задумываясь о том, как все может обернуться впоследствии…

– Здесь многое зависит от характера. Человеку, привыкшему анализировать себя, трудно обещать что-либо заранее, сколь бы серьезными ни были его намерения.

– Не знаю. На его месте я вел бы себя по-другому, даже рискуя в конечном счете оказаться обманщиком.

– Очевидно, вы с ним устроены по-разному. Дав клятву вечной любви, он стал бы без конца прислушиваться к себе, пытаясь понять, не изменилось ли его чувство ко мне, нет ли признаков охлаждения. Зная за собой эту черту, он предполагает, что именно так и будет, – и боится этого. Поэтому самое лучшее, если мы поженимся, не давая друг другу никаких зароков. Он считает, что наш брак будет тем прочнее, чем меньше я буду связывать его обещаниями…

– Возможно, он прав, но все это выглядит как-то…

– Как?

– Слишком уж несерьезно.

– Я знаю его характер, и мне так спокойнее. По крайней мере он не лукавит со мной.

– Вы рассказали обо всем этом Канамэ?

– Нет. Не было случая. Да и к чему?

– Но ведь это безрассудно – разводиться, не имея никаких гарантий относительно своего будущего!.. – воскликнул Таканацу, делая над собой усилие, чтобы не сорваться на более резкий тон, но сразу же осекся, посмотрев на Мисако: она сидела, уронив руки на колени, и беспомощно моргала. – Я-то думал, между вами все обговорено честь по чести… Простите меня, но это тот самый случай, когда вам следовало проявить куда большую осмотрительность.

– Я действую вполне осмотрительно… В любом случае иного выбора у меня нет…

– И все же прежде чем доводить дело до развода, вы должны были хорошенько все взвесить.

– Взвешивай, не взвешивай, какая разница? Если бы вы знали, как тяжело мне жить в этом доме на положении отверженной…

Мисако распрямила плечи и потупила голову. Она старалась сдержать слезы, но круглая капля выкатилась из-под ресниц и, сверкнув, упала ей на колени.

8

Канамэ по-прежнему не расставался с книгой, выискивая в ней места, благодаря которым она снискала репутацию непристойной. Это была задача не из простых: только один первый том, включающий в себя рассказы с первой по тридцать четвертую ночь, составлял триста шестьдесят страниц при формате в восьмую долю листа. Канамэ пробовал ориентироваться по иллюстрациям, но сколь бы завлекательной ни казалась порой картинка, текст не оправдывал его ожиданий. Оглавление тоже мало что давало, ибо по названиям вроде: «Повесть о царе Юнане и мудреце Дубане», «Рассказ о трех яблоках», «Рассказ о маклаке из Назарета», «Рассказ о юном царевиче с Черных островов» – было трудно догадаться, содержит ли та или иная история какие-либо пикантные подробности или нет.

Издание, которым располагал Канамэ, представляло собой первый дословный перевод арабского памятника на английский язык, выполненный Ричардом Бертоном[70] (до тех пор, похоже, ни одного полного перевода этого произведения на европейские языки не существовало) и опубликованный ограниченным тиражом для подписчиков «Клуба Бертона».

Почти на каждой странице книги имелись добросовестные примечания. Канамэ принялся их читать, перескакивая с пятого на десятое. Как правило, они касались лингвистических тонкостей, не представлявших для него решительно никакого интереса, но попадались и любопытные пояснения, проливающие свет на обычаи и нравы арабов, а иной раз и на содержание той или иной конкретной истории. Например, такие:

«Пупок в виде глубокой впадины не только почитается красивым, но у младенцев еще и является добрым знаком, предвещающим, что они вырастут крепкими и здоровыми».

«Небольшая щербинка между передними резцами – правда, только верхними – служит признаком красоты у арабов. Чем это объясняется, трудно сказать; по-видимому, дело в присущей этому народу любви ко всему необычному».

«Царский цирюльник, как правило, является сановником высокого ранга, что неудивительно, ибо он в буквальном смысле слова держит жизнь государя в своих руках. Рассказывают, что некая английская дама в Индии вышла замуж за такого высокородного “фигаро” и была весьма разочарована, узнав о характере его обязанностей при дворе».

«В странах мусульманского Востока молодым женщинам, как замужним, так и незамужним, возбраняется выходить из дома без провожатого, и если женщина нарушает этот запрет, полицейский имеет право заключить ее под стражу. Эта мера оказывается весьма эффективной в деле предотвращения прелюбодеяний. Во время Крымской войны сотни английских, французских и итальянских офицеров были расквартированы в Константинополе, и впоследствии многие из них похвалялись своими любовными победами над турчанками. Мне это представляется совершенно невероятным. Ставшие их добычей женщины, скорее всего, были гречанками, валахиянками, армянками или еврейками».

«Данная сцена – единственная ложка дегтя, способная омрачить впечатление от этой очаровательной истории, изложенной с таким чарующим мастерством. Само собой разумеется, что это место в переводе Лейна[71] вызвало бурю возмущений…[72]»

У Канамэ перехватило дыхание: вот оно, наконец-то! – и он стал торопливо читать дальше, стараясь не пропустить ни единого слова. «…Само собой разумеется, что это место в переводе вызвало… Следует, однако, заметить, что указанный отрывок едва ли превосходит своей фривольностью иные пассажи из наших старинных сочинений для театра (таких, например, как “Генрих V” Шекспира). При этом истории, подобные представленным в данной книге, никогда не читались вслух и не исполнялись перед публикой, состоящей из представителей обоих полов».

Канамэ тотчас приступил к чтению «Рассказа о привратнике[73] и трех знатных женщинах из Багдада», к которому относился этот комментарий, но не успел он пробежать несколько первых строк, как в коридоре послышались шаги и перед ним возник Таканацу.

– Может, отвлечешься на секундочку от чтения?

– А в чем дело?

Не поднимаясь с дивана, Канамэ с явной неохотой перевернул раскрытую книгу корешком вверх и положил себе на бедро.

– Я совершенно обескуражен!

– Обескуражен? В каком смысле?..

Таканацу несколько раз молча прошелся перед журнальным столиком, оставляя за собой шлейф сигарного дыма.

– Как я понимаю, у Мисако-сан, в сущности, нет никаких гарантий относительно ее будущего.

– Что ты имеешь в виду?

– Вы оба – и ты, и Мисако-сан – на редкость беспечные люди…

– Объясни же наконец, о чем ты? Какая муха тебя укусила?

– Оказывается, они с Асо не намерены связывать себя какими-либо обязательствами. Асо, видите ли, не считает возможным давать ей зарок вечной любви на том основании, что его чувство может со временем угаснуть, и, судя по всему, Мисако-сан принимает это как должное.

– Гм… Что ж, это на него похоже…

Поняв, что вернуться к чтению теперь удастся не скоро, Канамэ привел себя в вертикальное положение.

– Конечно, я не знаю, что он за человек, – продолжал Таканацу, – но эта его позиция мне явно не по душе. При желании ее можно расценить как обыкновенную непорядочность.

– Напротив, непорядочно поступает тот, кто сулит женщине златые горы из одного только желания ей угодить, Асо же ведет себя честно.

– Мне не нравится такая честность. По-моему, это называется не честностью, а безответственностью.

– Возможно, для тебя с твоим характером это выглядит именно так. Но сколь бы пылкой ни была любовь между мужчиной и женщиной, со временем неизбежно наступает охлаждение. Обещание страстно любить друг друга до гробовой доски звучит нелепо, и если Асо не считает возможным давать такое обещание, в этом есть свой резон. Наверное, на его месте я поступил бы так же.

– А за охлаждением вновь последует развод?

– Охлаждение и развод – разные вещи. Когда любовный пыл проходит, его сменяет привязанность. Разве не на ней держится большинство браков?

– Все это замечательно, если Асо порядочный человек. А если нет? Если в один прекрасный день он объявит Мисако, что любовь прошла, и выставит ее за дверь? Неужели тебя это нисколько не смущает? Ведь никаких гарантий на такой случай у вас нет.

– Ну, это уж ты хватил! Асо не похож на такого мерзавца.

– Надеюсь, ты воспользовался услугами частного детектива, чтобы заблаговременно навести справки об этом господине?

– Нет, к услугам частного детектива я не прибегал.

– А какими-либо иными способами ты пытался хоть что-то о нем разузнать?

– Да нет… Видишь ли, я не люблю заниматься такими вещами, к тому же это страшно обременительно…

– Ну и олух же ты, право! – выпалил Таканацу. – Слушая твои разглагольствования о том, какой Асо достойный, солидный человек, я полагал, что ты потрудился, как подобает, собрать о нем всю необходимую информацию. Ну как же можно быть таким легкомысленным?! А если он обыкновенный распутник, заморочивший голову твоей жене?

– Когда ты так говоришь, мне и впрямь делается не по себе… Но, повторяю, при встрече он отнюдь не произвел на меня впечатление какого-то проходимца. К тому же я доверяю Мисако. Она уже не девочка и способна отличить порядочного человека от негодяя. Если Мисако в нем уверена, для меня этого достаточно.

– Вот на женщин в таких вопросах как раз и нельзя полагаться. Даже самые умные из них сплошь и рядом попадают впросак.

– Ну зачем так говорить? Почему нужно непременно предполагать самое худшее?

– Странный ты человек! Твое верхоглядство просто поражает. Ты вечно стараешься избегать ясности в подобных делах, поэтому неудивительно, что все твои слова о разводе превращаются в пустой звук.

– В любом случае наводить справки об Асо нужно было раньше. Теперь уже бессмысленно об этом рассуждать… – заключил Канамэ, словно речь шла о чем-то постороннем, и устало повалился на диван.

Он не знал, насколько пылкими были чувства, связывавшие Мисако и Асо. Вникать в такие подробности неприятно всякому мужу, даже самому холодному, и хотя иной раз в нем и просыпалось любопытство, он сознательно не позволял себе строить какие-либо догадки.

Их любовный роман начался года два назад. Однажды, вернувшись из Осаки, Канамэ застал жену беседующей на веранде с незнакомым мужчиной. «Это господин Асо», – коротко представила его Мисако. Поскольку к тому времени супруги уже привыкли к определенной независимости друг от друга и у каждого образовался свой круг общения, в дальнейших объяснениях Канамэ не нуждался. Судя по всему, они познакомились на курсах французского языка в Кобэ, которые Мисако начала посещать от скуки. Вот и все, что Канамэ тогда знал. С тех пор Мисако стала уделять больше внимания своей внешности, на ее столике появлялись все новые туалетные принадлежности, но Канамэ этого не замечал, что само по себе свидетельствовало о том, как далеко он зашел в своем безразличии к жене.

Впервые Канамэ почувствовал, что с ней происходит что-то неладное, спустя примерно год. Однажды ночью его разбудили сдавленные рыдания жены, пробивавшиеся сквозь надвинутое на лицо одеяло, и он долго лежал, вперив глаза в темноту и прислушиваясь к ее всхлипываниям. Такие ночные истерики случались с Мисако и прежде. На второй или третий год их брака, когда Канамэ окончательно утратил к ней интерес, она нередко давала волю слезам, изливая перед ним горечь своего женского одиночества. Но чем яснее он понимал причину этих слез и чем большую жалость к ней испытывал, тем глубже становилась разделяющая их пропасть; не находя слов, чтобы ее утешить, он молча ждал, когда она затихнет. При одной мысли о том, что отныне ему предстоит из ночи в ночь выслушивать эти рыдания, Канамэ готов был отдать все на свете, лишь бы снова сделаться холостяком. К счастью, постепенно Мисако, как видно, смирилась со своей участью, и они прекратились.

И вот спустя годы все началось сызнова. В первый момент Канамэ не поверил своим ушам. «Что произошло на сей раз? – подумал он. – Чего она добивается?» Быть может, ему только казалось, что Мисако смирилась, а на самом деле все эти годы она не оставляла надежды вернуть себе мужнину любовь и лишь теперь поняла, что это невозможно? «Ну до чего же глупа!» – в сердцах воскликнул он про себя и, как и встарь, переждал эту сцену в молчании. Но в последующие ночи повторилось то же самое. В конце концов Канамэ не выдержал и сердито заметил ей, что она мешает ему спать.

В ответ на его раздражение Мисако разрыдалась в голос. «Простите меня, – проговорила она сквозь слезы. – Все это время я кое-что от вас скрывала». В каком-то смысле признание жены застигло Канамэ врасплох, но вместе с тем принесло и невероятное облегчение, как будто его вдруг освободили от пут или сняли с плеч тяжелую ношу. Ему представилось, что он вышел в широкое поле и наконец может вздохнуть полной грудью, – чтобы поверить в реальность этого ощущения, он даже перевернулся на спину и набрал в легкие побольше воздуха.

По словам Мисако, пока что ее чувства к Асо не выходили за рамки сугубо платонических, и у Канамэ не было причин ей не верить, тем не менее признания жены было достаточно, чтобы он мог считать: теперь в нравственном отношении они с нею квиты. Что же, выходит, он сам бросил ее в объятия другого мужчины? Если так, то ему следовало содрогнуться от собственной низости. Но нет, – по сути дела, он лишь втайне надеялся, что нечто подобное рано или поздно произойдет, но при этом ни разу не высказал своей надежды вслух и уж тем более не предпринял ничего, чтобы подстрекнуть Мисако к измене. Мучимый неспособностью любить ее той любовью, на которую вправе рассчитывать всякая замужняя женщина, Канамэ утешал себя мыслью, что когда-нибудь рядом с ней появится мужчина, способный дать этому несчастному, обделенному лаской существу то, чего не в силах дать он. Однако, зная характер Мисако, он не слишком-то верил в подобную перспективу.

«А у вас есть кто-нибудь?» – спросила Мисако мужа после того, как рассказала ему об Асо. В голосе ее сквозила надежда, как будто сокровенные помыслы супругов вступили в тайную перекличку.

«Нет, у меня никого нет», – ответил Канамэ.

Если он и мог хоть в чем-то считать себя по-настоящему виноватым перед женой, то, пожалуй, лишь в том, что, ожидая от нее супружеской верности, не находил нужным распространять это требование на себя. «У меня никого нет», – сказал он, а между тем то и дело заводил на стороне интрижки с женщинами сомнительной репутации, движимый то сиюминутной прихотью, то физиологической потребностью.

Для Канамэ женщина существовала только в двух ипостасях – либо богини, либо игрушки. Собственно говоря, его отношения с женой потому и не заладились, что она не была для него ни тем, ни другим. Не будь Мисако его женой, он, вероятно, мог бы воспринимать ее как игрушку, но она была его женой и в этом качестве не вызывала у него интереса.

«Видишь ли, я всегда уважал твое достоинство, – сказал Канамэ жене в ту ночь. – Меня можно сколько угодно упрекать в недостатке любви, но по крайней мере я никогда не использовал тебя ради собственной утехи».

«Да, я знаю. И я благодарна вам за это… Но мне хотелось чувствовать себя хоть чуточку любимой… Даже если бы вы видели во мне всего лишь средство для утехи», – проговорила Мисако и горько заплакала.

Однако и после этого разговора Канамэ не стремился содействовать дальнейшему сближению Мисако с Асо. Он лишь дал ей понять, что не считает себя вправе обвинять ее в безнравственности и, сколь бы далеко она и ее избранник ни зашли в своих отношениях, ему ничего не останется, как смириться.

Заняв такую позицию, он фактически благословил жену на измену. Между тем Мисако ждала от него не понимания, не чуткости, не великодушия. «Я не знаю, что мне делать, – призналась она. – Я страшно растеряна. Если вы велите мне прекратить отношения с ним, у меня пока еще есть такая возможность». Куда больше ее устроило бы, если бы в ту минуту Канамэ повел себя как деспот и потребовал: «С этим безобразием должно быть покончено!» Даже если бы он не стал обвинять ее в «безнравственности», а просто назвал ее поведение «неразумным», этого было бы довольно, чтобы она выбросила Асо из головы. По правде говоря, именно этого она и добивалась. Не для того чтобы разжечь любовь в сердце мужа, столь явно ею пренебрегавшего, но в тайной надежде обуздать с его помощью вспыхнувшее в ней чувство к Асо. Но когда она вплотную подступилась к Канамэ с вопросом: «Так что же мне делать?», – тот лишь вздохнул и пробормотал в ответ: «Ах, если бы я знал…»

С тех пор Асо стал регулярно бывать у Мисако, она все чаще отлучалась из дома и возвращалась все позже, но Канамэ не делал попыток вмешаться и не выказывал недовольства. Впервые в жизни Мисако узнала, что такое любовь, и ей предстояло решать самой, как распорядиться этим чувством. Шли дни, и временами ночной сумрак спальни оглашался звуками ее рыданий. Она плакала от отчаяния, не в силах выносить каменное равнодушие мужа, но и не находя в себе отваги очертя голову броситься в омут новой любви. Как правило, это происходило после того, как она получала письмо от Асо или где-нибудь с ним встречалась, и тогда Канамэ был вынужден ночь напролет слушать ее придушенные вопли.

Однажды, спустя, должно быть, полгода с их первого объяснения, Канамэ позвал ее в гостиную, расположенную на первом этаже европейской половины дома: «Нам нужно поговорить». На столике в плоской вазе стояли китайские нарциссы, горела электрическая печка, было ясное зимнее утро. Они сели, глядя друг на друга из-под припухших век: Мисако опять проплакала всю ночь до рассвета, Канамэ тоже не сомкнул глаз. Он думал объясниться с ней еще ночью, но побоялся разбудить сына, к тому же Мисако, у которой и днем-то глаза были на мокром месте, в темноте могла совсем потерять власть над собой, поэтому он счел за лучшее отложить разговор до утра.

«Я давно уже собирался кое-что с тобой обсудить», – сказал Канамэ, при этом голос его звучал так бодро и беззаботно, словно он приглашал жену на пикник.

«Да, я тоже хочу кое-что с вами обсудить», – отозвалась Мисако почти теми же словами и, улыбнувшись мужу краешками покрасневших от бессонницы глаз, придвинула свое кресло поближе к печке.

Супруги говорили откровенно и, как выяснилось, сходными путями пришли к сходным выводам. Их брак не зиждется на взаимной любви, – начал Канамэ, – тем не менее они признают друг за другом определенные достоинства, изучили характеры друг друга, и не исключено, что лет через десять или двадцать, на пороге старости, они смогли бы обрести гармонию в своих отношениях, но стоит ли тратить жизнь на достижение этой призрачной цели? «Я тоже так считаю», – согласилась Мисако. Оба были согласны и в том, что оставаться вместе из одной только любви к сыну – глупо. Но когда Канамэ прямо спросил жену, хочет ли она развестись, та поставила ему встречный вопрос: «А вы?» Оба понимали, что развод был бы наилучшим выходом из положения, но ни тому, ни другому не доставало смелости это признать, каждый досадовал на свое малодушие и тем вернее загонял себя в тупик.

У Канамэ не было причин выдворять жену из дома; если бы инициатором развода стал он, его наверняка замучила бы совесть, поэтому он предпочел занять выжидательную позицию. Кроме того, он считал: поскольку у Мисако есть человек, с которым она намерена соединить свою судьбу, ей и следует произнести решающее слово.

Для Мисако же все выглядело иначе: мысль о том, что у мужа нет женщины, с которой он мог бы создать новую семью, и что, следовательно, из них двоих только она будет счастлива, не позволяла ей сделать первый шаг. Да, она не была любима мужем, однако нельзя сказать, чтобы он как-то особенно ее третировал. Конечно, человеку всегда хочется большего, чем он имеет, но на свете так много по-настоящему несчастных жен, и если взглянуть на вещи под этим углом зрения, то, в сущности, она не имела права роптать; отсутствие же пылкой любви со стороны Канамэ все-таки не могло служить достаточным оправданием для того, чтобы бросать мужа и сына.

Одним словом, при мысли о разводе каждый из них претендовал на роль жертвы, желая обеспечить себе наименее уязвимое положение. Но почему эти двое взрослых людей находили стоявшую перед ними задачу столь непосильной? Почему боялись осуществить то, что казалось единственно разумным? Не был ли это всего лишь страх перед необходимостью разорвать так долго связывавшие их узы? Но боль разрыва скоротечна, опыт множества прошедших через него пар показывает, что со временем она утихает… «У нас все не как у людей: вместо того, чтобы беспокоиться о будущем, мы изводим себя сиюминутными страхами», – заключили супруги с усмешкой. «В таком случае, – предложил Канамэ, – нам надо готовить себя к разрыву постепенно, исподволь, так, чтобы он произошел по возможности незаметно для нас обоих». Вероятно, в прежние времена, рассуждал он, неспособность человека перетерпеть горечь разлуки воспринималась не иначе как проявление инфантильности или нелепой сентиментальности. В наше время, однако, умение достигнуть поставленной цели с наименьшими эмоциональными издержками считается признаком ума. Канамэ полагал, что они с Мисако не должны стыдиться собственного малодушия, – им следует принять это как данность и соответствующим образом прокладывать себе дорогу к счастью. Он перечислил по пунктам ряд условий, которые сформулировал для себя заранее, готовясь к этому разговору:

1. Пока что для всех вокруг Мисако должна по-прежнему сохранять видимость супруги Канамэ.

2. Равным образом Асо должен выглядеть в глазах окружающих не более чем ее добрым знакомым.

3. Мисако свободна в своей любви к Асо, как духовной, так и телесной, однако лишь в тех пределах, в каких это не грозит вызвать осуждение со стороны общества.

4. Если по прошествии года или двух окажется, что отношения Мисако и Асо имеют перспективу завершиться счастливым браком, Канамэ, взяв на себя всю полноту ответственности, постарается добиться согласия родни Мисако и официально передаст ее Асо.

5. Таким образом, этот период протяженностью в год или два послужит для Мисако и Асо испытательным сроком и даст им возможность проверить свои чувства. Если в итоге обнаружится, что они не сошлись характерами и рассчитывать на счастливый брак не приходится, Мисако останется жить в доме Канамэ.

6. Если же все сложится благополучно, Асо и Мисако станут мужем и женой, а Канамэ будет поддерживать отношения с ними обоими на правах друга семьи.

Окончив свою речь, Канамэ увидел, что лицо у Мисако просветлело подстать утреннему небу за окном. «Спасибо», – коротко молвила она. На глазах у нее выступили слезы облегчения, тяжкий груз, так долго не дававший ей вздохнуть, наконец упал с души, и будущее предстало перед ней в радужном свете. Глядя на нее, Канамэ и сам ощутил нечто подобное, ему тоже стало как будто легче дышать. За годы совместной жизни они привыкли изъясняться обиняками и, по странной прихоти судьбы, только теперь, заговорив о разводе, обрели способность открыто поверять друг другу свои мысли.

Вне всякого сомнения, предложенный Канамэ план действий походил на весьма рискованную авантюру, но если не дать себе возможности, закрыв на все глаза, постепенно приблизиться к черте, от которой уже не будет возврата, то ни он, ни она никогда не решились бы на развод. Ожидать возражений со стороны Асо вряд ли приходилось, и все же, посвящая его в свой план, Канамэ не преминул заметить: «Вероятно, на Западе существуют страны, где на такие вещи смотрят сквозь пальцы, но японское общество не столь либерально, и, чтобы осуществить задуманное, нам придется действовать с величайшей осторожностью. Самое главное – чтобы мы, все трое, полностью доверяли друг другу. В подобных обстоятельствах даже самые близкие друзья не могут быть застрахованы от всякого рода недоразумений. Важно помнить, что каждый из нас находится в весьма деликатном положении, а значит, мы обязаны проявить максимум щепетильности, чтобы не нанести душевных ран друг другу и чтобы из-за оплошности, допущенной кем-то одним, не пострадали двое других. Надеюсь, вы тоже будете руководствоваться этим соображением».

В итоге Асо перестал появляться в доме Канамэ, и Мисако стала ездить к нему в Сума. Канамэ в буквальном смысле слова «закрыл глаза» на их роман. Он считал свою миссию исчерпанной, полагая, что будущность определится сама собой, без всякого вмешательства с его стороны. Он плыл по течению, не делая над собою никаких усилий и заботясь лишь о том, чтобы послушно и слепо следовать в направлении, куда оно его влекло. Но с тем большим трепетом думал он о приближении той минуты, когда испытательный срок подойдет к концу и нужно будет принимать окончательное решение. Как ни пытался он довериться покойному и плавному движению несущего его потока, уклониться от предстоящего разрыва было невозможно. Пока еще его корабль мирно скользил по безмятежной глади вод, но где-то на горизонте уже бушевал штормовой циклон, сквозь который предстояло прорваться. До сих пор он жил с закрытыми глазами, но когда-нибудь их придется раскрыть. В предчувствии этой неизбежности слабовольный Канамэ старался хотя бы на время снять с себя всякую ответственность за происходящее, бросить все на произвол судьбы, спрятать голову в песок…

– С одной стороны, – упрекнул его Таканацу, – ты твердишь, что тебе тяжело расстаться с женой, а с другой – стараешься увильнуть от какой-либо ответственности. Все это выглядит как-то слишком уж беспринципно.

– В этой моей беспринципности нет ничего нового, – возразил Канамэ. – Видишь ли, мне кажется, что в вопросах морали единого образца для всех не существует. Каждый человек вырабатывает для себя те моральные принципы, которые соответствуют свойствам его натуры, и руководствуется ими.

– Что верно, то верно. Значит, в системе твоих моральных ценностей беспринципность является добродетелью?

– Этого я не утверждаю, но, по моему глубокому убеждению, человеку, от природы нерешительному, не следует идти наперекор своей натуре и принуждать себя к решительным действиям. Это потребовало бы от него слишком многих жертв и в результате ни к чему хорошему не привело. Человеку нерешительному или, как ты выразился, «беспринципному» следует избрать ту линию поведения, которая наилучшим образом отвечает его «беспринципному» характеру. Если говорить о моих моральных установках применительно к данной ситуации, то конечной целью, а следовательно, и благом для меня является развод, и если рано или поздно мне удастся достичь этой цели, то совершенно неважно, что я шел к ней не напрямую, а окольными путями. Ради этого я готов на еще большую «беспринципность».

– Из твоих рассуждений следует, что ты будешь плестись к этой благой цели всю жизнь.

– Вот-вот, я как раз всерьез размышлял об этом. Говорят, на Западе адюльтер – явление распространенное, по крайней мере в аристократической среде. При этом, насколько я понимаю, под адюльтером разумеют не банальную супружескую неверность, а такую, при которой супруги действуют с молчаливого согласия друг друга, – совсем как в нашем с Мисако случае. Если бы японское общество считало это допустимым, я был бы не прочь до конца дней мириться с подобным положением.

– Теперь это стало анахронизмом даже на Западе, поскольку религия утратила там свое былое влияние.

– Дело не только в позиции церкви. Вероятно, западному человеку тоже не так-то просто одним махом разрубить старые узы.

– Что ж, поступай, как знаешь. А меня уволь, отныне мое дело сторона, – сухо проговорил Таканацу, поднимая соскользнувший на пол том.

– Но почему?

– Думаю, ты и сам прекрасно понимаешь, почему. Негоже постороннему вмешиваться в столь мудреные и запутанные дела.

– Право, ты ставишь меня в трудное положение.

– Ничего не поделаешь.

– Постой, но ты же не можешь вот так сбежать, бросив нас на полдороге! Без тебя все запутается еще больше. Нет уж, прошу тебя, ради всего святого…

– Ну довольно! – перебил его Таканацу и с холодным видом принялся листать книгу. – Сегодня вечером я забираю Хироси и еду с ним в Токио.

9

Как позвал меня соловей

встретить весну в столице,

села я в лодку и поплыла

вверх по Ёдо-реке…

Настроив сямисэн в нужной ей тональности, О-Хиса пела старинную осакскую песню «Узорная парча». Старик любил эту мелодию. В отличие от большинства напевов дзиута[74], звучащих грубовато, в ней ощущались живость и изящество, свойственные народным песням Эдо[75], что, вероятно, импонировало старику, который, хоть и сделался «пленником» осакского искусства, все же хранил верность своим токиоским корням. Кроме того, он находил красивым музыкальный проигрыш, следующий за словами «вверх по Ёдо-реке». На первый взгляд, говорил он, это сочетание звуков кажется вполне заурядным, но чуткое ухо способно уловить в них плеск воды в реке Ёдо.

…Поплыла вверх по Ёдо-реке,

да налетел вдруг ветер северный,

не дает нашей лодке хода,

ветви прибрежных ив

за борт ее цепляют.

Делать нечего, сошла я на берег

и долго блуждала, не зная пути, —

то вперед пройду, то ворочусь назад.

Лишь к ночи добрела я до Хатикэнъя…

Там спали мы тесно, вповалку,

пока на заре не прогнали мой сон

то ли крики ворон в Амидзима,

то ли колокола Кандзандзи…

Из распахнутого окна комнаты на втором этаже открывался вид на окутанную предвечерним сумраком бухту; между ней и гостиницей пролегала тянущаяся вдоль набережной дорога. Какой-то пароходик, – судя по названию, это был паром, курсирующий по проливу между побережьем Кии и островом Авадзи, – отчаливал от пристани. Бухта была до того узкой, что когда это суденышко водоизмещением в какие-нибудь четыреста – пятьсот тонн разворачивалось, его корма едва не задевала о берег.

Канамэ устроился на веранде и, подмостив под себя подушку для сидения, смотрел на бетонный волнолом, издали казавшийся совсем маленьким, точно сахарная конфета. Сооруженный на нем столь же миниатюрный маячок уже горел, хотя море еще не успело померкнуть и отливало бледной голубизной. Возле маяка виднелись фигурки сидящих на корточках мужчин с удочками. Нельзя сказать, чтобы этот пейзаж отличался особой живописностью, но в нем чувствовалась атмосфера южного приморского города, какой не встретишь в восточной Японии.

Когда-то, лет двадцать назад, Канамэ оказался в городке Хираката провинции Хитати, к северу от Токио. В горловине небольшого, окаймленного горами залива с обеих сторон стояло по маяку, побережье было сплошь застроено домиками свиданий, и Канамэ подумал: вот он, типичный старинный портовый городок. Но в отличие от тамошних красот с их декадентским привкусом, здесь все дышало веселой, праздничной беззаботностью.

Подобно большинству уроженцев Токио, Канамэ был домоседом, редко пускался в путешествия и теперь, сидя на веранде в надетом после ванны легком кимоно, вчуже дивился самому себе. Чтобы добраться до этого островка во Внутреннем море, потребовалось всего лишь пересечь один неширокий пролив, а он ощущал себя так, как будто сошел на берег после долгого и трудного плавания.

По правде говоря, когда тесть пригласил его в эту поездку, Канамэ поначалу не испытал особого энтузиазма. Старик с О-Хиса намеревались совершить паломничество по тридцати трем святым местам Авадзи, и он счел это предприятие слишком утомительным, чувствовать же себя обузой и портить им удовольствие ему не хотелось, поэтому он решил отказаться.

«Что за церемонии! – возразил старик. – Сначала я думаю денька на два остановиться в Сумото и сходить на представления кукольного театра Авадзи, от которого, собственно, и пошло это искусство в нашей стране. Потом мы с О-Хиса облачимся в одежды паломников и отправимся по святым местам, а вы могли бы составить нам компанию лишь на то время, пока мы будем в Сумото».

К уговорам старика присоединилась О-Хиса, и Канамэ, вспомнив о впечатлении, которое произвел на него давешний поход в кукольный театр, сдался – ему захотелось побывать на представлении театра Авадзи.

«Оригинальная затея, нечего сказать! Может, вам тоже следует обзавестись костюмом паломника?» – с ехидцей заметила Мисако, услышав о намерении мужа. Канамэ же представил себе, как трогательно будет смотреться хрупкая О-Хиса в одежде паломницы (вылитая О-Тани из пьесы о кровной мести в Ига![76]) рядом со стариком, возглашающим буддийские гимны под звон колокольчика, и в нем невольно шевельнулась зависть. Да, уж кто-кто, а старик умеет получать удовольствие от жизни! По его словам, в среде осакских ценителей изящного распространилась мода совершать ежегодные паломничества по острову Авадзи в сопровождении любимой гейши. Следуя их примеру, старик объявил, что отныне будет регулярно, каждый год, совершать такие паломничества. Он был полон воодушевления – в отличие от О-Хиса с ее всегдашней боязнью испортить кожу загаром.

– Как, бишь, там поется: «Лишь к ночи добрела я до Хатикэнъя»? А что такое Хатикэнъя? – спросил Канамэ, едва О-Хиса закончила играть и положила на циновку темно-коричневый костяной плектр со светлыми разводами.

Старик потрогал гревшийся на медленном огне оловянный графинчик с сакэ. Неизменные чарки красного лака стояли перед ним наготове, и он терпеливо дожидался, когда сакэ достигнет нужной температуры. Несмотря на теплую майскую погоду, поверх гостиничного хлопчатого кимоно на нем была накидка из темно-синей редины.

– Ах, ну конечно, – отозвался он, снимая графинчик с огня. – Как истинное дитя Токио, вы не можете этого знать. В старину от моста Тэмма-баси в Осаке отправлялись лодки, идущие в Киото по реке Ёдо. Хатикэнъя – название пристани выше по течению, где были постоялые дворы для путников.

– Вот оно что? Теперь понятно, почему «там спали мы тесно, вповалку»…

– Вообще-то я не поклонник осакских дзиута. Как правило, они такие длинные, что впору заснуть. А эта хороша тем, что короткая. Ее слушаешь с интересом.

– О-Хиса, спойте еще что-нибудь в том же духе, – попросил Канамэ.

– Нет, – запротестовал старик, – этот репертуар не для нее. Когда молодые женщины берутся исполнять подобные напевы, у них выходит чересчур красиво. Я постоянно ей твержу: звук сямисэна должен быть чуть мутноватым, с грязцой, – но до нее никак не доходит. Она норовит играть все на манер баллады…

– Коли моя игра вам не по душе, – молвила О-Хиса, – сыграйте что-нибудь сами.

– Ладно уж, так и быть, спой еще.

– Но вы же говорите, у меня не выходит… – Насупившись, словно избалованный ребенок, О-Хиса стала настраивать сямисэн.

Не каждая женщина на ее месте согласилась бы посвятить себя заботам о человеке с таким вздорным, придирчивым нравом. Конечно же, старик души в ней не чаял и стремился придать ей лоск во всем, начиная от изящных искусств и кончая умением готовить и одеваться, чтобы после его смерти она смогла устроить свою судьбу, выйдя замуж за достойного человека. И все же насколько оправданна такая старозаветная муштра применительно к совсем еще молоденькой женщине? Из зрелищ ей дозволяются только спектакли кукольного театра, а из еды – деликатесы вроде вареных листьев папоротника; вряд ли при всей ее нетребовательности О-Хиса способна довольствоваться таким скудным рационом. Наверняка иной раз ей хочется сходить в кинематограф или полакомиться бифштексом. Канамэ восхищался самоотверженным терпением О-Хиса, приписывая его киотоскому воспитанию, и тем не менее всякий раз недоумевал при виде ее покорности.

Одно время старик был одержим идеей приобщить ее к искусству аранжировки цветов в стиле «нагэирэ»[77], теперь же его пыл обратился на дзиута. Каждую неделю они с О-Хиса ездили в южную часть Осаки, где жил какой-то известный слепой музыкант, у которого они брали уроки. При том, что хорошего учителя нетрудно найти и в Киото, стремление освоить именно осакский стиль исполнения было очередной блажью старика. Должно быть, насмотревшись на знаменитую ширму из замка Хиконэ[78] с изображением красавиц-музыкантш, он возомнил, что, играя на сямисэне, следует держать его корпус не на коленях, а чуть сбоку от себя, на татами, как это принято в Осаке. Пусть за короткий срок О-Хиса и не станет виртуозным мастером, – рассудил он, – по крайней мере можно будет любоваться красотой ее позы во время игры. Ему казалось, что молодая женщина приобретает особое очарование, когда низко склоняется над инструментом и стан ее слегка изгибается при каждом ударе по струнам. Одним словом, старик черпал удовольствие не столько в игре О-Хиса, сколько в созерцании ее за этим занятием.

– Ну же, не упрямьтесь. Спойте еще что-нибудь, – повторил свою просьбу Канамэ.

– Что же вам спеть?

– Все равно. Хорошо бы какую-нибудь песню из тех, что я знаю.

– Тогда, может быть, «Снег»? – предложил старик, протягивая зятю чарку. – Эту песню Канамэ-сан наверняка слыхал.

– О да, конечно. И еще – «Черные волосы». Правда, этим мои познания, пожалуй, и ограничиваются.

О-Хиса запела, и при звуках ее голоса на Канамэ нахлынули воспоминания. Когда он был ребенком, его семья жила в районе Курамаэ в Токио. Их дом с узким, забранным деревянной решеткой фасадом (подобные строения можно и теперь еще встретить в квартале Нисидзин в Киото) снаружи казался куда менее просторным, чем был на самом деле. Комнаты тянулись вглубь длинной анфиладой и выходили на внутренний дворик, соединяясь крытой галереей с пристройкой в дальнем конце участка, где находились жилые помещения. Соседние дома были сооружены по такому же точно плану, и, поднявшись на второй этаж, можно было увидеть за дощатым забором, утыканным сверху шипами для острастки грабителей, такой же дворик и такую же пристройку…

Как ни трудно поверить в это сегодня, купеческий квартал жил на удивление молчаливой жизнью. За давностью лет многие из детских впечатлений Канамэ утратили свою четкость, но, оглядываясь назад, он не мог припомнить, чтобы из домов по соседству когда-либо доносились чьи-то голоса или обрывки разговоров. Все вокруг было объято такой тишиной, таким унылым безмолвием, что казалось, будто по ту сторону ограды никто не живет и ты вдруг очутился в опустевшей самурайской усадьбе где-то в далекой провинции.

Лишь изредка с соседнего участка долетали чуть слышные звуки пения под аккомпанемент кото[79]. Поющий голос принадлежал девушке по имени Фу-тян. Она слыла красавицей, и Канамэ знал об этом, но ни разу ее не встречал, да и не стремился встретить. И вот однажды, – кажется, это было летними сумерками, – он выглянул из окошка на втором этаже и неожиданно увидел ее. Она сидела на подушке в галерее и, откинувшись на створку камышовой дверцы, смотрела вверх на темнеющее небо, где столбом вилась мошкара. Ее белое личико было обращено в сторону Канамэ, и на какое-то мгновение она задержала на нем взгляд. Красота девушки так смутила его, что он в страхе отпрянул от окна, не успев как следует разглядеть ее черты. Сладкий трепет, охвативший его при виде незнакомки, был не настолько силен, чтобы назвать это первой любовью, но образ девушки еще долго тревожил его детское воображение. Вероятно, то, что он испытал тогда, стало неким зерном, из которого впоследствии произросло свойственное ему чувство преклонения перед женщиной.

Сохранившиеся у Канамэ воспоминания не позволяли ему сколько-нибудь определенно судить о возрасте Фу-тян. В глазах мальчика семи-восьми лет и пятнадцатилетняя девочка-подросток, и двадцатилетняя девушка выглядят одинаково взрослыми, а поскольку в худощавой фигурке Фу-тян уже проглядывала женская грация, он тем более воспринимал ее как старшую. К тому же у коленей Фу-тян стоял ящичек с курительными принадлежностями, а в руке у нее была длинная курительная трубка. Впрочем, в те годы женщины из купеческой среды все еще хранили верность экстравагантным обычаям времен заката токугавской эпохи, – мать Канамэ, например, в жару всегда подворачивала рукава своего кимоно, обнажая руки, – поэтому если Фу-тян и курила, это еще не служило доказательством ее взрослости.

Спустя лет пять семья Канамэ переехала в район Нихонбаси, и он никогда больше не видел этой девушки, но всякий раз при звуках пения под кото у него замирало сердце. Мать объяснила ему, что мелодия, которую любила наигрывать и напевать Фу-тян, называется «Снег» – изначально она предназначалась для кото, но иногда ее исполняют и на сямисэне, а в Токио эти песни зовутся «напевами Камигаты»[80].

С тех пор Канамэ не слышал этой песни и мог совсем ее позабыть, если бы по прошествии еще десятка лет не предпринял увеселительной поездки в Киото и не оказался в одном из чайных домиков квартала Гион[81]. Молоденькая гейша танцевала под звуки мучительно знакомой мелодии – это был тот самый «Снег». Танцовщице аккомпанировала и подпевала пожилая гейша лет пятидесяти с хорошо поставленным низким голосом, а в глухом, монотонном и мерном звучании ее сямисэна чувствовалась та самая терпкость, которую, по-видимому, имел в виду старик, добиваясь от О-Хиса «звуков чуть мутноватых, с грязцой». Пожалуй, в сравнении с той гейшей О-Хиса и впрямь пела чересчур красиво, тембр ее голоса не обладал богатством обертонов. Но такой же звонкий, как колокольчик, голос был у Фу-тян из его детства, и естественные модуляции девического голоса куда сильнее волновали ему душу, пробуждая воспоминания. К тому же гулкие, раскатистые звуки, извлекаемые из ее по-осакски настроенного сямисэна, в значительно большей степени напоминали кото, нежели глуховато-мерные аккорды киотоской музыкантши.

Сямисэн О-Хиса был особого устройства и имел съемный гриф, состоявший из девяти частей, которые укладывались в корпус. Отправляясь в путешествие или на прогулку, старик неизменно брал его с собой, и О-Хиса была вынуждена ублажать его своей игрой, причем не только в гостинице (это бы еще куда ни шло), но и на людях – в придорожной чайной или под сенью цветущей сакуры. В прошлом году он заставил ее играть, когда они любовались осенней луной на прогулочном катере, плывшем вниз по реке Удзи, и если для О-Хиса все обошлось сравнительно благополучно, то сам старик подхватил простуду и несколько дней пролежал с сильным жаром…

– Что ж, теперь ваша очередь… – молвила О-Хиса, кладя инструмент перед стариком.

– Вы поняли, о чем эта песня? – спросил тот зятя и, взяв в руки сямисэн, с нарочитой небрежностью принялся перестраивать его на более низкий лад, при этом по лицу его скользнуло горделиво-надменное выражение. Когда-то, еще в Токио, он обучался основам песенного сказа и, возможно, поэтому довольно умело исполнял дзиута, даром что приобщился к этому стилю недавно, – во всяком случае, на взгляд непосвященного, его манера игры свидетельствовала об определенном мастерстве. Кичась своими успехами, старик рассуждал об этом искусстве с придирчивостью профессионала и уж тем более не щадил О-Хиса.

– Гм… Разве только в самых общих чертах, – признался Канамэ. – Я способен уловить настроение, заключенное в старинных дзиута, но если бы меня заставили произвести грамматический разбор, я бы наверняка попал впросак.

– Совершенно верно… В старину люди не особо пеклись о грамматике. Если слушатель способен уловить настроение, этого вполне достаточно. Собственно говоря, в туманности этих песен и состоит их главная прелесть. Вот, например…

И старик запел:

Сердце мое погасло,

затянулось болотной ряской,

но и оно светлеет на миг

при виде луны, что украдкой

заглянула в мое окошко…

– Дальше идут слова: «Мир широк, и в нем обитая…» – продолжал старик, – а здесь женщина тоскует о своем возлюбленном, который тайно навещал ее когда-то в былые времена. Только выражено это не прямо, а через упоминание о луне, украдкой заглянувшей в ее окошко. Автор намеренно ограничился одним лишь намеком, давая нам возможность дорисовать все остальное в своем воображении. В этом-то и заключена главная изюминка, не правда ли? О-Хиса поет, не задумываясь о подтексте, и заложенное в песне настроение остается нераскрытым.

– Да, после вашего объяснения я вижу, что подтекст, скорее всего, именно таков, как вы говорите, но, боюсь, мало кто из исполнителей это понимает.

– Создатели старинных песен меньше всего заботились о том, чтобы их творения были понятны всем и каждому. Им хватало тех немногих, кто понимает. В любом случае, авторами этих песен были слепые музыканты – люди с весьма причудливыми, мрачными фантазиями.

Старик, который, по собственному его признанию, был способен музицировать лишь в подпитии, охмелел как раз настолько, чтобы, прикрыв веки на манер слепого музыканта, продолжить свой номер.

Подобно большинству пожилых людей, тесть Канамэ имел обыкновение рано ложиться и рано вставать. В восемь часов вечера он распорядился, чтобы горничная приготовила им постели, и лег, велев О-Хиса растереть ему плечи. Канамэ удалился в свою комнату, отделенную от их покоев узким коридорчиком. Возбуждение от выпитого сакэ еще не улеглось; он забрался под одеяло и попытался принудить себя ко сну, но, как всякий заядлый полуночник, не преуспел в этом и долго лежал в полудреме.

Еще недавно Канамэ счел бы возможность оказаться одному в спальне редкой удачей. Когда Мисако из ночи в ночь донимала его своими рыданиями, он нет-нет, да и сбегáл от нее в Хаконэ или в Камакуру, чтобы на свободе прийти в себя и отоспаться. С некоторых пор, однако, возникшее между ними отчуждение сделало подобные побеги ненужными: супруги так мало значили друг для друга, что научились безмятежно спать, не тяготясь и не смущаясь своим соседством. И вот теперь, лежа один в постели, Канамэ почувствовал, что доносящееся из комнаты напротив перешептывание старика и его молоденькой содержанки досаждает ему куда больше, чем слезы жены.

Оставшись наедине с О-Хиса, старик словно бы превратился в другого человека, даже голос у него изменился, стал мягким и задушевным. Канамэ было бы покойнее, если бы он мог расслышать, о чем тот говорит, но нет, – как видно, из опасения потревожить зятя старик перешел на шепот, и до Канамэ доносилось лишь его сонное, не предназначенное для чужих ушей ласковое бормотание. Спустя какое-то время к бормотанию присоединились легкие похлопывания, – должно быть, О-Хиса занялась его поясницей и ногами. Казалось, эти двое никогда не угомонятся. Старик все говорил и говорил, О-Хиса отвечала ему односложными междометиями, лишь изредка вставляя какую-нибудь фразу, из которой Канамэ улавливал лишь характерное для киотоской речи мелодическое окончание.

Всякий раз, наблюдая картины чужого семейного счастья, Канамэ невольно примеривал их к своему браку и испытывал нечто вроде добродушной зависти: он мог лишь порадоваться за этих избранников судьбы и, уж конечно, не питал к ним неприязненного чувства. Но любовное воркование тестя и О-Хиса при их более чем тридцатилетней разнице в возрасте раздражало его куда сильнее, чем он рискнул бы предположить. Канамэ подумал, что будь старик его родным отцом, он, наверное, возненавидел бы его. Теперь ему стало понятно, отчего Мисако так враждебно настроена к О-Хиса.

Пока мучимый бессонницей Канамэ предавался этим мыслям, старик, похоже, уснул. Из соседней комнаты доносилось его ровное посапывание, сопровождаемое мерными хлопками ладоней неутомимой в своей преданности О-Хиса. Около десяти сеанс массажа наконец закончился. Когда свет в спальне старика погас, Канамэ зажег лампу и от нечего делать стал прямо в постели писать открытки. Одна, с совсем коротенькой припиской, предназначалась Хироси, другая – Таканацу, уже успевшему вернуться к себе в Шанхай. Текст ее был довольно лаконичен и состоял из семи-восьми строчек, написанных убористым почерком сбоку от вида пролива Наруто:

«Дорогой Хидэо!

Как твои дела? С тех пор как ты от нас сбежал, в нашей жизни ничего не переменилось, все по-прежнему зыбко и неясно. Мисако продолжает ездить в Сума, а я в данный момент обретаюсь на Авадзи, куда приехал вместе с ее отцом и О-Хиса и где постоянно становлюсь свидетелем их семейной идиллии. Мисако осуждает О-Хиса, я же нахожу ее преданность старику достойной восхищения, хотя временами меня от нее и коробит.

Как только в наших обстоятельствах наступит какая-нибудь определенность, я тебя извещу, но пока еще трудно сказать, когда именно это произойдет».

10

Допущено к исполнению

Министерством внутренних дел

ТЕАТР АВАДЗИ-ГЭННОДЗЁ

(город Сумото, квартал Монобэ,

у моста Токива)

ПРОГРАММА ТРЕТЬЕГО ДНЯ

«Правдивая история любви,

или Дневник Повилики»

Сцены из спектакля:

Ловля светлячков на реке Удзи

Разлука в Акаси

Усадьба Юминоскэ

Дом свиданий в Оисо

В горах Мая

Хижина в Хамамацу

Постоялый двор Масуи Токуэмона

Странствие

Сверх абонемента:

Десятая картина из «Тайкоки»

Любовная история О-Сюн и Дэмбэя

Специальное представление:

«Матабэй-заика» в исполнении сказителя Тоётакэ Родаю

(театр «Бунраку», Осака)

Входная плата – 50 сэн[82];

по предъявлении абонемента – 30 сэн.

– Доброе утро. К вам можно? – спросил Канамэ из коридора.

– Да, да, пожалуйста!

Пройдя в покои тестя, Канамэ застал О-Хиса за утренним туалетом: она сидела перед зеркалом в легком гостиничном кимоно, подвязанном узким клетчатым пояском, и, вооружившись частым гребнем, приглаживала убранные в старинную прическу волосы. Расположившийся подле нее старик извлек из футляра очки с толстыми стеклами, чтобы заняться изучением лежавшей у него на коленях театральной программки. За окном под ясным небосводом простиралось море, сияющее такой пронзительной голубизной, что после долгого смотрения на него в глазах становилось черно. Морская даль была объята безмятежным покоем – даже дым, струившийся из пароходных труб, неподвижно замирал в воздухе. По временам в комнату залетал легкий ветерок, шурша сквозь прорехи в сёдзи[83] так, словно где-то снаружи запускали воздушного змея, и теребя листок на коленях у старика.

– Ты когда-нибудь видела сцену под названием «Дом свиданий в Оисо»? – спросил старик, обращаясь к О-Хиса.

– А что это за пьеса?

– «Дневник Повилики»[84].

– Нет, что-то не припоминаю… Разве там есть такая сцена?

– Вот видишь! Похоже, здесь в спектакль включены даже те эпизоды, которые вряд ли когда-либо исполняются в театре «Бунраку». Дальше идет сцена «В горах Мая»…

– Вероятно, это эпизод, связанный с похищением Миюки.

– Ах, так? Да, пожалуй, ты права. Ее похищают и увозят в Хамамацу… Постой, но, в таком случае, куда подевалась сцена в Макудзугахара? Как ты думаешь?

О-Хиса не ответила. Зажав губами гребешок, она просунула большой палец в завернутую валиком боковую прядь, стараясь придать ей безупречную форму. В другой руке у нее было маленькое зеркальце, которым она ловила свое отражение в трюмо. Попавший в зеркальце солнечный луч обежал комнату, прочертив по ней сверкающую дорожку.

Канамэ до сих пор не знал точного возраста О-Хиса. Руководствуясь собственными вкусами, старик выискивал для нее у старьевщиков на Пятом проспекте или на утренних базарах у храма Китано давно вышедшие из моды шелка вроде камки, парчи или крепа с невыразительным мелким узором, тугие и тяжелые, как цепи колодника. В этих «пыльных обносках», придававших ей самый затрапезный вид, О-Хиса выглядела лет на двадцать семь – двадцать восемь и, надо полагать, именно так и отвечала, когда кто-либо интересовался ее возрастом, следуя наказу старика, тщившегося, насколько это возможно, сгладить существующую между ними разницу в летах.

В то же время одного взгляда на ее пальцы, сомкнутые вокруг ручки зеркала, на их бледно-розовые подушечки с четким бороздчатым рисунком было достаточно, чтобы понять: глянцевитая нежность ее кожи объясняется отнюдь не только воздействием масла для волос. Канамэ впервые видел О-Хиса полуодетой, и проступающие под тонкой тканью летнего кимоно округлые очертания плеч и бедер не только сводили на нет все ее усилия казаться хрупкой, утонченной киотоской красавицей, но и явственно свидетельствовали о том, что ей не может быть больше двадцати двух – двадцати трех лет.

– Так-так, – продолжал старик, – затем следует сцена на постоялом дворе и в заключение – сцена странствия.

– Угу… – кивнула О-Хиса.

– А я и не знал, что в этой пьесе есть сцена странствия, – вступил в разговор Канамэ. – Значит, в финале Миюки удается воссоединиться со своим возлюбленным Комадзавой и они вместе пускаются в путь?

– Нет, не так. Я видел этот эпизод. Миюки покидает постоялый двор и направляется к реке Оикава, но не может переправиться на другой берег. В итоге ей это удается, и она устремляется вслед за Комадзавой по Токайдоскому тракту.

– Что же, она странствует в одиночестве?

– Из родительского дома на помощь ей посылают молодого самурая по имени… Как, бишь, его?

– Сэкискэ, – подсказала О-Хиса. Пойманные ее зеркальцем, по комнате снова запрыгали солнечные зайчики. Она поднялась и, взяв в руки металлический тазик с горячей водой, которой смачивала волосы, направилась в коридор.

– Вот-вот, Сэкискэ. Он и сопровождает главную героиню. Так что это странствие не влюбленных, а госпожи и ее верного вассала.

– К тому времени Миюки уже исцелилась и вновь обрела зрение, не так ли?

– Совершенно верно. Более того, к ней возвращается положение княжеской дочери, и она пускается в путь в роскошных одеждах, подобающих высокородной особе. Это очень красочная, эффектная сцена, напоминающая сцену странствия из пьесы «Тысяча вишен»[85].

Представления кукольного театра давались в какой-то временной постройке, сооруженной на окраине городка, на пустыре, и продолжались с десяти часов утра до одиннадцати вечера, а то и за полночь. Гостиничный служитель сказал, что высидеть всю программу трудновато, и посоветовал им отправиться в театр ближе к вечеру. «Нет, – возразил старик, – мы нарочно приехали сюда ради этого и намерены выйти сразу после завтрака. Уложите нам обед и ужин вот сюда». С этими словами он вручил служителю привезенные из дома лаковые ящички для снеди, которые были для него неотъемлемой частью удовольствия, связанного с походом в театр, и отдал подробные распоряжения относительно закусок: рис с приправами, омлет, жареный угорь, салат из корней лопушника, рыба и овощи, припущенные в соевом соусе…

Когда заказанные кушанья были готовы, старик принялся торопить О-Хиса со сборами, но она и без того уже успела облачиться в авасэ из одноцветного шелка, такого жесткого, что того и гляди разойдется по швам, и приступила к завязыванию пояса, плотного и тугого, как оплечье буддийского монаха.

– Помогите мне его затянуть, – попросила она старика, повернувшись к нему спиной.

– Так хорошо?

– Нет, еще немного… – сказала О-Хиса, делая над собой усилие, чтобы не наклониться вперед.

На лбу у старика выступила испарина.

– Надо же, эта чертова штука никак не поддается. Твой пояс невозможно завязать…

– Разве не вы сами мне его купили? Я не в силах с ним справиться. Сущая мука, а не пояс…

– Зато какой изысканный цвет! – заметил Канамэ, становясь рядом со стариком. – Не знаю, как в точности он называется, но в наши дни его почти не встретишь.

– Вы о цвете прелой листвы? Нет, этот оттенок и теперь встречается, но по-настоящему изысканным он становится лишь тогда, когда ткань состарится и слегка поблекнет.

– А что это за материя?

– Какая-то разновидность узорчатого атласа. Старинные шелка всегда немного поскрипывают. В современные добавляют искусственное волокно…

Поскольку театр находился не так уж далеко, они решили отправиться туда пешим ходом; в руках у каждого было по узелку с увязанными в него ящичками и коробочками со снедью.

– По такой погоде мне определенно не обойтись без зонтика.

О-Хиса с присущей ей боязнью загореть подняла руку к лицу, заслоняясь от солнца. На ярком свету ее тонкая ладонь с мизинцем, отмеченным мозолью от плектра, выглядела почти прозрачной и слегка багрянилась, словно алая бумага старинного зонтика. Затененная часть ее лица казалась белее, чем открытый солнцу подбородок.

– Пустые хлопоты! – возразил старик. – Пока мы вернемся домой в Киото, ты все равно успеешь обгореть, как головешка.

Однако О-Хиса было не так-то просто застать врасплох: Канамэ видел, как перед выходом из номера она извлекла со дна сумочки припрятанный там крем «Антисолатин» и украдкой нанесла его не только на лицо, шею, запястья, но даже на щиколотки. Проявляемая этой истинной уроженкой Киото забота о белизне своей кожи казалась ему одновременно и трогательной, и забавной. Что же до старика, то, при всем его эстетском внимании к мелочам, в данном случае он, как ни странно, не проявил ожидаемой от него чуткости.

– Послушайте, этак мы не доберемся до театра раньше одиннадцати, – не выдержала О-Хиса, когда ее покровитель в очередной раз остановился перед встретившейся им на пути антикварной лавкой.

– Сейчас, сейчас, – отмахнулся тот.

О-Хиса и Канамэ не спеша пошли вперед.

– Какая чудесная нынче погода! – произнесла она, посмотрев на безоблачное небо, и с сожалением тихонько добавила: – В такой денек так и тянет в горы собирать весенние травы…

– Да уж, погодка располагает к этому больше, чем к сидению в театре.

– Интересно, растет ли где-нибудь тут поблизости папоротник или полевой хвощ?

– Гм… Я плохо знаю эти места, но в горах возле Сисигатани они наверняка произрастают в изобилии.

– О да! Прошлым месяцем мы ездили в Ясэ[86] за побегами белокопытника и набрали довольно много.

– Побегов белокопытника?

– Да, господину захотелось их отведать. Я обошла все рынки в Киото, но ничего не достала. Торговцы знай себе твердят: эту траву никто не станет есть из-за горечи.

– Пожалуй, даже в Токио далеко не все употребляют в пищу белокопытник. Значит, вы специально ездили за ним?

– Да, и представьте, набрали целую корзину вот такой величины.

– Что ж, собирать травы – приятное занятие, но прогуляться по этому тихому провинциальному городку тоже недурственно.

Главная улица, по которой они шли, тянулась вдаль под синим небосводом, вызывая ощущение покоя и безмятежности; прохожих можно было перечесть по пальцам, и даже звонки проезжавших мимо велосипедов ничуть не тревожили слуха. Городок этот не мог похвастаться особыми достопримечательностями, но, как повсюду в западной Японии, глинобитные ограды выглядели весьма живописно.

У старика была собственная теория на сей счет. В восточных областях, говорил он, сильные ветры с косыми дождями вынуждают жителей сооружать дощатые заборы, а дерево, каким бы добротным оно ни было, быстро темнеет и приобретает неприглядный вид. О теперешнем Токио[87] с его крытыми оцинкованным железом бараками нечего и говорить, но даже маленькие города в окрестных префектурах, казалось бы, призванные хранить печать благообразной старины, кажутся закопченными и производят мрачное впечатление. К тому же там часто случаются землетрясения и пожары, и когда на месте выгоревших домов появляются новые, то это либо безликие постройки из лиственницы или дешевой привозной древесины, годной разве что для спичек, либо убогие сооружения в европейском стиле вроде тех, что можно увидеть в каком-нибудь заштатном американском городишке. Если бы, скажем, такой город, как Камакура, находился в Кансае, то пусть по красоте он и не мог бы тягаться с древней столицей Нара, все же в его облике было бы побольше изящества и гармонии. Земли к западу от Киото находятся в более благоприятных природных условиях, стихийные бедствия там редки, поэтому даже дом какого-нибудь безвестного горожанина или крестьянская усадьба с глинобитными стенами и черепицей на крыше выглядят так, что у путешественника захватывает дух и он невольно останавливается. При этом небольшие поселения из тех, что в старину назывались посадами, зачастую имеют куда более привлекательный вид, нежели крупные города вроде Осаки. В наши дни даже Киото стремительно меняется – достаточно взглянуть на его центральную часть; пожалуй, только Химэдзи, Вакаяма, Сакаи и Нисиномия по сию пору сохраняют облик, доставшийся им от феодальных времен…

Проходя мимо изогнутой под прямым углом ограды, оштукатуренной «наметом» в духе безыскусной старины, Канамэ невольно засмотрелся на усыпанную цветами ветку уцуги[88], выглядывающую из-за округлой коньковой черепицы, и ему припомнилось еще одно суждение старика: «Люди привыкли восхищаться видами Хаконэ и Сиобары, но Япония – островная страна, подверженная землетрясениям, и подобные пейзажи можно встретить где угодно. Недавно осакская газета “Майнити” проводила опрос на тему “Восемь новых живописных мест нашей страны” – и что же? Оказалось, что в Японии существует не один, а несколько природных памятников под названием “Львиная скала”, и, похоже, это истинная правда. Если путешественнику и стоит что-либо посмотреть, так это маленькие города и бухточки, расположенные в районе Камигата и дальше – на островах Сикоку и Тюгоку».

На географической карте остров Авадзи предстает в виде крохотного клочка суши, а если учесть, что Сумото – портовый город, то эта улица, скорее всего, служила главной магистралью, по которой его можно было пройти из конца в конец. «Если идти все время прямо, никуда не сворачивая, – проинструктировал их гостиничный служитель, – вы увидите речку, а на том берегу, в низине, как раз и будет театр». Вероятно, там, у реки, заканчивались и ряды жилых построек. Во времена сёгуната здешней землей владел какой-нибудь мелкий князек, и Сумото едва ли мог претендовать на статус призамкового поселения. С тех пор он, похоже, мало изменился. Модернизация, как правило, затрагивает лишь крупные города, расположенные вдоль главных транспортных артерий, а их не так уж много. В любой стране, имеющей долгую историю, будь то Китай или страны Европы (Америка как молодая страна в данном случае не в счет), маленькие провинциальные города, если, конечно, на них не обрушилось какое-нибудь стихийное бедствие, остаются в стороне от потока цивилизации и сохраняют аромат былых времен.

Взять хотя бы этот городок: если не обращать внимания на электрические провода, телеграфные столбы, намалеванные масляной краской рекламные щиты да попадающиеся тут и там новомодные витрины, создавалось полное впечатление, что дома, в которых обитают местные жители, сошли с иллюстраций из какой-нибудь книжки Сайкаку. Прочные, оштукатуренные по самый карниз стены; фасады, забранные выступающими вперед добротными деревянными решетками; крыши с затейливо уложенной массивной черепицей; ильмовые дощечки с поблекшими надписями «Изделия из лака», «Соя», «Масло»; висящие над входом, за земляными сенями, короткие матерчатые шторки, на которых белым по темно-синему полю выведены названия торговых лавок…

«Как живо все здесь передает атмосферу старой Японии!» На сей раз это была уже не сентенция старика, а мысль самого Канамэ. Ему чудилось, что душа его целиком растворилась в окружающем пейзаже, в белизне глинобитных стен, сияющих на фоне лазоревого неба. Чем-то эти стены напоминали атласный пояс О-Хиса: за долгие годы под действием ветров и дождей они утратили свой первозданный облик, и их колорит, оставаясь ярким и нарядным, приобрел ту мягкость и глубину, которая, открывшись внимательному взору, вселяет в сердце покой и умиротворение.

– Старинные дома кажутся такими темными внутри, – произнес Канамэ. – Невозможно разглядеть, что происходит там, за их решетчатыми фасадами.

– Отчасти это потому, что так светло снаружи, – отозвался, поравнявшись с ним, старик. – Посмотрите на дорогу, даже земля здесь имеет белесый оттенок…

Канамэ попытался представить себе людей, чья жизнь протекала когда-то давным-давно в сумрачной глубине этих домов. Должно быть, у них были лица кукол «Бунраку», а их судьбы походили на сюжеты кукольных драм. Должно быть, этот городок и был тем миром, в котором существовали О-Юми, Дзюробэй из Ава, паломница О-Цуру[89] и прочие герои старинных пьес. А О-Хиса? Разве она не той же породы, что и они? Как знать, возможно, лет пятьдесят или сто назад такая же точно женщина, в таком же точно одеянии, с таким же узелком в руке шла по этой залитой весенним солнцем улице на представление кукольного театра, сооруженного на берегу реки. Или же, сидя за каким-то из этих решетчатых фасадов, наигрывала мелодию «Снег». Воистину, О-Хиса – всего лишь видение, тень, явившаяся из прошлого.

11

Жители острова Авадзи утверждают, что именно здесь родина японского кукольного театра. В селении Итимура, расположенном вблизи тракта, протянувшегося между городами Сумото и Фукура, по сей день существует семь кукольных трупп. В старину их насчитывалось ни много ни мало тридцать шесть, и в народе это селение прозвали Кукольным. Рождение тамошнего театра связывают с именем некоего аристократа, жившего в стародавние времена. Вынужденный бежать из столицы, он нашел пристанище в этом селении и стал для забавы мастерить кукол, разыгрывая с их помощью всякие сценки. Говорят, от него и ведет свое начало знаменитая династия кукольников Гэннодзё. Выходцы из этого рода, слывущего едва ли не самым древним в здешних краях, поныне обитают в просторной усадьбе и дают представления не только на Авадзи, но и в соседних областях. Однако труппа Гэннодзё – отнюдь не единственная в этом селении. Не будет большим преувеличением сказать, что все его жители так или иначе причастны к искусству кукольного театра – здесь каждый либо сказитель, либо музыкант, либо кукловод, либо антрепренер. В разгар деревенской страды они работают в поле, а в свободное от земледельческого труда время объединяются в труппы и кочуют по острову, устраивая спектакли. Все это позволяет говорить о театре Авадзи как о подлинно народном искусстве, сложившемся на основе местных традиций.

Как правило, представления даются два раза в год – в мае и в январе. Приехав на Авадзи в эту пору, их можно застать повсюду: не только в городах (таких как Сумото, Фукура, Юра, Сидзуки), но и в деревнях. В крупных городах для этой цели иногда арендуют стационарные помещения, но по большей части труппы выступают фактически под открытым небом, в наскоро сколоченных балаганах с циновками вместо стен, и если, паче чаяния, пойдет дождь, спектакль отменяется. Увлечение жителей Авадзи этим искусством зачастую приобретает характер настоящей мании. Возьмет иной крестьянин маленьких куколок, которыми можно управлять в одиночку, надев на пальцы, и бродит с ними по дворам, а если его приглашают в дом, разыгрывает целые эпизоды из знаменитых пьес, выступая одновременно в роли сказителя и кукловода. Бывали случаи, когда, поддавшись этой страсти, человек забрасывал свое хозяйство, а то и вовсе терял рассудок.

Но, увы, под натиском новых времен даже это искусство, гордость взрастившей его земли, стало постепенно клониться к упадку. Старинные куклы ветшают и выходят из строя, умельцев же, способных изготовить для них новые головы, почти не осталось. В наши дни известны всего три мастера-кукольника: это Тэнгухиса, живущий в городе Токусима на Сикоку, его ученик Тэнгубэн, да еще Юракамэ, проживающий в городке Юра на острове Авадзи. Из этой троицы один лишь Тэнгухиса по-настоящему владеет своим ремеслом, но ему уже под семьдесят, и с его уходом наверняка погибнет и оно. Тэнгубэн перебрался в Осаку и сотрудничает с театром «Бунраку», однако работа его сводится главным образом к приведению в порядок старых кукол и подновлению их лиц. Что же до Юракамэ, то в отличие от своего предшественника, когда-то мастерившего бесподобных кукол, он держит цирюльню или что-то в этом роде и только в свободное от основного занятия время починяет кукол. Поскольку обзавестись новыми куклами стало почти невозможно, театры стараются по мере сил поддерживать имеющихся в рабочем состоянии. Каждый год в праздник Бон[90] и перед новогодними праздниками десятки сломанных кукол со всего острова свозят к мастеру на ремонт, и если подгадать, можно задешево приобрести одну, а то и две вышедшие из строя кукольные головки.

Прослышав об этом и разведав все подробности, старик заявил: «Уж на сей раз я без трофея не вернусь!» С некоторых пор он предпринимал попытки заполучить какую-нибудь старую куклу в осакском театре «Бунраку», однако они не увенчались успехом, и тогда кто-то из знакомых заверил его, что, поехав на Авадзи, он сможет без труда осуществить свою мечту. Таким образом, нынешнее путешествие было затеяно не только ради спектаклей кукольного театра – старик собирался совместить свое паломничество с посещением мастерской Юракамэ, а также дома Гэннодзё в Кукольном. После этого, уже по пути домой, он намеревался сесть на корабль в Фукура, полюбоваться водоворотами Наруто, а потом заехать в Токусиму и наведаться к Тэнгухиса…

– Экая непринужденность! Вы не находите, Канамэ-сан?

– Да уж, – отозвался Канамэ, переглянувшись с тестем, когда они вошли в импровизированный театр.

Слово «непринужденность» как нельзя более точно характеризовало царившую там атмосферу. Когда-то, в один из теплых дней в конце апреля, Канамэ оказался на представлении мибу-кёгэн[91]. Ясное весеннее солнышко озаряло храмовый двор, навевая такую негу, что у сидевшего на помосте для зрителей Канамэ стали слипаться веки. Гомон резвящихся детей, яркие, как цветное стекло, навесы над выставленными по случаю праздника лотками с дешевыми сладостями и масками – все эти звуки и образы сливались в единое целое с тягучей, медлительной музыкой, сопровождавшей творимое на подмостках действо. Незаметно для себя Канамэ погрузился в дремоту, потом внезапно очнулся – лишь затем, чтобы опять соскользнуть в забытье… И так повторялось снова и снова: открывая глаза, он смотрел на сцену и видел все то же действо, мелодия звучала все так же протяжно, солнышко все так же расцвечивало навесы над лотками торговцев, и дети все так же гомонили во дворе. Казалось, этот долгий весенний день будет длиться вечно и никогда не прервется, как не прерывается эта череда бессвязных грез наяву, этих внезапных задремываний и пробуждений… Что это было – упоение эпохой благодатного мира или путешествие в страну у Персикового источника[92]? Такого ощущения легкости и свободы, такого чувства непричастности миру земных треволнений Канамэ не испытывал уже много, много лет, с тех пор, как его ребенком водили на долгие представления кагура[93] в храм Суйтэнгу в квартале Нингё-тё[94]. И точно такое же чувство охватило его теперь в этом балаганчике.

Крышей и стенами здесь служили натянутые циновки, но на стыках между ними зияли зазоры, и проникавшие снаружи солнечные лучи золотыми крапинами ложились на зрительный зал. Кое-где в просветах можно было увидеть кусочек голубого неба или траву, плотным ковром устлавшую речной берег. В отличие от привычных театральных помещений с их сизым от табачного дыма воздухом, здесь веяло луговой свежестью, запахом одуванчиков, мышиного горошка, пастушьей сумки. Пространство перед сценой, где голая земля была покрыта циновками, поверх которых лежали подушки для сидения, оккупировали деревенские ребятишки. Не проявляя ни малейшего интереса к спектаклю, они лакомились сластями и мандаринами, шумели и возились, как на площадке для игр в детском саду, – царившее здесь оживление напоминало атмосферу сельского храмового праздника.

– Да-а, это вам не осакский театр.

С узелками в руках, они в нерешительности остановились при входе, оторопело наблюдая за ребячьей кутерьмой.

– Похоже, представление уже идет. Во всяком случае, куклы двигаются…

Впереди, за мельтешением резвящихся детей, виднелась сцена, на которой происходило нечто совсем не похожее на то, что Канамэ видел в театре «Бэнтэн-дза». Перед его взором предстал какой-то сказочный, фантастический мир, бесхитростный и яркий, как в детских книжках. Задником служило шелковое полотно, расписанное цветами повилики. Судя по всему, разыгрывался эпизод ловли светлячков, которым открывается пьеса «Дневник Повилики». Две куклы, одна из которых изображала молодого самурая по имени Комадзава, а другая – прекрасную Миюки, сидели в лодке с веерами в руках, склонившись друг к другу и нашептывая слова любви. По логике вещей, эта картина должна была передавать романтическое, чувственное настроение, но стоящий в зале шум заглушал голос сказителя и звуки сямисэна, а без них движения кукол-любовников производили совершенно иное впечатление, нежели рассчитанная на жизнеподобие пластика Бунгоро. Казалось, эти куклы принадлежат тому же миру, что и дети, и играют друг с другом в какую-то невинную, простодушную игру.

О-Хиса предложила занять места на помосте, но старик считал, что кукольный спектакль следует смотреть снизу. «Вот здесь будет в самый раз», – непререкаемым тоном произнес он, выбрав место в «партере».

Несмотря на весеннюю пору и травяной покров, от земли тянуло холодом и сыростью, ощущавшимися сквозь тонкие подушки для сидения.

– У меня того и гляди сведет поясницу, – пожаловалась О-Хиса, подмостив под себя сразу три подушки. – Как бы это сидение на голой земле не вышло нам боком, – прибавила она, намекая, что лучше, пока не поздно, переместиться на помост.

Но старик не внял ее ропоту:

– Ну, ну, не ворчи. К помещениям вроде этого бессмысленно предъявлять какие-то особые требования. Сидя далеко от сцены, невозможно прочувствовать пьесу, так что придется потерпеть. Зато потом тебе бет о чем рассказать.

Вскоре, однако, старик и сам, похоже, стал зябнуть: на спиртовку был водружен графинчик с сакэ.

– Смотрите-ка, мы здесь не выглядим белыми воронами. Все принесли с собой ящички со снедью.

– Да, и порой весьма изысканные. Обратите внимание на роспись, – заметил Канамэ. – При этом их содержимое мало чем различается между собой: все тот же омлет, все те же норимаки. Видимо, посещение кукольного театра служит у местных жителей своего рода ритуалом, отсюда и эти ящички с одинаковым набором закусок.

– Не только у местных жителей. В старину так было повсюду. До недавнего времени подобный обычай существовал и в Осаке. А в Киото и по сей день, когда, к примеру, какая-нибудь старинная семья отправляется на любование сакурой, мальчик-слуга несет закуски и сакэ. Прибыв на место, они берут напрокат сосуд для подогревания сакэ, а в конце переливают недопитое обратно в бутыль и уносят домой, чтобы потом употребить в готовку. Кстати, чем не здравая мысль? Токиосцы, конечно же, скажут, что это свидетельствует о свойственной жителям Киото прижимистости, а по-моему, приносить еду из дома куда разумнее, чем хватать что попало в забегаловке. По крайней мере ты знаешь, что берешь в рот, и можешь не опасаться за качество продуктов.

Мало-помалу партер заполнялся; тут и там зрители разбивались на группки и приступали к своему маленькому пиршеству. Мужчин в этот ранний час было немного, публика состояла в основном из местных девушек и женщин с детьми, а то и с грудными младенцами на руках – расположившись вокруг коробочек с едой, они самозабвенно закусывали, не обращая никакого внимания на происходящее на сцене. Гвалт и суета стояли невообразимые.

Даже здесь, в этом импровизированном театре можно было купить с лотков нехитрое угощение: одэн[95] и сакэ, – и кое-кто не преминул этим воспользоваться, но по большей части зрители приходили со своей снедью, увязанной в объемистые узлы. Должно быть, именно так выглядели люди в начале эпохи Мэйдзи на любовании сакурой где-нибудь в Асукаяма[96]. Расписные лаковые ящички всегда казались Канамэ реликтом прежних времен, символом старомодной роскоши, но здесь он впервые увидел, что они по-прежнему с успехом выполняют свое утилитарное назначение. В самом деле, подумал он, лаковая посуда прекрасно гармонирует с цветом омлета и рисовых колобков. В ней любое угощение выглядит еще более привлекательно. Принято считать, что японская еда – утеха не столько для желудка, сколько для глаз, но этот упрек справедлив, пожалуй, лишь в отношении сервированного по всем правилам парадного обеда. Здесь же, в этом зале, вид принесенной из дома снеди не просто радовал взор своей живописностью, разнообразием комбинаций красного и белого, но и возбуждал аппетит: даже обыкновенный вареный рис и маринованная редька казались изысканными яствами.

– Увы, холод и сакэ делают свое дело, – сказал старик, поднимаясь.

Он уже два или три раза отлучался, побуждаемый естественной надобностью. Но кому было и впрямь не по себе, так это О-Хиса. Понимая, в каких условиях ей предстоит провести нынешний день, она приняла соответствующие меры, однако боязнь попасть впросак лишь приблизила неизбежное, к тому же тянущий от земли холод все больше давал о себе знать, и она совершила ошибку, вопреки обыкновению выпив за компанию со стариком несколько чарок сакэ, а заодно и отведав принесенных из гостиницы закусок. Результат не замедлил сказаться.

– Интересно, а где здесь… удобства? – наконец спросила она, встав со своего места.

Канамэ отправился на разведку.

– Боюсь, вам это не подойдет, – скорбно сообщил он, вернувшись. «Удобства» состояли из выставленных во дворе ничем не огороженных двух или трех бадей, которыми на равных правах пользовались и мужчины, и женщины.

– Как же мне быть?..

– А что такого? – произнес старик. – Здесь все делают это на виду, добро бы только ты одна.

– Да, но я не умею стоя.

– Разве для киотоской женщины это не в порядке вещей?

– Что за вздор! Во всяком случае, ко мне это не относится.

По совету своих спутников О-Хиса отправилась на поиски какой-нибудь харчевни поблизости и отсутствовала битый час. Как выяснилось уже потом, бедняжке пришлось проделать пешком весь путь до гостиницы, поскольку ни одна из окрестных забегаловок не внушила ей доверия и она не рискнула туда зайти. Обратно она вернулась уже на рикше.

Пока, водворившись на свое место, О-Хиса предавалась досужим размышлениям о том, как в подобных случаях поступают сидящие в зрительном зале молоденькие девушки и женщины – неужто и впрямь обходятся бадьей? – за спиной у них происходила следующая картина: одна из мамаш поднесла к проходу своего малыша и расстегнула ему штанишки, после чего раздался звук, вызывающий представление об открытом водопроводном кране. Тут даже старик не вытерпел.

– Поразительная простота нравов! – поморщился он. – Справлять нужду под носом у людей, занятых едой…

На сцене, несмотря на царившую в зале кутерьму, представление шло своим ходом, и певцы в положенное время сменяли друг друга. У Канамэ слегка кружилась голова – то ли от выпитого спозаранку сакэ, то ли от шума вокруг – и поэтому, наверное, он воспринимал спектакль не как связное действие, а как вереницу разрозненных эпизодов. Но это не внушало ему ни скуки, ни досады. Напротив, он испытывал наслаждение, сходное с тем, какое испытывает человек, млея в теплой ванне или предаваясь утренней дреме под одеялом в погожий денек, – ощущение легкости, блаженной истомы, сладкой неги.

За то время, что Канамэ рассеянно глядел на сцену, герои пьесы успели расстаться в бухте Акаси, промелькнуло еще несколько картин, и действие, судя по всему, подошло к эпизоду под названием «Хижина в Хамамацу», но солнышко снаружи не думало клониться к закату, и сквозь просветы в потолке проглядывало голубое небо, такое же ясное, как с утра. В этой обстановке следить за развитием сюжета не было никакой необходимости, достаточно было лишь исподволь наблюдать за движениями кукол. Несмолкающий галдеж и мельтешение зрителей нисколько ему не мешали – напротив, вся эта разноголосица и пестрота сливались в единое целое, красочное и гармоничное, как узоры из разноцветных стеклышек в калейдоскопе.

– Какая непринужденность! – произнес Канамэ, повторяя брошенную тестем фразу.

– Однако куклы на удивление хороши, – откликнулся старик. – И кукловод, управляющий Миюки, довольно искусен, не правда ли?

– Да, но кое в чем хотелось бы чуть большей простоты, естественности, что ли.

– Спектакли такого рода, где бы они ни исполнялись, следуют определенным канонам. Произносимый рассказчиками текст всегда один и тот же, а он тянет за собой и все остальное.

– А как же характерная для Авадзи манера исполнения?

– Некоторые утверждают, что она отличается от осакской, но сам я не вижу между ними особой разницы.

Существует мнение, что строгое подчинение канону, следование раз и навсегда установленным правилам ведет к деградации искусства. Однако пример кукольного театра, вышедшего из недр народной культуры, свидетельствует, пожалуй, об обратном. Разве смог бы он получить такое распространение, если бы не следовал раз и навсегда установленным образцам? То же самое справедливо и в отношении танцевальных пьес Кабуки, исполняемых под аккомпанемент сямисэна. Из поколения в поколение знаменитые актеры совершенствовали искусство грима и костюма, оттачивали технику сценических движений, иными словами, вырабатывали тот самый канон, благодаря которому теперь даже непрофессиональные исполнители способны с успехом сыграть ту или иную роль, двигаясь в такт музыке и пению сказителя-гидаю, зритель же мысленно возводит их исполнение к тем высоким образцам, которым они стараются подражать.

Время от времени в курортных гостиницах устраивают любительские спектакли с участием детей. Глядя на юных артистов, невольно воздаешь должное тем, кто сумел так хорошо их обучить, и одновременно поражаешься их собственной способностью к обучению. Однако не следует забывать, что в отличие от современного театра, предоставляющего исполнителям свободу самовыражения, старинная драма зиждется на системе жестко регламентированных приемов, а это, вероятно, как раз и облегчает задачу их освоения для женщин и детей. Во времена, когда не было кинематографа, его с успехом заменяли другие зрелища, и в первую очередь кукольный театр. Обходясь малыми силами и минимальным реквизитом, труппы кукольников без труда перемещались с места на место, доставляя радость – и какую радость! – людям в провинции. Стоит ли после этого удивляться, что искусство старинного театра распространилось по всей стране вплоть до самых отдаленных ее уголков и пустило такие глубокие корни?..

До сих пор у Канамэ не было случая посмотреть «Дневник Повилики» целиком, он знал лишь несколько хрестоматийных эпизодов вроде сцены на постоялом дворе или у реки в ожидании переправы, и хотя строки «Однажды, в пору ловли светлячков на реке Удзи…» и «В слезах дожидаясь попутного ветра в Акаси…» были у него на слуху, сами эти эпизоды, равно как и сцену «Хижина в Хамамацу» он видел впервые. При том, что пьеса принадлежала к разряду так называемых «исторических драм», в ней почти не было характерных для этого жанра надуманных сюжетных коллизий и жестокостей, продиктованных законами самурайской чести. Действие развивалось свободно, без натуги, порою окрашиваясь легким юмором и скорее подчиняясь простодушной и ясной логике «бытовой драмы». Было трудно определить, к какому именно историческому периоду приурочено действие и лежат ли в его основе реальные события. Канамэ где-то слышал, будто прототипом главного героя, Комадзавы, послужил Кумадзава Бандзан[97], но, скорее всего, речь шла о временах, предшествующих эпохе Токугава: в этой любовной истории было что-то от повествований периода Муромати[98], а в ряде сцен и вовсе слышались отголоски романов эпохи Хэйан[99] – взять хотя бы эпизод, в котором главный герой посылает своей возлюбленной свиток с песней «сайбара»[100] и та поет ее, аккомпанируя себе на кото, или же образ кормилицы по имени Асака, которая самоотверженно пускается в путь вслед за своей госпожой и разделяет с ней все ее мытарства. Но, несмотря на столь очевидную удаленность во времени, то, о чем рассказывала пьеса, было доступно всем и каждому, перекликалось с живой повседневностью. Асака в одежде паломницы, буддийские гимны, которые она поет, наверняка воспринимались сидевшими в зале зрителями как что-то безусловно им знакомое и близкое. Таких, как она, и теперь еще можно встретить на здешних улицах. В отличие от жителей Токио, подумал Канамэ, обитатели западных провинций видят в пьесах кукольного театра нечто, имеющее непосредственное отношение к их собственной жизни…

– Что за нелепость – показывать «Дневник Повилики»! – неожиданно буркнул старик, следуя ходу каких-то своих мыслей. – Могли бы выбрать что-нибудь поэффектнее, например, «Госпожу Тамамо» или «Напевы Исэ». Говорят, там есть любопытные сцены, которых не увидишь в осакском театре.

Старику было доподлинно известно, что на острове Авадзи спектакли исполняются в их первозданном, классическом виде, включая откровенные эпизоды, которые в театре «Бунраку» подверглись запрету по причине излишней жестокости или безнравственности. К примеру, на осакской сцене из «Госпожи Тамамо» исполняется только третий акт, тогда как здесь ее показывают целиком, начиная с пролога. Среди прочих в пьесе имеется эпизод, в котором девятихвостая лисица-оборотень, прежде чем вселиться в заглавную героиню, убивает несчастную и выедает ее внутренности, для имитации каковых используются клочья красной ваты. А в «Напевах Исэ» один из персонажей зарубает мечом десятерых человек, и на сцену падают их обезображенные тела с отсеченными руками и ногами. Что же до других оригинальных находок, то в пьесе, повествующей о победе над могучим демоном горы Оэ, тот появляется на сцене с огромной головой, в несколько раз превосходящей своими размерами человеческую.

– Вот это – настоящее зрелище, – заключил старик. – Завтра будут давать пьесу «Имосэяма»[101], думаю, ее стоит посмотреть.

– Но меня вполне устраивает «Дневник Повилики», – возразил Канамэ. – Возможно, потому, что я впервые смотрю этот спектакль целиком, с самого начала.

Канамэ не слишком разбирался в тонкостях искусства управления куклами, и все же ему было трудно избавиться от ощущения, что по сравнению с театром «Бунраку» манера здешних кукловодов не отличается особой утонченностью и, по большому счету, довольно провинциальна. Отчасти в этом были виноваты сами куклы – выражение их лиц, костюмы. Лица этих кукол с чертами резкими и несколько топорными не создавали иллюзии человеческого лица. В «Бунраку» у героини личико округлое, нежное, здесь же оно имело удлиненную форму, с высокой переносицей, и бесстрастное выражение, совсем как у женских фигурок киотоской работы или у кукол, выставляемых на праздник Хина-мацури. Физиономия отрицательного персонажа была выкрашена в красный цвет и гротескностью своих черт вызывала представление не столько о человеке, сколько о демоне или оборотне. К тому же здешние куклы, в особенности их головы, были значительно крупнее, чем в осакском театре, и главный герой оказывался ростом с ребенка семи-восьми лет. Жители Авадзи не жалуют осакских кукол: они-де слишком малы, и, глядя на сцену, их невозможно рассмотреть как следует. Не нравится им и матовость кукольных лиц. Осакские мастера, стараясь добиться максимального сходства с человеческой кожей, покрывают лица кукол толченым мелом, в то время как на Авадзи их, напротив, тщательно полируют до блеска, поэтому здешние умельцы расценивают работу своих осакских собратьев как корявую и небрежную. Вне всякого сомнения, куклам театра Авадзи нельзя отказать в экспрессивности – некоторые из них даже умеют двигать глазами, причем не только слева направо, но и сверху вниз, так что им под силу выразить и негодование, и восторг. Осакские куклы не снабжены подобным хитроумным устройством и не могут продемонстрировать все богатство мимики, тогда как на Авадзи, к вящей гордости местных театралов, даже второстепенные женские персонажи способны поднимать и опускать веки.

Если говорить о драматическом эффекте спектакля как целого, то симпатии Канамэ опять-таки склонялись на сторону осакского театра, но здесь внимание зрителей, похоже, было сосредоточено не столько на действии пьесы, сколько на самих куклах. Люди смотрели на них так, как родители смотрят на стоящее на сцене собственное чадо, с умилением следя за каждым его движением. Правда, в отличие от «Бунраку», финансируемого могущественной компанией «Сётику», а потому не испытывающего недостатка в средствах, здешним труппам, для которых театр служит не более чем занятием для души, приходится перебиваться собственными силами. Костюмы кукол, украшения в их прическах производили жалкое впечатление – даже одежды Миюки и Комадзавы казались донельзя ветхими. Старик с его приверженностью к старине, напротив, воспринимал это как достоинство.

– Нет, здешние костюмы намного лучше осакских. – Он с самого начала завистливым оком антиквара присматривался к облачениям кукол, обращая внимание зятя то на пояс из старинного камлота, то на косодэ[102] из шелка хатидзё. – Когда-то такие же можно было увидеть и в «Бунраку». Это теперь они потянулись к роскоши. Нет, я не возражаю против того, чтобы каждый сезон для кукол шились новые наряды, но использовать ткани вроде шерстяного муслина с ярким набивным рисунком или тонкого шелкового крепа – это уже дурной тон. Что в кукольном театре, что в театре Но чем старее костюм, тем он ценнее.

Пока на подмостках разыгрывалась финальная сцена – странствие Миюки и Сэкискэ, – долгий день наконец сменился вечером, и к моменту окончания пьесы было уже темно. Полупустой зал успел заполниться до отказа, в нем воцарилась та особая атмосфера, какую можно наблюдать лишь на вечерних представлениях. Настало время ужина, и зрители с еще большим рвением, чем прежде, принялись за еду. Подвешенные к потолку голые электрические лампы были достаточно мощными, чтобы освещать помещение, но от их яркости слепило глаза. Такие же голые лампочки висели и над сценой – никаких особых приспособлений вроде софитов здесь не было предусмотрено, – и когда начался следующий номер программы, а именно десятая картина драмы «Тайкоки»[103], лица кукол, изображающих Дзюдзиро и Хацугику, отсвечивали так, что, смотря на них спереди, было невозможно понять, как они выглядят.

Зато искусство певцов-сказителей раз от разу становилось все виртуознее, едва ли не приближаясь порой к высотам профессионального мастерства. «Эй, потише там! Это парень из моей деревни. Ишь как забирает! Сразу видно: настоящий мастак!» – выкрикнул кто-то из сидевших на помосте зрителей. «Еще чего! – возразили ему с другого конца зала. – Да он и в подметки не годится нашему!» Под действием выпитого сакэ добрая половина зрителей тут же включилась в спор, поддерживая ту или другую сторону, и по мере того, как сгущался вечер, состязание между двумя деревнями приобретало все большую остроту. В особо патетических местах самые рьяные из поклонников разражались громкими возгласами одобрения и отпускали всевозможные реплики, а когда певец заканчивал свою партию, стонали от восторга: «О-о-о!..»

Кукловоды тоже успели пропустить по чарочке-другой, о чем свидетельствовали их налившиеся кровью глаза, и это было бы простительно, но всякий раз, когда драматическое действие достигало максимального напряжения, артист, управлявший куклой в роли юной Хацугику, настолько увлекался, что начинал вторить ее телодвижениям. Конечно, такое случается и в театре «Бунраку», но здесь комическое впечатление усиливалось из-за несоответствия между дочерна загорелым крестьянским лицом кукловода и его церемониальным костюмом. Разомлев от сакэ, с ярким румянцем на щеках, он принимал игривые позы и, подбадриваемый несущимися из зала стонами «О-о-о!..», строил под музыку кокетливые гримасы.

Что же до особых эффектов, которых так не хватало старику в пьесе «Дневник Повилики», то и они не заставили себя ждать. За «Тайкоки» последовала сцена из «Любовной истории О-Сюн и Дэмбэя»[104], в которой Ёдзиро, уличный дрессировщик обезьян, перед сном выходит во двор и присаживается на корточки, чтобы справить малую нужду, но тут откуда ни возьмись появляется собака и, ухватив кончик его набедренной повязки, исчезает вместе с ней.

В одиннадцатом часу вечера на подмостки наконец вышел прибывший из Осаки знаменитый сказитель Родаю, чье имя было напечатано в программке крупным шрифтом. Начался заключительный номер – фрагмент из спектакля «Матабэй-заика»[105], и тут разразился самый настоящий скандал. Какой-то мужчина в темно-синей куртке со стоячим воротничком, по виду староста артели землекопов, пировавший в компании нескольких своих приятелей, неожиданно вскочил с места и гаркнул кому-то из сидевших на помосте зрителей: «А ну-ка, иди сюда!» Надо сказать, что атмосфера в зале с самого начала была далеко не мирной: публика разделилась на два лагеря – местных патриотов, принявших заезжего гостя в штыки, и тех, кто не испытывал к нему особого предубеждения. При этом всяк норовил выразить свою позицию – кто приветственными возгласами, кто улюлюканьем. Как видно, чей-то выкрик с помоста вывел артельного старосту из себя. «Говорят тебе, иди сюда, гадюка!» – свирепо повторил он, готовый наброситься на противника с кулаками. Приятели попытались его утихомирить, но тот, воинственно вскинув голову и приняв боевую стойку, продолжал негодовать и изрыгать ругательства. Остальные зрители шикали и возмущались, требуя призвать буяна к порядку. В результате выступление осакской знаменитости оказалось безнадежно загубленным.

12

– Ну что ж, Канамэ-сан, в добрый час.

– Счастливо оставаться! Надеюсь, погода будет вам благоприятствовать. А вы, О-Хиса, постарайтесь не слишком загореть…

О-Хиса улыбнулась ему из-под широкой плетеной шляпы, обнажив потемневшие зубы.

– Кланяйтесь от меня супруге, – сказала она.

Было восемь часов утра. Прощание происходило на пристани, и Канамэ уже успел подняться на корабль, отплывающий в Кобэ.

– Пожалуйста, берегите себя. А когда вы рассчитываете быть дома?

– Пока не знаю, – отвечал старик. – Боюсь, все тридцать три святыни нам не одолеть, так что придется немного урезать программу. Но в любом случае из Фукурá мы поплывем в Токусиму, а оттуда уже направимся домой.

– Не забудьте про трофей – куклу работы местных умельцев.

– Разумеется. На сей раз, уж будьте уверены, я непременно отхвачу что-нибудь этакое, так что приезжайте в Киото посмотреть.

– С удовольствием. Возможно, я наведаюсь к вам в конце месяца. У меня есть кое-какие дела в ваших краях…

Корабль отчалил от пристани, и Канамэ, стоя на палубе, помахал шляпой облаченным в одежды паломников тестю и его спутнице. Чем дальше отодвигался берег, тем труднее было разобрать начертанные толстой кистью на их соломенных шляпах традиционные буддийские изречения, четырьмя лучами расходящиеся из центра:

Блуждающим во мраке – оковы трех миров[106].

Прозревшим – знание, что все есть пустота[107].

Изначала не было ни запада, ни востока,

Где же тогда пребывают север и юг?

О-Хиса подняла кверху посох и энергично помахала ему в ответ. Внезапно Канамэ поймал себя на мысли, что, несмотря на столь значительную разницу в летах, эти двое паломников и впрямь производят впечатление дружной пары – того единого целого, которое невозможно разъять на «восток» и «запад».

Но вот уже они повернулись и зашагали прочь от пристани, оставляя за собой чуть слышное позвякивание колокольчиков. Глядя им вслед, Канамэ вспомнил стихи из буддийского гимна, который они усердно разучивали накануне под руководством хозяина гостиницы: «Ныне пускаемся с упованьем в дальний путь, ведущий ко храму, где цветок благого Закона цветет». Чтобы поупражняться в пении гимнов и чтении сутр, старик не без сожаления оставил недосмотренной пьесу «Имосэяма» и с девяти часов вечера почти до полуночи занимался этим столь ревностно, что находившийся рядом Канамэ успел запомнить ритм и характерные интонации. И теперь мелодия этого песнопения зазвучала у него в голове, соединившись с образом О-Хиса, какой он увидел ее нынче утром: в наручах[108] из белого шелка хабутаэ[109], в таких же шелковых гетрах на ногах и соломенных сандалиях, ремешки на которых ей помогал затянуть гостиничный служка.

Первоначально Канамэ намеревался провести на Авадзи всего один день, но в итоге задержался на два, а потом и на три дня – не только ради кукольных представлений, но еще и потому, что ему было интересно наблюдать за стариком и О-Хиса. Женщины экспансивные, склонные к нервическим реакциям с годами начинают утомлять и вызывают у противоположного пола чувство отторжения. Насколько приятнее, наверное, видеть рядом с собой существо, которое можно любить просто и без хлопот, как любят куклу. При том, что Канамэ не питал иллюзий относительно своей способности уподобиться тестю, стоило ему оглянуться на собственную семейную жизнь с бесконечными размолвками и необходимостью всякий раз делать хорошую мину при плохой игре, как жизнь старика – его путешествие на Авадзи в поисках старинной куклы, в сопровождении женщины, похожей на куклу, в одеждах, напоминающих костюмы кукол, – стала казаться ему верхом блаженства, дающегося само собой, без всяких усилий. Ах, если бы и он так мог!

День выдался на редкость погожий, но поскольку увеселительный вояж в это время года служит роскошью, доступной лишь немногим, прогулочный пароход, оборудованный каютами люкс – европейскими на верхней палубе и японскими внизу, – был почти пуст. Канамэ облюбовал для себя каюту японского стиля и вытянулся на циновках, подложив под голову саквояж. Тихо плещущие за бортом волны выписывали на потолке мерцающий узор, а ясные, по-весеннему спокойные воды окрашивали затененную каюту в голубые тона. Время от времени мимо проплывал силуэт какого-нибудь островка, и тогда вместе с запахом моря до Канамэ долетал аромат цветущих растений. Неизменно щепетильный по части своего внешнего вида да к тому же непривычный к путешествиям, он даже в эту короткую поездку захватил с собой запасной костюм. Собираясь в дорогу, он оделся по-японски, но теперь вдруг передумал и поспешно облачился в серую фланелевую пару, благо, кроме него, в каюте никого не было. Затем он снова лег и проспал часа полтора, пока его не разбудил доносившийся сверху лязг якорной цепи.

Пароход причалил к пристани Симагами около одиннадцати часов утра, и хотя время было еще раннее, вместо того чтобы ехать домой, Канамэ отправился в гостиницу «Ориенталь» и впервые за все эти дни плотно пообедал, после чего просидел еще с полчаса за рюмкой бенедиктина. В голове у него слегка шумело, когда он подъехал на такси к заведению миссис Брент, расположенному в верхней части города, и нажал ручкой зонтика на кнопку звонка.

– Добро пожаловать! Но почему вы с саквояжем? – поинтересовался вышедший ему навстречу прислужник.

– Я только что с корабля.

– Изволили путешествовать?

– Провел несколько дней на острове Авадзи. Скажи-ка, любезный, а Луиз у себя?

– Да. Кажется, она еще не вставала.

– А что хозяйка?

– Она вон там.

Прислужник указал рукой на дальний конец холла, откуда был выход в сад и где на крыльце, спиною к ним, сидела миссис Брент. Обычно, едва заслышав голос Канамэ, хозяйка спускалась со второго этажа, грузно ступая по лестнице, и говорила ему какую-нибудь любезность, но сегодня она почему-то даже не обернулась в его сторону.

Дом миссис Брент, темноватый, с высокими потолками и просторными комнатами, был построен, должно быть, в середине прошлого века, одновременно с открытием порта, и когда-то наверняка выглядел весьма импозантно, но с тех пор он успел изрядно обветшать и стал похож на старинный замок с привидениями. Зато видневшийся за распахнутой дверью сад пышно зеленел свежей майской листвой, и солнечные лучи играли в пепельных буклях пожилой дамы, подсвечивая серебром то одну, то другую прядь.

– В чем дело? – спросил Канамэ у прислужника. – Что она там высматривает?

– Хозяйка нынче расстроена. Все время плачет.

– Плачет?

– Вчера она получила с родины телеграмму о смерти младшего брата и с тех пор сама не своя… За все утро даже не пригубила своего любимого виски. Может, побеседуете с ней немного?

– Добрый день, мадам, – произнес Канамэ, приблизившись к миссис Брент. – Я знаю о вашей утрате…

Под сенью высокой, усыпанной лиловыми цветами мелии из влажной земли сквозь бурьян пробивались густые кустики мяты. Миссис Брент говорила, что листья этой травы хорошо добавлять в блюда из баранины и в пунш, поэтому ее не выпалывали. Глядя на покрасневшие веки старухи, которая сидела, уставившись прямо перед собой, и время от времени молча подносила к лицу белый жоржетовый платочек, впору было подумать, что слезы на ее глазах вызваны терпким запахом мяты.

– Право, мадам… Мне очень жаль, примите мои соболезнования.

– Благодарю вас.

Из глаз миссис Брент, обрамленных глубокими складками отвислой кожи, выкатились две слезы, прочерчивая за собой прерывистые блестящие дорожки.

Канамэ слышал, что европейские женщины любят поплакать, но впервые видел это воочию, и его вдруг пронзило щемящее чувство – так действует на нас порой печальная мелодия какой-нибудь незнакомой чужеземной песни, и наше сердце невольно отзывается на эту печаль.

– А где умер ваш брат?

– В Канаде.

– Сколько лет ему было?

– Кажется, сорок восемь или сорок девять, может быть, пятьдесят. Что-то около того.

– Да, мог бы еще жить и жить… Значит, вам предстоит ехать в Канаду?

– Нет, никуда я не поеду. Какой теперь в этом смысл?

– И как долго вы не виделись?

– Уже лет двадцать. Последний раз мы встречались в девятьсот девятом году, в Лондоне. Но мы все время переписывались…

Если брату миссис Брент было около пятидесяти, сколько же могло быть ей самой? Канамэ знал ее уже лет десять, если не больше. Когда-то, еще до землетрясения, разрушившего Иокогаму, она держала там два заведения – в Яматэ и Нэгиси, – в каждом из которых работало по пять, а то и по шесть девушек. Кроме того, ей принадлежала эта вилла в Кобэ, а также филиалы в Шанхае и Гонконге. Курсируя между Японией и Китаем, она вела свой бизнес на широкую ногу, но постепенно у нее возникли проблемы со здоровьем, и дела пошли под откос.

Сама миссис Брент видела причину своих неудач в том, что после мировой войны японцы стали вытеснять из страны зарубежные торговые компании, а число богатых туристов, склонных сорить деньгами, заметно поубавилось. Канамэ, однако, подозревал, что дело не только в этом. В пору их первого знакомства миссис Брент отнюдь не выглядела такой развалиной, как теперь. Она с гордостью рассказывала, что родилась в Англии, в графстве Йоркшир, и окончила какую-то известную школу для девочек, где ей дали превосходное образование. Прожив к тому времени в Японии добрый десяток лет, она не выучила ни слова по-японски и в отличие от работавших у нее девушек, изъяснявшихся на колониальном жаргоне, говорила на безукоризненно правильном английском языке, намеренно уснащая свою речь мудреными словами и оборотами. Кроме того, она бегло говорила по-французски и по-немецки.

В повадках миссис Брент чувствовалась властность, подобающая деловой женщине, энергия била в ней ключом, а в увядших ее чертах все еще проглядывали остатки былой миловидности. Эта способность европейских женщин долго сохранять моложавость всегда изумляла Канамэ. С годами, однако, сила характера стала ей изменять, память ослабела, авторитет в глазах подопечных пошатнулся, и она как-то вдруг заметно одряхлела. В былые времена, залучив кого-нибудь из гостей, она хвастливо сообщала ему о том, что вчера-де ее заведение втайне посетил такой-то иностранный граф, или же, развернув английскую газету, пускалась в долгие рассуждения относительно британской политики на Дальнем Востоке, ошеломляя слушателей степенью своей осведомленности. Теперь подобные умствования ее уже не увлекали, зато свойственное ей умение приврать развилось в полную меру и превратилось в своего рода болезнь, слишком явную, чтобы кто-либо мог принимать ее речи всерьез.

Произошедшая с этой незаурядной женщиной метаморфоза озадачивала Канамэ. Ему казалось, что разгадка кроется в ее пристрастии к спиртному. По мере того как умственные способности миссис Брент истощались, а тело наливалось нездоровой полнотой, количество поглощаемого ею виски неуклонно возрастало. Если прежде даже во хмелю ей все же удавалось владеть собой, то теперь она могла с самого утра слоняться по дому, бормоча какую-то невнятицу и мучась от одышки, а два или три раза в месяц, по словам прислужника, и вовсе напивалась до потери чувств. При ее апоплексической внешности это означало, что в любую минуту с ней может случиться удар. В этих обстоятельствах заведение миссис Брент никак не могло процветать, и неблагоприятная экономическая конъюнктура была тут явно ни при чем. Девушки, из тех, что поумнее, сбегáли от хозяйки, не заплатив долгов, кухарка и горничные обсчитывали ее на спиртном. В лучшие времена у миссис Брент работали только натуральные блондинки, прибывшие из британских доминионов, но в последние два-три года при ней подвизались в основном девушки русского происхождения, да и то не более трех одновременно.

– Мадам, я понимаю, как вам тяжело, и все же нельзя так убиваться. Вы должны подумать о себе. Нет, право же, это на вас не похоже. Постарайтесь взбодриться, выпейте немного. Что поделаешь, приходится смиряться с неизбежным…

– Спасибо. Спасибо вам за участие. Но ведь это мой единственный брат… Да, конечно, люди смертны… Я прекрасно понимаю, что рано или поздно все мы умрем, но…

– Вот именно. Стало быть, остается только одно: смириться…

Существует тип постаревшей, вышедшей в тираж гейши из какого-нибудь чайного домика в захолустье, которая, вцепившись в незнакомого посетителя, начинает донимать его сетованиями на злую судьбу и при этом упивается своими дешевыми излияниями. Вот так и миссис Брент. Без сомнения, горе ее было вполне искренним, но из желания вызвать к себе сочувствие она слегка переигрывала, – видно, давняя склонность к притворству выказывала себя и теперь, заставляя ее перегибать палку. Но как бы то ни было, скорбь этой пожилой слоноподобной дамы не могла оставить Канамэ равнодушным. Пусть слезы ее стоили так же дешево, как слезы провинциальной гейши, он, сам того не желая, поддался сентиментальному настроению, и глаза у него подернулись влажной пеленой.

– Простите меня. Нет чтобы поплакать в одиночестве, так я еще и вас огорчила…

– Ну что вы, разве речь обо мне? Если кому-то и следует себя поберечь, так это вам. Что пользы, если, горюя о брате, вы сами сляжете?..

Произнеся эту фразу, Канамэ невольно смутился. Будь на месте миссис Брент японка, он вряд ли позволил бы себе такой медоточивый тон. Так в чем же дело? Вероятно, в том, что эта сцена застала его врасплох, ведь по пути сюда все его мысли были заняты предстоящим свиданием с Луиз. А может быть, так подействовало на него очарование погожего майского дня, вот он и расчувствовался. Или просто английский язык лучше приспособлен для душещипательных бесед, чем японский? Бывало, пытаясь утешить жену или покойную мать, Канамэ не выражал им и половины того сердечного участия, какое изливалось из него теперь…

– Что вы делали там все это время? – спросила Луиз, когда Канамэ наконец поднялся к ней на второй этаж. – Не иначе мадам вцепилась в вас мертвой хваткой.

– Да уж, она застала меня врасплох… Я не большой охотник до слезливых бесед, но когда человек так горюет, невозможно сразу повернуться и уйти…

– Так я и думала, – усмехнулась Луиз. – Для полного удовольствия ей надо поплакаться в жилетку каждому гостю.

– Мне показалось, что ее слезы вполне искренни.

– Что ж, в конце концов, она действительно потеряла брата и должна испытывать какую-то печаль… Так значит, вы ездили на Авадзи?

– Да.

– И с кем же?

– Со своим тестем и его молоденькой содержанкой.

– Это еще надо проверить, чья она содержанка.

– Не говори глупости. Я же сказал чья. Впрочем, не стану скрывать: я не совсем к ней равнодушен…

– Тогда зачем вы пожаловали сюда?

– За утешением. А то я совсем приуныл, наглядевшись на чужое счастье.

– Ах-ах, как лестно это слышать!..

Если бы кто-нибудь посторонний слушал их разговор из соседней комнаты, он ни за что не поверил бы, что женский голос принадлежит иностранке с коротко остриженными каштановыми волосами и карими глазами, – настолько свободно изъяснялась Луиз по-японски. Даже теперь, закрыв глаза и прислушиваясь к ее произношению, интонациям, словесным оборотам, Канамэ не мог отделаться от ощущения, будто он разговаривает с официанткой из какого-нибудь провинциального бара. Чуть заметный иностранный акцент, увы, придавал ее речи оттенок простоватого говора, характерного для северо-восточных провинций, а поскольку при этом она была чрезвычайно бойка на язык, ее можно было с успехом принять за видавшую виды разбитную бабенку. Сама Луиз, разумеется, об этом не догадывалась. Но стоило Канамэ вновь открыть глаза и перейти от слуховых впечатлений к зрительным, как перед ним предстала совершенно иная, поразительная картина: возле трюмо, опершись о спинку кресла, стояла Луиз в едва прикрывающей бедра вышитой пижамной курточке мандаринского покроя, ниже которой не было ничего, кроме голых припудренных ножек, обутых в бледно-желтые шелковые панталетки на французском каблучке с острыми, как у игрушечной подводной лодки, мысами. Луиз имела обыкновение покрывать светлой пудрой не только ноги, но все тело, и нынешний день не стал исключением – Канамэ пришлось ждать не менее получаса, пока она после ванны проделывала над собой эту процедуру. По словам Луиз, темнокожесть перешла к ней от матери, в чьих жилах якобы текла толика турецкой крови, и она старалась скрыть этот недостаток при помощи пудры. Канамэ же находил смуглый, чуть тронутый матовой дымкой глянец ее кожи совершенно обворожительным – именно этим Луиз и привлекла поначалу его внимание. Однажды он познакомил с ней своего приятеля, только что вернувшегося из Франции, и тот признал: «Такой женщины даже в Париже днем с огнем не сыщешь. Кто бы мог подумать, что прелестницы вроде нее разгуливают по улицам Кобэ!»

Канамэ впервые наведался на виллу в Кобэ года два или три назад, вспомнив о старой дружбе с миссис Брент, которая некогда привечала его в своем заведении в Иокогаме, хотя большинству японцев путь туда был заказан. Луиз вышла к нему вместе с двумя другими девушками, чтобы представиться новому гостю и угоститься шампанским за его счет. Она рассказала, что находится в Кобэ недавно, меньше трех месяцев, что родом она из Польши, но из-за войны была вынуждена покинуть эту страну, после чего какое-то время жила в России, потом в Маньчжурии и Корее и за годы скитаний успела выучить несколько языков. Со своими товарками Луиз свободно объяснялась по-русски. «Если я окажусь в Париже, – гордо заявила она, – то уже через месяц буду изъясняться не хуже настоящей француженки». Должно быть, природа наделила ее недюжинной способностью к языкам. Из трех девушек она единственная умела при необходимости осадить миссис Брент или какого-нибудь напившегося янки, лихо пререкаясь с ними на их родном языке. Но чтобы за короткий срок научиться так виртуозно говорить по-японски!.. Для этого нужно обладать каким-то дьявольским даром, равно как и для того, чтобы после романса, спетого под балалайку или под гитару, исполнить вдруг японскую песню вроде «Рыбака из Ясуги» или «Реки Орёкко»[110], да так, будто перед вами не любительница, не дилетантка, а настоящая эстрадная артистка!..

Канамэ, до последнего времени общавшийся с ней исключительно по-английски, открыл для себя эти ее поразительные таланты лишь недавно. Разумеется, он понимал, что женщинам ее профессии нельзя верить на слово, когда они повествуют о своем прошлом. И действительно, в какой-то момент он узнал от прислужника, что на самом деле Луиз – полукровка, рожденная кореянкой от русского мужчины; ее мать будто бы по сей день живет в Кёнсоне[111] и периодически присылает ей письма. Что ж, теперь становилось понятно, где она научилась так мастерски петь про реку Орёкко и почему ей так легко даются «иностранные» языки. На фоне множества лживых признаний, которые слышал от нее Канамэ, лишь одно, сделанное при первой встрече, выглядело более или менее правдоподобно, – что ей восемнадцать лет. Даже теперь Луиз нельзя было дать больше двадцати, и если речь и повадки выдавали в ней особу, куда более искушенную в жизни, чем предполагали ее возраст и наружность, то такова участь многих молоденьких девушек, на чью долю выпало столько трудностей и невзгод.

Для Канамэ, не имевшего ни определенного места, ни постоянной дамы для любовных утех, Луиз стала той самой заветной пристанью, где он мог получить то, чего так недоставало ему в супружеской жизни. При всем непостоянстве своей натуры, последние два или три года он чаще всего приходил именно к Луиз, чтобы в ее объятиях забыть про скуку холостяцких ночей.

Если бы кто-нибудь спросил Канамэ о причинах его привязанности к этой женщине, он, вероятно, ответил бы, что предаваться тайным радостям плоти удобнее там, куда, как правило, не заглядывают японцы; что посещение дома миссис Брент обходится дешевле и не требует таких затрат времени, как визит в японский дом свиданий; что, наконец, мужчине, воспринимающему женщину всего лишь как орудие для удовлетворения своей животной страсти, легче справиться со стыдом и успокоить совесть, если она чужестранка. То же самое Канамэ пытался внушить и себе самому. Но, несмотря на упрямое желание видеть в Луиз только «хорошенького зверька с четырьмя лапками и пушистой шерсткой», он не мог не ощущать в этом зверьке какой-то бьющей через край лучезарной радости – той особой, непостижимой радости, которая так завораживает нас, когда мы смотрим на статуи ламаистских будд, – и с горечью сознавал, что бросить ее будет не так-то просто. В делах любви Луиз была куда более кропотлива и изобретательна, чем любая из нынешних доморощенных «гейш», обитающих в комнатах с розовыми обоями, где на стенах красуются пришпиленные булавками фотографии голливудских звезд вперемешку с портретами Дэммэя Судзуки и Ёсико Окада[112], и простодушно полагающих, что для потрафления чувственным фантазиям клиента достаточно сделать педикюр и сбрызнуть ступни духами.

Обычно свои свидания с Луиз Канамэ приурочивал к поездкам Мисако в Сума, что, впрочем, отнюдь не свидетельствовало о его стремлении поквитаться с женой. Одевшись в легкий спортивный костюм, он говорил прислуге, что едет в Кобэ за покупками, и к вечеру возвращался восвояси со свертками из магазинов в Мотомати[113]. Следуя заветам Кайбары Экикэна[114], правда, руководствуясь при этом прямо противоположными мотивами, он выбирал для любовных забав послеполуденное время, от часу до двух, так как знал по опыту, что, возвращаясь домой засветло, легче стряхнуть с души неприятный осадок и сделать вид, будто это была всего лишь небольшая прогулка. Единственным, что осложняло дело, была пудра Луиз, обладавшая невероятно сильным и стойким запахом. Он въедался в его кожу, пропитывал одежду, заполнял собою салон автомобиля и потом тянулся вслед за ним по комнатам. Независимо от того, догадывалась Мисако о его похождениях или нет, Канамэ считал неподобающим приносить в супружеское гнездо запах другой женщины, даже если это супружеское гнездо было таковым лишь по названию.

С некоторых пор Канамэ подозревал, что поездки Мисако в Сума не более чем миф, – наверняка влюбленные нашли для себя местечко где-нибудь поближе, – и хотя время от времени его одолевало любопытство, он не желал доискиваться до правды, предпочитая, насколько это возможно, оставаться в неведении. Точно так же он хотел, чтобы и Мисако оставалась в неведении относительно того, где и с кем он проводит свой досуг. Каждый раз, уходя от Луиз, он отдавал распоряжение служке приготовить ванну и долго тер себя мочалкой, стараясь избавиться от улики. Порой ему казалось, что запах Луиз тоненькой пленкой обтягивает его тело, как трико – фигуру акробата, и то, с каким сожалением он смывал с себя эту пленку, доказывало, что его чувство к этой женщине намного глубже и сильнее, чем он позволял себе думать.

– Prosit! A votre santé! – произнесла Луиз на двух языках, поднося к губам бокал с золотистым напитком. Ссылаясь на то, что в заведении миссис Брент не найти приличного шампанского, она тайком от хозяйки покупала сухое «Монополь» и угощала им своих клиентов с наценкой в тридцать процентов. – Ну что, вы обдумали мою просьбу?

– Нет еще…

– И все же, как вы намерены поступить? Мне нужно знать…

– Я же говорю, что пока еще не решил.

– Черт побери! Это уже переходит все границы! Что значит ваше вечное «пока не решил»? Помните, о чем я говорила в прошлый раз? Что мне достаточно тысячи иен.

– Да, я это слышал.

– Так вы готовы мне помочь? Вы же сами сказали: «Если речь идет о тысяче, я подумаю».

– Неужели я вправду так сказал?

– Обманщик! Вот из-за чего я не перевариваю японцев!

– Прошу прощения за то, что я японец. Кстати, а куда подевался американский толстосум, с которым ты ездила в Никко?

– По-моему, сейчас речь не о нем. А вы, оказывается, еще больший скупердяй, чем я думала. Небось, на всяких гейш вам денег не жалко!

– Что за вздор! Если ты считаешь меня богачом, то это большое заблуждение. Тысяча иен для меня – значительная сумма.

Как всегда, Луиз не преминула внести в любовную игру толику трезвой меркантильности. Вначале она говорила, что задолжала мадам две тысячи иен, и хотела, чтобы Канамэ заплатил за нее этот долг, а в придачу купил для нее небольшой домик. В последнее время, однако, ее требования несколько смягчились: теперь ей было достаточно тысячи, а на остальное он мог оформить кредитное обязательство.

– Я ведь нравлюсь вам, не так ли?

– Да, но…

– Звучит не слишком вдохновляюще. Вместо того чтобы юлить, выслушайте меня наконец серьезно. Я действительно вам дорога?

– Да, ты действительно мне дорога.

– В таком случае вам не должно быть жаль для меня тысячи иен. Иначе можете не рассчитывать на мое доброе отношение… Отвечайте прямо: вы дадите мне эти деньги или нет?

– Дам, конечно, дам. Зачем же так сердиться?

– А когда именно?

– Я привезу деньги в следующий раз.

– Правда? Теперь-то уж не обманете?

– Ну, вообще-то от нас, японцев, можно всего ожидать…

– Фу, какой мерзавец! Имейте в виду, если в следующий раз вы не привезете денег, между нами все кончено!.. Я не желаю всю жизнь заниматься этим гадким ремеслом, поэтому и прошу вас о помощи. О, как я несчастна!..

В тоне Луиз прорезалась мелодраматическая нота, точь-в-точь как у актрис «новой школы»[115]. Глядя на Канамэ полными мýки и слез глазами, она говорила о том, как невыносима подобная жизнь для женщины с ее задатками, сокрушалась о горькой участи своей матери, которая ждет не дождется, когда ее дочь наконец обретет свободу, яростно пеняла на небеса и проклинала людей. До того как оказаться здесь, сетовала Луиз, она танцевала на сцене и вполне могла бы соперничать с Эрианой Павловой[116]. Во всяком случае, она не чета прочим девицам, работающим у миссис Брент, и не вправе губить свой талант, прозябая в этой дыре. Если б только ей удалось попасть в Париж или Лос-Анджелес, она сумела бы великолепно устроить свою жизнь. Да и здесь, став на честный путь, она, при ее-то способностях к языкам, вполне могла бы поступить секретаршей к директору какой-нибудь фирмы или, на худой конец, машинисткой. Канамэ просто обязан протянуть ей руку помощи. Ну что ему стоит похлопотать за нее перед руководством киностудии «Никкацу» или какой-нибудь иностранной торговой компании? А если бы при этом он давал ей по сто – сто пятьдесят иен в месяц, этого было бы больше чем достаточно.

– Подумайте сами: каждый визит сюда обходится вам в пятьдесят, а то и в шестьдесят иен. Представляете, какая получится экономия?

– Насколько я слышал, содержание жены-иностранки требует не менее тысячи иен в месяц. Неужели ты всерьез полагаешь, что сможешь прожить на какие-то сто – сто пятьдесят иен? Это при твоей-то привычке к роскоши?

– Конечно, смогу. Поступив на службу, я буду зарабатывать сто иен, не меньше, значит, вместе с вашими выйдет около двухсот пятидесяти. Вот увидите, я отлично справлюсь. Обещаю, я не стану клянчить у вас деньги на мелкие расходы и тратиться на наряды. Из-за того что я занимаюсь этим ремеслом, у вас сложилось ложное впечатление, будто я привыкла к роскошной жизни. Уверяю вас, как только у меня появится собственный дом, ни одна женщина в мире не сможет сравниться со мной в рачительности и бережливости.

– А где гарантия, что после того, как я заплачу твои долги, ты не сбежишь в Сибирь, оставив меня с носом?

Сделав обиженное лицо, Луиз принялась в досаде колотить ногами по постели. Канамэ нравилось ее поддразнивать, но в данном случае за его вопросом стоял и определенный практический интерес. Луиз была не из тех женщин, что способны подолгу задерживаться на одном месте, и в один прекрасный день могла не в шутку, а всерьез удрать от него, скажем, в Харбин. Впрочем, наверное, это было бы даже к лучшему – зачем ему такая обуза? Куда больше его смущало другое: наем жилья для содержанки – дело весьма хлопотное и обременительное. Луиз утверждала, что вполне удовлетворится наемным японским домиком, лишь бы он был меблирован на европейский лад, но стоило Канамэ на минутку представить себе, как она, отбросив для видимости свои барские замашки и превратившись в рачительную хозяйку, надевает затрапезное хлопчатое кимоно, столь нелепое в сочетании с ее короткой стрижкой, и входит в тесную комнатушку со скрипучими раздвижными перегородками и дрянными циновками на полу, которые вспучиваются при каждом шаге, – и его романтическое настроение улетучивалось без следа. Между тем Луиз, судя по всему, была настроена решительно, и рано или поздно то, что казалось ему игрой, могло стать реальностью и постепенно заманить его в ловушку. Но как бы то ни было, жалобы Луиз звучали слишком уж театрально, и чем больше она раздражалась и гневалась, тем комичнее все это выглядело. Хотя жалюзи на окне были опущены, красноватые лучи уже по-летнему яркого полуденного солнца пробивались сквозь щели, выхватывая из полумрака контуры предметов и ложась бледно-розовыми мазками на припудренное тело этой богини радости. Она произносила свой монолог, в котором слышался бойкий говор жительницы Тохоку, заламывая руки и передергивая бедрами, но зрелище это свидетельствовало не столько о страдании, сколько о неукротимой и яростной жизненной силе, и Канамэ нарочно подзадоривал Луиз, чтобы подольше насладиться ее лицедейством. Если бы сейчас на нее надеть синий набрюшник, получился бы вылитый крепыш Кинтаро[117] из детской сказки, – подумал он и едва не рассмеялся.

Ровно в половине пятого, как и распорядился Канамэ, служка приготовил для него ванну.

– Когда теперь вас ждать? – спросила Луиз.

– Скорее всего, в следующую среду…

– Так вы привезете деньги?

– Разумеется, разумеется.

Подставив спину под вентилятор, Канамэ стал поспешно натягивать брюки, невольно поражаясь охватившему его безразличию, как будто он только что завершил очередную коммерческую сделку.

– Обещаете?

– Конечно, обещаю.

Произнося эти слова, Канамэ подумал про себя: «Больше я сюда не приду».

Больше я сюда не приду… Этот зарок он давал себе каждый раз, когда, выйдя из открытой прислужником калитки, усаживался в ожидавший его автомобиль, и каждый раз, глядя на Луиз, которая, высунувшись из окна, посылала ему воздушный поцелуй, прощался с ней навсегда. Но, как ни странно, решимости его хватало от силы дня на три. По прошествии пяти – семи дней желание увидеть Луиз становилось неодолимым, и он мчался к ней, презрев все свои дела и обязанности. Сладкое томление до и тоскливая опустошенность после – такие перепады настроения были знакомы ему еще до встречи с Луиз, нечто подобное он испытывал и прежде, когда водил романы с гейшами, однако сила, с какой его бросало из одной крайности в другую, никогда не бывала столь ощутимой. Вероятно, это объяснялось причинами сугубо физиологического свойства: Луиз оказалась напитком куда более пьянящим, чем любая из ее предшественниц. Поначалу, когда Канамэ еще верил всему, что она говорила, мысль о якобы европейском происхождении девушки придавала ей в его глазах – и в этом он не отличался от большинства молодых японских мужчин – совершенно особое очарование. Прекрасно понимая психологию таких клиентов, Луиз тщательно следила за тем, чтобы ее природная смуглость не бросалась в глаза, а соответствующие манеры и стать помогали ей выдавать желаемое за действительное. Положа руку на сердце, естественный золотистый оттенок ее кожи ничуть не претил Канамэ, он находил его обворожительным, но в то же время ему не хотелось разрушать чары, которые таит в себе даже рукотворная белизна женской плоти, и он ни разу не просил свою пассию отказаться от пудры. «Такой женщины даже в Париже днем с огнем не сыщешь»… Эти слова, некогда оброненные его приятелем, прочно запали ему в память.

Сидя в машине, Канамэ поднес к лицу правую ладонь и вдохнул едва уловимый аромат. Почему-то именно эта ладонь сильнее всего впитывала запах пудры Луиз и сохраняла его даже после купания в ванне. С некоторых пор он положил себе за правило не мыть правую руку и возвращался домой, зажав в ладони свою сладкую тайну.

«Неужели на сей раз и вправду все кончено? – спросил себя Канамэ. – Неужели я смогу больше не видеться с ней?» В нынешних обстоятельствах у него не было причин стыдиться этой связи, но, как ни странно, имея некоторое понятие о моральном долге и благопристойности, он с юных лет мечтал посвятить себя служению одной-единственной женщине и даже теперь, ведя жизнь довольно рассеянную, не мог до конца искоренить в себе эту мечту. Канамэ завидовал мужчинам, которые, охладев к собственным женам, со спокойной совестью ищут утешения на стороне; будь он из их числа, его брак с Мисако вряд ли окончился бы крахом и образовавшуюся между ними брешь удалось бы как-нибудь залатать. Зная за собой эту нравственную жилку, Канамэ не видел в ней ни повода для гордости, ни свидетельства собственной слабости – в глубине души он сознавал, что им движут не твердые моральные убеждения, а, скорее, обыкновенное тщеславие и мелочное чистоплюйство. И всякий раз перед ним с неизбежностью возникал вопрос: почему он должен связывать свою судьбу с одной-единственной женщиной, если она не способна дать ему и половины того блаженства, какое он испытывает в объятиях Луиз – иноплеменницы и чужестранки, случайно встретившейся ему на долгом жизненном пути? Разве это не противоречит всякой логике?

13

Любезный зять!

Простившись с Вами, мы продолжили свое путешествие и, как и было намечено, 25-го числа вернулись домой через пролив Наруто и Токусиму. А вчера вечером пришло Ваше письмо от 29 мая, каковое, не стану скрывать, потрясло меня до глубины души. Характер Мисако всегда оставлял желать лучшего, но, поверьте, подобной нечестивицей я ее не воспитывал. Как принято говорить в таких случаях, должно быть, это бес ее попутал. Я безмерно огорчен и не перестаю спрашивать себя, за какие грехи суждено мне на старости лет получать такие удручающие известия. Не нахожу слов, чтобы выразить Вам свое сожаление и глубочайшее чувство стыда, каковое я, как отец Мисако, перед Вами испытываю.

В свете изложенных Вами обстоятельств трудно надеяться, что Вы благосклонно отнесетесь к какому бы то ни было вмешательству с моей стороны, – я вполне представляю себе всю меру Вашего негодования. Тем не менее у меня возникли некоторые соображения, каковыми я желал бы с Вами поделиться, а посему беру на себя смелость настаивать на том, чтобы Вы с Мисако посетили меня в самое ближайшее время. Я намерен серьезно побеседовать с дочерью и попытаться ее образумить, а если мои увещания не возымеют действия, я найду способ ее наказать. Если же она изъявит готовность впредь вести себя с надлежащим благоразумием, я буду нижайше ходатайствовать перед Вами о том, чтобы Вы ее простили.

Пользуясь случаем, упомяну, что мне наконец-то удалось обзавестись вожделенной куклой. Я намеревался известить Вас об этом тотчас по возвращении домой, но меня внезапно одолела боль в плече, и это вкупе с Вашим обескураживающим письмом омрачило мне радость от ее обретения. Увы, в кои-то веки совершив паломничество по святым местам, я не только не сподобился благодати, но, напротив, навлек на себя жестокую кару. Простите, что докучаю Вам своим стариковским брюзжанием.

Итак, жду вас обоих к себе как можно скорее – я готов принять вас в любое время, начиная с завтрашнего дня. Прошу Вас отнестись к моим словам со всей серьезностью и ничего не предпринимать до нашей встречи…

– Ну и ну… Нет, ты только послушай: «Я безмерно огорчен и не перестаю спрашивать себя, за какие грехи суждено мне на старости лет получать такие удручающие известия»! – воскликнул Канамэ, обращаясь к жене.

– Интересно, что вы ему написали?

– Я постарался по возможности кратко изложить ему суть дела, не упуская при этом главного. Я сделал упор на том, что не снимаю с себя ответственности за случившееся и желаю развода в той же мере, как и ты. Одним словом, я дал ему понять, что мы в равной степени виноваты…

– Мне с самого начала было ясно, что реакция отца будет именно такой, – произнесла Мисако.

Для Канамэ же ответ тестя прозвучал как гром среди ясного неба. Конечно, Мисако была права, предупреждая его, что в данном случае прибегать к эпистолярной форме нецелесообразно, что отец с его характером наверняка все не так истолкует и объясниться с ним следует при личной встрече. Канамэ и сам понимал, что так было бы лучше, тем не менее он решил для начала обрисовать ему положение в общих чертах, а уже потом, по прошествии нескольких дней, отправиться к нему для обстоятельного разговора. На то у него были свои причины: ему хотелось по возможности смягчить наносимый тестю удар, да и с каким лицом он приступил бы к этому разговору, если за все время их совместного пребывания на Авадзи ни единым словом не обмолвился о том, что в его семье происходит что-то неладное? К тому же, как можно было догадаться по письму старика, тот наверняка решил бы, что зять явился исключительно ради того, чтобы полюбоваться на куклу, и принялся бы с гордым видом живописать все перипетии ее приобретения, тем самым выбивая всякую почву у него из-под ног. Памятуя о далеко не пуританском прошлом старика, Канамэ считал себя вправе надеяться на чуть большее понимание с его стороны. На словах тот неизменно выставлял себя приверженцем старозаветной морали, но Канамэ подозревал, что это всего лишь поза, своего рода кокетство, свойственное людям его склада; в действительности же, полагал он, старик куда более гибок и чуток к веяниям времени, чем могло показаться со стороны. Однако он обманулся в своих ожиданиях: старик не только не пожелал воспринять письмо Канамэ в том духе, в каком оно было написано, но и превратно его истолковал. Чего стоили, например, такие его фразы: «Я вполне представляю себе всю меру Вашего негодования» или: «Не нахожу слов, чтобы выразить Вам свое сожаление»! Если бы он удосужился вникнуть в смысл написанного, ему вряд ли пришло бы в голову упоминать о «глубочайшем чувстве стыда», ведь Канамэ тщательно взвешивал каждое слово, дабы ненароком не задеть старика за живое. Так, может быть, этот скорбно-покаянный тон был всего лишь данью этикету?..

– Я думаю, далеко не все в этом письме следует принимать за чистую монету, – сказал Канамэ жене. – Когда используешь старинные эпистолярные формулы, они неизбежно наполняются выспренним содержанием, иначе получилось бы несоответствие. Не исключено, что твой отец написал все это просто из любви к искусству и на самом деле не так уж сильно огорчен. Очевидно, мое письмо застигло его в тот момент, когда он более всего был расположен упиваться радостью от приобретения куклы, и вдруг – такая досада!

Лицо Мисако было бледнее обычного и выражало спокойное безразличие. Весь ее вид, казалось, означал, что ей нет дела до всего этого, что она давно уже не тревожится из-за подобных пустяков.

– Как ты намерена поступить?

– В каком смысле?

– Ты поедешь со мной к отцу?

– Ни за что! – Тон, каким это было произнесено, говорил сам за себя. – Поезжайте и объясняйтесь с ним сами, без меня.

– Но в письме прямо сказано, что он хочет видеть нас обоих. Надо с ним встретиться, – в конце концов, не так страшен черт, как его малюют.

– Нет уж, увольте, я не желаю, чтобы мне читали нотации в присутствии этой малахольной. Я поеду потом, когда все утрясется.

Вопреки обыкновению они разговаривали, сидя друг против друга и глядя друг другу в глаза. Чтобы скрыть неловкость, Мисако говорила намеренно резко, зажав между пальцами сигарету с золотым мундштуком и выпуская изо рта колечки дыма. Канамэ наблюдал за ней в каком-то замешательстве. Хотя сама Мисако вряд ли отдавала себе в этом отчет, с некоторых пор ее речь и мимика изменились, – должно быть, под влиянием Асо, чьи повадки она невольно перенимала. Всякий раз при виде очередной перемены в жене Канамэ с горечью сознавал, что она уже перестала быть частью его семьи. Слова, которые она употребляла, обороты ее речи еще хранили на себе печать «дома Сиба», но их все чаще вытесняло что-то новое, чужеродное. Канамэ никак не ожидал, что боль разрыва с женой нагрянет именно с этой стороны, и переживал ее как предвестие той грядущей боли, которую должен был принести заключительный этап их семейной драмы. Впрочем, если задуматься, женщины, которая некогда была его женой, больше не существовало. Разве сидящая против него Мисако не превратилась в незнакомку? Мысль о том, как быстро она выскользнула из своего прошлого и коренившихся в нем отношений, опечалила Канамэ, но в этой печали, пожалуй, не было привкуса сожаления. А если так, то, возможно, сам того не заметив, он уже преодолел последнюю, роковую черту, внушавшую ему такой страх…

– Ну хорошо, а что пишет Таканацу? – спросил он после паузы.

– В ближайшее время у него снова будут дела в Осаке, но он не хочет ехать, пока у нас все окончательно не определилось. Даже если он и приедет, то сразу вернется назад, не наведавшись к нам…

– И это все?

– В общем, да… – Сидя на веранде, Мисако одной рукой разминала мизинец на ноге, другой стряхивала пепел со своей сигареты в сад, где цвели азалии. – Впрочем… Он упомянул еще кое о чем, оставив на мое усмотрение, сообщать вам об этом или нет…

– Гм?

– Дело в том, что он по собственному почину, не посоветовавшись с нами, рассказал обо всем Хироси.

– Кто? Таканацу?

– Да…

– Когда же он успел?

– Когда они были в Токио. Во время весенних каникул.

– Какого черта он это сделал?!

Даже теперь, раскрыв все карты перед тестем, Канамэ по-прежнему не решался поговорить с сыном. Что же, выходит, мальчик все знает, но старается не подавать вида? В этой детской деликатности было что-то трогательное, жалкое, но вместе с тем и неприятное, даже отталкивающее.

– Поначалу это не входило в его планы, но когда они оказались в гостинице и легли спать, он услышал, что Хироси плачет, и спросил его, в чем дело…

– Ну и?

– Подробностей я не знаю, ведь это всего лишь письмо… Вероятно, Таканацу объяснил нашему сыну, что, скорее всего, мы с вами расстанемся и я перееду жить к Асо. «А что будет со мной?» – спросил Хироси. На это Таканацу ответил, что ему не о чем беспокоиться, что он сможет видеться со мной, когда пожелает, и вся перемена сведется к тому, что теперь у него будет не один дом, а два. И еще он сказал, что со временем, повзрослев, Хироси поймет, почему так случилось. Вот, собственно, и все.

– И что же, Хироси удовлетворился этим объяснением?

– Судя по всему, больше он ни о чем не спрашивал, только плакал, пока не уснул. Встревоженный этой сценой, Таканацу на следующий день повел его в универмаг «Мицукоси», и – что бы вы думали? – Хироси просил его купить то одно, то другое, как будто начисто забыв о ночном разговоре. У Таканацу сразу отлегло от сердца. По его словам, он не предполагал, что дети настолько отходчивы и так легко поддаются утешению.

– И все же одно дело, когда такую новость сообщает ребенку дядя, и совсем другое, когда это делает отец.

– Да, кстати, он пишет: если у Канамэ по-прежнему не хватает духа объясниться с сыном, теперь в этом больше нет необходимости. Он просит прощения, что поговорил с Хироси без нашего ведома, но оправдывает себя тем, что избавил нас хотя бы от этой проблемы.

– Нет уж! При всей своей нерадивости я не желаю довольствоваться подобными полумерами!

Канамэ нарочно откладывал разговор с сыном – для этого у него были свои резоны, хотя он и не мог открыто изложить их жене. Какое-то шестое чувство подсказывало ему, что исход дела все еще до конца не предрешен и со дня на день положение может в корне измениться. Мисако была настроена решительно, однако за ее внешней непреклонностью скрывалась нешуточная душевная уязвимость, любой пустяк мог вывести ее из равновесия и спровоцировать нервическую реакцию. Оба они опасались этого и потому всячески старались обходить острые углы. Даже теперь, говоря друг с другом, они понимали, что любое неосторожное, опрометчивое слово способно разом свести на нет весь долгий путь, который им удалось проделать, и отбросить их на исходные позиции. Канамэ ни в малой степени не рассчитывал, что Мисако внемлет увещеваниям старика, но если такое вдруг произойдет, ему останется только одно – подчиниться. При этом самым удивительным и неприятным было то, что в глубине души Канамэ не знал, обрадуется ли он такому финалу или воспримет его с грустной покорностью.

– Кажется, мне пора… – произнесла Мисако, как видно, обеспокоенная этим затянувшимся разговором, и демонстративно взглянула на стоявшие на посудном шкафчике часы, давая мужу понять, что ее уже ждут в Сума. Она порывисто поднялась и пошла в комнату переодеваться.

– Я давно уже не напоминал Асо о себе. Как ты думаешь, не следует ли мне как-нибудь с ним встретиться? – спросил Канамэ.

– Пожалуй. Но когда именно – до вашей поездки в Киото или после?

– А когда будет удобно ему?

– Вероятно, для начала вам все же следует съездить к отцу в Киото, недаром же он написал, что готов принять нас хоть завтра. В противном случае он сам явится сюда и заведет свою тягомотину. Кроме того, Асо хочет, чтобы мы встретились с его матерью, но это лучше сделать потом, когда у нас все окончательно определится.

– Послушай, а где письмо от Таканацу? – крикнул Канамэ вслед удаляющейся по коридору жене, невольно отдавая должное изяществу этой «незнакомки», спешащей на свидание с любовником.

– Я положила его куда-то, чтобы показать вам, но сейчас не припомню, куда именно. Можно я поищу вечером, когда вернусь? Впрочем, вы и так уже все знаете…

– Да, конечно. Даже если оно потерялось, я это переживу.

Когда Мисако ушла, Канамэ взял пригоршню печенья и, спустившись во двор к собакам, поочередно скормил им лакомство, после чего, призвав в помощники «дедусю», расчесал обеим шерстку. Покончив с этим, он вернулся в гостиную и вытянулся на татами.

– Эй, кто-нибудь! – позвал он.

Ему хотелось выпить чаю, но никто не откликнулся на его зов, – вероятно, О-Саë отлучилась в комнату для прислуги. Хироси еще не пришел из школы, и в доме было тихо и пустынно. Канамэ вдруг почувствовал себя одиноким, всеми покинутым. Может, махнуть к Луиз? Эта мысль неизменно приходила ему на ум в подобные минуты, а сегодня он как никогда нуждался в утешении. Каждый раз, решив больше не встречаться с нею, он тут же отменял свой зарок, находя его глупым и нелепым, ведь, в конце концов, речь шла об обыкновенной проститутке, но сейчас, помимо всего прочего, ему было невмоготу оставаться одному в опустевшем доме. Сёдзи, дверные перегородки, убранство ниши[118], деревья в саду – все было на своих местах и казалось таким же, как всегда, – тем не менее чего-то явно не хватало, и от этого на душе становилось неприютно и тоскливо.

Канамэ купил этот дом после того, как перебрался с семьей в Кансай; в ту пору он был еще совсем новым – прежний владелец прожил в нем от силы два года, – а эту японскую гостиную в восемь дзё они пристроили уже потом. Не подвергшаяся тщательной шлифовке матовая поверхность столбов из китаямского кедра[119] и можжевелового дерева с годами приобрела мягкий естественный блеск – тот самый благородный налет старины, который так ценил во всем его тесть. Лежа на татами, Канамэ словно бы новыми глазами смотрел на эти отливающие тусклым глянцем столбы, на стоящий в нише низкий лаковый столик с росписью и перламутровой инкрустацией, на склоненную над ним веточку дикой розы с ярко-желтыми цветами, на дощатый пол веранды, отражающий наружный свет так, будто это не доски, а водная гладь… Даже в пылу своего любовного увлечения Мисако не забывала менять украшения в японской гостиной, заботясь о том, чтобы каждое из них соответствовало времени года. Скорее всего, она делала это машинально, по привычке, но при мысли о том, что в скором времени этих цветов в нише уже не будет, Канамэ охватило ностальгическое чувство, и их с Мисако странное, существующее лишь на бумаге супружество показалось ему таким же уютным и милым, как янтарный оттенок деревянных столбов, которые он привык видеть изо дня в день…

Канамэ поднялся на ноги и крикнул, чтобы было слышно в комнате для прислуги:

– О-Саё, подай мне влажное горячее полотенце!

Выпроставшись из саржевого домашнего кимоно, он энергично растер вспотевшую спину и облачился в пиджачную пару, которую перед уходом приготовила для него Мисако. На полу рядом со сброшенным кимоно лежало выпавшее из его запáха письмо тестя. Канамэ поднял листок и убрал его было во внутренний карман пиджака, но, вспомнив, что Луиз имеет обыкновение обследовать его карманы и бумажник в поисках какой-нибудь улики («О, кажется, это записка от гейши?»), выдвинул ящик подзеркальника и стал просовывать листок под лежавшую на дне газету. Неожиданно рука его нащупала какой-то конверт. Это было письмо от Таканацу.

«Читать или не читать?» Канамэ долго колебался, прежде чем извлечь письмо из конверта. Судя по тщательности, с какой оно было спрятано, Мисако вряд ли могла забыть, куда его положила. Это была всего лишь отговорка, – ей явно не хотелось показывать ему письмо. Прочитав его, он, конечно же, найдет, что сказать жене в свое оправдание, но прежде она не имела обыкновения скрытничать. Значит, в письме наверняка содержится что-то очень для него неприятное…

Г-же Мисако Сиба

Мисако-сан!

Благодарю Вас за весточку. Признаться, я тешил себя надеждой, что к этому времени все у вас должно было уже решиться, но недавно Канамэ прислал мне открытку с Авадзи, из которой следует, что дело так и не стронулось с мертвой точки, поэтому Ваше письмо не стало для меня неожиданностью…

Дочитав до этого места, Канамэ перешел на европейскую половину дома, поднялся на второй этаж и стал медленно читать дальше.

…Но если Вы действительно считаете свое решение окончательным, то не лучше ли как можно скорее воплотить его в жизнь? В сложившихся обстоятельствах у Вас, пожалуй, и не остается другого выбора. По моему глубокому убеждению, все ваши беды проистекают от того, что и Канамэ, и Вы привыкли потакать своим прихотям, а за это рано или поздно приходится расплачиваться. Я готов сколько угодно выслушивать Ваши жалобы (возможно, невольные), но почему Вы обращаете их ко мне, а не к своему супругу? Я понимаю, Вы не находите в себе для этого сил. Что ж, в таком случае Вы – несчастнейшее существо на свете, и мне жаль Вас до слез. Но раз Вы не можете быть откровенны с собственным мужем, это означает, что ваш брак обречен. Вы пишете: «Муж дал мне слишком много свободы» или: «Зачем я встретила Асо? Лучше бы мне вовсе его не знать!». Если бы Вы могли высказать хотя бы частицу всего этого Вашему супругу, если бы отношения между вами допускали подобную доверительность… Впрочем, что толку теперь об этом рассуждать? Я не хочу впадать в сварливый тон и смиренно умолкаю. Разумеется, я не скажу Канамэ о Вашем письме, можете не тревожиться на сей счет. Это все равно ни к чему хорошему не привело бы и только добавило вам обоим горечи. Возможно, я произвожу впечатление человека бесчувственного, но, поверьте, это не так. Когда я вспоминаю Ёсико, в душе у меня поднимается целая буря эмоций. Однако сейчас речь не обо мне. Думая о том, как жестоко обходится с Вами судьба, вынуждая Вас покинуть супружеское гнездо, я могу испытывать лишь самое горячее к Вам сочувствие. Прошу Вас, забудьте прежние горести, начните новую, счастливую жизнь с человеком, которого Вы любите, и не повторяйте прежних ошибок. Полагаю, Канамэ будет этому только рад.

Вы напрасно решили, что я на вас сердит, – дело вовсе не в этом. Просто я недостаточно тонко устроен, чтобы вмешиваться в столь мудреные отношения, как у Вас с Канамэ, а потому счел за благо отойти в сторону, предоставив вам самим определить свое будущее. По правде говоря, у меня снова возникли дела в Осаке, но я нарочно оттягиваю свою поездку. Если в ближайшее время никаких сдвигов у вас не произойдет, я приеду, но сразу же вернусь назад, не наведавшись к вам, так что не обессудьте.

И последнее. Признаться, до сих пор я кое-что от вас скрывал. Дело в том, что, когда мы с Хироси были в Токио, мне пришлось все ему рассказать…

…Таким образом, все завершилось на удивление благополучно. Не замечаете ли Вы с тех пор каких-либо перемен в его душевном состоянии или поведении? Время от времени от него приходят письма, но не было случая, чтобы он хотя бы словом упомянул о нашем тогдашнем разговоре. Хироси на редкость смышленый мальчик. Мне не хочется, чтобы Вы думали, будто я оправдываюсь перед Вами или стараюсь как-нибудь себя выгородить. Если я превысил свои полномочия, прошу меня извинить. И все же в глубине души я считаю, что сделал для вас благое дело и вы должны быть довольны…

…Не беспокойтесь, я готов и впредь, без всяких просьб с Вашей стороны, делать все, что в моих силах, для Канамэ и Хироси на правах родственника и друга, который понимает их обоих лучше, чем кто бы то ни было еще. Я уверен: они оба выдержат это испытание. Как известно, жизнь не всегда стелется перед нами, словно гладкая, накатанная дорога, и мальчику полезно учиться преодолевать невзгоды. На долю Канамэ выпало слишком мало невзгод, так что этот опыт и ему не повредит. Возможно, он излечит его от чрезмерного себялюбия.

Засим прощайте. Боюсь, теперь мы еще не скоро увидимся. Буду ждать встречи с Вами уже в Вашем новом качестве.

Всегда Ваш,

Хидэо Таканацу

27 мая

Письмо было на удивление длинным – совсем не в духе Таканацу. Когда Канамэ кончил читать, щеки его были мокры от слез. Должно быть, оставшись один в пустом доме, он позволил себе размякнуть, и самообладание покинуло его.

14

В ожидании званых гостей О-Хиса еще утром поставила в нише красные лилии и с тех пор несколько раз подправляла свою композицию, добиваясь, чтобы наклон веток был безупречен. В пятом часу вечера она увидела сквозь летнюю бамбуковую штору, как за деревьями у ворот мелькнул парасоль, и сразу же спустилась в сад, где старик, восстав от послеобеденного сна, обирал с кустов гнезда гусениц-мешочниц.

– Что, приехали? – спросил он, услыхав у себя за спиной стук ее садовых сандалий.

– Да, они уже здесь.

– И Мисако тоже?

– Похоже на то.

– Отлично, отлично. Пойди, приготовь чай.

Старик обогнул дом по выложенной камнями дорожке, отворил плетеную калитку и направился к парадному крыльцу.

– А, вот и вы! Входите, входите, – бодро приветствовал он зятя и дочь. – Должно быть, вы совсем упарились.

– Что правда, то правда, – откликнулся Канамэ. – Нам следовало выехать с утра пораньше, но, пока мы собрались, день был уже в полном разгаре…

– Да-а, не успели нас в кои-то веки порадовать первые погожие деньки, как вдруг ударила жара, какая бывает лишь в конце лета. Ну, пойдемте в дом.

Вслед за стариком супруги вошли в прихожую, устланную тростяными циновками, на которых лежали тени одетых молодой зеленью деревьев в саду, и почувствовали сквозь таби приятный холодок. В доме витал едва уловимый запах жженого веретенника[120].

– О-Хиса, прежде чем подавать чай, принеси-ка нашему гостю холодную влажную салфетку, – распорядился старик.

На лоснящемся от пота лице Канамэ дрожали отблески изумрудной листвы. Густые заросли кустарников затеняли сад и гостиную, между которыми располагалась крытая веранда. Супруги выбрали для себя места у прохода, где тянул легкий сквознячок. Пока они усаживались и переводили дух, старик украдкой поглядывал на обоих, пытаясь угадать их настроение.

– Может, лучше не холодную, а горячую? – предложила О-Хиса.

– Что ж, пожалуй. Канамэ-сан, почему бы вам не снять накидку?

– Да, спасибо… А у вас, я вижу, уже появляются комары, даже среди дня.

– Увы, это так. В одном старинном шуточном трехстишии сказано: «Если в Хондзё[121] вдруг комары перевелись, значит, скоро Новый год». Но тамошние комары – чепуха по сравнению с нашими, здесь они куда крупней и докучливей. Против них можно использовать и обычные ароматические курения, но мы спасаемся сушеным ромашником, поджигая его в глиняных лоточках.

Как и предполагал Канамэ, в манере старика не было и следа горького недоумения, столь явно сквозившего в его письме. Он держался с всегдашней приветливостью, не обращая внимания на Мисако, которая сидела с понурым видом и не принимала участия в беседе. О-Хиса была по обыкновению спокойна и ровна, хотя старик наверняка в общих чертах обрисовал ей суть дела. Она бесшумно внесла в гостиную поднос с чаем и сразу же куда-то удалилась – во всяком случае, в соседней комнате, отделенной от гостиной бамбуковой шторой, ее не было видно.

– Кстати, – осведомился старик, – как вы смотрите на то, чтобы заночевать сегодня у нас?

– Гм… – замялся Канамэ и впервые за все это время посмотрел на жену. – Вообще-то мы еще не решили…

– Я намерена вернуться домой, – жестко, будто в пику ему, произнесла Мисако. – Не могли бы вы побыстрее окончить свой разговор?

– Мисако, – обратился старик к дочери, – оставь нас на некоторое время наедине.

Старик с глухим стуком выбил трубку о край высокой бамбуковой пепельницы, после чего вновь наполнил ее табаком и погрузил в сосуд с тлеющими углями, чтобы зажечь. Мисако молча встала со своего места и поднялась по лестнице на второй этаж. Внизу она могла ненароком столкнуться с О-Хиса, а ей этого не хотелось.

– Да-а… Я вижу, дело обстоит серьезно.

– Простите, что приходится вас огорчать. До сих пор я ничего вам не говорил в надежде, что все как-нибудь уладится…

– И теперь эта надежда вас покинула?

– Боюсь, что да. Я постарался все объяснить в своем письме… Впрочем, возможно, у вас остались какие-то вопросы…

– Да нет, все более или менее ясно. Но если вас интересует мое мнение, я считаю вашу позицию абсолютно порочной.

Ошеломленный этим неожиданным выпадом, Канамэ попытался было возразить, но старик пресек его поползновение и продолжал:

– Быть может, я выразился чересчур резко, но ваши рассуждения кажутся мне слишком умозрительными. Конечно, времена изменились, и я не могу помешать вам относиться к собственной жене как к ровне, только ничего путного из этого не выйдет. Вы пишете, что лишены тех качеств, которые могли бы сделать ваш брак с Мисако счастливым, и на этом основании в порядке эксперимента предоставили ей право выбрать для себя другого спутника жизни. Это попросту не укладывается в рамки здравого смысла. Вы считаете себя поборником прогресса, однако есть вещи, к которым эти ваши новомодные понятия о равенстве совершенно неприменимы.

– Если вам угодно вести разговор в таком тоне, я вряд ли смогу что-либо…

– Погодите, Канамэ-сан, я сказал это без всякой издевки. Я в самом деле так считаю. В прежние времена существовало сколько угодно супружеских пар, похожих на вас с Мисако. Если на то пошло, мы с ее матерью тоже были из их числа… Я мог не год и не два, а целых пять лет кряду не прикасаться к ней, и что же? Она принимала это как данность, и никаких проблем не возникало. Теперешний мир, сдается мне, стал слишком уж мудреным. Хорошо, предположим, вы в порядке эксперимента отпускаете жену от себя к другому мужчине. А вдруг по прошествии какого-то времени она поймет, что совершила страшную ошибку? Вернуться назад она уже не сможет, даже если очень этого захочет. И где же тут свобода выбора? Я с трудом представляю себе, что такое «современная женщина», но если говорить о Мисако, то она росла в межеумочное время, когда новое существовало бог о бок со старым, и ее тяга ко всему современному во многом всего лишь видимость.

– То же самое я могу сказать и о себе. Мы оба понимаем это, а потому и торопимся с разводом. И поступаем правильно, ведь, в конце концов, именно этого требует от нас современная мораль.

– Канамэ-сан, все, о чем мы здесь говорим, останется между нами. С Мисако я потолкую отдельно, но ответьте мне честно: видите ли вы для себя хоть какую-нибудь возможность пересмотреть свое решение? Я не собираюсь ни в чем вас переубеждать – на старости лет, знаете ли, начинаешь больше всего ценить собственный покой. Скажу вам только одно: если вы с Мисако не сходитесь характерами, в этом нет большой беды. Пройдут годы, и вы приноровитесь друг к другу. Посмотрите на нас с О-Хиса – при такой разнице в летах у нас с ней мало общего. Но когда люди долго живут вместе, между ними возникает привязанность, и все как-то само собой образуется. Разве не в этом существо брака? Впрочем, факт остается фактом: Мисако совершила супружескую измену, и если вы хотите развода, я не вправе вас осуждать…

– Помилуйте, дело вовсе не в этом! Она действовала с моего согласия, и обвинять ее в неверности по меньшей мере несправедливо.

– И все же измена есть измена. Жаль, что вы не поставили меня в известность раньше…

Канамэ мог бы привести сколько угодно доводов в свое оправдание, но решил промолчать. Старик был достаточно умен, чтобы не понять его резонов, и в этой реплике прозвучал не столько укор, сколько ропот огорченного отца, а с этим чувством приходилось считаться.

– Поверьте, у меня есть немало претензий к себе, – произнес Канамэ после паузы, – и порой я думаю: в тех обстоятельствах мне следовало повести себя не так, а этак. Но что пользы махать кулаками после драки? В любом случае, Мисако приняла решение и вряд ли от него отступится…

Незаметно подкрались сумерки, и по углам комнаты сгустились тени. Взяв в руку веер, старик стал махать им над курильницей с ромашником. Его худые колени резко обозначились под тканью домашнего шелкового кимоно в рубчик. Он судорожно заморгал – должно быть, от дыма. Или просто Канамэ так показалось?..

– Что ж, вероятно, вы правы. С моей стороны было бы разумнее сперва переговорить с Мисако. Канамэ-сан, с вашего разрешения я похищу ее у вас часа на два.

– Боюсь, это будет пустой тратой времени… Дело в том, что она боится разговора с вами и поначалу вообще настаивала на том, чтобы я ехал сюда один. Вот почему мы все время откладывали свой визит. Вы не представляете, чего мне стоило сегодня уговорить ее поехать вместе со мной. В итоге она согласилась, но при этом ясно дала понять, что не изменит своего решения, и поручила мне вести все переговоры.

– Но коль скоро речь идет о разводе, она не может так просто от меня отмахнуться.

– Именно это я и пытался ей внушить. Но она страшно издергана, возбуждена, ей не хочется ссориться с вами. Поэтому она и попросила меня выступить в роли ходатая. Ну как, может быть, позовем ее сюда?

– Нет, не стоит. Я поведу ее ужинать в «Хётэй»[122], хотя О-Хиса наверняка что-нибудь приготовила. Вы не будете возражать?

– Сомневаюсь, что Мисако согласится.

– Понимаю. Если она откажется, значит, так тому и быть. И все же позвольте мне исполнить эту стариковскую прихоть.

Канамэ озадаченно умолк. Старик хлопнул в ладоши, призывая О-Хиса:

– Будь добра, позвони в «Хётэй» и зарезервируй столик на двоих. Попроси, чтобы нам отвели залу, где потише.

– Отчего же только на двоих?

– Учитывая, сколько стараний ты вложила в сегодняшний ужин, было бы некрасиво уводить из дома сразу обоих гостей.

– Но разве справедливо ущемлять второго гостя? Может, все же лучше, если вы пойдете втроем?

– Что ты собираешься подать на стол?

– Ничего особенного.

– А как же хариус?

– Я думала зажарить его в кипящем масле.

– Что еще?

– Молодую форель, запеченную с солью.

– Еще?

– Салат из лопушника с соевым творогом и белым мисо[123].

– Что ж, Канамэ-сан, угощение и впрямь не ахти какое, но, быть может, вы утешитесь, пропустив чарочку-другую сакэ?

– Бедный Канамэ-сан… Ему достался явно проигрышный билет.

– Как вам не совестно! Да вы дадите сто очков вперед тамошнему повару. У меня уже слюнки текут.

– О-Хиса, принеси мое выходное кимоно, – распорядился старик и направился на второй этаж.

Оставалось только гадать, каким образом старику удалось уговорить дочь, – не исключено, что он воспользовался тем же аргументом, что и Канамэ по дороге сюда: «Переча отцу, ты только загубишь дело вместо того, чтобы довести его до благополучного конца», – но, как бы то ни было, спустя четверть часа она сошла вниз вместе с ним. На лице у нее было все то же недовольное, сумрачное выражение. Помедлив в коридоре, она украдкой подправила косметику и, не дожидаясь отца, проследовала к воротам.

Вскоре из недр дома появился и старик. На голове у него была шапочка из тугого прозрачного шелка, как видно, долженствовавшая придать ему сходство не то с Такараи Кикаку[124], не то еще с каким-нибудь знаменитым поэтом былых времен. О-Хиса и Канамэ вышли в прихожую его проводить.

– Ну, счастливо оставаться! – сказал он, просовывая обтянутые белыми таби ступни в летние сандалии.

– Возвращайтесь поскорее, – ответила ему О-Хиса.

– Боюсь, поскорее не получится… Да, Канамэ-сан, сегодня вы ночуете у нас. Мисако я уже предупредил.

– Неловко вас обременять, но я с удовольствием воспользуюсь вашим гостеприимством.

– О-Хиса, подай-ка мне зонт, а то на дворе пáрит – того и гляди снова польет дождь.

– Может, лучше вызвать такси? – предложила О-Хиса.

– Чепуха! Ресторан находится в двух шагах отсюда, мы отлично доберемся и так.

– Желаю вам приятно провести время, – напутствовала уходящих О-Хиса.

Немного погодя она вернулась к Канамэ в гостиную, держа в руках полотняный купальный халат.

– Вы можете принять ванну, если хотите. Она уже согрета.

– Спасибо вам за заботу, только не знаю, стоит ли. Боюсь, я так разомлею от купания, что не смогу двинуться в обратный путь.

– Так вы же остаетесь здесь на ночь.

– Это еще неизвестно.

– Полноте. В любом случае, поскольку достойного угощения не предвидится, я хочу, чтобы вы по крайней мере проголодались.

Канамэ уж и не помнил, когда последний раз пользовался ванной в этом доме. Как всюду в здешних краях, она представляла собою чугунный котел, габариты которого не позволяли разместиться в нем с удобством, а стенки были до того горячи, что человек, привыкший к просторной деревянной ванне токиоского образца, вряд ли нашел бы такое купание приятным. Вдобавок ко всему прочему, само помещение выглядело довольно угрюмо. Расположенное под потолком узкое раздвижное оконце с трудом пропускало свет, поэтому даже среди дня здесь царил полумрак. В доме у Канамэ стены ванной комнаты были облицованы белым кафелем, и, попав сюда, он почувствовал себя так, словно угодил в какое-то темное подземелье. Вода с мокнущими в ней почками гвоздичного дерева казалась мутной, вызывая ассоциации с лечебными ваннами. Мисако была уверена, что запах гвоздики призван отвлечь внимание от несвежести воды, которую здесь привыкли не менять по нескольку дней, и в ответ на предложение искупаться неизменно отказывалась под каким-нибудь благовидным предлогом. Однако сам хозяин дома чрезвычайно гордился своими «гвоздичными ваннами» и предлагал их гостям в качестве особой привилегии.

Что же до так называемых «отхожих мест», то у старика существовала целая философия на этот счет. «Белоснежные ванная и уборная, – утверждал он, – глупейшее изобретение европейцев. Да, конечно, там никто на вас не смотрит, и все же обзаводиться оборудованием, выставляющим напоказ выделения вашего тела, может лишь человек до крайности толстокожий. Правила хорошего тона велят нам освобождаться от собственных нечистот в самой непритязательной обстановке, под покровом темноты». Он считал идеальным набивать сливное отверстие писсуара зеленой хвоей криптомерий, обосновывая эту неординарную мысль следующим образом: «В ухоженной, содержащейся в чистоте уборной истинно японского стиля непременно должен ощущаться особый, изысканный аромат. Это создает непередаваемую атмосферу утонченности и благородства».

Но, что бы ни утверждал старик, О-Хиса по секрету жаловалась на неудобство их мрачной ванной комнаты. Хотя в наши дни, говорила она, можно с успехом воспользоваться одной-двумя каплями гвоздичной эссенции, которую продают в магазине, пожилой господин предпочитает действовать по старинке, опуская в нагретую воду мешочек с сушеной гвоздикой, иначе купание ему не в радость. «Время от времени, – призналась она однажды, – он вызывается потереть мне спину, но в темноте не может разобрать, где зад, а где перед». Канамэ вспомнил эти ее слова, увидев висящий на столбе мешочек с рисовыми отрубями[125].

– Как вода? Не остыла? – послышался из-за двери голос О-Хиса, приготовившейся подбросить в топку дров.

– Все прекрасно, но не могли бы вы включить свет?

– Да, конечно. Как это я не догадалась?..

Освещение состояло из одной-единственной махонькой лампочки, что, судя по всему, было продиктовано какими-то особыми эстетическими соображениями, но от этого ощущение темноты только усилилось. Стоило Канамэ раздеться, как на него со всех сторон ринулись комары. Он наскоро ополоснулся водой без мыла и погрузился в ванну, но комары не отставали и по-прежнему вились вокруг его лица и шеи. В отличие от окутанной мраком купальни, снаружи все еще брезжил бледный сумеречный свет, и видневшиеся сквозь решетчатое оконце фигурные, словно вырезанные из зеленой материи, листья клена казались еще более яркими, чем днем. Канамэ представилось вдруг, будто он находится в гостинице на горячих источниках, затерянной где-то в горной глуши. Старик хвастался, что у него в саду можно услышать голос кукушки[126]. «Пожалуй, для кукушки еще рановато», – подумал Канамэ. Тем не менее он прислушался, но смог различить в тишине лишь доносившийся с дальних рисовых полей крик дождевых лягушек да дружное гудение комаров.

«Интересно, о чем сейчас говорят отец и дочь в ресторане “Хётэй”?» – пронеслось в голове у Канамэ. В разговоре с ним старик проявлял определенную сдержанность, но, судя по его настрою, с собственной дочерью он вряд ли станет церемониться и в полной мере проявит свой деспотический нрав. Мысль об этом внушила ему некоторое беспокойство, однако не нарушила той легкости, которую он ощутил на сердце, проводив жену и тестя.

Его внезапно посетила странная фантазия, будто дом, где он сейчас принимает ванну, принадлежит ему и он живет здесь со своей новой женой. Должно быть, неспроста всю эту весну он бессознательно искал повода сблизиться с тестем. В душе его жила мечта, тайная и нелепая, но он не стыдился ее и не пытался себя образумить, потому что О-Хиса была для него не столько реально существующей женщиной, сколько своего рода символом, олицетворением некоего типа. Его помыслами владела совсем не та О-Хиса, что прислуживала старику, но какое-то ее подобие, и образ, который он прикровенно лелеял в своих мечтах, соотносился не с этой, знакомой ему О-Хиса, а с чем-то ее превосходящим, – с идеей по имени О-Хиса. Так значит, женщина его мечты – всего лишь кукла вроде тех, что обитают в темных недрах кладовой театра «Бунраку», за сводчатым проходом позади сцены? Ну что ж, если так, он согласен на куклу…

– Какая благодать! Теперь я чувствую себя намного бодрее, – сказал Канамэ, пытаясь звуком своего голоса прогнать наваждение. Запахнув на себе халат, он вернулся в гостиную.

– Едва ли купание в мутной воде могло доставить вам удовольствие, – откликнулась О-Хиса.

– Напротив. Мне не так уж часто выпадает случай насладиться настоящей гвоздичной ванной.

– Если бы здесь у нас была такая же светлая купальная комната, как в вашем доме, я не рискнула бы туда войти.

– Отчего же?

– Там все такое белое, сверкающее… Эта роскошь подстать лишь красавицам вроде вашей супруги…

– Вы и впрямь считаете ее такой уж красавицей? – В тоне Канамэ проскользнула едва заметная неприязнь, даже издевка по отношению к отсутствующей жене. Он ловко осушил поданную ему чарку. – Позвольте, я налью и вам немного…

– Что ж, пожалуй.

– Хариус удался вам на славу! Кстати, а как подвигаются ваши музыкальные занятия?

– Ах, это? Сплошная докука…

– Как, вы больше не играете дзиута?

– Нет, играть-то я играю… Кажется, Мисако-сан увлекается нагаута?

– По-моему, с этим давно покончено. Теперь она увлекается джазом.

О-Хиса помахала веером, прогоняя севшего на лаковый столик мотылька, и Канамэ сквозь ткань халата ощутил легкое дуновение воздуха. Над мисочкой с супом поднимался нежный аромат ранних грибов. В саду уже совершенно стемнело, и возгласы лягушек стали еще более надсадными и неистовыми.

– Я бы тоже хотела научиться играть нагаута.

– Боюсь, за такие крамольные мысли вам грозит нагоняй. Поверьте, женщине вашего склада больше идет осакский стиль исполнения. Вы даже не представляете себе, насколько больше.

– Я не имею ничего против дзиута, только учитель уж больно строг.

– Если не ошибаюсь, вы берете уроки у какого-то знаменитого музыканта в Осаке?

– Да, но я говорю не о нем, а о здешнем своем учителе.

Канамэ рассмеялся.

– Он просто несносен со своими придирками.

– Ха-ха-ха!.. Ничего не поделаешь, все пожилые люди таковы. Кстати, я видел у вас в ванной мешочек с рисовыми отрубями. Вы все еще пользуетесь этим старинным средством?

– Да. Сам хозяин моется мылом, а мне не велит. Он говорит, от мыла у женщин портится кожа.

– А как насчет соловьиного помета[127]?

– Им я тоже пользуюсь, но от этого моя кожа не стала ни чуточки белее.

Когда Канамэ, опорожнив до половины второй графинчик сакэ, покончил с поданным напоследок рисом, О-Хиса принесла на десерт мушмулу. Но тут зазвонил телефон, и она, положив недоочищенный плод на тарелочку старинного стекла, поспешила в прихожую.

– Да… да… – закивала она в трубку. – Хорошо, я передам… – Закончив разговор, она тотчас вернулась к Канамэ. – Хозяин сказал, что Мисако-сан тоже останется на ночь, поэтому они немного задерживаются.

– Вот как? Странно, она ведь твердо намеревалась вернуться домой… Да-а, кажется, прошла целая вечность с тех пор, как я последний раз здесь ночевал.

– В самом деле, так оно и есть.

И уж подавно «целая вечность» прошла с тех пор, как они с Мисако спали в одной постели. Впрочем, весной, когда Хироси был в Токио, они впервые за много лет провели две или три ночи наедине, но их супружеские инстинкты настолько притупились и омертвели, что они спокойно ложились рядом и благополучно засыпали, словно двое постояльцев, волею случая оказавшихся в одном гостиничном номере. Настойчивость, с какой сегодня старик предлагал им обоим остаться у него на ночь, выдавала заранее спланированную уловку. Эти нарочитые хлопоты были неприятны Канамэ, но не до такой степени, чтобы пренебречь гостеприимством тестя. В любом случае, время для подобных хитростей прошло, и одна ночь не способна ничего изменить.

– Вы чувствуете, как пáрит? Ни малейшего дуновения ветерка… – проговорил Канамэ. Он посмотрел на веранду: курение от комаров почти выгорело, и дым от него прямой струйкой тянулся вверх. Воздух замер не только в саду – О-Хиса, казалось, забыла про веер, и он неподвижно застыл у нее в руке.

– Похоже, собираются тучи. Неужто все-таки будет дождь?

– Наверное… Я бы обрадовался хорошему ливню…

Над притихшими кронами деревьев сквозь разрывы в облаках мерцали редкие звезды. Канамэ вдруг почудилось, будто он слышит голос Мисако, энергично пресекающей попытки отца наставить ее на праведный путь. И в этот миг он почти физически ощутил в себе такую же, если не еще бóльшую решимость идти до конца.

– Интересно, который теперь час? – спросил он.

– Около половины девятого.

– Только-то? У вас здесь так тихо.

– Время еще раннее, но, быть может, вы хотите лечь? Они должны уже скоро вернуться…

– Судя по давешнему телефонному звонку, разговор у них идет не слишком гладко. Или я ошибаюсь? – проговорил Канамэ в попытке вызвать О-Хиса на откровенность. Ее мнение интересовало его куда больше, чем разглагольствования старика.

– Принести вам что-нибудь почитать?

– Спасибо… А что читаете вы?

– Хозяин приносит мне всякие книжки с картинками чуть ли не столетней давности и велит их читать, но эта пыльная старина не очень-то меня прельщает.

– Наверно, вам было бы приятнее полистать какой-нибудь женский журнал?

– Да, но он говорит: если у тебя хватает времени на такую дребедень, займись-ка лучше каллиграфией.

– А какие прописи вы используете?

– Тетрадь «Весенняя ива».

– «Весенняя ива»?

– Или «Замерзший пруд». По ним изучают каллиграфию стиля «оиэ»[128].

– Вот как? Теперь буду знать. Ну что ж, дайте мне взглянуть на какую-нибудь из ваших пыльных старинных книжек.

– Я могу предложить вам несколько альбомов с описанием достопримечательных мест. Вас это устроит?

– Вполне.

– Тогда пойдемте во флигель, я там уже постелила.

О-Хиса повела его по галерее в гостевую пристройку. Миновав чайную комнату со шкафчиком для посуды, она раздвинула створки фусума[129] и впустила Канамэ в соседнее помещение размером в шесть дзё. В темноте было трудно что-либо разглядеть, кроме полога от москитов, который с шорохом закачался, подхваченный прохладным вихрем, ворвавшимся из сада сквозь распахнутое окно.

– Кажется, поднялся ветер, – произнесла О-Хиса.

– Да, и стало вдруг свежо. Того и гляди грянет ливень.

Опять послышалось легкое шуршание москитной сетки, но на сей раз не от ветра: О-Хиса проникла под полог и, нащупав выключатель, зажгла стоящий у изголовья постели ночник в виде старинного бумажного фонаря.

– Хотите, я вкручу лампочку поярче? – предложила она.

– Ну что вы, не нужно. В старых книжках шрифт крупный, его легко разобрать.

– Я оставлю ставни открытыми, чтобы вам не было душно.

– Хорошо. Если понадобится, я потом сам их прикрою.

О-Хиса ушла, и Канамэ ничего не оставалось, как забраться под полог. Сшитый из пеньковой сетки горчичного цвета, он был довольно узок, к чему обязывали скромные габариты комнаты, поэтому постели были почти вплотную придвинуты друг к другу. Канамэ не привык к такой тесноте: у себя дома в летние месяцы они с Мисако использовали москитную сетку максимальной ширины и старались оставлять между своими постелями как можно больший промежуток.

От нечего делать Канамэ закурил сигарету, перевернулся на живот и стал разглядывать висевший в нише горизонтальный свиток. Судя по всему, это был какой-то старинный пейзаж в китайском стиле, но свет от ночника, горящего внутри полога, туда почти не достигал, и он не мог разобрать ни имени художника, ни подробностей изображения. Внизу на подносе стояла белая фарфоровая курильница с синим узором, распространявшая по комнате едва уловимый запах благовоний. Канамэ почувствовал его сразу, как только вошел сюда, но лишь теперь сообразил, что это «аромат цветущей сливы». Внезапно ему почудилось, будто в темном углу сбоку от его постели мелькнуло смутно-белое лицо О-Хиса. Он невольно ахнул, но уже в следующее мгновение его осенила догадка: это была кукла, одетая в старинное кимоно с мелким узором и незакрашенными кругами для фамильного герба, – тот самый вожделенный трофей, который старик привез с острова Авадзи.

В открытое окно влетел прохладный порыв ветра, и тотчас по листьям зашелестели крупные капли дождя. Канамэ поднял голову и устремил взгляд на контуры деревьев в глубине сада. Спасаясь от ливня, маленькая зеленая лягушка запрыгнула на середину колышущейся сетки и затаилась, отражая своим блестящим брюшком свет ночника.

– Вот и дождь пошел…

Створки фусума раздвинулись, и в темноте за пологом обозначился силуэт женщины со стопкой старинных книжек в руках и смутно белеющим, совсем не кукольным лицом.

Примечания

1

Перевод Е. М. Лысенко.

2

Перевод М. П. Григорьева.

3

См.: Дзюнъитиро Танидзаки. Мать Сигэмото. Повести, рассказы, эссе. М.: Изд-во «Наука», 1984. С. 210.

4

Рюноскэ Акутагава, один из самых проницательных и нелицеприятных критиков Танидзаки, восхищался его умением «выискивать и шлифовать различные японские и китайские слова, превращать их в блестки чувственной красоты (или уродства) и словно перламутром инкрустировать ими свои произведения» (перевод Б. В. Раскина).

5

Гюстав Флобер. О литературе, искусстве, писательском труде. Письма. Статьи. М.: Изд-во «Художественная литература», 1984. Т. 1. С. 162.

6

Дзюнъитиро Танидзаки. Избранные произведения. М.: Изд-во «Художественная литература», 1986. Т. 1. С. 510.

7

О. А. Седакова. О русской словесности. М.: Изд-во «Время», 2023. С. 142.

8

Татами – плотные соломенные маты высотой около 5 см и площадью несколько больше 1,5 кв. м; служат для настилки полов в традиционных японских помещениях. – Здесь и далее примеч. переводчика.

9

Сумá – район Кобэ, расположенный на живописном морском побережье.

10

Дотомбори – торгово-увеселительный квартал в южной части Осаки.

11

Один из районов Киото, славящийся живописным природным окружением, а также старинными храмами и историческими памятниками.

12

«Бунраку-дза» (яп. «дза» означает «театр», «труппа») – название кукольного театра, основанного в Осаке известным кукловодом Уэмурой Бунракукэном (1750–1810). Спектакли театра пользовались таким успехом у горожан, что со временем название «Бунраку» стало нарицательным для обозначения этого вида театрального искусства.

13

С 1884 г. театр «Бунраку-дза» помещался в сооруженном на территории синтоистского храма Горё в центре Осаки деревянном здании, которое в 1926 г. было уничтожено пожаром.

14

Таби – носки из плотной ткани с отделенным большим пальцем, застегивающиеся на щиколотке; их носят с традиционной японской обувью.

15

Хатидзё – шелковая ткань ручной выделки с клетчатым рельефом или узором.

16

«Пузыри на воде» («Минава-сю») – сборник произведений известного японского писателя Мори Огая (1862–1922), в который наряду с прозаическими сочинениями вошли его переводы из европейской поэзии.

17

Осиэ (буквально: «тисненая картина») – один из видов традиционного декоративного искусства. Следуя эскизу художника, мастер вырезает из плотной бумаги или картона детали будущей картины, которые затем обтягиваются тканью (парчой, шелковым крепом и т. п.), а внутрь помещается слой ваты для придания объема изображаемому.

18

Сямисэн – японская гитара, трехструнный щипковый музыкальный инструмент, получивший широкое распространение в XVII в.; звуки извлекаются с помощью плектра.

19

Гэта – деревянные сандалии на высоких подставках.

20

Кобики-тë – старинное название улицы в центральной части Токио, где, начиная с XVII в., давали представления труппы актеров Кабуки, а в 1889 г. открылся «Кабуки-дза», большой стационарный театр, оборудованный по европейскому образцу.

21

Ханамити (буквально: «дорога цветов») – помост на уровне сцены, тянущийся от ее левого края через зрительный зал.

22

Авасэ – кимоно на подкладке, которое носят в холодное время года.

23

Серия гравюр на дереве (укиё-э), созданная знаменитым художником Андо Хиросигэ (1797–1858).

24

Нумадзу – одна из почтовых станций Токайдоского тракта, селение (теперь – город) в восточной части нынешней префектуры Сидзуока.

25

Норимаки – завернутый в тонкий листок сушеных водорослей (нори) рис с начинкой; разновидность суси.

26

Гидаю – наименование певца-рассказчика в японском кукольном театре; восходит к имени Такэмото Гидаю (1651–1714), прославленного мастера песенного сказа.

27

«Остров Небесных Сетей» (полное название: «Самоубийство влюбленных на Острове Небесных Сетей») – одно из самых известных произведений великого японского драматурга Тикамацу Мондзаэмона (1653–1724). Пьеса основана на реальных событиях, произошедших в Осаке в 1703 г., и повествует о двойном самоубийстве влюбленных – торговца бумагой Дзихэя и девушки Кохару из «веселого квартала». Русский перевод см. в кн.: Тикамацу Мондзаэмон. Драматические поэмы. М.: Изд-во «Художественная литература», 1968.

28

Но (букв.: «умение», «мастерство») – средневековый японский театр, сформировавшийся в XIV в. на основе народных театрализованных представлений, традиция которых уходит корнями в глубокую древность, и мистериальных действ, разыгрывавшихся при синтоистских и буддийских храмах. Ведущий актер (ситэ) всегда выступает в маске.

29

Труппа английских кукольников, с успехом гастролировавшая в Японии в 1899–1902 гг.

30

Ёсида Бунгоро (1869–1962) – прославленный кукловод театра «Бунраку»; в 1955 г. ему было присвоено звание «живого национального сокровища».

31

Имеется в виду американский черно-белый немой фильм, вышедший на экраны в 1924 году. Спустя год его премьера состоялась и в Японии.

32

Хибати – жаровня: сосуд из дерева, металла или керамики, до половины заполненный тлеющим древесным углем; традиционное средство обогрева в японском доме.

33

Оноэ Байко (1870–1934), Накамура Фукускэ (1866–1940) – знаменитые актеры театра Кабуки, специализировавшиеся на амплуа оннагата – исполнении женских ролей.

34

Годы Гэнроку – период с 1688 по 1704 г., или, в более широком понимании, последняя четверть XVII – первая четверть XVIII в., время блестящего расцвета японской городской культуры, в том числе и кукольного театра.

35

Умэгава – главная героиня драмы Тикамацу Мондзаэмона «Гонец в преисподнюю» (1711), возлюбленная Тюбэя, наследника преуспевающей почтовой конторы. Желая выкупить ее из «веселого квартала», Тюбэй присваивает доверенные ему деньги, но его разоблачают, и после долгих перипетий влюбленные совершают двойное самоубийство в надежде обрести супружеское счастье в будущей жизни. Русский перевод пьесы см. в кн.: Мондзаэмон Тикамацу. Драмы. М.: Изд-во «Искусство», 1963.

О танцовщице Санкацу повествуется в пьесе «Танцевальное облачение красавицы гетеры» (1772). Влюбленный в нее торговец Аканэя Хансити по недоразумению убивает своего соперника, обрекая себя на казнь, и герои в отчаянии лишают себя жизни.

О-Сюн – главная героиня драмы «Любовная история О-Сюн и Дэмбэя» (иное название: «Соперники, или Недавнее происшествие на речном берегу», 1782). Торговец по имени Идзуцуя Дэмбэй влюблен в гетеру О-Сюн и намерен выкупить ее из «веселого квартала», но на пути их счастья встает злокозненный самурай Кандзаэмон, добивающийся любви О-Сюн. Между соперниками вспыхивает ссора, и в гневе Дэмбэй убивает Кандзаэмона. Вынужденный скрываться от властей, он просит О-Сюн не следовать за ним, но та исполнена решимости разделить с любимым его судьбу.

36

Старейшая театральная компания, основанная в 1895 г.; в начале XX в. сосредоточила в своих руках контроль над всеми ведущими театральными труппами страны, в том числе и над осакским театром «Бунраку». Впоследствии стала одним из гигантов японской киноиндустрии.

37

Японская грелка (кайро) представляет собой небольшую металлическую коробочку с тлеющим древесным углем.

38

Первый в Японии кинотеатр европейского типа, где демонстрировались зарубежные (главным образом, американские) фильмы; открылся в 1923 г. и стал центром притяжения для модернизированной части японского общества.

39

Перевод В. Н. Марковой. Цит. по изданию: Тикамацу Мондзаэмон. Драматические поэмы. М.: Художественная литература, 1968. Стр. 299.

40

Тикамацу Хандзи (1725–1783) – известный японский драматург. Наряду с сочинением собственных пьес перерабатывал произведения своего знаменитого предшественника Тикамацу Мондзаэмона, адаптируя их для современного ему театра, тяготевшего к использованию неожиданных драматических эффектов и внешней занимательности.

41

Дзёрури – драматическая поэма, традиционное жанровое обозначение пьес, предназначенных для кукольного театра.

42

Дзихэй держит бумажную лавку, и такая дощечка, напоминающая русский деревянный аршин, – естественный предмет в его обиходе.

43

Котацу – очаг в полу, отапливаемый древесным углем; над ним ставилась деревянная решетка в виде невысокого столика, покрытого одеялом.

44

Нагаута (буквально: «длинная песня») – песенная баллада, исполняемая под аккомпанемент сямисэна.

45

Эпоха Токугава – XVII – первая половина XIX в.

46

Ихара Сайкаку (1642–1693) – крупнейший японский новеллист, создатель многочисленных произведений, описывающих жизнь современного ему города и судьбы его обитателей.

47

В старину над входом в торговое заведение было принято вешать короткую матерчатую занавеску с его гербом или названием. Этот традиционный обычай сохраняется и в современной Японии.

48

Ковчег (дзуси) – шкафчик с двустворчатой дверцей, в котором хранится скульптурное изображение Будды или буддийских святых.

49

Синсайбаси – торговая улица, пересекающая Осаку с севера на юг; там находилось множество модных лавок и фешенебельных магазинов.

50

В двадцатые годы прошлого века японская автомобильная промышленность делала лишь первые шаги, и в качестве такси использовались по преимуществу импортные автомобили.

51

Имеется в виду порода чау-чау.

52

Название, под которым в Англии, а затем и в Японии стал известен свод сказок «Тысяча и одна ночь».

53

«Келли и Уолш» (“Kelly & Walsh”) – название книжного магазина, расположенного на территории Шанхайского международного сеттльмента и специализировавшегося на продаже англоязычных печатных изданий.

54

Оби – широкий длинный пояс, который носят с кимоно.

55

Линдберг, Чарльз (1902–1974) – американский летчик; в 1927 г. совершил в одиночку первый в мире трансатлантический перелет по маршруту Нью-Йорк – Париж.

56

Имеется в виду стандартный литературный японский язык (хëдзюнго), сложившийся к концу XIX в. на основе говора жителей Токио.

57

Скияки – традиционное японское блюдо: нарезанное тонкими ломтиками мясо готовится в стоящей на столе сковороде вместе с прочими ингредиентами (кусочками соевого творога, грибами, овощами) и приправами.

58

В рассуждениях героев о двух типах женщин – «матери» и «проститутки» – звучит отчетливый отголосок книги Отто Вейнингера «Пол и характер» (1903); первый ее перевод на японский язык появился в 1906 г.

59

Хина-мацури (Праздник кукол) – один из традиционных сезонных праздников, отмечаемый третьего марта. К этому дню в семьях, где есть девочки, на специальной многоступенчатой подставке выставляют декоративных кукол, одетых в старинные японские костюмы.

60

Старейший магазин, ведущий свою историю с 1779 г.; специализируется на изготовлении и продаже кукол для Хина-мацури.

61

Кансай (букв: «к западу от заставы») – западная часть о-ва Хонсю, включающая в себя префектуры Киото, Осака, Хёго, Нара и их окрестности.

62

Имари – марка высококачественного японского фарфора, производящегося в селении Арита на о-ве Кюсю. С середины XVII в. изделия из этого фарфора стали экспортироваться за рубеж через порт Имари – отсюда его название.

63

Сычуань-бэйлу – название квартала в районе Хункоу на северо-востоке Шанхая, где компактно проживали японцы. В этом «маленьком Токио» находились клуб, торговая палата, почта, а также школы для японских детей. Цзянвань – северный пригород Шанхая.

64

В сегодняшних ценах – около 4000 долларов.

65

Obscene books (англ.) – книги непристойного, порнографического содержания.

66

Адзабу – один из районов Токио.

67

Такарадзука – местность в юго-восточной части префектуры Хёго (ныне – город), знаменитая не только своими горячими источниками и музыкальным театром, но и парком аттракционов.

68

Дзё – единица измерения жилой площади, приблизительно 1,5 кв. м.

69

В 1923 г. немецкий кондитер Карл Юххайм открыл в Кобэ свой магазин, который сразу же приобрел популярность у японских покупателей.

70

Бертон, Ричард (1821–1890) – английский офицер, дипломат, путешественник, этнограф, писатель и переводчик. В 1885–1888 гг. осуществил полный комментированный перевод «Тысячи и одной ночи» на английский язык.

71

Лейн, Эдвард Уильям (1801–1876) – выдающийся английский востоковед. Выполненный им перевод «Тысячи и одной ночи» (1840) изобилует обширными купюрами, к чему, как объяснял сам переводчик, его побудили соображения вкуса и благопристойности.

72

Здесь Танидзаки допустил неточность в переводе. В комментарии Бертона говорится: “Lane is scandalized and naturally enough by this scene…” («Само собой разумеется, что эта сцена скандализировала Лейна…»).

73

Вновь ошибка в переводе Танидзаки: у Бертона рассказ именуется “The Porter and the Three Ladies of Bagdad” («Носильщик и три знатные женщины из Багдада»).

74

Дзиута (букв.: «местная песня») – распространенный в ареале Киото-Осака стиль игры на сямисэне, а также разновидность песен, исполняемых под аккомпанемент сямисэна.

75

Эдо – старинное название Токио.

76

О-Тани – главная героиня драмы Тикамацу Хан- дзи «Перевал Ига, или Дорога мщения» (1783), жена доблестного самурая Караки Масаэмона, который помогает ее брату осуществить кровную месть убийце их отца. В знаменитой сцене на почтовой станции Окадзаки О-Тани в одежде паломницы приходит в дом, где скрывается Масаэмон.

77

Один из стилей икэбана, не регламентированный жесткой системой правил и нацеленный на то, чтобы выявить природную красоту используемых растений.

78

Имеется в виду складная ширма XVII в., хранившаяся в замке Хиконэ (преф. Сига). Ей, как и самому замку, присвоен статус «национального сокровища».

79

Кото – японская цитра, тринадцатиструнный музыкальный инструмент, в древности заимствованный из Китая.

80

Камигата – название западных областей Японии с центрами в городах Киото и Осака.

81

Гион – старинный квартал в Киото, где по сей день живут гейши и расположены чайные домики, в которых они принимают гостей и развлекают их изящной беседой, пением и танцами.

82

Сэна – денежная единица, сотая часть иены.

83

Сёдзи – легкие деревянные рамы, оклеенные белой бумагой; заменяют окна в традиционных японских помещениях.

84

Сюжет этой пьесы таков: Миюки, главная героиня, и молодой самурай Комадзава влюбляются друг в друга во время ловли светлячков. После долгих перипетий (разлука, скитания ослепшей от горя Миюки) влюбленные наконец обретают счастье, а к Миюки возвращается зрение благодаря волшебному снадобью, раздобытому для нее Комадзавой. В разлуке с любимым героиня берет себе имя Повилика в память о стихотворении, которое тот преподнес ей при первой встрече: «Повилика цветет // лишь под утренней росой, // пока ее не коснулся // безжалостный солнца луч. // О, где ты, спасительный дождик?»

85

Речь идет о знаменитой сцене странствия из пьесы «Ëсицунэ, или Тысяча вишен» (1747): красавица Сидзука отправляется на поиски своего возлюбленного, самурая Минамото Ëсицунэ, вынужденного скрываться от врагов. Ей сопутствует Таданобу, верный вассал Ëсицунэ. Действие происходит на фоне гор Ëсино, покрытых цветущими вишневыми деревьями.

86

Ясэ – северо-восточный пригород Киото.

87

1 сентября 1923 г. произошло Великое Кантоское землетрясение, на две трети разрушившее район Токио – Иокогама и унесшее многие десятки тысяч человеческих жизней. В течение длительного времени после этого лишившиеся крова люди ютились во временных бараках.

88

Уцуги – дейция, декоративный кустарник с цветами белого, розового или лилового цвета.

89

Персонажи пьесы «Водовороты судьбы, или Гетера из Ава» (1768, автор – Тикамацу Хандзи). Для того чтобы отыскать украденный меч своего господина, самурай Дзюробэй и его жена О-Юми вступают в шайку осакских разбойников, оставив маленькую дочь у себя на родине, в провинции Ава. Проходят годы, и однажды возле их хижины появляется юная паломница. О-Юми дает ей приют, и из разговора с ней выясняется, что это их дочь О-Цуру, которая, повзрослев, отправилась на поиски родителей. О-Юми не смеет ей открыться, и паломница уходит. В слезах О-Юми устремляется вслед за ней.

90

Бон – праздник поминовения умерших; отмечается в середине июля или августа (в зависимости от местности).

91

Мибу-кёгэн – танцевальные пантомимы, разыгрываемые на территории буддийского храма Мибу-дэра в Киото. Исполнители выступают в масках под аккомпанемент гонга, барабана и флейты.

92

Благословенная страна, обитель мира, довольства и гармонии, воспетая в произведении китайского поэта Тао Юань-мина (365–427) «Персиковый источник».

93

Здесь: ритуальные песни и пляски, исполняемые в честь синтоистских богов во время храмовых праздников.

94

Один из торговых кварталов в центральной части Токио.

95

Одэн – популярное японское кушанье: смесь из кусочков соевого творога, кальмара, яиц, рыбных фрикаделек и т. п., сваренных в бульоне с добавлением соевого соуса.

96

Асукаяма – один из старейших парков в Токио, знаменитых своими вишневыми деревьями. В эпоху Мэйдзи (1867–1912) был открыт для публичного посещения.

97

Кумадзава Бандзан – видный ученый-конфуцианец и политический деятель, живший в XVII веке.

98

Период Муромати продолжался с 1336 по 1573 г. Речь идет о получивших широкое распространение в то время «лубочных» повестях отогидзоси, среди которых было немало любовных историй, обильно сдобренных фантастикой.

99

Эпоха Хэйан (IX–XII вв.) – время блистательного расцвета японской литературы, в том числе и придворного романа.

100

Сайбара – одна из разновидностей лирических песен, распространенных при дворе в хэйанскую эпоху.

101

«Имосэяма, или Семейное наставление для женщин» (1771) – одна из наиболее известных пьес, сочиненных Тикамацу Хандзи для кукольного театра. Действие ее отнесено к VII в. Юноша Коганоскэ и девушка Хинадори любят друг друга, но не могут соединиться, потому что их семьи разделяет давняя вражда. Козни коварного царедворца Согано Ирука приводят влюбленных к гибели, однако их смерть примиряет враждующие семейства. Эта пьеса, своеобразный японский аналог «Ромео и Джульетты», пользовалась неизменным успехом у зрителей, чему в немалой степени способствовало использование хитроумных сценических эффектов.

102

Косодэ (букв.: «малые рукава») – старинное шелковое кимоно с рукавами меньшей длины, чем принято теперь.

103

«Тайкоки» («Хроники тайко», 1799) – пьеса из разряда так называемых «исторических драм», в которых реальные события прошлого подвергались существенному переосмыслению в духе сказочно-легендарного фольклора. Прототипом главного героя, Такэти Мицухидэ, послужил Акэти Мицухидэ (1526–1582), один из ближайших сподвижников и вассалов знаменитого военачальника Оды Нобунаги. В июне 1582 г. Акэти совершил акт предательства, напав на своего господина и принудив его покончить с собой, после чего объявил себя верховным правителем (тайко), но сумел продержаться у власти всего лишь тринадцать дней. Его войско потерпело сокрушительное поражение от армии неприятеля, а сам Акэти был схвачен и убит.

Пьеса состоит из тринадцати частей, самой известной из которых является десятая, повествующая о сыне Мицухидэ, Такэти Дзюдзиро: накануне решающего сражения, из которого ему не суждено вернуться живым, он обручается со своей невестой Хацугику. Девушка пускает в ход все свои чары, пытаясь его удержать, но законы судьбы неумолимы, и сын вынужден смыть своей кровью бесчестье отца.

104

См. примеч. на стр. 39.

105

«Матабэй-заика» – одна из знаменитых пьес классического репертуара Кабуки и «Бунраку»; создана в 1705 г. Тикамацу Мондзаэмоном. Главный герой, талантливый живописец Матабэй, страдает заиканием, из-за чего не может преуспеть в жизни и добиться признания у своего учителя Тоса Мицунобу. В отчаянии он решает покончить с собой. Перед смертью Матабэй рисует свой портрет на каменном сосуде для воды в саду учителя, и вдруг происходит чудо: сила его искусства столь велика, что изображение проступает на противоположной стороне сосуда. Потрясенный увиденным, Тоса жалует ученику свое имя, открывая ему путь к славе.

106

Согласно буддийскому учению, человек бесконечно блуждает в трех мирах (яп. «сангай») – в мире чувственных желаний, в мире форм (плоти), где чувственные желания исчезают, но физические тела остаются, и в мире без форм (плоти), где нет ни желаний, ни физических тел. Лишь сбросив с себя оковы этих трех миров, человек может достичь нирваны.

107

Пустота (яп. «ку», санскр. «шунья») – в буддийской онтологии абсолютная, истинная реальность, стоящая за всеми явлениями эмпирического бытия.

108

Наручи (тэкко) служат одним из атрибутов одежды паломника; закрывают запястья и тыльную часть ладоней.

109

Хабутаэ – легкая, но прочная шелковая ткань наподобие твила.

110

Орёкко – японское название реки Ялуцзян (кор. Амноккан), протекающей на границе между Кореей и Китаем.

111

С 1910 по 1945 г. Корея была японской колонией. Кёнсон (яп. Кэйдзё) – столица тогдашней Кореи, ныне город Сеул.

112

Дэммэй Судзуки (1908–1985) – популярный японский киноактер. Ёсико Окада (1902–1992) – звезда японского театра и кино.

113

Мотомати – торговый квартал в Кобэ.

114

Кайбара Экикэн (1830–1714) – японский ученый-конфуцианец, автор знаменитого трактата «Ёдзёкун» («Наставление о пестовании жизни»), в котором сформулированы правила полноценной, здоровой жизни. Кайбара призывал читателей к умеренности в чувственных удовольствиях, предостерегал от праздности и потворства дурным наклонностям, к числу которых принадлежит и привычка спать днем. «После еды, – писал он, – ни в коем случае нельзя укладываться почивать; вместо этого следует прогуляться, проделав расстояние в несколько сот шагов, дабы взбодрить свои жизненные силы и дать себе возможность усвоить пищу». Как видим, Канамэ в точности выполняет эту рекомендацию, но мотивы его коренным образом расходятся с центральной идеей Кайбары о благотворности воздержания.

115

Театр «новой школы» возник в конце XIX в. на волне культурной модернизации и занял промежуточное положение между традиционным и новым театром, сочетая в себе условную стилистику Кабуки и реалистические приемы современной европейской драмы.

116

Павлова Елена Николаевна (1897–1941) – русская балерина (Эриана – японизированный вариант ее имени). После революции нашла прибежище в Японии, создала балетную труппу, а в 1927 г. открыла первую в этой стране школу классического танца. Умерла в Нанкине, куда ее отправили для выступления перед японскими солдатами.

117

Кинтаро – персонаж японских сказок и легенд, мальчик, наделенный необычайной силой; как правило, изображается в набрюшнике синего цвета.

118

Непременным атрибутом гостиной в традиционном японском доме является декоративная ниша (токономá), в которой висит картина или каллиграфический свиток; дополнительным украшением может служить ваза с живыми цветами, статуэтка и т. п. По бокам ниши устанавливаются деревянные стойки-опоры («столбы»), поверхность которых не подвергают тщательной отделке и оставляют слегка матовой, с тем чтобы по мере старения дерева могла проявиться его природная красота.

119

Древесина кедра, произрастающего в горах Китаяма на северо-востоке Киото, с давних пор ценится в Японии за прочность, красивую текстуру и светло-золотистый цвет.

120

Веретенник – травянистое растение с клубневидным корнем. В сезон «сливовых дождей», продолжающихся обычно с начала июня по середину июля, в домах жгли сушеный корень веретенника, чтобы уменьшить влажность.

121

Хондзё – название местности, расположенной на восточном берегу реки Сумидагава в Токио; находится в низине, поэтому там в изобилии водятся комары.

122

«Хётэй» – знаменитый киотоский ресторан, имеющий более чем четырехсотлетнюю историю; специализируется на блюдах традиционной японской кухни.

123

Мисо – густая масса из перебродивших соевых бобов. Различаются два вида мисо: белое и красное; белое мисо обладает чуть сладковатым и менее насыщенным вкусом, чем красное.

124

Такараи Кикаку (1661–1707) – известный японский поэт, ученик Басё.

125

Рисовые отруби (яп. «нукá») использовались в старину вместо мыла.

126

Кукушка считается в Японии певчей птицей, ее голос многократно воспет в японской поэзии.

127

Помет соловья (короткохвостой камышевки), соответствующим образом переработанный и измельченный в порошок, исстари использовался в Японии в качестве косметического средства.

128

Стиль японского письма, получивший широкое распространение в эпоху Токугава.

129

Фусума – раздвижные межкомнатные перегородки в японском доме.

Content

Дзюнъитиро Танидзаки
Кому-то и полынь сладка

От переводчика

Кому-то и полынь сладка

Примечания