Лия Аструм

Сильнее ветра 2. Горизонт свободы

ПРОДОЛЖЕНИЕ КНИГИ «СИЛЬНЕЕ ВЕТРА».

Глава 1.

Эмили. Настоящее время.

Я сидела в удобном кресле и, тесно прижав колени друг к другу, с преувеличенным интересом наблюдала, как мой палец неторопливо выводит очередную букву по хлопковой ткани простых серых штанов.

Э. М. И. Л. И.

Палец вильнул змейкой, смахивая невидимое.

Э… Й… Д… Е… Н…

Замерла. Где-то в районе шеи, под горлом, началась знакомая дрожь.

Нет. Не сейчас.

Стёрла.

Но стереть можно только здесь. Внутри не сотрёшь. Не выскоблишь. Не смоешь.

Попробовать другое? Но что другое? Может… Нет.

М… А…

Палец не слушался. Тормозил. Не хотел. Или не хотела я.

Дверь в кабинет отворилась, и моя рука всего на пару секунд зависла в воздухе, а затем плавно опустилась на бедро, чтобы продолжить своё увлекательное занятие.

Несколько уверенно звучащих шагов, и хозяин кабинета бесшумно опустился в кресло напротив меня. Между нами не было никаких преград, лишь небольшой стеклянный столик и мгновенно выстроенная мной невидимая стена обороны.

С особой педантичной аккуратностью я дорисовала букву «Л» и подняла глаза на доктора Леона Кауфмана. Вживую он выглядел моложе, чем я смела предположить по фото. Сколько ему? На вид было не больше тридцати.

– Не хотел тебя отвлекать, – мягко улыбнулся он.

Не хотел отвлекать в его же собственном кабинете? Почему мне вообще разрешили остаться здесь в его отсутствие? Какая-то уловка? Показатель доверия?

– Тогда я могу делать это весь сеанс?

– Если это приносит тебе положительные эмоции, то безусловно.

У него был приятный голос. Глубокий, размеренный. А ещё белые зубы. Слишком белые. Голливудские.

– Но, если ты не возражаешь, я хотел бы поговорить о твоём самочувствии, Эмили, – деликатно произнёс он.

Леон Кауфман – один из ведущих докторов этого потрясающего заведения для сумасшедших, а начиная с сегодняшнего дня – мой лечащий врач. Он являлся профессионалом в области психиатрии. По крайней мере, так было написано в брошюре, которую я нашла в комнате в первые же сутки своего добровольного заточения.

Да, помимо книг я вынужденно читала брошюры, потому что воспользоваться интернетом здесь не представлялось возможным. Мобильники и другие гаджеты пациентам категорически запрещались. Но великодушно разрешались посещения членов семьи и телефонное общение, проходящее в отдельной, специально оборудованной для этого комнате.

Кэти не пропустила ни одного визита, ни одного звонка. Но пропустила я. Каждый. Не хотела видеть. Не хотела с ней разговаривать.

– Почему? – ворвался в мои размышления голос доктора Кауфмана.

Я нахмурилась, не понимая, о чём идёт речь.

– Почему ты не хочешь разговаривать с сестрой? – дополнил он свой вопрос, и я осознала, что последнюю мысль произнесла вслух.

Потому что она ассоциировалась с той жизнью, которой у меня больше нет. И никогда не будет. Тёплые, семейные ужины вчетвером остались в каком-то далёком, словно вовсе не моём прошлом. Как и шуточные громкие споры. Серьёзное лицо Дэниела и подначивающий его сходить на очередную архитектурную выставку Райс. И ведь он ходил с нами. Дважды. Хотя ни черта в этом не понимал. Эйдену никто не мог отказать.

И теперь у них… всё осталось так же. А у меня всё разрушилось. Сгорело. А сейчас горело то, что уже истлело. Беспрерывно вращающееся колесо моих страданий.

Это закончится когда-нибудь? Я выздоровею? Боль уйдёт?

Я промолчала и опустила взгляд в пол. Со мной было трудно. Я знала. И, возможно, именно поэтому мне сменили врача. Все предыдущие недели меня третировал какой-то седой старик. Он мне не нравился. Как и его кабинет. В нём было слишком ярко. Незаконно живо. Било по глазам.

Здесь темнее. Комфортнее. Словно видно наполовину и сложно прочитать по глазам. Меня это вполне устраивало. А ещё мужская свободная рубашка навыпуск и приглушенного цвета слаксы не ассоциировались с обликом врача. Меня тошнило от белых халатов и визитных бейджей.

– Я провёл небольшое расследование и раскрыл твою маленькую тайну, – неожиданно сообщил доктор.

Я забегала по его лицу подозрительным взглядом, пытаясь найти в мужской мимике продолжение этой довольно странной фразы.

Кауфман улыбнулся уголками губ и, нажав кнопку интеркома, попросил зайти свою помощницу.

Невысокого роста брюнетка в том самом раздражающем белом халате с прицепленным к его внешнему карману дурацким бейджем не заставила себя долго ждать. Дежурно улыбаясь, она внесла в комнату поднос и, с глухим стуком опустив его на столик, сразу же удалилась.

– Угощайся. – Доктор непринуждённо подхватил одну из чашек с ароматным кофе и сделал глоток.

Я не торопилась угощаться и продолжала настороженно, с долей неприкрытого недоумения пялиться на тарелку с заварными пирожными. С целой горой заварных пирожных.

– Кофе не рекомендуется пить с нейролептиками.

Леон Кауфман в деланном удивлении приподнял бровь. Словно: «Серьёзно? Разве врач тут не я?». В этом движении проскользнула беззлобная насмешка, и эта простая человеческая эмоция пришлась мне по душе, потому что предыдущий врач изо дня в день одаривал меня лишь профессиональной участливостью и ничем другим, что могло оставить хоть какое-то напоминание об обычной жизни за пределами психушки. И та рабочая маска не вызывала у меня никакого желания раскрыться, довериться.

Доктор Кауфман же умудрился за первые пять минут завоевать немного унций моей симпатии.

– Я внёс коррективы. Ты не принимаешь нейролептики уже неделю, – размеренно и, по моему мнению, запоздало известил он. – Лишь лёгкий антидепрессант.

Я зависла. Отмотала дни назад и поняла, что моё самочувствие действительно изменилось. Я стала чаще бывать на свежем воздухе, и у меня появились силы на чтение, а не только на бессмысленное созерцание больничного двора. К слову, очень хорошо обустроенного. Дэниел не поскупился и разместил меня в одной из лучших клиник с таким высоким забором, что мысли о бегстве могли возникнуть разве что у сумасшедшего. Какая ирония. Здесь все были сумасшедшими.

– Почему вы их отменили? Что если… Что если моя шизофрения вернётся? – я прошептала свой диагноз настолько тихо, будто, если озвучила бы громче, окончательно свихнулась бы и попыталась перелететь вышеупомянутый забор на вымышленном драконе.

– У тебя нет шизофрении, – уверенно заявил доктор и с неприкрытым удовольствием откусил кусок заварного теста.

Этот мужчина меня поражал. Он ел фисташковые пирожные, запивал их ароматным напитком и разговаривал так, словно я – его подружка и пришла на кофе-брейк.

– Знаешь, – как ни в чём не бывало продолжил Леон Кауфман, – с точки зрения науки и врачебной практики большая часть специалистов поставила бы тебе именно этот диагноз. Но у тебя не он.

К приятному голосу стоило смело прибавить добрые глаза и располагающую улыбку.

– А что тогда?

– Я расскажу свои домыслы. И я прошу тебя обращаться ко мне просто по имени. Ни к чему нам дополнительные сложности.

Домыслы? То есть, сомнения всё же имелись?

– Но сначала я хотел бы обсудить с тобой один момент. – Без резких движений он вернул чашку на блюдце и перевёл взгляд на меня. – Я разговаривал с твоей сестрой. Она сказала, что авария произошла полтора года назад, а Эйдена ты начала видеть приблизительно четыре месяца назад. Но это не так. – Его выражение лица никак не поменялось, но предложение прозвучало с еле ощутимым нажимом, словно с непроизнесённой вслух просьбой: «Прошу, не обманывай». – Он появился намного раньше.

Я до боли в ногтях вцепилась в ручки кресла, осознавая, что никогда не размокну заколдованный круг, если не расскажу хоть одной живой душе правду о том, что творилось внутри меня всё это время.

Почему я выбрала Леона Кауфмана? Я не понимала. Я выбрала бы другого. Но другой, скорее всего, сидел за решёткой, и надежда на нашу встречу в обозримом будущем слабела, таяла, как мороженое под прицелом солнечного луча. Мороженое. Которое мы так и не поели…

Вариантов не оставалось.

– Да, доктор, вы правы. Он появился намного раньше.

Полтора года назад.

– Ты же это несерьёзно? – Я неверяще смотрела на Эйдена, стоящего напротив меня посреди гостиной. – Ты просишь перенести свадьбу? После стольких месяцев подготовки?!

– Да, Мили, – спокойно подтвердил он озвученный им ранее ужас. – Я прошу тебя об этом. Предложение Лестора – уникальная возможность. После проекта «Баттерфляй» мне будут открыты все двери. Мы будем жить совсем по-другому.

– Мы же всё распланировали! Бобби подписал мне две недели отпуска! Мы купили билеты! Завтра я хотела оплатить ресторан! А ты говоришь «перенести»?!

– Мы потеряем некоторую сумму, это так. Но приобретём больше, – невозмутимо стоял на своём Райс. И эта невозмутимость поджигала во мне столп злостных искр. – Просто поверь мне.

– Тебе плевать на деньги! – я повысила голос, и Эйден напрягся. Он не любил, когда я кричала. – Но на меня тебе тоже плевать?! Можно сделать предложение и свалить на три месяца в Италию! Приехать и, забив на свадьбу, снова свалить! Только теперь в Австралию и непонятно на какой срок! А я?! Где в твоих планах я?!

– Ты всегда в моих планах, – сдержанно парировал он. – Я устраиваю наше будущее.

– Нет, Эйден. Ты устраиваешь своё будущее, и я уже не уверена, что всё ещё имею к нему прежнее отношение.

– Тебе нужно успокоиться…

– Нет. Мне нужно, чтобы мой мужчина меня услышал!

– Я тебя слышу. Не кричи.

А это уже была новая интонация, означающая приближающийся конец разговора. Ещё максимум минута, и Райс просто уйдёт. Он терпеть не мог конфликты.

– Ты ведёшь себя эгоистично! – безжалостно напирала я.

– Что ты предлагаешь?! – неожиданно взорвался Эйден, и я чуть не прикусила язык от удивления. Он никогда не повышал на меня голос. – Чтобы я отказался от шанса, который выпадает раз в жизни?! Я шёл к этому несколько лет! Я вернусь, и мы сыграем свадьбу, какую ты захочешь. Я прошу тебя меня понять!

– Почему я всегда должна понимать тебя? Когда ты уезжал в Италию, ты тоже просил меня понять. Я хотела прилететь, но ты отказал…

– У меня было много работы. Я спал по три часа, я же говорил…

– Откуда я знаю, что это правда?

Эйден изменился в лице.

– Что ты имеешь ввиду?

Я пожалела, что сболтнула лишнее, но отступить не позволила глупая гордость.

– То и имею! Может, нашёл себе другую и весело проводил время, пока я тут страдала без тебя!

Райс не двигался. Его поза стала напряжённой, губы вытянулись в одну тонкую линию. Верхняя совсем исчезла. Он злился. Сильно злился.

– Ты сама не веришь в то, что говоришь.

– Почему не верю? – я не могла остановиться. Меня просто разрывало от несправедливости. От его выдержки. Хотелось ужалить побольнее. – Думаешь, я не вижу, как на тебя смотрит твоя сокурсница? Как её там?.. Эшли!

– Боже, – Эйден устало вздохнул и провёл рукой по волосам. – Мы общаемся только по вопросам учёбы.

Собственная злость отказывалась внимать доводам разума.

– А сколько этих «Эшли» было в Италии?

– Ты несёшь полный бред. Никого нет.

– И как я могу это проверить?

– А нужно проверить? Моё слово для тебя ничего не значит?

Я стушевалась. Его слово значило для меня всё. Он значил всё.

– Тебе нужно повзрослеть, Эмили. Я не могу постоянно находиться рядом. Существуют определённые обстоятельства, при которых я вынужден покидать страну. Но это не значит, что ты для меня не важна, или что я тебе изменяю. У меня работа такая, предполагает разъезды.

– Я не хочу переносить свадьбу, – вызывающе сложив руки на груди, принципиально упёрлась я.  – Если ты уедешь, то…

– Что?

– То мы расстанемся!

Шантаж – гадкое дело. К тому же, фальшивый шантаж. Я не собиралась с ним расставаться. Я хотела, чтобы он… чёрт… чтобы он пытался остановить меня. Но он не торопился участвовать в этом наитупейшем мероприятии.

– Ты такой ребёнок, Мили, – произнёс Эйден, и эта фраза обожгла изнутри противной обидой.

– Ребёнок?! Тогда почему бы тебе не найти кого повзрослее?! – Я заполошно пролетела мимо него в спальню и начала остервенело сдирать одежду с плечиков.

Он вошёл следом за мной.

– Куда ты собралась?

– В детский сад! Туда же ходят дети, если я не ошибаюсь.

Эйден схватил меня за руку. Не больно. Но достаточно для того, чтобы ощутить дискомфорт.

– Прекрати. Ты ведёшь себя глупо.

– Глупый ребёнок, что поделать! – Я вывернулась из его хватки и, скинув халат, принялась яростно натягивать джинсы.

– Ты переворачиваешь все мои слова.

– Разве? – просунув голову в вырез чёрного топа, я бросила в его сторону насмешливо-злобный взгляд.

– Не нужно никуда идти. Ты успокоишься, и мы всё обсудим.

– Мы всё уже обсудили! – трагично кинула я и достала из шкафа туфли на убийственных каблуках. – Я – капризный ребёнок. Ты – успешный, умный, знающий чего хочешь от жизни, безумно верный, разъезжающий по миру и зарабатывающий бабки мужчина. Тебе нужна понимающая девушка и не знаю, – я выдохлась и, завязав пояс тренча, подняла взгляд. – Может, это просто не я?

Интонация была вопросительная и какая-то жалобная. Жалкая. Я так и просила глазами: «Не отпускай меня. Останови! Опровергни каждое идиотское слово!».

Но, видимо, предел был и у него. Потому что, не сказав мне ни единого слова, он развернулся и вышел из комнаты.

Ещё целую минуту я как идиотка топталась на месте и буравила взглядом дверь, ожидая, что вот-вот Эйден вернётся, обнимет меня и попросит остаться. Но время шло, а комнатный проём оставался пустым.

Всё, что касалось Райса, вызывало внутри целую бурю эмоций, и именно в данной ситуации я не смогла дать заднюю. Раздражённо схватила первую попавшуюся сумку и прошла через гостиную в сторону входной двери, отмечая спокойно восседающего на диване Эйдена. Он читал что-то в телефоне, а затем принялся набирать ответ. Меня кольнуло его безразличие.

Мне пришлось ещё десять минут проторчать в холле первого этажа, ожидая такси, потому что демонстративно закрытая с хлопком дверь отрезала все пути к возвращению. По крайней мере, на ближайшие пару часов.

Я поехала в бар, в котором сегодня коллега по работе отмечала свой день рождения. Изначально я не думала на него идти, так как у Эйдена в кои-то веки выдались выходные, и я хотела провести вечер с ним. Но нелепая ссора расстреляла весь план, и теперь вместо романтического ужина я ехала в пропахшем дешёвыми сигаретами такси, сверля взглядом молчащий телефон.

Злость схлынула, на её месте поселилась новая эмоция – сожаление. Я понимала, что перегнула палку. Я не должна была обвинять его в изменах и шантажировать расставанием. Но меня задело, что, прежде чем согласиться на эту поездку, он даже мысли не допустил обсудить это со мной. Он принял решение один и считал, что поступает абсолютно верно.

В баре девочки встретили меня с большим удивлением. Все, кроме Стеф. Ей, конечно, я излила душу ещё по дороге. Вероятно, моё лицо выглядело максимально несчастно раз именинница, не успев толком принять поздравления, с искренней озабоченностью принялась выспрашивать подробности моего появления. Я бездарно отшутилась и, подняв бокал с шампанским, проговорила длинный тост, придуманный буквально на ходу. Дальше пошли поздравления от других гостей. Я слушала их вполуха и уже спустя двадцать минут сильно раскаялась в своём необдуманном порыве.

Все пили, веселились. А мне было совсем невесело. Хотелось домой, к нему. Разрешить конфликт, заняться примирительным сексом, а затем заказать пиццу и посмотреть душераздирающий фильм. Из-за несчастливой концовки пореветь у него на груди и снова заняться сексом. Не выпускать его из кровати до самой поездки в эту грёбаную Австралию. Я знала, что уступлю ему. Уже уступила.

Мысленно провернув извинительную речь перед именинницей за свой преждевременный уход, я взяла телефон в руки, чтобы вызвать такси, и чуть не завопила от радости, увидев на дисплее пришедшее минуту назад сообщение.

Эйден: «Хочешь домой?»

Я: «Очень».

Эйден: «Напиши адрес. Я заберу тебя».

Я скинула ему геолокацию, припудрила нос в уборной и уже через двадцать пять минут сидела в машине и смотрела на мужской профиль, подсвеченный мелькающими ночными огнями Чикаго. Влажная чёлка спадала ему на лоб, и я сделала глубокий вдох, ощущая знакомый аромат шампуня. Хотелось зарыться в его макушку носом и не отлипать до самого рассвета.

Он остановил автомобиль у светофора с горящим красным, и я, не удержавшись, ласково накрыла ладонью его пальцы, обхватывающие руль.

– Эйден…

Поворот головы и мгновенное переплетение взглядов. В тёмном салоне было сложно разглядеть оттенок. Но я знала, что кроется под веером пушистых ресниц. Ненормальный зелёный. Сумасшедший цвет.

Тогда я не знала, что смотрю в эти глаза в последний раз…

– Я не должна была…

Он сжал мою руку в ответ.

– Всё хорошо, Мили. Поговорим дома.

Вспыхнул сигнал, разрешающий движение…

Машина тронулась с места…

Несколько секунд безмолвной тишины…

Тишины, в которой можно было сказать так много всего…

А затем… Ослепляющий свет фар… визг тормозов… мощнейший удар слева… и безудержное падение в кромешную, поглощающую без остатка черноту…

Настоящее время.

– Теперь вы понимаете, доктор? – мой голос дрожал, по лицу текли слёзы.

Я утирала их ладонями и испепеляла враждебным взглядом мистера Кауфмана, словно он самолично запихнул нас в ту проклятую машину, а потом под дулом пистолета заставил пересказать все подробности самого худшего момента жизни.

Хотя нет. Он не стал худшим. Худшими стали все остальные.

– Понимаете?!

– Что я должен понять? Уточни, пожалуйста, – одобрительно попросил он. Тембр его голоса никак не поменялся. В его интонации не появились новые ноты, которых я так страшилась.

– Я не успела сказать, – прошептала я. – Не успела ничего ему сказать. Я наговорила столько гадостей и не успела… не успела попросить прощения. Он… – С губ сорвался сиплых вздох. – Я обвинила его в стольких вещах, а ведь я так совсем не думала… Я уехала… И он поехал за мной… Нас не должно было быть на той дороге… Если бы я осталась дома… Если бы я не вела себя как ребёнок и спокойно поговорила с ним… Он остался бы жив! – взахлёб ревела я. – Он остался бы жив! Понимаете?! Он был бы жив! Я… я убила его. Человека, который значил для меня всё! Я убила его собственными руками! Вы понимаете?! Собственными руками! – Я вытянула их вперёд, ближе к доктору, чтобы он мог лучше рассмотреть моё орудие убийства.

Несколько секунд он молча смотрел на мои дрожащие кисти, а потом поднялся, налил в стакан воды и так же молча поставил его перед мной.

Всё тело пронизывал неконтролируемый тремор, пока я пыталась без потерь донести кружку до своих искусанных зубами губ. Но безуспешно. Расплескала половину содержимого, прежде чем в рот хлынула остужающая горло влага.

– Больше всего в жизни я хочу увидеть его, – глядя на растекающееся по штанине мокрое пятно, вибрирующе выдавила я. – Непридуманного. Настоящего. Живого. Тёплого… И попросить прощения.

– Ты просила прощения у придуманного Эйдена?

Доктор Кауфман вёл себя так, будто не происходило ничего необычного. Будто всё в порядке. Будто я не нахожусь на грани истерики. А слёзы – просто выдумка моего больного воображения.

– Тысячи раз.

– Он тебя прощал?

– Всегда.

– Как думаешь, настоящий Эйден простил бы тебя?

Я задумчиво склонила голову набок, рассматривая мужские пальцы, расслабленно лежащие на мягких подлокотниках кресла. Мне потребовалось несколько секунд на подбор верного заключения.

– Он даже не обиделся бы… – пробормотала я. – Он не умел обижаться.

Поразительное качество для очень обидчивой меня.

– Тогда зачем ты его просишь?

– Потому что… Всё из-за меня…

– Ты винишь себя в аварии. Но ты не можешь нести ответственность за поступки других людей. В ту ночь Эйден мог не ехать за тобой. Или выбрать другую дорогу. Или вызвать такси. Водитель второй машины мог предпочесть движение по иному маршруту. Несколько вариантов развития событий, – подытожил врач. – Вы поругались. Все ругаются. Это никаким образом не подрывает твоих чувств к нему.

– Я это понимаю, но я… – Заминка, в которой безумно хочется поверить в каждое его слово. Вдолбить себе в голову. Вырезать, если нужно. Отпечатать на коже. Но это невыносимо сложно. –  Не было других исходов. Был только этот.

– Тебе нужно простить себя, Эмили, – неожиданно произнёс доктор Кауфман, и я подняла взгляд к его лицу. – Попросить прощения у самой себя.

– У себя? За что?..

– Ты не сделала ничего плохого. Чувство вины при потере близкого – это нормальная реакция человека, – спокойно разъяснял Леон. – Она появляется от беспомощности. От невозможности повернуть время вспять. Что-то изменить, досказать, доделать или переделать. И мало кому удаётся сразу понять, что эта вина иррациональна. Она абсурдна. А знаешь почему?

Я, не мигая, смотрела на него в ответ.

– Потому что нет такого момента времени, в который человек с полной уверенностью сможет почувствовать, что выжал свой максимум. В его «успел всё» всегда будет присутствовать одно маленькое «а если бы…». Смерть нам неподвластна, неизвестна. Смерть вызывает страх, и именно поэтому человек никогда не будет к ней готов.

– Когда он… – Я до сих пор отказывалась произносить это слово. – Когда его не стало, я не хотела жить, – я настойчиво попыталась опровергнуть убеждения врача. – Не хотела. Я была готова умереть.

– Тогда почему ты сидишь сейчас передо мной?

Я медленно поставила пустой стакан на столик.

– Потому что сошла с ума…  – смущённо предположила я. – Не успела.

– Ты не сходила с ума, Эмили, – уверенно продублировал свои заключения доктор Кауфман. – По крайней мере, не в той плоскости, в которой ты думаешь.

– Что вы имеете ввиду?

– Расскажи, как появился Эйден.

Как появился Эйден…

Я молчала. Не хотела проходить эту полосу по новой. Боялась. Хотя боятся было нечего. Боль стала родной. Я срослась с ней. Проехалась по каждой грани. Распробовала сотни оттенков её вкуса. И каждый из них отдавал тоскливой горечью. Опустошал.

И всё же…

– Хорошо, – кивнула я и откинулась на спинку кресла.

Закрыла глаза. Отмотала воспоминания и нашла нужный момент.

Чудовищный. Мучительный.

Когда мне без анестезии вырезали все органы тупым ножом.

Полтора года назад.

Боль. Боль, охватившая всё тело. Пульсирующая в каждой клетке. Она растекалась, опоясывала. Плавила. Плавила моё тело. Самый сильный очаг можно было определить, не открывая глаз. Голова. В неё словно залили вулканическую магму, и она медленно, с особой изощрённостью и жестокостью изничтожала каждый нейрон.

Я хотела прикоснуться ко лбу, вытереть мокрое. И не смогла. Рука не слушалась. Я попыталась разлепить глаза, и их мгновенно пронзило сильной резью. Я дёрнулась и тут же замерла, испугавшись громко запищавшего монитора.

Череп разрывало на части, а горло драло колючей сухостью, словно его под завязку забили опилками. Я накопила немного слюны и сглотнула. Не помогло. Ещё раз. Бесполезно. Тяжёлое тревожное дыхание вырвалось сквозь слипшиеся губы.

– Эмили, ты слышишь меня? – откуда-то сверху раздался знакомый, пронизанный откровенной паникой голос. – Кивни, пожалуйста, если слышишь.

И я кивнула. Потому что слышала.

– Зови Фрэнка. – Снова голос сестры. – Скорее.

Я повторно попыталась разомкнуть веки. Превозмогая ломоту, я очень сильно старалась увидеть хоть что-то, и это несгибаемое упорство помогло мне одержать первую маленькую победу в неравной схватке. Сначала передо мной растянулась тонкая светлая полоса, а затем появились размытые очертания комнаты.

– Вот. – В мои губы ткнули чем-то тонким и колючим.  – Сделай пять коротких глотков.

Я попыталась увернуться, но не смогла. Голова весила миллионы фунтов.

– Это просто вода, Эмили. Не волнуйся.

Вода. Какое волшебное слово. Глупо опасаясь, что её могут у меня отобрать, я принялась жадно всасывать жидкость. Не считая. Я не могла считать. Несколько секунд я слышала лишь гулкий звук собственных сглатываний, а затем трубочку довольно резко выдернули у меня изо рта. Возможно, я превысила дозу. Хотелось попросить ещё, но язык будто онемел, и я вяло двигала им из стороны в сторону, пытаясь выжать из себя хоть одну букву.

Медленно сморгнув туманную пелену, я забегала более осознанным взглядом по комнате: белая мебель, игла в руке, стойка с капельницей и подушка между ног. Я попыталась сдвинуть отяжелевшее тело на пару дюймов, и мгновенная, словно нетерпеливо ожидающая своего выхода боль взорвалась, охватила нижнюю часть туловища. Непроизвольно застонав, я с силой впилась зубами во внутреннюю сторону щеки, и противная соль заполнила рот. Меня затошнило.

Ноги… Что-то произошло с ногами.

– Эми, не двигайся, пожалуйста! – тревожно воскликнула сестра, и я попыталась сфокусировать свой взгляд на ней.

Почему в голосе столько отчаяния?

– Ноги, – прошелестела я. – Ноги не…

Дверь в палату открылась, впуская в помещение высокого мужчину в белом халате и очках. Он стремительно подошёл к кровати, склонился и пристально осмотрел что-то в районе моих бёдер. А закончив, переместился к лицу.

– Привет, Эмили, – бодро улыбнулся он. – Помнишь меня?

Я облизала языком потрескавшиеся губы и в знак положительного ответа слегка качнула неподъёмной головой.

– Как меня зовут?

– Фрэнк. – Мой голос был похож на хрипящий свист. – Фрэнк Купер.

Я его помнила. Хирург и коллега Кэти. Значит, я находилась в больнице, в которой работает сестра.

– Умница. А теперь медленно назови мне своё полное имя и год рождения.

– Эмили… Джози… Майерс. Одна тысяча девятьсот девяносто девятый…

– Молодец. Тошнит? – аккуратно осмотрев голову, он ощупал пальцами мою шею и спустился к рёбрам.

– Да…

– Голова кружится?

– Немного…

– Давление понижено, – сказал он Кэт, смотря на монитор. – В остальном показатели в пределах нормы.

– Болит голова… – пробормотала я, бросая короткий взгляд на сестру. Кэтрин была до ужаса бледной. – Голова и… Что случилось?

– Голова и левая нога? – уточнил Фрэнк, игнорируя мой вопрос.

– Да… Что произошло?

– Я дам тебе обезболивающее. Станет легче. Теперь тебе нужно отдохнуть.

Я тяжело сглотнула, пытаясь восстановить хронологию событий… Квартира… Спор… Командировка… Да, в Австралию… Просьба перенести свадьбу… Обида… Бар… Машина… Сцепленные пальцы… Глаза… И… Я резко дёрнулась, и монитор тут же отозвался визгливым пиканьем.

– Где Эйден?

Доктор успокаивающе положил руку мне на плечо.

– Прошу, не двигайся. У тебя…

– Где Эйден? С ним всё в порядке?!

– Эмили, нельзя шевелиться, у тебя серьёзные травмы, – уже строже проговорил Фрэнк, видя, что я отказываюсь внимать его словам.

Мне было плевать на травмы. Вся боль выветрилась из головного отсека. Отошла на задний план. Я хотела знать лишь одно.

– Что с ним? – Я метнулась обеспокоенным взглядом к сестре. – Он ранен? Насколько серьёзно?!

В ответ – убийственное ничего. На кончике языка зародился привкус страха.

Я попыталась сесть. Бедро, рёбра и позвоночник захлестнуло второй волной острой боли. Не выдержав натиска, я упрямо проглотила лезущие наружу стоны и обессиленно откинулась на подушку, уступая давлению рук Фрэнка.

– Готовь пропофол, – резко бросил он Кэти.

Я встрепенулась. Жгут тревоги и сомнений затянулся туже.

– Что? Зачем?! Скажите, что с Эйденом!

Сестра нервно вскрыла ампулу и принялась набирать лекарство в шприц. Но её настолько сильно трясло, что она не справилась с порученным ей заданием и выронила сосуд из рук. Стекляшка разбилась, и мутная жидкость растеклась по полу.

Фрэнк, недовольно поджав губы, наградил её хмурым взглядом.

– Почему ты молчишь? – повысила я голос. – Кэти! Где он?!

Сестра замерла. Подняла на меня покрасневшее лицо.

Почему она плачет?

– Возьми себя в руки, – обращаясь к Кэтрин, холодно высек доктор, продолжая удерживать меня за плечи.

Паника поднялась к самому горлу. Запульсировала.

– Скажите, что происходит! – отчаянно просила я.

– Тебе нужно немного поспать. Потом я тебе всё расскажу. – Очередной дежурный и совершенно не успокаивающий ответ Купера вызвал злость.

– Нет, – я замотала головой и попыталась отцепить его руки. – Отведите меня к Эйдену или приведите его ко мне. Мне нужно увидеть его прямо сейчас!

Фрэнк отвернулся и показал какой-то знак сестре, после чего они быстро поменялись местами. Теперь руки Кэти осторожно сжимали мои плечи.

– Эми, послушай. Всё будет хорошо.

– Нет. – Я вцепилась пальцами в её ладони. – Скажи, что происходит! Кэти, я умоляю!

– Кэтрин! – раздался предупреждающий голос Купера. Он вскрыл новую ампулу и набирал лекарство, параллельно бросая напряжённые взгляды на спину сестры.

– Пожалуйста, – прошептала я, вглядываясь в отчаяние, глубоким отпечатком прилипшее к её лицу. – Скажи мне… Я тебя умоляю…

– Он погиб, Эми…

Я смотрела на неё в ответ и не моргала. Не дышала. И не понимала, почему она говорит эту ерунду.

– Это невозможно.

– Прости, милая. – Она прислонилась своим лбом к моему. – Я тебе помогу. Всё будет хорошо.

– Мне не нужна помощь. Это невозможно.

– Милая, – Кэти заглянула мне в лицо, – я…

– Это невозможно! – нечеловечески заорала я, яростно отталкивая её от себя. – Невозможно! – Со всей дури рванула руку, катетер вылетел из вены. Попыталась встать, но не смогла даже сесть. Тело… Оно не слушалось, не принадлежало мне. Я упала бы, если сестра не успела бы вовремя подхватить меня.

– Невозможно! – Из глаз брызнули слёзы. – Зачем ты меня обманываешь? Зачем, твою мать, ты меня обманываешь?! Как ты можешь такое говорить?! Как ты можешь?! – Я беспощадно лупила её ладонью по спине, пока она крепко прижимала меня к своей груди.

– Зафиксируй руку! – прогремел чёткий приказ Фрэнка. – Быстрее!

– Нет! Не надо! Пошли к чёрту! – орала я, пытаясь отбиться от сестры. – Я не хочу спать! Я хочу увидеть Эйдена! Отведите меня к Эйдену! Отведите…

Мимолётная боль в сгибе локтя, и сознание начало туманиться, путаться, выбрасывать из реальности. Я пыталась остаться. Очень пыталась. Старалась изо всех сил. Но оно ускользало, не за что было ухватиться…

– Я хочу увидеть Эйдена… Я хочу…

Настоящее время.

Наступила тяжёлая, томительная пауза, в которой нужно сделать несколько глотков кислорода. Я отчаянно сжимала веки, скребла ногтями велюровую обивку кресла и не хотела продолжать.

– Я соболезную твоей утрате, – разбил тишину вполне искренний голос доктора Кауфмана.

Молчание.

– Эмили, я ни к чему тебя не принуждаю. Мы можем перенести наш разговор…

– Нет! – резко распахнув глаза, опротестовала я. – Не надо. Я расскажу сейчас.

Доктор никак не отреагировал на мою резкость.

– Хорошо.

– Он появился сам.

– Сам?

– Да. Он появился сам. Но… – Я перевела взгляд на окно.

Снова пасмурно. Самое пасмурное лето в Чикаго.

– Наверное, я его позвала.

Полтора года назад.

Время – форма, обладающая уникальным, но очень жестоким свойством: останавливаться, когда нужно ускориться, и ускоряться, когда нужно замедлиться. Растянуть плохие моменты. И поставить на быструю перемотку счастье.

Но это не просто плохой момент. Это трагедия, породившая самую большую паузу жизни. Моей жизни.

Мир, в один миг потерявший краски.

Он слетел с орбиты. Самоуничтожился. Выгорел дотла.

На планете миллиарды людей, а я убила бы их всех ради того, чтобы ещё хоть раз заглянуть в родные глаза. Окунуться в их зелень. Раствориться в ней… И умереть…

Потолок. Белый идеальный квадрат. Я смотрела на него так долго и так часто, что знала каждую невидимую точку, трещинку.

– Милая, тебе нужно сесть и сделать пару упражнений, – ворвался в мои мысли голос сестры. Она повторяла это уже не первый раз, а реакцию получала всегда одну. Безмолвие. Угнетающее безмолвие.

– Эми, я прошу тебя. Нужно двигаться. Иначе… иначе восстановление будет гораздо дольше и тяжелее.

Безмолвие и потолок.

– Одного массажа недостаточно.

Потолок и безмолвие.

– Уже прошло три недели.

Три недели? Мне казалось, триста лет. Наверняка, именно так выглядел ад.

– Что мне сделать?

Уйти.

– Скажи, что мне сделать, чтобы помочь? Я просто не знаю… – В голосе снова были слёзы.

Мир сгорел у меня, а плакала она. Наверное, она должна была плакать, потому что я сгорела вместе с ним. Исчезла внутренне. Но осталась внешне. Такая странная метаморфоза – жить мёртвым. Два противоположных по значению слова. Стоящие рядом. Противоречащие друг другу.

– Господи, Эми, скажи хоть что-нибудь, я умоляю тебя! Ты ни с кем не разговариваешь. Мне придётся… – она запнулась. – Мне придётся принять меры.

«Принять меры». Какие?

– Твои ноги… Понимаешь, ты можешь остаться хромой, если не будешь выполнять упражнения.

Я повернула к ней голову. Кэти стала хуже выглядеть. Похудела. Посерела. Постарела. Из-за меня. Всё случилось из-за меня.

А если бы она узнала, что я мысленно вскрыла себе вены…

Двадцать пять раз.

Что она сделала бы? Вряд ли дала бы нож в руку.

В палате не находилось ничего, чем можно было осуществить задуманное. Из ванной комнаты убрали зеркало. А ведь я не могла даже дойти до него, чтобы разбить и реализовать мысленный план. Поэтому их действие было бессмысленным. Всё было бессмысленным.

– Мне плевать на ноги, – я впервые заговорила с Кэти с того рокового дня. Сестра затаила дыхание, ожидая продолжения, которое ей совсем не понравится. – Я не хочу жить без него. Если ты прямо сейчас введёшь мне большую дозу адреналина… – Я сжала в кулак край одеяла. – Я скажу тебе спасибо.

Кэтрин застыла. Серые глаза распахнулись до невероятных размеров. Черты красивого лица исказила мука.

«Чему ты удивляешься? Удивляться должна я. Тому, что ты можешь представить меня… без него».

– Не говори так, – прошептала она, из последних сил сдерживая слёзы. – Ты справишься. Ты обязательно справишься.

Очередная бессмыслица.

– Тебе нужно отдохнуть.

Одно и то же. Отдохнуть. Догадывались ли они, что отдых – это невероятно утомительный процесс? Скорее всего, нет. Потому что они не отдыхали. Они не могли отдыхать, потому что неустанно повторяли, что отдыхать нужно мне.

– Может, хочешь посмотреть фильм? – неуверенно предложила сестра. – Я принесу планшет.

Нет. Потолок гораздо интереснее.

– Хорошо, – не дождавшись от меня ответа, она поднялась. – Поспи. Я вернусь через час.

«Не возвращайся».

Оставшись в привычном одиночестве, я закрыла глаза, чувствуя собирающуюся в уголках глаз влагу.

Я не могла подойти к окну, увидеть погоду, других людей. Чтобы встать, в первую очередь нужно желание, и Фрэнк изо дня в день повторял мне это как мантру. А я не могла думать ни о чём, кроме Эйдена. Я до сих пор не верила, что его нет. Мне казалось, что с минуты на минуту откроются двери, он влетит в палату и объявит, что все эти события – страшный сон. Что я была в коме и, очнувшись, стала медицинским чудом. А он всё это время ждал меня, сходил с ума, боялся… Вариантов было немного. Но в каждом из них он был жив.

Это жестоко. Жестоко лишить жизни такого человека, как он. Потрясающего. Невероятного.

Я умерла бы вместо него. Я вышла бы на перекрёсток, вызвала бы демона и продала бы душу в обмен на его жизнь. Но в нашей действительности демоны не существовали. После его ухода в нашей действительности не осталось ничего, ради чего я смогла бы вновь почувствовать хоть что-то, кроме невыносимой боли и удушающей пустоты.

– Она говорит, что я справлюсь, – стискивая пальцами одеяло, прошептала я. – А я не хочу справляться. Хочу уйти следом за тобой. Ты хотел бы этого? Конечно, нет. Ты сказал бы жить. Но я не могу жить ради тебя, Эйден.

Я не могу жить ради тебя без тебя.

– Это не жизнь. Я ощущаю пропасть… Холодную, бездонную. Мне всё время плохо. Меня словно одолела неизлечимая болезнь, которая не убивает, а только мучает. Пытает… Ты снишься мне во снах, и я не хочу просыпаться, потому что там я могу видеть, слышать… трогать… Я не хочу возвращаться в этот мир. В эту реальность. Она исказилась с твоим уходом, померкла. Я умерла вместе с тобой.

Я закрыла глаза. Так легче думать. Так легче представить.

– Я никогда не услышу твой голос. Заразительный смех. Не коснусь твоей кожи. Не почувствую твой запах. Твой аромат. Ты пахнешь мятной грозой.

Ты пах мятной грозой. Прошедшее время…

– Я начинаю забывать этот вкус. Не могу воспроизвести. Эти успокоительные таблетки… Может, они превысят дозу и… А если умерла бы я? Что бы ты делал? Ты жил бы дальше. Верно? Верно. Ты начал бы делать упражнения, ходить, ты стал бы великим архитектором. Мировым. Ведь ты так талантлив… Ты сейчас улыбнулся бы и сказал: «Не говори ерунды, Мили. А про мирового архитектора можно поподробнее?».

Под веками невыносимо жгла солёная вода. С каждой секундой её становилось всё больше и больше.

– Ты всегда был сильнее меня. Ты не нуждался во мне, как я в тебе. Ты любил меня. Сильно. Но ты любил и другие вещи. А мне кажется, что я всю жизнь любила только тебя. Почему? Почему так случилось? Я так… я безумно виновата перед тобой… Как мне жить с этим чувством? Ответь мне. Потому что я не могу… не смогу. Если бы… хоть раз… хоть в последний раз услышать тебя. Я сделала бы невозможное. Ведь невозможно – всего лишь слово. Заплатила бы любую цену за одну минуту с тобой… за один твой взгляд. Ты не представляешь, как я этого желаю… Невыносимо желаю…

«Ты не виновата».

Его голос. Такой знакомый, родной. Идентичный.

Потрясающая копия.

«Ты ни в чём не виновата, Мили».

Настоящее время.

– Первое появление спустя три недели, – задумчиво рассматривая меня, проговорил доктор Кауфман. – Сначала ты задавала вопросы и отвечала на них от его имени. Затем ты стала воспроизводить его голос в голове, чтобы ответы звучали более реалистично.

– Наверное… – скомкано подтвердила я его теорию.

– Сколько длились ваши мысленные диалоги, прежде чем Эйден обрёл физическую оболочку?

– Двадцать дней.

– Знаешь точное количество?

– Двадцать восемь тысяч восемьсот сорок три.

Доктор недоуменно приподнял бровь.

– Знаю точное количество минут.

Полтора года назад.

– Кэти настаивает на психотерапевте, – лёжа с закрытыми глазами, я пожаловалась Эйдену и, протянув руку к бедру, погладила кончиками пальцев пластик ортеза. После операции мне не стали накладывать гипс, ограничились более простым способом фиксации. – Хочет, чтобы он промыл мне мозги.

«Возможно, стоит прислушаться к ней?».

– Нет. Не стоит.

«Потому что он скажет, что я умер?»

Я вздрогнула.

– Не произноси это вслух!

«Хорошо».

Какое быстрое согласие.

– Ты стал слишком послушным.

«Тебе это не нравится?».

– Не знаю.

«Тогда пора исправляться. Почему ты не делаешь упражнения?».

Я надулась.

– Что значит «не делаю»? А по-твоему, что я делала вчера?

«Этого недостаточно. Тебе пора вставать с костылями, а ты сесть нормально не можешь».

– Ты что, врач?

«Твоя сестра – врач».

– Кэти только и делает, что ревёт. Не представляю, как она лечит других пациентов. Она слишком ранимая.

«Ты не просто какой-то пациент. Ты – её сестра. К другим она не испытывает таких чувств».

– Ты прав. Но я не хочу видеть жалость.

«Так не смотри».

– Не наглей.

«Садись, – распорядился он. – Попробуем встать с костылями».

Я цокнула.

– И каким образом я должна дойти до них?

«Ты можешь допрыгать на одной ноге. До меня».

– Допрыгать? Ты что… – Я заткнулась и ещё сильнее зажмурилась.

Голос прозвучал не так. Не так, как обычно. Не так далеко. Так… словно…

«Посмотри на меня».

Чуть не проткнув насквозь ногтями пластик ортеза, я агрессивно замотала головой.

«Давай же. Всё будет хорошо». – Вкрадчивый голос, проникновенный. Заползающий внутрь и оплетающий застывшее, но все ещё поразительно трепещущее из-за чего-то сердце.

«Я обещаю».

Отказываясь верить, я недоверчиво приподняла веки. Слёзы тут же заполонили уголки глаз, вылились через край и сорвались вниз грузными каплями.

Невозможно… Нереально…

Но безумно желанно…

В углу комнаты, лениво подперев плечом дверцу шкафа, стоял Эйден. Он держал в руках костыли и беззаботно улыбался своей сшибающей с ног улыбкой.

– Время учиться ходить, Мили.

Настоящее время.

В кабинете сгустилась тишина. Неспокойная. Напряжённая. Но напряжённая только для меня. Она нависла свинцовым облаком и давила на плечи, пока мой единственный слушатель, так и не поменяв расслабленной позы, молчаливо осмысливал услышанное.

– Видите, доктор, – не выдержала я. – Галлюцинации. Делюзиональное расстройство. Ложные воспоминания.

Один уголок мужских губ почти незаметно дёрнулся вверх.

– Из тебя мог бы получиться неплохой психиатр, Эмили.

– Это вряд ли. Сумасшедшие не могут лечить сумасшедших.

– Сумасшедшие никогда не признают своё сумасшествие. Они наоборот считают себя самыми здоровыми.

– Что вы хотите этим сказать? – Я нервничала и не знала, куда деть свои руки. Потому ухватилась за край футболки и принялась складывать ткань в гармошку. Расправлять и снова складывать.

– Знаешь. – Доктор закинул ногу на ногу. – Если копаться во всей этой врачебной терминологии, то каждому на этой планете стоит поставить диагноз. Не бывает полностью здоровых людей. Не бывает людей, не переживших стресс, обиды детства, трагедии. Потеря близкого человека – это трагедия. Но выжить после неё ты выбрала очень нестандартным способом. Я видел МРТ твоего мозга, и на данный момент у тебя нет шизофрении. Но могу с полной уверенностью сказать, что ещё несколько месяцев и я поставил бы свою подпись под этим диагнозом, – уверенно заявил Леон Кауфман и, немного помолчав, добавил: – Ты сводишь себя с ума сама, Эмили.

Я застыла. Впилась в него нетерпеливым взглядом, ожидая расшифровки.

– Человеческий мозг удивителен и до конца не изучен. Его возможности могут выходить за пределы нашего понимания. В психиатрии и психологии существует такое понятие, как тульпа. Воображаемый друг, – пояснил врач. – Человек создаёт его осознанно. Наделяет чертами, характером, внешностью. Разговаривает с ним. И что самое главное, – доктор сделал красноречивую паузу, – верит в него. Он в него верит. Может даже влюбиться. В данном случае ты уже была в него влюблена. Ты создала такого друга, Эмили. Ты создала Эйдена. Сама. Осознанно. Потому что не могла без него пережить его смерть. Ты встала на ноги, начала жить дальше, но никому не говорила о нём, потому что знала – не поймут. Ты контролировала своё воображение, и именно поэтому твои родные долгие месяцы не замечали никаких странностей. Но тульпа безобидна, только пока подвластна. Чем сильнее наша вера, тем обширнее становятся её границы. Она захватывает сознание, меняет его. В некоторых отдельных случаях может даже навредить. Не в случае с Эйденом, конечно, – доктор сделал необходимое уточнение. – Как бы странно это не звучало, воображаемый друг тоже тебя любил. Потому что настоящий Эйден тебя любил. Твоя реальность стала меняться, ты перестала реагировать на слова близких о его смерти. Перестала отделять истинное от ложного. Полагаю, что в какой-то момент ты устала визуализировать Эйдена рядом с собой, потому что этот процесс требует большой концентрации и сил. И вспомнила про проект, в котором он должен был участвовать. Ведь Эйден действительно выиграл тот конкурс и должен был улететь. Австралия. Очень далеко. Легко найти причины для его отсутствия. Твой мозг воспользовался этим предложением. Ты собственноручно отправила его туда. Вот только видеозвонки… – доктор Кауфман остановился и задумчиво свёл брови к переносице, словно пытался найти ответ самостоятельно. – Объяснишь этот момент?

Видео…  Захотелось прямо сейчас схватить телефон, который я не видела уже много дней, и просмотреть каждое. Безлико улыбнувшись, я опустила взгляд вниз. Пятно от воды почти высохло.

– За полгода до этих событий ему предложили работу в Италии. Он пробыл там три месяца. Мы созванивались по видеосвязи. И… я записывала его. Тот номер, – севшим голосом выдохнула я, ощущая дрожь в нижней части лица. Когда-нибудь я разучусь плакать. – Номер в отеле в Италии. Он жил в нём…

Кауфман кивнул, будто догадывался обо всех этих мелочах.

– Конечно, травма головы и посттравматический стресс усложнили твоё состояние. К твоей фантазии подключились некие галлюцинации: звонки, разговоры. Ты смотрела на него в записи и строила всё новые и новые диалоги, происходящие только в твоих мыслях.

Звучало поистине сумасшедше. Но он сказал, что я не сумасшедшая…

– Как бы банально это не звучало, но, чтобы пережить смерть, нам действительно нужно пройти несколько стадий. И ты застыла на стадии принятия, Эмили. Ты не захотела принять мир, в котором нет его, и придумала свой. Чтобы избавиться от придуманного мира, нужно уничтожить тульпу. И сделать это может только сам создатель. Когда я услышал твою историю, я предположил, что нам предстоят долгие месяцы работы по её разрушению. Но я ошибся. Она разрушена. Ты больше не видишь Эйдена. Верно?

– Не вижу, – обречённо прошептала я. – Я его не вижу.

– После чего это произошло?

– Один человек сказал, что он… что он… – Наверное, я никогда не смогу произнести это слово в одном контексте с любимым именем.

Но внимательному слушателю этого и не требовалось.

– Кто этот человек для тебя?

Я не знала ответа на этот вопрос…

– Никто. Просто знакомый.

Доктор несколько секунд помолчал.

– Давай представим, что твоя придуманная реальность – это небольшой камешек. Ты кладёшь этот камешек в воздушный шар, надуваешь и отпускаешь. Он не может улететь в небо, так как камень тянет его к земле. Поэтому он немного взлетает, падает, взлетает и падает. Оболочка шара тонкая и может лопнуть в любой момент. Но это не происходит сразу. Он не лопается от шероховатости асфальта или других мелких препятствий. Он лопается, когда напарывается на что-то существенное. – Кауфман пронзительно посмотрел мне в глаза. – На что-то значимое, Эмили.

Значимое…

Мне стало неловко, и я, не зная, куда спрятать смущённый взгляд, рандомно выбрала ничем не примечательную кружку с кофе. Напиток, скорее всего, уже остыл.

– Это сложно назвать значимым. Скорее, странным…

– Я тебя расстроил?

– Заставили задуматься.

– Думать – это очень даже хорошо, – мягкая улыбка сгладила волевые черты мужского лица.

В моём случае этот вывод звучал сомнительно.

– Кто такой Максвелл?

Как выстрел в огромном пустом здании. Хлёстко, резко, громко. Со сбивающим долгим эхом. Мне пришлось приложить титанические усилия, чтобы не сорваться с кресла и не выбежать из комнаты, прервав необходимый для выздоровления диалог.

– П-почему вы спрашиваете о нём?

– Потому что он находится сейчас внизу и настаивает на встрече с тобой.

Я шокировано уставилась на него в ответ. Уайт? Здесь?! Настаивает?!

– Я попросил его подождать, так как у нас сеанс, – беспечно продолжил рассказывать доктор. – Но потом я выяснил, что твоя сестра включила его в список людей, присутствие которых рядом с тобой крайне нежелательно.

Что? Какого чёрта?!

– Но в твоём личном списке запретов не упоминается этот человек. Поэтому я предположил, что будет справедливо спросить тебя. Ты хочешь с ним увидеться?

– Нет! – слишком поспешно выкрикнула я.

Леон Кауфман и бровью не повёл на этот чокнутый выпад.

В моём довольно коротком перечне лиц, которых я ни под каким предлогом не соглашалась видеть, были все: Дэниел, Кэти, Стефани, на всякий случай даже мои родители, вероятно, даже не подозревающие о моём местонахождении. Они не знали, что их дочь сошла с ума. Потому что всегда были заняты лишь собой.

Максвелла я не внесла. Ведь я и подумать не могла, что он может прийти. Но он пришёл. Он был здесь, и нас разделяло всего несколько этажей.

– Хорошо, – доктор невозмутимо принял мой ответ. – В таком случае предлагаю на сегодня закончить. Увидимся завтра в то же время. Хочешь, я попрошу отнести пирожные в твою комнату?

Что?! Я была уверена, что мужчина, который терпеливо слушал мою исповедь на протяжении всего последнего часа, думал сейчас вовсе не о дурацких пирожных.

Как и я…

– Доктор, Кауфман, – осторожно позвала я. – Леон…

– Да, Эмили?

Несколько секунд на смелость и храбро на выдохе:

– Я хочу встретиться с ним.

Глава 2.

Эмили.

Намеренно сдерживая шаг, я неторопливо двигалась по вымощенной камнем дорожке, обрезанной по бокам ровными линиями, переходящими в большие травянистые полотна. Двор для выгула психопатов был щедро засажен многолетними растениями, и в воздухе парило уже ставшее привычным за эти недели сочетание свежей хвои и сладкой магнолии. Несчастные могли безлимитно надышаться мнимой свободой, прежде чем снова уйдут в свой особенный мир. Мир иллюзий.

Люди вообще чересчур склонны к иллюзиям.

К счастью, мне практически никто не встретился. Наступило послеобеденное время, и большинство пациентов отдыхало в своих комнатах, выполненных по всем параметрам безопасности. В этом пятиэтажном здании, окрашенном в закономерный белый цвет, распорядок был превыше всего. Поэтому разрешение доктора Кауфмана на встречу с чемпионом совершенно ясно продиктовывалось не особенным ко мне отношением, а желанием преуспеть в моём скорейшем выздоровлении. Наконец, уже сдвинуться с мёртвой точки.

На горизонте замаячила знакомая поляна. В тени раскидистого красного дуба стояло несколько деревянных скамей цветом под стать их величественному надзирателю. По понятным причинам все они пустовали. За исключением одной.

Стоило только моему взгляду осесть на знакомой мужской фигуре, как ноги моментально превратились в два бетонных столба. К каждой из конечностей словно привязали по увесистому мешку с мукой, и я вынужденно сбавила и без того медленный шаг, чтобы выбить себе время для поиска моральных сил.

Максвелл расслабленно сидел на лавке, широко расставив ноги. Одна рука лениво вытянулась вдоль спинки скамьи, другая придерживала что-то неопознанное на бедре. С этой дистанции я не могла понять, что именно.

Уайт был одет в простую белую футболку и шорты. Глаза закрывали непроницаемые солнечные очки. Но они не были мне нужны. Я чувствовала его взгляд даже на расстоянии нескольких десятков футов. И чем больше этих футов исчезало под моими ногами, тем жарче становилось вокруг. Воздух нагревался, становился плотнее. И в какое-то мгновение мне даже захотелось ткнуть в него пальцем, чтобы проверить невероятную гипотезу о возможных последствиях близости наших тел.

Мне понадобилось тридцать секунд, чтобы достичь объекта моих разъедающих мыслей и тихо присесть рядом, ощущая спиной эфемерное тепло его ладони. Я не торопилась поворачиваться и откидываться назад, трусливо опасаясь сделать надуманное реальным. Потому сидела так, будто проглотила железный прут: до противного ровно и недвижимо, смотря чётко перед собой.

– Тебе идёт, – прозвучал глубокий голос чемпиона без привычной насмешки.

Среди всего многообразия природных камней я выловила взглядом один. Тёмно-коричневый, окружённый мелкими зелёные травинками, по одной из которых ползла жёлтая божья коровка.

– Что идёт?

– Стрижка.

Точно. Я давно не смотрелась в зеркало и стала забывать про свой новый имидж. Не справившись с эмоциями, я в первые же дни своего «курортного» пребывания вырвала наращённые пряди. Таким, как я, ножницы были запрещены и поэтому с просьбой об услуге по укорачиванию длинного хвоста мне пришлось обратиться к медсестре. Конечно, она не являлась профессионалом в этой области и именно по этой весомой причине моя причёска даже отдалённо перестала напоминать роскошную шевелюру. Волосы не потеряли свою природную густоту, но потеряли красоту, свисая неровными концами вдоль линии челюсти.

– Спасибо. – Манеры превыше всего. За комплимент благодарят. Даже за такой непонятный и, скорее всего, фальшивый, как этот. – Зачем ты здесь?

– Мороженое принёс.

Я резко повернулась и уткнулась взглядом в стоящее на его ладони ведёрко с мороженым марки Ben & Jerry's. По пластиковым бортам стекали холодные капли. Сладкое таяло под июльским солнцем, пусть и скрытым сегодня унылыми облаками.

– Пришлось попросить подержать его в холодильнике, иначе к твоему приходу оно превратилось бы в молочный коктейль, – пояснил Уайт и достал из кармана пластиковую ложку, запечатанную в индивидуальную плёнку. – Хочешь?

Я перевела взгляд на его лицо. Спокойное, невозмутимое, как и вся его поза. Но только внешне. На скуле красовался синяк. На губе – кровоподтёк. Под нижней границей правого затемнённого стекла прослеживались контуры гематомы. И все эти следы не могли быть остатками событий месячной давности. Они были свежими.

– Сними очки.

Некоторое время он не шевелился, будто обдумывал мою просьбу, больше похожую на приказ. А затем послушно убрал руку из-за моей спины и, медленно стянув их, повесил дужкой на ворот футболки. Я тут же выцепила глазами костяшки с кровяными корками. Большими, грубыми, неровными. Но они были ерундой по сравнению с лицом, по которому расползлось огромное тёмно-фиолетовое пятно. Оно охватывало всю кожу вокруг правого глаза и в дуэте с опухшим веком смотрелось жутко.

– Что с лицом?

Максвелл постучал обратной стороной ложки по крышке ведёрка.

– В тюрьме меня встретили без салюта. Кое-какие ребята ставили на меня. Я не оправдал их надежд.

Вот оно что. Я обеспокоенно забегала глазами по всему его телу, пытаясь отыскать смертельные раны. И не найдя ничего критичного, облегчённо выдохнула, понимая, что будь всё печально, он не сидел бы сейчас здесь передо мной.

– Когда ты вышел?

– Два дня назад.

– Почему тебя отпустили? Фостер…

– Фостер в коме, – перебил Уайт. –  Судья долго ломался, но всё же выпустил под залог.

– Наверное, это очень большой залог, – задумчиво проговорила я, всматриваясь в тёмную радужку, напоминающую при дневном свете талый горький шоколад.

– Очень, – знакомая усмешка скривила губы. – Ты берёшь у меня интервью?

– Нет. Просто хочу знать, насколько ты в порядке.

– Я в порядке. А ты?

Молчаливая борьба взглядов.

«Расскажи, я выслушаю каждое слово».

«Я не уверена, что хочу поделиться с тобой».

«Хочешь».

«Нет… Ты прав. – Полное поражение. – Очень хочу».

Откинувшись на твёрдую спинку скамьи, я скрестила руки на животе, замечая на большом пальце с остатками красного лака неудобно вылезший заусениц.

– Доктор говорит, что у меня нет шизофрении… – начала я с самого главного, из стороны в сторону двигая ногтем мешающий кусочек кожи.

А дальше слова принялись выпрыгивать изо рта сами собой, словно участвовали в соревнованиях и пытались опередить друг друга. Я говорила и говорила, иногда забывая потратиться на вдох. И после этого упущения неизменно со свистом выдыхала, ловя губами невидимый ингредиент для функционирования организма.

Я поведала ему всё, что сегодня узнала от Леона Кауфмана. Почему-то мне хотелось рассказать ему каждую деталь. Каждую мелочь. Я не упустила даже сравнение с воздушным шаром.

И он понял. Он всё понял.

А потом поняла я.

Эйден стал пропадать, когда появился Максвелл. И чем больше моего времени и внимания забирал чемпион, тем слабее становился мой воображаемый друг.

Я отчаянно хотела верить, что все ещё небезнадёжна. Отчаянно хотела убедить в своей вменяемости не только себя, но и его. И, разглядывая максимально сосредоточенное мужское лицо чемпиона, чувствовала невероятный прилив сил. Чувствовала, что поступаю верно. Он с запредельной внимательностью слушал мой рассказ и лишь изредка вставлял уточняющие вопросы.

– … я пока не знаю, как отнестись ко всей этой информации, но самого страшного диагноза нет.

– Я рад.

– Рад? – улыбнувшись краешком губ, я намеренно повторила вопрос. Как тогда у бассейна.

Максвелл уловил нужную волну и подыграл:

– Да, я рад, что у тебя нет шизофрении. Это отличная новость.

– Ты был рад, что я не шлюха, теперь ты рад, что не я шизофренична. Что дальше? Будешь радоваться, что я не убиваю по четвергам младенцев?

– Меня сложно напугать. Но шизофреничная шлюха звучит и впрямь опасно, – с нескрываемой иронией в голосе отметил Уайт, и я залипла на его лице, вглядываясь в короткие, разбегающиеся по отёчной синеве весёлые морщинки.

Повисли молчаливые секунды, за которые между нами словно натянули незримые нити. Тугие, беззвучно громкие. Их хотелось упрочнить и вместе с тем порвать. И я, не выдержав этой двойственности, первая увела взгляд.

Смотреть на безобидное насекомое – безопаснее.

– Ты когда-нибудь терял человека, которого безумно любил? – Вопрос вырвался непроизвольно. Я не планировала его задавать.

Щека стала теплеть от изучающего взгляда со стороны.

– Терял.

Жена Максвелл была жива. Значит, он любил кого-то другого? Кого? Может, маму? Почему-то не хотелось думать, что существовал ещё кто-то, способный вызвать в нём столь сильные эмоции.

– Она… она умерла?

Сильнее ковыряя ногтем заусенец, я ждала ответа. Очень ждала.

– Хуже.

Резко дёрнув головой, я впилась глазами в его серьёзное лицо.

– Что может быть хуже смерти?

– Измена.

Уайт настолько удивил меня этим ответом, что я, сама того не осознавая, выдернула к чертям этот бесящий кусок кожи. Образовалась кровоточащая ранка.

– В большинстве своём смерть – не зависящее от человека обстоятельство. Измена – его осознанный выбор.

Логика в словах определённо имелась, и я на автомате спроецировала ситуацию на себя. Что принесло бы мне больше боли: знать, что Эйден есть на этой земле, но он оставил меня из-за остывших чувств; или, что он ушёл от меня не потому, что разлюбил, а потому, что его жизнь прервалась? Я не могла прямо сейчас дать точный ответ на этот вопрос. В моей голове он всегда существовал живым и только моим. И вариант под названием «не мой» даже не рассматривался. Я не могла представить такой расклад и начала злиться от собственных метаний. Разве существовало что-то важнее его жизни?! Нет!

Но островок сомнений зародился, и это означало лишь одно…

Люди – безбожные эгоисты.

– Максвелл, я…

Он обхватил мою кисть холодными от мороженого пальцами и поднёс ко рту. Чувственные губы нежно сомкнулись вокруг истерзанной подушечки, и неконтролируемая дрожь захлестнула тело, запустила процесс, который должен был притупиться из-за лечебных препаратов. Но нет…

Возбуждение… Вязкое, тягучее, скапливающееся внизу живота.

Горячий влажный язык нежно прошёлся вдоль ранки, и горький шоколад из-под густых бровей принял новый, просачивающийся сквозь поры и оседающий в костях оттенок.

– Я пережил. – С глухим чмоком он выпустил мой палец изо рта. – И ты переживёшь.

Вернув руку на живот, я смотрела на прекратившее кровоточить мизерное отверстие и находила странным отсутствие любых колебаний в его твёрдом голосе. В низком тембре слышалась совершенная убеждённость. Непоколебимая вера. В меня. И несмотря на то, что это безумно подкупало, мне хотелось остаться честной.

– Я не уверена в этом.

– Всезнайка Эм в чём-то не уверена? Я поражён. – Бровь чемпиона в беззлобной насмешке взлетела вверх и…

Чёрт… Запустился очередной адский круг болезненных воспоминаний, от которых невыносимо избавиться. Глаза моментально заволокло мутной пеленой.

– В чём дело?

Мужские очертания размылись. Голос изменился. Стал ниже, грубее. Тревожнее.

– Эйден не умел поднимать одну бровь и постоянно пытался научиться…

Повисла тишина. Казалось, даже природа прислушалась к такому оглушительно-чистосердечному признанию. Во всем были виноваты успокоительные. Они действовали, как сыворотка правды, и из меня вываливалось всё, о чём бы я не подумала. Словно все эти долгие месяцы мысли копились, группировались в огненный шар, который, достигнув максимального размера, эффектно взорвался, разлетелся на осколки. И теперь эти маленькие смертельные детали блуждали внутри меня и при первой же возможности с отчаянием рвались наружу.

Моргнула, пытаясь сбросить ненавистные слёзы. Ещё раз. Сконцентрировалась на побитом, но не потерявшем своей присущей жёсткости лице.

По мимике Уайта сложно было что-то сказать. Я вообще не могла предположить, как он отреагирует на это сравнение. Я не должна была их сравнивать. Но сравнивала.

– Научился?

Меня тряхнуло. Он действительно уточнял?

– Нет, – отрицательно мотнула головой и тихо добавила: – Так и не смог.

– Неудачник.

Я поражённо захлопала мокрыми ресницами, даже не зная, злиться мне или смеяться. Это прозвучало так просто, так безобидно, будто он говорил о давнем приятеле, в общении с которым подобное обращение считалось нормой.

На моей памяти никто и никогда не называл Эйдена неудачником. Это слово априори не могло стоять рядом с ним. Потому, прилично пометавшись между двумя вариантами эмоций, я рассмеялась. Сначала тихо, а потом всё громче и громче. Звук нарастал и в итоге перерос то ли в рыдание, то ли в хохот. Истеричный хохот. Ненормальный. Я смеялась и рыдала одновременно, не отрываясь от чёрных глаз, невозмутимо наблюдающих за каждой щедро выброшенной слезой.

Максвелл не делал ничего. Не успокаивал, не уговаривал. Просто смотрел. Просто ждал. И в этом был весь он. Его внешнее бездействие поразительно работало на мне самым действенным образом.

И как бы я не старалась, стыд не находился. Даже не прощупывался. Я ревела фонтаном, смотря в самый эпицентр темноты, и не пыталась заглушить себя, остановить. Я хотела выпустить всё. И только почувствовав знакомую, раздражающую белки сухость, вытерла лицо руками и, шмыгнув носом, раскаялась:

– Прости. Доктор говорит подобные перепады в моём состоянии – норма.

– Хочешь поговорить об Эйдене?

Существовал ли на этой планете человек, способный удивить меня больше, чем Максвелл Уайт? Он только что предложил мне поговорить об Эйдене! И я не знала, как на это стоит реагировать.

– Я… я не знаю… я удивлена, что хочешь ты.

Чемпион поставил ведёрко мороженого между нами и, снова закинув руку за мою спину, склонил голову набок.

– Мне интересна ты. А значит, и человек, ради которого ты готова была сойти с ума.

Готова. Не сошла, а готова. Несвершившееся действие.

Отвернулась, пытаясь отыскать в траве новый источник для концентрации взгляда. Не получилось. Но получилось найти старый. Всё та же божья коровка. Она достигла кончика травинки, а затем расправила крылья и улетела.

– Эйден любит… любил грифельные карандаши, песни Бибера и дождь. Рисовать и бросать вызов самому себе. Не умел обижаться, кричать и сплетничать. Терпеть не мог громкие звуки и гольф. И никогда… он никогда не видел подснежников.

– Бибер… хм, довольно неожиданный выбор, – лаконично прокомментировал Уайт, а я с трудом сдержала улыбку. Из всего списка он выделил именно этот пункт, наверное, сильно удивившись чужому вкусу. Неудивительно, я не могла представить боксера, идущего к рингу, под романтичный трек Джастина. Это было бы нелепо.

– Эйден верил в параллельные вселенные, – поделилась я сокровенным. – Допускал, что в другой реальности мы с ним тоже вместе.

Повисло молчание. Максвелл обдумывал услышанное и не торопился оспаривать не имеющую экспериментальных подтверждений теорию.

– То есть в это же самое время в другом мире живут Эмили Майерс и Эйден Райс?

Разве я говорила ему фамилию Эйдена? Было сложно вспомнить. Эти таблетки…

– Её могут звать не Эмили, а его не Эйден. Скорее всего, у них даже другая внешность, но души… души у них наши. Ты не веришь в такое, да? – я расстроенно покачала головой. Сейчас мне меньше всего хотелось видеть насмешку в чужих глазах.

– Я верю в то, что вижу и знаю. Я верю в выбор человека, а не догадки.

Я вроде бы и не надеялась на положительный ответ, но стало тоскливо…

– Но я верю в силу духа, Эм, – продолжил Максвелл, и я затаила дыхание. – Судя по твоему рассказу, Эйден был замечательным парнем, и если вера во вселенные, другие миры и других вас помогает тебе не опустить руки, то я готов поверить во всё это вместе с тобой.

Я готов поверить во всё это вместе с тобой.

О большем я и мечтать не могла.

Вы когда-нибудь испытывали необъятное чувство благодарности?

Я – да. Прямо в эту секунду.

Плакать больше не хотелось. Наверное, у всех наступает переломный этап, когда кончается всё. Даже слёзы.

Уайт бросил беглый взгляд на часы и неожиданно поднялся. Прошёлся по мне странным, нечитаемым взглядом и только открыл рот, чтобы что-то сказать, как я опередила:

– Почему ты выбрал клубничное? – Хотела задержать. Хотя бы на минуту. Одну минуту.

Чемпион засунул руки в карманы шорт и усмехнулся:

– У меня была эротическая фантазия на этот счёт.

Его честность не вызвала смущений. Она вызвала вибрирующее беспокойство в области груди. Время. Прошедшее время, которое с некоторых пор стало мне ненавистно.

– Была?

И я на интуитивном уровне поняла, что он верно истрактовал мой вопрос. Стерев с лица улыбку, Максвелл подошёл ко мне и присел на корточки. Положил руки мне на бёдра и заглянул в глаза. И глупая мысль, что я впервые смотрю на него сверху вниз, без надобности залезла в голову.

– Ты не хочешь, чтобы я уходил, Эм, – тихо проговорил он, и средь белых нитей начала пробиваться паника. Речь шла не об этой встрече. Не об этом моменте. Он собрался уйти. И не возвращаться. – Я тоже не хочу…

Чемпион придвинулся ближе. Запах муската, смешанный с мятной жвачкой и сигаретным дымом, ударил в нос. Он сегодня курил.

Я ощущала жар его тела и, стараясь не отвлекаться на мужские пальцы, ласково бегающие по ткани моих штанов, ждала объяснений этому неозвученному, но громоздко повисшему между нами «но».

– Но есть обстоятельства, которые не позволяют остаться, – прозвучал страшный приговор. Всё-таки решился. –  Я не буду обещать тебе того, в чём я не уверен. Но я могу пообещать, что сделаю всё, чтобы вернуться.

Я впилась пальцами в дерево скамьи и прикрыла глаза. Чужое дыхание щекотало щеку.

– Я горжусь тобой, – услышала я что-то на невероятном, совсем не подходящем ему языке. – Безумно горжусь, моя девочка.

Тёплые губы мазнули вдоль шеи. Оставили жгучую дорожку поцелуев на покрытой мурашками коже.

– Ты почти справилась, Эм. Осталось совсем чуть-чуть. И ты пойдёшь дальше, несмотря ни на что. Я верю в тебя. – Послышался тихий смешок. – Никогда не думал, что скажу это вслух, но ты чертовски умна, Эмили Майерс. Я восхищён тобой. Твоей красотой. Силой духа. Я восхищён твоим умением так преданно любить.

Растерявшие всю холодность пальцы обхватили мой подбородок, потянули вниз. Заставили раскрыть глаза и встретиться со сгустившейся чернотой в лице напротив.

– Умением влюблять.

Запахло атомным взрывом.

– Максвелл… – Я прикоснулась ладонью к его щеке, чувствуя, как тело тянется, но душа… Душа сомневается. Провела большим пальцем вдоль иссиня-фиолетового контура. – Посмотри вокруг… ты видишь? – голос надломился. – Ты видишь, где я, чёрт возьми, нахожусь?

– Мне плевать, что происходит вокруг. Я вижу только тебя.

Чемпион собственноручно уничтожил каждый дюйм, чтобы прошептать мне в самые губы:

– Ты продолжишь работу над собой. Ты выйдешь отсюда. Ты начнёшь жить. Сделаешь даже невозможное, чтобы стать счастливой, – он гипнотизировал мой разум словами, размеренным глубоким тембром с лёгкой хрипотцой и ароматом. Дымчатым ароматом, который просто немыслимо спутать с чьим-то другим. – С этой секунды «невозможно» – для тебя всего лишь слово.

И меня разорвало. Я резко распахнула глаза, поражаясь тому, что он сказал так же… так же, как я!

– Я хочу, чтобы ты пообещала мне это, – в его голосе звякнул металл, взгляд стал жёстким. Въедливым. – Пообещай мне, Эм. – Максвелл крепче стиснул мой подбородок, заставляя неотрывно смотреть в густую смолу, растопившую радужку.

– Я обещаю…

На лицо чемпиона натекла удовлетворённая улыбка. Его пальцы разжались, коснулись моей щеки. Того самого места, где располагался небольшой крестообразный шрам, оставшийся после моего приступа в Лас-Вегасе. Рана от моих ногтей зажила, но наградила на память отпечатком. Маленьком уродством, которое сейчас безумно нежно целовали чужие губы.

– Береги себя, Эм.

Тепло его тела исчезло. Растворилось в воздухе так быстро, что я не успела даже подумать, чтобы успеть словить. Остался лишь запах.

Я неотрывно смотрела в отдаляющийся силуэт и чувствовала ту самую грань, когда невыносимо хочется догнать, упасть в объятия и попросить остаться. Но фигура уменьшалась в размерах, а я всё так же продолжала неподвижно сидеть на скамье, не предпринимая никаких попыток изменить будущее.

Максвелл неожиданно замер, будто ощутил мой беспомощный, тоскливый взгляд, пожирающий его крепкую спину. Обернулся.

– Так, какое мороженое ты любишь? – громко крикнул он.

Я улыбнулась. Широко, искренне. Как не улыбалась уже очень давно.

– Шоколадное с карамелью, чемпион.

Усмехнувшись, Уайт одобрительно кивнул, и, надев очки, продолжил свой путь к тем невообразимо высоким воротам, за которые я только что пообещала ему когда-нибудь выйти.

И я сдержу своё обещание… Обязательно сдержу.

Глава 3.

Эмили.

Глядя на собственное отражение в зеркале, я провела ладонью вдоль кромки ворота белого халата и склонила голову набок. Мокрые кончики прядей коснулись основания шеи, и несколько капель, скатившись по распаренной коже, сорвались вниз. За три месяца, проведённых в клинике, я успела привыкнуть к новой длине волос, что само по себе являлось очень сомнительным достижением.

Человек способен привыкнуть ко всему. К новой причёске. К душевным ранам.

Слабо улыбнулась своей копии и, завязав пояс халата, вышла из ванной.

Кэти сидела на краю кровати и неотрывно смотрела в экран телевизора, по которому шёл экстренный выпуск новостей.

– … сегодня ночью в тридцати милях от Нью-Йорка была взорвана медицинская лаборатория, принадлежащая известному бизнесмену Александру Миллеру, – тараторила журналистка в микрофон. – По официальным данным, погибло семь человек, десять получили ранения. Взрыв прогремел в третьем часу ночи, и, несмотря на ночное время, двум очевидцам всё же удалось сделать несколько кадров. Как вы видите, масштабы урона поражают…  Теракт или личная вендетта? Ответа на этот вопрос мы не получили. Александр Миллер пренебрегает общением с прессой и отказывается от любых комментариев…

Когда картинка столба чёрного дыма сменилась фотографией молодого мужчины, я сделала несколько шагов вперёд, чтобы лучше рассмотреть лицо с острыми чертами и пронзительно ледяным взглядом. Но Кэтрин, заметив моё присутствие, тут же подскочила и, схватив пульт, нажала кнопку.

Экран потух, и я сконцентрировала всё своё внимание на сестре, которая, особо не скрываясь, шарила по моему телу озабоченным взглядом.

«Что она постоянно на нём ищет? Колотые раны?»

Не сложно предугадать, что Кэти изо всех сил сдерживается, чтобы не спросить, всё ли в порядке. За последние восемь часов она задала мне этот вопрос одиннадцать раз, и на девять из них я отреагировала молчанием. Я поступила бы так и с непроизнесённым вслух двенадцатым, но плескавшаяся в глазах сестры тревога заставила прикусить язык.

– Всё в порядке, Кэти. Правда.

Сестра подозрительно сощурилась, пытаясь найти подвох в моей преждевременной капитуляции. Но, так ничего и не обнаружив, расслабилась.

– Ты голодна? Я заказала ужин. – Она кивнула в сторону заставленного тарелками подноса.

– Очень. – Оценив аппетитность спагетти в томатном соусе, я взяла свою порцию и забралась с ногами на огромную кровать.

Некоторое время мы ели в полной тишине. Я скользила взглядом по довольно простому номеру отеля, не цепляясь ни за что конкретное. Лишь странная, с кучей завитков позолоченная люстра на секунду дольше удержала внимание, и то только потому, что висела прямо надо мной и вызывала стойкое опасение за собственную жизнь. Вторую пробоину в голове я не переживу.

Ноги затекли, и я, вытянув их вперёд, упёрлась ладонью в матрас, отмечая, что покрывало в клинике было более приятным на ощупь.

Я освободилась от белых стен тридцать шесть часов назад и сразу же кинулась смотреть авиабилеты до Майами. К моему огромному разочарованию, с местами возникла проблема, и ближайший рейс, которым я могла покинуть душащий меня Чикаго, планировался только через пять дней. Я не могла ждать. Потому сообщила Кэт, что доберусь на машине. Я думала, придётся уговаривать и биться в судорогах, чтобы мирно отправиться в не столь короткое путешествие, но сестра отреагировала удивительно спокойно. Она не стала спорить, а сразу же дала своё согласие с условием, что поедет со мной. Я была не против её компании. К тому же мы так и не поговорили, и я решила, что совместное маленькое турне станет идеальной обстановкой для нашего откровенного диалога.

Паста оказалась очень вкусной, и я, облизнув испачканные соусом губы, спросила:

– Сколько осталось до Авентуры?

– Четыреста миль, – наматывая на вилку лапшу, ответила Кэти.

Я сжала пальцами стакан яблочного сока. Всего четыреста миль отделяло меня от родителей Эйдена.

– Они… – я нервно сглотнула, – они точно не против нашего визита?

– Конечно! Грейс миллион раз повторила, как ждёт нас!

– Мне так стыдно, Кэти. Я боюсь представить, что она чувствовала, когда я несла весь тот бред… про Эйдена, – голос понизился до шёпота. – Про живого Эйдена.

– Она всё понимает! – яро заверила сестра, звонко стукнув вилкой о дно тарелки.  – Как бы жутко это не звучало, твоё поведение только подтверждает сильную любовь к её сыну.

Сильную любовь… Этой фразой невозможно было описать и сотой доли моих чувств.

– Ты знаешь что-нибудь об Оливии и Джоне? – Я решила сменить тему, потому что, если в этом приглашении и скрывались какие-то подводные камни, Кэти ни за что их не обнародует. Не подвергнет меня сомнениям.

«Я всегда на твоей стороне» – своего рода часть терапии. Я, может, и являлась не совсем здоровой. Но глупой – нет.

– Мы не общаемся. Знаю, что отца обвиняют в финансовых махинациях. Стив не поможет. Он предупреждал его о последствиях. Жадность наказуема.

– Они знают обо мне?

– Только про аварию.

– Мать обвиняет во всём меня. Считает, что из-за меня погиб Эйден, и поэтому Райсы не хотят им помогать…

– Остановись, Эми! – Сестра вытянула руку вперёд, и мне пришлось оборвать свою сумбурную речь.

– Наш отец всегда был занят только работой. Как оказалось, ещё и незаконной. А мать… тут и говорить нечего, она окончательно слетела с катушек. Ты ни в чём не виновата. Виноваты они. В том, что воспринимали нас не как дочерей, а как щенков для дрессировки.

По поводу отца я не испытывала особых эмоций. Расстроюсь ли я, если его посадят? Возможно, немного. Мы прожили под одной крышей много лет, а Джон Майерс так и остался для меня чужим человеком.

А вот из-за потребительского отношения матери я испытывала лёгкую грусть. Я вспоминала, какими прекрасными людьми были её родители, и поражалась различиям с дочерью. Дедушки не стало три года назад. Бабушка ушла через год. Они не застали весь хаос моей жизни, но я хотя бы успела познакомиться и насладиться общением с ними.

Болезненная терапия не прошла даром. После долгих разговоров с доктором Кауфманом я взглянула на Оливию другими глазами и поняла, что она – глубоко несчастная женщина, обременённая мнением социума и собственной надуманной важностью.

– Откуда ты знаешь Леона? – вспомнив о лечении, полюбопытствовала я, убеждённая, что в клинике они увидели друг друга не впервые.

Если сестра и удивилась моему вопросу, то вида не подала.

– Мы столкнулись с ним на конференции в Нью-Йорке несколько лет назад. Это было очень шокирующим и невероятно удачным для меня знакомством. Во врачебном мире о семье Кауфманов знает каждый. Их медицинское генеалогическое дерево уходит корнями в век так восемнадцатый, – усмехнулась Кэт. – Дед и отец Леона – очень известные нейрохирурги. Первый уже отошёл от дел из-за возраста. А ко второму попасть практически невозможно. Только если ты не какой-нибудь Александр Миллер, – махнув рукой в сторону выключенного телевизора, привела пример сестра, – который оплатит самолёты, пароходы и утроит сумму за срочность. Но Кауфманы и сами очень богаты. Принадлежащие им крупные медицинские центры и частные клиники раскиданы по всему миру.

Я недоверчиво приподняла бровь.

– Центр, в котором лежала я, тоже принадлежит им?

– Да. Я связалась с Леоном сразу же после твоего срыва в Вегасе и обрисовала ситуацию. Он обещал помочь. Он отличный врач, – сестра помолчала пару секунд, а затем добавила: – И привлекательный мужчина.

Последняя реплика мне совсем не понравилась. Более того, я посчитала её крайне неуместной и решила сразу обозначить свою позицию:

– Леон приятен мне, но только, как специалист.

– Ох, нет. Я не об этом, – мгновенно разволновалась сестра. – Просто мои подруги слюнями на него брызжут. Красивый, успешный, молодой. Полный набор для одиноких дам, мечтающих словить выгодную партию.

Если подумать, то да: Леон Кауфман – мужчина-мечта. Но думать не хотелось.

– Сколько ему лет? – Этот вопрос был мне интересен с первого же дня нашего с ним знакомства, но озвучить его напрямую я так и не осмелилась.

– Леон – мой ровесник.

Тридцать три года…

Я сама завела разговор о нём, а теперь не понимала, для чего мне была нужна эта информация. Появилось стойкое желание закрыть тему. Моё настроение всё ещё скакало, и вышеупомянутый врач очень убедительно вещал, что подобные перепады являются нормой.

Но на сегодня было достаточно обсуждений психиатра и всей его семьи. Пора было переходить к более важной части.

– Прости меня.

Сестра вздрогнула и суетливо отодвинула тарелку с недоеденным ужином.

– Всё в порядке, Эми, тебе не нужно…

– Нет, нужно!

Кэти замолчала, глядя на меня серыми глазами, совсем не похожими на мои. Она всегда была копией отца.

– Я отказывалась от встреч, потому что ты связана с прошлой и невероятно счастливой мной. Той, которой больше нет. Я боялась, что один твой вид принесёт мне невыносимую боль. Навеет воспоминания. Я не хотела тебя видеть, чтобы избежать тех страшных чувств. Я знаю, тебе было очень плохо из-за меня. Но, как бы эгоистично это не звучало, твоё «плохо» не могло сравниться с моим. Эти эмоции… у меня не получится их описать. Я лишь надеюсь, что тебе никогда не доведётся испытать подобного.

В глазах сестры застыли слёзы. Она протянула руки и взяла мои ладони в свои.

– Ты меня тоже прости. Я больше года не замечала очевидного. Ты казалась обычной. Меня посещали мысли о слишком быстром смирении, быстром принятии потери. Но каждый раз, когда выдавался подходящий момент для разговора, я трусливо закрывала рот, боясь ворошить прошлое. А потом мы с тобой увидели рекламу про комплекс «Баттерфляй», и ты впервые заговорила об Эйдене. Сказала, что он улетает в Австралию. У меня чуть сердце не остановилось от ужаса. Я пыталась поговорить с тобой, выяснить, что происходит, но ты всегда отмахивалась и уходила от вопросов. Я обманом заманила тебя на сеанс к психотерапевту, но ты молча встала и ушла, не сказав ни слова. Мне пришлось взять на себя ответственность и запретить всем говорить тебе правду, по крайней мере, до тех пор, пока не найдётся решение. Стефани и Дэниел были категорически против моей затеи, но я очень боялась, что с тобой произойдёт нечто плохое, если в момент твоего прояснения меня не окажется рядом. Поначалу я ещё надеялась, что оно наступит. Но я ошиблась… И, поскольку ты не верила никому вокруг и отказывалась от медицинской помощи, оставался только один вариант… – сестра замолчала и крепче сжала мои ладони. – Я оттягивала его, как могла. Потому что… Эми, – Кэти всхлипнула. – Ты – мой самый родной человек. Мне было безумно страшно поместить тебя в специализированное учреждение. Но тебе становилось хуже, и когда у тебя случилась истерика, я сдалась. Сразу же после твоего возвращения я не планировала ехать с тобой в санаторий, я планировала госпитализировать тебя в клинику Кауфманов, – призналась она. – Мне не хватило всего нескольких часов. Этот Уайт всё испортил!

Последняя фраза, произнесённая с неприкрытой злостью, ударила по слуховым рецепторам и осела неприятным комом в груди.

– Разве испортил? – тихо уточнила я.

Кэтрин замерла.

– Ты же это несерьёзно, Эми? – она растерянно вглядывалась в моё лицо. – Он не имел права вываливать на тебя всю информацию! Кто он вообще такой?! Ты могла сильно пострадать! Когда Дэниел сообщил, что тебя увезли на скорой, я чуть с ума не сошла! Не знала, что делать. А твоё разодранное лицо… – сестра остановилась, чтобы перевести дух, и уже более спокойным голосом продолжила: – Максвелл не должен был так поступать.

– Поэтому ты внесла его в чёрный список, – спокойно заключила я. – Но он всё равно приходил. Мы виделись.

Глаза сестры округлились.

– Что? Кто позволил?! Если Леон узнает…

– Именно он и дал разрешение.

Кэти впала в ещё больший шок, видимо, не веря, что доктор с безупречной репутацией мог без согласия близких принять такое кардинальное решение.

– Почему?

Я пожала плечами.

– Ему виднее. Ты же обсуждала с ним моё лечение? Знаешь про тульпу?

– Знаю. И я рада, что она разрушена. Но метод – чудовищен. Он не имел…

– Главное – результат! – отрезала я, не желая слушать по второму кругу, какой он плохой.

– Зачем он приходил? Между вами, – сестра запнулась, – что-то есть?

Я не могла ответить на этот вопрос. Иногда казалось, что да. А иногда – нет. Но в день выписки я будто неосознанно искала взглядом одного невероятно упрямого мужчину. Мужчину, который впервые с момента аварии заставил меня чувствовать. Чувствовать что-то к нему. И только стоя за теми самыми воротами, невидимо заклеймёнными моим железным словом, данным ему, я испытала горькое разочарование. Потому что мои глаза так и не выхватили знакомый силуэт.

Он потребовал у меня обещание, и я его исполнила. Теперь осталось лишь ждать, когда он сдержит своё.

– Ничего нет, – коротко ответила я, выбирая вариант без откровений. Допила остатки сока в стакане и, бросив взгляд на графин с детским напитком, грустно вздохнула: – Сейчас бы вина.

– Тебе нежелательно пить, – тут же воспротивилась сестра. – И мне тоже.

Я недоуменно выгнула бровь, ожидая пояснений, и Кэти, мягко улыбнувшись, приподняла край футболки.

– Мы с Дэниелом ждём ребёнка.

Я несколько секунд в ступоре смотрела, как она нежно гладит ладонью округливший живот, который до этого самого момента был скрыт свободного кроя вещами. А, отмерев, счастливо взвизгнула и кинулась к ней, чтобы задушить в объятиях.

– Господи, Кэт! Я так рада за вас! Не могу поверить, что буду тётей! И зачем ты поехала со мной на машине?! – резко переключившись, возмутилась я. – Как ты себя чувствуешь? Тебя тошнит?

– Всё отлично, – сестра не переставала улыбаться. Она буквально светилась счастьем, а я всячески пыталась задавить мысли о своём поведении и о том, каким негативным образом оно могло отразиться на её положении. – Я прекрасно себя чувствую. Небольшое путешествие мне не повредит.

– Ты должна мне всё рассказать! – бескомпромиссно заявила я.

Три часа мы валялись на кровати и болтали обо всём подряд. Вспоминали детство, обсуждали родителей, потом переключились на их с Дэниелом ребёнка. Непонятно для чего я просмотрела сайты с детскими вещами. Мой выбор пал на милый жёлтый комбинезон с зелёными бабочками, явно рассчитанный на девочек, но Кэти никак не прокомментировала мой странный выбор, а лишь рассмеялась и заверила, что оденет его на малыша при первой же возможности.

Я пропустила момент, когда мои глаза закрылись, но впервые за долгое время я проснулась с лёгкостью. Отсутствие сновидений, головных болей и невероятно вкусный завтрак существенно повысили уровень позитива в моём настроении. Довольно в бодром темпе я закинула наши сумки в багажник и, вежливо отказав сестре в просьбе поменяться местами, села за руль. Я пока не была готова к таким переменам. С ней – не была…

Вот если предложил бы он…

В Авентуру мы приехали ближе к вечеру, и, двигаясь по знакомым улицам, я вновь испытала щемящее чувство потери. Каждый дом, каждая пальма, каждый кирпичик напоминали о нём. Это место дышало воспоминаниями. Безжалостно ранило.

В горле запершило, и я, решив взять небольшую паузу перед тяжёлой встречей, остановилась возле магазина, чтобы сходить за водой. Кэти только проснулась и, скрыв ладонью зевок, пробурчала что-то невнятное о сырных чипсах. Беременные – непредсказуемые создания. Раньше сестра терпеть не могла такую еду.

Пройдясь вдоль полок, я взяла необходимое и подошла к кассе. Беззвучно ругаясь на бездонную сумку, я в ускоренном темпе перебирала содержимое, пытаясь отыскать чёртову карту.

– С вас пять долларов тридцать центов, – раздался до боли знакомый женский голос, и я резко подняла голову.

Абсолютно не двигаясь, я молча рассматривала постаревшее и какое-то посеревшее лицо. Кожу под глазами и над губой прорезали глубокие морщины, ногти забыли о существовании маникюра, а простое платье с торчащими по швам нитками смотрелось вполне уместно на приятно располневшей фигуре. От роскошной Оливии Майерс, стоящей за кассой самого обычного продуктового магазина, не осталось ничего. Никакого лоска. Лишь глаза, привычно сверлящие меня недовольством, доказывали, что женщина передо мной – моя мать.

На короткое мгновение я испугалась, что она накинется на меня с обвинениями, но время утекало, а она лишь презрительно смотрела на меня в ответ.

– Вы будете оплачивать или нет? – она разбила паузу наждачным скрипом, и я вздрогнула, словно услышала её голос впервые. Неужели он всегда был таким противным?

Я с некой осторожностью поднесла карту к терминалу, будто женщина за стойкой способна откусить мне руку, и, забрав покупки, поспешила на выход, испытывая смешанные эмоции от неожиданной встречи.

Кэти сразу заметила, что со мной что-то не так.

– Ты в порядке? Выглядишь бледной.

Протянув ей долгожданную пачку чипсов, я завела двигатель и, пристегнув ремень безопасности, поправила зеркало заднего вида. Времени, затраченного на все эти действия, хватило для того, чтобы распознать собственные ощущения.

– Я выгляжу не бледной, Кэт. Это смятение и немного радости.

Сестра, застыв с кругом картофеля у рта, непонимающе нахмурилась.

– Не пугай меня, Эми.

– Только что я убедилась, что справедливость в этой жизни всё-таки существует.

Глава 4.

Майами. Пригород Авентура.

Эмили.

Солёный ветер трепал волосы. Сине-зелёные волны поднимались вверх, закручивались спиралями и с шумом разбивались о берег. Пасмурное небо, такое редкое для Майами, простиралось унылым полотном до самого горизонта, и меня посетила глупая мысль: где бы я ни находилась, серость, как проклятие, неслась по моим следам.

Я сидела на песке и смотрела вдаль, крепко прижимая к груди глиняный сосуд. Он был простой формы, чёрного цвета, с тонким, опоясывающим ближе к верхушке золотистым узором. Тяжёлым. Толстые стенки скрывали внутренности. И это было к лучшему, потому что я пока не была готова их видеть.

Эйдена не стали хоронить в землю или оставлять в колумбарии за громоздкой серой плитой с выгравированными буквами.  Все эти варианты не подходили для такого свободолюбивого парня, как он. Его родители пожелали развеять прах в значимом для него месте, и я была поражена, что они до сих пор этого не сделали.

Не сделали, потому что ждали меня.

На лице Грейс не отобразилось ни единого сомнения, когда она уверенно протянула мне урну с прахом единственного сына. А меня трясло так, словно я наркоманка с двадцатилетним стажем. Я боялась выронить и разбить бесценный сосуд. Но, когда мои пальцы нащупали неровность глиняной поверхности и никакого страшного события не произошло, я не выдержала напряжённой мешанины собственных чувств и разрыдалась. Оглушающе громко ревела на плече миссис Райс и страшилась представить, что со мной стало бы, если бы я пропустила момент.

Момент, когда могу прикоснуться к нему… в последний раз.

– Я не ошиблась, Эйден, – тихо проговорила я, и мой голос потонул в грозном шипенье прибоя. – Не ошиблась в твоих родителях. Они – потрясающие люди. Жаль, Стива не оказалось дома, но Грейс… Она не винит меня. Твоя мама всё понимает. Твоя мама меня любит. Твоя мама – удивительная женщина, – с нежностью в голосе поведала я, испытывая лёгкую грусть, что такой материнской любви мне не познать никогда. – Но я всё равно попросила прощения. Оно было мне необходимо. Необходимо, чтобы двигаться дальше. – Я тяжело сглотнула, прежде чем продолжить: – Грейс купила торт. И знаешь, я оценила, что это не тот торт, который покупал мне ты. Я не смогла бы съесть и ложки.

По щеке скользнула первая капля.

– Мы смотрели твои детские фотографии, и я почти не плакала, – по-детски похвасталась я, проглатывая слёзы. – Почти. Некоторые из них ты мне не показывал. Например, где ты в женских туфлях беззубо улыбаешься в камеру.  Смешной малыш. Глядя на неё, я подумала, что… что хотела бы твою маленькую копию. Представляешь? Я захотела детей, которых планировала лет так через десять. А сегодня я поняла, что у меня ничего от тебя не осталось… кроме воспоминаний. И я не могу представить, что кто-то другой займёт твоё место. Не могу поверить, что выйду замуж, рожу детей. Не за тебя. Не от тебя. Другие ведь не входили в наши планы.

Очередная волна разбилась о берег, и шипящая пена поглотила новую порцию песка безлюдного пляжа.

Если вокруг меня прочертили бы циркулем, то я оказалась бы в самом эпицентре флэшбеков. Взгляд прямо – первый поцелуй, влево – предложение, за спину – спонтанный секс, после которого я ненавидела весь мир, вытряхивая из трусов пару фунтов песка. Сейчас же, ради повторения тех эмоций, безжалостно сверлящих воспалённый мозг, я зарылась бы в него с головой.

Уголки губ дрогнули. Всего на секунду.

– Прошло почти два года, а я всё так же безумно люблю тебя, Эйден Райс, – выдохнула я, собственноручно нанося ещё один порез искромсанному сердцу. – Двадцать один месяц. Я прожила без тебя двадцать один месяц. Это нереальная цифра, учитывая, что раньше уже через трое суток у меня начиналась астма. В этот раз она тоже началась. Только в этот раз я задохнулась. Просто не умерла. Это странное чувство – словно выпал с самого высокого в мире здания и выжил.

Склонив голову набок, я погрузила пальцы в холодный песок, сжала кулак и принялась бесстрастно наблюдать за просачивающейся тонкой струйкой коричневых частиц. Они так стремительно убегали вниз, что, набирая каждую следующую порцию, мне всё равно было мало. Мало времени для верной формулировки крутящихся на языке слов. Слов, от которых хотелось убежать. Но убежать можно лишь с пляжа. От себя не убежишь.

– Я не смогла никому признаться, но тебе скажу. – Отряхнув ладонь, я теснее прижала сосуд к груди. – Я ушла бы за тобой. Тогда. В клинике. Если могла бы ходить. Если могла бы украсть таблетки или любой острый предмет. Если сестра хоть на минутку ослабила бы бдительность. Но сейчас… Сейчас я рада, что у меня не получилось. И не потому, что этого не хотел бы ты. А потому, что этого больше не хочу я.

Горькая улыбка растянула губы, когда перед глазами предстал знакомый подвал, кожаный диван и сидящий на нём Эйден. Я до мельчайших подробностей помнила тот вечер. Даже тот дурацкий журнал с полуголой девицей, которую Райс рассматривал с напускным и на тот момент ещё непонятно почему раздражающим меня интересом. Дразнил.

– В нашу вторую встречу ты пообещал ответить, что может быть сильнее ветра, – прошептала я, слизывая языком соль. – И ты дал ответ. Очень развёрнутый.

Моя любовь к тебе – неистовее любого смерча.

Твоя смерть для меня – разрушительнее любого урагана.

Одно и то же явление – разные последствия.

Я испытала каждое…

– И я буду до конца откровенной: стремление начать сначала – это не только моя заслуга. Мне помогли. Ты уже знаешь о нём. О Максвелле. Он не такой, как ты. На первый взгляд, он будто твой антипод. Но в нём есть качество, которое я очень ценю. Честность.

Я утёрла рукой лицо, чувствуя прилипший к мокрым щекам песок.

– В глубине души я ощущаю себя предательницей, когда рассказываю тебе об Уайте. Но ты упустил одно, Эйден…  Ты не сказал, как мне жить, если тебя не станет. Не дал инструкции. И этот уровень мне придётся пройти одной. Стать сильнее, – судорожный вздох вырвался сквозь плотно стиснутые зубы. – Я не знаю, осталось ли что-то от меня.

Внутри каждый орган подписан твоим именем, как на посылках.

– Моё сердце умерло девятого января вместе с тобой, но я очень постараюсь запустить его снова. Набрать медленный темп. И если для этого мне понадобится помощь, я ей воспользуюсь. Я испробую всё, лишь бы не свихнуться окончательно. Потому что…

Я больше не могу тебя придумать… не могу тебя увидеть…

Я больше не могу сойти с ума…

Вдохнула поглубже, потому что для озвучивания убийственного решения, к которому я шла весь последний месяц, требовалась тройная доза кислорода.

– Хочу дать себе шанс на новую жизнь. И для этого…   Я должна попрощаться с тобой, Эйден, – шесть слов надрывно сорвались с искусанных губ и развеялись по ветру, обдавая звенящей пустотой истерзанную грудную клетку. – Попрощаться – не значит забыть. Попрощаться – значит отпустить. Я должна отпустить тебя, – старалась твёрдо выговорить я, но всхлипы сжирали все храбрые попытки.

Меня изнутри словно выжгли азотом, и я алчно ловила губами воздух, пытаясь заменить его на такой необходимый сейчас кислород.

Надсадные короткие вздохи. Один. Два. Три… Семь.

Я хочу почувствовать тебя. В последний раз.

Прикрыла веки, ощущая, как на глаза тонкой вуалью ложится незримый аромат. Его аромат. Жадно втягивая родной запах, я пыталась надышаться, пропуская через себя тысячи счастливых кадров. Миллионы моментов, отравляющих кровь. Кромсающих душу. Я соберу их и помещу в одно место. Один отсек. Создам капсулу чувств и вживлю в память. Навечно.

– Что, если в другой реальности мы не сидим сейчас здесь? Что, если ты не пошла ко мне в гости или я не купил торт? Что, если мои родители не приняли решение переехать в Майами, и мы с тобой даже не знакомы? А может… Всё было совсем по-другому, и я уже украл твой первый поцелуй?

– Я каждый день думаю о параллельных реальностях, Эйден. Каждый день я завидую другим нам. Тем нам, которые вместе. Эйден Райс – знаменитый архитектор, Эмили Райс – редактор крупного издательства. Ранним утром они просыпаются под тявканье смешной собаки, и Мили идёт жарить банановые оладьи. Эйден съедает свою порцию и начинает воровать у жены, на что она смеётся и целует его в губы со вкусом арахисовой пасты. В том мире у них впереди десятки счастливых лет. В этом же наше «навсегда» внезапно сократилось до жалких пяти. Ничтожный срок.

– Я хочу прожить с тобой всю жизнь. А ты?

– Это слишком мало, Эйден. Я хочу прожить с тобой все свои жизни.

– Я буду искать тебя в каждой.

– Я говорила это бессчётное количество раз, но хочу повторить, – запальчиво изрекла я. – Прости меня. За ту ночь. За те слова. Я никогда не сомневалась в тебе. Я сомневалась в себе. Сомневалась, что достойна тебя. Я словно до конца не верила, что ты выбрал меня. И за этот выбор я буду вечно тебе благодарна. Ты – мой, Эйден Райс. И навсегда останешься моим. В памяти. В сердце.

Наши души бессмертны, и в каждом из миров моя всегда будет искать твою.

Я поднялась и, сняв сандалии, прошла прямо в воду. Запрокинула голову назад и, всё глубже утопая ступнями в желейном песке, вглядывалась в самую густоту суровых туч.

– Небо сегодня очень красивое.

– А знаешь, почему оно красивое? Потому, что мы смотрим на него вдвоём.

– Небо растеряло краски. Осиротело. И я не могу пообещать, что вновь раскрашу его в яркие тона… Но я могу пообещать тебе, Эйден, что научусь смотреть на него… без тебя.

Научусь жить без стука твоего сердца.

Открыла крышку урны и кончиками пальцев коснулась праха, не желая думать, что от человека, ради которого я была готова на всё, остался лишь пепел. Зачерпнула горсть и мгновенно разжала кулак. Частички покружили в воздухе: легко, воздушно. Словно речь не о смерти. Словно впереди их ждёт светлое будущее, а не гибель в недовольных водах Атлантики.

Следующая горсть – полное растворение. Ещё одна, и изображение поплыло, размазалось от слёз. Под плач природы и собственные хрипы я, уже ни черта не видя перед собой, продолжала совершать механические действия, с горечью осознавая, что этот момент прощания навсегда осядет кровяным сгустком в голове. Как опухоль, которую не вырежешь.

Приблизившись к кульминации, я замедлилась и, прежде чем разжать пальцы, учащённо проморгалась, чтобы запечатлеть в сознании финальный аккорд.

Игра пройдена.

Конец.

Брызги воды исчезали в моей одежде, волосах, стекали по щекам и впитывались в пропитанную солью кожу. Я ласково провела пальцем по ободку кольца, представляя, как касаюсь его милой родинки на кончике носа. Прикрыла глаза, ощущая фантомные поцелуи любимых губ. Замедлила миг, чтобы ухватить и впитать ускользающий навсегда след нежности.

Пожалуйста. Ещё немного… Всего секунду…

– Я люблю тебя, Эйден … Сильно… Сильнее ветра.

И, не размыкая век, я отчаянно верила, что где-то там высоко чувственная линия расплавится в игривой улыбке, и ответное признание с привкусом мятного цитруса пролетит миллионы световых лет, чтобы осесть на моих солёных губах.

«Я тоже люблю тебя, Мили. Я тоже…».

Глава 5.

Год спустя.

Эмили.

– Думаю, это плохая затея, – окинув взволнованным взглядом длинную очередь, я повернулась к вылезшей из такси Стеф.

Подруга закатила глаза.

– Тебя что, заклинило? Ты повторила эту фразу пять раз в пути и дважды за последнюю минуту.

– Потому что есть время передумать. Мы можем поехать ко мне, выпить вина и…

– Связать носки для будущих внучат, – саркастично закончила Стефани, но, заметив моё выражение лица, смягчилась.

– Чего ты боишься?

– Я не боюсь, – воспротивилась я, отходя на безопасное расстояние от проезжей части. Подруга последовала за мной. – Просто там много людей, громкая музыка, алкоголь…

Стефани скептично приподняла бровь.

– С каких пор Эмили Майерс не любит людей, музыку и алкоголь? Кто ты? И куда дела мою лучшую подругу?

– Мне кажется, Эмили Майерс никогда не любила людей, – решив разрядить обстановку, сострила я.

Стеф шутку не оценила и, деловито поправив бретель моего платья, вызывающе сложила руки на груди.

Ну всё, сейчас будет речь!

– Уже много месяцев ты только и делаешь, что работаешь, работаешь и работаешь! Окей, ещё ты много читаешь и занимаешься поисками водителя грузовика.

На последней фразе я поджала губы. Я действительно пыталась найти виновника аварии, но тщетно. Никаких зацепок, словно та машина и управлявший ею человек никогда не существовали.

– … ты умница и молодец! Но, Джо, тебе двадцать пять лет! – подруга театрально всплеснула руками. – Где тусовки, парни, свидания? Где отрыв, твою мать?! Я хочу, чтобы ты напилась и поцеловалась с каким-нибудь красавчиком, а затем выяснила, что у него маленький член. Хотя, нет. К чему нам маленькие члены? Большой же лучше! И снова мимо. Главное – уметь им пользоваться! Меня не туда понесло! – Стеф тряхнула головой, и её пшеничные локоны спружинили в ответ. –  У меня же получилось донести мысль?

Я рассмеялась.

– Очень даже.

– И вообще! Этот клуб открылся месяц назад! – продолжала выступать она. Одетая в обтягивающее леопардовое платье подруга напоминала дикую тигрицу, рьяно защищающую своих детёнышей. – Туда очень сложно попасть. И если бы не знакомство с Аланом, мы сейчас стояли бы в той кучке неудачников, – Стефани махнула рукой в сторону толпящихся возле входа людей.

Я не стала говорить, что в случае, озвученном ею, я сейчас лежала бы в тёплой постельке и заедала драматичный фильм куском торта.

– Нам невероятно повезло!

Стеф растянула губы в улыбке, не предвещающей ничего приятного.

– Мистер-доктор-ходячий секс не отпускает тебя гулять?

А вот этот выпад мне совсем не понравился, и я, вмиг помрачнев, без надобности одёрнула своё короткое платье из воздушного белого шифона. Опять она взялась за свои бесящие провокации.

– Леон считает, что я должна жить на полную катушку. И ты прекрасно это знаешь!

– Да, он – душка, и я написала бы с ним историю любви, но увы. Он явно заинтересован не мною.

– Нам пора! – Чтобы уйти от этого разговора, я была готова пойти на танцы в сомнительном месте.

– Ну уж нет. – Стеф преградила мне путь и упёрла руки в бока. – Ты постоянно мне не договариваешь. Сначала про боксёра, теперь – про доктора. Что между вами происходит?

Упоминание Максвелла тряхнуло ящики со спрятанными воспоминаниями. Целый год я ничего не слышала о нём.

– Наши встречи – дружеские! – воинственно заявила я, словно подруга обвинила меня в беспорядочных половых связях.

– Он тебе нравится?

Казалось, раздражённый скрип моих зубов ультразвуком долетел даже до озера Мичиган. Отвертеться не получится. Если Стеф прилипла, пощады ждать не стоило.

– Леон мне симпатичен… – уклончиво ответила я.

Подруга опять закатила глаза. И почему я раньше не замечала, насколько эта привычка отвратительна?

А что ещё я могла сказать? Мы созванивались и переписывались. Несколько раз ужинали вместе. Но дальше дело не двигалось. Я не была слепой и замечала все изменения. С каждым днём интерес доктора возрастал, захватывал всё больше аспектов моей жизни. А окончательное подтверждение своих наблюдений я получила, когда Леон отменил наши терапевтические сеансы, сославшись на отношения, вышедшие за рамки деловых. Он признался, что на приёмах больше не может оставаться беспристрастным и порекомендовал другого психотерапевта, с которым мы довольно быстро нашли общий язык. Сам же Леон явно не планировал уходить из моей жизни, но не предпринимал никаких серьёзных шагов, и наше общение так и осталось на уровне дружеского.

– Ты опять в астрале? – Стеф больно ущипнула меня за локоть. – Идём. – И, к моему превеликому счастью, покончив с допросом, она взяла меня за руку и решительно направилась к клубу. Подруга уверенно прошагала мимо всей недовольной толпы и остановилась прямо перед охранником, напоминающим киллера-убийцу.

– Имя? – безэмоционально осмотрев нас, хрипло потребовал он и, получив уверенный ответ, принялся просматривать что-то в планшете.

Я оглядела чёрную вывеску с горящими красными буквами Night Escape.  Оценила название и перевела взгляд на необычные баннеры, расположенные по обе стороны от входа. Полотна мерцали бордовыми блёстками и тянулись вверх на несколько десятков футов. Ровно по их центру двигались женские силуэты и выглядели настолько реалистично, что я очень сильно засомневалась в наличии компьютерной проекции.

Закончив с изучением планшета, мужчина молча сделал шаг в сторону, и мы, долго не размышляя, вошли внутрь, вежливо поблагодарив другого, более приятной наружности охранника за галантно открытую перед нами дверь.

Тёмный коридор мгновенно разрезали лучи необычной световой инсталляции. Яркие линии спускались сверху вниз, пересекались друг с другом и уходили в стороны, превращая широкий пустынный холл в сверкающее пространство без потолка и пола. Из-за ослепляющих вспышек нам не сразу удалось разглядеть двери из матового чёрного стекла. При нашем приближении они неторопливо разъехались в стороны, представляя взору более знакомую обстановку: хаотичные отблески стробоскопа, музыка, трепанирующая череп, и танцующие в трусах девушки на специально оборудованных железных стойках.

Пробиваясь сквозь толпу взмокших тел, я успела просмаковать все оттенки человеческого пота, смешанного с противными духами, сигаретами и алкоголем. Банальная идея с вином дома с каждой секундой становилась более заманчивой. Но я не хотела портить настроение подруге, поэтому, когда она попросила немного подождать, я не стала выпендриваться и согласно кивнула, состроив самую яркую улыбку.

Стеф сообщила, что любая минута без выпивки – это убийство времени и заказала два коктейля, которые бармен с реактивной скоростью приготовил и поставил перед нами, предварительно не забыв украсить их неопознанной зелёной ерундой. Вскарабкавшись на высокий стул, я сделала пару глотков довольно вкусного напитка и, обведя взглядом толпу, остановилась на высоком темнокожем парне, стремительно двигающемся в нашу сторону. Сократив дистанцию до минимума, он собственнически упёрся ладонью в барную стойку позади Стеф и, склонившись к её уху, что-то прошептал.

Подруга рассмеялась и повернулась ко мне.

– Алан, знакомься, Эмили – моя подруга.

Парень кивнул в знак приветствия и, встав ближе, постарался перекричать музыку.

– Сегодня у моего друга день рождения. Присоединитесь?

– Конечно! – радостно воскликнула Стефани, забыв о нашем правиле совместного решения.

Я понятия не имела, что там за компания, а Алана видела впервые в жизни. И даже неприкрытое обожание в его глазах, направленных на Стеф, никоим образом не добавляло баллов в копилку моего доверия.

Мой укоризненный взгляд был нагло проигнорирован, и мне ничего не оставалось, как пройти вслед за воркующей парочкой к металлической лестнице. Стараясь не упасть, я тщательно следила за собственными ногами, радуясь, что, несмотря на все причитания Стеф, я надела сандалии на плоской подошве.

Поднявшись наверх, мы прошли мимо нескольких шумных компаний и остановились возле чёрной двери с сенсорной панелью. Алан приложил к ней карточку и, дождавшись зелёного сигнала, пропустил нас внутрь. В приглушённом освещении мелких потолочных светильников я не сразу смогла сориентироваться в пространстве, но, вслушиваясь в музыку, играющую в разы тише, чем в других залах, уже была готова остаться здесь навсегда.

Осмотрелась. Мы находились в большой комнате, одна из стен которой была полностью стеклянной. Возле неё стояло четверо парней. Они пили шампанское и блуждали взглядами по первому этажу, напоминающему один дёргающийся клубок нетрезвых тел. Другие незнакомые мне представители обоих полов сидели за большим тёмно-красным столом, расположенным в самом центре комнаты.

Наше появление не произвело фурора, но незамеченными мы не остались. Оценивающие женские взгляды чередовались с порочными мужскими ухмылками, и я, ощущая себя куском мяса на витрине, старалась выше держать голову и не смотреть по сторонам. Подруга же наоборот. Заинтересованно рассматривала присутствующих и с энтузиазмом заваливала вопросами Алана, который с большой охотой на них отвечал. Ну просто идеальный тандем.

– Алан, ты сегодня невероятно щедрый на подарки, – раздался незнакомый ленивый голос, и я машинально повернулась в сторону его звучания.

Отдельно от остальных в обитом чёрным бархатом кресле сидел парень с тёмными, аккуратно зачёсанными назад волосами. Он мерил нас блестящим взглядом и, держа в руке стакан с виски, размеренно постукивал по нему пальцем, украшенным массивным перстнем. По треугольнику кожи, образованному широко распахнутым воротом бордовой рубашки, вились чёрные линии, очень напоминающие своим рисунком татуировки… чемпиона. В груди неприятно кольнуло.

– Побольше уважения, Кайлеб. Они – мои гостьи. Стефани и Эмили, – поочерёдно представил нас Алан.

Тот неприятно ухмыльнулся и, осушив рокс, поднялся.

– День рождения у меня, а гости у тебя, – растягивая гласные, Кайлеб медленно приблизился к нам. – Окинул быстрым взглядом Стеф и переключил внимание на меня. – Как считаешь, ангелок, это справедливо?

На смуглом лице серые глаза, сверкающие нездоровыми бликами, били сильным контрастом и напоминали расплавленный металл. Тягучий, но до конца не растерявший своей природной прочности. Парень был красив и очень молод. Проколотая густая бровь только подтверждала мои догадки относительно его возраста, а маленькая родинка над искривлённой насмешкой линией губ смягчала черты совсем не милого лица.

Тишина затягивалась, и я, не придумав ничего лучше любимого амплуа отличницы, максимально уверенным голосом произнесла:

– Справедливость – это нравственная санкция, которую, прежде чем искать в других, мы забываем найти в себе.

Под короткий смешок Стеф Кайлеб медленно моргнул, словно пытался понять, что он только что услышал. Но позлорадствовать над чужой растерянностью мне не удалось, потому что смятение с лица парня слетело за секунду, и он, придвинувшись ближе, забил мои чувствительные рецепторы запахом алкоголя и резкого мужского парфюма.

– Поищем её во мне вместе? – Кайлеб бросил двусмысленную фразу, но в его взгляде не было ни намёка на флирт. Он отсвечивал нездоровыми искрами, безнадёжной пустотой и вызывал закономерное желание увеличить дистанцию. Но я храбро осталась на месте.

– Я шучу, – так и не услышав от меня ответа, невесело ухмыльнулся парень и обратился к проходящей мимо официантке. – Ты, принеси выпить. Гостьи моего друга слишком напряжены.

– Не обращайте внимания, он – хороший парень, – тихо сказал Алан, когда Кайлеб, быстро потеряв к нам интерес, отошёл к другой компании.

Выслушав это сомнительное подбадривание, я села в свободное кресло рядом со Стеф, которая, вообще не обратив внимания на странное поведение именинника, принялась знакомиться со всеми сидящими за столом ребятами.

В общей сложности я насчитала пятнадцать человек. Девять парней и шесть девушек, включая меня со Стеф. Если судить откровенно, все парни были очень молодыми и очень мажорами: брендовые шмотки, модные причёски и дорогие часы. Про девушек я тоже ничего хорошего сказать не могла. Каждая из них мало разговаривала и с пылким энтузиазмом пыталась достать своим языком любую часть тела сидящего рядом с ней парня.

Я обещала подруге искоренить внутреннюю ханжу. Но в этой компании сделать это было очень сложно. Никто из присутствующих симпатии у меня не вызвал. За исключением Алана и, возможно, Кайлеба. Последний казался мне интересным парнем, но очень странным, и я пока не могла понять, насколько эта странность мне импонировала.

Стол очень быстро заполнялся новым алкоголем и графинами с соком. Я собиралась остаться трезвой, но именинник, видимо, решил по-другому и, сев напротив, поставил передо мной коктейль. Я недоверчиво разглядывала молочного цвета напиток и не решалась даже коснуться, не то чтобы глотнуть.

Наблюдая за моей неуверенностью, Кайлеб поджёг сигарету и, вальяжно откинувшись на спинку кресла, выдохнул дым в потолок.

– Чем занимаешься в жизни, ангелок?

– Я журналист.

Парень поперхнулся дымом и, откашлявшись, кинул в сторону Алана злой взгляд.

– Какого хрена?

Тот лишь отмахнулся.

– Не дёргайся, всё под контролем.

Под каким контролем – я не поняла. В этом клубе творилось что-то незаконное? Мы, конечно, работали совсем в другой сфере, но возможная вероятность такого расклада пришлась мне не по душе. Моя фантазия очень быстро среагировала и нарисовала ворвавшихся копов, допрос с пристрастием и десять лет тюрьмы.

Я пыталась успокоиться, но тревожное чувство, поселившееся где-то в районе трахеи, не давало расслабиться и насладиться общением. Так и не найдя обоснованных причин для паники, я стойко выдержала ещё несколько минут подозрительного взгляда именинника и, оставив все бесполезные старания, потянулась к Стеф, чтобы предложить свалить.

Но на полпути замерла.

Сердце встрепенулось. Забилось в бешеном ритме, готовясь выдать немыслимый фортель.

Рядом с Кайлебом приземлился мужчина и, нагло выдернув у него из пальцев сигарету, затушил её о дно пепельницы.

– Совсем не думаешь о здоровье, мелкий, – с дразнящим укором в голосе покачал головой гость.

Мейсон. Передо мной сидел Мейсон Лотнер. Это точно был он. Вид с иголочки и породистые манеры. Он не замечал нас, продолжая поучать именинника, который открыто наплевал на проявленную заботу и засунул в рот новую сигарету. Все сказанные англичанином слова пролетали мимо меня, потому что всё, на чём я могла сосредоточиться, – это мысленный бег вокруг волнительной догадки.

– Алан, кажется, нужно кого-то уволить, – перебив Лотнера, Кайлеб раздражённо обратился к другу. – Прилизанного в списках не было. Я лично это проконтролировал.

– Я предполагал, что ты можешь забыть внести такого важного гостя, как я, и попросил кое-кого другого, – усмехнулся Мейсон и, наконец, соизволил повернуть голову в нашу сторону.

Несколько секунд не происходило ничего. Лотнер молча смотрел на меня и не шевелился. Словно его организм закоротило от шока, оставив дееспособность механизмов, отвечающих только за сбор и анализ информации.

Не зная, что делать, я попыталась изобразить радостную улыбку. Это движение мне далось с трудом.  В тканях лица будто защемило нерв, и вся нижняя часть, сведённая беспокойным спазмом, отказывалась поддаваться контролю. К моему неприятному удивлению, на свой вымученный жест я получила недовольно поджатые губы и взгляд, в котором очень легко читалось: «Жаль, ты не умеешь испаряться».

Улыбка потухла. Мне не были рады.

– … без моего разрешения, – продолжал возмущаться Кайлеб, не замечая возникшего напряжения. – Его, кстати, тоже можно было вычеркнуть, потому что… – Парень оборвал речь на полуслове и, сведя брови к переносице, хмуро смотрел мне за спину.

За столом раздались возбуждённые шепотки, а в затылок неожиданно резко ударила мощная энергия чужого присутствия.

Нет… не чужого…

Мгновенно забыв о Мейсоне, я настроила слух на радиоволну уверенных шагов.

Раз… два… три…

Мужская фигура появилась в поле периферийного зрения и опустилась в единственное свободное кресло в другом конце стола.

– И почему меня стоит вычеркнуть из твоего великого списка? – Ленивая хрипотца пробила навылет, заискрила и запустила двигательную систему, в одиночку принявшей решение о направлении моего взгляда.

Максвелл почти не изменился: короткие, но всё же длиннее, чем в нашу последнюю встречу, волосы, расслабленная поза, уверенный взгляд из-под густых бровей и чувственные губы, сложенные в пренебрежительную усмешку, словно своим появлением он оказал всем присутствующим великую честь. Ткань простой белой футболки обтягивала его крепкие плечи и обрывалась кругом у шеи, не скрывая знакомых вьющихся по коже линий.

– Ты не успел приехать и уже засунул свой член в…

– Тебя слишком беспокоят чужие члены, Кай, – не дав договорить грубо оборвал его Уайт.

Не вникая в суть разговора, я взволнованно пыталась поймать взгляд Максвелла, с головой утопая в глупой щенячьей радости. Для пущей убедительности не хватало только подняться на задние лапы и повилять хвостом.

Но это странное состояние продлилась недолго. Ровно до момента, когда одетая в короткую юбку и топ брюнетка опустилась на его колени.

– Он просто завидует тебе, милый. – Алисия Фрай собственнически обвила мужскую шею руками.

В помещении резко стало душно, и я, проваливаясь в воздушную яму сорванного дыхания, тяжело сглотнула, отказываясь верить в происходящее. Что за…?

– Чему? Отношениям со шлюхой?  – именинник злобно ухмыльнулся, намеренно выпуская порцию дыма в их сторону.

В ожидании ответа все уставились на Уайта. А тот не спешил удовлетворять общее любопытство и продолжал спокойно сидеть. Но спокойствие было только внешним. В глазах уже вовсю отплясывали предупреждающие огоньки, направленные на одного дерзкого парня.

Казалось, одной мне было плевать на его ответ. Меня вообще не интересовали их разборки. Всё, что меня волновало, – почему он до сих пор не скинул эту девицу с колен? Брошенное Кайлебом «отношения» я вообще отказывалась воспринимать всерьёз. У него не могли быть отношения с этой…

Он не мог…

Не мог же?

Напряжённую тишину разбил звонкий смех Алисии. Этот неуместный звук был настолько отвратительным, что я еле сдержалась, чтобы не закрыть уши руками.

– Расслабься, любимый. – Девица провела пальцем по небритой щеке чемпиона, а мне захотелось отбить молотком конечность, забывшую границы. – У мальчика сегодня день рождения, не будем портить праздник.

– Этот мальчик отымеет тебя во все…

– Кай, – голос Уайта прозвучал ровно, но сидящие рядом с ним парни нервно заёрзали.

В порыве удержать молодого парня от необдуманных поступков Мейсон опустил ладонь ему на плечо, но тот ожесточённо скинул её и, расплющив окурок в пепельнице, поднял прожигающий взгляд на Максвелла.

– Насколько я помню, твоё приглашение было на одного. А ещё лучше я помню, что в нём не значилось осквернение моего кабинета, – холодно высек хозяин вечеринки. – Ты так и не научился дарить подарки.

Уголок мужских губ чемпиона дёрнулся в улыбке, но глаза… Глаза остались холодны, как чёрный лёд.

– Не сдержался, – коротко оправдался Максвелл и по-хозяйски положил руку Алисии на бедро.

Его ладонь проехалась по загорелой коже и скрылась под подолом юбки. От меня не укрылись покрытые корочкой костяшки. Снова дрался…

Безотчётно скользнув взглядом выше, я остановилась на шее чемпиона, и ужасная боль полоснула по телу огненным веером. Последний кусочек пазла, наконец-то, занял своё законное место в рисунке, который я так основательно противилась собирать.

На бронзовой коже пылали багровые засосы и отпечатки помады, такой же кровавой, как на смазанных губах Алисии. Прямо сейчас сучка сияла так, словно минуту назад состоялся лучший трах в её жизни.

И он не собирался её прогонять. Более того… Он с ней…

Лёгкие распёрло до острой рези. Правда беспощадно вторглась в сознание. Заклеймила предательством. Ногти вонзились в бедро, не принося и миллионной доли того хаоса, беспощадно таранящего душу.

Я не могла смотреть на них. Боялась дышать. Казалось, открою рот и впущу в себя запах их секса, грязного полового акта, благодаря которому в желудке с усердием варился необратимый яд. Он горчил и готовился умертвить всё, что бережно хранилось весь последний год.

– И всё-таки уволь кого-нибудь, Алан, – я будто сквозь вату уловила распоряжение Кайлеба, продолжая заколдовано разглядывать меченную шею чемпиона.  –  А то такими темпами заведение превратится в помойную яму.

Прошло уже столько бесполезных минут, а взгляд объекта моего пристального наблюдения так и не встретился с моим. Максвелл не мог не видеть меня. Это было просто невозможно. Если только… намеренно…

– Полностью согласна, – неожиданно поддержала Алисия, и в её голосе отчётливо зазвенели неприятные вибрации. – Тебе, Алан, нужно лучше проинструктировать парней на входе… – Девица резко повернулась в нашу со Стеф сторону и остановила свой взгляд на мне. – А то пускают кого попало.

– В твоих советах мы нуждаемся меньше, чем в советах уборщицы, – незамедлительно дав отпор, фыркнул Кайлеб.

Сделал ли он это из принципа, или потому, что в душе являлся истинным джентльменом, я не знала. Сейчас мне было не до анализа поведения пацана. Вообще, очень сложно анализировать что-либо, когда находишься словно под прицелом винтовки. На лбу горела невидимая красная точка, в полной мере давая мне звание мишени общего внимания. Невозможно сосчитать, сколько пар глаз оценивающе прошлись по моей фигуре. Но мне было плевать на их реакции, они меня не волновали. Совсем. Даже мысль о том, что Алисия Фрай узнала меня, меркла на фоне чёрных глаз, смотрящих на меня без единого проблеска эмоций.

Уайт заметил меня… И это всё, что имело значение.

– Привет, – тихо сказала я, решив не подстраиваться под очевидный план чемпиона. Я не собиралась делать вид, что вижу его впервые.

После своего смелого шага я ожидала многого, но точно не полного равнодушия в угольном цвете. От безразличного взгляда Уайта веяло холодом и скручивало все внутренности в нервный узел.

В моих фантазиях Максвелл отшвыривал от себя бывшую, убеждал, что я не так всё поняла, или, как минимум, удивлялся. Но ничего из этого не происходило. Никакого рефлекса. Словно я пустое место, не заслуживающее внимания.

Стеф ободряюще сжала мою влажную ладонь под столом, когда чемпион, так ничего и не ответив, отвёл взгляд. Его рука осталась лежать на прежнем месте – под юбкой его неверной жены.

Разве не он говорил, что измена хуже смерти?

Ложь… Одна сплошная ложь.

– Ты знаком с ангелочком? – удивлённый голос Кая ворвался в мысли.

– Немного. Брала интервью перед боем.

Игнор и сухой ответ, обесценивающий все моменты между нами, пробил во мне огромную дыру. Унижение, смешанное с обидой и непониманием, расплескалось по организму, давило на глаза и отравляло слёзные железы. Мне захотелось заплакать. Впервые за шесть месяцев.

– Точно! – фальшиво пропела Алисия, пальцами зарываясь в волосы Максвелла. – Я видела тебя на той дурацкой вечеринке гангстеров. Ты нам помешала. – Эта бестактная стерва надумала вдоволь попользоваться своей властью.

– Что ж ты на неё припёрлась, раз она была дурацкой? – влезла в наш разговор Стеф, крепче сжимая мою руку под столом.

Я насторожилась, потому что очень сильно сомневалась, что в случае серьёзного конфликта кто-то из присутствующих займёт нашу сторону. У меня вообще сложилось впечатление, что Уайта здесь боялись. Даже противостояние Кайлеба больше походило на шуточное препирательство в песочнице и совершенно не воспринималось как щит.

Но, если чемпион рискнёт сказать хоть одно неприятное слово моей подруге, я не посмотрю на его окружение и раздеру ему всё лицо. Отчасти, мне даже хотелось этого. Хотелось увидеть любую эмоцию в бездушных глазах.

Но он молчал.

– Ради него я вытерплю и не такое, – Алисия расплылась в ядовитой улыбке и, проведя ногтем по груди Уайта, склонила голову ему на плечо. – А вообще, вы тут лишние…

– Лис, – Максвелл обхватил пальцами её подбородок, перенимая всё её внимание на себя. – Забей.

– Хочешь, чтобы они остались? – промурлыкала девица, и в этом мерзком урчании двойное дно не расслышал бы только идиот.

Чемпион посмотрел мне прямо в глаза. Невидимая нить потянулась к нему, пыталась найти отклик, установить связь. Обрывая собственный вздох, я взглядом просила одуматься, не совершать ошибку. Не проводить жирное тире между нами.

– Мне плевать, – рублено прогремел разрывающий сознание ответ.

Сука растеклась в удовлетворённой улыбке и впилась жадным поцелуем в его рот. А он… он ответил…

Полосуя по свежим ранам, я наблюдала, как губы Максвелла целуют другие, и не могла поверить, что этот мужчина и мужчина, который приходил ко мне в клинику, – один и тот же человек. В голове происходила целая война и не было ни единого намёка на примирительный исход.

– Вызовите охрану. – Морщась от противного зрелища, Кай прикурил новую сигарету. – Нужно вывести озабоченных.

Накалённая атмосфера за мгновение растворилась в общем гоготе. Смеялись все.  Даже Мейсон…

Не веселись только я и Стеф. Подруга прижигала мою щеку невысказанным вслух вопросом, а, не дождавшись ответа, наклонилась и прошептала мне в ухо:

– Давай уйдём.

Именно этого мне и хотелось. А, может, и нет. Я всё ещё пребывала в той самой сложной фазе принятия. В прошлом именно она давалась мне труднее всего. К тому же я знала, что если молча сбегу, то буду бесконечно возвращаться к этому моменту и грызть себя за проявленную трусость.

Максвелл Уайт признавался мне в чувствах, обещал вернуться… А я… Я просто оказалась наивной идиоткой, поверившей в отыгранную на пять фальшь. Чемпион не собирался ничего исполнять. Он возобновил отношения с бывшей женой и совершенно не парился из-за событий прошлого.

Тем временем за столом воцарилась благоприятная атмосфера, словно ничего и не было. Говорили тосты, шутили, спорили. До меня никому не было дела, и только Алисия периодически кидала в мою сторону острые взгляды. А когда ловила ответный, обязательно трогала, целовала и обнимала Уайта. Она, как течная кошка, метила свою территорию, пытаясь всячески продемонстрировать мне своё завидное положение.

Мне хотелось уйти и не хотелось выглядеть оскорблённой малолеткой, убегающей из-за уязвлённой гордости. Эта удушающая мешанина сушила пищевод, и я, подавив просящийся наружу ужин, схватила коктейль, предложенный именинником.

Кайлеб присвистнул, а затем подался вперёд, всматриваясь в моё лицо.

– Давно бы так, ангелок. Знаешь, как он называется?

Я отрицательно замотала головой, пытаясь проглотить остатки.

– Потерянная невинность.

Я была уверена, что он только что придумал это дурацкое название. Но алкоголь ударил в голову, а злость, затуманив рассудок, выпустила наружу более смелую версию меня.

– В таком случае, спешу тебя расстроить. Ты опоздал. Потерять её дважды я не в силах.

Кай весело ухмыльнулся и, откинувшись на спинку дивана, удовлетворённо хлопнул в ладоши.

– В этом и суть, крошка. Люблю опытных.

Я улыбнулась. С именинника слетела надменная маска и обнажила простого парня с приятным смехом и безобидными шутками. Кем он приходился Уайту, определить я не могла. В его биографии не значились братья, но некое сходство в их внешности и манерах имелось. Сейчас Максвелл выглядел до тошноты гармонично, но вполне вероятно, что в возрасте Кайлеба он был таким же дёрганым и наглым парнем.

Мой интерес плавно перетёк влево, и маленькое веселье мгновенно испарилось под пристальным и крайне недовольным взглядом Мейсона.  Удивительно, что он был направлен на Стеф, которая ворковала с Аланом и, казалось, совсем не замечала чужих яростных вибраций.

Между ними что-то было?!

– Я видел твой последний бой, Велл, – с неприкрытым восхищением в голосе громко произнёс светловолосый парень, сидящий напротив Алана. – Ты просто зверь! Думал, он сдохнет…

– Хантер! – резко прервал его Кайлеб и опасливо покосился в сторону Максвелла, выражение лица которого никак не поменялось после услышанного. Лишь взгляд стал тяжелее. Твёрже. Он словно прибивал к полу, и блондин, не выдержав давления, упёрся глазами в стол.

Что за бой? Разве Максвелл продолжал драться? Я ничего не слышала о том, что Белый Волк вернулся на большой ринг. А я не могла такое пропустить!

– Зачем же так грубо, Кай, – мягко упрекнул его Максвелл и вновь посмотрел на блондина. – Тебе понравился бой, Хантер?

Парень неуверенно кивнул.

– А что именно тебе понравилось? – спокойно продолжил Уайт, но мне совсем не нравилось закулисье. Там творилось нечто демоническое. На самой грани. – Его крики? Или, может, хруст костей?

– Велл…

– Закрыл рот.

Кайлеб недовольно поджал губы, но, к моему невероятному удивлению, послушался.

Что, чёрт возьми, здесь происходит?

– Не слышу ответа, Хантер. – Уайт склонил голову набок, хищно рассматривая парня, у которого от волнения на лбу выступили капли пота. – Или ты хочешь поучаствовать?

Глаза блондина расширились до невероятных размеров. Он боялся.

– Побудешь на его месте, – Максвелл и не думал успокаиваться. – Мне нравится эта идея, а тебе?

Все молчали, испытывая неловкость, и лишь Алисия, вообразив себя непонятно кем, уткнулась в шею Уайта и мерзко захихикала.

Этот звук снёс к чертям чувство самосохранения. Растворил без остатка. Обжигающее предвкушение поползло по венам. Страха не было. Только злость, вкус отчаяния и желание причинить боль человеку, которого я совершенно незаслуженно наделила качествами, которыми он не обладал.

– Я с удовольствием послушал бы хруст твоих…

– Хватит!

Я и сама не верила, что сказала это вслух. Все смотрели на меня как на ненормальную, и лишь потаскуха сверлила меня взбешённым взглядом, пытаясь ментально порезать на тысячи кусочков. Не в этой жизни, сучка.

– Как интересно, – голос Уайта остался невозмутим, но мерзлота обсидиановых глаз как лазер прожгла сетчатку. – Хочешь добавить что-то ещё? – с притворной благосклонностью уточнил он.

Ты даже представить не можешь, сколько всего я хочу тебе сказать.

– Запугивать тех, кто слабее, – недостойно чемпиона. Хотя… – С напускной задумчивостью, я постучала указательным пальцем по губам. – Как я могла забыть? Ты –  не чемпион. – Глупо дёрнула чеку и в затяжной паузе ждала разрыва, покрываясь мелкими мурашками от влетевшего в лёгкие адреналина.

Алисия комично задёргалась, порываясь встать с мужских коленей, и я с трудом сдержала истерический смех. Клоунские попытки… сделать что? Подраться? Её уровень интеллекта потерялся на липком полу первого этажа. Среди стёртых подошв неудачных копий брендов.

Неужели, он мог выбрать… «это»?

– Успокойся, Лис. – Уайт легко удерживал «любимую» одной рукой.  – Кого волнует мнение заурядной журналистки? – едкая, кислотная улыбка изуродовала мужские губы.

Максвелл Уайт умел бить, не жалея. Но сейчас он не просто бил – он убивал. Как Фостера на ринге. Бесчеловечно. Чудовищно.

Мне был жизненно необходим последний рывок, чтобы после утешить себя фразой: «Я сделала всё, что могла».

– Раньше моё мнение тебя волновало.

И вновь в меня впилось неподсчитанное количество удивлённых пар глаз. Но больше всего радовало лицо потаскухи. Фраза прозвучало двусмысленно, и Алисия, прекратив вырываться, забегала встревоженным взглядом между мной и Уайтом, пытаясь найти опровержение своим догадкам.

Максвелл же молчал. И в этой тишине столкновение наших зрительных нервов ощущалось, как грозовое небо – тяжёлое, давящее, ждущее разящей молнии.

С каждой пройдённой секундой его усмешка становилась менее выраженной, а затем пропала вовсе, возвращая на агрессивно выточенное лицо непроницаемую маску равнодушия.

– Тебе не приходило в голову, что я просто хотел тебя трахнуть?

Из арсенала лёгких вырвался судорожный выдох, больше похожий на свист. Отказываясь верить, что чемпион действительно произнёс эти гадкие слова, я со всей силы сжала край платья, чувствуя, как проваливаюсь в какое-то предобморочное состояние.

Чей-то противный смех, мрачное лицо Кайлеба и проклятия вскочившей на ноги Стеф прошли мимо меня. Вцепившись пальцами в ремешок сумки, я неторопливо поднялась и, пытаясь не сорваться на позорный бег, быстрым шагом направилась в сторону спасительной двери.

«Мои поздравления, чемпион. Ты победил. Это полный нокаут».

Отыскав уборную, я залетела внутрь, попросив Стеф подождать снаружи. Мне было необходимо остаться одной. Наплевав на макияж, я ополоснула лицо холодной водой и, упёршись ладонями в столешницу, подняла взгляд, отмечая предательски подрагивающий подбородок и водянистую пелену, прилипшую к голубой радужке.

Крепко стиснула зубы.

«Никаких слёз, Эмили! Только не из-за него!»

Я не хотела идти сюда, не хотела веселиться. Возможно, предчувствовала. Но лучше было узнать всё сейчас и больше не вспоминать этого козла, просто виртуозно втёршегося в доверие…

А что он, собственно, мне обещал? Вернуться?

И тут в голову пришла мысль, от которой стало тошно вдвойне.

Чувство вины. Поганое чувство вины. Это ведь он рассказал мне про смерть Эйдена и, скорее всего, считал себя ответственным за все последующие за этим признанием события. Поэтому пришёл ко мне в клинику. Поэтому говорил все те слова.

Вывод напрашивался сам собой – я его не знала. Совсем.

У него не было никаких чувств… ко мне… Он все ещё любил её…

Меня никогда в жизни так не обманывали. Даже в той комнате с Карлой я не смогла до конца поверить в увиденное. Потому что Эйден так не поступил бы. Эйден…

Максвелл – не Эйден… И это моя вина, что я увидела в нём что-то хорошее.

«Честный»… Никогда я так не ошибалась.

– Я больше не буду ждать тебя, чемпион, – тихо сказала я отражению, ощущая себя до невозможности жалкой.

Пережитое унижение стягивало голову, и всё, чего я хотела, – это больше никогда не видеть людей, собравшихся в той комнате. Мне не нравилась их компания. Не нравилась его вульгарная девица.

Мне больше не нравился он.

Помыв руки, я взялась за ручку двери, стараясь унять внутреннее волнение.

По всем канонам жанра должно было произойти следующее: несчастная героиня выходит из туалетной комнаты, а главный герой стоит у стены и ждёт её; уверяет, что его поведению есть объяснение, и доверчивая девушка убегает с ним с дерьмовой вечеринки, чтобы потом на колесе обозрения под звёздным небом узнать сомнительную правду. Например, что он был под заклятием «Империус». Ведьма заколдовала его, лишила воли, а затем споткнулась и упала на его член.

И когда я открывала эту чёртову дверь, крохотная часть меня надеялась поучаствовать в этом придуманном моей головой тупом сценарии. Но и здесь меня постигло разочарование.

У стены действительно стоял герой. Только другой. Второстепенный. Увидев меня, он заблокировал телефон и подошёл ближе.

– Стефани ждёт тебя в такси. Уезжайте, – озвучил свой гениальный план Лотнер, и его бесцеремонный тон мгновенно привёл меня в бешенство.

– Спасибо за заботу, – язвительно отрезала я и попыталась пройти мимо, но он грубо схватил меня за руку.

– Ты что творишь? – Я пыталась вырваться, но хватка стала лишь сильнее. – Отпусти.

– Не брыкайся. Выслушаешь и свободна.

Я замерла, вглядываясь в заострившиеся черты лица Мейсона, и не могла найти сходств с вежливым англичанином, которого я знала раньше. Может, это его злой брат-близнец?

– Больше не смейте приходить сюда, – процедил Лотнер.

– Уайт попросил тебя поговорить со мной? – мой голос открыто дрожал, нервы грозились сдать окончательно. – Тогда какого чёрта он не скажет мне сам?

В мужском взгляде всего на секунду мелькнула странная эмоция. Я не смогла её объяснить, но последующие за ней слова сожрали последнюю крошку надежды.

– Кажется, он всё дал понять тебе ещё за столом. Ты тут не к месту, – безжалостно обрубил Мейсон. – Ты лишняя. С этого дня вход в клуб для тебя закрыт. Для твоей подружки тоже.

– Мне на хрен не сдался ваш клуб! – взвилась я, всё больше убеждаясь, что это была просьба Максвелла. Он, вероятно, развлекался тут со своей жёнушкой. – Стеф общается с Аланом…

– Значит, больше не будет, – англичанин пожал плечами, словно тут вообще не о чем было говорить и, отпустив мою руку, направился в противоположную от выхода сторону.

– Надеюсь, твой дружок счастлив! – не сдержавшись, издевательски выплюнула я ему в спину, тоном показывая, что счастья лжецу я желаю в самую последнюю очередь.

Мейсон на шпильку не отреагировал и, даже не замедлив шаг, скрылся за поворотом.

Я привалилась плечом к стене, прижимая ноющую кисть к груди. Сердце билось сто миллионов ударов в минуту. Клетку с лёгкими будто перевязали тугим жгутом, и каждый вздох казался настолько болезненным, что я задержала дыхание, чтобы хоть ненадолго облегчить такой банальный процесс.

– Джо! – взволнованно позвала подруга, когда спустя несколько минут я села рядом с ней на заднее сиденье такси. –  Мейсон попросил оставить вас наедине… Я не хотела, но он убедил…

– Поехали домой, – устало попросила я, не желая слушать конец их трагического разговора.

А то, что он был именно таким, я не сомневалась. Глаза подруги блестели от слёз. И как бы я её ни любила, сейчас я не была готова окунуться в чужую драму.

Стеф промолчала и отвернулась к окну.

А спустя тридцать рваных вздохов на телефон пришло оповещение: «Абонент «Чемпион» находится в сети». Крепче сжав мобильный, я зашла в переписку, в которой несколько месяцев назад я, не удержавшись, написала простое «привет». А, не получив ответа, позвонила и наткнулась на голосовую почту. И если ещё пару часов назад две голубые галочки обрадовали бы меня до поросячьего визга, то сейчас, глядя на них, я не испытывала никаких положительный эмоций. Лишь вязкое, с кислым привкусом отчаяние. Спустя полгода Максвелл решил прочитать моё сообщение, которое больше не нуждалось в его комментариях.

Мне не просто плюнули в душу. На меня вылили целое ведро вонючих слюней, и теперь мне придётся отмываться от них не один час и даже не один день.

Я прокрутила все моменты этой неожиданной встречи: безразличный взгляд, жестокие фразы, губы и руки на чужом женском теле. По новой распробовала едкий вкус унижения и без лишних сомнений нажала кнопку «удалить контакт».

Выполнив свою маленькую миссию, я перевела потерянный взгляд в окно, не испытывая никакого облегчения от сделанного. И, смотря на сверкающие в ночи огни Чикаго, с горечью осознала, что голова – не карта памяти, и нажать в ней Delete будет совсем непросто.

Глава 6.

Максвелл.

Шестнадцать лет назад.

Закрыв дверь, я медленно поворачиваю ключ в замке и ещё целую минуту не дышу, прислушиваясь к звукам, доносящимся из кухни.

– Грёбаный урод, ты совсем ослеп?! Как ты подаёшь мяч, твою мать?! Его только безрукий не отобьёт! Проклятье!

Я быстро развязываю шнурки на кроссовках и, аккуратно сняв их, прижимаю к груди. Не могу допустить, чтобы мои новые найки, подаренные Виктором, были обменяны на пару бутылок поганого бренди.

Делаю один короткий шаг и тут же застываю, испугавшись скрипнувшей половицы. Ожидаю услышать тяжёлые шаги и омерзительную отдышку, но ничего такого не происходит. Из кухни продолжает орать телевизор вперемешку с пьяными комментариями отца. Задерживаю дыхание и снова делаю шаг. Ещё один. Бесшумно крадусь по коридору, желая скорее добраться до своей спальни и забаррикадироваться в ней до самого рассвета, но на полпути замечаю полоску света из-под двери родительской спальни. Меняю курс и, толкнув хлипкое дерево, радостно замираю.

Она сидит на кровати и, отрешённо глядя в окно, держит двумя пальцами наполовину истлевшую сигарету. На ней надето какое-то зелёное платье с короткими рукавами, которые совсем не скрывают новые следы на бледной коже.

– Мама, – шепчу я.

Она медленно поворачивает голову, несколько секунд смотрит на меня, словно видит впервые, а затем тянет губы в лёгкой улыбке.

Сдерживая желание со всего разгона рухнуть в её объятия, потому что крутые пацаны так не делают, даже если сильно хочется, я оставляю кроссовки возле ножки кровати и сажусь рядом с ней. Кладу голову ей на плечо и задерживаю дыхание, чтобы не испортить момент нашей близости смердящим запахом дешёвых сигарет. Я пробовал пару раз затянуться и потом целый день не мог справиться с кашлем. Ужасная дрянь. Никогда не буду курить!

– Ты сегодня снова был воином? – грустно спрашивает мама, касаясь пальцами моих сбитых костяшек.

– У меня была тренировка! – возражаю я и с гордостью добавляю: – Тренер меня хвалит. Виктор тоже. Говорит, что у меня огромный потенциал, и уже через пару месяцев можно начинать дополнительное обучение с Карлосом. Видела бы ты этого Карлоса. Настоящий упырь, так и просит дать ему в рожу.

Мама внимательно слушает каждое моё слово. Делает медленную затяжку и, затушив окурок в пепельнице, запускает прокуренные пальцы мне в волосы.

– Виктор… он… он хорошо к тебе относится? – Она теснее прижимает меня к себе, и я чувствую дрожь её тела. Чувствую, но не понимаю причины. Это из-за Виктора? Не хочу, чтобы она плохо думала о нём.

– Конечно! – с жаром выпаливаю я и резво подрываюсь с кровати. Встаю у её подножия и в упор смотрю матери в глаза. – Не то, что этот урод! – Машу в сторону двери, за которой продолжают сыпаться проклятия в адрес неумелых игроков бейсбола. – Почему мы живём с ним? Почему ты не уйдёшь от него?! Он же, пьяная скотина! Он не любит ни тебя, ни меня!

– Сынок… – Мама тоже поднимается с кровати и делает шаг ко мне, но я взглядом показываю, что не стоит продолжать. Сейчас это не сработает. Она вздыхает и проводит рукой по светлым спутанным волосам. – Это сложно объяснить.

– А ты попробуй.

– Если уйдём от него, то останемся на улице, – говорит она, а мне хочется фыркнуть из-за сказанной ей глупости.

– Мы можем пойти к Виктору, у него большой дом.

Мама меняется в лице.

– Не говори ерунды.

– Почему нет? Я попрошу его, он не откажет. Там много места и бассейн, представляешь?! Мы могли бы…

– Я сказала нет, Максвелл! – отрезает она, а мне становится до жути обидно.

Ну, конечно, с вонючим боровом в этой халупе жить намного приятнее.

– У него есть семья, – мама произносит ещё одну неважную вещь, и я тут же бросаюсь в объяснения, надеясь её переубедить.

– Да эту Мередит вообще ни слышно, ни видно, – восклицаю я, вспоминая тихую, неприметную девушку. – А Кайлебу всего четыре годика. Я с ним играю иногда. Он очень любит машинки. У него недавно был день рождения, и я хотел подарить одну, но они так дорого стоят… И я украл, – тихо бормочу я, опустив глаза в пол. – Виктор спросил, где я взял такую дорогую игрушку, и так смотрел… Я не смог соврать и рассказал правду. Было так стыдно. Думал, что он тут же выгонит меня, а он попросил помыть его тачку и заплатил мне пятьдесят долларов. Прикинь? А на следующий день мы вместе с ним поехали в магазин, чтобы вернуть машинку и извиниться. Я всё-таки подарил Кайлебу игрушку, не такую крутую, конечно, но зато честно заработанную! Виктор сказал нужно быть собой. «Не нужно стесняться своего низкого положения, нужно стремиться его изменить», – важно повторил я его слова. – И я очень хочу его изменить! Не хочу жить в этом доме, не хочу ходить в эту конченную школу! Не хочу видеть эту свинью! Давай переедем к нему, мам!

– Малыш… – в её глазах собираются слёзы, и мне это совсем не нравится. Не люблю, когда она плачет. – Мы не можем переехать к нему…

– Ты просто не хочешь, да? – злюсь я. – Хочешь дальше быть проституткой?

– Сын…

– Все говорят о тебе! – я повышаю голос, потому что сложно сдержаться. Сложно не рассказать, что мне приходится слышать каждый день. – В школе, на улице, везде! Везде говорят, какая ты шлюха! – ору я.

– Максвелл, прошу…

– Я хочу для тебя другой жизни! Я хочу вытащить тебя из этого дерьма! Ты воняешь всеми ими…

Дверь резко распахивается и громко ударяется о стену. В проёме появляется раздражённый отец.

– Какого чёрта, ты орёшь как припадочный?! – рявкает он.

Я разворачиваюсь к нему всем корпусом и, глядя на его дырявую майку, облитую каким-то помоями, яростно цежу сквозь зубы:

– Не твоё дело, грязная свинья.

Лицо отца багровеет, вены на толстой шее вздуваются, и я, не испытывая никакого страха, надеюсь, что он, прямо сейчас сдохнув от сердечного приступа, исполнит мою мечту.

Ублюдок кидается в мою сторону, пытается ударить кулаком, но от этой неповоротливой скотины мне увернуться не составляет никакого труда.

– Ах ты, паршивец! – голосит он. – Я тебе кишки выпущу!

– Сначала поймай меня, грязная свинья! – специально подначиваю я, испытывая невероятный восторг от красных белков его глаз.

Мама что-то говорит, пытается нас успокоить, и я, опасаясь, что прилетит и ей, беру курс на дверь, чтобы увести отца из спальни. Перекатываюсь по колючему покрывалу кровати и кидаюсь к выходу, но запинаюсь о свои же кроссовки и лечу вниз. Больно прикладываюсь виском об пол. В ушах звенит.

Где-то совсем рядом звучит победный клич, а в следующую секунду на меня обрушиваются удары. Я инстинктивно группируюсь, пытаясь защитить лицо и голову, но все остальные части тела взрываются болью.

– Что, теперь не такой смелый, паршивец?! – быстро закончив с пинками, отец поднимает меня за шкирку и, впечатав в стену, с размаху бьёт меня по щеке.

Из носа брызжет кровь, и я поплывшим после удара взглядом пытаюсь отыскать глазами маму. И нахожу. Она лежит на полу без сознания, её губы измазаны красным.

Меня накрывает неконтролируемой яростью. Я ударяю отца в печень, но это туша жира не чувствует ничего. Тянусь руками к его лицу, хочу вырвать его ублюдские глаза, но он хватает меня за горло и прикладывает затылком об стену.

– Ты забыл своё место, щенок! – рычит отец, а меня обдаёт зловонным ароматом тухлой рыбы.

– Она уйдёт от тебя… – с усилием проговариваю я.

– Пока я жив, у тебя есть крыша над головой, – скалится грязная свинья. – Пока она раздвигает ноги, тебе есть, что жрать. Будь благодарен! – он отшвыривает меня в угол и, заметив кроссовки, берет их в руку. – Это моё и только попробуй пискнуть.

Игнорируя боль во всём теле, я подползаю к маме и прикладываю ладонь к её шее, чтобы нащупать пульс.

– Ты сдохнешь, – хриплю ему в спину, с облегчением ощутив слабые удары. – Сдохнешь в одиночестве, никому не нужный.

Грязная свинья хохочет и насмешливо бросает:

– Обязательно. А теперь наведи здесь порядок и приведи суку в чувства.

Настоящее время.

Я закрыл дверь и, швырнув спортивную сумку на облезлую тумбу, посмотрел в глазок. Лестничный пролёт был ожидаемо пуст, но для моей изматывающей нервную систему паранойи требовался определённый порядок действий. Убедившись в отсутствии слежки, я скинул на коврик мокрые после дождя кроссовки и, пройдя в кухню, буквально в три шага преодолел расстояние до холодильника. Осмотрел скудное содержимое гудящего ящика и, схватив бутылку с водой, сделал несколько жадных глотков. После чего перевёл внимательный взгляд на молча сидящих за столом гостей.

В насквозь пропахшем затхлой сыростью пространстве парни смотрелись максимально нелепо. К тому же они не разулись, и факт моей неуместной наблюдательности мгновенно вызвал эпизод, который по необъяснимым причинам наотрез отказывался покидать мою память.

Много лет назад за нарушение этого правила я лишился зуба. Болело жутко и, вспоминая мокрую от слёз и крови подушку, я испытывал приятное злорадство. Старого козла вместе с его убогими табу давно сожрали черви.

Алкоголик, записанный в строку «отец», сгнил, а привычка разуваться осталась.

Я не приехал на его похороны и до сих пор не знал, где находится его могила. Но квартиру, в которой сейчас намечалось наше маленькое тайное собрание, забрал и оформил на подставное лицо, чтобы юридически не иметь к ней никакого отношения.

– Что клоун забыл в моих скромных апартаментах?

Мой вопрос был адресован Мейсону, но он не спешил отвечать. Вместо него заговорил второй.

– Большего цирка, чем твоя жизнь, мне видеть не доводилось, – скучающе заявил тот самый «клоун».

Ну, конечно, блондинчик подрос: больше лоска, больше денег, выше самооценка. Ещё немного, и она пробьёт дыру в низком, покрытом коричневыми пятнами потолке.

Сложив один локоть на стол, парень крутил в воздухе носом начищенной туфли, пуская по ненадёжному предмету интерьера ощутимые вибрации. Сверкал своей натёртой до блеска улыбочкой и явно ждал ответных прений.

Я усмехнулся и протянул руку.

– Рад тебя видеть, Мур.

Закрепив традицию ответным рукопожатием, он хлопнул меня по плечу.

– И я, дружище.

С Эваном Муром мы познакомились в университете. Учились на одном потоке и довольно быстро нашли общий язык. Парень был весёлым, без каких-либо предъяв и той самой звездой вечеринок, за которой толпами носились студентки всех курсов. Во время учёбы мы частенько собирались втроём. Но, если после окончания университета моё с ним общение стало ограничиваться редкими встречами из-за плотного графика тренировок, то их дружба с Мейсоном продержалась намного дольше. Они поддерживали связь. Пусть и не тесную, но достаточную для того, чтобы обратиться к нему за помощью.

– Итак, господа! – картинно провозгласил Эван, поправляя свою идеальную укладку. – Я весь внимание. Скажите, что за шпионские игры? И желательно побыстрее. Потому что с каждым часом моего бессмысленного пребывания в этой… хм… – Он критично осмотрел подтекающий кран, сиротливо висячую лампочку и грязного цвета частично отслоившихся от стен обои.  – … квартире, запах Brioni становится менее уловим. – Блондинчик поднёс руку, упакованную в белый лён, к носу, втянул воздух и поднял фальшиво испуганный взгляд. – Он на грани вымирания.

Мейсон коротко рассмеялся:

– Ты всё такой же придурок, Мур.

– Очевидно, я – придурок, вам нужен, потому что другого объяснения твоему неуместному ночному звонку с дерьмовой просьбой, из-за которой мне пришлось раньше положенного вынуть член из упругой задницы… – Эван прикрыл глаза, словно воспроизводил свой трах на повторе. Черты его лица сложились в неприятно блаженную гримасу и для полноты образа не хватало только капающей на пол слюны. – Она была чертовски узкой, вспотел, пока толкался… чёрт, – он тряхнул головой. – В общем, вместо этого дивного процесса я прилетел в сраный Чикаго и не в самой лучшей компании потерял три часа своей яркой жизни, ожидая нашего несостоявшегося чемпиона. Кстати, с ним не опасно находиться в замкнутом пространстве? – Мур демонстративно скосил глаза в мою сторону, а мне впервые за долгое время захотелось расхохотаться из-за разыгранного перед нами спектакля. – Я смотрел твой бой, – обратившись уже ко мне, сообщил он. – Ты идиот, и должен мне три штуки баксов.

– Ты поставил на меня три штуки? Я оскорблён.

– У меня нюх на всякого рода дерьмо. И не слабый. Прямо сейчас я тоже ощущаю неприятный запашок надвигающихся проблем.

Мейсон фыркнул.

– У тебя всё ещё длинный язык, Мур.

– И поверь, длина – не главное его достоинство.

– Скажи уже ему, – махнув мне рукой, быстро сдался Белль. – Иначе нас ожидает утомительная история с тошнотворными подробностями его постельных побед, о которых я совершенно точно не хочу знать.

– Какого чёрта, Лотнер? Я джентльмен до самого кончика своего восхитительно умелого члена…

Я разглядывал Эвана и размышлял, каким образом безопаснее будет преподнести информацию. Сколько стоит рассказать. Потому что доверия к людям у меня больше не было, и даже весь безобидный вид бывшего приятеля не мог меня обмануть. Какого компанейского парня Эван из себя не строил бы, он плавал среди крупных рыб, которых таким, как я, очень сложно укусить за хвост. И только идиот поверит, что в тот ВИП-океан Мур попал за свой искромётный юмор.

– Он так долго молчит, – громко шепнул блондинчик Мейсу. – Уверен, решает, кто из нас красивее. Сделаем ставки?

Белль закатил глаза.

– А что? – Эван расслабленно закинул ногу на ногу и поправил часы стоимостью с небольшой городок. – Я красив. И культивирую это в массы. Без фанатизма, конечно…

– Устрой мне встречу с Миллером, – сложив руки на груди, отчётливо выговорил я.

Мур заткнулся. Удивлённо похлопал глазами и, отметив всю серьёзность моей физиономии, довольно быстро перешёл к стадии осознания: увеселительная часть нашей встречи подошла к концу.

– Ты борзеешь с космической скоростью, Велл, – его тон растерял всю шутливость.

– Пожалуйста, – я старался звучать вежливо и не выдать катастрофическую степень необходимости своей просьбы.

Эван нахмурился.

– Дело не в этом.

– А в чём? – подключился Мейсон.

– Вы серьёзно не въезжаете? – округлил глаза Мур. – Вы вообще понимаете, кто такой Миллер? У него расписание составлено с точностью до секунды на два года вперёд. Без преувеличений. Я лично видел график, где прописано количество минут, которое он тратит на перемещение от дверцы автомобиля до своего кабинета. А вы хотите, чтобы я устроил вам встречу?! – он смотрел на нас, как на умственно отсталых.

Мы ожидали такой реакции. И были к ней готовы.

Вряд ли в Америке найдётся человек, не знающий Александра Миллера. Ему принадлежала многомиллиардная медицинская корпорация Miller Health Corp., в которой, к нашему невероятному везению, Эван крутился уже довольно длительное время, успев заработать себе имя в высших кругах. Последний год Мур стал чаще обычного мелькать в одном кадре с бизнесменом, и я верил, что при желании ему не составит особого труда устроить нам встречу. Вопрос был лишь в том – сможем ли мы вызвать это желание?

– Ты же приближен к нему? – стараясь не давить, озвучил мои мысли Мейс.

– Александр – публичная личность. Я – пиар-менеджер. Наши отношения деловые и, поверьте, он прекрасно умеет выстраивать личные границы.

– Скоро в его особняке пройдёт крупный благотворительный вечер, – Белль решил не разводить церемонии и сразу перейти к основному блюду. – Ты приглашён?

– Да.

– Приглашение на двоих?

– Да, но…

– Возьми с собой Велла.

– Ты рехнулся? – возмутился Мур. – Думаешь, так легко протащить кого-то в дом Миллера? Его особняк охраняется покруче, чем у президента. Списки составляются за несколько недель до назначенной даты. Каждый человек тщательно проверяется службой безопасности. А сейчас контроль будет ещё жёстче, потому что в силу последних событий взять у него интервью не хочет, разве что мой ботинок.

Удивления – ноль. Два месяца назад была взорвана ещё одна медицинская лаборатория Миллера. Публично вещали про нарушение норм безопасности, но я знал, что это ложь. И не только я. Почувствовав на себе взгляд Лотнера, я не стал бросать ответный, чтобы не вызвать подозрений.

– И мне не хотелось бы, чтобы у вооружённых ребят появились ко мне вопросы. А они обязательно появятся, когда вместо пухлогубой блондинки увидят рожу Велла. К тому же… – Эван откинулся на спинку стула и по очереди обвёл нас пристальным взглядом. – Зачем вам эта встреча? Что за дело? Я слишком дорожу карьерой и репутацией, чтобы вслепую подставлять свой зад.

По моим убеждениям, Мур железобетонно владел закрытой информацией и, возможно, даже знал об истинных причинах взрывов. Но, не один раз обсудив этот момент с Мейсом, мы всё же решили лишнего не болтать.

– Мы не можем рассказать, – честно ответил Белль. – Для твоей же безопасности.

– Ты пересмотрел боевиков, Лотнер? – протянул Эван, одаривая друга разочарованным взглядом.

– Чёрт, Мур. Просто поверь…

– Давай поступим так, – уверенно начал я, чувствуя, что вот-вот прозвучит безапелляционный отказ. – Ты внесёшь меня в список, как плюс одного. И, если служба безопасности начнёт задавать вопросы, я сольюсь, а ты насладишься обществом «пухлогубой блондинки». Если же проверка пройдёт гладко, то я пойду с тобой на приём и выловлю неуловимого Миллера сам. При таком раскладе ты никого не обманываешь, Эван, ничего не теряешь и сохраняешь невинность своей задницы.

– Твой план – полное дерьмо. Меня импотенция настигнет раньше, чем Миллер согласится принять тебя.

Я не стал комментировать этот бред, умалчивая тот факт, что Миллер, вероятно, будет совсем не против моей компании.

– Эван, твою мать, прекращай ломаться! – перешёл к агрессивным уговорам Мейс. – От тебя ничего особенного не требуется. Ты никак не подставляешься. Просто помоги попасть в дом. Велл не собирается обвешивать себя C-4.

Шутка про смертников Муру не приглянулась, и он, подозрительно сощурив глаза, молчал целую минуту, скорее всего, мысленно взвешивая плюсы и минусы нашей великой затеи.

– Ладно, – наконец-то, выдал он своё неохотное согласие и ткнул пальцем в Мейса.  – Но ты мне должен.

– Что угодно, кроме групповухи, – радостно закивал Белль. – А теперь проведи краткий курс: «Плюсы и минусы Миллера». Как с ним лучше договориться?

Эван недовольно цокнул, но, поразмыслив пару секунд, всё же ответил:

– Миллер – жуткий параноик. Он не принимает решений на ходу, ненавидит, когда тратят его бесценное время, и терпеть не может криминал. Последнее совсем не в твою пользу, Велл. Весь мир видел бой и приговор суда. Тебе повезло отделаться годом условки, благодаря тому, что Фостер пришёл в себя и отказался от всех обвинений, но в глазах Миллера ты – человек, не умеющий держать себя в руках. Значит, ты не поддаёшься контролю, а Алекс ох как любит всё контролировать, – Эван, сам того не замечая, перешёл на неформальное обращение. Возможно, их отношения были ближе, чем он обрисовал, но по понятной причине афишировать этот нюанс он не захотел. – Излагай коротко и по существу. Не пытайся хитрить и плести интриги вокруг главного. Вы находитесь в разных весовых категориях. Он раздавит тебя, как таракана, не вставая с кресла. На первый взгляд он покажется тебе надменным сукиным сыном. Не удивляйся – это его самое родное амплуа. Ко всему прочему, он недавно заручился поддержкой Сената. Судя по вашим идиотским лицам, вы вообще не понимаете, насколько высок полет у этой птицы. Так вот, примерно где-то за стратосферой. Нам, воробушкам, такое расстояние живыми не преодолеть. И зачем я бездарно трачу своё время на этот бред? Чтобы получить расположение Миллера, нужно ему понравиться. И я готов поставить на кон свою неземную красоту, что именно с этим у тебя возникнет большая проблема.

После услышанного Лотнер помрачнел.

– Думаешь, не справлюсь? – усмехнулся я, оценив угрюмое лицо друга.

– Без обид, Велл. Ты агрессивный и неприятный тип, – с наигранным сожалением вздохнул Белль. – Но я слышал, Миллер тащится от рыжих. Прикупим тебе парик?

– О его жене ни слова! – неожиданно резко пресёк его Мур. – Махом наживёте в его лице врага.

– Судя по описанию, он – просто лапочка, – фыркнул Мейс.

– В его мире лапочки долго не живут. Советую реально смотреть на вещи. Даже если он удостоит тебя своим вниманием, ты ему никто. Так что искать понимания, сострадания и прочих высоких чувств не стоит. Подведём итог! – Эван громко щёлкнул пальцами, спеша закончить неудобный разговор. – Я вношу тебя в списки, как будет инфа, отзвонюсь. Теперь мне нужно отлить, – торжественно объявил он и, поднявшись с места, быстрым шагом вышел из комнаты.

Дождавшись характерного звука дверной задвижки, я повернулся к Лотнеру.

– План хилый, – задумчиво барабаня пальцами по столу, проговорил друг. – Но это лучше, чем…

– У неё синяки.

Повисло молчание. Мейс непонимающе смотрел на меня в ответ и явно не въезжал в суть происходящего.

– На руке, – для большей ясности дополнил я.

Всего пара секунд, и Лотнер резко вскочил на ноги.

– Какого чёрта? – зло прошипел он, грозно упираясь кулаками в стол. – Ты опять следил за ней?! Сколько, блять, можно повторять…

– Больше не делай так, – перебил я, сильнее вороша гнездо его поганого настроения.

– Ты понимаешь, что сейчас это вообще не имеет значения! – процедил Белль, нависая надо мной. – Есть вещи поваж…

– Я попросил тебя больше так не делать, – стараясь звучать ровно и не повышать голоса, я твёрдо отбил каждое слово. – В чём проблема?

– В чём проблема? Ты серьёзно? – Мейсон нервно заходил по кухне. – У нас их по горло! – резко остановившись, он наглядно провёл ребром ладони поперёк шеи. – Ты недооцениваешь Алисию. Она, может, и шлюха, но она не тупая шлюха. И твоё странное поведение в клубе было замечено не только мной. Виктор в любой момент может продырявить наши бошки. А ты отчитываешь меня за синяки на руке у Белоснежки. Своим к ней отношением ты завалишь весь план!

– Мейс…

– Что ты, блять, прицепился к ней, я не пойму?! Она больная, твою мать! Больная на всю голову! Её место в…

Лотнер осёкся, и, видимо, на моём лице отразилось нечто жуткое, раз друг, сделав пару шагов назад, замер, ожидая… чего? Удара?

Синие пятна на руке Эм мне совсем не понравились. И будь виновным кто-то другой, я без раздумий сломал бы ему челюсть. Но им был Мейс, и тронуть его из-за одного необдуманного поступка я себе позволить не мог.

Потому молча смотрел на него в ответ. Без понятия, что видел он. Лично я испытывал больше непонимания, чем злости, так как застать вспышки агрессии у всегда уравновешенного Мейсона было настолько же редким явлением, как радиоактивный дождь.

Не дождавшись от меня никакой реакции, друг тяжело сглотнул и обессиленно рухнул обратно на стул.

– Нервы ни к чёрту, – пробормотал он, массируя двумя пальцами переносицу.

– Если что-то происходит, мы можем обсудить…

– Не можем! – грубо отрезал он.

Разговор не клеился, а у меня не было времени наводить мосты. Меня ждали в особняке, и ситуация совсем не располагала к тому, чтобы демонстрировать характер и вызывать подозрения.

Попрощавшись с Эваном, недовольным моим скорым отъездом, я вышел во двор. К моему удивлению, Мейс изъявил желание составить мне компанию и уговорил ворчащего Мура подождать его в квартире.

Я достал начатую пачку сигарет и, щёлкнув зажигалкой, сделал глубокую затяжку.

– Думаешь, получится договориться с Миллером? – спросил друг.

– Судя по тому, что рассказал Эван, – нет.

Мейс вяло улыбнулся, и я, выдохнув в сторону новую порцию дыма, положил руку ему на плечо.

– Сегодня ночью у меня бой. Не приезжай в Яму. Проводи Мура и отсыпайся. Ты хреново выглядишь.

Друг кивнул и дважды похлопал меня по руке, давая понять, что в порядке.

Сделав ещё одну затяжку, я выкинул наполовину истлевший окурок и открыл дверь тачки.

– Велл.

Я обернулся.

– Прости. Перегнул. И в клубе, и сейчас. Хочу, чтобы ты знал: я не думаю о ней ничего плохого.

Белль не понимал, и, глядя в его озабоченное лицо, я решился на дерьмо, совсем несвойственное мне. Дерьмо, включающее пару откровений.

– Для меня это не болезнь, Мейс. Для меня это верность, которую сложно найти среди живых… – я замолчал. Запас быстро иссяк, и невысказанное вслух «она хранила её даже после его смерти» повисло в воздухе. – Когда всё закончится, она будет рядом со мной, – поразительно для самого себя заявил я и, отвернувшись от шокированного моим признанием друга, сел в машину, ощущая всем своим зачерствевшим нутром странный всплеск радости.

Я никогда не верил в наш успех, как сегодня. Меня не пугала ни встреча с Миллером, ни предстоящая серия кровавых боев, ни странное состояние Мейсона. Я был готов на всё. Даже на идиотские запросы в космос и романтический кретинизм, если после – въевшийся в кожу салона ментол с тошнотворным ароматом духов Алисии, наконец, сменится клубникой… разбавленной дождём…

Глава 7.

Максвелл.

Эван не зря волновался. Нас ждали. Охрана на въезде проверила мои документы и передала информацию по рации. Всего спустя несколько минут появились пятеро укомплектованных парней, в окружении которых мне пришлось проследовать к небольшому дому, скрытому высокими стрижеными кустами. Один из надзирателей попросил пройти меня в центр комнаты, пока другие, распределившись по углам, с крайне серьёзными лицами следили за каждым моим шагом, вероятно, готовясь в любой момент обезвредить меня ценой своей жизни.

– Развернитесь, – пробасил самый крупный из парней, и я, усмехнувшись, последовал требованию, тут же встречаясь взглядом с крайне возмущённым Эваном.

– Какого чёрта происходит, Тайлер? – сложив руки на груди, спросил Мур, следя за ощупывающими движениями каждой части моего тела.

Меня в тюрьме досматривали меньше, чем на вилле Александра Миллера.

– Приказ босса, – коротко ответил Тайлер и взял поданный ему другим парнем специальный металлический прибор. – Поднимите руки.

Эван ничего не ответил и принялся испепелять меня злым взглядом. Но сейчас мне не было дела до его претензий, все мои мысли занимала проверка. Насколько далеко зайдёт Миллер? Ограничится невинным обыском или же перепрыгнет нормы и покажет власть, приказав раздеться до трусов?

– Чисто! – громко провозгласил Тайлер. – Сейчас выходим и садимся в машину, припаркованную у входа. Маркус с нами, остальные – к парадному, – распорядился он и, словно почувствовав моё напряжение, хлопнул меня по плечу. – Без фокусов, парень.

Какие фокусы? Я, конечно, неплохо умел драться, но против пятерых мускулистых шкафов с военной выправкой и недобрым взглядом мой шанс на победу стремительно летел по наклонной вниз.

– Я убью тебя, Велл! – прошипел Эван, расположившись рядом со мной на заднем сидении внедорожника. – Вы с Мейсом вляпались в какое-то дерьмо и втянули меня. Я волнуюсь. А под этой эмоцией я потею, как шлюха в церкви. Тебя обыскивали, словно ты бен Ладен. Только в жопу не залезли!

– Чему я несказанно рад, – усмехнулся я его последнему наблюдению.

Мур недовольно фыркнул, но всю дорогу до главного особняка ехал молча. А затем так же молча вылез наружу, не забыв напоследок показательно хлопнуть дверью.

Я и не рассчитывал получить пропуск через парадные двери. Спокойно вошёл вслед за Тайлером в дом через другой вход, абсолютно не удивляясь появлению за спиной двух новых ребят. С каждым шагом по мраморной лестнице моё внутреннее напряжение только возрастало, потому что не нужно обладать особыми талантами, чтобы понять, что пристальное внимание Миллера было вызвано отнюдь не важностью моей персоны, а осторожностью и недоверием. Эти факты никак не способствовали снятию волнения, и я, совсем не разбирающийся в искусстве, пытался отвлечься на развешанные на стене картины, которые своей мрачностью лишь усугубляли обстановку моей душевной организации.

– Эван, ты можешь идти к гостям, – остановившись посреди коридора, оповестил Тайлер.

Но Мур не успел и рта раскрыть, как стена справа от меня пришла в движение. Потайная дверь, которую невозможно было заметить без подсказки, отъехала в сторону, и в проёме показалась миниатюрная рыжая девушка. До этого момента я видел её только на фотографиях.

– Ты опоздал! – с ходу накинулась она на Эвана. –  И почему ты вчера не отвечал на мои звонки?!

Мур закатил глаза.

– Потому что хотел трахаться, а не слушать твоё нытье про дерьмовую еду из ресторана.

Девушка задрала кверху нос, усыпанный мелкими веснушками.

– Когда ты будешь старым обрюзгшим стариком с вялым членом, ты пожалеешь, что потерял такого друга, как я.

Засунув руки в карманы брюк, я с интересом слушал их разговор. «Друга», значит? Эван был полон сюрпризов.

– Вялый член? Никогда не слышал. Это что-то съедобное?

– Ты не услышишь, ты почувствуешь! – мстительно усмехнулась она.

Я, не стесняясь, осмотрел женскую фигурку и быстро признал, что у хозяина дома имелся вкус. А, разглядев в приглушенном свете ламп её опухшие губы, пришёл к выводу, что Миллер совсем не стеснялся нагибать сводную сестрёнку, когда ему вздумается. Даже в доме, полном гостей.

– Надеюсь не дожить до этого прискорбного момента, – парировал Мур. – Прекрати душнить и познакомься с моим приятелем. Велл, эту капризную девицу зовут Вивиан – жена Алекса.

К концу предложения голос Эвана изменился. Он специально сделал акцент на серьёзности её положения, и я, уловив намёк, как благородный рыцарь, первым раскланялся в вежливостях.

– Рад знакомству.

Девушка немного помолчала, а затем, вернув мне дежурную фразу, схватила Эвана за руку.

– Пошли, мне ещё нужно решить пару вопросов на кухне.

Пятясь спиной, Мур подмигнул мне и, кинув многозначительный взгляд на Вивиан, почти беззвучно шепнул:

– Дракон усмирён.

Я был очень благодарен Эвану за проявленную заботу, но, глядя на набирающего на двери код Тайлера, сильно сомневался, что после секса Миллер выглядит добрее.

В просторном кабинете с большими окнами, выходящими во внутренний двор, было настолько светло, что я, не напрягая зрение, мог сосчитать точное количество чёрточек на паркетной доске.

Возле самой дальней стены за прямоугольным белоснежным столом сидел Миллер и что-то печатал в ноутбуке. На моё появление он отреагировал безэмоционально. Оторвал взгляд от экрана и, медленно опустив крышку, молча указал рукой на свободное кресло. Никаких приветствий, никаких оценивающих взглядов – лишь одно сухое равнодушие.

Удобно разместившись в предложенном месте, я сложил руки на подлокотники, обитые приятным на ощупь бархатом, и, уцепившись взглядом за одинарные манжеты рубашки, мысленно ухмыльнулся.

На эту встречу Мейсон пытался нацепить на меня бриллиантовые запонки из своей личной коллекции. Я закономерно отказался, потому что считал, что вписываться в высшее общество за счёт дорогих безделушек – провальный план. И, переведя взгляд на Миллера, я в очередной раз убедился в своей теории.

Алекс выглядел ожидаемо: часы, запонки, костюм, сшитый на заказ лучшим портным мира. Так выглядела вся верхушка общества. Самые сливки. Густые и жирные.

Но меня цепляли не миллионы, надетые на его руке. Меня цепляло другое – осанка, выдержка… Чёрт его знает… Я не мог объяснить, но что-то в его ауре меня тревожило. Алекс ничего не делал, просто смотрел, а мне казалось, что он одним своим взглядом пытается меня продавить, прощупать. И это чувство неприятно щекотало нервы.

Внешность для хищника важна, но всё же ключевую роль играет запах.

Я не знал, к какой категории пищевой цепи относит меня Миллер, потому что в его расслабленной позе я не увидел ни намёка на интерес к моей личности.

– Что ты делаешь в моём доме?

Я не ждал тёплого приёма. В лабораториях погибли люди, а я был напрямую связан с человеком, причастным к их смерти. И тем не менее, необходимо было дать понять, что разговор будет происходить на равных, даже если в реальности мы находились на разных полюсах.

– Я думал, твой дом в Шорт-Хилс, – безразлично подметил я, отслеживая на лице оппонента любые мимические изменения. Не видел смысла играть в симпатию.

Особняк, в котором мы сейчас находились, не являлся домом Миллера. По крайней мере, основным. Только дурак может подумать, что человек такого статуса пустит за закрытые двери своего врага и толпу увешанных бриллиантами придурков.

Если Алекс и испытал удивление, то он очень хорошо его замаскировал.

– Перейдём к сути.

Когда Эван обозначал про «коротко и по существу», я не подозревал, что это «коротко» имеет настолько конкретные масштабы.

– Я хочу посадить Виктора Руиса.

Миллер откинулся на спинку своего царского кресла и, сложив руки на животе в замок, недобро усмехнулся:

– Пёс решил предать хозяина.

Запахло неуважением.

Из его биографии я узнал, что мы ровесники. Но что мальчик, бегающий в подгузнике из стодолларовых банкнот, мог знать о псах?

Склонив голову набок, я прищурился, пытаясь всеми силами подавить вспыхнувшее раздражение. Я старался понять степень его неприязни, но пришёл к выводу, что Миллер находится в полном неведении относительно цели моего визита и вполне может видеть во мне разнюхивающую обстановку крысу. Тогда почему пустил? Банальный интерес? Из-за Эвана?

В любом случае, пропускать мимо этот выпад я был не намерен.

– Любишь Animal Planet? Тогда ты должен знать, что загнанный в угол пёс будет кусаться до последнего. Ему нечего терять.

«Вкинуть немного блефа в уверенную речь – залог хороших переговоров», – любил повторять Руис. Хоть где-то мне пригодились советы расчётливого ублюдка.

Усмешка Миллера растаяла. А вместе с ней и немного моей надежды на положительный финал нашей «тёплой» встречи. Я не мог предугадать поведение Алекса. Может, он не потерпит дерзости и выставит меня за дверь с помощью своих серьёзных громил. Но секунды шли, а охраны не было.

– Продолжай.

Подавляя злость, вызванную его высокомерным поведением, я спокойно начал излагать суть:

– Виктор хочет изготавливать наркотики в твоих лабораториях. Это удобно, близко к крупным городам и максимально безопасно благодаря твоему влиянию. Ты отказываешь ему во встречах, а он не знает слова «нет». Руис и дальше будет доставлять тебе дискомфорт, только в других масштабах. Будут гибнуть люди. Но уже те, которые имеют для тебя бо́льшую ценность.

– Твоя цель?

Я боялся представить, скольких людей выводила из себя его манера поведения. Возможно, существовал целый закрытый клуб.

– Свобода. Достаточная для тебя причина?

– Вполне, – не шелохнувшись, ответил он. – Но я не вижу собственной выгоды. Что можешь ты, чего не могу я?

А теперь блефовал он. Он видел выгоду, но хотел услышать от меня.

– Очевидно, что чего-то ты всё же не можешь, раз Виктор полный жизни прогуливается на воздухе, – я старался убрать из своего тона любые саркастические ноты. –  И я знаю почему. Это не уличные банды, дерущиеся за возможность рэкета мелких магазинов. Это целая криминальная империя, в которой, конечно же, завязано правительство. Кто-то покрывает их. Кто-то очень заряженный. Вероятно, этот «кто-то» просто могущественнее тебя.

Алекс молчал. И в этом молчании явственно чувствовалось, что он знает имя этого человека.

– У меня есть вход в его дом. Наркотиками и оружием уже никого не удивишь. Но дети… – я запнулся.

Совсем недавно я узнал, что Виктор пробил очередное моральное дно и начал торговлю детьми. И, если бы одна пуля в лоб могла решить эту проблему, я, не задумываясь, её пустил бы.

– В ближайшее время будет перевозка первой партии. Я могу узнать точные дату и место. Тебе достаточно лишь шепнуть переданную информацию нужным людям.

Казалось, Миллера вообще не тронула новость о детях. Не то чтобы я ожидал слёз и отчаяния, но хоть какая-то скупая эмоция могла посетить это каменное лицо? Бесчувственный ублюдок.

– Хочешь посадить его моими руками, – он спокойно провёл черту под всеми моими потугами.

– Я располагаю информацией. Ты – возможностями. Если сунусь сам, не проживу и суток.

Алекс некоторое время молчал, и я ни черта не мог прочитать по этому куску льда. С трудом сдерживая собственное нетерпение, я пытался выглядеть до хрена невозмутимым, но вряд ли мне удалось полностью скрыть своё состояние перед переговорщиком с опытом длиною в эру.

– Он подобрал тебя на помойке, – неожиданно произнёс Миллер. – Дал будущее. Ты называл его отцом.

Он что, блять, решил провести мне сеанс психотерапии?

Я ненавидел, когда пытались залезть в душу. Ненавидел, когда богатые пытались понять бедных. Потому что это невозможно понять, не испробовав на собственной шкуре.

– В двенадцать лет моей единственной мечтой было желание вылезти из мусорного бака. И мне представился шанс, от которого не отказался бы ни один нищий пацан. А насчёт отца… – задумчиво проговорил я, решив всё-таки кинуть пару откровений ради благой цели. – Отец не будет ломать кости собственному ребёнку. Так что я ошибся. Он никогда им не был.

Непробиваемый взгляд был мне ответом.

– Ты уверен, что за тобой нет слежки?

– Уверен.

Чистая правда. Мы с Мейсом всё продумали заранее. Купили билеты на футбольный матч, на который очень сильно хотел попасть Кайлеб. Когда мелкий находился рядом со мной, Виктор всегда ослаблял хватку, потому что знал: его сына я ни за что и никогда не втяну в передрягу. Очередная продуманная манипуляция. Спланированная привязанность. В детстве Руис часто оставлял Кая со мной – банально для того, чтобы я его полюбил как брата.

В итоге мы сходили на матч, а после выпивали и играли в картишки у Лотнера в номере. Отсидев нужное количество времени, я ушёл «спать», а сам по-тихому свалил из отеля, пока сопровождающая нас охрана во все глаза следила за вечно влезающим в неприятности Каем.

Алекс медлил, и я решил использовать последний козырь, залежавшийся в рукаве.

– Давай начистоту. Ты явно не собираешься сотрудничать с Виктором и вряд ли до конца понимаешь масштабы его жестокости. Я великодушно расскажу. Семья, – я сбавил темп, чтобы придать большей серьёзности последующим словам. – Руис очень любит давить на близких. Он может выкрасть Вивиан…

Глаза Алекса вспыхнули. И было непонятно, что ему не понравилось больше: перспектива или то, с какой лёгкостью я произнёс её имя.

– Или… – Я сделал паузу, чтобы добиться эффекта. – Вашего ребёнка.

Честно сказать, я на секунду опешил от столь сильной трансформации. Ярость Миллера выглядела жуткой даже для привыкшего ко всему меня. Он был всё так же недвижим, но вот лицо… Оно словно изменилось, заострилось, и чудовищные волны агрессии хлынули из ледяных глаз.

– Срок – семь недель, – добил я, ликуя от созерцания долгожданной реакции. – Вижу, тебе не по душе услышанное, но удивляться нечему. У Виктора имеется целое досье не только на тебя, но и на всех твоих родственников до десятого поколения. Плюс: подкуп охраны, платы конкурентам, слежка. Его стратегия всегда срабатывает. Это не закончиться ничем хорошим. Его нужно посадить.

Миллер, не мигая, сверлил меня своим жутким взглядом, а я уже думал, как поскорее свалить бы из этого дома и нажраться. Он, сука, – энергетический вампир, потому что так хреново я себя не ощущал даже после самых интенсивных тренировок с тренером Блэком.

– Если в течении трёх дней с тобой не свяжутся мои люди, значит, ответ – нет.

Я и не ожидал безапелляционного «да», но некое раздражение из-за его упёртости всё же испытал. И, успокаивая себя тем, что такой расклад однозначно лучше, чем категорическое «нет», поднялся и протянул Алексу руку. Он меня не разочаровал. Выключил режим торговца планетами и спокойно пожал её в ответ.

– Максвелл.

Возле самой двери я обернулся и вопросительно приподнял бровь.

– Бокс меня не интересует. Но твой бой с Фостером я смотрел. Твоё место на большом ринге, чемпион.

Я не любил вспоминать о том дне, и тем более – говорить. И неожиданная похвала закономерно выбила меня из колеи. Настороженно замерев, я мог лишь догадываться, что последует дальше.

– Я советую использовать эти дни с умом. Обдумай своё предложение ещё раз, потому что если ты нарушишь слово и это заденет мою семью… –  Глаза Миллера сверкнули сталью. – Я обещаю, что ты будешь гнить в самой жуткой тюрьме до конца своих дней. А если процесс затянется, или мне надоест, – скучающе продолжил он, будто обсуждал меню к обеду, – я придумаю что-то ещё. Фантазией я не обделён.

Белль был прав. Он просто лапочка.

– Справедливо, – коротко ответил я и вышел из кабинета, надеясь, что Мейс с Каем не опустошили весь бар, и мне будет чем залить стянутую напряжением глотку.

Глава 8.

Эмили.

Поймав на себе пренебрежительный взгляд разодетой модели, шагающей под руку с седым дедом, на пузе которого пуговицы грозились отлететь в любую секунду, я бесстрастно отвернулась, в тысячный раз жалея, что не осталась дома. Я хотела отвлечься, потому что после встречи с Максвеллом меня качало из стороны в сторону, и, как бы я ни старалась, у меня не получалось вернуть прежнее устойчивое эмоциональное состояние.

Одной фразой он разрубил хлипкий мостик доверия, и, если на работе я могла с головой зарыться в статьи, то в одиночестве негативные мысли возвращались и безжалостно атаковывали голову. Я, как героиня дерьмовой мелодрамы, пыталась найти ему оправдание, потом ругала себя за неуместные адвокатские выступления, и, как итог, пересматривала фотографии Эйдена, добавляя к страдательному сердцу ещё и сжигающее чувство тоски. Я больше не могла плакать: только вспоминать, грустить и лишний раз убеждаться, что рядом с Райсом проигрывали все.

Хотя…

Я перевела взгляд на стоящего рядом Леона. Красив, богат, умён, обходителен. Его достоинства не уместились бы и на одну альбомную страницу. Он никогда не давил, умел слушать и главное – ждать. Но сердце не ускоряло темп, насекомые не совокуплялись в животе, а голова оставалась ясна. Всё это происходило от взгляда совершенно других мужчин. Один из них остался лишь в памяти. А другой… а другому я была не нужна.

Находясь в кругу заинтересованных лиц, Леон уже десять минут рассказывал о каких-то неизвестных мне лечебных препаратах. Данная тема веяла скукой, и я считала это чувство своего рода преступлением, по крайней мере, в доме известного миллиардера Александра Миллера, лицо которого до этого великого дня я видела лишь через экран телевизора.

Предложение Кауфмана составить ему компанию на знатном вечере вызвало во мне всплеск восторга и удивления. Я и помыслить не могла о знакомстве таких масштабов, потому незамедлительно ответила согласием и ещё несколько дней воодушевлённо пробегала по магазинам в поисках того самого платья. Выбор пал на шёлк сдержанного фасона и невероятного оттенка морозного неба.

Самым запоминающимся моментом этого светского раута стало общение с четой Миллер. Вся дискуссия в общей сложности длилась минут пять, так как хозяину дома было необходимо уделить внимание другим гостям. Но даже этого мизерного времени мне хватило для понимания, что они являлись единственной парой, лишённой фальшивых ужимок и насмешливо-снисходительных взглядов. Это подкупало и невольно вызывало симпатию.

Остальные присутствующие вызывали во мне потребность закатить глаза и придирчиво фыркнуть. К середине вечера от расфуфыренных девиц с неискренними улыбками, адресованными мне, и быстро разгорающимся воодушевлением при виде Леона меня тошнило на все десять баллов. По пятибалльной шкале.

Я так хотела увидеть мир, недоступный обычным зевакам, что не сразу смогла принять факт, что он может быть пресным, скучным и совсем неинтересным даже для моей жадной до знаний натуры. На мой взгляд, в спортивном секторе происходили более интересные события, а его персонажи поражали своей живостью, яркостью и колоссальным зарядом энергии.

Досконально рассмотрев высокий потолок, отделанный молдингом, я подцепила бокал с шампанским у проходящего мимо официанта и, убедившись, что Леон всё ещё поглощён разговором, отпустила его руку и двинулась вглубь освещённого зала.

Дом известного миллиардера оказался роскошнее, чем я предполагала. И, если мрамору и итальянскому стеклу я удивлялась ровно считанные секунды, то терраса с видом на ночной пролив Лонг-Айленд впечатлила, а картина Энди Уорхола так и вовсе заставила замереть на месте. И не просто замереть, а познакомить мою челюсть с полом.

Стена, на которой висело одно из самых дорогих произведений искусства, была покрыта металлизированными обоями. Они отражали свет хрустальных люстр, расширяли пространство и создавали эффект погружения, из-за чего происходил обман зрения, и складывалось ощущение, что картина находится внутри стены.

Полотно было очень большим и поделённым на две части. Правая сторона пустовала. А вот левую занимало пятнадцать фотографий врезавшегося в дерево автомобиля, и я, стараясь отогнать опасные эмоции, вызванные автокатастрофой, пыталась сосредоточиться на выискивании невероятного дара художника, за творения которого люди чуть ли не на смерть готовы были биться на аукционах.

– Необычная, правда?

Видимо, Леон всё же заметил моё отсутствие и решил найти беглянку.

– Это просто фотографии. Причём не самые приятные.

Он подошёл ближе, и гладкая ткань его пиджака коснулась моей обнажённой руки.

– Большинство этих людей, – Леон кивнул подбородком в центр зала, – с тобой не согласится.

– Большинство из них видит лишь цену, а не суть.

Леон ухмыльнулся.

– Думаю, Алексу приглянулись бы твои размышления. Несмотря на то, что он купил её больше, чем за сто миллионов долларов.

– Это подлинник?! – Вероятно, шок на моём лице выглядел чересчур комично, раз Леон не смог сдержать улыбки.

– Даже учитывая его нелюбовь к искусству, копий в его доме ты не найдёшь.

– Зачем тратить столько денег на то, что не нравится?

– Его жене нравится, – пожал плечами Леон, словно этим всё сказано, и, наклонившись ближе, заговорщически шепнул: – И чтобы такие, как мы, стояли возле неё с раскрытыми ртами.

Я перевела взгляд обратно на картину. Стала ли она привлекательнее после озвученной заоблачной суммы? Определённо нет.

Заскользила глазами по искорёженному корпусу…

В ту ночь от машины Эйдена осталась лишь груда изломанного металла… И я ни за что не хотела бы, чтобы её фотографировали… а затем любовались… Там нечем было любоваться…

– Вы – Леон Кауфман? – Рядом с нами остановились две разодетые девицы и, невинно хлопая длинными ресницами, ждали его ответа.

Мой кавалер подтвердил свою личность, и, извинившись перед расстроенными его скорым уходом дамами, взял меня за руку и отвёл в сторону. Мы остановились в тени высокой колонны, усыпанной серо-голубой крошкой.

– Ты сегодня подозрительно тихая. – Леон забрал у меня пустой бокал из-под шампанского и отдал официанту.

– Ты снова пытаешься провести врачебный анализ, – я улыбнулась краешком губ, уже привыкшая к его наблюдательности.

– Я анализирую тебя как мужчина. Мою спутницу что-то тревожит, и я, как истинный джентльмен, обязан узнать причину.

– Всё в порядке. Ты так и не рассказал, откуда ты знаком с Алексом. – Моё чрезмерное любопытство стало прекрасным поводом сменить тему.

– Наши семьи общаются давно, – туманно ответил Леон. – Одна сфера: он производит лекарства, мы лечим.

– Это всё? – я скептически приподняла бровь, чувствуя проснувшегося и потирающего ручки сыщика.

Миллер был здесь единственной фигурой, которую хотелось разгадать. Но один его взгляд отбивал всякое желание задать вопрос. Слишком давящий и какой-то замораживающий. Вивиан на его фоне выглядела тёплым солнышком, и я не представляла, что между этими разнокалиберными людьми может быть общего.

– Такого сотрудничества мало для того, чтобы попасть в столь близкий круг, доктор Кауфман, – заумно изрекла я.

– Ты права. Моя троюродная сестра была первой женой Ричарда… И матерью Алекса…

Такого откровения я не ожидала, и в нетерпении навострила уши, желая скорее услышать продолжение.

– Несчастный случай на дороге, она умерла…

Мой взгляд упал за мужское плечо… И…

Время застыло. Пространство исказилось. Сузилось. Пошло рябью.

Я больше не слышала Леона. Не смотрела в его тёплые глаза.

Я смотрела в другие. В те, в которых нет конца. Те, что могли залезть очень глубоко и оставить след. Те, что горчили.

Я исправно посещала психотерапевта и принимала лекарства, а, значит, Максвелл Уайт никак не мог быть галлюцинацией.

Засунув руки в карманы классический чёрных брюк, чемпион стоял, прислонившись бедром к колонне, идентичной нашей, и смотрел прямо на меня. В простой белой рубашке с подвёрнутыми рукавами он очень сильно выделялся на фоне других представителей мужского пола, как под копирку одетых в вечерние костюмы-двойки. Основательно рассмотрев загорелый треугольник кожи, образованный не по этикету расстёгнутыми тремя верхними пуговицами, я тяжело сглотнула.

– Эмили, – голос Леона привёл меня в чувство, и я сфокусировала свой взгляд на его встревоженном лице. – Всё в порядке? Ты побледнела.

– Прости, – я с трудом выдавила подобие улыбки. – Кажется, я подвисла. Повторишь?

Кауфман продолжил рассказ, а я не слышала ни единого слова, снова и снова возвращаясь взглядом к Уайту, который нагло и развязно пачкал меня чернотой своих глаз. Мне захотелось наколдовать веер и обмахаться со всех сторон, потому что от столь острого и обжигающе проникновенного изучения горела даже грудная аорта.

Леон мог обернуться в любой момент и узнать причину моей горячки. Я этого не хотела, и, чтобы не вызвать подозрений, активно кивала головой, параллельно разрабатывая глобальную стратегию по борьбе с противоречивыми чувствами.

В какой-то момент во всём этом душевном хаосе мне удалось нащупать радость. Я радовалась его присутствию, и это осознание мгновенно подняло бурю протеста, а следом запустило необратимый процесс, в котором родилась гадкая мысль. Она была мелочной, мстительной и безумно желанной.

Лёгкая дрожь предвкушения охватила тело, когда я, не думая ни секунды, положила ладонь на крепкое плечо доктора. Реакции не поступило, и я играючи пробежалась пальцами по ткани его пиджака.

Леон замолчал и слегка приподнял бровь, не понимая смены моего настроения. Я никогда с ним не флиртовала, и, наверное, это выглядело очень странным и неуместным. Но, даже понимая всю абсурдность своей затеи, я не собиралась останавливаться. Моя актёрская карьера началась прямо сейчас, и я ни за что не уйду отсюда без Оскара.

Мои вконец обнаглевшие пальцы поползли по открытой зоне шеи Леона, и он, шумно выдохнув, обвил рукой мою талию.

Не ёкнуло. Я вообще ничего не почувствовала. Все мои мысли занимал ракурс, с которого Уайт не должен был пропустить ни секунды импровизированного спектакля.

– Что ты делаешь, Эмили? – голос доктора звучал хрипло.

Я вжалась в его тело своим и облизала губы, касаясь кончиком языка ушной раковины. Мужская рука на моей талии отяжелела, а в глазах чемпиона вспыхнуло нечто демоническое, до ужаса будоражащее все мои внутренности.

– Тебе не нравится? – прошептала я Леону, не отрывая взгляда от Уайта. Чемпион стоял слишком далеко, чтобы расслышать слова. Но достаточно для того, чтобы разглядеть говорящее прикосновение, движение губ, язык тела.

– Ты знаешь, что да. – Ничего не подозревающий доктор притянул меня ближе, а меня внезапно охватил стыд.

Что я творю? Зачем так поступаю? Леон точно не заслуживает быть использованным.

Но эту благородную эмоцию проглотила злость, когда на губах Максвелла расползлась неприятная ухмылка. В мужских глазах сверкнула насмешка. Уайт не верил, что я могу зайти дальше? Во всей его позе так и читалось: «Мелко, Эм. Слишком мелко».

Мелко? Нырнём глубже.

Я почти невесомо мазнула губами по щеке Леона, а затем поцеловала.

Затишье… короткий миг… И он, забыв о всех приличиях, жадно вторгся языком в мой рот. Прижал к колонне. Смял губы.

Я поддавалась, следовала за ним, но не ощущала вкуса. Сыро, пресно.

Никаких чувств. Здесь. Между нами.

Но какие фейерверки взрывались за кадром.

Максвелл перестал притворяться бесчувственной статуей. Выпрямился. Усмешка растаяла. На жёстком лице восхитительно забурлила злость. Злость, которой я добилась трудом и потом.

В голове зазвучали придуманные овации моему гениальному плану. Жертва не осталась равнодушной к провокационному концерту, и стоило скакать бы и прыгать от восторга, но вместо счастья меня по новой захлестнуло чувством вины.

Жалкие манипуляции для проверки на вшивость были совсем не для меня. Осознав ошибку, я резко разорвала поцелуй и сделала шаг назад.

Леон порывисто дышал и сверлил меня тяжёлым взглядом. Мне стало дурно. Аморальный поступок, не присущий моей натуре, давил на совесть, и я, так и не придумав ничего лучше, пробурчала что-то о припудривании носа и понеслась в уборную.

Кинув сумку на специальную полку, я расставила руки по обе стороны от раковины и посмотрела в зеркало: опухшие губы и блестящий взгляд, вызванный вовсе не возбуждением. Пригладила растрепавшиеся волосы и открыла кран.

– Идиотка. Ты полная идиотка, Эмили! – приговаривала я, усердно намыливая руки, словно таким образом смогу отмыть запятнанную собственной тупостью честь.

Дверь, которую мой воспалённый мозг забыл запереть, открылась. Пульс подскочил к самой глотке и запрыгал как сумасшедший, когда Максвелл Уайт, не повторив моей ошибки, дважды повернул по кругу нужный механизм.

В комнате воцарилась тишина, а от полного штиля в мужском взгляде помещение уменьшилось втрое. Стало сложно дышать, и я, нервно закрутив кран, схватилась за полотенце.

– Ты не видишь, что тут занято? – Позорную дрожь в голосе скрыть не удалось.

Стук моего сердца звучал как колокол в церкви. Громко, звонко, пуская вибрации по телам, шепчущим молитвы. Я тоже прочитала бы сейчас одну.

– Понравилось?

От размеренной интонации чемпиона засосало в желудке, но я проигнорировала это ощущение и, выкинув использованное полотенце в плетёную корзину, повернулась к нему лицом.

– Что именно?

– Пихать язык ему в глотку.

Его почерневший взгляд из-под густых бровей искрил мощнейшей гравитацией и вызывал… некоторое беспокойство. Нет, я была в конкретной панике! Нас не связывали отношения, и я была вольна делать всё, что мне заблагорассудится.

Тогда откуда взялось это гадкое и совсем неуместное чувство вины?

– Конечно, – вызывающе вздёрнув подбородок, я скрестила руки на груди. – Мне очень приятно целоваться со своим мужчиной.

Немного лжи ему не повредит. Хотя…  Может, я наконец избавлюсь от необъяснимого наваждения и действительно обращу внимание на достойного человека: без багажа прошлого и неконтролируемой агрессии.

– Со своим мужчиной? – Максвелл склонил голову набок, а у меня случился приступ. Возбуждение, перемешанное с азартом, разлилось внизу живота и страшно пугало. Внутри творилось какое-то безумие. Хотелось подчиниться, и в то же время биться до конца.

– И давно он стал твоим мужчиной? – голос сочился сарказмом.

– Не твоё дело.

Я чувствовала его злость. Видела её. Ощущала каждой клеткой напряжённого тела. Но помимо неё было что-то ещё. То, что он пытался скрыть. Возможно, моя фантазия разогналась и, не видя преград, на всей скорости летела вперёд. Но я больше склонялась к варианту, где моя интуиция действительно нащупала нечто стоящее, и мужчине передо мной есть что сказать, помимо осуждающих фраз.

Я ждала, а он молчал. И это молчание тисками сжимало всё ещё чего-то ждущее глупое сердце.

– Ты… – решившись на жалкое уточнение, я очень больно пнула гордость. – Правда вернулся к ней?

В ожидании его ответа было страшно даже моргать.

– Да.

В повисшей паузе мой вопрос разлетелся на тысячи крошечных «почему».

Получив неопровержимые доказательства тому, что моя интуиция – полное дерьмо, я растянула губы в неестественной, резиновой улыбке.

– Ты такой лжец, – я заторможенно покачала головой. И на этого мудака я тратила свои мысли? Он не стоил ни одной. – Уходи.

Максвелл продолжал стоять и сверлить меня взглядом. Подходить не спешил, а, может, не хотел. Я больше не собиралась лезть в его голову, искать нужные провода и пробовать их соединить. Этот диалог не имел продолжения, и, поскольку ждать рыцарства от Уайта было неимоверно тупо, я предпочла первой покинуть комнату. Но резко выставленная перед моим лицом рука заставила замереть на месте.

– Не появляйтесь больше в клубе и не общайтесь с Аланом. Он не тот, за кого себя выдаёт, – жёстко проговорил Уайт, а надежда на абсолютно другие слова совершила огромный прыжок веры и разбилась в лепёшку прямо у наших ног.

Я повернула к нему голову, чувствуя на левой щеке вкус чужого дыхания. Мята с примесью табака.

– В филантропа будешь играть со своей девушкой… или женой. Не знаю, кем она тебе приходится. Но в мою жизнь не лезь, – отчеканила я, стараясь в опасной близости контролировать равномерную протяжённость вдохов.

– Я серьёзно, Эм. – В насквозь пронизывающем взгляде сгустилась тьма, а ползущие по предплечью голубые венки вздулись от напряжения. – Слушай, что я говорю. Алан опасен.

– Может, меня заводит опасность, – дерзнула я, по макушку утопая в дымчатом аромате. Он горчил, туманил голову, и у меня с трудом получалось улавливать суть его самонадеянных команд.

Глаза чемпиона полыхнули недовольством, и я, мысленно вооружившись сборником самых жестоких и обидных фраз, готовилась отбить каждую его атаку. Но Максвелл не спешил нападать. Он неожиданно мягко положил ладонь в основание моей шеи и плавно проехался пальцем вдоль позвонков, насквозь прошивая нервы колючим разрядом тока.

– Не злись, – тихо попросил Уайт, но играющие под кожей желваки опровергали наличие истинного спокойствия. Он сдерживался? Зачем?

В поиске ответа на свой вопрос я исследовала взглядом его лицо и, достигнув чувственных губ, не спешила двигаться дальше. Они притягивали, и даже обветренных, с паутиной мелких трещин, мне безумно хотелось коснуться их.

Залипнув на узорчатой сетке, я очень опрометчиво забыла про все защитные барьеры, и Максвелл, мгновенно воспользовавшись этой слабостью, беспрепятственно вжал меня в стену. Это самоуверенное действие разбудило раненую гордость. Она заверещала похлеще сломанной сигнализации, и, чтобы уберечь от ошибки поплывшую от чужой близости хозяйку, была готова на всё.

Упёршись ладонями ему в грудь, я состроила самое презрительное выражение лица.

– Ты до сих пор полагаешь, что имеешь для меня значение, Уайт? Спешу огорчить. Это было помутнением. Болезнью. Галлюцинацией. Выбирай, что больше нравится. Теперь я выздоровела. И неужели ты думаешь, что вместо ночи с великолепным мужчиной, ожидающим меня в зале, я выберу обжимания по туалетным углам с парнем, который пихает свой член в низкоинтеллектуальных шлюх?

За те несколько секунд, что потребовались мне для полного изложения мстительной речи, я успела испытать все уровни паники.

Рука на моей шее превратилась в камень, а угольная радужка полыхнула нездоровой искрой.

– Ты всё так же не следишь за словами, Эм, – прошептал Максвелл и, сократив расстояние, первобытно втянул воздух возле моих волос. Пульс загрохотал так, что, казалось, своим бешенством пробьёт пол под нашими ногами. – От тебя пахнет чужим. Меня это расстраивает, – он скосил губы в жуткой ухмылке. – Предлагаю исправить эти недоразумения.

Я не успела даже пискнуть, как он резко развернул меня и, намотав волосы на кулак, склонил над раковиной.

– Небольшой воспитательный момент, – агрессивно процедил Уайт и грубо надавил локтем между лопатками, одним уверенным движением пресекая все мои попытки выпрямиться.

В его голосе было столько злобы, что я опасливо затихла, вслушиваясь в природу шорохов над моей головой. Но, когда возле лица хлынула вода, а моих губ коснулась его ладонь, перепачканная мылом, я яростно замотала головой, пытаясь уйти от неприятного прикосновения.

– Не дёргайся, Эм. – Максвелл тщательно намыливал мне рот, а я, опасаясь, что гадость попадёт в горло, могла только мычать сквозь плотно стиснутые зубы. – А то у меня встанет, и наказание превратится в приз.

Я отчаянно заскребла ногтями по столешнице, и один из них, не выдержав натиска, треснул. Палец взорвался болью, и я, беспомощно проскулив, попыталась пнуть своего мучителя, но он лишь коротко рассмеялся и, сдавив мне щёки, скользнул двумя пальцами внутрь. Нажал на язык, вызывая рвотный позыв.

– Когда-нибудь это будет мой член. Начинай привыкать, – его голос прорвался сквозь хрипы. – Укусишь – обещаю, трахну тебя прямо здесь. – И показательно упёрся пряжкой ремня между моих ягодиц.

От жёсткого давления кожа между лопатками пылала огнём. Слизистую рта разъедала противная горечь, и я, не контролируя процесс, машинально сглатывала, ощущая, как по пищеводу тянется отравляющая пена.

Я пыталась извернуться и зарядить Уайту тысячу пощёчин, но своими комичными попытками только ещё больше раззадоривала его. И лишь бессильные слёзы, неожиданно брызнувшие из глаз, заставили его остановиться, ослабить хватку и позволить мне принять вертикальное положение.

Мы схлестнулись взглядами в отражении, и мои обвинительные слова без остатка поглотило безумие в пульсирующих чёрных зрачках. Густота пигмента затянула, и искры возбуждения, вспыхнувшие внизу живота, заглушили все лишние эмоции.

По задней поверхности шеи скатилась холодная капля пота.

Стало невыносимо дышать.

Пальцы Максвелла коснулись моего рта, мягко очертили линию распухших губ и, чуть помедлив, словно дождавшись немого разрешения, погрузились обратно внутрь.

Медленно… неглубоко… без насмешки нежно…

Я, как послушная кукла, позволяла этот грязный акт, выкидывая из сознания любые обоснования унизительности процесса. Мне не хотелось думать о своих рухнувших принципах.  Мне хотелось обсасывать его горькие пальцы, дразняще порхать языком по мыльной коже и, может даже, позорно упасть на колени, чтобы заменить игрушку более внушительным размером.

Сумасшедшая мысль о минете вызвала утробный стон, и я, сморгнув туманную поволоку, попыталась отследить реакцию мужчины позади себя.

Максвелл ничего не говорил, лишь пожирал меня голодным взглядом и продолжал двигать кистью, увеличивая с каждым толчком глубину. В горле запершило, на лбу выступила испарина. Тело, сведённое спазмом, требовало капитуляции.

Уайт отпустил мои волосы, переместил руку на бедро и, грубо притянув к себе, дал почувствовать затвердевший из-за нашей маленькой игры член.

Мыльный вкус исчез. Осталась только похоть, стирающая то самое жирное тире, проведённое между нами в клубе.

В клубе… где он трахался со своей бывшей женой…

Воспоминание – как отрезвляющая пощёчина. Нашествие мыслей сбило градус. Растворило возбуждение. Ощущая во рту горечь не мыла, а разочарования, я, не думая ни секунды, со всей дури вдавила каблук ему в ногу.

– Твою мать! – отшатнувшись от меня, прорычал чемпион.

Воспользовавшись свободой, я тут же кинулась полоскать рот. Но, даже сплюнув в раковину годовой запас слюны, всё равно чувствовала отголоски моющего средства.

– Если ты ещё хоть раз прикоснёшься ко мне, я заявлю на тебя в полицию! —развернувшись, взбешённо прошипела я.

– И что ты им скажешь? – оскалился Уайт. Его всё ещё колотило. Глаза жалили вызовом. – Что течёшь от грубости? Ты ведь поэтому не даёшь своему распрекрасному доктору. Он слишком нежен…

Откуда?.. Плевать!

– Заткнись!

– Уверен, цветочек кончает на самое грязное порно, – Максвелл продолжал издеваться, повышая громкость гула в моих ушах. – Проверим историю браузера?

– Не вешай на меня свои болячки. Из нас двоих ты ведёшь себя, как животное в период спаривания. Но удивляться нечему. Никто в здравом уме не получит качественный оргазм при сношении с низкопробной потаскухой.

Тысяча пощёчин – мало. Я хлестала бы его бесконечность.

Уайт сверлил меня исподлобья тяжёлым взглядом. Оставлял своей неконтролируемой яростью ноющие отпечатки.

Я добилась реакции, но что она значила? Ничего, чтобы могло бы меня устроить.

– Убирайся к своей лживой шлюхе и больше никогда не смей даже дышать в мою сторону! – выплюнула я, не скрывая эмоций. Меня всю трясло, переносицу предательски щипало, и я часто моргала, чтобы, не дай бог, не разреветься прямо на его глазах.

Максвелл продолжал стоять на месте, и я судорожно сжимала пальцы в ожидании его решения, потому что не могла представить, что сделаю, если он коснётся меня вновь.

Но он не коснулся.

В тёмных глазах всего на секунду мелькнуло сожаление, а затем он натянул на лицо маску невозмутимости и молча вышел из комнаты, оставив меня разбитой и крайне уязвлённой.

Привалившись спиной к стене, я прикрыла глаза, отчаянно стараясь выровнять дыхание.

Его глаза не рождали бабочек. Они рождали демонов.

Запускали худшую часть меня, как вирусную программу, приводящую к разрушительному хаосу.

Максвелл будто вытащил на свет другую Эм, которая желала страсти, помешательств, безумств…  Ей хотелось вновь почувствовать жизнь.

И эта новая плохая Эм могла бы мне даже понравиться…

Потому что рядом с ним она не сойдёт с ума.

Никакого рецидива. Он сам – мой аналог сумасшествия.

Глава 9.

Эмили.

– Ты с ума сошла? – не своим голосом надрывалась мне в трубку Стеф. – Сейчас же поезжай домой!

Я поморщилась от истеричного визга и, убедившись, что в ближайшем радиусе нет никаких запрещающих знаков, припарковалась у края дороги.

– Я не могу отказаться от такой удачи, – уже в пятый раз повторила я, двигая рычаг передачи вперёд.

– Чёрт возьми, Джо! – подруга недовольно пыхтела мне в трубку. – Удача – это когда ты живёшь в глуши, и недалеко от твоего забытого богом дома разбивается частный самолёт. Все умирают, естественно, кроме красавчика-миллиардера. Парой молитв ты спасаешь ему жизнь, а приготовленный тобой волшебный бульон и вовсе ставит его на ноги уже через два дня. Тебе, дуре, конечно же, не нужна никакая благодарность, и наш бессмертный счастливчик, восхитившись твоей бескорыстностью, увозит тебя в свой замок, женится и умирает в свой девяносто восьмой день рождения. Ты на следующий же день, потому что это романтично.

Боже, что за чушь?

– Вот это удача! А то, что задумала ты, – это смертельный каскадёрский трюк! Прошу, дождись меня!

Отбив пальцами по рулю придуманный на ходу ритм, я откинулась на спинку кресла, подсчитывая в уме, что Стеф вернётся из командировки только через неделю.

– Нет.

В трубке раздались ругательства, а следом – приглушенные мужские голоса. С минуты на минуты у неё должна была начаться встреча, а я с особой изощрённой наглостью поедала её нервные клетки, не испытывая при этом никакого чувства вины.

– Быстро послушала свою умную подругу и полетела домой! Бобби поймёт!

Бобби как раз не поймёт.

Я вернулась на своё прежнее место работы в журнал SPICE под руководство Бобби Фишера, потому что, как оказалось, он не горел желанием меня отпускать. Но в силу сложившейся ситуации не смог отказать Дэниелу, который уверял, что под присмотром близких мне будет намного безопаснее.

Стеф, как и планировала, заняла должность второго редактора. Я была очень рада за подругу, но, узнав, что буду работать в другом отделе, всё равно испытала постыдное облегчение, потому что моё немаленьких размеров эго приходило в тихий ужас от перспективы оказаться в её подчинении.

Бобби великодушно определил меня в недавно сформированную группу, занимающуюся сбором спортивных новостей, включающих в себя расследование самых жарких скандалов и тайных событий, подкреплённых не словами мимо проходящих зевак, а настоящими доказательствами.

Пару недель назад мой начальник шепнул мне, что на образовавшуюся ещё одну вакансию редактора предложит мою кандидатуру, если я покажу высший пилотаж и нарою что-то стоящее. Поэтому, когда мне поступила информация о месте прохождения незаконных подпольных боев, моя жаждущая взлететь по карьерной лестнице натура не смогла упустить этот шанс.

– Ты прекрасно знаешь, сколько сил мне стоило выйти на этого Рэндала! – я привела неоспоримый довод в свою защиту. – Ничего не случится.

– Джо, у меня плохое предчувствие…

В трубке параллельно зазвучали гудки, и я, отстранив телефон от уха, посмотрела на экран.

– Прости, Стеф, это он, наберу позже. – Быстро переключив пальцем звонок, я нетерпеливо сообщила: – Рэндал, я на месте.

На фоне играла музыка вперемешку с женскими голосами и смехом.

– Меня не будет… – и, не дав мне времени на возмущения, тут же продолжил: – Слушай внимательно. Я обо всём договорился. Где ты стоишь?

Помешкав, я всё же сообщила ему адрес, и, судя по звукам, он перешёл на громкую связь, чтобы вбить полученную геолокацию в навигатор.

– Доберись до ближайшего перекрёстка и сверни налево. Дальше – прямо два квартала. Дом пятнадцать. Тебя встретит парень по имени Тревор. Запомнила?

– Да…

– Удачи.

Пережив небольшой всплеск раздражения из-за подставы Рэндала, я отклонила три настойчивых звонка от Стеф и, на всякий случай скинув ей полученный адрес, двинулась по обозначенному маршруту. Дорога заняла всего три минуты. Остановив машину возле нужного дома, я опустила окно и осмотрелась.

Проулок напоминал декорации к фильму ужасов: узкий, мрачный и пустынный. На противоположной стороне стояло несколько забитых до отвала мусорных баков, из которых доносились характерные жизненные звуки обитателей помоек. Поморщившись от просочившегося в салон тухлого запаха, я закрыла окно и, проверив блокировку дверей, вгляделась в темноту. По спине противным ужом пополз страх, но я успокаивала себя тем, что ничего не мешает в любой момент вдавить педаль газа в пол, и ни одно двуногое существо не сможет угнаться за моей резвой малышкой. А монстры, живущие в темноте… Их не существует!

Секунды тикали, а я продолжала опасливо вертеть головой по сторонам. Мне начало казаться, что за углом кто-то стоит, откидывая тень на грязно-серый асфальт. Недвижимый силуэт нервировал, и мой внутренний Шерлок бился насмерть с врождёнными инстинктами, которые буквально вопили: «Валим из этого злачного места! Сейчас же!». Спустя ещё три минуты я была готова сдаться голосу разума, но в нескольких десятков футов от меня с противным скрипом открылась дверь, и под свет тусклого ночного фонаря вышел молодой мужчина. Он сделал несколько шагов вперёд и, встретившись со мной взглядом, приглашающе махнул рукой.

Я не спешила выходить и, прищурившись, бегала глазами по его худощавой фигуре, пытаясь высмотреть любое оружие. Осознав бесполезность и тупость собственных действий, я решительно открыла дверь и, выбравшись наружу, направилась к нему.

Его классический отутюженный костюм глубокого стального оттенка никак не вязался с вонючей подворотней, в которой мы рассматривали друг друга с пристальным интересом.

– У Рэндала всегда был отличный вкус, – довольно протянул незнакомец, бестактно шаря глазами по моему телу. Это фраза мне не понравилась, но озвученное им знакомое имя принесло немного облегчения и дало понять, что передо мной стоит тот самый Тревор. – Иди за мной.

Вслед за мужчиной я переступила высокий порог, и сырой запах подвального помещения моментально забил нос. В слабоосвещённом длинном коридоре с потолка свисало несколько облезлых лампочек, а возле стены за невысоким столом двое крепких парней играли в карты. При виде меня один из них отреагировал весёлым подмигиванием, и я, проигнорировав глупый флирт, повернулась к Тревору. Мужчина со скрежущим звуком провернул ключ в замке, передвинул две задвижки, а после взял в руки тяжёлый металлический лом и опустил его в специальные выступы.

– Копам придётся попотеть, чтобы добраться до нас, – пояснил он и двинулся вглубь здания. – Поединок начнётся через пятнадцать минут. Во время раунда советую держаться подальше от бойцов.

Странное наставление. Я вообще не собиралась к ним подходить.

– Они – агрессивные скоты. – Тревор открыл одну из обшарпанных дверей и пропустил меня вперёд. – Однажды сломали девчонке нос. Попалась под руку.

Я остановилась посреди небольшой комнаты без окон и обвела взглядом разбросанное по углам барахло.

– Переодевайся. – Парень кивнул на чёрные лоскуты, небрежно свисающие со спинки стула, стоящего в углу.

Я недоуменно смотрела на Тревора в ответ и не понимала, что происходит. Но с каждым новым вдохом в лёгкие пробиралась всё большая порция пронизывающего холода, вызванного отнюдь не подвальной сыростью.

– Пер… переодеться? Зачем?

Тревор вопросительно приподнял бровь и критически осмотрел мои джинсы и толстовку.

– Ты же не собираешься выходить в этом? Публика любит сиськи и жопы. В этом тряпье их не видно.

Воцарилась тишина, и я, осознавая, что близится самая настоящая катастрофа, нервно забегала глазами по комнате, выцепляя из всего этого беспорядка сложенные в углу пластиковые квадраты, с которыми девушки выходят на ринг, чтобы обозначить очерёдность раунда.

Неужели…

– Тревор, я не знаю, что сказал тебе Рэндал, но я – не ринг-гёрл, – я попыталась объяснить эту нелепость.

Он несколько секунд недоуменно хлопал своими круглыми глазами, а затем коротко рассмеялся:

– Хорошая шутка, я оценил. Как и договаривались, пятьсот баксов налом после поединка.

– Тревор, ты не так всё понял…

– У меня нет времени на твои игры, – грубо оборвал мужчина и, проведя рукой по зализанным светлым волосам, продолжил уже более спокойным тоном: – Сейчас нет. Но после боя я уделю тебе всё своё внимание. – Его водянисто голубые глаза сверкнули нездоровым огоньком. – А теперь живо переодевайся или я переодену тебя сам! И не забудь про обувь.

Подхватив квадраты с цифрами, Тревор удалился, а я, оглушённая ритмом собственного сердца, так и осталась стоять на месте, неотрывно глядя на босоножки отвратительного розового цвета.

Мысли закружились в голове беспорядочным роем. Ладони вспотели, и я, не придумав ничего лучше, полезла в задний карман джинсов, чтобы позвонить Дэниелу. Лишь он был способен вытащить меня из этой передряги. Но звонок не проходил, и только с четвертой попытки я смогла сосредоточиться на дисплее и выявить причину неудачи. Чуть не взвыв от отчаяния, я залезла на стул и максимально высоко вытянула руку, чтобы поймать сигнал. Безуспешно. Скорее всего, здесь стояли заглушки.

Я спустилась на пол и заметалась из стороны в сторону в поисках решения. Устрашающие замки на железной двери гасили все варианты побега. И даже если у меня получится вырубить Тревора, что само по себе звучало очень сомнительно, я вряд ли смогу пройти мимо тех двух парней.

«Я убью Рэндала! Придушу собственными руками!»

Время утекало, а я всё так же пыталась найти выход из каморки. В голову лезли фильмы о туннелях, тайных ходах и прочая бесполезная ерунда. Мне уже было плевать на своё расследование. Я просто хотела уйти отсюда живой и невредимой, потому что не представляла, на что способен тот же Тревор. Выглядел он скользким, и никакой дорогой костюм не мог скрыть его гнилую сущность. Вдруг он что-нибудь со мной сделает? Изнасилует, убьёт и выкинет в мусорный бак… Боже! Меня сожрут крысы!

–Так, стоп! – Я вытянула руку вперёд и сделала глубокий вдох.

«Остынь, Эм».

«Он не похож на убийцу. А на насильника? Не сказала бы».

Не то чтобы я общалась с насильниками, но в моём понимании они должны были выглядеть по-другому.

«Да, боже мой, плевать на насильников!»

«Соберись! Возьми себя в руки! Считай, что это издержки профессии. Ничего не произойдёт. Ты справишься! Ещё и добудешь сенсационный материал! Взлетишь по карьерной лестнице! Станешь успешной, богатой женщиной!»

Я нервно провела тыльной стороной ладони по лбу, смахивая выступившую от напряжения испарину, и вернулась к стулу, чтобы рассмотреть раскиданные по нему тряпки.

Отодвинув в сторону лифчик, я пришла в дикий ужас, глядя на кожаные шорты, больше похожие на трусы.

– Ты скоро? – раздался нетерпеливый голос Тревора, и я подскочила на месте.

– Минуту! – торопливо выкрикнула я, и, испугавшись, что он войдёт и воплотит свою угрозу с переодеванием в реальность, принялась в ускоренном режиме стягивать с себя одежду, стараясь не думать, на скольких венерических шлюхах этот наряд побывал.

Маленький топ перетягивал грудь, а с трудом натянутый на бёдра клочок ткани никак не вязался со словом «шорты». Половина ягодиц была обнажена, грубый шов неприятно натирал интимное место между ними, и я, не желая, чтобы хоть одна пара глаз видела меня в таком виде, накинула сверху толстовку и вышла за дверь.

– И на черта ты её надела? – тут же брызнул своим недовольством заждавшийся меня Тревор. – А это что такое?! – Он во все глаза уставился на мой шрам, и неприязнь к этому мужчине, взлетев с немыслимой скоростью, пробила максимально критическую отметку.

– Автокатастрофа, – выдавила я, стараясь скрыть дрожь в руках.

– Рэндал – сука! – прошипел Тревор и двинулся по коридору, продолжая сыпать проклятиями в адрес нашего общего знакомого. Как иронично, я с удовольствием прикончила бы лживого козла. – Сколько раз можно повторять: никаких шрамов, татуировок и прочей херни! Красивое чистое тело – основной пункт нашего договора! – Белобрысый резко развернулся ко мне лицом. – Я понимаю, крошка, что ты не при делах, но, увы, получишь только половину суммы.

Вовремя прикусив язык, я не стала сообщать, что заплачу ему столько же, если он меня отпустит. Потому просто кивнула, и он, удовлетворённый моей покладистостью, двинулся дальше.

В огромном помещении с куполообразным потолком висели многоярусные люстры цвета бронзы. Они напоминали церковные: такие же массивные и старинные. Но вот публика была совсем не верующей.

На самом верху, в отдельно выделенной зоне, сидели важные шишки: пятеро мужчин, одетые в классические костюмы, были со всех сторон окружены охраной. Размалёванные полуголые девицы грели их жирные бока и заливисто смеялись, жеманно прикрывая рты ладонями. На средних рядах и ниже располагались спортивного вида парни с татуировками, цепями и всеми теми атрибутами, которые раньше я могла встретить лишь при просмотре фильма про мафию. Эту шокирующую для моих глаз картину завершал дальний угол, в котором к железной балке были привязаны трое грозно скалящихся питбулей.

Мне не нужны были никакие навыки, чтобы понять, что каждый дюйм этого пространства пропах беззаконием. И когда этот очевидный кусочек головоломки встал на место, желудок стянуло тревогой, а мой истерзанный переживаниями мозг окончательно осознал, в насколько опасный улей я сунула нос.

– Снимай кофту, – приказал Тревор, и я, изо всех сил сдерживая прилив панической атаки, дрожащими пальцами потянула резинку толстовки вверх.

– Маловаты, – пялясь на мою грудь, цокнул урод. – Но задница – что надо, и после боя я с удовольствием её опробую, – подмигнул он, а у меня по позвоночнику стекла капля холодного пота. – А теперь дуй отрабатывать бабки. – Тревор протянул мне квадрат с цифрой один и звучно шлёпнул по ягодице.

Я стиснула зубы, не представляя, чего хочу больше: позорно разрыдаться или раскроить ему череп.

– Куда мне идти? – стараясь не заикаться, пробормотала я.

Тревор недовольно фыркнул.

– И где он тебя откопал? Идёшь в тот угол. – Он указал пальцем на край ринга, как раз возле зловеще татуированных парней и бойцовских собак. – Как только я представлю участников, тащишь цифру и виляешь задницей. Тебя должен захотеть трахнуть каждый в этом зале, – прошептал ублюдок мне в ухо, и запах чеснока и пива вызвал прилив тошноты, которую мне с трудом удалось проглотить.

Весь мой путь до указанного угла я силилась не смотреть по сторонам, надеясь таким образом привлечь меньше внимания. От ощупывающих липких взглядов горела кожа, собственный пульс оглушал, и где-то на середине невероятно длинной дистанции я сильно засомневалась, что смогу преодолеть это расстояние, не заполучив инфаркта или инсульта.

Какого чёрта, я не послушала Стеф?!

– Какая невинная крошка, – протянул прокуренный басистый голос слева, когда я всё же добралась до финиша живой. Застыв на месте, я не спешила поворачиваться, боясь спровоцировать этих отморозков. – Хочешь к папочке на член?

В этот раз тошноту проглотить не удалось. Она не сдавалась и с такой мощью давила на глотку, что мне безумно захотелось выбежать из зала и проблеваться в каком-нибудь заплесневелом углу. И, возможно, я смогла бы осуществить задуманное, но впереди маячила худощавая фигура ненавистного Тревора, а куда вели другие выходы, я совершенно не знала.

– Эй! Я с тобой разговариваю, блондинистая сучка.

Меня заколотило от ужаса, и я, дёрнувшись назад, раздразнила одного из питбулей. Скаля клыки, он поднялся на четыре лапы и грозно зарычал, разбрызгивая вокруг себя густую слюну. Может, это агрессивное животное покусает меня, и я покину это жуткое место, пусть и не самым гуманным способом?

– Гордая, значит, – продолжал всё тот же противный голос, и я, наконец, решилась взглянуть на его обладателя. Бритоголовый татуированный качок крутил в руке нож-бабочку и, кривя губы в злой ухмылке, водил по моему телу плотоядным взглядом. – Ничего, знаю я таких, как ты. У вас разгон от школьной девственницы до заправской бляди – секунда.

Я прикрыла глаза.

– Отвали от девчонки, – встрял другой мужской голос. – Ты на кого поставил?

– На Волка, конечно, – фыркнул первый, и я порадовалась, что его дружок сумел перехватить его внимание. – Он в последнее время – настоящий зверь.

– Шоу устраивает. Публика любит кровь.

Я кинула взгляд на ринг, отмечая множество бурых пятен на светлом покрытии.

А если тут убивали людей? Проклятье! Во что я вляпалась?!

– Дамы и господа, добро пожаловать в Яму! – громогласно объявил в микрофон Тревор, растягивая губы в широкой улыбке, и воодушевлённая публика ответила ему дружными аплодисментами.

Знали бы они, как у него изо рта воняет!

– Прямо сейчас двое наших самых лучших бойцов сойдутся в захватывающем поединке без правил. Какой же будет исход сражения? Ни я, ни кто-либо из вас не может этого предсказать. И, поскольку сегодняшний бой стал самым ожидаемым за последние месяцы, а денежный банк превысил свой обычный лимит, мы решили поднять ставку выигрыша на десять процентов!

Зрители радостно загалдели, а я, находясь в состоянии полного паралича, не могла уловить сути объявленной новости. Меня не слушались ни пальцы рук, ни пальцы ног. В ожидании выхода всё моё тело онемело. И только мозг пытался затушить тревогу, требуя собраться и вникнуть в каждую мелочь происходящего, потому что даже в экстремальных обстоятельствах я не должна была забывать, что подобная информация имеет высокую цену.

Но меня настолько душил страх, что все профессиональные качества смылись под напором мыслей о групповом изнасиловании. Медленно глотая слюну потрескавшимся от сухости горлом, я будто сквозь туман видела, как на ринг поднимается первый боец. Я даже не расслышала его имени…

– А теперь – наш чемпион! – громко заорал ведущий. – Кровожадный! Бесстрашный! Непобедимый! Во-о-о-о-лк!

Публика взорвалась аплодисментами, а несколько девушек соскочили со своих мест. Их визг срикошетил от стен и отголосками запульсировал в моей черепной коробке. Стараясь унять боль, я приложила палец к виску и, невольно проследив за взглядами всех собравшихся, во все глаза уставилась на быстро приближающийся к рингу мужской силуэт.

Очень знакомый силуэт…

Сердце совершило невероятный акробатический трюк и, сжимаемое спазмами, медленно сползло по стенкам. Туман рассеялся. Картинка мира стала чёткой. Полученной в большом разрешении.

На площадку поднялся Максвелл Уайт, и я неотрывно бегала взглядом по его обнажённому торсу, желая досконально рассмотреть каждую чёрточку татуировок, чтобы убедиться, что это не плод моей фантазии, а самая настоящая реальность.

В уголках глаз скопились слёзы облегчения. Меня не изнасилуют и не убьют. Он меня защитит. Почему-то я была в этом уверена.

Чемпион не пошёл выпендриваться перед публикой. Он замер в противоположном от меня углу и безразлично осмотрел гудящую толпу. Сотни вопросов закрутились в моей воспалённой голове, но прямо сейчас всё, чего я хотела, – это чтобы его взгляд нашёл мой.

И он нашёл.

Сначала на мужском лице отпечатался шок. Я никогда в жизни не видела Максвелла настолько ошеломлённым. Но всего несколько морганий, и эта эмоция стёрлась. Карие глаза в мгновение заволокло пеленой злости. Взгляд помрачнел. Стал жёстким, хлёстким. Стянул все внутренности. Завязал в тугой бант и надел прямо мне на шею тугим ошейником, перекрывающим потоки кислорода.

Максвелл на автомате сделал два шага вперёд, а потом резко замер, словно одумался, и, испепеляя меня прожигающим взглядом, сжимал и разжимал кулаки, обтянутые белыми бинтами.

В горле запершило, и я с трудом, подавив кашель, поняла, что речь Тревора окончена, и мне пора пройти мерзкое испытание на выносливость. Крепче стиснула пластмассовый квадрат и поднялась на ринг, мысленно шлёпая себя по рукам, тянущимся одёрнуть короткие шорты. Колени дрожали, пока я совершенно не сексуально переставляла ноги в натирающих ремешками туфлях и ощущала въедливый, обещающий мучительные пытки взгляд. Лишённый липкой похоти он обжигал, забирался под кожу и разводил пожар, выдирая непокорность и кроша мой горделивый характер.

Я была готова добровольно вручить поводок… Сделать всё, что угодно, лишь бы он вытащил меня из этой мафиозной клоаки.

И он вытащит.

Если победит…

Глава 10.

Максвелл.

Моё дерьмовое настроение зашкаливало. Второй день после встречи с Миллером подходил к концу, а тот самый звонок так и не поступил. Я ненавидел неопределённость, терпеть не мог ожидание, и это взвинченное состояние с трудом удавалось скрыть. Плюс ко всему в самый последний момент нарисовался бой с Майлзом.

Тревор отправил мне локацию за два часа до поединка, поэтому приехал я злой как чёрт, не имея ни малейшего желания обезьяной скакать перед толпой. И рассматривая ухмыляющуюся рожу противника, мне с каждой секундой всё больше хотелось выпустить пар и разбить её в кровь. Этот парень уже давно грезил о победе надо мной, и сегодня ему выпал шанс. Шанс попытаться.

Я незаинтересованно обвёл взглядом собравшихся ублюдков, надеясь, что ещё месяц, максимум – два, и это место будет стёрто с лица земли. Оно останется лишь скелетом в шкафу, который никогда не захочется открыть.

Вполуха слушая Тревора, зачитывающего перечень моих сомнительных заслуг, я скользнул взглядом по левым трибунам. Кивнув знакомым парням, которых можно было занести в список «более-менее вменяемые», я спустился к первым рядам и, уйдя чуть левее, замер. Проморгался, отказываясь верить собственным глазам.

Ведь… Этого не может быть!

За канатами стояла Эм. Точнее, её блядская копия. И я не понимал, что поражает меня больше: её присутствие в Яме или наряд. Одетая в развратные тряпки, она неуверенно терзала зубами нижнюю губу и, глядя на меня исподлобья, сжимала в руках знакомый реквизит.

Ненормальность происходящего сдавила череп. Тысячи вопросов впились в голову, и меня буквально снесло ударной волной гнева, когда я осознал, в качестве кого она посетила наше милое гнёздышко.

Её принудили? О ней узнали? Очередная игра Виктора?!

Машинально дёрнувшись вперёд, я тут же замер, еле сумев совладать с собственным телом. Крепко сжал кулаки и буравил её тяжёлым взглядом, представляя, как утаскиваю маленькую неразумную сучку в своё логово и вытягиваю ответ на каждое из своих «почему», «зачем» и «как».

Выдержка, над которой я усердно работал весь последний год, затрещала по швам, когда мразь по имени Фрэнк что-то сказал моей девочке, а его шайка подпевал гадко рассмеялась.

Немыслимых сил мне стоило убедить себя вернуться к канатам и включить мозг, чтобы найти решение проблеме. Проблеме глобальных масштабов. Отчасти даже трагических. Потому что Тревор стопроцентно выставил Эм на торги, и если я не подсуечусь, то ей воспользуются, как куском мяса. Я не мог этого допустить.

Но стоило только ей ступить на ринг, как все мои мысли смыла вторая волна прихода. Чистейшая ярость утапливала разум и взрывалась красными всполохами от каждого шага негнущихся длинных ног.

Наша новая ринг-гёрл двигалась по периметру квадрата и старалась казаться смелой. Но у неё не получалось. Напоминая шарнирную дёрганную игрушку с непослушными конечностями и тлеющим в глазах страхом, она с такой силой терзала нижнюю губу, что от созерцания этого жуткого действа боль испытывал я. Ничего в жизни я так не желал, как прямо сейчас забрать Эм, спрятать и никогда никому не показывать.

Но я не мог осуществить задуманное, и эта беспомощность меня убивала, разрывала изнутри. Я был готов рычать от бессилия, потому что проявить хоть малейшее участие перед таким количеством свидетелей равнялось смертному приговору всему моему плану.

Я как маньяк жаждал стереть кулаком плотоядные оскалы с лиц бритоголового ублюдка и его противных дружков. И, чтобы окончательно не рехнуться, старался уводить взгляд от облизывающихся пастей членов группировки и фокусироваться на изгибах Эм. Её обтянутые пошлыми шортами бёдра травили душу и выглядели, как угодно, только не сексуально. По крайней мере, не здесь и не сейчас.

Моё.

Они все пялились на моё, и мне до дрожи в пальцах хотелось выколоть глаза каждому из них.

Когда прозвенел долгожданный гонг, я был на таком пределе, что насытить меня мог лишь запах свежей крови.

Обычно я растягивал шоу на семь раундов. Если было настроение – на десять. Но по закону жизненного жанра именно сегодня, когда я, как никогда, нуждался в быстрой победе, мне достался грёбаный Майлз. Видимо, я недооценил степень его желания набить мне рожу, и моё стремление поймать его в захват в самом первом раунде с треском провалилось. Он оказался одним из самых обученных и выносливых парней из всех, с кем мне приходилось драться.

Я не мог толком сосредоточиться и, в очередной раз отвлёкшись на застывшую возле канатов хрупкую фигурку Эм, пропустил два жестоких удара по почкам.

– Если бы я знал, что тебя можно притушить полуголыми жопами, привёз бы целый фургон, –  издевался Майлз, открыто наслаждаясь моим перекошенным от боли лицом.

Наблюдательный кретин.

– Откуда столько? – Я сплюнул сгусток крови себе под ноги. – Я думал, ты по мальчикам, – и, ухмыльнувшись в его вспыхнувшее яростью физиономию, агрессивно напал.

С каждой секундой крови на матах становилось больше, а жажда убийства не утихала, потому что три раза… Три чёртовых раза Эм дефилировала по рингу, подкидывая дровишек в мой неугасающий огонь бешенства.

Я злился на неё, но обвинял себя, потому что являлся бесполезным куском дерьма, не способным защитить девушку, которую… блять… Которая вообще не должна была попасть в место, очень глубоко пустившее свои гнилые корни.

К концу пятого раунда, когда до моих ушей донеслись два долгожданных хлопка, означающих вынужденную сдачу, я озверел до такой степени, что не знал, кому сильнее хочу свернуть шею: глупой девчонке, заставившей меня пройти все круги ада, или похотливым ублюдкам. Отпустив уже теряющего сознание Майлза, я наплевал на традиции и, не отдав должной дани разочарованной быстрым боем публике, спрыгнул с ринга.

– Какого чёрта, Уайт?! – Тревор на всех парах летел за мной по коридору. – Ты закончил раньше положенного. Они будут недовольны!

Под размытым «они» предполагались основные лица криминальной ветви Виктора, партнёры и все те, кто зарабатывал на ставках.

– Твой язык работает вхолостую, – остановившись возле нужной двери, холодно высек я. – Иди и займи его привычным делом – вылизыванием их задниц.

Тревор заскрежетал зубами, но разумно не стал дерзить в ответ.

– Но сначала приведи мне девчонку, – бросил я, стараясь сделать голос максимально незаинтересованным.

Его лицо удивлённо вытянулось.

– Зачем? За неё уже заплатил Фрэнк.

Ну конечно. Этот извращенец запал на мою девочку. Я боялся даже представить, что от неё осталось бы после него.

– Мне плевать, с кем ты договорился, – сухо отрезал я. – Приведи мне девчонку.

– Ты сука, Уайт, и когда-нибудь жизнь тебя поимеет.

Она уже имела меня целый год и, кажется, вообще не планировала кончать.

– Смотрю, ты знаешь, о чём говоришь, крысёныш. – Я сделал шаг по направлению к нему, с удовольствием отмечая вспыхнувшие на худом лице белые пятна страха. – Если мне придётся повторить эти три слова ещё раз, ты уедешь домой на каталке.

Тревор побледнел ещё сильнее и по белизне лица теперь вполне мог обойти японскую гейшу. Он меня ненавидел, но в отличие от его предшественников, он чётко понимал своё место и не пытался прыгнуть выше головы. И этот раз не стал исключением. Парень молча развернулся и пошёл выполнять то, что от него требуется.

Оказавшись в комнате, я заходил из стороны в сторону, параллельно разматывая с кистей мокрые от пота и крови бинты. Старался глубже дышать, успокоиться.

Обтёр салфетками лицо, и, переодевшись в свободные спортивные штаны и футболку, кинул раздражённый взгляд на вибрирующий на столе гаджет. Фостер.

– Что тебе надо?

На том конце трубки раздался мерзкий смешок.

– Поздравить с победой, разумеется, – издевательски протянул он, а я порадовался, что его не было сегодня в Яме. Кто-кто, а он точно не оставил бы меня без «ухаживаний» ни на секунду.

– Переходи к сути.

– Как всегда без настроения, – цокнул Джейден.

«И почему я не обладаю способностью прямо через телефон свернуть шею ещё одному мудаку из ублюдочного стада?»

После его возвращения в реальный мир я пожалел, что он не сдох. Виктор принял его обратно в нашу дружную семью, и, что самое поганое, – я тоже был вынужден с ним общаться. Это общение меня утомляло. Оно напоминало минное поле, заложенное одним из лучших сапёров: ты знаешь, что рванёт, но не знаешь, когда и где. И по большому счету мне уже было плевать. Фостер своё получил. Но он жаждал мести и, связанный по рукам вышестоящей властью, мог только цеплять меня словами или убивать глазами.

– Ты раньше закончил бой, Виктор недоволен.

– Так получилось.

– Он ждёт тебя.

– Буду утром.

– Он ждёт сейчас…

– Я сказал: буду утром! – отрезал я и, сбросив звонок, опустился в кресло.

Оно было отвратным. Пружины впивались в зад, кожа растрескалась, затёрлась, а прожжённые бычками дыры чередовались через каждый равный отрезок.

Чтобы избежать копов и стукачей, место локации Ямы сменялось каждые два месяца, поэтому заниматься уютом не входило в планы организаторов. Но я не жаловался, комфорт меня волновал в самую последнюю очередь.

Дверь открылась, и Тревор без лишней деликатности впихнул Эм в комнату. Она споткнулась, но сумела удержать равновесие, а я мысленно добавил ещё одно наказание в мой недельный список дел.

– Как и заказывали, ваше высочество, – язвительно протянул крысёныш и склонился в наигранном поклоне. – Только сильно не трепи, ребята ещё хотят повеселиться с крошкой.

Поправка. Жестокое наказание в мой недельный список дел.

– Пошёл вон.

Тревор исчез, и я перевёл взгляд на Эм. Растрёпанные волосы, искусанные губы. В голубых глазах застыли слёзы, которые моя отважная девочка пыталась сдержать. Она обнимала себя руками и по-детски шмыгала носом.

Вся эта картина резала глаза, словно битым стеклом. Царапала нечто важное, сидящее глубоко внутри. Но от злости у меня разве что кожа не трескалась, и прежде чем успокоить её, мне нужно было успокоиться самому.

Ответы. Я хотел услышать ответы.

Об Эм не могли узнать. Я не имел с ней никаких контактов больше года. Последние встречи не считались, потому что в первом случае я открыто продемонстрировал неприязнь, о втором никто не догадывался. Я всегда был осторожен, и у нас с Мейсом имелись прикормленные парни из личной охраны Руиса. Информация о спланированной подставе не прошла бы мимо нас.

Припёрлась сама? Зачем? Вариант «из-за большой любви ко мне» я отмёл сразу. Подобное поведение было совершенно не в характере Эм.

Тогда что?

Догадка появилась спустя тридцать секунд нашего тяжёлого молчания.

Ну конечно… Подпольные бои… Сенсационная статья для неугомонной журналистки.

– Зачем и как ты сюда попала? – убедившись в отсутствии любых следов на её теле, спросил я.

Глаза Эм удивлённо распахнулись.

– Может… Давай… давай сначала отсюда выберемся?

Как у неё всё просто. Интересно, она вообще понимала, что наша встреча – это не больше, чем везение? Мне захотелось наорать на неё, встряхнуть, что-нибудь истерично разбить, чтобы она больше никогда не смела совершать подобную глупость. Но вместо этого я криво усмехнулся. Эм не понимала такого языка. Нужно красочно обрисовать последствия.

– Мне повторить вопрос?

Голубая радужка вспыхнула раздражением. Принцессе не понравился грубый тон, и нешуточная внутренняя борьба разыгралась прямо на моих глазах. Что же победит?

– Это неважно. Выведи меня отсюда!

Какие знакомые вибрации. Она реально была отбитой, раз считала, что может в данной ситуации включать режим командора.

Я давно понял: чтобы договориться с Эм нужны радикальные меры. И именно страх являлся самым действенным стопом перед лицом опрометчивых поступков. Ей нужен был урок, который она никогда не усвоит по собственной воле.

– Тогда раздевайся, – заткнув все чувства, с обманчивым спокойствием озвучил я и, лениво проехавшись взглядом по её фигуре, закинул ногу на ногу в ожидании представления.

Жестоко. Но наказание не бывает приятным.

– Чт… Что?

Меня совсем не радовала растерянность на красивом лице, которое хотелось нежно целовать.

Мой друг внизу активно запротестовал. Он не хотел нежностей. В этих адреналиновых обстоятельствах хотелось стянуть шорты, нагнуть и удовлетворить собственную похоть в отношении милой блондиночки. Ей бы понравилось. Но я затыкал пасти инстинктам, садил себя на толстую цепь.

– Ты плохо слушала Тревора, – я наигранно покачал головой, чувствуя, что до моего срыва осталось совсем немного, и ей лучше начать думать. – У тебя очередь из желающих. – Я кивнул на дверь, за которой уже началась традиционная вечеринка. – Давай не будем заставлять парней ждать.

Бархатная кожа покрылась мурашками, на белой шее запульсировала голубая венка, и я, представив, как сомкну на ней зубы, яростно впился пальцами в обивку кресла.

– Ты же несерьёзно? – тихо прошептала Эм, крепче обнимая себя руками. Пыталась уйти от моего въедливого взгляда. Когда вокруг не было толпы мужиков, мечтающих поиметь её на каждой поверхности, мне очень даже нравилось смотреть на неё… такой.

Она прибавила в весе. И явно занималась спортом. Тело приняло невероятно соблазнительные формы, которые хотелось опробовать пальцами, губами, языком…

– Почему же? Я всегда с тобой серьёзен. Я был серьёзен, когда предупреждал тебя про Алана, – я специально сказал его имя, чтобы отследить реакцию.  – Не моя проблема, что ты не умеешь правильно воспринимать слова. А теперь развлечёмся. В конце концов, с моими пальцами ты уже знакома, пришло время для более, – я зло усмехнулся, – серьёзных размеров.

Я презирал себя за то, что говорил. Но, чёрт возьми, Мейс был прав. О ней узнают, выследят, навредят. Меня колотило от этой мысли, как самого последнего труса.

– Это не Алан.

Что?

Тогда кто? Кайлеб?! Он не мог. Вопреки дрянному характеру, он не отправлял девчонок на убой. Тем более, я видел, что Эм ему приглянулась.

– Это, – она запнулась, – Рэндал.

Меня сорвало.

– Ты совсем дура?! – заорал я, вскакивая с кресла. В три широких шага преодолел расстояние между нами и впечатал кулак в стену рядом с её головой. Она зажмурилась, а серая штукатурка хлопьями осыпалась ей на макушку.

– Ты вообще понимаешь, куда ты попала?! – прорычал я, стараясь убежать от навязчивых мыслей влепить ей подзатыльник. – Это тебе не выпускники Гарварда! Это настоящее зверье! Они пустили бы тебя по кругу! – распалялся я и приходил в ещё большую ярость, представляя эту кошмарную сцену. – Тебя драли бы во все доступные отверстия! Ты бы теряла сознание, а когда возвращалась бы, всё повторялось бы снова.

Я перевёл дух и склонился ниже, ближе к её маленькому покрасневшему ушку.

– Ты ведь заметила бритоголового Фрэнка? – зловеще зашептал я, и по её судорожному вздоху догадался, что она понимает, о ком идёт речь. – Он любит не просто трахать. Он любит издеваться, любит причинять боль. Девчонки после него не то, что ходить, они ползти не могут. Но его это не останавливает. Он отдаёт их своим дружкам. Смотрит, снимает, а потом шантажирует за отсосы…

– Прекрати! – Она замотала головой, сильнее вжимаясь лопатками в стену.

– После этого тебе не помог бы ни один психотерапевт, – обессиленно выдохнул я, утыкаясь носом ей в висок. Провёл самым кончиком по мокрой от слёз щеке. Словил губами каплю, испытывая отвратительное чувство, что причиной их являюсь я.

В груди что-то неприятно закололо.

– Почему, Эм? Почему ты такая ненормальная? – тихо спросил я, возбуждаясь от вида двух округлый полушарий в опасной близости от моих губ.

Захотелось сорвать топ, втянуть губами сосок. Заставить кричать. От наслаждения. Поднять под ягодицы и насадить на член до самого упора. У меня яйца задымились от представленной картины, и я, нехотя оторвавшись от притягательного тела, взял со стула толстовку и надел на подрагивающую фигурку. Убедившись, что кофта скрывает всё, что нужно, я аккуратно обхватил ладонями её лицо и, стерев большими пальцами остатки слёз, заставил себя посмотреть ей в глаза. Блестящий голубой за долю секунды заклеймил чувством вины каждый орган.

– Успокойся, Эм. Тебя никто не тронет. Я обещаю.

Моя девочка молчала. Лишь дышала и обдавала тёплым дыханием мои губы. Клубничный запах забился в каждую пору. Впитался в кровь, вытеснил все чужие ароматы.

Взяв Эм за руку, я захватил из соседней комнаты её вещи и принял курс на выход. Вдалеке играла музыка, раздавались женские стоны и мужской смех. И я, заметив испуг на кукольном лице, ускорил шаг.

Отсутствие на пути подлизы Тревора и ребят, скорее всего, участвующих в массовой оргии, позволило нам беспрепятственно выйти наружу. Я подвёл Эм к своей тачке и, открыв дверь, посмотрел ей в глаза:

– Садись.

– Спасибо, что помог. Дальше – я сама. – Эта ненормальная указала на другую сторону улицы, и я, прищурившись, смог рассмотреть красный MINI Cooper.

Высший уровень маскировки.

– Садись в машину. – Мне было плевать. Она уедет со мной.

Эм сглотнула, но в глазах сверкнуло знакомое упрямство. Премерзкая черта характера: держать марку там, где стоит просто заткнуться и сделать, как говорят.

– Максвелл, я…

– Один раз. – Я устало потёр пальцами переносицу. – Хоть один раз ты можешь не спорить со мной?

Я надеялся обойтись без принуждения. Надеялся, что это невероятно сложное для неё действие произойдёт на добровольной основе. Но если нет – запихну силой.

Эм прикусила нижнюю губу и, судорожно поправив длинные рукава, из-под которых выглянули милые красные ноготочки, соизволила исполнить мою просьбу.

Мне необходимо было подумать, и делать это будет намного проще, если мне не придётся волноваться о тех проблемах, которые эта неугомонная может в любой момент найти на свой аппетитный зад.

Вывернув на Сентрал-авеню, я резко вжал педаль газа. Над поясницей, в районе пропущенного удара, порывами вспыхивала боль, но я старался абстрагироваться от некомфортных ощущений и сосредоточиться на анализе ситуации: выискать опасные дыры и в срочном порядке придумать план по их оперативному устранению.

– Куда ты меня везёшь?

Тревор прекрасно знал, что я никогда не цепляю девчонок в той помойке. Но он слишком пёкся о своей шкуре, и именно его трусость должна сыграть мне на руку. С Рэндалом я «поговорю», а вот Фрэнк… Я был уверен, что он уже забыл об Эм и драл обдолбанных шлюх, но, к его огромному невезению, об этом вряд ли забуду я…

– Почему ты дерёшься там? Что это за место? Там такие… такой контингент…

– Помолчи.

Эм подалась вперёд, пронзая мою щеку острым взглядом. Но я не спешил поворачиваться и только до скрипа кожи сжимал пальцами руль.

– В кого ты превратился? – Она разочарованно покачала головой и откинулась обратно на спинку сидения.

В ход пошли лекции о нравственности. Я прямо заждался.

– Я всегда был таким.

– Каким таким? Насиловал девушек со своими дружками? – зло бросила она.

Совсем забыл, что сегодня она ещё не угрожала мне копами.

– Разве я тебя насиловал? – спросил я, разглядывая из-под задравшейся толстовки кусочек кожаных шорт. Такие ролевые мне приходились по вкусу. Когда всё закончится, я лично подберу ей пару нарядов. – Я помню, как ты сладко стонала…

– Заткнись! – тут же взбрыкнула она, смешно топая по коврику ногой.

– Кончала, Эм, – как придурок продолжал я. Безобидные поддразнивания неплохо отвлекали меня от мрачных мыслей.  – Кончала на мои пальцы.

Я буквально услышал скрежет её зубов.

«Ты любишь изводить меня, детка, но не любишь, когда тем же самым занимаюсь я. Это нечестно».

– И как твой доктор отпускает тебя по ночам? – не желая заканчивать наши милые игры, подначил я и, окинув её многозначительным взглядом, саркастично ухмыльнулся: – в таком виде.

Эм раздражённо поджала губы.

– Не твоё дело. И хватит на меня пялиться, смотри на дорогу!

– Разве так благодарят своего рыцаря?

– А тебе спасибо будет недостаточно?

– Нет.

Эм напряглась, всем своим видом показывая, что скорее отгрызёт себе руку, чем согласится на что-то большее.

– Как насчёт поцелуя? – невинно поинтересовался я.

– Тебя есть кому целовать! – неожиданно выдала она и, стрельнув грозным взглядом в мою шею, скривилась.

Чёрт, я ведь совсем забыл, как хорошо над этим местом вчера потрудилась Алисия. Она будто чувствовала грядущий финал и старалась высосать из меня не только всю сперму, но и кровь. Обычно этой суке не нужно было присутствовать, чтобы испоганить мне жизнь, но в этот раз она потерпела фиаско, потому что, несмотря на щекотливость ситуации, я как кретин пришёл в восторг от чужой реакции.

– Мне нравится, как ты ревнуешь, – открыто признался я, и щёки Эм зажглись симпатичным румянцем.

Я сражён.

– Ещё чего! Я просто наблюдательна. Ты мне никто.

«Вот уж не думаю».

– Как скажешь, Эм.

Некоторое время мы ехали в тишине. И когда до её дома оставалось не более десяти минут, я сбавил скорость, чтобы увеличить этот ничтожный отрезок вдвое. Эм заметила мои манипуляции, но вместо комментариев об очевидной тактике я услышал совсем другое:

– Я работаю в отделе, который занимается сбором сенсационной информации. Подпольные бои – золотая жила. Я не могла её упустить.

Все мои догадки подтвердились, и я верил каждому слову, потому что она никогда по собственной воле не пошла бы сверкать голой задницей перед толпой развращённых парней. Но легче от этого не становилось, и я стиснул челюсти, чтобы удержать себя от обидных слов, так и лезущих наружу.

– Я должна была попасть на бой в качестве зрителя. Рэндал меня обманул.

Я коротко усмехнулся, совсем неудивлённый коварством мудака.

– Рэндал подбирает девочек для шоу. Он – обычный сутенёр, который за банкноты родную мать подложит под самого жуткого извращенца. Раунды – скромный разогрев. Дальше ими пользуются, как хотят. Этот ублюдок не собирался тебе помогать. Он просто хотел заработать бабок и остаться безнаказанным, потому что из Ямы ты могла не выйти. А если и вышла бы, то с полнометражным фильмом, которым Фрэнк шантажировал бы тебя при каждом удобном случае.

Я честно ожидал услышать соболезнования, адресованные её предшественницам. Но не дождался.

– Закат карьеры «заурядной журналистки», – с плохо скрытой досадой в голосе протянула Эм. – Какое горе!

Остановившись на светофоре, я включил правый поворотник и повернулся к моей обиженной малышке.

– Ты обманом пролезла в закрытый подпольный клуб. Это опасно, глупо и ещё куча эпитетов, которые ты не хочешь слышать, но точно не заурядно.

– Мне всего лишь нужно было рискнуть собственной карьерой, здоровьем и, возможно, жизнью, чтобы твоё мнение изменилось, – невесело усмехнулась она.

– Я никогда так не думал.

– Зачем тогда сказал? – Эм насупилась и стала походить на надутого воробья после драки за хлеб.

– Чтобы ты обиделась и ушла.

Захотелось рассмеяться от глупого ответа. Мы были словно дети в песочнице, где я, выступающий в роли влюблённого мальчишки, коряво объяснял девчонке, что дёрганье за косички – это признак симпатии, а не издёвки.

Эм нахмурила брови и неосознанно потёрла кончик раскрасневшегося носа, по которому мне вдруг захотелось игриво щёлкнуть. Ведь именно из-за этого носа у меня образовался целый ворох проблем.

Я не мог объяснить, что конкретно произошло в моей голове, но, неожиданно для самого себя, я принял радикальное решение, которое, возможно, в дальнейшем приведёт к катастрофическим последствиям.  И пусть Мейс оторвёт мне язык, но сейчас я искренне уверовал, что правда для моей непослушной Эм будет безопаснее лжи.

А может, я эгоистично хотел её себе…

Потому что то, что могло произойти сегодня в Яме…

Мне не хватило бы и мыльной фабрики, чтобы отмыть её…

Я выключил поворотник. Этот бесконечно долгий день я желал закончить в другом месте. Особенном. Там, где мне намного легче будет рассказать Эм правду.

Глава 11.

Максвелл.

Год назад.

– Лицом к стене! – рыкнул охранник, и я, выполнив приказ, упёрся взглядом в сетку трещин на стене, покрытой болотной краской.

После нескольких недель пребывания в этом гиблом месте мой личный список ненавистных ароматов возглавил запах тюрьмы, обогнав по своей отвратительности даже протухшие макароны, от которых много лет назад я избавлялся в мусорное ведро под звуки блюющего Мейсона. Казалось, здесь даже бетон пропитался смесью из химикатов и затхлости мужских немытых тел.

Справа от меня, безуспешно скрывая противную одышку, копошился жирный Тони. Найдя из связки нужный ключ, он усердно провернул его в замке и, грубо схватив меня за локоть, впихнул внутрь. Я оказался в небольшом сером помещении с железной решёткой на окне и стоящим прямо по центру прямоугольным столом, возле которого неподвижной фигурой застыл Мейсон.

– У вас час, – выплюнул холестериновый мудак и, неторопливо расстегнув на мне наручники, прошаркал к выходу.

Лотнер не шевелился. Разодетый в брендовые шмотки он сосредоточенным лицом осматривал меня с головы до ног, цепко выискивая каждый синяк, украсивший мою физиономию. И чем больше становилось их число, тем мрачнее становился его взгляд. Отметив последний, Мейс плотно стиснул челюсти и, стремительно сократив расстояние между нами, крепко обнял.

– Боже! – резко отстранившись, Белль зажал нос рукой. –  Ну и вонь! Ты испортил наше первое свидание!

Усмехнувшись реакции друга, я растёр ноющие после железных погремушек запястья. Боров Тони невзлюбил меня с первого взгляда и при каждом удобном случае затягивал браслеты сильнее положенного.

– Оказывается, гостям карцера душ не положен. Надеюсь, ты принёс мне нормальной еды? – спросил я, кивая в сторону расставленных на столе контейнеров.

Мейс ухмыльнулся и, вернувшись к столу, поднял крышку одного из них, демонстрируя моё любимое блюдо – жареную свинину с острым перцем. Я чуть слюной не захлебнулся от счастья.

– И почему я женился не на тебе? – Заняв свободный стул, я тут же схватил вилку и наколол самый большой кусок.

Сев напротив меня, Лотнер иронично хмыкнул:

– Потому что знал, что у тебя нет шансов.

Я скучал по нашим безобидным перепалкам.

– Да, красавчик. Только поэтому. – Прикрыв глаза, я тщательно пережёвывал сочное мясо, стараясь по полной растянуть удовольствие.

Всю мою неторопливую трапезу Белль молчал, и только после того, как я, чуть ли не вылизав тарелку, отложил приборы в сторону, спросил:

– Почему тебя посадили в карцер?

Я пожал плечами.

– Обычная практика – прессануть новенького.

– А подробнее?

Мейс просто так не отстанет. Вытерев рот салфеткой, я смял её в плотный ком и честно ответил:

– Я сломал челюсть их главарю. – И глядя в напрягшееся лицо Лотнера, пояснил: –  У меня не было вариантов. Он поставил на мою победу и с какого-то хера решил, что я ему должен. Я не собираюсь подставлять зад. Что по Фостеру? Он очнулся?

Мейс вздохнул.

– В коме.

Новость была безрадостной. Скоро этот латиноамериканец, заправляющий кучкой отморозков, выйдет с больничного и будет замес. Я находился в очевидном меньшинстве и даже с учётом тех ребят, которые не побоялись встать на мою сторону, оставался в крайне уязвимом положении.

– Но, как ни крути, он все ещё жив. И, поскольку Джордан готов на суде подтвердить провокацию, судья согласилась выпустить тебя под залог.

– Джордан готов подтвердить? – удивлённо переспросил я. –  Я думал, он и имя моё уже не помнит.

– Да, – кивнул Мейс. – Он всё слышал. Каждое слово. Конечно, это не отменяет факта твоей вины, но хотя бы даёт объяснение твоему неадекватному поведению.

– Сколько?

По одному только взгляду я понял, что эта сумма неподъёмная.

– Десять лямов.

– Твою ж мать! – выдохнул я, стараясь держать лицо и не показывать, насколько сильно подкосила меня эта новость. – Ещё неустойка Прайсу за невыполнение контракта. Продай мою тачку.

– Дэниел аннулировал эту часть договора, – неожиданно сообщил Лотнер. – Сказал, что ты ничего ему не должен.

– Что за акт милосердия? – подозрительно сузив глаза, я пытался найти в лице друга подвох.

– Из-за заварушки они хорошо поимели с вашего знаменательного боя. Их рейтинг взлетел до небес. Дэниел просил передать, что желает удачи и претензий не имеет.

Это звучало очень странно и совершенно не вязалось с образом бескомпромиссного Прайса.

– У тебя получилось выяснить про его «недосказанность» с Виктором?

Я всё ещё надеялся, что у Дэниела имеется тетрадка с секретами, раскрытие которых поможет сбить спесь со всемогущего Руиса.

Мейс отрицательно покачал головой.

– Всё оказалось проще простого. У Дэниела был родной брат Дэвид, который в начале двухтысячных вёл партнёрские дела с Виктором. В скором времени Дэвид погиб при странных обстоятельствах, а его доля перешла Руису. Виктор ожидал мести и даже пытался убрать Дэниела, но у него не получилось, так как Прайс на тот момент неплохо оброс связями. С тех пор они по разные стороны баррикад, но Дэниел честно сказал, что возмездие и не планировалось, потому что отношения с братом были очень натянутыми, а до даты его гибели они и вовсе не общались несколько лет. Поэтому все эти теории заговора – лишь паранойя Виктора. Прайс действительно взял тебя к себе только потому, что ты отличный боксёр.

Я не знал, в какой столбец занести рассказанную Мейсом новость. Эта история тешила моё самолюбие, но на этом её полезность заканчивалась. Я до последнего верил, что Прайс – тёмная лошадка, обладающая возможностями, которые можно будет использовать в этой затянувшейся шахматной партии.

– Я хочу, чтобы ты сейчас спокойно и внимательно меня выслушал, – перетянул моё внимание Мейс, и я откинулся на неудобную спинку стула, напряжённо скрещивая руки на груди. – Я позвонил Виктору, он сказал, что ты ему отказал, но…

Меня аж перекосило от злости.

– Ложь! – процедил я. – Я полностью ограничен в средствах связи. Мне запрещён даже один законный звонок. Ты не мог ко мне попасть целый месяц! Я уже не говорю об адвокате. Ни за что не поверю, что нет желающих взяться за это дело. Уверен, это очередная игра Руиса. Хочет довести меня до состояния паники, хочет, чтобы я умолял. Старый козёл может идти к чёрту!

Мейсон недовольно цокнул.

– Мы уже давно решили, что за мозги в нашем дуэте отвечаю я. Так что заткнись и слушай! У нас нет денег. Да даже если бы они были, нам не выиграть суд. Нужен не просто хороший адвокат. Нужна команда лучших. И не факт, что у них получится тебя вытащить. Трансляция шла на весь мир. Миллионы свидетелей. Если Фостер придёт в себя, отделаешься условкой или принудительными работами. Если нет – вариант всего один: Максвелл Уайт прекращает своё существование. Небольшой апгрейд, новые документы и вуаля, ты какой-нибудь Мэтью Смит. Есть, конечно, ещё один вариант: Виктор убирает Джейдена, у тебя – железное алиби. Нет тела – нет проблем. С деньгами и адвокатами останешься на свободе. Но я сразу ему сказал, что на такой расклад ты не согласишься.

Второй вариант я не видел смысла комментировать. Наказать в бою – это справедливо и честно. Убить беспомощного – подло и гнусно. Обрисованный другом поступок противоречил моим внутренним устоям, несмотря на то, что Фостер являлся той ещё мразью.

– Что Руис хочет взамен? Яму?

– Да.

– Сколько лет?

– Он не обозначил сроки. Но у меня есть план, – поспешно продолжил Белль. – Ты вернёшься к Виктору, будешь послушно драться в Яме, завоюешь его доверие. Нужно, чтобы он подпустил тебя к делам, нужно добыть компромат. Тогда мы сможем его посадить.

Посадить? Виктора?!

– У тебя температура? Как ты собрался его садить? Без связей, без поддержки. В гуманном настроении он прострелит нам бошки, в ином случае готовься стать ужином для его голодных зверушек.

– У Руиса полно врагов. Главное – вычленить их и установить безопасный контакт. Чем я неторопливо займусь, пока ты будешь радовать его своим безупречным поведением. Виктор будет счастлив. Сам подумай. Ты постоянно брыкался, отказывался от всех его предложений. Кривился на его сентиментальное «семья», «сын» и прочее. Он видит в тебе упрямого пацана. И не видит угрозы. Мы этим воспользуемся. Руис к тебе привязан. Своеобразно, – поспешил уточнить друг, видя моё лицо, исказившееся после его идиотского умозаключения. – Но привязан!

– Ты преувеличиваешь мою значимость. Для него я просто ещё один источник прибыли.

– И тем не менее, это место до сих пор твоё! Виктор держал тебя рядом много лет.

Держал… Как собаку на привязи.

– Даже если всё вскроется, прежде чем тебя прикончить, он задумается.

Просто блеск.

– Очень обнадёживающий план. Я весь в предвкушении.

– И ещё один момент, – проигнорировав мой сарказм, осторожно продолжил Мейс. – Ты вернёшься к Алисии.

Воцарилась оглушительная тишина. Я исподлобья смотрел на Лотнера и просто охреневал от слов, вылетевших из его рта. По собственной воле эту суку я мог разве что утопить.

– Ты рехнулся?

– Я навёл справки. Алисия очень долго крутится рядом с Виктором. Она знает больше, чем показывает. А ещё по ней вздыхает кое-кто из его личной охраны. Сам в шоке, что эта дрянь может кому-то нравится, – скривился Мейс, отмечая мою гримасу отвращения. – Но она до сих пор к тебе неровно дышит! – добил он. – Ты не в курсе, но она несколько раз приезжала в тюрьму. Уговаривала охрану пропустить к тебе, названивала мне, пыталась выяснить подробности. Ты воспользуешься ей в своих целях, вытянешь нужную нам информацию. Для подстраховки подкупим ещё пару человек. Многие верны Виктору, но есть те, которые переметнутся на нашу сторону, стоит только поднажать и обрисовать выгоду. Руис немолод. И ты особо не вникал, но его авторитет после тюрьмы слегка шатнулся.

– Виктор слишком хорошо меня знает. Он не поверит в эту чушь.

– А ты сделай так, чтобы поверил! – не унимался Мейс. – В конце концов, ты никого, кроме неё, не любил. Пройдёт полгода, год, и ему ничего не останется, как смириться.

Год?!

– Да у меня член на неё не встанет.

– Купишь виагру.

– Блять, Белль, то, что ты расписал, это просто… чёрт! Это грёбаная драма с несчастливым концом!

– Я разделяю твои сомнения, – твёрдо заговорил Лотнер. – Но давай исходить из фактов. Тебе двадцать семь лет, у тебя вся жизнь впереди. Неужели ты хочешь из-за своей гордости её просрать? Ты можешь выйти хоть завтра, притвориться пушистым, и уже через год, может, два будешь лежать на пляже с какой-нибудь блондинкой.

Не с «какой-нибудь», а с одной конкретной.

– Что с Эм?

Мейс помрачнел.

– Она в психушке, – друг подтвердил мои худшие подозрения. – Лечится. Добровольно. Но ты же понимаешь, что никакой Эм рядом с тобой быть не должно?

Я понимал, но легче от этого не становилось. Я вообще уже с трудом мог усидеть на месте, потому встал и отошёл к окну. Не зная, за что ухватиться, безучастно смотрел через железную решётку на лупящий по асфальту дождь.

Моя девочка переживала худшие времена. Ей как никогда была нужна поддержка, а я торчал тут… Но даже если выйду на свободу, не смогу быть рядом. Не подвергну опасности.

– Твоё будущее – это единственное, что сейчас должно волновать тебя, – Белль продолжал толкать мотивационные речи. –  Виктор великодушно даёт ещё один шанс. Больше предложений не будет. У тебя есть сутки, дальше тебя навсегда вычеркнут из семейного завещания.

Несколько минут за моей спиной стояла полная тишина.

Скрипнули ножки стула, и прозвучавшее: «Ты забыл своё обещание» молниеносно запустило картинки постыдного воспоминания.

Одиннадцать лет назад.

Сна нет. С головой укутавшись в одеяло, я сооружаю себе маленькую щель и смотрю на сопящего на диване Мейсона. С раскинутыми по сторонам руками друг лежит с открытым ртом и шумно дышит в потолок, даже не подозревая, что он – живое доказательство того, что таким отбросам, как я, есть что терять.

Двадцать пять часов и пятьдесят минут до боя. До моего второго боя в Яме.

Сдерживаю дрожащий подбородок и поджимаю пальцы на ногах.

Мне страшно.

Лоб покрывает холодный пот, и я протираю его ладошкой, вспоминая разъярённый мужской взгляд, вызванный моим непослушанием.

Три месяца назад все мои мечты о заботливом отце разбила безжалостная реальность. Виктор не видел во мне сына. Виктор видел во мне потенциал, на котором можно очень хорошо заработать. С трудом, но я пришёл к этой очевидной мысли за несколько недель, проведённых исключительно в горизонтальном положении. А узнав о новом бое, попробовал сбежать. Дважды. И дважды его люди притаскивали меня обратно.

В первый раз Виктор ограничился угрозами. Во второй – пошёл на более показательные меры: пригласил в дом Белль под предлогом составить мне компанию за игрой в приставку на очень большом телевизоре. Мейс был восторге. Он до сих пор не знает, какой Руис страшный человек. Он всё ещё думает, что я выиграл билет в лучшую жизнь, и все те бесконечные дни, которые я под капельницами и гипсами рыдал от боли, он искренне верил в легенду об отдыхе на Сицилии.

Виктор пошёл на шантаж, потому что боится, что я сорву бой. Бой, в котором он поставит против меня. Я подслушал его разговор с Карлосом.

Эта новость забила последний гвоздь в крышку моих наивных надежд.

Уткнувшись носом в подушку, я до боли прикусываю щеку. Ощущая дрожь в пальцах, я стараюсь выровнять дыхание, подавить приступ неконтролируемой астмы. Что мне делать? Рассказать Мейсу? Это небезопасно.

Мужику, записанному в графе «отец»? Он пригладит свои сальные патлы, почешет жирное брюхо и попросит сходить за бутылкой.

Маме… Я больше ничего не могу рассказать маме. Потому что она умерла от передоза. Всего лишь месяц назад. Я не был на её похоронах. Мне не сообщили. Но позже Карлос показал мне фотографии, на которых она валялась на полу с пеной у рта. С посеревшим лицом и впалыми глазами. Некрасивая.

Тогда я кинулся на него… Думал, он сделал это с ней.

Но нет. Она сама. Вот так просто… Оставила меня.

Прямо сейчас за одно «мой маленький воин» я простил бы ей всё.

Я вцепляюсь зубами в ребро ладони, пытаясь сдержать слёзы.

Ревут только девчонки, и я зарываюсь носом глубже в подушку, чтобы никто не узнал. Под одеялом не слышно. Держусь из последних сил, но откуда-то изнутри рвётся истерика, грозящая в любой момент перерасти в потоп с унизительным всхлипыванием.

Чтобы не разбудить Мейса, я тихо откидываю одеяло, опускаю ступни на тёплый пол и на цыпочках пробираюсь в ванную. Включаю свет, подхожу к зеркалу и смотрю на раскрасневшееся лицо.

«Ты стал настоящим мужчиной, mi chico». – В мыслях всплывает лицо Виктора, без сожалений разглядывающего моё зажившее после реабилитации тело.

Меня тошнит. От его голоса, взгляда, высоких фраз о семье. Меня тошнит от него.

Касаюсь подушечкой зажившего шрама над левой бровью и, резко одёрнув руку, со всей силы впиваюсь пальцами в угол столешницы.

– Я не смогу, – отчаянно шепчу своей копии. – Я не смогу выйти туда вновь.

Столько глаз, ртов и голосов. Они смеялись, пока я кричал. Этот смех до сих пор звенит в моих ушах. Раздражает и отравляет.

Перелом руки, носа, рёбер, травма головы… я не сдавался до последнего. Но разрыв селезёнки…

Виктор сказал: «Нельзя сдаваться».

Он считал это позором, а увидеть разочарование на лице человека, заменившего отца, было для меня самым страшным наказанием.

Кривлю уголки губ. Оказывается, самому разочаровываться в людях намного страшнее.

Соперник был старше меня на три года и гораздо опытнее. Чистое избиение. Которое он позволил.

«Они должны считать тебя слабым, – делился своей тактикой Виктор, сидя у моей койки на следующий день. – Чтобы в нужный момент дорого заплатить за эту ошибку».

Бабки. Всё и всегда упирается в бабки.

Тяну разбитую улыбку и, подавшись корпусом ближе к зеркалу, задеваю пальцем что-то холодное. Взгляд невольно падает на лежащий возле раковины нож-бабочку, подаренный Мейсону его приёмным отцом. Друг практически никогда не выпускал оружие из рук и постоянно упражнялся с ним в опасной близости от моего лица, хвастаясь приобретёнными навыками.

Я смотрю на острое лезвие клинковой формы и не могу отвести взгляда.

Мысль приходит сама. Необдуманная, странная. Я хочу отогнать её прочь, но вместо этого беру нож в руку и, пройдя несколько шагов вперёд, присаживаюсь на край ванны. Прикладываю идеально заточенную стальную линию к вздувшейся вене. Металл холодит кожу. Пускает мурашки по озябшей коже. Трясусь. И будто не дышу. Внутри груди раздувается невидимый шар. Он давит на рёбра, вызывая болезненное жжение в лёгких.

Так нельзя, но одно движение… И никаких проблем…  никаких сожалений…

Мёртвые не сожалеют.

Карлос точно не будет по мне скучать.

А Виктор? Скорее всего, нет. Он ненавидит слабаков. Венков от него ждать не стоит.

Орган зрения отказывается подчиняться и снова наполняется противной солью, смазывая голубой, пульсирующий страхом рисунок. Так сложно решиться…

– Велл, у меня живот болит.

Вздрагиваю и расширенными глазами впечатываюсь во взлохмаченного в дверном проёме Мейса. Друг стоит в одних трусах и сонно трёт кулаками веки. Промаргивается, привыкая к яркому свету, и смотрит на меня в ответ. Непонимающе хмурится и спускается взглядом к моей руке.

Лезвие всё же царапнуло кожу, и я отрешённо, будто это и вовсе не моя часть тела, разглядываю вылезшую из тонкого пореза набухшую каплю. Она трогается с места и, медленно прокатываясь по запястью, срывается вниз.

Я ничего не успеваю понять, как что-то с разбега врезается мне в грудь. Улетаю назад и со всей силы прикладываюсь головой о твёрдый борт. Мозги в кашу, из глаз сыпятся искры, и я, ослеплённый черепными салютами, жмурюсь и издаю невнятный хрип.

– Ты что творишь?! – громкий визг оглушает. – Ты что творишь, твою мать?! – Мейс хватает меня за ворот футболки и резко дёргает на себя. Продолжает орать и трясти как ненормальный.

У меня стучат зубы, и я цепляюсь пальцами за его плечи, осознавая, что в моей руке больше нет ножа.

Ножа, которым я мог…

На меня огромным комом наваливается осознание всего дерьма, и я пытаюсь уйти от чужих прикосновений, убежать, испариться. Но Белль не отпускает, кричит и тянет меня на себя за края футболки. Ткань трещит по швам.

Я безумно хочу свалить, чтобы не видеть весь ужас ситуации в глазах самого близкого человека, и, не придумав ничего лучше, на автомате бью его в лицо. Лотнер валится на пол, закрывая рукой сочащийся кровью нос. Густая жидкость брызжет во все стороны, окрашивая красными пятнами белый пол. Но Мейсу плевать. Он тянет руку за ножом и, крепко прижав его к груди, волком смотрит на меня исподлобья. В глазах полных отчаяния и злости так и читается упрямое «не отдам».

А мне и не надо.

Чувство вины захлёстывает с головой. Не выдерживаю этих сумасшедших эмоций и выбегаю из комнаты, а затем из спальни. С дикой скоростью несусь вниз, перепрыгивая через ступеньки. Вылетаю на улицу и кидаюсь к единственному стоящему во дворе внедорожнику Карлоса.

Попадаю в салон и, наплевав на все последствия угона, вдавливаю педаль газа в пол. Мотор издаёт рычащий звук, и машина срывается с места. Я гоню вдоль линии грёбаных клёнов Виктора, мечтая каждый самолично сжечь дотла.

Ворота приходят в движение, и на какой-то миг я ликую бегущей впереди меня удаче, но ухмылка быстро слетает с лица, когда прямо на моих глазах металлические ставни начинаются закрываться. Видимо, своими визгами Мейс перебудил весь дом, и охрана, проинформированная о моём побеге, запустила обратный процесс.

От давления на педаль обороты взлетают вверх, тачка разгоняется до сумасшедшей скорости и, неровно влетев в проём, задевает боками железные края. Ужасающий скрежет режет слух, машину заносит, но я на диком адреналине успеваю выкрутить руль и мчусь вперёд, подальше от этого проклятого дома.

Одному. Мне нужно остаться одному.

Выезжаю на незнакомую трассу, кручу головой, желая скинуть с себя мышечный тремор. Мысли впиваются в ноющий после удара череп. Что, если бы Мейс не обожрался пиццы? Что, если бы у него не заболел живот и он не проснулся? Что, если бы…

Куча неотвеченных «если» рубит по ушам.

Спустя тридцать долгих миль чувствую себя смертельно уставшим, выдохшимся. Я знаю, что меня уже отследили и, не видя смысла в бесполезной беготне, сворачиваю направо на первом же перекрёстке. Одна фара после столкновения потухла, и я сбавляю скорость, чтобы не пропустить в предрассветных сумерках глубокие выбоины на ухабистой дороге.

Чем дальше двигаюсь по незнакомой местности, тем светлее становится небо. А через пятнадцать минут в лицо ударяют первые лучи солнца, и я, вытерев рукой слезящиеся глаза, резко давлю педаль тормоза вниз. Машина с визгом застывает у самого края обрыва. До скрипа кожи вцепляюсь в руль и смотрю через лобовое стекло на простирающуюся за капотом пропасть.

В ушах шипит шум, сердце припадочно долбит по стенкам, готовясь выпрыгнуть на приборную панель, и я дрожащей рукой тянусь к ручке двери, чтобы уже через секунду оказаться снаружи и вдохнуть запах свежего утра.

Ступаю босыми ногами по галечной россыпи, отмахиваясь от впивающихся в кожу камней. Приближаюсь к самому краю и щурюсь, вглядываясь в лучи восходящего солнца. Они бьют по глазам, слепят, но я отчаянно терплю, не закрываю и любуюсь окрашенным в жёлто-красные оттенки горизонт.

Далёкий, красивый… недосягаемый…

Свободный…

Мне нужно совсем немного… совсем чуть-чуть, чтобы почувствовать себя таким же…

Глупо раскидываю руки в стороны.

И кричу…

Надрываю связки. Хочу сорвать их ко всем чертям! Выпустить наружу всё, что скопилось внутри. Всю мою озлобленность, боль, страх.

Хватает ненадолго.

Сгибаюсь пополам в удушающем кашле. Пытаюсь остановить хрипы, сглотнуть слюну, застрявшую в горле. Не получается остановить приступ. Задыхаюсь. Падаю коленями на острые камни, размазываю мокрое лицо грязными ладонями и, подавшись вперёд, склоняю голову.

Сотни футов вниз… и ничего.

Запускаю руки в волосы. Нервно дёргаю. Какого чёрта, я чуть не сотворил?!

После останется лишь память, в которой меня запишут трусом.

Но я не трус.

И полная тишина в ответ.

Я не трус!

– Я. Не. Трус. – Яростно вонзаю кулак в землю.

– Не трус! – ору и, схватив камень, швыряю с обрыва. Жду. Но не слышу звука удара.

Поднимаюсь на ноги, вглядываюсь в горизонт. Яркий полукруг не спешащего взойти солнца жжёт виски, подселяет в глаза новую порцию слёз. Сжимаю кулаки и терплю.

Я больше не буду как смазливая девчонка реветь из-за этих ублюдков!

Я больше не позволю никому из них смеяться!

Я докажу каждой мрази, чего стою!

Я стану лучшим!

Я стану непобедимым!

Безжалостным!

Поднимаю глаза вверх, слыша вдалеке шум приближающихся машин.

Они нашли меня. Как и всегда.

– Сегодня мне шестнадцать, мама. Мне не нужен торт. Я давно не люблю сладкое. Но я хочу загадать желание.

Свобода. Я хочу стать свободным.

Год назад.

Сжав пальцами холодный металл оконной решётки, я прикрыл глаза.

Стать свободным…

Как наивно с моей стороны было полагать, что те годы, которые Виктор провёл в неволе, я был свободен. Ни черта подобного. Я просто был предоставлен сам себе. Но он вернулся. И создал все условия для того, чтобы вернулся я.

Руис научил играть меня в шахматы, и если рассмотреть наше с ним противостояние, как очередную партию, то получится, что он загнал меня до последнего пота. Обложил шахами. Оставил одиноким королём, позорно убегающим по клеткам. Совсем некстати вспомнилось, как в детстве я путал шах с матом. Виктор смеялся.

План Мейсона был дырявый и противоречил всем моим принципам. Если соглашусь, есть вероятность, что сожру себя быстрее, чем всё закончится. Но если не попытаюсь – окажусь тем самым трусом, которого я скинул в пропасть в тот роковой день.

Моя излюбленная игра – гордость против трезвого голоса рассудка.

Это только в боевиках главный герой в одного мог убить целый мафиозный клан. В реале же нужно было уметь приспосабливаться, признавать чужую власть и трезво оценивать ситуацию, которая сейчас играла совсем не в мою пользу. И у меня далеко не всегда получался каждый из этих пунктов.

Но с одним фактом стоило согласиться прямо сейчас: как бы меня не разрывало от предстоящей перспективы принять помощь Руиса, в тюрьме я был абсолютно бесполезным. И, возможно, мёртвым.

Я повернулся.

– Ты прав. Я сделаю всё, что от меня потребуется. Мы его посадим.

Белль ухмыльнулся.

– Я думал, ты будешь ломаться дольше.

– Я взрослею и умнею.

– Второе – вряд ли. А теперь мне нужны твои автографы. – Мейс открыл лежащий на столе серый кейс и, достав из него бумаги, показал, где нужно расписаться.

Чиркнув ручкой возле отмеченных галочек, я вернул ему документы и, заметив его пристальный взгляд, недоуменно нахмурился:

– Что?

Лотнер расплылся в издевательской улыбке.

– Ты такой оранжевый.  Как думаешь, они разрешат забрать этот прикид с собой?

– Хочешь прихватить его в постель с красоткой? Я могу не стирать. Скрашу вашу ночь своим неповторимым ароматом недельного карцера.

Если и заберу его, то только для того, чтобы трижды сжечь.

– Фу.

– Когда я смогу выйти?

Белль щёлкнул замками кейса.

– Прямо сейчас. Залог был внесён несколько часов назад, – как ни в чём не бывало поведал Мейсон. – Я согласился на предложение Виктора сразу же. И просить прощения за это не буду! – воинственно заявил он, глядя в моё ошарашенное этой информацией лицо. –  Неужели ты думал, что я смогу со спокойной совестью оставить тебя гнить в этом жутком месте? Ты – моя семья, Велл.

Всё-таки наверху на мне забыли дорисовать крест, потому что я не мог найти другого объяснения тому, почему такой друг, как Мейсон Лотнер, достался мне.

А ведь тогда он так и не рассказал никому правды. Сказал, что мы с ним подрались…

– Надеюсь, мы не будем обниматься и рыдать как сентиментальные подружки? – я иронично приподнял бровь, маскируя шуткой истинные чувства. Но он слишком хорошо меня знал. Он всё видел.

– Раскрыл весь мой план, – наигранно обиженно вздохнул Мейс и, нажав кнопку вызова охраны, потянул носом. – По пути заедем в магазин и купим что-нибудь посильнее, а то боюсь, мой гель не справится с этой вонью.

Коротко рассмеявшись, я кинул в него салфеткой и, услышав скрежет ключа в замке, поднялся, желая как можно скорее выйти отсюда и вдохнуть мнимый запах свободы.

Глава 12.

Эмили.

«Я нахожусь под давлением одного влиятельного человека… Я не могу назвать его имени и рассказать подробности… Я делаю всё от меня зависящее, чтобы в самое ближайшее время это закончилось».

В салоне стояла гробовая тишина, пока фразы, вычлененные из короткого монолога чемпиона, сумасшедшим колесом крутились в моей голове. Я ожидала более детального рассказа, но Максвелл отказался отвечать на уточняющие вопросы. Он даже не пытался увильнуть или что-то придумать. Он просто молчал и сверлил меня недовольным взглядом. И в этом взгляде, помимо недовольства, я смогла выискать глубокую усталость, которая давила на мою совесть и не позволяла продолжить свой крестовый поход.

Но даже убрав репрессивные меры в дальний ящик, я всё же не могла не попытаться выяснить хоть что-нибудь.

– Этот человек был с тобой после боя?

Я помнила того мужчину: дорого одетый, с аурой полной вседозволенности и циничной ухмылкой, засевшей неприятным пятном в моём головном отсеке. От него интуитивно хотелось держаться подальше.

Уайту не понравилась моя догадка, но, тем не менее, он ответил честно:

– Да.

– Он вытащил тебя из тюрьмы?

– Да.

– Теперь ты ему должен?

Молчание.

– Я не беру у тебя интервью, –  я попробовала сбить напряжение лёгкой шуткой. – Я просто хочу понять, что происходит.

Максвелл склонил голову набок. Тёмные глаза приняли самый мрачный оттенок и, словно магнитом, тянули меня в эпицентр черноты.

– Мне было двенадцать лет, когда я вошёл в его близкий круг. И выйти из него просто так невозможно.

Двенадцать лет? Он ведь был совсем ребёнком. Господи, что если…

– С тобой… – Я поёжилась, боясь озвучить страшный вопрос. – Тебя принуждали… к чему-нибудь?

Максвелл нахмурился, не сразу понимая, о чём идёт речь. А, догадавшись, скривился:

– Не надумывай. Никакой порнографии. Меня заставляли драться.

Стало ли мне легче? Несомненно, да. Но я всё равно каждой клеткой своей души ненавидела ублюдка, использующего в грязных целях беззащитных детей.

Но ребёнок вырос, а тот человек продолжал удерживать его подле себя… Шантаж?

– Почему ты не выходил со мной на связь? – Я рассматривала его покрытый щетиной подбородок. Захотелось глупо потереться щекой. Прикоснуться.

– Это было небезопасно.

В груди что-то волнительно дёрнулось. Только… Его бывшая жена. Если у него были к ней чувства, всё остальное теряло смысл.

– А Алисия?

Вопрос прозвучал резче, чем планировался, и Максвелл, приподняв бровь, безрадостно усмехнулся:

– Алисия – средство достижения цели. Источник информации.

А вот после этой фразы легче не стало. Меня выворачивало наизнанку от осознания, что он трогал её, целовал, занимался сексом. Внутри все органы разъедало поганой ревностью, на которую, по большому счёту, я не имела права.

– Эм, – позвал Уайт, и я сфокусировалась на его жёстком, не оставляющем ни намёка на компромисс лице. – Ты должна пообещать мне, что больше не будешь связываться с Рэндалом, не будешь ходить в Night Escape и не будешь ничего рыть на Яму. Алан тоже в списке.

– Но Стеф…

– Придумай что-нибудь. Вы же подруги.

Я недовольно поджала губы. Слишком мало ответов на такое количество просьб.

– Я обещаю. Но у меня много вопросов.

– Я знаю.

– Ты не ответишь?

– Сейчас – нет.

Я тяжело вздохнула.

– Почему?

Жёсткая складка у его рта разгладилась, и на лицо натекла лёгкая улыбка.

– Потому что беспокоюсь о тебе.

Чемпион пододвинулся ближе, убрал прядь волос мне за ухо, зачаровывая густотой темноты в расползающихся по радужке зрачкам. Скользнул пальцами по шее, спустился ниже и, подцепив резинку кофты, потянул вверх, вызывая мгновенную кислородную асфиксию. Притормозил, разглядывая вылезший кусочек кожаной ткани.

– Только я могу видеть тебя в этом. – Провёл пальцем вдоль кромки шорт, заполняя мою голову воздушными розовыми пузырями.

– Не можешь… – еле слышно выдохнула я, наслаждаясь тёплым поглаживанием в опасной близости от интимного места.

На чувственных мужских губах заиграла усмешка, и в красно-синей подсветке салона она выглядела жёсткой, чересчур вызывающей.

– Мне нужно получить твоё письменное согласие?

Вброшенная в тон ленивая пренебрежительность мгновенно пробудила желание поставить наглеца на место.

– Достаточно устного. Но прошёл целый год, – нарочно обронила я. – За это время его вполне мог получить кто-то другой.

Палец Уайта застыл на месте. В тёмных планетах заискрил фейерверк, готовый хлопушками разорваться в ближайшие три секунды. А мне, как дуре, хотелось орать во всю глотку от сумасшедшей эмоции в чужих глазах.

– Вот как, – тихий шёпот чемпиона опалил ухо, и оно загорелось, будто к нему поднесли зажжённую спичку.  – И кто же попал в раритетный список симпатий Эмили Майерс? Тот доктор?

– Может быть, – манерно растягивая слова, не уступала я.

– И что именно он успел тебе вылечить? – Максвелл не менял тембра, но я всё равно расслышала в его голосе нотки нетерпимости и злости. – Это? – Он собственнически положил руку мне на грудь, и я задохнулась от электрического разряда, прострелившего лёгкие. – Или это? – Ладонь властно опустилась между моих бёдер, а у меня потемнело в глазах от острого возбуждения, предательски стянувшего каждую мышцу.

– Прекрати! – тяжело задышала я, пытаясь убрать его руку. Но бесполезно: она словно приклеилась к моей промежности, прожигала жаром и пускала изогнутые дорожки мурашек по обнажённым ногам. – Ты не можешь о таком меня спрашивать! Точно не после того, что я увидела в клубе!

Вот оно. Собственничество, бьющее под дых похлеще любого удара, вывалилось во всём своём уродстве.

Ладонь исчезла, но я слишком рано поспешила с выводами, думая, что утёрла чемпиону нос. Потому что его пальцы скользнули вдоль моей скулы, требовательным жестом обхватили подбородок и зафиксировали голову ровно в той точке, из которой уйти от металлического взгляда приравнивалось к трусости.

– В каких вы отношениях? – грубый голос Уайта, требующий незамедлительного ответа, больно хлестнул по ушам.

– Тебя не каса…

– Хватит, Эм. Простой вопрос.

Я стиснула челюсти. Он спал со своей бывшей и нагло пытал меня. Это было нечестным.

– В хороших.

По губам Максвелла расползлась недобрая ухмылка.

– Настолько хороших, что он может в любое время засунуть язык тебе в глотку? – язвительно протянул Уайт. – Что ещё?

Я вспыхнула и, не отводя взгляда, вызывающе бросила:

– Ревнуешь?

– Да.

Это короткое слово, как ведро со льдом, прямо на голову. Взбодрило на полную мощь. Оторопело хлопая глазами, я не могла поверить, что он так легко признался в своих чувствах.

– Спишь с Алисией, а ревнуешь меня. Как мило.

– У меня к ней ничего нет. Как я и сказал, она – средство достижения цели.

Из-под шапки густых смоляных ресниц лилась непробиваемая уверенность. Она словно проникала мне под кожу, заражала своими убеждениями. Но не захватывала полностью, потому что от одной картинки его руки, заползшей к ней под юбку, меня накрывало бешеными эмоциями и тянуло блевать в каждую свободную ёмкость.

– И всё же ты с ней, – сдержав прилив горечи, спокойно заключила я.

В течение нескольких секунд Максвелл неотрывно разглядывал моё лицо, безошибочно считывая весь мой настрой. А затем придвинулся ближе, и моя твёрдая вера в собственную стойкость полетела ко всем чертям, когда я, не удержавшись, сделала вдох в небезопасной близости от его губ. Дымчатое амбре заполнило все внутренности: сигареты, терпкий запах его кожи и что-то ментоловое. Его личный аромат… притягательный, сексуальный, играющий на нервах и будоражащий фантазию до пятен перед глазами.

Я его хотела.

Мне потребовалась бесконечная минута, чтобы осознать, какое именно признание только что прозвучало в моей набитой пухом голове. И, глупо испугавшись этой откровенной мысли, я резко отстранилась. Тёплые пальцы вынужденно подарили свободу. Не зная, куда деться от обжигающего кожу взгляда, я уставилась на лобовое стекло, сквозь которое стали пробиваться первые лучи солнца.

Всматриваясь в оранжево-жёлтые всполохи, я подалась вперёд, не веря собственным глазам.

Мы находились на краю… На краю обрыва!

Недолго думая, я выбралась из машины и, боясь подойти ближе, встала перед капотом. Залюбовалась каменными неровными выступами и рекой, текущей извилистой голубой линией по глубокому узкому дну. Каньон простирался вперёд на тысячи миль и в лучах потрясающе красивого восхода выглядел как ещё одно чудо природы.

За всем своими восторгами я не сразу заметила, как Максвелл встал рядом. Засунув руки в карманы джинсов, он смотрел вдаль, щурясь от ударяющих ему в лицо ярких бликов.

Я кожей ощущала, что это не просто красивое место. Оно что-то значило для него, и мне безумно захотелось узнать, что именно.

– Твоё место силы? – осторожно начала я, даже не надеясь, что он проявит инициативу и расскажет сам.

– Я нашёл этот каньон в свой шестнадцатый день рождения, – задумчиво проговорил Уайт. – Тот год был сложным, начались первые бои в Яме.

Я представила темноволосого подростка с агрессивно взирающими из-под нахмуренных бровей тёмно-карими глазами, и где-то посередине грудной клетки вспыхнул огонёк трепетной нежности.

– Я не всегда был таким, как сейчас. Мне было страшно, – глухо выговорил Максвелл и, как самый недобрый купидон, безжалостно протаранил этим откровением мне сердце. – В какой-то момент я поддался панике, решил, что не смогу, но Белль… Чёрт. Я ехал в никуда. И оказался здесь. Случайно, – отрывисто продолжил он, а я старалась подавить не к месту вспыхнувшую ревность, вызванную знакомым женским именем. Я успела забыть о существовании его очередной подружки. – Это не место силы, – Уайт вернулся к моему вопросу. – Это место свободы. В шестнадцать я не понимал значения этого слова. Я думал, свободны лишь мёртвые.

У меня волосы на затылке зашевелились от этих слов. С некоторых пор все производные от этого жуткого слова топили меня в волне дикого ужаса.

– С годами я осознал, что свобода – это не про смерть. Свобода – это про выбор. Иметь возможность его делать – вот истинная свобода. Остальное – цели.

– Зачастую свобода одного человека ограничивает свободу другого, – философский изрекла я и помрачнела, стоило только уголку губ Максвелла насмешливо дёрнуться.

«Какого хрена, Эм! Заткнись! Он опять будет думать, что ты душнила!»

– Так и есть. Мне обозначили пределы, установили лимит. Дали воспользоваться тем, что есть. Много лет назад я так и сделал. Сейчас же я хочу расширить горизонты, чтобы больше никто и никогда не смел указывать, как мне жить.

Я протянула руку и в знак поддержки сжала пальцами его ладонь.

– У тебя обязательно получится.

Максвелл повернулся. Долго и абсолютно нечитаемо смотрел мне в глаза, а затем, резко притянув к себе за талию, подхватил под ягодицы и посадил на капот. Устроившись между моих ног, чемпион невесомо пробежался пальцами вдоль моей икры и, спустившись к ступне, расстегнул ремешок. Первая босоножка полетела с обрыва, следом – вторая.

«Он прав: уродским розовым туфлям нет места в этом мире!»

Уайт положил ладони на мою талию, стягивая пальцами ткань кофты, и я уткнулась лбом ему в грудь, чтобы уйти от преследующих глаз, сквозящих тёмной бездной, в которую так и хочется шагнуть.

Спрыгнуть.

Стать ближе. Залезть ему в голову, в сердце, в душу. Понять его. Потому что я ни черта не понимала. Его тумблер эмоций барахлил, а абстрактные фразы, лишённые конкретики, которую я безумно любила, сверлили голову сомнениями.

– Между мной и Леоном ничего нет. – Слова глупо спрыгнули с языка и сорвались в пропасть, отдавая эхом на тысячи миль. Максвелл привёз меня сюда, поделился личным, признался. Я хотела ответить тем же. – Но я не могу быть второй.

Чемпион замер, а затем его пальцы зарылись в мои волосы и мягкими массирующими движениями спустились к затылку. Сгусток напряжения осел в воздухе. Где-то на задворках сознания вскинула голову надежда.

Я всегда ценила поступки, но именно сейчас безумно нуждалась в словах.

Опровергни. Пообещай. Можешь даже соврать.

Нет, не ври!

– Я знаю.

Внутри что-то протестующе застонало. Он отпустит меня? Так легко?

Я запрокинула голову, ловя в чернеющей мгле несколько оттенков нежности.

– Я не имею привычки давать обещаний, в которых не уверен. Но я могу попросить. Время. Дай мне время. И мы вернёмся к этому разговору.

– К разговору о местах в сердце Максвелла Уайта?

Он улыбнулся и, упёршись своим лбом в мой, тихо сказал:

– Мы оба знаем, что оно лишь одно.

Глава 13.

Эмили.

Накладывая себе в тарелку салат, я краем уха вслушивалась в разговор между Леоном и Дэниелом. Сестра пригласила меня на ужин, и то, что в списке гостей оказалась не только моя персона, я узнала, переступив порог квартиры. Видимо, Кэти устала наблюдать за нашими странными отношениями и, придя к выводу, что такую кандидатуру, как Леон Кауфман, упустит лишь недалёкого ума женщина, доблестно приняла на себя роль свахи.

Поскольку меня не проинформировали, что семейный ужин подразумевает под собой присутствие третьих лиц, я надела обычный спортивный костюм и теперь выглядела как-то нелепо рядом с доктором, облачённым во всё классическое.

Я так и осталась жить по соседству с Кэтрин, потому что Дэниел, не спросив моего мнения, внёс оплату за нашу с Эйденом квартиру на год вперёд. Срок аренды истекал через месяц, и, несмотря на все уговоры сестры, я планировала найти жилье, более доступное моему карману.

Я улыбнулась, глядя на ёрзающего на коленях у Кэти племянника. Малышу Адаму было уже целых девять месяцев, и ему совсем не прельщало смиренное сидение за столом, пусть даже и с любимой соской во рту. Он хотел ползать и изучать этот мир, потому активно хватал Кэтрин за волосы, пытаясь силой отвоевать эту возможность.

– Леон, может, хоть ты расскажешь подробности вечера у Миллеров, а то с Эмили я не смогла вытянуть ни слова? – беззастенчиво пожаловалась на меня сестра и, проворно избежав очередного нападения маленького кулачка, поднесла к губам Адама соску, которую он тут же отправил в новый полёт.

Леон бросил в мою сторону продолжительный взгляд, и я, столкнувшись с ним, опустила глаза в тарелку, чтобы с преувеличенным интересом рассмотреть до сих пор нетронутый кусок белой рыбы.

Весь вечер, проведённый в доме миллиардера, стёрся из памяти благодаря чемпиону и его мыльным пальцам, нагло исследующим мой рот.

– Всё по райдеру, – усмехнувшись, ответил тот. – Дом Периньон, икра и трюфели.

– А сам Миллер, какой он? – заинтересованно спросила сестра, сдаваясь и опуская малыша на пол. Он, активно перебирая ручками, угрожающе быстро пополз в мою сторону.

– Тоже по райдеру, – вклинилась я в разговор, таким образом желая хоть как-то искупить вину перед Леоном за своё скупое телефонное общение. – Неприлично богатый, высокомерный и недоступный. От его взгляда озноб пробирает. Вивиан располагает к себе намного больше.

– Интересный экземпляр, – заторможено протянула Кэти, явно теряя суть беседы. Всё её внимание забрал Адам, который, хватаясь пухлыми пальчиками за ножку моего стула, усердно пытался встать, но терпел поражение и, недовольно кряхтя, валился на попку.

Желая помочь уставшей сестре, я подняла малыша и усадила себе на колени. Он тут же поймал в кулачок мою прядь волос и сжал. Боже мой, откуда у этого невинного создания столько силы?

– Думаю, он тиран, – вынесла я вердикт тоном, не подразумевающим никакие другие варианты.

Дэниел хмыкнул, а Леон иронично приподнял бровь.

– И откуда такие выводы?

– Ты у нас врач. Ты и расскажи.

После того поцелуя мы с Леоном не виделись. Я его не игнорировала, но на сообщения отвечала сухо. И понимая, что личного разговора не избежать, хотела сама выбрать место и дату, чтобы быть во всеоружии. Но, вероятно, сестра мысленно уже вела меня к алтарю и, совсем не подозревая о моих истинных чувствах, испортила все планы.

– Насчёт тирана ты погорячилась, но то, что Алекс – довольно принципиальный человек и тяжело идёт на уступки, соглашусь.

Я беззлобно фыркнула.

– Как ты красиво завуалировал слово «тиран».

На телефон, лежащий рядом с тарелкой, пришло уведомление, и Адам, потеряв интерес к моим волосам, потянулся за более увлекательной погремушкой.

«Ну уж нет, красавчик, эта игрушка только моя».

Быстро разблокировав экран, я еле сдержала разочарованный вздох: напоминание о пополнении баланса. Я ждала совсем другого.

– Всё в порядке? – проницательно уловила моё настроение Кэти, привлекая к моему безрадостному лицу ещё больше внимания.

– Да, – кивнула я, испытывая неловкость от пристального взгляда слева. Порой мне казалось, что Леону даже не нужен медицинский диплом, чтобы вскрыть мой череп, провести короткое изучение содержимого и, вздохнув, сказать: «Я так и знал». – Мне нужно выйти. – Я поднялась и, передав малыша Кэти, покинула гостиную.

Заперевшись в ванной комнате, я открыла переписку с чемпионом и пробежалась взглядом по нашим вчерашним сообщениям.

Я: «Сегодня Бобби опять спрашивал про Яму!»

Чемпион: «И что ты сказала?»

Я: «Что ничего не знаю. Он не может смириться с потерей такого материала».

Чемпион: «Умница. К тому же на прежнем месте её уже нет».

Я: «И где теперь?»

Чемпион: «)))».

Я: «Улыбочки?!?! Полный шок…»

Чемпион: «Тебе не хватает смайликов?»

Я: «Иногда. Они показывают настроение, и я не всегда могу понять, в каком находишься ты».

Чемпион: «Сейчас в хорошем».

И всё в таком же духе. Максвелл всегда отвечал односложно, не подпитывая свой текст никакими стикерами, мемами и смайлами. Скобочки были высшей степенью проявления эмоций, но даже от таких коротких сообщений я загоралась как новогодняя гирлянда.

Две недели назад он попросил время, и я ему его дала. Мы не договаривались общаться – это вышло само собой. Он просто дал мне номер телефона, который, как я поняла, знал ограниченный круг людей, и сказал, что я могу набрать в случае необходимости. Я двое суток сверлила взглядом наш пустой чат, прежде чем решилась написать очень даже необходимое «привет».

Я ожидала, что он укажет мне на нарушение оговорённых правил, но этого не произошло. Он ответил, и завязалась наша переписка. Мы болтали каждый день о всяких пустяках: погоде, одежде, спорте и другой банальной ерунде.

Но иногда меня срывало, и я устраивала допрос с пристрастием.

Я: «Ты тут?»

Чемпион: «Да. Почему ты не спишь?»

Я: «Бессонница… А ты почему?»

Чемпион: «У меня был бой».

Я: «Победил? Ты в порядке?»

Чемпион: «Да».

Я: «Что ты делаешь?»

Чемпион: «Еду домой».

Я: «К ней?»

Чемпион: «Я еду в дом, где помимо других людей будет находиться она».

Я: «Не меняет сути».

Чемпион: «Меняет. Но чтобы я сейчас ни сказал, тебя это не устроит. Поговорим завтра».

В такие моменты я впадала в дикую ярость. Меня трясло от его ответов, потому что на все вопросы касательно бывшей он всегда реагировал спокойно и не конфликтовал в ответ.

Не зная всей ситуации, мне порой казалось странным, что он встречается с ней ради непонятной цели. Я не понимала, какую роль она играет в его жизни, и иногда меня одолевали сомнения. Вдруг он всё врёт? Вдруг он – обычный бабник, вешающий лапшу на уши двум девицам одновременно. Но потом наступал следующий день, и его сообщение из серии «доброе утро, моя упрямая девочка» кардинально меняло вектор моего настроения.

Я выяснила, что он не любит сладкое, домашних животных и кожуру зелёных яблок. Слушает песни Эминема и предпочитает свободную одежду. Он кайфует от высоты, большой скорости и фильмов ужасов.

Я: «Из ягод я очень люблю ежевику. А ты?»

Чемпион: «Клубнику».

Я: «Давно не ела… Плохо помню вкус».

Чемпион: «Я помню. Ты пахнешь клубникой».

После этой фразы я как идиотка готова была орать на всё Чикаго.

А вчера в моей жизни произошло невероятное событие. Я сидела на балконе и смотрела на ночной город, когда в водовороте обезличенных мыслей чётко сформировалась одна: за последние двенадцать дней крышка коробки с прошлым открывалась лишь дважды.

Раньше пересматривать фотографии с Эйденом было моим ежедневным ритуалом, а сейчас… сейчас мне больше не хотелось травить душу. Несмотря на то, что поиски скрывшегося с места аварии водителя, на которого можно было бы скинуть часть вины, не давали никаких результатов, я должна была жить дальше.

Мой психотерапевт очень обрадовался этому великому умозаключению, ради которого, собственно, я и не вылазила из его кабинета целый год. А ещё он добавил, что мне стоит попробовать пообщаться с молодыми людьми, сходить на свидание. Ведь влюблённость даёт ощущение эйфории и счастья.

Влюблённость.

Наверное, это слово случайно залетело в его воодушевлённую речь, потому что я не представляла, как можно влюбиться в кого-то, кто не Райс.

Но общение с Уайтом действительно приносило мне радость, помогало забыться, и я, решив наплевать на моё до сих пор непрочитанное «поехала на ужин к сестре», поддалась импульсивному порыву и написала:

«Хочу тебя увидеть».

Крепко зажав телефон в руке, я вышла обратно в гостиную. Адам уже наводил причёску Дэниелу, а Кэти заливисто смеялась над тем, что рассказывал ей Леон.

Следующий час я сидела как на иголках, постоянно одёргивая себя от желания залезть в телефон и посмотреть, прочитано ли сообщение. Я практически не участвовала в диалоге и всё чаще ловила на себе внимательный взгляд особенного гостя. Вытрепав себе все нервы, я всё-таки не удержалась и разблокировала экран, чтобы тут же глупо обидеться на две бесцветные галочки.

– Мне пора. – Кауфман поднялся с места. – Благодарю за ужин, всё было восхитительно вкусно.

– Вкуснее, чем у Миллера? – дразняще поддела его сестра.

– Безусловно, – усмехнулся Леон и, пожав Дэниелу руку, повернулся ко мне. – Проводишь?

Намёк был понят сразу. Накинув толстовку, я положила нервирующий меня гаджет в карман и, молча спустившись на первый этаж, вышла вслед за доктором на улицу. В лицо тут же ударил тёплый сентябрьский ветер.

Мы дошли до его машины и замерли друг напротив друга. Леон, несомненно, был красив, умён и обходителен. Я испытывала к нему благодарность и уважение, но эти составляющие сложно было отнести к чему-то романтическому.

– Я хочу объясниться, – выдержав странную паузу, тихо выговорила я, глядя в его карие глаза. Не такие, как у чемпиона. Светлее.

Оттенка тёплого ореха.

Не сводящие с ума…

– Прости меня. Я поцеловала тебя, чтобы вызвать ревность у другого, и я к тебе слишком хорошо отношусь, чтобы не признаться в содеянном. Мне очень стыдно.

– Речь о боксёре? – спокойно уточнил Леон, а я удивлённо распахнула глаза.

– Почему ты так решил?

– Я видел его в доме Алекса.

Ну, конечно, Максвелл приходил в больницу, и моему умному доктору ничего не стоило сложить два факта вместе.

– Ты прав, речь о нём. Прости меня, пожалуйста…

– Хватит извиняться, Эмили. Мне не двадцать лет. Я не собираюсь устраивать истерики.

– Не могу представить твою истерику. Ты всегда такой… уравновешенный.

Леон улыбнулся.

– Работа обязывает. Но я же человек. Бывают вспышки.

– Страшен в гневе? – Кинула шутку, чтобы разрядить атмосферу перед последним, самым главным вопросом.

– Очень.

Испытывая неловкость, я засунула руки в карманы кофты и провела носком кроссовка по огромному, прилипшему к асфальту листу.

– Мы больше не будем общаться?

– Ты так бездарно замаскировала фразу «давай останемся друзьями»? – безобидно сыронизировал он.

– Вроде того.

– Мы и так друзья.

Я отстала от бедного листа и недоверчиво посмотрела на мужчину перед собой.

– Ты мне нравишься, но я изрядно подзатянул с твоей терапией, не подумав, что может появиться кто-то ещё.

Странное разочарование поселилось в районе груди. Терапия. Я всегда чувствовала, что, несмотря на всю его симпатию, он так и не смог до конца уйти от восприятия меня как объекта своих медицинских исследований.

– И что это значит? – вымученно спросила я, желая получить полное подтверждение своим домыслам.

А Леон будто только и ждал этого вопроса.

– Пять лет ты состояла в отношениях с Эйденом Райсом. Ты училась, работала, у тебя были друзья и увлечения. На первый взгляд всё просто замечательно. Но не учтён один нюанс: всё это имело смысл, только пока он был рядом. Стоило ему покинуть тебя хоть на день – ты начинала, как ты утверждаешь, задыхаться. У тебя никогда не было никаких болезней лёгких, Эмили. Это тревога, вызванная эмоциональной зависимостью от другого человека.  И основная её причина – недолюбленность в детстве. Эйден подарил тебе чувство, которым ты была обделена. Ты растворилась в нём. Если возникла бы потребность, ты поставила бы его цели выше своих. Просто так вышло, что Эйден, обласканный своей семьёй, не нуждался в жертвах. – Доктор сделал паузу, давая мне немного времени осмыслить сказанное. Но шло очень тяжело. –  Твоя реабилитация подразумевала под собой достижение счастья при отсутствии партнёра. Я хотел, чтобы ты получала наслаждение не от мужчины рядом, а от жизни. Своей жизни. От событий, которые в ней происходят, от собственных побед. Именно поэтому я старался стать тебе, в первую очередь, другом. Человеком, которому ты доверишься, а не ляжешь в кровать, чтобы забыть прошлое.

После этих слов я вспыхнула.

– Последнее было лишним. У меня нет такой потребности.

Леон наградил меня улыбкой, в которой прослеживался тонкий намёк на снисходительность.

– Со мной – нет.

От его короткого, но несущего в себе тонны смысла ответа загрубело дыхание. И пока сердце догоняло пропущенные удары, я, крепко стиснув кулаки, молча смотрела, как Леон приближается и кладёт руки мне на плечи.

– Не надо защищаться. Я не нападаю и ни в чём тебя не обвиняю. Я желаю тебе только счастья. Плевать на терапию: если ожидание его помогло тебе жить, значит, ты справилась. Я этого очень хотел… для тебя.  – Тёплые губы коснулись моего лба. – Береги себя, Эмили.

Леон сел в машину и уехал, а я, проводив взглядом удаляющиеся габаритные огни, сильнее натянула резинку кофты на пальцы.

Подняла взгляд на небо.

Чернеющая синева. Недостижимо далёкая и мерцающая. Короткая вспышка, и одна из звёзд свалилась вниз… Как в то Рождество… с ёлки, которую Эйден тащил на себе несколько кварталов.

Увела взгляд, не желая возвращаться на берег воспоминаний. Зашла в холл и, стоя в зеркальной кабине лифта, безучастно смотрела на сменяющие друг друга цифры.

Эмоциональная зависимость. Это словосочетание словно обесценивало мою первую любовь. Не подходило, потому что…

Подождите… что?!

Первую?! Раньше не было никаких цифр. Эйден был одним. Единственным.

От взгляда чемпиона у меня адреналин хлестал по венам, но любовь… Это не могло быть любовью. С Эйденом было по-другому.

«А почему с Максвеллом должно быть так же?» – Этот вопрос недавно задала мне Стеф.

Я не выдержала и рассказала ей о нашей встрече в Яме. Она чуть башку мне не открутила за «самый тупой поступок в истории человечества», а затем принялась безжалостно обстреливать меня провокационными вопросами, словно дротиками мишень.

– Почему ты тогда не встречаешься с Леоном, раз к Максвеллу нет никаких чувств?

– У меня есть к нему симпатия.

Иначе с чего вообще нарисовалась бы ревность? Логично? Очень.

– Ты – безголовая курятина. Скажи, когда «симпатия» к Уайту пройдёт. Он страшно горяч, наверное, трахается… Господи, остынь, Джо, я пошутила! – И заливалась хохотом, доводя меня своей бестолковой, неуместной и просто убогой шуткой до бешенства.

Трахаться с Уайтом. Размечталась! Эта симпатия просто так не пройдёт, потому что это сильная симпатия – сильнее обычной…

«Тогда почему он?» – Новый отвратительный вопрос Стефани, на который я не смогла дать ответ. Но над которым задумалась.

Почему именно Уайт заполонил мои мысли после стольких лет непоколебимых чувств к другому мужчине? Почему именно с ним я рассматривала хотя бы… возможность?

Маленькая догадка…

Меня привлекла его эмпатия с огромной дырой прямо по центру. Никаких сочувствующих взглядов. Никаких сожалений.

Он никогда меня не жалел!

Чемпион был словно из другого мира. Неизведанного. Опасного… И эта опасность не давала забыть, что я всё ещё жива…

В руке завибрировал телефон, и «я жду тебя внизу» от абонента «Чемпион» мгновенно стёрло все сомнения. Перестав рыться в собственных ощущениях, я радостно заулыбалась и, не став придерживать закрывающиеся двери лифта, нажала круг с цифрой один.

Глава 14.

Максвелл.

Обернув полотенце вокруг бёдер, я вышел из душевой, ощущая жжение в костяшках пальцев. Остановился перед зеркалом и тщательно ощупал правый бок. Нешуточные вспышки боли следовали за каждым касанием, и я был вынужден признать, что наш «семейный» доктор Майкл оказался прав, и проблема нарисовалась гораздо серьёзнее, чем я предполагал.

Ещё после «романтика» с Эм я добросовестно прошёл у него доскональный осмотр. Майки хмуро и долго рассматривал мои снимки, а затем, наплевав на все часовые пояса, позвонил Виктору, улетевшему по делам в Лондон, и целых две минуты клевал ему мозг. Настаивал на временном прекращении боёв, потому что рёбра не успевают восстановиться и рано или поздно проткнут лёгкое.

Виктор молча его слушал, что уже являлось прямым доказательством его заинтересованности проблемой, и даже великодушно дал добро на перерыв при условии, что последний поединок всё-таки будет проведён. Один из его партнёров решил помериться членами и выставить против меня своего лучшего бойца. Признаться, в какой-то момент даже я засомневался, что смогу одолеть его, потому все двенадцать раундов этот то ли Цзинь, то ли Цзянь отказывался падать. Очень проворный азиат, которого только на последней минуте мне по счастливой случайности удалось вырубить мощным апперкотом.

Травма была как нельзя кстати, и выбитая доктором передышка подарила больше времени на работу над нашим с Мейсом планом, прыгающему невероятными скачками к своему логическому завершению.

Две недели назад удача неожиданно решила протянуть мне руку. После откровенного разговора с Эм, который, я надеялся, удержит её от необдуманных действий, произошло главное – долгожданный звонок Миллера.

На вечернюю тренировку курьер доставил мне коробку с одноразовым телефоном. Я знал, что такие аппараты могут работать от нескольких часов до нескольких недель, потому не стал тормозить и тут же включил его.

До личного разговора со мной Алекс не снизошёл. Со мной связался его человек и принял ту информацию, которую нам удалось узнать: судно с живым товаром вышло из Китая. Этого было мало, но собеседник не проявил никаких эмоций и, сухо поблагодарив, отключился.

Судя по нашим подсчётам, груз должен был прийти в Чикаго в конце недели, но, не зная даты, мы не могли вычислить порт. И пока этот маленький, но очень важный кусочек информации нам никак не удавалось добыть.

Взяв лежащий возле раковины сотовый, я ещё раз пробежался взглядом по присланному Эм сообщению: «Еду на ужин к сестре».

Она с завидным постоянством рассказывала, как проходит её день, и благодаря этой простой привычке я пребывал в несвойственном мне спокойствии. Мне не приходилось гадать: полезла ли она в очередное приключение или осталась дома смотреть сериал. И именно такой формат отношений я считал идеальным. Я не хотел терроризировать её расспросами, устанавливать слежку или просматривать социальные сети, но я каждую секунду хотел знать, где она находится, что делает и с кем общается. Эм словно читала мои мысли и с большой охотой удовлетворяла мои внутренние желания, не видя в этих действиях никаких нарушений личных границ и прочей психологической мути. Две недели лайтовых переписок, которые я не практиковал даже в своём женатом прошлом, сейчас радовали меня как влюблённого дурака.

Зажав мобильник в руке, я вышел в приоткрытую дверь и, остановившись посреди комнаты, с неким разочарованием осознал, что в хорошем настроении мне осталось пребывать ровно две секунды.

На кровати лежала Алисия. Хотя сказать «лежала» – значит не передать всю суть. Приняв самую грациозную позу, сучка открыто демонстрировала всю красоту своего тела и взглядом голодной хищницы отслеживала мою реакцию. Я склонил голову набок, скользя глазами по тонким кружевным нитям, чёрным чулкам и сумасшедшим шпилькам. Никакой двусмысленности. Прямое предложение.

Дёргая вверх-вниз накрашенными ресницами, она ждала, пока я наброшусь на неё и оттрахаю во все имеющиеся отверстия. Но я не торопился исполнять задуманную ею развлекательную программу. Вместо этого я в сотый раз напомнил себе, что это беспринципное создание совсем не та девушка, которую, как мне казалось, я знал в далёком прошлом.

Алисия, краснеющая от безобидного флирта в кофейне, была фальшивкой. Настоящая Алисия оказалась поверхностной и эгоистичной сукой, умеющей заглатывать похлеще любой бляди.

Мейс предлагал наплести ей о сопливом совместном будущем. Я не смог. И, как выяснилось позже, она в этом не нуждалась. Её непоколебимая убеждённость в собственной неотразимости обернулась против неё самой. Она искренне верила, что я таким способом наказываю её за содеянное, строила из себя жертву, скованную счетами за оплату лечения больного брата, и всячески отрицала вероятность того, что я просто мог её разлюбить. Поэтому она довольно легко поверила в моё простое, лишённое любых обещаний: «Давай попробуем ещё раз».

Мне даже не пришлось её уговаривать. Алисия ненавидела Виктора, мечтала от него избавиться и насладиться жизнью со мной. Она в красках строила будущее нашей семьи, просматривала журналы со свадебными платьями и даже заикалась о детях, которых она хочет растить в доме на берегу моря.

От последнего пункта меня трясло. Я в пубертате столько не думал о защите, сколько за последний год. Я не мог допустить прокола и объяснял ей это тем, что сейчас не время плодить дополнительные уязвимые места. И она верила.

Алисия действительно старалась мне угодить, лезла из кожи вон и насаживалась на член в любом месте и в любое время. Но в ней отсутствовало всё человеческое. Она походила на красивую игрушку-робота, готовую исполнить любую прихоть хозяина. Но стоило только разобрать конструкцию, как гниль начинала сочиться изо всех, даже самых мелких трещин.

– Время принимать подарки. – Сучка томно провела рукой от талии к бедру и зазывающе прошлась кончиком языка по нижней, смазанной красной помадой губе.

Лучшим подарком станет твоё исчезновение.

– Не сейчас, – произнёс я, безразлично глядя в её вспыхнувшее недовольством лицо. Оно источало все оттенки негатива ровно три секунды, а затем вновь приобрело черты опытной соблазнительницы.

Алисия неторопливо поднялась с кровати, подплыла ближе и, взмахнув веером ресниц, потянулась губами к моей шее.

Моя ладонь предупреждающе упёрлась ей в грудь.

Маленькие меры, чтобы больше не видеть в голубых глазах обиду и разочарование.

– У тебя появилось слишком много правил, – прошептала Алисия и, положив руку мне на член, сжала. – Насчёт него тоже будут особые указания? – И, не дожидаясь ответа, опустилась на колени, резко сдёрнула преграду и вобрала глоткой до самого конца.

Твою мать…

Влажный жар охватил низ живота, когда сучка, профессионально подвигав головой, взяла по основание и, проведя носом по лобку, с пошлым чмоком выпустила скользкий член наружу. Покружила языком по головке и, лизнув уздечку, насадилась вновь.

Мокрые от слюны губы идеально растянулись по окружности, стенки узкого горла пульсирующе сжались, и волна отвращения, смешанного с извращённым удовольствием, накрыла с головой. В башке закрутился кадр, как я срываюсь, хватаю суку за шею и вдалбливаюсь до самых мозгов, желая видеть в полной мере все её страдания. Чтобы давилась, плевалась, захлёбывалась слюной и спермой…  Мы такое уже проходили, и не раз. Её ничего не тормозило, она была готова жить, не выпуская моего члена изо рта…

Вибрация телефона в руке сбила работу фантазии, и я, нажав боковую кнопку, мазнул взглядом по экрану.

«Хочу тебя увидеть».

Три слова отправили меня в полный нокаут. Внутри взметнулось гадкое чувство вины. Оно трепыхалось, взвывало к совести и рвалось наружу.

Я грубо схватил Алисию за волосы и оторвал от старательного облизывания моего стояка. Она непонимающе захлопала своими слезящимися глазами.

– В чём…

– Мне нужно идти, – отрезал я и направился в ванную, желая поскорее смыть набор её бактерий.

– Что значит «идти»? – Алисия последовала за мной и, остановившись возле дверей в душевую, возмущённо сложила руки на груди. – Максвелл, какого хрена?

Я резко повернул голову и впился в бывшую ожесточённым взглядом.

– Я не хочу трахаться.

– Ты не хочешь уже две недели! Что происходит?

Проигнорировав вопрос, я включил воду и упёрся руками в мокрую стену, напоминая себе, что за спланированное убийство я точно сяду не на один десяток лет.

И всё же я не зря имел Алисию. Она отыграла свою роль блестяще: немного пофлиртовала с одним несчастным и, получив данные о лабораториях Миллера, слила их мне, благодаря чему наш план мгновенно принял реальный характер.

– У тебя кто-то есть? – бывшая старалась держать марку, но в голос всё равно просочился страх.

Да. Есть.

После встречи с Эм меня стало преследовать странное пограничное состояние: я хотел целовать одни конкретные губы, а кончал совсем от других. Но ведь члену разницу не объяснишь.

– Я устал. И мне нужно показаться Майклу.

В какой-то степени это являлось правдой. В запотевшем стекле на коже отчётливо были видны контуры проступившей синевы.

Алисия осмотрела мой повреждённый бок и, недовольно поджав губы, выдавила:

– Я переоденусь и поеду с тобой.

– Ты останешься здесь.

– Но…

– Ты оглохла? – вспылил я из-за идиотской попытки построить из себя заботливую жёнушку. Но, увидев её испуганное лицо, тут же сбавил обороты. – Послушай, сегодня у Виктора будут гости. Я хочу, чтобы ты осталась и рассказала мне, если произойдёт что-то интересное. Договорились?

Алисия выдохнула и натянуто улыбнулась, вероятно, успокаивая себя личной значимостью в нашем «общем» деле.

Я безбожно врал. К Виктору приедет давний друг, не представляющий для нашего плана никакой ценности. Даже под угрозой жизни он не сдаст Руиса, а такие персонажи нам были неинтересны.

– Так бы сразу и сказал, любимый. Буду ждать тебя, – проворковала она и выпорхнула из ванной, наконец оставив меня одного.

Я склонил голову. Капли воды разбивались о затылок, отдавая пульсирующей болью в висках.

Скоро это закончится.

Совсем скоро…

Помывшись на второй круг, я вернулся уже в пустую комнату и, быстро одевшись, спустился вниз.

Жить в особняке Виктора, конечно же, было идеей самого Виктора. Он хотел держать меня в поле зрения, а я не стал противиться такой мелочи. Учитывая размеры дома, мы могли не встречаться неделями, но, глядя на представительские машины, паркующиеся у крыльца, я понял, что избежать сегодня встречи не получится.

Один из охранников открыл дверь тонированного мерседеса, и из него выбрался Виктор. Поправив полы тёмно-синего пиджака, он бросил какую-то фразу подошедшему к нему Карлосу, а затем повернулся в мою сторону. Несколько секунд сверлил меня нечитаемым взглядом, а затем характерным жестом отдал приказ подойти.

Я подчинился. Спустился по ступеням и остановился чётко перед ним, не заостряя внимания на безликих серых глазах, препарирующих мой правый бок. Без понятия, что Руис хотел высмотреть через ткань ветровки, но казалось, его действительно беспокоят мои травмы, что само по себе было странным.

– Как твоё здоровье? – неожиданно спросил Виктор, поднимая взгляд к моему лицу.

– Всё отлично.

– Я хочу, чтобы Майкл предоставил мне полный отчёт о твоём состоянии.

Неужели вспомнил, что я смертный?

– Этим я и планирую заняться, – ответил я, в уме прокручивая, куда лучше втиснуть эту встречу: до или после моих романтических планов.

Вальяжно махнув рукой, Виктор отослал охрану и взял курс на аллею с высаженными его любимыми клёнами. Осенью эти деревья приобретали самый нарядный окрас, и Руис частенько останавливал возле них машину, выходил и молчаливо стоял, взирая на оранжево-багряные листья. Что в тот момент происходило в его голове, я мог только догадываться. Возможно, он строил новые коварные заговоры. Но именно в те короткие секунды я забывал, что он – законченный ублюдок, и видел в нём обычного, уставшего от жизни человека.

– Тебе нужно беречь себя.

Я усмехнулся:

– И это говоришь мне ты?

– Я говорю сейчас о бессмысленном махании кулаками, а не о выгодных боях, которые приносят деньги и делают имя. Ты покалечил троих. И если на Тревора и Рэндала мне плевать, то на Фрэнка – нет. Чем он тебе не угодил? – прозвучал прямой вопрос тяжёлым, окрашенным недовольством голосом.

И правда, чем же? Этот выродок всего лишь планировал пустить мою девочку по кругу. Причин для агрессии совсем не было.

Но дело в том, для Виктора их действительно не было.

– Он – насильник и садист. У нас с ним давно тёрки. Я просто не упустил шанса немного размяться перед боем.

– Фрэнк по договорённости неприкасаем. Тронешь его ещё раз, и я не стану закрывать глаза на твоё своеволие. Мне плевать, в кого он суёт свой член. Мне нужно, чтобы канал работал бесперебойно. А с ним он работает, и я хочу, чтобы так и продолжалось.

От Виктора фонило нешуточной угрозой, и мне ничего не оставалось, как сквозь зубы процедить:

– Я понял.

– Молодец. – Руис одобрительно хлопнул меня по плечу и продолжил свой путь вглубь сада. – В эту субботу состоится важная встреча. Тебе пора начать вникать в мой основной бизнес, поэтому поедешь со мной.

Я остановился и подозрительно сощурился.

– Разве не ты хотел, чтобы я и дальше стирал кулаки в Яме?

– У всего есть своя цена, – туманно ответил Виктор, поворачивая голову к клёну с фиолетовыми листьями. Невероятно редкий экземпляр в его коллекции. – Когда ты стараешься и радуешь меня, я радую в ответ.

Я напрягся. Его лицо было серьёзным, как и голос. Но я словно интуитивно ловил иронию, гуляющую на самых дальних нотах. И это жутко напрягало.

– Время будет известно позже. Китайцы поразительно параноидальны.

Мне стоило огромных усилий скрыть эмоции, потому что удача только что легла на спину, раздвинула ноги и предложила от души поиметь себя. Виктор подкинул недостающие факты: суббота, встреча, китайцы. Не оставалось сомнений, что речь шла о контейнерах с детьми. Осталось только сузить круг, вычислить то самое судно.

– Я всё понял. Я могу идти?

Получив в ответ разрешающий кивок, я направился к своей машине, лопатками ощущая внимательный взгляд в спину. Виктор был странным. Я чуял это каким-то десятым чувством, но не мог объяснить, что конкретно меня растревожило. Возможно, я просто устал жить в ожидании пули в лоб и придумывал того, чего нет.

Очутившись в салоне, я тут же набрал Мейсу.

– В эту субботу я еду с Виктором на встречу с китайцами. Время и место неизвестны.

– Подожди. – Лотнер активно застучал по клавишам. – Мы имеем три порта. Готов отрезать себе палец, если сделка пройдёт не на реке Калумет. Другие два слишком масштабны, много свидетелей.

– Тем и лучше: можно выиграть время, пока копы будут шерстить тонны лишнего груза, – задумчиво проговорил я, наблюдая через лобовое стекло за неподвижной фигурой Руиса, оставшегося стоять возле клёна. Снова медитации?

– Хм… резонно. Секунда… – В трубке снова раздались клацающие звуки. – В субботу из Китая приходит… двадцать суден. Твою ж мать! Слишком много… Мне нужно время, я переговорю с парнями в порту. Попробую что-то узнать. Ты пока не пались, веди себя, как обычно.

– Окей. Мейс?

– Что?

– Я заеду к тебе через тридцать минут.

– Зачем?

– Мне нужна твоя тачка.

Глава 15.

Максвелл.

Через затемнённое стекло я наблюдал, как Эм, одетая в обычный спортивный костюм, вышла из подъезда и, сбавив шаг, начала оглядываться по сторонам. Я дважды моргнул фарами, чтобы привлечь её внимание, и она, заметив сигнал, перебежала разделяющую нас узкую улицу. Села на соседнее кресло и окинула заинтересованным взглядом салон.

– Чья машина?

– Мейса.

– Она выглядит… – Блондиночка задумчиво пожевала губу. – Безопасно.

Я усмехнулся. На удивление, мажористые тачки, на которых можно закрутить неплохой дрифт, Лотнера не интересовали. Он считал их не более чем прихотью и отдавал предпочтение более тяжёлым и серьёзным моделям. Наглухо тонированный Escalade как раз подходил под эти параметры.

– А что с твоей?

– Махнулись на вечер, – я беспечно пожал плечами, не выдав ни одной эмоцией маленькую ложь.

Белль жил в доме с подземной парковкой, имеющей аж пять выходов. Во избежание слежки, я заезжал туда на своей машине, а выезжал на его тачке, которую он благоразумно оформил на совершенно постороннее лицо.

Законопослушно застегнув ремень безопасности, Эм повернула голову и смерила меня недовольным взглядом.

– Ты курил.

– И?

Она сморщила свой мелкий нос.

– Мне не нравится запах сигарет.

– И что ты предлагаешь?

– Не курить.

Я иронично приподнял бровь.

– То есть предложение состоит в том, чтобы делать, как хочешь ты?

– Касательно курения – да.

– А как же компромисс? –  я умышленно продолжил развивать щекотливую тему, наслаждаясь нашим маленьким противостоянием. – Партнёры должны идти друг другу навстречу, договариваться.

– Я обязательно пойду навстречу в другом вопросе.

Я был слегка удивлён, что слово «партнёры», вкинутое в предложение с определённым умыслом, пролетело мимо неё.

– Например, в каком?

Эм промолчала, а уже через секунду в салоне потяжелел воздух. Наполнился ощутимым женским раздражением.

– Например, в вопросе под названием «Твоя бывшая-настоящая», – зло процедила блондиночка, и я тут же пожалел, что затеял этот, как оказалось, совсем небезобидный флирт.

Меньше двух часов назад та самая «бывшая-настоящая» активно трудилась передо мной на коленях, и я, чувствуя себя самым последним мудаком, с напрягом смог удержать маску невозмутимости.

– Как прошёл ужин?

В деле по смене темы я также не преуспел, потому что в красноречивом «просто отлично» было намешано столько негативных тональностей, что звание «мудака года» стало звучать комплиментом.

Я честно старался оградить Эм от всего лишнего. В переписках никогда и ни при каких обстоятельствах не упоминал Алисию и сразу уходил от конфликта. Но это ничего не меняло. Цветочек продолжала беситься, а я молчал, потому что, какие бы чувства я к ней ни испытывал, сворачивать с финишной прямой не собирался.

Эм, надувшись, смотрела в окно, а я, по-быстрому скрутив небезопасную рубрику, выехал с территории жилого комплекса, надеясь, что моя романтическая затея остудит приступ её ревности.

– Едем на Западное авеню 1042, – спустя минуту неожиданно озвучила она.

Я без лишних возражений потянулся за телефоном, чтобы вбить адрес и, оторвавшись от проложенного на дисплее жёлтым цветом маршрута, озадаченно взглянул на Эм.

Моё недоумение было встречено привычно задранным кверху подбородком и решительным заявлением:

– Хочу татуировку!

«Окей, детка, как скажешь. Я готов самолично набить тебе любой цветочек, если это, наконец, поможет установить мир и навсегда вычеркнуть из нашего диалога такие слова, как «бывшая», «настоящая» и прочее».

Тату салон оказался всего в пяти минутах езды от точки отправления, и мы, выбравшись из машины, подошли к кирпичному двухэтажному зданию с чёрной неоновой вывеской Black Oak Tattoo.

Что ж. Креативно.

Внутри нас поприветствовал полусонный администратор и, выслушав цель нашего визита, проводил в соседнюю комнату. Помещение было небольшим, с выкрашенными в какой-то шоколадный цвет стенами, одним окном и обилием пёстрых оттенков. Из потолочных лампочек лился яркий свет, раздражающий слизистую, а красные кушетки и развешенные в хаотичном порядке разномастные эскизы лишь добавляли мучений моим глазам.

Молодой парень со странным именем Этан, у которого от татуировок был свободен только нос, встретил внезапно нагрянувших клиентов без фанфар. Вероятнее всего, в лице нас он видел двух придурков, решивших, что следующий день не настанет, если до полуночи их тело не украсит тату. Но я молчал, потому что любой мой комментарий не в пользу этой гениальной идеи обязательно приведёт к ссоре.

Удивившись, что из нас двоих художественным полотном станет белокурый ангелок, Этан подкатил к одной из кушеток противно скрипящий стул и, приземлившись на него, предложил Эм сесть напротив. Мне же досталось довольно удобное кресло в самом тёмном углу, с которого открывался прекрасный обзор на всё происходящее в комнате.

– Уже выбрали рисунок и место?

– Бабочку. На лопатке.

Я расплылся в улыбке.

– Бабочка? Мило.

Блондиночка не отреагировала на мой комментарий. Всё ещё злилась?

– Какую-то конкретную или подберём из нашего альбома? – спросил парень, явно обрадованный, что не придётся всю ночь бить египетские рукописи на заднице.

– Конкретную. – Подозрительно колкие глаза Эм остановились на мне. – Кэрнсскую птицекрылку.

Улыбка вмиг слетела с моего лица. Я не знал, что это за насекомое, но по её потемневшему взгляду, запрещающему любые насмешки, догадался, что выбор был неслучайным.

– Хм… никогда не слышал о такой, – задумчиво проговорил Этан и полез в планшет. – Сейчас посмотрю… Так-так… У них очень красивый окрас… редкий вид… обитают…

– В Австралии, – перебила его Эм. – Они обитают в Австралии.

В комнате воцарилась удушающая тишина. Я в упор смотрел в бесстрашные голубые глаза, поражаясь, что она посмела притащить меня сюда, чтобы набить татуировку в честь бывшего. Мёртвого бывшего. Дико захотелось схватить её за шкирку, как непутёвого котёнка, и выволочь наружу. Запереть в тачке и вдоволь надымиться, чтобы выкурить из головы все опасные мысли о жестоком и очень глубоком наказании, которое вытрахает из цветочка не только грёбаные воспоминания, но и собственное имя.

– Крылья должны быть чёрными с вкраплением голубого и зелёного, – хитрая сучка продолжала безжалостно наносить мне удары. – Вот такие. – Эмили достала телефон и показала парню заранее подобранный рисунок.

– Отлично, подготовлю эскиз.

Пока Этан шуршал инструментами, листами бумаги и оборачивал каждый предмет в защитную плёнку, мы проедали друг в друге дыры. Моя девочка иногда вовсе не думала тем, что выше плеч. К чему этот цирк? Мстила за Алисию? Другого объяснения этой выходке я найти не мог.

Я приехал хорошо провести время, уйти хоть на несколько часов от своих дерьмовых будней. Расслабиться. Но я совсем забыл, что с Эмили можно расслабиться разве что на кладбище. Цветочек очень профессионально умела жалить ядовитыми шипами в самый неподходящий момент.

Закончив с подготовительным этапом, Этан попросил Эм развернуться к нему спиной и снять одежду.

Блондиночка, не тушуясь, быстро скинула с себя олимпийку и решительно потянулась к краям футболки, когда я решил, что самое время выпустить наружу свой дрянной характер.

– Не смей снимать.

Две пары глаз удивлённо посмотрели в мою сторону. Парень заёрзал на стуле, чувствуя себя неуверенно из-за моего жёсткого тона.

– Но как же…

Я поднялся, и он сразу передумал спорить.

Приблизившись к Эм вплотную, я потянул заднюю часть её футболки вверх, оголяя спину, и, перекинув ткань через шею, оставил болтаться на груди. Осмотрел простой чёрный топ и, коснувшись пальцами тонкой бретели, спустил с плеча.

– Что ты творишь? – прошипела она, сверля меня раздражённым взглядом.

– Или так, или мы уезжаем. –  Даже для меня мой голос прозвучал отрезвляюще холодно. Меня бесила вся эта ситуация, и я был бы только рад её протесту.

Эм вызывающе смотрела на меня в ответ и, вероятно, анализировала насколько разумно будет пойти в атаку.

– Разве не ты говорила про компромисс?

Она поджала губы. А я решил – переживёт.

– Хорошо.

Это «хорошо» было выцедено тоном, обещающим к законным девяти кругам ада дополнительные пять. И я прошёл бы их все. Вместе с ней.

Удовлетворённый исполнением своей маленькой прихоти я вернулся в уже облюбованное кресло и весь следующий час листал новостную ленту и ходил курить. И каждый поход мою спину буравил настолько сердитый взгляд, словно я отправлялся не лёгкие травить, а топить беспомощных слепых котят.

Мастеру оставались последние штрихи, когда в тишине комнаты, разбавленной лишь жужжанием машинки, раздалось еле слышное:

– Максвелл.

Я оторвался от телефона и посмотрел на Эм.

– Мне больно.

Парень тут же прекратил работу и защебетал что-то о недолгом перерыве, но я знал, что легче не станет. Попросив Этана продолжить, я подошёл к кушетке и сел рядом с ней.

– Потерпи, осталось немного.

От очередного нажатия иглы цветочек поморщилась, но промолчала, а затем подняла руку и коснулась кончиками пальцев моей шеи.

– Как ты вытерпел столько?

– Мне не было больно.

– Совсем?

– Совсем. – И зачем-то добавил: – Я не считаю татуировки красивыми.

Этан странно на меня покосился, наверное, в очередной раз убеждаясь в нашей придурковатости. Но я сказал чистую правду – даже очень сильно её преуменьшил. Я терпеть их не мог. Но они скрывали шрамы, и если нужно выбрать между двумя вариантами, то я, несомненно, отдам предпочтение подкожным чернилам, лишь бы не смотреть, не вспоминать и не думать о жестоких тренировках и наказаниях Карлоса.

– Тебе они идут, – просто сказала Эм, не задавая своих излюбленных «почему». – Они придают тебе… диковатости.

Я приподнял бровь.

«Продолжай, детка, такое мне по душе».

– Нравлюсь?

Я и так знал ответ, но, когда глаза Эм зажглись лихорадочно-волнительным блеском, я очень сильно захотел его услышать.

– Ты…

– Готово! – очень неудачно прервал нас Этан. – Осталась заживляющая плёнка, – слишком воодушевлённо известил он, радуясь, что совсем скоро избавится от нашей милой компании.

Парень достал из ящика специальную ленту, и я молча протянул к нему руку ладонью вверх. Несколько секунд он настороженно смотрел в ответ, а, сообразив, что от него требуется, послушно отдал плёнку и освободил мне место.

Я сел за спину Эм и аккуратно заклеил бабочку белым прямоугольником. Сняв верхний слой, оставил тонкую прозрачную оболочку и нежно погладил пальцами крылышки. Белоснежная кожа покрылась мурашками, и я, не удержавшись, коснулся губами рисунка.

– Что ты делаешь? – резко повернув голову вбок, встревоженно прошептала Эм.

– Лечу.

Пауза.

– У тебя целительные способности?

Я коротко усмехнулся и, сдержав влетевшие в мозг шутки касаемо более впечатляющих талантов моих других органов, вернул бретель топа на место и оставил ещё один поцелуй на соблазнительно выпирающей косточке.

– Моя догадливая девочка, – похвалил я, нежно ведя подушечкой пальца вдоль позвонков.

Эм тяжело задышала, задрожала и, пытаясь уйти от интимных эмоций, обострённых чужим присутствием, слишком резко отстранилась. Поспешно натянула одежду и, нервно застегнув молнию, взволнованно посмотрела на меня исподлобья.

– Я готова.

«Вижу, малыш. Не стоит так нервничать».

Закончив со всеми формальностями, мы вышли на улицу и сели в машину.

– Снимешь плёнку через пять дней, – озвучил я и одновременно с ней потянулся к её ремню безопасности. Но она успела первой и, резко развернувшись, заехала локтем мне в бок.

– Чёрт! – прошипел я, прикладывая ладонь к тем самым несчастным рёбрам, которые Майкл пытался залечить не одну неделю.

Эмили нерешительно застыла, бегая обеспокоенным взглядом по моему торсу.

– Что такое?

– Всё нормально. – Я забрал у неё из рук замок и поместил в крепление до характерного щелчка.

– У тебя что-то болит?

– Просто синяк, – отрезал я, желая уже закончить этот бессмысленный допрос. Пульсация была настолько сильной, что даже обида в голубых глазах не вызвала желания смягчить тон.

Взяв курс на север, я негромко включил какую-то попсовую волну и, не набирая скорости, двигался по Мичиган-авеню, периодически поглядывая на врубившую режим молчания пассажирку. Прислонившись щекой к стеклу, блондиночка больше не заваливала меня вопросами, а просто смотрела в окно, за которым по почерневшему в ночи озеру Мичиган скакали ночные огни Чикаго. Из колонок лилась какая-то сопливая ерунда, но я не торопился переключать, потому что Эм, беззвучно шевеля губами, подпевала исполнителю, и этого было достаточно, чтобы оставить магнитолу в покое.

Спустя час мы подъехали к каньону. За весь путь цветочек выразила интерес к происходящему лишь раз, когда я буквально на пару минут остановился возле небольшого двухэтажного здания, чтобы забрать из своего тренировочного зала оставленные по ошибке вещи.

Наша встреча оказалась спонтанной, и мне пришлось выходить из ситуации подручными методами, потому что мы не могли, как обычная пара, пойти в кино, ресторан или в парк аттракционов, где по сценарию популярной мелодрамы я должен был подарить ей поцелуй на колесе обозрения. Это было своего рода свиданием, и плевать, что Эм никогда в этом не признается. Под всей её ершистой заносчивостью я видел нежную девочку, нуждающуюся в классических ухаживаниях заинтересованного мужчины.

Удача не торопилась сдвигать ноги, и обещанный прогнозами дождь так и не случился, отчего моя затея с пикником стала выглядеть намного привлекательнее. На улице витал шлейф ранней осени, и практически отсутствовал ветер, что было редким явлением для этого места и добавляло ещё один лайк в копилку моей гениальной идеи.

Оставив фары включёнными, я прихватил с заднего сиденья плед и расстелил его приблизительно в десяти футах от края.

– Садись, – любезно обратился я к Эм и полез в багажник, чтобы достать сумку и специальный контейнер. А, вернувшись с провизией, усмехнулся, глядя на малышку, устроившуюся в самом дальнем от обрыва углу.

В прошлый раз я не заметил страха. Наверное, потому что был поглощён собственными воспоминаниями.

– Боишься высоты? – спросил я, опускаясь на мягкую ткань. Я специально выбрал самый толстый плед, чтобы острые камни не впивались принцессе в упругий зад.

– Многие боятся. – Подтянув колени к груди, Эм принялась увлечённо следить за моей рукой, ныряющей в сумку. Маринованное в специях мясо, виноград, нарезка сыров, сэндвичи и орехи – всё это постепенно заполняло расстояние между нами. – У нас ночной пикник?

– Да. У меня нет страха высоты, но из-за выплеска адреналина в кровь некое волнение я всё же испытываю, – невозмутимо ответил я, доставая бутылку вина. Я не знал, какое она предпочитает, поэтому взял и белое, и красное.

– Дело в том, что и при азарте, и при страхе идёт выброс эпинефрина. Но только если в первом случае он даёт эмоции, связанные с ожиданием удовольствия, то во втором – это тревога, паника и беспокойство. Не нужно путать, – защитила мини-кандидатскую эта вредная заучка.

– Как скажите, профессор, – не скрывая сарказма, ухмыльнулся я. – Белое или красное?

Эм состроила рожицу. Дразнилась.

– Красное.

– У тебя много страхов: темнота, высота, автомобильные кресла, – принялся перечислять я. – Что-то ещё?

– Последнее я проработала с психотерапевтом, – гордо заявила цветочек. – Езда на переднем сиденье до сих вызывает некий дискомфорт, но никакой паники нет уже много месяцев. Почему ты не пьёшь? Один бокал можно.

– Я не люблю вино.

– Список «не люблю» чемпиона пополняется, – улыбнулась она. – А что насчёт страхов? Чего боится Максвелл Уайт?

Повисло молчание. Четыре слова, на огромной скорости влетевшие в мой череп, запустили мозговую активность на полную мощь.

Зависнув со стаканчиком вина в руке, Эм насмешливо дёрнула уголками губ вверх.

– Сложный вопрос?

Очень.

– Я боюсь за жизни людей, которые мне небезразличны, – честно ответил я.

– Им что-то грозит?

– Если они будут поступать опрометчиво – да.

Это и намёком не назовёшь. Всё на ладони.

«Ты мне небезразлична, поэтому не совершай никаких легкомысленных действий».

Эм поняла. Цеплялась глазами за мои и слишком сильно сжимала пластик.

– А за себя ты боишься?

– Нет.

– Совсем?

– Совсем.

– Так не бывает.

– Как видишь, бывает.

– Ты просто ещё не нашёл свой страх, – не уступала она.

– Хочешь его найти?

– Хочу, чтобы ты снял ветровку.

Я аж поперхнулся. Но прежде чем успел хорошенько подумать, давно запертый шкафчик флирта распахнул свои двери.

– Детка, я думал ты приличная и подождёшь до третьего свидания.

– Не подожду. Снимай. – Эм отставила стаканчик в сторону и начала копошиться в лежащей рядом с ней сумке. – Почему ты до сих пор одет? – достав какую-то коробочку, она подняла взгляд на меня.

На её искреннее недовольство я выразительно выгнул бровь, но всё же решил не задавать лишних вопросов и подчиниться. Расстегнул молнию и стянул указанный предмет одежды.

– Футболку тоже снимать? – лениво уточнил я, глядя в её слишком серьёзное для такой атмосферы лицо.

– Да, – последовал уверенный ответ, и я без раздумий исполнил. Мне начала нравится эта маленькая игра. – Что дальше?

– Можешь… – Её взгляд опасливо метнулся к краю обрыва. – Можешь сесть рядом со мной?

– Страхи нужно преодолевать, – твёрдо выговорил я и протянул руку. – Иди ко мне.

Эм думала очень долго. Бегала взглядом от моего лица к каньону и обратно. Слишком агрессивно стискивала коробочку, которую я не мог рассмотреть, и привычно жевала губу. У меня уже начала затекать конечность. Но я чувствовал, что, если опущу, она никогда не решится.

И сработало.

Выпрямившись в полный рост, моя храбрая девочка аккуратно обошла расставленные по пледу тарелки и медленно опустилась на колени рядом со мной.

– Смотри на меня, – вкрадчиво попросил я, пресекая попытку Эм повернуть голову и окунуться в чернеющую темноту.

Она послушалась. Врезалась глазами в мои, и в холодном свете фар голубая радужка исказилась. Стала напоминать сверкающую ледяную корку замёрзшего океана.

Охренительно смазливая метафора.

Эмили с некой нерешительностью коснулась моей груди и провела пальцами по животу, заставляя мышцы пресса рефлекторно сократиться. Тонкие пальчики невесомо спустились ниже, и когда я уже подумал, что день, знаменующий её добровольное поползновение ко мне в штаны, настал, она резко поменяла траекторию движения. Боль прострелила всю правую сторону, и я, не отдавая отчёта собственным действиям, крепко схватил её за руку.

Сквозь стиснутые зубы Эм издала судорожный вздох, но вырываться не спешила. Вместо этого она свободной рукой достала из кармана телефон и включила фонарик.

– Какого чёрта?! – направив луч на повреждённое место, вспылила она. Но в её голосе я расслышал больше паники, чем злости. – Ты видел, какая у тебя гематома?! Тебе срочно нужно сделать рентген!

– Я делал. Там трещина в рёбрах, скоро заживёт, – пришлось немного приврать, чтобы не сеять лишнюю панику.

– Выглядит, как перелом!

– Я предполагаю, что медицинский аппарат знает лучше тебя.

– И почему мне кажется, что ты врёшь? – буркнула Эм и, отложив телефон, достала из той самой коробочки некий тюбик.

– Что ты делаешь?

Она молча выдавила себе на пальцы густой гель белого цвета и принялась тщательно смазывать мой бок, не пропуская ни одного дюйма.

– Лечу.

Я усмехнулся. Маленькая ладошка осторожно скользила по коже, а уже через секунду по обработанному участку вслед за ней тянулся очень приятный холодок. Я чуть не заурчал от удовольствия, как обожравшийся кормом кот.

Закончив играть в медсестру, Эм закрутила крышку и посмотрела мне в глаза.

– Лучше?

– Определённо. Где взяла мазь?

– Купила в аптеке, пока ты ходил за вещами.

Эм хотела встать и вернуться на своё место, но я удержал её за руку.

– Не отпущу без награды маленького бесстрашного доктора. – Я потянулся к специальному ящику и достал мороженое. – Шоколадное с карамелью. Как заказывали.

Глаза цветочка загорелись как у ребёнка, и она, забыв про все страхи, вырвала ведёрко у меня из рук. Я аж растерялся от такой бурной реакции, припоминая, что в клинике она обрадовалась мороженому примерно как я звонку от Фостера.

Эмили сорвала с него крышку и начала крутиться в поисках необходимого прибора. Обнаружив ложку возле тарелки с мясом, она схватила её и зачерпнула сразу с горкой.

– Отпад! – в блаженстве прикрыв глаза, протянула эта сладкоежка. – Даже не растаяло!

Мозги заполонила серия порнокартинок.

– Изотермический контейнер, – хрипло выдавил я, глядя на язык, скользящий по измазанным мороженым губам.

Что-то треснуло. Вероятно, броня моей выдержки.

– Очень вкусное! – сама того не осознавая, блондиночка продолжала испытывать меня на прочность. Тщательно облизала ложку и прежде чем добыть новую порцию десерта, окинула меня странным взглядом.

– Ты не хочешь одеться?

– Я хочу тебя.

Эм замерла. Тяжело сглотнула. Казалось, в её белокурой голове развязалась война.

– Максвелл…

Я резко подорвался с места, грубо повалил её спиной на плед и, отрубив все доводы разума, впился в её губы своими. Слизал остатки растаявшего сладкого, проник внутрь, собирая вкус карамели, шоколада и долгожданной клубники. Охренительно вкусная. Спустился ладонями к её ягодицам, сжал их и тут же развёл в стороны, ловя первый протяжный стон.

– Нравится, детка? – Притормозив, я провёл носом вдоль её шеи и облизнулся, задевая языком пульсирующую венку. – Мне тоже. Очень.

Эм обхватила меня ногами, и у меня чуть крышу не снесло от желания содрать с неё штаны и без всяких прелюдий вогнать болезненно ноющий член внутрь её отзывчивого тела.

– Максвелл… я…

Я даже не пытался разобраться в рандомно вылетающих из её рта словах. Чуть не вырвав молнию на кофте, я пробрался рукой под топ и, захватив двумя пальцами тугую вершинку, впился зубами в шею, прямо в голубую жилку, нетерпеливо вздымающуюся под бархатной кожей.

– Блять… – сорвалось с губ Эм несвойственное ей ругательство. – Я… хочу…

– Что ты хочешь? – подначивал я, зализывая место укуса. Тут определённо останется слепок моих зубов.

Если где-то на самых дальних задворках и билась мысль, что всё должно быть не тут и не так, то она быстро сгорела, стоило только маленькой ладошке неуверенно сжать мой член.

– Я хочу тебя…

Я подумал, что кончу прямо в штаны, если она продолжит в том же ритме. А я хотел кончать в неё. И не раз.

Отрывистым движением задрал футболку и чуть не разорвал топ в порыве добраться до набухших сосков. Как больной накинулся на первый, втянул его в рот, пробежался языком по кругу и прикусил, крепко сжимая пальцами стройную талию.

Останутся синяки…

Переключился на второй, чередовал… сходил с ума…

Эм зарывалась пальцами мне в волосы, тянула ближе, дёргала за концы и издавала такие стоны, что я даже боялся представить, какие звуки услышу, когда дело дойдёт до главного.

Хотел громко, с криками.

Оторвавшись от груди, я диковато провёл носом вдоль живота, вдыхая потрясный запах её тела, которое неконтролируемо дрожало подо мной и не пыталось скрыть бешеные удары сердца. Под моими губами кожа Эм была настолько обжигающей, что я не удивился бы, узнав, что вся её покорная отзывчивость – результат простудной лихорадки.

Неторопливо спустился ниже резинки спортивных штанов. Хотел проверить границы.

Эм затихла, приподнялась на локтях, и я, глядя в её блестящие возбуждением глаза, склонился и поцеловал между бёдер, оставляя влажный след на серой хлопковой ткани.

Тяжело дыша, моя девочка медленно раздвинула ноги, и у меня аж подскочило давление от этой неприкрытой откровенности.

– Эм, – севшим голосом прохрипел я, ощутив, как уровень напряжения между нами взлетел до беспредела.

– Не сдерживайся, – беззвучный шёпот разом выбил в моей голове все пробки.

Полностью отпустив себя, я жадно вгрызся в её распухшие губы. Требовательно захватил зубами нижнюю и схлестнулся с её горячим мокрым языком. Пробрался руками к бесящей меня резинке штанов и, зацепив пальцами, потянул вниз, чтобы освободить цветочка от всего лишнего и, наконец, попасть внутрь без каких-либо преград. Я настолько был ослеплён этой идеей, что не сразу смог распознать, откуда доносится этот раздражающий звук.

Не сводя взгляда с расфокусированных, затянутых похотью глаз, я вытащил из кармана грёбаный телефон.

– Не отвечай! – Эм намертво вцепилась в мою руку. Но звонок Мейса я проигнорировать не мог, поэтому, вопреки нашему обоюдному желанию, я аккуратно высвободился из её хватки и смахнул зелёный значок трубки вправо.

– Приезжай ко мне. Сейчас, – тут же раздался требовательный голос друга.

– Что-то срочное? – Видя, как Эм пытается одёрнуть футболку, я успокаивающе положил ладонь ей на живот и покачал головой, без слов обозначая, что мы ещё не закончили.

– Я нашёл судно.

Эта новость требовала большей сосредоточенности, и я, на пальцах дав понять Эмили, что мне нужна минута, поднялся и отошёл к машине.

– Когда и где?

– Не по телефону. Жду у себя.

Этот день действительно стал самым удачным за последний год, и даже тот факт, что нас прервали, перестал меня раздражать. Если всё срастётся как надо, мы с Эм не будем ограничены в действиях, а ради такого подарка стоит потерпеть ещё немного.

– Скоро буду и, Белль, – я сделал паузу перед коронной шуткой, – я всё-таки на тебе женюсь.

– Поработай над призами, звучит как наказание. И захвати вискарь, башка трещит.

Я скинул звонок, ловя невероятный прилив бодрости из-за свалившихся на голову новостей. Повернулся к цветочку, с неким разочарованием отмечая, что она уже оделась.

– Эм, мне нужно…

– Ехать. Я слышала.

Я нахмурился, не понимая повышенной резкости в тоне. Обиделась, что уезжаю?

– Прости, что так внезапно, но это…

– Я поняла, –  Эм снова прервала меня и, быстро скинув нетронутые продукты в сумку, направилась к пассажирской двери.

Проводив её фигуру напряжённым взглядом, я оделся и, убрав весь наш инвентарь в багажник, сел за руль.

Всю дорогу до дома Эм молчала. На все мои вопросы давала короткие ответы, а от фразы «всё в порядке» к концу поездки у меня начал спазмировать глаз.

Какого хрена? Я терпеть не мог женские истерики, особенно такие, молчаливо кричащие, орущие громче любых слов.

– Мне надоело проходить этот квест в одиночку. – Я остановил машину возле нужного дома и, переключив рычаг передачи, в упор посмотрел на Эм. – Ты скажешь в чём дело?

– Спасибо за вечер. – Проигнорировав мой вопрос, она потянулась к двери, спеша по-быстрому ретироваться из тачки.

«Ну уж нет, детка, так просто ты от меня не сбежишь».

– Открой! – порывисто дёрнув ручку, раздражённо бросила цветочек.

– Нет.

– Мне нужно домой!

– Пойдёшь сразу же, как расскажешь причину своего дерьмового настроения.

– Нет никакой причины, выпусти!

– Значит, ты просто истеричка?

– Я – не истеричка! – взвилась блондиночка, развернувшись ко мне всем корпусом. В холодном голубом сверкнула злость.

– Тогда не веди себя как истеричка, а доступно объясни, в чём проблема. Я не могу решить то, о чём не знаю.

Эм затихла. До белых пятен на пальцах сжала замученную ручку. Казалось, ещё немного и вырвет с корнем.

– Мы больше не будем общаться.

Что, блять?! Сказать, что я знатно прихерел – это очень сильно преуменьшить.

– Я настолько хреново целуюсь?

Она разочарованно поджала губы.

– Не смешно.

– А я и не смеюсь. Просто не вижу других вариантов.

Эм кинула на меня один из тех взглядов, благодаря которому в её фантазиях я должен был гореть долго и мучительно.

– Я не собираюсь быть твоей гаремной девицей! – яростно прорычала эта ненормальная.

Так. Нужна бригада. И не пояснительная, а скорая.

– Мы уже обсудили насчёт Алисии…

– Я не про Алисию!

Всё интереснее и интереснее. Я даже на всякий случай прокрутил плёнку памяти, чтобы лишний раз удостовериться, что никаких причин для таких выводов нет.

– Ты спишь с Белль?

Стало тихо.

Я в упор смотрел на Эм, пытаясь осознать услышанный бред. Моя шутка с интервью не сразу всплыла в мозгу, но, когда это случилось… я расхохотался. Ржал как полный придурок, и, догнав, что всю дорогу она злилась из-за секса, боже упаси, с Мейсом, пошёл на второй заход.

– Выпусти сейчас же! – заорала она и замахнулась кулачком в сторону моих рёбер, но в последний момент сжалилась и заехала мне по плечу. – Я разобью окно, если не выпустишь!

Я схватил её за руку и притянул к себе на колени. Эм брыкалась, оставляла отпечатки обуви на приборной панели и сиденьях. Чуть не выбила стекло. Лотнер и так не любил давать свою тачку, а за испорченные дизайнерские чехлы, сшитые на заказ, он точно меня прикончит.

– Всё, тише, – зашептал я ей в ухо, силой удерживая на месте. – Ты не так всё поняла.

– Отвали! – Эм продолжала отбиваться похлеще моих противников на ринге. – Не хочу тебя видеть!

– Белль – это Мейсон! – громко и чётко произнёс я, чтобы уже задавить эту необоснованную истерику.

Эмили замерла и, повернув ко мне голову, с сомнением заглянула в глаза.

– Что ты несёшь?

– Это правда, – кивнул я. – Я просто привык к этому прозвищу и не придаю значения, где и при ком его произношу.

– Но… на интервью… – она пыталась сложить пазлы.

– Ты сама решила, что это девушка, я просто подыграл.

– Ты такой… Ты… – Она не могла подобрать слов, и я решил помочь.

– Весёлый?

– Ты придурок, Максвелл Уайт! Самый настоящий придурок!

– Оу, какие обидные ругательства знает мой цветочек, – зарывшись носом в её волосы, ухмыльнулся я.

– Ты просто не представляешь, что я себе надумала! – продолжала возмущаться Эм.

– Турецкий гарем?

– Вроде того. А почему Белль?

Любопытство победило. Впрочем, как и всегда.

– «Красавица и чудовище» – любимый мультик Лотнера. В детстве, когда мы впервые посмотрели его, Мейс прослезился, и я в шутку назвал его Белль. А потом как-то приклеилось.

– Эта так… мило.

– Я сказал бы – символично. Белль спасала чудовище. У нас в дружбе также. Мейс сдерживает моего внутреннего монстра.

И как безобидная шутка успела перерасти в явку с повинной? Я ни с кем и никогда не обсуждал подобного.

Эм заинтересованно склонила голову набок.

– Что ты имеешь ввиду?

Положив руку ей на колено, я провёл выше, ловя приятный глубокий вдох.

– Я тяжело справляюсь с агрессией. Меня легко спровоцировать. Стараюсь работать над собой, но не всегда получается.

– Я заметила это, – смущённо пробормотала она. – Но все мы неидеальны. И те, кому самоконтроль даётся легко, совсем не круче тех, кто идёт к нему годами. Ценно то, что заработано с трудом.

Пока я обдумывал очередные философские мысли, цветочек по-хозяйски запустила ладонь в мои отросшие на затылке волосы и, словно играясь, пыталась накрутить короткую прядь себе на палец.

– Я выбрала бабочку не из-за Эйдена. Точнее, не только из-за него, – на её чётко очерченных губах расползлась вымученная улыбка. Эм не в первый раз откровенничала в ответ. – Бабочка символизирует преображение и трансформацию, проходит метаморфозы: от гусеницы до куколки и затем до взрослой бабочки. А ещё они умеют летать…. Я до сих пор корю себя. До сих пор не могу простить. До сих пор не могу взлететь, – срывающимся на шёпот голосом созналась она. – И пока я ищу виновного, пусть… пусть хотя бы на картинке будет по-другому.

Меня прошибло. Навылет. Немного больно, но я стерплю.

– Ты ищешь водителя второй машины? – напряжённо уточнил я, понимая, что снова происходит то, что мне совсем не нравится.

Эм кивнула.

– Ты простишь себя. Я помогу. – На проверку провёл пальцем вдоль скулы. Никаких слёз – это уже огромный шаг вперёд. – Ты перечислила много достоинств бабочек, а одно забыла, – прошептал я, желая отвлечь. – Они очень красивые. Ты – красивая.

Щёки Эм, как всегда, налились румянцем, и я ласково коснулся покрасневшей кожи губами, испытывая дурманящее чувство, путающее мозги. Больше не хотелось срывать штаны и остервенело трахать. Хотелось целовать, обнимать и шептать всякие глупости в пылающее ушко.

– Тебе пора, – с досадой в голосе констатировала Эм. Дождалась, пока я разблокирую двери и выбралась наружу.

– Вообще, я тоже рассчитывал получить комплимент, – подразнил я, ступая следом за ней на асфальт, расчерченный парковочными линиями.

Эм остановилась в паре шагов от меня и подняла взгляд в предрассветное небо. Я как загипнотизированный болван следил за её волосами, раздуваемыми лёгким ветром.

– Чудовище – не монстр, – с блуждающей улыбкой на губах проговорила Эм. – Чудовище образовалось от слова «чудо». – Она вернула взгляд мне, и я чуть не утонул в расплескавшейся по голубой радужке нежности. – Заколдованный. Не такой, как все…

Мне будто лёгкие вспороли зазубренным ножом. Стало сложно дышать.

Игриво подмигнув, Эм развернулась и побежала к подъезду. Через восемь секунд её макушка скрылась за дверью, а я всё так же стоял на месте и даже не думал искать, где конкретно свербит.

Мне достаточно было одного: когда всё закончится, она будет моей.

Нет, не так. Она уже моя.

Глава 16.

Эмили.

Плюхнувшись на кровать, я откинула голову на мягкую подушку и, дотянувшись до ночного светильника, нажала кнопку. Разной толщины линии за секунду заштриховали потолок широким диапазоном цветов – от пасмурно-серых до радужно-ярких оттенков.

Такой же переменчивой раскраской я ощущала себя внутри.

События, произошедшие во время вчерашнего свидания с Максвеллом, наотрез отказывались покидать мою голову. Общение с ним можно было сравнить со смертельным аттракционом, на который пускают только с паспортом и устойчивой психикой, потому что вынести такую бешеную эмоциональную скачку способен далеко не каждый. Чистейшая злость вспыхивала, как канистра бензина, слишком быстро трансформировалась в дикое желание, а затем плавно перетекала в нежность. И так по кругу.

Умелые ласки чемпиона даже в воспоминаниях вызывали в теле ответную дрожь. А тот взгляд, сопровождающий поцелуй между моих бёдер, наверное, навсегда засядет в памяти как один из самых возбуждающих моментов.

Я не была пьяна, больна или невменяема. Больше не находились предлоги и отмазки. Я в полностью сознательном состоянии согласилась заняться с ним сексом. И я не жалела, потому что, несмотря на существование бесящей Алисии, рядом с ним я не чувствовала себя номерной. Я ему верила.

Ко мне с очевидным опозданием пришло осознание: я готова добровольно и полностью подпустить к себе другого мужчину. И не только физически.

Самоанализ, в котором над пунктом «принятие» мне предстояло ещё довольно много кропотливой работы, я подписала, а вот с ревностью справиться не могла. Когда Максвелла не было рядом, подозрительные мысли мгновенно сжигали белый флаг и по новой кидались в бой. Они, истекая слюной, жрали мой мозг на завтрак, обед и ужин и никак не могли насытиться. Мне невообразимо тяжело удавалось принять факт, что так будет продолжаться до тех пор, пока Уайт не решит свои проблемы. И ожидание этого дня превращало каждый час в вечность.

Желание видеть, слышать, трогать, позволять касаться себя – эти симптомы подчистую стирали все мысли. Вызывали болезнь, которая до самых краёв накачивала вены окситоцином.

Мы были на краю пропасти…

Несколько шагов – и полное падение в черноту его глаз, в которых разворачивалось нечто настолько завораживающее, что я, не задумываясь, сказала ему: «Да».

Я до сих поражалась, что рискнула подойти так близко к запретной черте. На лице Максвелла не отобразилось ни единого сомнения, ни единого переживания, когда он протянул мне руку. Он не волновался…

«Страхи надо преодолевать…»

Эйден никогда не привёл бы меня в место, которое вызывает страх.

Эйден… Эти сравнения… Они самопроизвольные, неуправляемые. И это чувство вины, ползущее следом за ними, впивалось колючками в моё покалеченное сердце.

Я поднялась с кровати и, подойдя к белому двустворчатому шкафу, открыла дверцу. Достала из нижнего ящика коробку и, опустившись возле неё на пол, стянула крышку.

Фотографии. Десятки фотографий: как Эйден спит, читает, рисует, ест, просто смотрит в камеру и улыбается. Если разложить их в линию, то получится короткая жизнь Эйдена Райса. А ведь она и впрямь оказалось несправедливо короткой…

– За целый год я не сделала ни одного кадра. Но тот каньон прекрасен. Может быть, в следующий раз я запечатлю его, – прошептала я, поглаживая пальцем ямочку на его щеке.

Снимок в моих руках был сделан в ночь, когда он надел мне на палец кольцо. Фото получилось тёмным с яркой вспышкой, бьющей Эйдену в лицо. Светлые пряди спадали ему на лоб, и он, лукаво улыбаясь, забавно щурил один глаз.

«Твои волосы… я помню их мягкость».

– Каньон показал мне чемпион. Это особенное место для него. Знаешь, мне хорошо с Максвеллом и плохо без. А потом наступает самое отвратительное: мне стыдно перед тобой, что мне то хорошо, то плохо из-за него. Из-за другого. Я борюсь с этим чувством и понимаю, что тебя больше нет. Но, Эйден, если бы ты был… не было бы никого другого. Я хочу, чтобы ты это знал.

«Я всегда буду выбирать тебя, Эйден Райс».

Прикрыв глаза, я нежно коснулась губами глянцевой карточки, пытаясь воспроизвести вкус. Но не получалось. Во рту оседал запах пресного картона.

– Прости, что за столько времени я не смогла найти виновного. Но я обещаю, что не опущу руки. Обещаю, что буду пытаться до последнего вздоха. Иначе… иначе я никогда не смогу простить себя.

Стараясь не цепляться глазами за другие счастливые моменты, я вернула снимок в коробку и пробежалась взглядом по полкам. Я хотела отменить традицию, задвинуть прошлое в самый дальний угол и достать, когда… Я почувствую, когда этот момент настанет. Поднявшись на ноги, я потянулась к коробке, чтобы убрать её в шкаф, когда в квартире раздался сигнал домофона.

Нахмурившись, я кинула беглый взгляд на часы, понимая, что Кэт должна быть ещё на работе, и, выйдя в коридор, посмотрела на чёрно-белый квадратный экран.

Что за?..

Испытывая непомерное удивление, я нажала пальцем нужную кнопку и молча наблюдала, как крепкая мужская фигура исчезает в подъезде. В преддверии появления незваного гостя я нетерпеливо топталась в холле, не зная, куда деть собственные руки. Нервничала. Время, как назло, текло медленно, и мне казалось, прошёл целый час, прежде чем до моего слуха донёсся звук приближающихся шагов. Не дожидаясь звонка, я резко распахнула дверь.

На пороге стоял человек, которого я не видела уже очень давно. И мне понадобилась всего пара секунд, чтобы понять, что никаких кардинальных изменений не произошло: волевое лицо, безупречный костюм и проницательный взгляд карих глаз.

Карих… у других членов семьи был совершенно другой оттенок.

Несколько секунд царило молчание, а затем Стив Райс, так и не дождавшись от меня элементарных манер приличия, спокойно вымолвил:

– Здравствуй, Эмили. Я могу войти?

Включись, Эм!

– Здравствуйте, мистер Райс. – Я поспешно отступила в сторону, освобождая проём.

Отец Эйдена прошёл мимо меня и решительно направился в кухню, не оставляя мне никаких вариантов, кроме как молча последовать за ним. Положив серую папку на стол, он расстегнул пуговицы тёмно-серого пиджака и, сев на стул, встретился со мной взглядом.

– Угостишь чаем?

– Конечно. Пару минут.

Не переставая поражаться его присутствию в нашей… в моей квартире, я включила гостеприимный режим и открыла боковую дверцу шкафчика, чтобы достать заварку.

Визит Стива Райса вызвал лёгкий шок. Если с мамой Эйдена у меня сложились очень близкие отношения, то с его отцом они были… никакие. Не то чтобы он меня не любил или считал недостойной своего сына. Он просто был молчалив, говорил со мной только из вежливости или по необходимости. Мы с ним никогда не шутили и не смеялись, и потому я всегда впадала в замешательство, когда в рассказах Эйдена его отец выступал в роли заводилы или весельчака. Я даже как-то обмолвилась, что Стив меня недолюбливает, на что Эйден состроил такую изумлённую гримасу, словно я обвинила его отца в серийных убийствах.

Расправившись с заваркой и кипятком, я поставила на стол чашку чая, тарелку с нарезанными дольками лимона и, плеснув себе в стакан охлаждённой воды, села напротив.

– Что-то случилось?

Стив не торопился отвечать. Он сделал глоток горячего напитка и молча вернул кружку на блюдце.

Его странное поведение начало меня не по-детски пугать.

– Что-то с Грейс? – Паника в моём голосе была очень ощутимой, и Стив, видимо, осознав, что затянул с интригой, поспешил меня успокоить.

– С Грейс всё в порядке. Не волнуйся.

«Так вы начните говорить, чёрт возьми, и я перестану волноваться!»

Позволить себе такие резкие высказывания я не могла, поэтому, нервно водя пальцем по выпуклому рисунку стакана, терпеливо ждала продолжения.

– Девять лет назад ко мне обратились серьёзные люди с просьбой оказать адвокатскую помощь одному человеку. Я ознакомился с материалами дела и выяснил, что тот виновен. Но он был не просто виновен, он являлся главой крупной криминальной ветви, замешанной в торговле наркотиками и оружием.

Я нахмурилась, не понимая, для чего он мне всё это рассказывает.

– Я отказался, потому что не хотел связываться с мафией. Но выяснилось, что этим людям отказывать нельзя. Они начали угрожать расправой над семьёй, и мне ничего не оставалось, как пойти им навстречу. Я выиграл дело, и с подозреваемого сняли все обвинения. От меня отстали. Но через год спецслужбы попросили моего содействия. Я не знал, чем тот человек им опять насолил. Вероятно, отказался сотрудничать. Да, Эмили, – видя моё смятение, отметил Стив, – это в фильмах хорошие ловят плохих. В жизни они «дружат» на взаимовыгодной основе. Так вот, им не терпелось его посадить, и я дал им информацию, которую не имел права разглашать. Меня уверили, что источник, то есть я, будет засекречен, и никто об этом не узнает. Всё прошло отлично. Судья вынес обвинительный приговор сроком в десять лет. Я перевёз семью в Майами, выбрал дом с высокими стенами и установил меры безопасности. Это не помешало бы им напасть на нас, но так мне было спокойнее. Шли годы, ничего не происходило…

Стив замолчал, снова потянулся к чашке, но не смог удержать. Рука дрожала. Неприятный дребезжащий звук фарфора становился громче, а страшная догадка медленно приобретала очертания.

Но он же не мог так поступить…

– Авария не была случайностью, – могильный голос мистера Райса осел в воздухе. – Эйдена убили.

Меня оглушило. Снесло ударной волной ужаса. Пульс подскочил до критической отметки. Яростно запрыгал, грозясь пробить виски.

Я соскочила со стула. Закрыла уши руками, пытаясь унять боль, рвущуюся сквозь стенки артерий.

– Вы… вы…

– Выпей. – Стив внезапно оказался рядом и сунул мне под нос стакан воды. – Пожалуйста, Эмили, делай глотки.

Я пыталась выполнить то, что он просит, но мои зубы, словно зажили отдельной жизнью и стучали о стеклянный борт с такой силой, что, казалось, выпадут прямо в безвкусное содержимое.

Один глоток… два… три…

Я выпила всё до последней капли и, до скрипа стискивая челюсти, пыталась привести дыхание в порядок.

Не случайно… Убили… Какие-то твари убили его… Убили моего любимого человека… Из-за ошибки отца… Не из-за меня… Получается…

Я резко вскинула голову.

– Я не виновата… – ошарашенная собственным выводом прошептала я, всматриваясь в лицо Стива. Оно сквозило печалью, но мне было плевать. – Вы знали, что я не виновата, и молчали? – тональность голоса полетела вверх. Перевоплощение из виновника в случайную жертву оказалось катастрофически болезненным.  – Знали и молчали?!

– Мне очень жаль, Эмили, – покачал головой Стив, поспешно забирая у меня из рук стакан, будто боялся, что он может прилететь ему в голову.

– Жаль? Вам жаль?!  – распалялась я, взбешённая этой идиотской фразой. – Двадцать месяцев сумасшествия! Три месяца клиники! Нескончаемые походы к психотерапевту! Громаднейшее чувство вины! Бессилие и страдание! Бесконечная тоска по Эйдену! По вашему, чёрт возьми, сыну! А вам жаль?! Жаль?!

Меня трясло до такой степени, что я готова была наброситься на него с кулаками – дать выход агрессии. Но вменяемая часть меня ещё была в сознании и понимала, что избить его не получится. Получится только испепелять его взглядом и тяжело дышать. Впиваться ногтями в кожу и испытывать хоть какое-то облегчение от простреливающей колкими разрядами ладонь.

Этих людей я считала своей семьёй…  Боже… От мысли, что мама Эйдена могла скрыть от меня такое, грудь обдало жгучей болью.

– Грейс знает?

Лицо Стива оставалось спокойным, но вот глаза… они полыхнули болью.

– Уже – да.

– Что это значит?

– Грейс рассказала, что ты ищешь убийцу, – пояснил он, и я сразу вспомнила, что на прошлой неделе в диалоге с ней упомянула о своих поисках.

Мы вообще редко говорили об Эйдене, совместно избегая лишних мучений. Но в тот день я не сдержалась.

– Я больше не мог молчать. Мне пришлось признаться, пока не произошло нечто непоправимое. Не нужно, Эмили. Не нужно ничего больше делать, – запальчиво продолжил мистер Райс. –  Ты не докажешь его вины. Улик нет. А если что-то и найдёшь… Они причинят вред тебе или твоим родным. Подумай о Кэти и Дэниеле. Об Адаме, он же ещё совсем маленький…

– Хватит! – Я резко выбросила руку вперёд, не желая больше слышать его уговоры. – Почему вы уверены, что этот человек… и поняла, что не знаю имени. – Как его зовут?

– Рауль де ла Торре. Я получил от него письмо. Прямо из тюрьмы. Я знал, что он выйдет раньше отведённого срока и был готов спрятать семью. Но я не думал, что он отдаст такой приказ спустя пять лет. За год до освобождения.

Де ла Торре… фамилия показалась мне знакомой…

– О нём писали в новостях?

– Да, конечно. Это было громкое дело.

Рассматривая коричневую каплю, кляксой расплывшуюся по белому дереву стола, я усиленно рылась в памяти, отчаянно стараясь найти нужное. И вспомнила.

Мы со Стеф собирались на вечеринку к Дину, на которой произошёл тот неприятный инцидент с Карлой. Пока я выбирала наряд, подруга рассказывала про бизнесмена, которого упекли за решётку из-за скольких-то килограммов кокаина.

– И вы предлагаете оставить всё так? – поразилась я. – Смиритесь с тем, что никто не ответит за смерть вашего сына?! Вы же известный адвокат, у вас много связей!

– Эмили, по сравнению с ними я не имею никакой власти. У них везде свои люди: в полиции, ЦРУ, правительстве. Нет никаких доказательств причастности его вины. Эйдена это не вернёт. Я не хочу потерять ещё и Грейс. Хотя… скорее всего, я и так её потерял…

Последняя фраза не осталась незамеченной. Каково это – узнать, что причиной убийства ребёнка стал муж? Я боялась представить.

– А как же справедливость? – отчаянно цепляясь за последние доводы, надломлено выдохнула я.

– Справедливости не существует.

Я бегала глазами по его лицу в отчаянном поиске хоть намёка на возможность. Потому что я отказывалась верить, что блестящий адвокат, прекрасный муж, замечательный отец, которым его сын не переставал восхищаться, был готов сдаться без боя.

– Вы сохранили письмо?

Стив словно готовился к этому вопросу. Открыл папку, которая всё это время ждала своего знаменательного часа, и, достав несколько фотографий и измятый листок в клетку, разложил передо мной.

Впервые за долгое время мне представился шанс выяснить хоть что-то.

Первое фото было слишком тёмным, но я сразу же узнала нашу машину, стоящую на перекрёстке. Легкие мучительно сжались. Nissan Эйдена… После командировки он планировал продать его и купить что-нибудь солиднее.

Положила фотографию на стол, взяла другую: застывший в моменте, ничем не примечательный грузовик. Я поднесла кадр ближе к лицу, дотошно разглядывая сидящий за рулём силуэт. Сощурилась, пытаясь рассмотреть детали: глубокий капюшон чёрной объёмной куртки скрывал верхнюю часть лица, тёмная маска – нижнюю. На руках виднелись перчатки. Определить внешность было нереально, но то, что это был мужчина, я не сомневалась.

На следующие снимки я потратила не больше пяти секунд: покорёженное железо, тёмно-серые пятна на асфальте… На чёрно-белых фото глубокий красный выглядел как грязь и вызывал приступ дурноты.

– Есть другие кадры? Тут невозможно установить личность.

– Нет. Всё хорошо почищено. Это единственное, что мне удалось достать. С этим ты не сможешь пойти в полицию. Это ничего не даст.

Проигнорировав его пессимистичные соображения, я взяла в руки письмо.

«Здравствуй, Стив. До меня дошли печальные вести. Эйден был прекрасным парнем… И таким молодым. Как быстро всё может измениться. Неверное решение одних способно загубить жизни других. Приношу свои соболезнования и надеюсь, что остальных членов твоей семьи это несчастье обойдёт стороной. Рауль».

Меня охватила лютая ненависть к человеку, которого я не знала, но который отобрал у меня самое важное. Лишил любви, загнал в ловушку собственного разума. Возомнил себя и Богом, и судьёй.

И эта тварь, отсидев всего шесть лет, продолжала припеваючи жить на свободе. Его должны были наказать, посадить… казнить. Я лично пришла бы насладиться его видом на электрическом стуле. Я улыбалась бы, глядя, как по его телу пускают смертельные разряды тока.

Нет, это было бы слишком милосердно. А я хотела мук….  Жаждала страданий. Его страданий…

Не справившись с эмоциями, я яростно отбросила письмо на стол. Фотографии разметало в стороны, и мой взгляд самовольно ухватился за кадр, который я не заметила раньше.

Время застыло. Зрение стало туннельным, цепляющим только жёсткие черты мужского лица. Словно боясь обжечься, я медленно взяла в руку снимок и поднесла его к глазам, чувствуя, как где-то в горле собирается удушливый режущий ком.

– Это Рауль, – сквозь помехи слышался голос Стива. – Тебе лучше знать его в лицо…

Знать в лицо…

Дыхание сбилось. Вздохи отрывистыми звуками растворились в тишине. Ощущение, будто мне со всей силы пнули в грудь и сплющили лёгкие.

Нет. Недостаточно точно.

Это не безобидный удар в грудь. Это зазубренный, приносящий ужасные муки нож в спину.

И было невозможно оторваться от пронзительных, но в то же время бездушных глаз человека… Человека, которого запоминать было поздно.

Поздно…  потому что я уже его знала.

Глава 17.

Эмили.

Выбравшись из такси, я бросилась в сторону невысокого здания из серого кирпича. Резкий порыв осеннего ветра тут же обжёг кожу, пробрался до самых костей и перебил дыхание. Но сейчас меня не могли остановить ни климатические условия, ни апокалипсис, ни даже ядерный взрыв.

Потянув на себя тяжёлую дверь, я влетела внутрь и ускорила шаг, желая как можно скорее преодолеть сумрачный узкий коридор, добраться до конечной точки и посмотреть в его лживые глаза.

Посмотреть и, возможно, ошибиться. Я хотела ошибиться.

В тренировочном зале Максвелл был один. Сверкая своим обнажённым торсом, покрытым татуировками и каплями пота, он двигался в центре ринга, отрабатывая быструю комбинацию ударов. Уклонялся корпусом от невидимых выпадов и бил призрачного противника, под разным углом выбрасывая вперёд кулаки, обмотанные белыми бинтами.

Из-за доносящегося из колонки рэпа Эминема было сложно расслышать мои шаги, и я со всей дури пнула ни в чём не повинную скамью, чтобы обозначить своё присутствие.

Железные ножки с противным лязгом проехались по полу, и Уайт резко обернулся к источнику звука. Хмурая складка, вызванная недоумением, держалась на мужском лбу всего пару секунд, а затем разгладилась, и одна из густых бровей иронично взлетела вверх. Чемпиона явно развеселил мой дурацкий домашний костюм с Багз Банни, который из-за шокирующих новостей я забыла переодеть.

А мне было плевать на одежду! Плевать на свой всклокоченный вид! Плевать на всё! Мне потребовалось очень много усилий, чтобы ненавязчиво выяснить в переписке его местонахождение, скрыв при этом свои истинные эмоции. И сдерживаться у меня больше не было причин.

– Эм… – начал Уайт и тут же заткнулся, ощутив мой недружелюбный настрой.

Отрывистыми шагами я подошла к платформе, решительно пролезла между канатами и со всей силы швырнула фотографию ему в ноги.

– Ты знал? – голос сбился с ритма.

Снимок приземлился картинкой вверх возле носка его левой бутсы. И с высоты своего роста Максвеллу ничего не стоило рассмотреть изображённого на нём человека.

Буквально за долю секунды лицо чемпиона приняло совсем другие черты: жёсткие, острые… незнакомые. Поднятый прямо на меня тяжёлый взгляд обдал металлическим холодом.

– Да.

Это «да» разорвало все внутренности. Размозжило каждый орган.

Всю дорогу сюда я уговаривала себя не реветь. Но одно слово, и все клятвы стёрлись. Не осталось даже пыли.

– Как ты мог…

– Откуда у тебя фото Виктора? – требовательно спросил Уайт.

Я растерялась, не ожидая такой реакции. Где вина? Раскаяние? Сожаление, твою мать?! И что ещё за «Виктор»?

– Это Рауль де ла Торре. – Я чувствовала, как позорно дрожит голос, и не знала, что мне делать дальше с его признанием.

А Максвелл в противовес мне оставался спокойнее камня.

– Его полное имя – Виктор Рауль Руис Айя де ла Торре, – без запинки отчеканил Уайт, упуская такую бесполезную вещь, как эмоции.  – Как Рауль он известен в обширных кругах, как Виктор – в более узких.

Он так обыденно говорил о человеке, убившем Эйдена…

– Тебе лучше знать! – Истерика набирала обороты. – Ты же как раз входишь в его близкий круг!

– Эм…

– Как ты мог не сказать мне?

– Послушай…

– Как ты мог не сказать мне?! – заорала я. – Я делилась с тобой всем! Ты знал, как я переживаю! Как виню себя! Как схожу с ума!

Здесь и без самоанализа было понятно, что его молчание ударило по мне в разы сильнее, чем молчание Стива.

– Как давно ты знаешь?!

Вопрос повис в воздухе. Слепая вера в надежде распахнула глаза. Вдруг он узнал недавно, не успел сообщить. Хотел, но не успел. Несколько вариантов для спасения, для оправдания.

– Или… – Ужасное допущение, словно отравленная стрела, пронзило голову. – Ты…  – Я сделала шаг назад, страшась собственной мысли. – Тоже замешан в этом? На фото не видно исполнителя, но…

– Прекрати нести бред, – отрезал Уайт. – Это произошло в тюрьме. Мне изначально показалась его фамилия знакомой. Сначала вспомнил про адвоката, который пошёл против Виктора, а затем и про его сына. Я не принимал в этом никакого участия.

Значит, в больнице он уже знал. В клубе, у Миллера, в Яме… у каньона… Последнее было самым жестоким. Наше свидание, на котором, как мне казалось, мы стали ближе. Где я рассказала ему, что ищу хоть какую-то информацию о той ночи. А он… промолчал.

– «Ты простишь себя. А я помогу», – я с яростью выплюнула его же слова. – Ты – лицемерный ублюдок!

Уайт стиснул челюсти, хмуро глядя на меня исподлобья.

– Ты – лицемерный ублюдок, – рвано повторила я, задыхаясь от судороги в стенках горла. Внутри будто разлился огромный бассейн слёз. Считанные секунды, и, прорвав дамбу, его волна накроет меня с головой. Я захлебнусь.

«Я никогда тебе не врал».

– Ты врал мне! Всё это время врал! – истерично повторяла я его фразы, размазывая влажные дорожки по щекам.

– Я не лгал. Не говорил – да. Но не лгал.

– И что это меняет?! – взорвалась я, отказываясь себя контролировать. – Ты работаешь на человека, который убил Эйдена! Ты вообще осознаешь это?! Общаешься с ним, сидишь за одним столом!  – Я представила, как они завтракают вместе, пьют кофе, и мне стало невыносимо плохо. – Меня… меня тошнит от тебя.

Максвелл даже не дёрнулся, и это ещё глубже продырявило открытую рану. Словно ему было всё равно… Словно ему совсем не было дела до моих переживаний.

– Виктор сядет…

– Конечно, сядет! Я сделаю всё, чтобы он сел! А лучше – сдох!

– Ты ничего не будешь делать!

В зале воцарилось молчание. В его твёрдом голосе с оттенком затаённого раздражения я расслышала непоколебимость, которая только подстёгивала меня сделать всё наоборот. Неужели он думал, что я буду сидеть, сложа руки, зная, что убийца Эйдена спокойно дышит?!

– И кто мне помешает? – желчно процедила я. – Ты?

– Я не говорил, чтобы ты не наделала глупостей, но я обязательно сказал бы позже. Виктор ответит за всё. Тебе нужно лишь подождать.

Я зло рассмеялась.

– Серьёзно? Сказал бы позже? Когда? После того, как трахнул бы меня?

– После того, как Виктор сел бы, – сдержанно повторил Максвелл, но я видела, что в глазах сворачивается знакомая тьма.

Он был на грани. Терпел. А мне было мало. Я хотела снести его самообладание. Выпотрошить. Причинить боль. Как причинил он мне своим молчанием.

Так, чтобы горело.

– Знаешь, в чём разница между нами? – Мои слова были насквозь пропитаны ядом. – Ты не терял того, кого безумно любил. Твоя жена и мать – обычные шлюхи. Невелика потеря! – выплюнула я, с мстительным наслаждением отмечая, как маска невозмутимости дрогнула. Возможно, стоило притормозить, но инстинкт самосохранения сгорел, как спичка. – Эйден же был невероятным человеком. Верным, преданным, умным, честным. Самым лучшим! Ты не понимаешь, что он для меня значил, кем он для меня был! Я скучаю по нему каждый грёбаный день! Он никогда не поступил бы со мной так, как ты. Никогда! Он делал всё, чтобы я была счастлива! А ты? Что делаешь ты?! – Я отчаянно швыряла горсти презрения ему в лицо. – Лжёшь и машешь кулаками?! Трахаешь свою шлюху?! Ты не стоишь даже его мизинца! Ты мне противен!

Мои слова эхом разнеслись по огромному помещению. Впитались в стены. Сгустили воздух.

Максвелл некоторое время оставался неподвижным, а затем неторопливо, словно в замедленной съёмке, склонил голову к плечу. Глаза почернели, впились удавкой в шею, натягивая между нами высоковольтные нити. Одно неверное движение – и рванёт.

– Пять секунд, Эм, – ледяной голос с плохо скрытой агрессией ударил по перепонкам. – У тебя есть пять секунд на побег.

Стало холодно. Больной взгляд напротив будто вытянул из меня всю кровь, а взамен впрыснул в сосуды обледенелый токсин. Рефлексы выживания вспыхнули красными сигналами. Но я осталась храбро стоять на месте, полностью уверенная в том, что он ничего мне сделает.

Ещё никогда я так не ошибалась.

– Время вышло, – прозвучал приговор, и губы Уайта растянулись в улыбке, искусно вылепленной из воска. Пугающей. Опасно влекущей.

Я не успела ничего понять, как он размытым пятном метнулся в мою сторону. Кожа поверх моего локтя полыхнула болью, а уже в следующую секунду я до треска в рёбрах впечаталась спиной в его каменную грудь. Весь воздух покинул лёгкие, а оба запястья туго окольцевала чужая рука.

– Чт…

Мужская ладонь закрыла рот. Запах бинта, пропитанного потом и кондиционером для белья, проник в дыхательные пути.

– Не волнуйся, сейчас поблистаешь своим ораторским искусством, только немного в другом жанре, – возле уха вкрадчиво протянул Максвелл.

Ошарашенная вибрацией чужого тела я боялась даже пошевелиться. Уайта трясло, и эта дрожь в комбинации с тихим голосом сеяла неподдельную тревогу.

– Я совершил ошибку, цветочек, – устрашающий шёпот потерялся где-то в моих волосах. – Я не сделал тебя полностью своей.

«Не сделал своей…»

Мои глаза широко распахнулись, вычленяя из контекста самое главное.

Я затрепыхалась, попыталась укусить, пнуть.  Вертелась как припадочная, но всего, чего я добилась, – это жестокого раскатистого смеха.

Максвелл больше не был намерен со мной церемониться, и я ощутила это в полной мере, когда рухнула на колени после его неожиданной подсечки. Как нагадившего щенка, он ткнул меня носом в пыльный пол и, без единого сомнения, со всей дури рванул мои штаны с трусами вниз.

Я неверяще застыла. Подавилась собственными возмущениями, чувствуя гуляющий по оголённому телу воздух. Паника прострелила до самых кончиков мизинцев, и я, придавленная весом чужого тела, яростно зацарапала ногтями по чёрному покрытию.

– Нет!.. Прекрати!.. Слышишь?! – Я хаотично размахивала руками, норовила достать Уайта, уползти, подняться, но ладонь, давящая на мой затылок, забирала любую веру в результат.

– Любишь сравнивать меня с бывшим? – Совсем не игривый шлепок по правой ягодице выбил из меня короткий стон боли. Кожа запылала кострами. – Так давай проведём анализ вместе, – в голосе чемпиона было столько неутолённой ярости, что надежда на возможность выйти из ситуации невредимой таяла прямо на глазах. Превращалась в недостижимую мечту.

– Максвелл, пожалуйста…

Уайт дёрнул меня к себе за бёдра, и резинка штанов врезалась в кожу. На копчик приземлилось что-то мокрое и вязкой струйкой потекло по ложбинке…

Меня повело, когда он упёрся горячим членом в клитор и принялся неторопливо двигать им вверх-вниз, размазывая собственную слюну. К страху и злости примешалось больное возбуждение. Его не должно было быть. Только не так.

– Максвелл, – жалобно протянула я, уже и не надеясь на помилование. – Мы можем…

Он перестал давить на мой затылок и, упёршись рукой в пол рядом с моим лицом, склонился ниже.

– Достанешь блокнот или запомнишь так? – И, не дожидаясь ответа, грубо ворвался внутрь.

Я захлебнулась воздухом. Открыла рот в беззвучном крике. Меня будто вынесло из реальности. Жжение и боль потонули в сокрушительном ворохе иррационального удовольствия.

Ни секунды на привыкание. Сразу – на полную глубину, обжигая резью низ живота. Его язык жадно прошёлся по ушной раковине и, вместе с очередным толчком пробравшись внутрь, выбил из моей груди хриплый полустон.

– Он трахал тебя нежнее?

У меня сердце остановилось. Просто замерло в груди и не торопилось заводиться. На лбу выступил пот.

– Зат… заткнись…

Мужские пальцы заползли в волосы, жёстко стянули корни, и влажный шлепок наших тел, как удар электрошокера, вновь запустил сердечный ритм. Пульс загремел в ушах, вытесняя все другие звуки.

– Не. – Толчок. – Слышу. – Толчок. – Ответа. – Никакой ласки. Лишь звериные, грубые движения бёдер, сопровождающиеся мокрым постыдным хлюпаньем.

Мышцы сумасшедше пульсировали вокруг вторгающегося члена, и меня кидало от боли к кайфу и обратно.

Он ломал. Вытрахивал ненужную гордость, потрошил характер. Сдавливал до синяков и… владел. Он мной владел.

И мне нужно было… ещё немного… чтобы…

«Нет-нет-нет! – чуть не завопила я, когда всё резко прекратилось. – Ещё совсем чуть-чуть!»

Запутавшиеся в моих волосах пальцы чемпиона медленно разжались, и я, всхлипнув, уткнулась лбом в пол, содрогаясь от плывущих перед глазами незавершённых грязных желаний.

Уайт великодушно подарил мне передышку, совершенно не планируя покидать моё безвольное тело, и, словно в насмешку, мягко провёл загрубевшей подушечкой пальца по моему шраму на щеке.

– Я спросил: он трахал тебя нежнее? – Раскалённое дыхание опалило затылок уже въевшимся под кожу ароматом. Казалось, я вся пахну им. Даже внутри.

Ощущая себя жертвой в руках опытного садиста, я, в мучительной агонии поджав пальцы на ногах, еле сдерживалась, чтобы самой не задвигать бёдрами.

– Пошёл к чёрту!

Горячие ладони Максвелла незаконно медленно прошлись по спине, погладили ноющую ягодицу.

– Приму за «да». Мне тоже быть с тобой нежным? – Нездоровый вопрос нетерпеливым голосом вонзился в голову.

Мы сошли с ума. Оба. Иначе я не могла объяснить своё вымученное сухими губами:

– Нет.

Сзади раздался звук, напоминающий смешок. Злой, грубый. Совсем невесёлый.

– Хочешь доказать, какой я плохой? – обволакивающе тихо спросил Уайт, продолжая с обманчивой лаской успокаивать кипящую после его шлепков кожу. – Тебе не нужны доказательства, Эм. Я – плохой.

Максвелл обвил рукой мою талию и, легко поставив на четвереньки, царапнул кожу бёдер шуршащей тканью шорт, которые он даже не соизволил снять. Одна глумливо неторопливая фрикция вмиг растревожила всех демонов, и я заскулила от бьющих со всех сторон противоречивых эмоций.

– Т-с-с-. – Его рука издевательски нежно погладила меня по голове, вызывая мгновенный всплеск раздражения. Но я не успела даже пискнуть, как на мою шею накинули какую-то влажную тряпку… Бинт. Он размотал на руке бинт и надел на меня, как на гончую лошадь. –  Будь хорошей девочкой, Эм, и я благородно не трону твою узкую задницу… – насмешливо прошептал Уайт. – Сегодня. – И смело потянул за концы.

Моя голова откинулась назад. Ткань врезалась в кожу, и я, машинально вцепившись в неё пальцами, попыталась отодрать, но новый грубый толчок выбил все мысли. Лишил воли. Максвелл неторопливо набирал скорость, и чем глубже и быстрее становилось скольжение, тем сильнее полоска впивалась мне в шею.

Напряжение нарастало. Сердце норовило пробить себе путь на выход. Тактическое попадание по одной точке пускало по нервам наркотический коктейль, готовый вот-вот довести до полной отключки. Стёртые до ожогов колени горели огнём.

Ещё.

Мужская ладонь без предупреждения хлестнула раненную ягодицу, и я, вздрогнув, проткнула зубами губу. Из груди вырвалось сдавленное шипение, кровь заполнила рот, потекла по подбородку.

Сильнее.

Натяжение бинта достигло предела. Выгнутый дугой позвоночник хрустел, не выдерживал натиска, угрожал рассыпаться в крошки. Зрение смазалось, голова будто раздулась и, казалось, лопнет из-за нехватки кислорода… Перед глазами замелькали чёрные кляксы.

Глубже…

Уайт вогнал член до упора и внутри что-то с оглушительным треском разорвалось. Понеслось по лабиринту вен сумасшедшим экстазом. Я хотела закричать и не смогла. Гланды словно изрезали, превратили в ошмётки. Из распухших глаз брызнули слёзы. Тело колотило как от дикой лихорадки, и я, жадно хватая губами воздух, никак не могла насытиться.

Крепкие руки рывком перевернули меня на спину. Жестокие губы требовательно впились в мои. Съели каждый хрип, слизали кровь. На мой живот западали горячие капли спермы. И мне захотелось коснуться их пальцем. Размазать. Попробовать на вкус.

Безумие передаётся через поцелуи.

Вокруг резко стало тихо. Звуки смолкли. Осталось лишь моё судорожное, смешанное с чужим дыхание.

Тело будто распалось на куски; каждую кость ломило, как при тяжёлой простуде. Мне не представлялось возможным собрать ноги, не то чтобы встать и пойти. Медленно поднесла руку к шее, растёрла ноющий отпечаток, чувствуя, как по стенкам поднимается сиплый кашель. Сглотнула. Пошевелила пальцами на ногах и не обнаружила обуви.

Я больше не ощущала давления чужого веса. Но я чувствовала присутствие. Медленно моргнула, пытаясь вернуть себе зрение, настроить сетчатку. Ещё раз. Получилось. Сначала расплывчато, будто по контуру, а затем более чётко, в полном фокусе внимания.

Максвелл неподвижно стоял прямо надо мной и сканировал взглядом моё замершее в одной позе тело. Зачем? Оценивал последствия? Искал раны? Не найдёт. Потому что ничего не осталось. Внутри меня было до странного безмятежно, словно безлюдно.

Обсидиановые глаза столкнулись с моими, и непроглядная чернота без отражения звёзд и сожалений пронзила толстыми иглами сердце.

Чувствуя себя последней шлюхой самого грязного борделя, я мечтала потерять сознание прямо на этом ринге, впитавшем мои слёзы, пот и кровь. Застыть статуей, бездушно изломанным манекеном.

– Я тебя ненавижу, – разлепив непослушные губы, прошептала я, чувствуя, как всё ещё подрагивают измученные мышцы вокруг… неправильной пустоты.

Горькая радужка Уайта дрогнула. Зрачок хищно сузился, зажигая взгляд нездоровым блеском, и вкрадчивый голос с оттенком болезненной одержимости заморозил время:

– У любви есть пределы. Ненависть безгранична. Я предпочту её.

Глава 18.

Эмили.

Подкрутив объектив фотокамеры, я поймала фокус и, расслышав короткий щелчок затвора, отстранила устройство от лица, чтобы рассмотреть получившийся кадр. Вышло довольно неплохо, но до оригинала всё же не дотягивало. В моём воображении пейзаж выглядел по-другому: более динамично, более глубоко. То, что пару секунд назад застыло во времени, больше напоминало неудачный слепок фантазии, чем невероятной красоты каньон в лучах заходящего солнца.

Я приехала к оврагу с целью сделать красивые снимки, но, наверное, какая-то наивная часть меня надеялась встретить здесь его.

С моего падения прошли ровно сутки. И за эти двадцать четыре часа мою голову посетили десятки… нет, сотни мыслей. К концу дня мне начало казаться, что измученная черепная коробка взорвётся от зудящей путаницы эмоций. Чувство вины, обида, обвинения и догадки – всё это друг за другом текло по извилинам и ни в какую не находило логического объяснения. Даже успокоительные, всегда имеющиеся у меня в аптечке, не спасали ситуацию. Я злилась, но как-то апатично, словно неумело.

Я не могла уснуть, потому что стоило мне прикрыть веки, как перед глазами тут же вспыхивали смоляные бездны. Мозг самопроизвольно стопорил короткий отрезок памяти, на котором Уайт величественно возвышался надо мной и вскрывал больным взглядом моё выжатое досуха тело. В этом воспоминании Максвелл виделся мне демоном, вылезшим из преисподней. В сказках эти существа наслаждались человеческими грехами и никогда не испытывали угрызений совести. Чемпион идеально вписывался в это дьявольское амплуа.

Но что делать с фактом, что вместе с ним наслаждалась и я?

Абсурдное чувство, не поддающееся объяснению.

Выговорив ту высокопарную фразу, Уайт просто развернулся и ушёл в душевую. Не было утешающих слов, не было предложений о помощи. Мне пришлось собственными силами соскребать себя с пола.

Я смутно помнила, как вышла на улицу, как села в такси, как, выпив таблетки, упала на кровать и провалилась в сон. А спустя двенадцать часов с неподъёмной головой проковыляла в ванную и не испытала и толики брезгливости от спермы, стянувшей кожу живота.

Между ног до сих пор саднило, поясница ныла, а шея… На шее осталась сине-фиолетовая полоска, которую пришлось намазать охлаждающим гелем и обмотать шёлковым шарфом. Не хватало ещё, чтобы Кэти увидела отметину; тогда обвинений в изнасиловании точно будет не избежать.

Изнасилование… Я поморщилась.

Это не изнасилование. Это последствие провокации Максвелла Уайта. Я действительно его спровоцировала. Задела, причинила боль. И он танком проехался по мне в ответ. Я понимала, что его реакция не являлась нормой: большинство среагировало бы по-другому. Но он – не большинство. Он другой.

И что самое жуткое – я была готова принять своё наказание, если чемпион не ушёл бы, не оставил бы валяться в одиночестве на том грязном полу. Если бы он позвонил, написал, обозначил хоть как-то своё присутствие. А он молчал.

Я не нуждалась в доставке плюшевых зайцев с открыткой «прости», но банального сообщения с вопросом о моём самочувствии и парой слов о том, как он перегнул, – ждала.

А перегнул ли?

Может, в его понимании это был скучный обыденный перепих и ничего более.

«А тебе не приходило в голову, что я просто хотел тебя трахнуть?»

Сомнения. Очередные сомнений. Что если и правда так?

Потому что я не могла найти объяснения этой удручающей тишине. Мне не позволяла звонить гордость. А ему? Что не позволяло звонить ему? Отсутствие желания? Стыд? Уайт не знал, что такое стыд.

В дурацких статьях, написанных самодостаточными, одинокими и глубоко несчастными женщинами, часто упоминалось, что не стоит искать скрытых мотивов в поступках мужчины. Захочет – сделает, не захочет – не сделает. Банальная арифметика. Это только в книгах у героя имелась тысяча и одна причина не приехать, не позвонить или переспать с другой ради их общего будущего блага. А в жизни разве такое возможно?

Если сложить всё, что я знала о Максвелле, выходили крохи: сомнительное прошлое, преступное окружение, странная цель, включающая отношения с бывшей. Но главное – это сокрытие правды. Как бы он отреагировал, если бы узнал, что я имею косвенное отношение к смерти его любимого человека?

Эйден…

Я закрыла глаза, подставляя лицо тёплому ветру. Он врезался в веки, наводил хаос в ресницах и волосах.

Уайт говорил о нём во время секса… И это… это было бесчеловечно.

Чемпион пытал меня. Чередовал боль с лаской, а затем финишировал с фейерверком, заставив кончить так, словно вместе с оргазмом меня покинула и душа. Никогда после секса я не испытывала такого противоречивого чувства, как с ним: ненависть, переплетающаяся с сожалением, виной и бешеной эйфорией, взрывающей вены. Ворох эмоций, насилующих разум.

Наш первый раз… Я даже предположить не могла, что он будет… таким.

Прислонившись бёдрами к капоту машины, я отложила камеру в сторону и, взяв бутылку вина, сделала несколько коротких глотков. Поморщилась из-за горько-пряного вкуса и, вытерев рот рукой, перевела взгляд на медленно ползущий вниз оранжевый диск солнца. В лучах заката каньон выглядел чарующе, и я усмехнулась, улавливая очередной парадокс: мрачный мужчина восторгался таким прекраснейшим местом.

Мрачный… А сколько мрака было во мне?

В каждом человеке есть две стороны: светлая и тёмная.

И свою тёмную я не знала, пока не встретила Уайта. Он разглядел её, достал и показал. Эта тьма, оживающая под взглядом его чёрных глаз, вспыхивала, неслась по сосудам кислотным пламенем и билась в экстазе при каждом касании. Его касании. Она была готова подчиняться, только если чувствовала власть. И там, на ринге, меня безумно возбудила роль его безвольной игрушки.

Ещё маленький глоток терпкого сухого.

Секс с чемпионом я праздновала эффектно.

С долгой рефлексией, шикарным видом, дорогим вином и… кстати, где они?

Похлопав себя по карманам, я достала голубую пачку с надписью Dunhill Blue. Вскрыла упаковку и, подцепив пальцем фильтр, засунула сигарету в рот. За все прожитые годы я впервые решила добровольно отравить лёгкие. Крутанула колёсико зажигалки и затянулась. Едкий дым опалил непривыкшее горло, провалился в желудок и метнулся назад удушливым хрипом. Я закашлялась, будто у меня последняя стадия туберкулёза.

«И это его любимые? Боже, ну и дрянь!»

Но я не сдалась. Я хотела заполнить все имеющиеся пробелы приторной правильности каким-нибудь дерьмом, которое усердно порицалось мной раньше.

Дать поиметь себя на замызганном ринге? – Легко.

Сесть за руль в нетрезвом виде? – Опасная затея, поэтому надо сбавить темп.

Покурить? – Вообще безобидная ерунда. Жаль, что воняет.

Примерно двадцать минут я мучила себя никотином, тушила старую сигарету, запивала хриплые позывы вином и закуривала новую. И так по кругу до тех пор, пока вместо кашля откуда-то снизу не поползла тошнота. Тут уже не осталось вариантов, и я, откинув бычок в сторону, перевела взгляд на почти севшее солнце.

Перед глазами реальность немного смазалась, стала легче, воздушнее. Вино забирало часть проблем, а дым выкуривал всё лишнее.

«Хочу посмотреть поближе».

Медленно подошла к линии, переходящей в пустоту. Алкоголь притупил страх, наделил храбростью. Замерев в нескольких футах от края, я сердито пнула камешек.

– Я быстрее отрублю себе руку, чем напишу тебе хоть точку! – воинственно заявила я и прижалась губами к горлышку.

Мне не хотелось думать, что я буду делать, если Уайт примет такую же тактику.

– Я признаю свою вину… Частично, – размахивая бутылкой, я расщедрилась на небольшое признание. – Но ты как мужчина не имеешь права на молчание! И даже бреши в твоей эмпатии… надеюсь, ты знаешь, что такое «эмпатия»… В общем, они не являются аргументом! Ты обязан был сделать первый шаг, успокоить меня, чёрт возьми!

Вспомнив, что давно не проверяла телефон, а если быть более точной, то целых пятнадцать минут, я полезла в карман и, сняв блокировку экрана, растянула губы в разочарованной улыбке. Ни одного сообщения.

– Максвелл Уайт… Белый Волк, –  пренебрежительно кривлялась я. – Собака ты, а не волк.

«Может, к чёрту его?»

– Да!  – резко воодушевилась я и красное сухое во мне. Великолепный тандем.

Это самое правильное решение для сильной и независимой меня. Я дала себе один день для морального разложения и больше не потрачу ни секунды на бесполезные дискуссии. У меня висела незаконченная статья, а я тут страдала по мужчине, который, вроде как, даже и не был моим.

Такой вот он… типа общий…

Подумаешь – переспали. Подумаешь – бросил. Подумаешь…

Да, я выкурила пять сигарет из-за него!

Всё! Сейчас поеду домой, лягу спать и завтра проснусь новой, любящей только себя Эм. Не то чтобы я любила его. Просто к слову пришлось.

Решено!

Стоит ли мне сообщить ему о новом грандиозном плане?

Несомненно.

Не обнаружив его контакта в избранном, я припомнила, что ещё утром удалила его из ВИП-списка так же, как и сердечко рядом с неизменным «чемпион». Такая я мстительница, конечно. Вбила в поисковой строке нужные буквы и уже хотела запустить вызов, как на дисплее высветился звонок от Стеф.

– Эмили, – раздался в трубке встревоженный голос подруги, перекрытый какими-то посторонними звуками: отдалённо играющей музыкой и смехом. Я напрягла слух. – Помоги мне!

– Что случилось? Ты где? —Я нервно сжала пальцами трубку.

– В клубе…

– Крошка, я заждался, – на линии зазвучал посторонний мужской голос.

– Ты такой нетерпеливый, Алан, я зашла подправить макияж.

От знакомого имени тряхнуло так, будто мне заехали кувалдой по голове. Похолодев от ужаса, я случайно выпустила бутылку из рук, и она, звонко разбившись о камни, окрасила всё вокруг красным.

– Детка, ты и так… а это что? – тональность огрубела. Сцепив зубы, я молчала, опасаясь, что, если произнесу хоть слово, наврежу подруге. – Ну-ка, дай-ка сюда…

По ту сторону началась нехорошая возня: шорох, звон, отрывистые маты Алана, а затем короткий женский вскрик и быстрые гудки.

– Стеф?!  – отчаянно вскрикнула я. – Стеф?! Стеф!

Я тут же набрала её номер: недоступен. Ещё раз – и снова нет.

Пара секунд на размышление, и дрожащий от страха палец заскользил по списку контактов в поиске одного конкретного. Длинные гудки играли на нервах, и когда я уже решила, что ничего из этого не выйдет, на том конце провода приняли вызов.

– Максвелл! Ты где? Звонила Стефани и… Максвелл, ты меня слышишь?

Молчание. Какого хрена он молчит?

– Ты кто такая?

Я замерла. Это точно была она – гадкая бывшая-настоящая – сука – Алисия. Почему она взяла его телефон? Он рядом? Или залезла без спроса?.. Чёрт, сейчас на это совсем не было времени.

Я вслушивалась в чужие озлобленные вдохи. Эта потаскуха даже дышит противно. В любой другой ситуации я сбросила бы вызов, но Стеф… Прямо в эту секунду с ней могли происходить страшные вещи, и ради её спасения было просто необходимо засунуть свою гордость в самое глубокое место.

– Позови Максвелла… пожалуйста, – вежливо выдавила я, наступив шипованной подошвой себе на горло.

– Я спросила: ты кто такая?

Мне захотелось придушить эту нелюбезную стерву.

«Спокойно, Эм, в Америке дают большой срок за убийство… Но можно ведь увести в другую страну и уже там…»

– Знакомая.

– Знакомая, значит? – потаскуха издала агрессивно-саркастичный смешок. – Слушай сюда, дрянь, ещё раз наберёшь этот номер – пожалеешь. Я не шучу! Иду, малыш! – два последних слова она пропела совершенно с другой интонацией, и, кинув злорадное: «Я тебя предупредила», – бросила трубку.

Несложно было догадаться, кем являлся тот невидимый «малыш», и сейчас я без удовольствия, но со стопроцентной вероятностью вернулась бы к рефлексии, бутылке и сигаретам, но страх за Стеф затмил все остальные переживания.

Кто может помочь? Точно! Дэниел!

Когда и он оказался недоступен, у меня появилось стойкое ощущение какого-то дурацкого розыгрыша. Словно все разом решили подшутить надо мной и, издеваясь, не шли контакт, чтобы посмотреть, как выпившая блондинка будет спасать горе-подругу, которой ещё несколько дней назад прилетел чёткий инструктаж касательно Алана. Но никакого розыгрыша, конечно же, не было. У Кэти мне удалось выяснить, что Дэниел ещё днём вылетел по срочным делам в Бостон.

Я не рискнула рассказывать ситуацию сестре и, плюнув на всё, села за руль. Шлейф выпитого вина притупил страх высоты, но циркулирующие в крови воспоминания, даже под градусом, не давали скачущим, как резиновый мяч, мыслям отвлечь моё внимание от дороги. Я ехала медленно, соблюдала все правила и радовалась отсутствию копов, потому что, по злому року судьбы, жвачки в тачке не нашлось.

Неаккуратно припарковавшись возле клуба, я нагло растолкала очередь и, увидев вход, разогналась так, что чуть не сломала нос о грудь высокого мужчины, неожиданно возникшего на моём пути.

– Имя?

– Эмили Майерс, – торопливо выговорила я, заглядывая ему за спину. Мне не терпелось попасть внутрь.

На этот раз он не стал смотреть в планшет.

– Вам доступ закрыт. Освободите, пожалуйста, проход.

– Что?! – Я в упор уставилась на амбала. – Почему?

– Без объяснения причины. Освободите, пожалуйста, проход.

– Пожалуйста! – взмолилась я. – Мне всего на секунду!

– Эй, что встала?!.. Да, вали давай!.. Долго мы ещё будем тут стоять?! – В спину полетели возмущения недовольной толпы.

– Пожалуйста! – сложив руки перед собой, я пыталась уговорить охранника. – Там моя подруга…

– Освободите проход, или я сделаю это за вас.

Со злостью приняв факт, что от этого попугая я ничего не добьюсь, я отошла в сторону, лихорадочно соображая, что же делать дальше. Обвела взглядом здание и, вспомнив, что у каждого заведения должен иметься чёрный вход, добежала до ближайшего угла. Свернула налево и попала в переулок, к моему невероятному облегчению, не выглядящему как из фильма ужасов: отсутствие мрачного граффити, чистый асфальт, освещённый специально установленными фонарями, и аккуратно составленные у стены мусорные баки без вони и характерных звуков, издаваемых грызунами.

Я дошла почти до самого конца проулка, прежде чем обнаружила в стене железную дверь. Дёрнула за ручку – бесполезно. Конечно, какой дурак оставил бы её открытой?

Отчаянно закусив губу, я сверилась с часами. Прошло уже слишком много времени после звонка Стеф, и у меня не осталось ни одного варианта, кроме как позвонить в полицию.

Но я даже не успела достать телефон.

В глаза ударил яркий свет автомобильных фар, и прямо посреди проулка остановился чёрный Porsche. Мотор заглох, лампы потухли, и из машины выбралась фигура в классическом пальто.

– Эмили? – Удивление в мужском голосе лилось через край.

Я несколько секунд неверяще пялилась на Мейсона в ответ, а затем, придя в себя, кинулась к нему, как утопающий к последней шлюпке.

– Пожалуйста, помоги! – затараторила я, хватаясь руками за воротник его пальто. – Там Стефани, ей плохо, она звонила, просила помочь. С ней Алан! – воскликнула я, не понимая, какого хрена он до сих пор не бежит её спасать.

Лицо Лотнера, до этого пребывающее в явном недоумении, перекосило от ярости. Я никогда не видела его настолько злым. Он кинул убийственный взгляд на ни в чём не повинную дверь и сквозь зубы процедил:

– Жди здесь.

С таким англичанином шутить совсем не хотелось. Этот мужчина вообще слабо напоминал того вежливого парня, которого я впервые встретила в тренировочном зале Джордана.

Не посмев ослушаться, я дождалась, пока Мейсон зайдёт в здание, и в ожидании его возвращения принялась нетерпеливо ходить из стороны в сторону. Пребывая в тревожно-возбуждённом состоянии, я заламывала пальцы до отличительного щелчка и бросала напряжённые взгляды на дверь, которая под таким свирепым натиском уже должна была, как минимум, расплавиться.

По моим меркам прошла не одна вечность, прежде чем замки лязгнули, и в проёме показался долгожданный Лотнер, аккуратно придерживающий за талию Стефани.

– Стеф, посмотри на меня! – Подлетев к ней, я обхватила пальцами её подбородок. Из уголка губ сочилась кровь, а на щеке алел красный след, который уже к утру нальётся ярко-синим оттенком. В вырезе пальто, щедро накинутым Мейсоном, я разглядела порванное блестящее платье.

– Джо, – тихо прошептала подруга, истошно цепляясь пальцами за плечи спасителя. Я мгновенно уловила запах алкоголя и рвоты.

– Потерпи немного, мы отвезём тебя в больницу, – пытаясь звучать ровно, я обняла её за талию.

– Не надо! – Стефани испуганно округлила глаза и умоляюще посмотрела на Лотнера, будто именно от него зависели все дальнейшие решения. – Мне уже лучше.

– Тише. – Он нежно погладил её по щеке, а я не знала, как на это реагировать. Моя догадка только что воплотилась в реальность, и я почувствовала себя крайне неуютно, словно подглядела в щель за чужим сексом. –  Переночуешь сегодня у Эмили, я вас отвезу.

Я кинула на англичанина раздражённый взгляд. Какого хрена? А вдруг её изнасиловали, что-то повредили? Боже, а если у неё внутреннее кровотечение?! Он вообще в себе?!

– Милая, – мягко позвала я, изо всех сил сдерживая панику. – Я думаю, нужно показаться врачу. Я позвоню Кэти, она сама тебя осмотрит.

– Не надо! – упрямо мотнула головой подруга.

– Посмотри на её зрачки! – прошипела я Мейсону, понимая, что слушать Стеф сейчас вообще не стоит. – Непонятно, чем её накачали, и неизвестно, сделали ли что-то ещё. Мы должны отвезти её в больницу!

– Прекрати истерить. Доза была небольшой. Я прочистил ей желудок. Она отоспится и будет в порядке. – Лотнер посадил Стеф на заднее сиденье машины и, трепетно убрав волосы ей за плечи, нежно коснулся губами щеки.

Заметив, как Стефани доверительно ластится к своему герою, я заскрежетала зубами, и, снова испытав странное чувство, отвернулась. Без интереса рассматривая кирпичную кладку здания, я ждала, пока Мейсон прекратит миловаться и расскажет, что конкретно произошло. Но он явно не спешил: шептал ей какую-то чепуху, поил водой и неустанно наглаживал.

Не зная, чем себя занять, я мысленно разделила стену на две части и принялась считать кирпичи от середины здания до самого дальнего угла. Я дошла до пятидесяти, прежде чем Лотнер, закончив с ласками, захлопнул дверь.

– Её не насиловали, – убедительно сообщил он, глядя мне в глаза. – Не успели.

Не успели…

– Ты расскажешь, что произошло? – облегчённо выдохнула я, как дура, радуясь, что подруга избежит походов к неприятному мозгоправу.

– Позже. Сейчас…

Его речь прервал звук мотора. Из-за поворота, слепя светом фар, показался чёрный тонированный внедорожник. Следом за ним въехал роскошный седан, а замкнула процессию мрачная громадина, идентичная первой. Автомобили выстроились друг другом вдоль стены с недосчитанными мной кирпичами.

– Твою ж мать! – тихо выругался англичанин, когда из грозных джипов наружу высыпали шестеро мужчин, одетых в серьёзные тёмные одежды. – Чтобы я не сделал, молчи.

От его убедительной нешуточности во рту стало до противного сухо.

– Мейсон, что… – Фраза оборвалась, затерялась в лёгких.

Из машины выбрался Максвелл, а следом за ним шикарная брюнетка, в которой я с трудом смогла признать Алисию. Она выглядела совсем не так, как в клубе. Никаких шлюшьих нарядов: элегантный брючный костюм глубокого кровавого оттенка облегал её точёную фигуру, а высокие шпильки делали её выше меня на полголовы. В простых джинсах, кедах и кожаной куртке я почувствовала себя убого. Вся уверенность схлынула, щедро освободила место удушающим сомнениям.

Вероятно, у сучки был встроенный радар, засекающий в округе всех самок, имеющих прямую угрозу для чемпиона, потому что первой нас заметила именно она.

Остановив на мне своё внимание, Алисия напряглась, но довольно быстро взяла себя в руки и, пройдясь по мне пренебрежительно оценивающим взглядом, брезгливо сморщила нос.

– Мейсон, я думала, у тебя вкус получше.

Максвелл тут же обернулся и столкнулся со мной взглядом.

– Алисия, сколько раз я тебе говорил, что у тебя очень плохо получается думать? – наигранно вздохнул Лотнер. – Я не привык сдаваться, но на твоём месте уже давно оставил бы эти тщетные попытки.

Их перепалка потерялась за мыслями о событиях суточной давности. Мне словно приклеили к глазам плёнку, и, переставляя кадры, заставляли по новой прочувствовать грубые пальцы, наглые губы… Фантомно ощутить спиной взмокшее после тренировки мужское тело, безжалостно вколачивающее меня в пол.

Развернувшись всем корпусом, Уайт впился в меня глазами, совсем не равнодушными. Затянутыми горьким коктейлем, который яростно плескался, пузырился, рвался наружу: лёгкое удивление, злость, злость, злость… и… разочарование? Он во мне разочарован? Во мне?! Он не имел права смотреть на меня так, пока рядом с ним кудахтала эта шваль!

Боковым зрением я уловила движение. Один из грозных мужчин приблизился к помпезному седану и открыл пассажирскую дверь. На серый, покрытыми мелкими трещинами асфальт ступила нога в дорогой, идеально начищенной туфле, и что-то резко изменилось. Уплотнилось. Стихло. Казалось, что у присутствующих изменился даже ритм дыхания – стал поверхностным, учащённым.

Мужчина, одетый в роскошное кашемировое пальто кремового оттенка, источал сумасшедшую энергию власти. Она прослеживалась в неторопливом повороте головы, прямом бесцветном взгляде и непоколебимом спокойствии, расходящемся ледяным ультразвуком на сотни миль.

Вокруг меня будто разверзлась пропасть. Она манила на дно, затягивала когтистой рукой петлю на шее. Рассекала грудную клетку и сжигала кожу. Без анестезии, беспощадно по живому.

Я узнала его. Сразу.

Рауль или Виктор… Мне было плевать, как его зовут. Этот человек не был достоин имени. Он вообще не был человеком.  Это существо не понравилось мне с первого взгляда, но тогда я ещё не знала правды. Тогда я не знала, что значит желать утопить кого-то в собственной ненависти.

– Мейсон. – Одно слово, произнесённое низким густым тембром, и все вокруг напряглись так, словно через секунду состоится самая лютая казнь. – Ты слишком быстро ездишь. Не хочу, чтобы мои ребята поразбивались, пытаясь сыграть с тобой в форсаж. Советую подучить правила дорожного движения и двигаться в общем строю, если ты, конечно, не хочешь умереть… раньше срока, – его голос сквозил завуалированным предупреждением и морозил так, что, казалось, покроет инеем весь Чикаго.

– Конечно, мистер Руис, – невозмутимо ответил Лотнер, слегка склонив голову в знак почтения. – Я обязательно последую…

С какой-то маниакальной одержимостью я разглядывала седые волосы, грубые черты лица, пренебрежительный изгиб губ. Оно считало, что ему позволено всё, а мне безумно хотелось разбить это убеждение, отобрать обманчивое чувство вседозволенности.

Я представляла, как бью его в лицо, как оно падает, и я пинаю его ногами. Не могу остановиться, пока не увижу чужие, приятно раскиданные по земле мозги. Я фантазировала, как выхватываю пистолет и стреляю метко в его лоб, испещрённый глубокими горизонтальными морщинами. Смотрю, как жизнь утекает из его тела…

Как утекала из меня долгие месяцы после аварии.

Я хотела убить его тысячу раз за потухшую зелень в самых невероятных глазах…

Нет… Миллиарды раз…

И это желание ввинтилось в уши, наэлектризовало кожу до бензиновых пятен перед глазами, стёрло все предупреждения…

– Я смотрю, ты решил оставить нас и занять вечер более интересными планами, – ленивая интонация Уайта обожгла слух, а в следующую секунду чья-то рука уверенно легла мне на талию.

Одним собственническим рывком Лотнер притянул меня к себе и, игнорируя моё ошарашенное выражение лица, аккуратно убрал прядь волос мне за ухо.

– Сейчас поедем, детка, не нервничай.

Только в этот момент я осознала, что чуть не кинулась на существо. Если бы не отрезвляющий голос Максвелла и радикальный порыв Мейсона, я налетела бы на него с кулаками.

Выдохнула, отдалённо слушая бодрую речь англичанина. Поёжилась. Разум настойчиво давил, требовал уйти от чужих прикосновений, провожаемых пристальным вниманием обсидиановых глаз с разгорающимся на самом дне пожаром.

Просверлив руку Лотнера до дыр, Уайт поднял голову и растянул губы в жуткой улыбке, от которой захотелось убежать, покинуть страну. Но я осталась стоять на месте, понимая, что сейчас разыгрывается сцена, в которой мне отдана роль одноразовой подружки Мейсона. И это ещё сильнее распаляло мою ненависть: к убийце, к этой ситуации, к суке, которая бесцеремонно висла на руке моего чемпиона. Я пристрелила бы её вместе с существом.

– Пойдёмте, я замёрзла, – театрально пожаловалась Алисия, вероятно, желая поскорее избавиться от угрозы в моём лице.

Но все остались стоять на месте. Потому что на месте осталось стоять оно. Существо никуда не торопилось и с непонятным интересом одаривало меня своим вниманием.

– Кажется, мы уже встречались, дорогая, – растягивая слова проговорил он, а меня потянуло блевать. – Напомни своё имя.

Рука Лотнера на моей талии окаменела. Распознать его жест мне не удалось, а разгадывать шарады не было времени.

– Эмили, – чётко выговорила я, связывая в тугой узел все свои эмоции. Почему-то, не смотря на все ужасы, которые я о нём узнала, я его не боялась. Только если отдалённо, на самых задворках, проигнорировав первую злость из-за мучительной беспомощности.

Эта тварь убила Эйдена, и трястись перед ним означало омрачить его память.

А может, всё дело было в присутствии Максвелла? Я знала, что он не позволит меня обидеть.

– Эмили, – существо просмаковало моё имя, а мне молниеносно захотелось вырвать его язык.

Насколько далеко я зашла бы в своей кровожадности, имея власть?

Неопровержимый ответ – до самого конца.

Я не оставила бы от него даже крохи воспоминания.

– Понимаю, Мейсон, молодость. Но не задерживайся, у нас сегодня планы, – существо отдало приказ и, не удостоив никого взглядом, направилось к дверям клуба. Вся охрана, уловив беззвучную команду, молча последовала за ним.

– Зайди внутрь, –  бросил Максвелл Алисии, стоило только последней мужской широкоплечей спине исчезнуть из вида. – Я переговорю с Мейсом и присоединюсь.

Сучке просьба не понравилась, и она упорно продолжала стоять на месте, кидая в мою сторону очень даже красноречивые взгляды. Возможно, она узнала меня по голосу и теперь пыталась своим крошечным мозгом решить непомерно длинное уравнение, в котором я являлась неизвестным иксом.

– Лис, – жёстче надавил Уайт, и от этого «Лис» у меня началась аритмия. – Зайди внутрь.

Алисия нехотя отлипла от чемпиона и, неторопливо процокав каблуками, скрылась за дверями клуба.

Резко шагнув в сторону, чтобы избавиться от руки Лотнера, которая уже своей ненормальностью прожгла дыру мне в куртке, я исподлобья уставилась на Максвелла.

Я целые сутки терзала себя предположениями, приводила аргументы в его пользу и ругала себя за длинный язык. А он, как ни в чём не бывало, приехал в клуб со своей бывшей и убийцей Эйдена. И чем дольше я смотрела в его затягивающие до дна глаза, тем быстрее разрасталось липкое чувство несправедливости. Оно облизывало кожу, вторгалось в сердце и устанавливало свой диктаторский режим.

Совесть не пьянеет. Да, Максвелл Уайт?

– Что за херня, Мейс? – грубо бросил чемпион другу, не сводя с меня ответного взгляда.

Лотнер открыл дверь машины, наглядно демонстрируя Стеф, как прямое доказательство причины нашего собрания.

– Алан решил устроить вечеринку. Твоя прилетела спасать. Ну просто грёбаные Чип и Дейл.

– Она в порядке?

– Нет, но будет.

– Думаешь, он что-то понял? – спросил Уайт, продолжая рыскать глазами по моему лицу. – Ты никогда не снимаешь девчонок на ночь.

– Надеюсь, что нет. Но советую тебе валить внутрь. Сегодня очень важная ночь и лучше не выпускать его из виду.

– Почему ты не позвонила мне? Я же говорил про Алана. – Максвелл наконец-то вспомнил, что я тоже обладаю способностью говорить, и, сократив между нами расстояние, требовательно встряхнул меня за плечи. – Эм!

Моё молчание его явно раздражало, но он не догадывался, что, собственно, в этом и заключался мой охренительно коварный план.

Крепко стиснув челюсти, чемпион приблизился… замер… принюхался.

Секундное замешательство впиталось в горькую радужку.

– Ты где была? – Уайт провёл носом вдоль моей скулы и, снова не получив ответа, раздражённо обшарил мои карманы. Я не сопротивлялась.

Достал ключи от машины и пачку сигарет. Открыл упаковку, подсчитал недостающее количество и, наградив меня хмурым взглядом, убрал её в задний карман своих джинсов.

Закончив с обыском, Максвелл туго обхватил пальцами мой подбородок, вынуждая смотреть прямо в глаза.

– Сколько ты выпила?

– Не твоё дело, – не в силах больше терпеть эту клоунаду, прошипела я.

– Я спросил: сколько ты выпила?

– А если много? – колкой ухмылкой выстрелила я. – То что? Опять трахнешь? Но уже неблагородно в мою узкую задницу?

Мейсон демонстративно откашлялся и скрылся в салоне авто. Максвеллу же было плевать на лишние уши. Иронично приподняв бровь, он просверлил меня насмешливо-злым взглядом.

– Не терпится?

– Вся горю. И покурила, чтобы наверняка.

– Какого хрена ты садишься выпившей за руль?

– Серьёзно? Хочешь поговорить о плохой мне, когда злодей здесь ты?

– Злодей, – безрадостно усмехнулся он. – Снова обвинения? Копов вызвала? Пусть задокументируют, как ты стонала, пока кончала. Прекрати нести это бред…

– Ты спал с ней? – перебив его, спросила я. – После нашего свидания на каньоне ты спал с ней?

Действие вина было поразительно интересным, и трезвый Уайт явно не успевал за потоком моих хаотичных мыслей.

– Нет.

Так уверенно… Но имелась проблема.

– Я тебе не верю…

Между нами сгустилась тишина. Плотная и отчаянно осязаемая.

– Эм…

– Почему ты перестал писать?

Никогда бы в здравом рассудке я не рискнула бы задать такие вопросы. В моей картине мира рухнули все преграды, размылись границы. И вряд ли чемпион понимал всю важность этого мгновения. Он не осознавал, насколько сильно я устала находиться за кормой его корабля.

– Эм, – мягко позвал Максвелл и ласково провёл подушечкой большого пальца мне по щеке. – Сядь, пожалуйста, в машину к Мейсону. Он отвезёт вас домой. Завтра я пригоню твою тачку, и мы поговорим.

«А если не было бы такой необходимости, ты вообще приехал бы?»

– Никаких завтра. Говори сейчас!

– Сейчас мне нужно идти. – Невозмутимый и очень болезненный ответ.

Я горько усмехнулась. Ну конечно. На первом месте у него были тайная миссия, бывшая-настоящая, убийца и многие другие. Я потерялась где-то в конце списка и не понимала, есть ли у меня хоть один шанс подняться в этом избранном рейтинге.

Мы смотрели друг другу в глаза, и чем дольше держался этот контакт, тем тяжелее становилось внутри. Я ощущала себя послушной собакой, терпеливо ждущей свежую кость. И это сравнение колотило по самолюбию, забивало длинные гвозди в женское достоинство. Уайт не договаривал, топтался по моей гордости, и мне вдруг ужасно захотелось избавиться от этого гадкого чувства.

Или ударить в ответ…

– Если ты сейчас же не поедешь со мной, между нами всё кончено, – отчётливо выговорила я.

Максвелл вздохнул, прижался своим лбом к моему.

– Двенадцать часов, – шепнул он. – Я прошу всего двенадцать часов.

Где-то глубоко внутри ёкнуло, но я больше не собиралась слушать глупую мышцу, пляшущую под дудку оборзевшего чемпиона. Они явно спелись, а я, вечно пребывая в неведении, накручивала себя догадками и явно являлась третьей лишней в этом волшебном дуэте.

– У тебя есть минута.

Дыхание Уайта коснулось моих губ, жарко сплясало и растворилось без остатка вместе с теплом его тела. Он больше не трогал меня, не касался, и вдоль позвоночника пробежал колючий холодок дурного предчувствия.

Максвелл открыл заднюю дверь машины.

– Очень некрасивый ход, Эм. Но он ничего не меняет. Садись в тачку. Я приеду сразу, как только смогу.

Он не воспринял мои слова всерьёз, или ему настолько было чихать?

– Хватит так себя вести! – не шелохнувшись, я до полного онемения пальцев сжала руки в кулаки. – Ты понимаешь, что мне плохо?

В тёмных глазах блеснуло что-то больное. Оно вспыхнуло и тут же погасло в беспросветной мгле. Как мираж.

– Сядь. В машину. – Ледяной голос пробрался под одежду, выстудил кожу.

– Максвелл…

– Ты всё равно в неё сядешь. Не заставляй меня применять силу.

– О! – тут же взбрыкнула я. – За сутки появились принципы? Или у меня проблемы со зрением, раз прошлой ночью мне не удалось их разглядеть?

Непроницаемая маска треснула, а раскатанная по губам ухмылка стала походить на небрежно наклеенную.

– Вспоминаешь? Приятно знать.

– Ты…

– У меня заканчивается терпение, Эм. Не хочешь делать, как я говорю, подумай о подруге. – Максвелл кивнул в сторону клюющей носом Стеф. – Не находишь, что ей стоит прилечь?

Меня охватил стыд. Ей требовалась помощь и отдых, а стояла и выясняла отношения с мудаком, которому, по всей видимости, было насрать на все мои чувства.

То ли обида взяла верх, то ли просто я не могла оставить последнее слово не за собой, но фраза, в которую я вложила всю свою злость, боль и отчаяние, прозвучала разрывающе громко и на долгие три секунды заставила умереть собственное сердце.

– Ты сделал свой выбор, Максвелл Уайт. Я больше не хочу тебя видеть. Никогда!

Глава 19.

Эмили.

– Как ты себя чувствуешь? – Я приложила к разбитой губе Стеф ватный диск, смоченный антисептиком.

Подруга зашипела, и я глупо подула ей прямо в лицо.

– Фу! – скривившись, отстранилась она. – Почему от тебя так воняет?

– Я пила и курила. И в машине закончилась жвачка, прости.

– Кажется, ночь была дерьмовой не только у меня, – вздохнула она и приложила ладонь ко лбу. – Голова кружится.

– Кэти приедет утром и поставит тебе капельницу. Сейчас у неё операция. А пока выпей лёгкую успокоительную смесь. – Я протянула подруге стакан с целебным напитком, намешанным по рецепту сестры, и она выпила всё до последней капли.

– Зачем ты поехала в клуб? – не выдержала я. – Алан заманил тебя?

Мне не терпелось выяснить все подробности, получить подтверждение, что с ней не сделали самого страшного. Я вообще написала бы на этого козла заявление. Но, глядя в несчастное лицо Стефани, боялась давить.

– Я сама виновата. Я поехала туда, чтобы найти Мейсона, – тихо ответила она, и я успокаивающе сжала её ладонь.

– Что между вами происходит?

Стеф вздохнула и ушла от моего прикосновения.

– Ничего. Я сглупила. Хочу спать.

Пришлось смириться. Я достала из шкафа футболку и подождала, пока подруга переоденется и ляжет в кровать. Накрыла её одеялом и, стараясь не смотреть на расцветающий на её скуле синяк, мысленно помолилась, чтобы Лотнер наказал урода.

– Поцеловать тебя в лобик?

– Только попробуй, – донеслось приглушенное бурчание в ответ. – Лучше дай наушники.

В миллионный раз поразившись, как можно спать под музыку, я выполнила просьбу и вышла из комнаты, тихо прикрыв дверь.

Оказавшись в кухне, я поставила пустой стакан в посудомойку и повернулась к сидящему за столом Лотнеру.

– Ей уже лучше. Спасибо за помощь.

Мейсон кивнул. А дальше воцарилась тишина, в которой почему-то стало некомфортно мне. Его пристальный взгляд из-под сведённых к переносице бровей сильно нервировал меня. К тому же действие вина схлынуло: на смену ему пришли головная боль и апатия.

«Э-э-э… Он вообще собирается уходить?»

– Извини, что не предлагаю чая. Уже поздно, и я очень сильно хочу спать.

Спать я не хотела, но остаться одной и подумать – очень даже.

– Не ставь его перед выбором.

На какое-то мгновение я даже растерялась от такой наглости, но потом пришла в себя и, скрестив руки на груди, выразительно выгнула бровь.

– Прости?

– Я сказал: Не ставь. Его. Перед выбором, –  по слогам повторил Мейсон, словно я была слабоумной.

– Как мило. Может, мне ещё цветы заказать на их вторую свадьбу с Алисией? – небеспочвенно ощетинилась я.

– Алисия – конченная сука, но сейчас речь идёт не о ней, а о тебе.

Захотелось кинуть в него чем-нибудь тяжёлым.

– Уходи. Мне одного психотерапевта вполне достаточно.

Англичанин откинулся на спинку стула.

– Я – не врач. Считай, я – твой голос разума. – На его губах заиграла небрежная улыбка, а вся поза так и кричала, что в ближайшее время он не намерен покидать моё «приятное» общество.

– Можешь быть спокоен. Никакого выбора больше нет.

«Он выбрал не меня» – увязло глубоко в горле.

– «Между нами всё кончено, Максвелл Уайт. Я больше не хочу тебя видеть», – пискляво и совсем не похоже спародировал меня Мейсон. – Я даже заплакать не смог на этом бездарно сыгранном несчастном финале.

Он вообще охренел?!

– Через сколько ты пожалела об этой ерунде?  – продолжал насмехаться Лотнер. – Позволь угадать: минута? Две?

Он явно меня недооценивал. Я продержалась целых десять!

– Тебя не касаются наши отношения! – отбрила я, считая, что он сует нос, куда не должен.

– Маленькой девочке не дали конфету?

Эта фраза сработала как чёртов триггер. Воспроизвелась голосом из прошлого.

«Ты такой ребёнок, Мили…»

Обида вязкой горечью осела на языке, потекла куда-то внутрь.

«Почему все считают меня ребёнком?»

– Разговор окончен. Уходи. – Меньше всего мне хотелось, чтобы Мейсон увидел, насколько сильно меня задел.

Но он увидел. Негромко шлёпнув ладонью по столу, он усмехнулся и, подхватив пальто, висящее на спинке соседнего стула, поднялся.

– Велл молчит, потому что хочет уберечь тебя. Но лично у меня такой цели нет. По мне, расклад, в котором ты опять суёшь свой нос в дерьмо и тебя пристреливают, – самый лучший. Ты не подходишь Веллу. Ты – эгоистичная, вредная девчонка, считающая, что весь мир крутится вокруг неё и её погибшего парня. Ты ставишь свои прихоти выше более важных проблем. А ему нужна та, над задницей которой он не будет трястись ежесекундно.

Моя челюсть коснулась пола. В переносном смысле, конечно. Но по ощущениям – вполне в прямом. Я шокировано хлопала глазами и не верила, что он только что произнёс эту вопиюще оскорбительную речь вслух.

– Может, он сам решит, кто ему подходит? – грубо бросила я, не собираясь больше церемониться. Вкрай охамевший чемпион и такие же друзья.

– К сожалению, он уже решил. Будь ты ему безразлична, он трахнул бы тебя пару-тройку раз, а после – лишь неизвестность: возможно, ты снова переехала бы в психушку, а, возможно, очень злые дяди, решив, что ты имеешь ценность для Велла, пустили бы тебе пулю в лоб, предварительно хорошенько отымев толпой.

Меня затошнило.

– Он мог мне всё рассказать! – Я не понимала, для чего продолжаю диалог с не очень-то симпатизирующим мне Мейсоном.

– Самое главное он рассказал, но любопытной тебе недостаточно его слов. Поэтому невероятно щедрый я поясню пару моментов, чтобы ты наконец осознала всю серьёзность положения. – Лицо англичанина приняло жёсткие черты.

Каким образом я умудрилась разглядеть в нём аристократа? Сейчас там графского и с десятью факелами не сыщешь.

– На кону пятнадцать жизней ни в чём не повинных детей. И если, не дай бог, Виктор догадается, что ты – уязвимое место Велла, то он, не раздумывая, на него надавит. И я очень сильно сомневаюсь, что в такой паршивой ситуации друг выберет бедных детишек, а не вредную тебя.

Дети? Что за дети?! Вопросы завертелись в головокружительном хороводе. Торговля?! Проституция?! От каждой новой догадки мне становилось хуже.

– Почему он не сказал мне об этом? Я послушала бы и ничего не сделала бы ему во вред… – бормотала я больше самой себе.

– Отличный вопрос. Хорошенько подумай над ним на досуге и сделай выводы.

Задумчиво опустив взгляд в пол, я изучала кофейного цвета плитку и упорно пыталась найти ответ. Он был совсем рядом. Надо было лишь немного напрячься, прокрутить в голове все наши переписки, откровенные разговоры, чтобы понять… понять очевидную и очень неприятную вещь.

Вскинув голову, я впилась взглядом в Мейсона.

– Он мне не доверяет. Из-за Эйдена.

– Бинго! – Лотнер с фальшивой радостью хлопнул в ладоши.

Мудак.

– Ты постоянно споришь с Веллом, таскаешься по злачным местам и пытаешься нарыть сенсацию. Но это мелочи по сравнению с твоими поисками виновного в смерти Эйдена. Кто знает, вдруг ради мести ты воспользуешься доверенной информацией и решишь устроить тотальное разоблачение Виктора Руиса на весь Чикаго? Мало того, что тебя всё-таки прикончат, так до кучи ещё и сорвётся наш план, к которому мы шли много месяцев. Он не мог этого допустить.

Могла я поступить так? Могла ли я после разговора со Стивом поехать в редакцию, а не к Уайту, зная, что он всеми силами будет пытаться меня остановить? Честно? Я не знала. Но принять его ложь мне до сих пор было невыносимо сложно.

– Максвелл мог попробовать со мной поговорить. Он не имел права скрывать от меня правду! – во всей этой эмоционально сложной путанице было тяжело разглядеть возможность другого исхода. Гораздо легче было цепляться за ошибку чемпиона.

Лотнер укоризненно покачал головой, будто уже и не верил, что мы сможем прийти к согласию.

– Пойми уже наконец, что Велл не будет вести себя как твой золотой мальчик. Они росли в совершенно разных условиях.

– Откуда ты знаешь, в каких условиях рос Эйден? – сразу вскинулась я. – Откуда ты вообще что-то можешь о нём знать?

– Это неважно, – обрубил Мейсон. – У Эйдена было всё. У Максвелла не было ничего. И это не повод для жалости. Это реалии, в которых одному приходится рисовать дерево ручкой за сто баксов, а другому – отбиваться от таких же голодных пацанов, как он сам. Велл с самого детства только и делал, что защищался: от отца, от геттовских отморозков, от соперников на ринге. Это он умеет делать лучше всего. Ему с огромным трудом даются некоторые простые человеческие чувства, потому что его никто и никогда не жалел. Единственным человеком, который дарил ему хоть какую-то ласку, была мать, но она умерла очень давно.

Его мама… Вспомнив собственные слова, я испытала жгучий стыд.

– Вчера я высказалась о ней очень некрасиво, – тихо призналась я в надежде, что Мейсон хоть немного снизит степень проступка, но он лишь помрачнел.

– Тогда ясно, почему он как припадочный всю ночь колотил грушу. Он отойдёт, но советую вообще никогда не трогать эту болезненную тему. Я так понимаю, последствия были не из приятных. – Проницательный англичанин остановил свой взгляд на моей шее, и моя рука машинально взлетела вверх. Чёрт, я оставила шарф в комнате.

На моё нервное движение Лотнер усмехнулся и с напускным раздумьем потёр пальцами подбородок.

– Или из приятных?

Лицо загорелось, словно мне по щекам нахлестали ветками крапивы, и я, не желая развивать щепетильную тему, благоразумно проигнорировала его подкол.

– Спасибо, Мейсон, – искренне поблагодарила я. – Ты – хороший друг, и, несмотря на то, что наш диалог был мне неприятен, я обязательно подумаю над твоими словами.

«Ради него», – мысленно закончила я.

– Обращайся. И смени психотерапевта. Кажется, твой нынешний не особо компетентен.

Я улыбнулась, и Лотнер улыбнулся в ответ. Возможно, не всё потеряно, и мы сможем наладить нормальное общение.

– Мейсон.

Накинув пальто, англичанин застегнул пуговицу и поднял взгляд на меня.

– Чего боится Максвелл Уайт?  – Этот вопрос о страхах напрочь засел в моей голове, и Лотнеру не потребовалось ни секунды времени для поиска правильного ответа.

– Он боится остаться один.

***

«Он боится остаться один».

Мейсон ушёл, а фраза продолжала греметь в голове, раздирать нутро. Очень сложно поставить себя на место другого, натянуть чужую шкуру и с полной точностью испытать каждую эмоцию. Очень сложно. Если не невозможно.

А ведь в моей эмпатии не было дыр.

«Он боится остаться один».

Я тоже боялась. Слова Леона о эмоциональной привязанности приобрели совсем другой окрас. Неприятный. Неужели я действительно не могла быть одна? Я пыталась вспомнить те годы, но не получалось. Они высвечивались отрывками, детскими эпизодами, расплывчатыми и туманными.

Детскими…

Дурацкий шантаж, не принёсший мне ничего, кроме угрызений совести. Насколько серьёзно чемпион отнёсся к моим последним словам? Поверил или тоже воспринял как каприз малолетнего несмышлёныша?

После разговора с Лотнером причина, по которой Максвелл не раскрыл мне свой план, стала выглядеть совсем по-другому. Он опасался вмешательства со стороны, и было самое время спроецировать эти опасения на себя.

Что, если я нашла бы убийцу Эйдена, а кто-то в последний момент уничтожил бы все доказательства его вины?

Я сожгла бы этого человека на костре.

На столе завибрировал телефон, и я, обеспокоенная поздним звонком, сразу же приняла вызов.

– Эмили, ты дома? – всегда спокойный голос Дэниела был смазан тревогой.

– Да.

– Максвелл мне всё рассказал. Мы решили, что тебе лучше улететь из страны на пару недель. Пока всё не уляжется.

Что?! Мы решили?! Какого чёрта?!

– Эмили, ты слышишь?

– Я слышу, Дэниел.

– Собирай вещи. Через двадцать минут за тобой заедет Оливер и отвезёт в аэропорт. Погостишь у моего хорошего приятеля. У него дом на Сицилии.

Да хоть на Карибских островах!

– У меня Стефани, она нехорошо себя чувствует.

– Я знаю, Кэти присмотрит за ней, не волнуйся.

Чемпион и это ему рассказал?! Я впаду в кому, если узнаю, что они всё это время общались за моей спиной.

– Я…

«Не ставь его перед выбором».

Грёбаный пророк Мейсон!

Подавившись собственными возмущениями, я прикрыла глаза. Предстоящее решение растаскивало меня по сторонам. Я не хотела покидать страну, но мой отъезд обеспечит Максвеллу спокойствие. А когда всё закончится, я вернусь, и мы поговорим. Ведь так должны вести себя взрослые люди.

– Хорошо, Дэниел, я улечу.

Отключив вызов, я прошла в спальню. Вспомнив, что на Сицилии ещё стоит жара, я принялась доставать из шкафа шорты и майки. Компактно уложив вещи в чемодан, я щёлкнула молнией и, после разлетевшегося по квартире звонка, вышла в коридор. Глянув в глазок, я распахнула дверь.

– Привет, я уже почти готова…

Из-за спины Оливера появился незнакомый мужчина. Уперев дуло пистолета в висок побледневшего парня, он поднёс указательный палец к своим губам, беззвучным жестом приказывая мне молчать.

Меня кинуло в холод, в пот, жар. Тело онемело, и я, совершенно не двигаясь, бешено заметалась глазами между глушителем и непроницаемым лицом мужчины.

Жёсткий удар по затылку вырубил Оливера. Проглотив вскрик, я судорожно попыталась закрыть дверь, но незнакомец легко отбросил её ногой и, схватив меня за горло, вжал лопатками в стену. Наглухо запечатал мой рот рукой, перекрывая доступ не только к звукам, но и к воздуху.

– Так-так-так, – посторонний голос с откровенной ленцой вторгся в сознание, и я, широко распахнув глаза, уставилась на прислонившегося к дверному косяку… Фостера?

Базовый инстинкт взорвался сиреной. Страх заметался по углам разума, безжалостно распиливая связь с этой планетой. Неконтролируемая дрожь зародилась в ногах, проползла по пищеводу и застряла у самого горла. Этот человек… от него не стоило ожидать ничего хорошего.

Неотрывно глядя мне в глаза, Джейден неторопливо стянул с одной руки чёрную кожаную перчатку.

– Полегче, Ной, – приблизившись, обратился он к напарнику. – Эмили – хорошая девочка и не будет наводить лишнего шума. Верно?

Сведённые паникой позвонки отказывались подчиняться, но я всё же попыталась изобразить нечто похожее на кивок. Мужчина, удерживающий меня, ослабил хватку, и в лёгкие хлынул спасительный поток кислорода.

– Какая послушная малышка. Жаль портить такую красоту, – проурчал Фостер и, подцепив пальцами прядь моих волос, втянул носом воздух. – Послушная и сладкая. Мне просто не терпится поиграть с тобой.

Ногти впились в заледеневшие ладони. Глаза заволокло слезами. Я не могла контролировать собственное тело, потому что липкий раздевающий взгляд парализовывал, доводил до последней грани всеобъемлющего ужаса.

Джейден протянул руку, чтобы коснуться моей щеки, но я безотчётно дёрнулась вбок, и его заразная конечность зависла в воздухе. Недобро ухмыльнувшись, Фостер издевательски покачал головой и, стерев с лица все эмоции, грубо скомандовал:

– Пакуем.

В шее что-то кольнуло.

Силуэт мужчины поплыл, размазался… пошёл чёрными пятнами…

А в следующую секунду разбитое сознание сжалось до одной пульсирующей точки и, окутанное глубокими жуткими тенями, рухнуло в бездну.

Глава 20.

Максвелл.

В помещении негромко играла музыка. Я сидел на небольшом диване в самом тёмном углу и, поигрывая зажигалкой, старался не реагировать на ползающую по моей ноге руку Алисии.

На небольшой сцене с двумя шестами, встроенными в пол, две полуголые девицы извивались змеями. Общедоступные шлюхи, которых каждый из присутствующих мог отыметь в любой момент, тёрлись друг о друга задницами, облизывали утиные губы и, в целом, вызывали больше омерзения, чем зрительного удовольствия.

В нескольких десятков футов от меня, ближе к стриптизёршам, в пренебрежительно ленивой позе восседал Виктор. Он неторопливо курил сигару, отравляя пространство уже знакомой землистой вонью, и тихо переговаривался о чём-то с Карлосом. Наверное, речь шла о новых кровожадных планах, потому что я не знал, о чём ещё можно вести беседы с этим мясником.

Я посмотрел на часы. Мейсон задерживался, и, если бы он не отправил мне сообщение о том, что две бесстрашные подружки под его конвоем успешно прибыли в квартиру к Эм, я бы уже бил тревогу.

Взгляд Руиса, направленный на цветочка, мне совсем не понравился, потому что мне не удавалось определить, каким именно воспоминанием он вызван: смертью Райса или лицом, случайно увиденным в моей раздевалке после провального боя в Вегасе. Я допускал возможность первого варианта. И поскольку сегодня ночью всё могло пойти не по схеме, я позвонил единственному человеку, способному за минимальный промежуток времени организовать отлёт Эм из страны. Прайс долго молчал мне в трубку, а затем, пообещав при первой же встрече свернуть мне шею, сказал, что всё устроит.

Блондиночка злилась на меня за молчание, и я знал, что так будет. Но, честно, её злость была мне выгодна. Если бы не ситуация со Стеф, она сидела бы дома в полной сохранности. А завтра я приехал бы и всё объяснил.

Но с Эм невозможно ничего предугадать. Она, как обдолбанная белка, скакала по всем конченным местам Чикаго, а затем цедила мою кровь, с умным видом доказывая, как она охренительно права. Час назад я еле сдержался, чтобы не отвесить ей бодрящий подзатыльник.

«Никогда не ходи в клуб!» – что в этой фразе непонятного? Не появись Мейс раньше положенного, их обеих прочистили бы во все щели. Или вдвоём не так обидно?

Ещё чёртов ультиматум Эм. Вероятно, такие фокусы и срабатывали на Райсе, я же посчитал это детским садом и не воспринял всерьёз. Скорее всего, она уже сама пожалела об этом судьбоносном решении и накрутила себя втройне. А может, после звонка Дэниела рассталась со мной ещё раз. Окончательно. У меня была невероятно насыщенная личная жизнь, в которой я занимал какую-то агрессивно-пассивную роль.

Я бросил беглый взгляд на циферблат: до выезда оставался час. Время, назло, ползло улиткой, а мне уже не терпелось разыграть козырные карты. Я искренне надеялся, что всё сработает, и, посадив Виктора за решётку, я махом решу все свои проблемы, одной из которых была смерть Райса. Точнее – моё молчание об обстоятельствах смерти Эйдена Райса.

Я не жалел. По сути, мы с Эм преследовали одну цель, но вот о средствах её достижения мы вполне могли не договориться. Учитывая этот немаловажный факт, я не собирался рисковать другими людьми. А в том, что, не посоветовавшись со мной, она устроила бы грандиозную вендетту, я не сомневался. Развал плана я пережил бы. Но вот её жизнь… Её жизнь я считал бесценной и даже думать не хотел, сколько готов отдать за её сохранение.

В кармане завибрировал телефон. Увидев имя контакта, я тут же встал и, сопровождаемый цепким взглядом Алисии, покинул пропахшее дымом помещение. Прошёл по коридору до самого конца и, открыв узорчатую деревянную дверь, вышел на небольшой балкон. Напористый поток осеннего ветра обжёг шею.

– Что случилось? – спросил я, до конца застёгивая молнию на вороте кофты.

– Ты просил докладывать обо всех странностях, – взволнованно прошептали на линии. – Во дворе особняка Кевин с восемнадцатью парнями грузит в тачки оружие. Я осторожно поспрашивал самого новенького из них. Цитирую: «Едем на встречу с узкоглазыми».

Я мгновенно подобрался, потому что все участники этого мероприятия, по идее, находились сейчас со мной в одном здании.

Какова вероятность, что Виктор решил провести две сделки с азиатами в один день? Верно – нулевая.

А значит, запахло жареным.

Мне изначально показалось странным выбрать в сопровождение группу ребят, прилично уступающих по подготовке парням Кевина. А больше всего напрягало то, что сам Кевин был одним из самых преданных людей Виктора, и именно ему Руис мог с лёгкостью доверить приёмку живого товара.

– Ты сможешь узнать, куда именно они едут?

– Нет, это будет подозрительно.

– Я понял, Крис. Спасибо.

Последние полгода Кристиан сливал мне инфу. У всех имелись слабые места, и у него я нашёл его довольно легко. Младшую сестру Криса за долги забрали в один из борделей Виктора, и всё, что мне нужно было сделать, – это пообещать ему выкупить её свободу.

– Завтра я переведу тебе сумму.

Благодарности я слушать не стал, сбросил звонок и, достав одноразовый телефон, набрал единственный забитый в список номер. У меня с самого утра было хреновое предчувствие, а сейчас оно достигло апогея и требовало немедленного принятия мер.

Но каких именно мер?

– Доброй ночи, мистер Уайт.

Помощник Миллера был до противного вежлив. Всегда.

– Доброй. Мне нужно поговорить с Алексом.

– Мистер Миллер занят.

На другой ответ я даже не рассчитывал.

– Это важно.

– Он освободится и…

– Да твою ж мать! – позабыв о манерах, рявкнул я. – Срочно свяжи меня с Миллером!

Несколько секунд стояла тишина. Я нетерпеливо постукивал пальцами по корпусу телефона и надеялся, что учтивый собеседник не упал в обморок из-за моего вероломного хамства.

– Ждите. – Размеренно и до зуда монотонно.

Он робот что ли?

Долгих три минуты на линии не было слышно ни шороха, словно по ту сторону выключили звук.

– Слушаю, – холодный голос Алекса невозможно было перепутать ни с чьим другим.

– У меня поганое предчувствие, – с ходу выдал я.

Он помолчал.

– Я прервал важную встречу, чтобы узнать бесполезный факт о тебе?

Сука.

– Твои люди уже наготове?

– Да.

Я потёр двумя пальцами переносицу.

– Сколько их человек? Их получится разделить?

– Двадцать. Нет. Ты скажешь, что происходит, или мы продолжим играть в викторину?

Получить возможность безнаказанно ударить Миллера – это как сорвать миллионный джекпот в Лас-Вегасе: радость до гробовой доски.

– Лучшая группа Виктора, вооружённая до зубов, сейчас едет на встречу с азиатами. И точно не на реку Калумет. Никогда не слышал, чтобы в той части света Руис вёл дела с кем-то помимо китайцев. Поэтому предлагаю проследить за ними.

– По-твоему, я возглавляю отдел ЦРУ?

– Нет, но твои ребята точно могут отследить местонахождение по телефону.

– Допустим.

Подавив раздражение, я сжал пальцами корпус до противного скрипа.

– Я пришлю контакт и имя. Если обнаружится, что маршрут Кевина лежит в порт, пусть твои парни следуют за ним.

Миллер выдержал долгую паузу. Я даже отвёл телефон от уха, чтобы проверить не сбросил ли он звонок.

– Ты же понимаешь, – вкрадчиво проговорил Алекс, – что если это действительно так, он – знает.

– Да.

– Я не буду делить группу.

«Я не буду спасать твой зад», – услышал я.

– Я не прошу. К тому же Виктор мог поменять локацию встречи, и мы подтянемся в то же место, только чуть позже.

В молчании Миллера отчётливо слышалось: «Ты сам веришь в этот бред?»

– Мне нужно идти, – сказал я, желая быстрее закончить разговор. – Удачи.

– Тебе она пригодится больше.

Скинув вызов, я убрал телефон и, упёршись двумя руками в балюстраду, свесил голову вниз.

Алекс был прав: делить группу опасно, слишком мало человек. А моё спасение вообще не входило в нашу с ним договорённость. Если я оказался прав, и Кевин поехал принимать контейнер, то парни Миллера возьмут груз, выбьют признания, а после полиция Чикаго сможет арестовать Виктора в любой день на законных основаниях. Миллеру не было никакого смысла собственноручно открывать на него охоту.

– Как долго?

Проклятье.

Повернувшись, я встретился с недовольным взглядом Алисии. Она какого-то чёрта застыла на входе и, сжимая пальцами дверную ручку, испепеляла меня глазами.

– Как долго ты трахаешь ту белобрысую дрянь? Думаешь, я поверила в сцену, разыгранную твоим дружком-неудачником?

От слова «дрянь» меня тряхнуло.

– Следи за языком.

Лицо Алисии забавно вытянулось.

– Значит, это правда… – неверяще прошептала она и уже громче: – Почему? Почему ты спишь с ней?! Она же совсем не в твоём вкусе!

Я бы сильно поспорил с этим утверждением.

– Ты мне мстишь, да? – Алисия продолжала выдумывать то, чего нет. – Ты трахаешь её, чтобы отомстить мне за Фостера? Что мне сделать?! – она сорвалась на бабий визг. – Что мне сделать, чтобы ты меня простил?!

Грубо схватив бывшую за руку, я рванул её на себя и, захлопнув дверь, прибил её спиной к стене.

– Что ты делаешь?

– Закрой рот и слушай. Никакой мести нет, как и нет никаких отношений между нами. Ванильное будущее ты придумала себе сама. Я ничего тебе не обещал.

– Ты врёшь!

Я натурально решил, что она под чем-то очень и очень тяжёлым. Но зрачки выглядели обычно, и никаких других признаков, кроме как отсутствие дружбы с башкой, мне найти не удалось.

– Ты любишь меня! – Алисия ударила меня в грудь. – Ты. Всегда. Любил. Меня! – надрывалась она, беспорядочно размахивая конечностями. – Ты не будешь с ней! Я не допущу! Я её прикончу!

Разозлившись, я закрыл ей рот рукой и с силой вдавил затылком в стену. Она заскулила, противно пачкая меня слюной.

– Тронешь её, и я сломаю тебе руки, – пугающе ровно выговорил я. – Откроешь рот, и я вырву тебе язык. А теперь подумай своей больной головой: стал бы я давать такие романтические обещания девушке, которую люблю? Ты меня совсем не знаешь, Алисия. Я никогда не собирался тебя прощать. Сейчас ты вернёшься в комнату, изобразишь недомогание и уедешь, желательно, из страны. И только попробуй что-нибудь выкинуть. Ты меня поняла?

Бывшая хлопала мокрыми ресницами и, однозначно, не въезжала, что я от неё хочу.

– Ты. Поняла? – Я усилил нажим, и она вцепилась пальцами в мою кисть. Вдавила когти до полукруглых лунок, пытаясь отрезвить меня болью. Но разве это боль? Я ничего не чувствовал.

Дождавшись от оглушённой Алисии невнятного согласия, я ослабил хват и с издевательской лаской погладил её по щеке.

– Умница. И ещё один момент. – Я склонился к её уху и, подстёгнутый мстительной натурой, с каким-то искажённым удовлетворением подчеркнул: – Тебя – я трахал. А её…  Додумать остальное тебе не составит труда, верно?

Глава 21.

Максвелл.

«Живым я отсюда не выйду».

Эта мысль трепыхалась в голове, пока я молча шёл за Виктором по причалу, заставленному бетонными и металлическими конструкциями: кранами и другим вспомогательным оборудованием для погрузки и разгрузки грузов.

Вдоль берега был припаркован контейнеровоз, следом за ним – баржа. Больше интересовал первый, но я знал, что среди сложенных друг на друга стальных ящиков нужного нет. И не потому, что я обладал мощнейшей интуицией, а потому, что вместо реки Калумет, мы сейчас находились в порту Лейк-Сити, расположенном в противоположном конце города. Виктор предусмотрительно и очень радикально изменил планы. А это означало только одно – он знает.

Кругом стояла подозрительная тишина. Не было видно ни сотрудников пристани, ни Кевина с кучкой отморозков, ни тем более сопровождающих груз китайских партнёров.

Я обернулся и выловил глазами Мейсона, стоящего возле своего любимого Porsche. Даже с такого расстояния я чувствовал его напряжение. Он с радостью составил бы нам компанию, но великий босс возжелал остаться со мной наедине, и Белль, как и парни из охраны, топчущиеся рядом с ним с автоматами наперевес, был вынужден подчиниться.

Виктор остановился у самой кромки причала. Один шаг – и над его головой сомкнётся толща болотной воды. В своих мыслях я очень чётко мог обрисовать его смерть, но мне никогда не хотелось перенести эту фантазии в реальность. Пожалуй, где-то в глубине души во мне всё ещё жил тот двенадцатилетний пацан, глядевший на Руиса как на божество. И вот того пацана я постоянно хотел прикончить.

– Полнолуние, – промолвил Виктор с совсем неприсущим ему меланхоличным взглядом.

Грязно-серый круг, недвижимо повисший в небе, не вызвал у меня никаких эмоций. Всё шло через задницу, нервы были на пределе, и странное поведение Руиса, наблюдающего за небесными светилами, лишь усиливало моё напряжение. Подцепив зубами сигарету из пачки Эм, я чиркнул колёсиком зажигалки и глубоко затянулся.

– Попросить ребят притащить телескоп? – со скепсисом в голосе предложил я, выдохнув дым в чёрно-синее небо. Ненавидел ходить кругами. Пусть уже скажет, что я облажался, и приступит к наказанию.

Что там говорил Мейс?

«… прежде чем тебя прикончить, он задумается».

Я очень сильно в этом сомневался.

– Мои родители были перуанскими революционерами, – размеренно заговорил Виктор, и я не сразу донёс сигарету до рта.

Споткнулся, потому что на моей памяти он никогда не говорил о своей семье. В пятнадцать я легко поверил бы, что в эту жизнь его изрыгнула сама преисподняя.

– Они были влиятельными политиками, одержимыми своими идеалами. В восьмидесятых годах они заручились поддержкой военных и, совершив государственный переворот, установили в стране диктаторский режим. Народ страдал, но их не интересовали проблемы других. После захвата власти их, в первую очередь, стало волновать воспитание собственных отпрысков. Грёбаные фанатики считали, что только избранным доступна жизнь на этой планете. Они не признавали болезней и верили в божью помощь. Ходили в церковь, но не молиться, а наказывать своих детей. Себя же они именовали неприкосновенными, «поцелованными» высшими сущностями. Отцу очень нравилось считать удары, наносимые священной рукой. Особенно, если эти удары сыпались на спину моего брата.

У него был брат?

– Да, – словно прочитав мои мысли, подтвердил Виктор. – Его звали Луис, он был на два года младше меня и с самого детства очень болезненным ребёнком. Отец называл его слабаком и никогда не лечил. Сестра матери в тайне от них вливала в него какие-то сиропы, приносила таблетки. Но потом отец узнал, и тётку мы больше не видели. В двенадцать лет я заболел ангиной и заразил Луи. Родители были ужасно разочарованы, не дали отлежаться дома и заставили ходить в школу. Наши карманные деньги отслеживались, и тех лекарств, что мне удалось купить в аптеке, катастрофически не хватало. Нам с братом становилось хуже, и отец увидел в этом знак. Вывез нас двоих на несколько миль от города и оставил. Сказал, если дойдём, мы достойны быть его сыновьями. Луи не дошёл. Я дотащил его до ближайшей больницы… Он скончался на операционном столе от сепсиса.

Сделав глубокую затяжку, я пустил дымную дорожку и обвёл взглядом Виктора. Он говорил хладнокровно, равнодушно, словно эта история не из его жизни, не о его близком человеке. И если бы я не знал его столько лет, то решил бы, что ему всё равно. Но нет: за невозмутимой маской, уже успевшей сродниться с его лицом, скрывалась тоска. А значит, брата он любил.

– Таким образом, достойным сыном оказался только я, – усмехнувшись, Виктор развёл руки в стороны, будто говоря: «Смотри, вот так выглядят признанные победители». – Они похоронили Луи, убрали все его вещи и больше никогда о нём не говорили. Словно его и не было. Я вырос, доучился, уехал из страны и вступил в уличную банду. Дальше были долгие годы борьбы за власть. Я жаждал попасть на самый верх и делал для этого всё. После наказаний фанатика меня было сложно чем-то испугать. А встретив тебя, я впервые обнаружил некую рациональность в жизненных принципах моего отца. Десять лет назад я даже поблагодарил его, прежде чем пристрелил. Мать отправил вслед за ним. Негоже влюблённым расставаться.

Выслушав закономерный финал истории, я сделал последнюю тягу и отбросил бычок в сторону. Стало ясно, откуда в Руисе проросла непреклонная жестокость: гены.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

Перед смертью люди способны творить странные поступки. Но Виктор умирать не собирался, и это заставляло меня прикидывать другие, очень неутешительные варианты.

– Затем, чтобы, когда пришло время, ты не дал своему «Луи» сдохнуть.

Я напряжённо уставился на него исподлобья. Речь о Кайлебе? Я ни хрена не понимал.

– Кай не приспособлен к моему миру, – подкрепил мои опасения Руис. – Меня может не стать в любой момент. Налетят стервятники, начнётся борьба за власть, его сожрут. Он жил без моего плеча слишком долго. Мередит сделала его слабым, безвольным.

– У Кая есть характер. Он ещё молод.

– Он – избалованный пацан, махающий карточкой отца перед носом блядей в коротких юбках.

– Что ты хочешь от меня? – устав от его сказок, я задал вопрос напрямую.

– Хочу в дальнейшем отдать тебе своё место. Власть останется в семье, ты и Кай будете в безопасности.

Я еле сдержался, чтобы не расхохотаться. Я тут планировал засадить его за решётку, а он предлагал мне своё место.

– Виктор, я – не твоя семья.

Руис оторвался взглядом от луны, повернулся ко мне всем корпусом. В бледно-серых глазах блеснуло что-то снисходительно-насмешливое.

– Ты никогда не задумывался, откуда столько внимания к оборванному мальчишке?

Вопрос, на который я сотни раз получал ответ, но который с завидным постоянством продолжал всплывать в моей голове, снова был озвучен вслух. Но уже не мной.

– Ты увидел во мне потенциал, возможность, – отрывисто ответил я его же словами.

Виктор криво улыбнулся.

– Холодает. Продолжим внутри.

Мне ничего не оставалось, как пройти за ним к одноэтажному складскому комплексу. У припаркованных машин всё ещё стояли ребята из охраны Руиса, но Мейсона среди них не было, и это раскрошило ещё одно зерно моего спокойствия.

В металлический куполообразный ангар я заходил с самыми мрачными мыслями. В помещении с тёмно-коричневыми стенами, разрисованными потёками слезшей краски, пахло солёной ржавчиной, моторным маслом и резиной.

Восемь парней, включая Карлоса, были рассредоточены по периметру; ещё двое перебирали коробки, составленные на паллетах у дальней стены. И лишь безоружный Лотнер, молча стоящий в центре склада, сильно выделялся на фоне остальных.

Данная расстановка мне совсем не понравилась, но, стараясь вести себя естественно, я остановился напротив друга и непринуждённо засунул руки в карманы джинсов, ожидая хода Виктора.

– Я предполагаю, ты готовился к другому, – с плохо скрытой усмешкой Руис нажимом выделил последнее слово и, не получив от меня никакой реакции, продолжил: – Но разочарую: сегодня мы принимаем участие в скучной приёмке запчастей из Европы.

Первая карта вскрылась. Виктор не жил по беспределу. Он, как и все уважаемые себя мафиози, испачканные самой отборной грязью этого мира, владел легальным бизнесом. И не одним. Грамотный ублюдок не просто перетасовал локации – он ещё прикрылся участием в мелкой законной сделке, которую не посещал лет уж так двадцать точно.

Скрываться и строить из себя дурачка больше не имело смысла. Я лишь надеялся, что дал Миллеру нужную наводку.

А ещё сожалел, что не позвонил Эм. Наверное, до последнего был уверен в гениальности нашего с Мейсом плана.

– Что дальше? – мой вопрос прозвучал сухо. В реале же я просто замаскировал бунтующее внутри цунами.

– София Тейлор.

От имени матери меня заштормило. Это было настолько неожиданно, что я сам не понял, какая из эмоций за два коротких слова подняла температуру моего тела. За последнее десятилетие я ни разу, ни разу не произнёс его даже в мыслях.

– Та София, которой знал её ты, – бледная тень, – вдоволь насладившись моей растерянностью, Виктор щедро начал новый рассказ. – Настоящая София была невероятной: светлая кожа, длинные шелковистые волосы и зелёные глаза полные жизни. С первого взгляда я захотел её себе. Ухаживал, покупал подарки, исполнял любой каприз. Твоя мать была красивой женщиной, но очень глупой. Она встречалась с богатенькими придурками, которые пользовались её телом, а затем бросали. Софи страдала и прибегала ко мне залечивать раны. Думаю, ты понимаешь, как именно я их залечивал, – ухмыльнулся Руис, испытывая меня на прочность.

Я даже не думал, что они знакомы… Моя мать и после смерти преподносила сюрпризы.

– Мне было двадцать с небольшим, я был молод и влюблён. Трижды делал ей предложение. И трижды получал отказ. А потом София начала встречаться с Уайтом. Тогда он ещё походил на человека. У него была небольшая строительная фирма, которую я с огромной радостью разорил, как только узнал, что она родила от него ребёнка. Софи любила бабки больше, чем члены, и когда Уайт стал беднее церковной мыши, я ждал, что она уйдёт от него. Но она осталась. Невообразимая верность своему мужу… Которая совсем не мешала иногда трахаться со мной. – На лице Виктора, тонущего в воспоминаниях, медленно вырисовывался оскал. – Проходил месяц, два, три – и она неизбежно появлялась в моей жизни, задерживалась на пару дней и уходила. А однажды ушла на долгие десять лет. В затасканной наркоманке я больше не видел Софию. Мертвенно-серая, в каких-то лохмотьях она стояла на пороге моего дома и утверждала, что отпрыск, которого я ненавидел всей душой, – мой сын.

Воздух рассеялся, и я, хрустнув шеей, потянул носом двойную дозу, обжигая слизистую убийственной концентрацией углекислого газа.

– София умоляла помочь тебе. Предлагала себя. Конечно, в моих силах было всё устроить: вылечить её, помочь финансово, дать новую жизнь. Даже несмотря на Мередит и двухлетнего Кайлеба. Но я больше не был тем человеком, которого она знала. За годы, что я как одержимый рвался к власти, я очерствел. Я не хотел ей помогать. Я хотел видеть её крах. Как она отсасывает за дозу, как подыхает. Не смотри так – она самолично сделала выбор, я лишь насладился последствиями.

– Ты – больной ублюдок. – Лёгкие распирало, дробило отбойным молотком, и я, сжав кулаки, пробовал выровнять сбитое ненавистью дыхание.  – Решил покаяться? А это? – Я мотнул головой в сторону парней, и они дружно, подняв оружие, поймали меня на прицел. – Присяжные?

– Пусть знают. И боятся. Если я совершил подобное с единственной женщиной, которую любил, то что я сделаю с ними, если они задумают меня предать? – спокойно разжевал свой замысел Виктор и, не дав вставить ни слова, снова открыл рот: – Думаю, ты и сам понимаешь, что от матери в тебе нет ничего. Ты похож на меня. Пока я ждал результата ДНК-теста, я уже знал, что процент совпадения будет максимальным. Но я не собирался признавать тебя сыном. Мне выпал шанс на практике проверить теорию отца. В божьи промыслы я не верил, но воспитать сыновей в кардинально разных условиях – мог. Я отправил тебя в Яму. Стрессовая ситуация – самый быстрый и надёжный способ вычленить сильные и слабые стороны человека. На своё место я планировал посадить Кайлеба. Но, выйдя из тюрьмы, я передумал. Мой младший сын не имел никаких целей и устремлений, таскал шлюх и баловался наркотой. Ты же сумел меня впечатлить. Я увидел в тебе себя: отчаянного, злого, готового до последнего биться за свою независимость. Я был восхищён.

Маленький двенадцатилетний мальчик, которого я не мог прикончить все эти шестнадцать лет, только что окончательно захлебнулся под толщей гнилостной правды.

– Я понимал, что после стольких лет тебе будет нелегко смириться со своей участью. Тебе понадобится время, чтобы понять одну простую вещь: ты никогда не сможешь выйти из-под моего крыла. Только если не отрастишь такое же. Мне нравились твоя целеустремлённость, отсутствие страха и безжалостность, но твоё упрямство и бесконечная война с мной стали меня раздражать. Всё-таки десять лет жизни со отбросами без моего участия дали о себе знать. Ты видел врага в каждом.

– Двенадцать лет, – механически поправил я. – Мы встретились, когда мне было двенадцать. И те «отбросы» не были лучшими родителями, но и за лабораторную крысу меня не держали.

– Тебе было десять, когда Софи пришла ко мне. И, как я и сказал, я не собирался признавать тебя сыном. Но без поддержки не оставил, – Виктор расплылся в жестокой улыбке. – Я подарил тебе друга.

Тайну вспороли. Вскрыли на живую.

Она с гомерическим хохотом разлетелась в сознании. Зачесалась под кожей. Замедлила биты сердца. Пребывая в каком-то перманентном состоянии, я отчаянно вилял по тонкой грани разума, боясь перешагнуть… потому что за всю свою жизнь другом я считал только одного человека.

Медленно, пытаясь оттянуть момент, я перевёл взгляд на Мейсона, и мне хватило секунды, чтобы понять: Виктор не лжёт. Лотнер стискивал челюсти и смотрел на меня глазами, полными скрытого сожаления.

Я не мог впасть в ярость или окунуться в любое другое чувство. Я настолько был потрясён этой новостью, что, казалось, у меня отмерла часть мозга. Это не разочарование – это что-то запредельно неподъёмное, давящее сверху и метко бьющее в самую болевую точку.

Я криво улыбнулся. Внезапно стало плевать на всё: на план, на контейнер с детьми, на наше родство с Виктором. У меня никого и никогда не было ближе Мейсона Лотнера. И узнать, что он – человек Руиса, было равносильно сгоранию заживо.

– Велл, я…

– Мейсон, Мейсон, – укоризненно покачал головой Виктор. – Ты совершил ошибку. Привязался к объекту.

К объекту.

– Ты был его заданием, Максвелл, а не братом. Брат у тебя только один. Почему ты думаешь, я сохранял ему жизнь? Потому что он был мне полезен. Я ценил его мозги и безукоризненную исполнительность. Он умеет планировать и думать наперёд. Одна только его стратегия по моему устранению с помощью Миллера стоит оваций. – Виктор устал мелочиться и перешёл к тузам.

Но он затянул. После всего изложенного меня не удивит, даже если сам Алекс окажется в сговоре с Руисом.

– Гадаете, где прокололись? – «Папаша» открыто наслаждался спектаклем. – Не стоит. Я расскажу. Карлос проводил чистку среди моего окружения. Выкурил пару крыс и добыл очень интересную информацию. Оказалось, Алисия на протяжении долгого времени проявляла странный интерес к моим делам, а один влюблённый в неё кретин из моей охраны с радостью всё сливал. В том числе и про лаборатории Миллера. Я не сразу понял, для чего ей была нужна эта информация, но интересное совпадение даты игры, на которую вы ездили с Кайлебом в Нью-Йорк, с датой благотворительного вечера у Миллера, навело меня на мысль. Ты, конечно, любишь своего брата, Максвелл, но не настолько, чтобы терпеть бейсбол, от которого плюёшься с самого детства из-за пьяницы-отчима. Далее провелась стандартная процедура: за деньги можно купить всё, в том числе и список гостей в доме Миллера. – Руис медленно похлопал, злорадно аплодируя нашим рухнувшим стремлениям. – Одна из лучших тактик – объединиться с врагом своего врага. Я сам ею частенько балуюсь. Пустить в расход Алисию – тоже не виню. Все мы используем подручные средства, когда сильно припечёт.

– Что ты с ней сделал? – хрипло спросил я.

– Отправил на аттракцион к парням, – как ни в чём не бывало поведал Виктор. – Выживет – отпущу. Но я не надеялся бы. Ты ведь ещё помнишь, что моё любимое число – семь?

Руис был мразью, абсолютно не ценящей чужую жизнь.

А кем был я, если после услышанного испытал лишь лёгкий укол вины?

– Я простил бы тебе мелкие пакости. – Взгляд Виктора потяжелел, на лицо легла тень, и я, предчувствуя бурю, весь напружинился. – Но связь с Миллером – это предательство. В нашей семье оно карается смертью.

Я не успел ничего понять, как по ангару разнёсся оглушительный выстрел. Он срикошетил от стен и, вернувшись бумерангом, проткнул перепонки.

Белль подкосило. Он рухнул на колени и, скривившись от мучительной боли, прижал руки к животу. По пальто расплылось грязное пятно.

– Мейс…

Одновременно щёлкнули затворы, в затылок ткнули дулом пистолета. Собственная беспомощность раскромсала разум, и я, скрипя зубами, остался стоять на месте, мечтая вырвать Карлосу руку, которой он давил так, будто пытался выбить мне мозги, не выпуская пули.

Свинец в живот – мучительная смерть.

– Ты многого не знаешь о своём драгоценном Белль, –  издалека послышался надменный голос Виктора, а следом кто-то из его шавок кинул мне в ноги фотографии. Они разлетелись по полу, и я, зацепив боковым зрением содержимое, с трудом увёл взгляд от корчащегося в агонии друга.

На снимках были Эм и Эйден – вместе и по раздельности. Провожаемый настороженными глазами псов я медленно наклонился и взял один из них.

– Смазливая, – хмыкнул Руис. – Как раз в твоём вкусе. Знаешь, я долго не мог понять, откуда знаю эту девку. А потом вспомнил, что уже видел её… – Многозначительная пауза глаза в глаза. –  В отчёте Мейсона. Именно ему я отдал приказ на устранение сына Райса. И он отлично его выполнил.

Внутри все обледенело. Вымерло. И в противовес мерзлоте, убившей все эмоции, по спине скатилась горячая капля пота.

Эта новость… Какого же хрена ты наделал, Белль? Резко захотелось присесть на корточки, схватиться за голову, чтобы унять головокружение, вызванное нескончаемыми сюрпризами Руиса.

Моя ненависть за предательство не имела масштабов. Я не жалел никого: ни мать, решившую эгоистично оставить меня в этом мире, ни первую любовь. Но Мейсон… Он не сдохнет, пока я лично не проведу допрос и не вытрясу из его гнилой душонки каждую крупицы правды.

Я не знал, как одолеть семерых парней с автоматами и грёбаного Карлоса, не говоря уже о вооружённой гвардии снаружи, но я мог договориться.

– Что ты хочешь за его жизнь? – оторвавшись от снимка, спросил я.

– Ровно в ту секунду, когда Лотнер допустил мысль пойти против меня, он подписал себе смертный приговор. – Дав время на закрепление угрозы, Виктор скосил губы в триумфальной улыбке. – Ты ему не поможешь. – Руис кивнул в сторону. – А вот ей ещё можешь.

Я проехал взглядом по указанной траектории, и мой желудок ухнул куда-то вниз.

Ублюдок бросил мне в рожу высшую комбинацию из пяти карт одной масти.

Выставил на аукцион мой личный Флеш-рояль, за который он выторгует не только мою верность. Он купит меня целиком. Навсегда.

Глава 22.

Максвелл.

Я до хруста пальцев смял снимок в руке, провожая взглядом боязливо семенящую к центру зала Эм. По пятам за ней с гадливой улыбкой на лице следовал Фостер. Поставив стул на безопасном от меня расстоянии, он силой усадил на него пленницу и, приняв вальяжную позу, будто он тут хозяин положения, бесстрашно ухмыльнулся мне в лицо. Я держался целых десять секунд, а после вынужденно разорвал зрительный контакт, не желая лишний раз провоцировать ублюдка.

К своему минутному облегчению, я не нашёл на Эм никаких следов насилия, лишь ожидаемо характерные признаки: связанные за спиной руки, закрытый повязкой рот и шокированный взгляд, направленный на моего подстреленного друга. У цветочка дрожал подбородок, пока она, почти не моргая, разглядывала скрючившееся тело Белль. А когда наши с ней взгляды столкнулись, пронзительный голубой из-под слипшихся от слёз ресниц безжалостно выпустил всю обойму прямо мне в сердце.

Эм была в ужасе, а я мог только предполагать, сколько часов назад произошло похищение, что с ней делали и как сходил с ума Дэниел, обрывая мне телефон, который ещё перед отъездом из клуба был изъят пронырливым Карлосом.

Меня бросило в жар.

Я уже и забыл, какого это – настолько боятся за чужую жизнь. И ладно, если бы Виктор умел раздаривать пули и уходить. Нет. Он любил калечить, издеваться. И его верный слуга, ковыряющий пистолетом мой затылок, уже облизывался и предвкушал степень извращённости приказа.

Впервые за последний час я увидел что-то положительное в новости о нашем близком родстве. По крайней мере, меня не пристрелят, и я могу поторговаться за жизнь Эм.

– Я польщён. – Я старался восстановить самообладание, скрывал эмоции за холодной усмешкой. – Ты устроил целое представление, чтобы получить мою преданность. Но преданность невозможно купить, расплатившись чужими жизнями. – Обливая сухим равнодушием, я пристально смотрел Виктору в глаза. – Её можно только заслужить.

Руиса ничуть не тронуло моё философское выступление. Он уже всё решил.

– Громкие слова, mi chico. Но именно твою преданность я куплю, хоть она и так моя по праву рождения. Из нашей семьи нет выхода. Ты – мой сын, и это накладывает определённые обязательства. Не будешь подчиняться – будешь страдать. Всё это время я был снисходителен, но, если моё терпение иссякнет, я проявлю свою худшую сторону. Уничтожу всех, кто хоть раз в жизни тебе улыбнулся, а тебя посажу в клетку. И ты будешь сидеть в ней, пока я не увижу виляющий хвост и безграничную верность.

– Ты выжил из ума! – Контроль треснул. Голос засквозил раздражением. – Каждый в этом зале мечтает получить твоё наследие! Какого хрена ты привязался ко мне?!

– Я скажу вкратце. По правилам структуры моё место может занять только кровный родственник. И даже он должен доказать, что достоин. Поэтому вот как мы поступим: ты уже успел догадаться, что бедных детишек здесь нет…

Джейден встал за спину Эм и провёл костяшками вдоль её шеи. Коснулся волос.

Внутри что-то зазвенело. Снимок полетел на пол, ногти впились в плоть, стремясь проткнуть насквозь загрубевшую кожу.

В разреженный воздух просочилась ярость. Моя ярость. Она парила в воздухе, собиралась в плотный сгусток и отзывалась больной пульсацией в голове.

–… Я признаю тебя сыном, и ты займёшь своё законное место рядом со мной…

Фостер склонился над Эм и втянул носом воздух возле её виска. Цветочек вся сжалась и, тяжело сглотнув, подняла на меня затравленный взгляд. По её щеке скользнула капля, впиталась в покрытую пятнами тряпку.

У меня кровь замёрзла в жилах. Заледенела. Заморозила бьющееся на износ сердце.

–… Пока возьмёшь на себя европейское направление, дальше посмотрю на твои старания…

Джейден, осклабившись, обвёл пальцем контур маленького ушка, спустился ниже. Сбросив на пол куртку, накинутую на плечи Эм, он поддел широкий ворот её футболки и потянул его вниз, медленно оголяя белоснежную кожу с тремя родинками, разбросанными треугольником.

Я знал, что они там есть, потому что целовал каждую.

Ненависть разлилась по организму, и, пропуская мимо речь Виктора, я концентрировался на скалящейся роже Фостера, как никогда жалея, что не забил его до смерти.

Мерзкий язык заскользил вдоль шеи…

Резко развернувшись, я ударил Карлоса в живот. Он не успел заблокировать удар и, отлетев к стене, подарил мне несколько секунд для манёвра.

Я кинулся вперёд с одной-единственной мыслью: вырвать Джейдену сердце. Уничтожить.

Жёсткий удар прилетел в грёбаные рёбра, и острая вспышка боли прорезала весь правый бок. Присев, я сделал подсечку и, поймав за воротник летящее вниз тело, добил мощным хуком в челюсть. Громкое столкновение черепа с полом. Хруст и разлившийся запах долгожданный крови. Напрыгнули справа, пытаясь сбить с ног. Молниеносный переворот, и второе туловище с громким хлопком присоединилось к первому.

Напали сворой.

Замах – удар – чужой вопль.

Замах – удар – глухой стук падения.

Замах – удар – сладковато-ржавые кляксы окропили лицо.

Ярость выкручивала разум. Рябила красной пеленой перед глазами, и в спутанной мешанине рук и ног я сгорал в агрессивной жажде любыми путями достичь объекта своей ненависти.

Затылок опалило болью. Частично дезориентированный в пространстве я вонзился коленями в пол. От удара стянуло череп, мучительно зажгло виски. На губы закапала кровь. Чей-то ботинок приблизился слева, и я машинально выбросил кулак вперёд. Приятный треск кости затмил животный вопль, и среди всей этой звучной вакханалии грудным и ожесточённым баритоном осел приказ:

– Достаточно.

Удары прекратились, и я, упёршись ладонями в пол, сморгнул с ресниц вязкие капли. С трудом сделал вдох. Воздух стал каким-то противно густым, не пропихивающимся в глотку.

Выпрямился и, рассмотрев окружившее меня стадо пышущих марафонцев, обрадовался, что смог нанести хоть какие-то увечья. Один валялся без сознания, второй сидел на полу и, ощупывая колено, повизгивал как текущая шлюха. Я надеялся на перелом. Остальные вытирали окровавленные лица и сверлили меня алчными взглядами. Не отдай Виктор команду – они с радостью забили бы меня до смерти.

А потом я нашёл свою девочку. Эм не шевелилась. Сидела в неестественно прямой позе и не отрывала от меня зарёванных глаз с затаившейся в самых уголках истерикой.

Я изобразил ободряющую улыбку. Вышло хреново. Голубой тут же наполнился слезами.

– Согласишься – не трону её, – словно и не было никакой потасовки вкинул свой вариант Виктор. – Отпущу целой и почти невредимой. Раскроет рот – навещу её сестрёнку Кэтрин и малыша Адама.

Эм вздрогнула.

– Откажешься… – Виктор одарил меня взглядом, в котором стоял полный штиль. Но этот штиль был страшнее самого свирепого шторма.  – Сначала Карлос переломает ей ноги, а затем я пущу её по кругу прямо на твоих глазах. Даже убивать не придётся, она сама вскроет себе вены, – высек Руис и бросил всего одно слово: – Фостер.

Тот, как цепной пес, словивший команду, обошёл Эм по кругу и с размаха ударил её по лицу тыльной стороной ладони.

На мои глаза опустилась темнота, словно везде разом выключили свет. Она засасывала в свою глубину и забивала грудь чёрной жижей, пока я сверлил взглядом оцепенелую фигурку, валяющуюся в натоптанной ботинками грязи.

«Давай же, малыш. Приди в себя. Хоть одно движение, один звук…»

Эм услышала мою немую просьбу, зашевелилась и, издав короткий стон, подтянула колени к груди. Закрывалась от будущих возможных ударов.

Гнев схлынул, уступил место вытрезвленному разуму, заставившему обезличить всё лишнее.

– Я согласен, – дав твёрдый ответ Виктору, я перевёл взгляд на Фостера. Брезгливо сплюнул на пол кровь и, подробно представляя каждую деталь его убийства, вложил в голос как можно больше обещания: – Сегодня ты умрёшь.

Мразь перестала ухмыляться и сильнее вцепилась в ствол, стараясь выглядеть непринуждённой. Но обман не удавался. Дёргающаяся нога с потрохами выдавала реальное состояние будущего мертвеца.

– В твоих мечтах, Уайт.

Какое дерьмо Виктор не замесил бы, своим признанием он развязал мне руки, выпустил джина из бутылки. И моим первым желанием будет смерть Джейдена Фостера. За то, что посмел взглянуть на неё, коснуться и самое непростительное – причинить боль.

– Едем в особняк. Груз в тачки, девчонку выкиньте по дороге…

Ворота ангара с грохотом слетели с петель. Несколько хлопков, и из приземлившихся на пол гранат с громким шипением повалил дым.  Плотное, густое облако мгновенно расползлось по складу и посеяло панику.

– Не стрелять! – заорал Виктор своим отморозкам, которые в панике стали шмалять, куда придётся.

Я запрокинул голову и расхохотался. Мой жуткий смех эхом громыхал по всему помещению, как похоронная музыка для выродков, которые не догадывались, какие важные гости к нам пожаловали.

– В детстве я иногда путал шах с матом, – прекратив ржать, выплюнул я, глядя на почти исчезнувшего в дыме Руиса. – Ты смеялся. Так вот, веселье закончилось, папа. Мат.

Вскочив на ноги, я ринулся в самую гущу завесы, чтобы найти Фостера. По ангару разлетались топот тяжёлых ботинок, крики и одиночные выстрелы. Не видя даже собственных пальцев, я щурил слезящиеся глаза и вертелся на месте, упорно высматривая его силуэт. Ублюдку было некуда бежать, и он ни за что не упустит возможности всадить в меня пулю.

Запах пороха вертелся в воздухе, забивал ноздри сгоревшим деревом, и я, отсчитывая секунды, ждал момент его появления. Раз, два… пять… десять… Знакомые очертания мужской фигуры обрели границы, и мгновенно влетевший мне в плечо свинец стал подтверждением – я нашёл его.

Бросившись на Фостера, я зарядил ногой ему в грудь, пробил солнечное сплетение и, заломив руку, совершил жёсткий бросок через себя.

– Без сраных правил ты мне не соперник! – прорычал я, сдерживая кашель, рвущийся из лёгких, заполненных разъедающим дымом.

Демоны внутри проснулись и, вскинув головы, опалили жертву плотоядным взглядом.

Я наступил ботинком на его запястье, покачал подошвой и вдавил до отборного хруста костей. Чужие пальцы сдались, и я, отпнув выпавший из ладони пистолет, схватил Джейдена за грудки, чтобы тут же соединить в болезненном поцелуе мой кулак с его челюстью. Хриплый выдох вырвался изо рта смертника, и моя душа заликовала.

Кушать подано, твари.

Серия точечных ударов. Масштабные замахи до хлёстов ветра по ушам. Никакой ярости, лишь обожранный адреналином рассудок, шепчущий: «Быстрее, сильнее». Я ловил грёбаное дежавю и, не сбиваясь с ритма, вдалбливал его голову в бетонный пол.

Демоны жрали. Разрывали чужую плоть, сверкая голодной похотью в чёрных дырах.

Кровища хлестала во все стороны. Хлюпающие противные звуки мелодией оседали в мозгах. Густая солёная жидкость заливала веки, струилась по щекам, затекала в рот и скапливалась в желудке. Я сглатывал её и, игнорируя треск в кулаках, продолжал безжалостно терзать несопротивляющееся тело.

Твари не могли насытиться.  Скользили раздвоенными языками по смоченным гнилью губам и требовали ещё.

– Максвелл! – отчаянный крик взорвался в сознании, и мой кулак, сорвавшись с курса, врезался в пол.

Я резко вскинул голову. Эм с широко распахнутыми глазами стояла и смотрела прямо на меня. Повязка с её рта исчезла, руки обрели свободу, и только вздувшаяся левая щека являлась доказательством причины моего безумия.

– Остановись… – моляще прошептала она.

А меня настигли глюки, потому что рядом с ней я обнаружил Миллера. Собственной персоной. Без запонок. В штанах карго, куртке и кепке. Но всё с тем же по-блядски нечитаемым выражением лица. За его спиной расположились с десяток тактически обмундированных парней, держащих на прицеле одну единственную цель – меня.

– Хватит его бить. Он мёртв, – невозмутимо констатировал Алекс, словно тут шли съёмки кино, а не спецоперация по захвату членов преступной организации.

Я уже хотел выпустить немного яда о способностях великого Миллера слышать пульс на расстоянии, но, опустив взгляд вниз, потерялся в словах.

Я больше не видел Фостера. На его месте лежал изуродованный кусок туши. Тухлый, будто обглоданный червями. Горло отравил аромат чужой смерти. Она витала вокруг, радушно скалила почерневшие зубы и нетерпеливо манила новую душу в свои покои, пропахшие пылью.

Отстранившись от изувеченного трупа, я поднялся.

– На колени. Лицом в пол. Руки за голову, – выше подняв винтовку, громко велел один из парней.

– Брось, Джексон, он ничего не сделает, – бесстрастно осадил его Алекс. Но между строк пронеслось безмолвное предупреждение, отданное мне: «Даже не думай рыпаться».

Я не видел лица Джексона, но даже через его специальный шлем ощущал, как он был в корне не согласен с Миллером.

Их немой спор дал мне время для оценки ситуации. Виктора в ангаре я не увидел. Зато увидел четыре мёртвых тела из его свиты и испытал двойной всплеск радости, найдя среди них Карлоса и не обнаружив Белль. Выжил?

Вернув взгляд Эм, я приложил все силы к тому, чтобы прозвучать мягко.

– Иди ко мне. – На деле вышло нетерпеливо и хрипло.

Нерешительно переступив с ноги на ногу, цветочек сделала короткий шаг. Ещё один. А затем сорвалась на бег и, со всей дури вписавшись в мою грудь, расплакалась. Я поцеловал её в макушку и, подхватив под ягодицы, заставил оплести себя ногами. И только тогда почувствовал обжигающую боль в левом плече.

– Опустить оружие! – отдал приказ Джексон, и я, расслышав кашель в всхлипах моей девочки, двинулся к выходу из ангара, желая скорее очутиться на свежем воздухе.

– Тише, малыш, не плачь. Всё закончилось.

Эм льнула ко мне, зарывалась носом в шею, пачкалась чужой кровью и распугивала всех чертей. Твари горбились, пятились назад, трусливо расползались по норам. Мне не нужно было пресловутое «всё будет хорошо». Достаточно было ядерной смеси лучшего успокоительного: кольца её рук, тепла её тела и аромата сладкой клубники.

Я быстро пересёк асфальтированный участок, заставленный полицейскими тачками. Выловил взглядом машину скорой помощи и, приблизившись, усадил Эм на специальную ступеньку. Накинул ей на плечи плед, поданный медсестрой, и опустился перед ней на корточки.

– Фостер что-то сделал тебе? – спросил я. Щека Эм распухла, и из-за отёка, захватившего всю левую сторону, один глаз стал немного у́же правого.

– Нет…

– Трогал тебя? – Я скатился взглядом к её бёдрам, отыскивал следы преступления.

Шмыгнув носом, цветочек отрицательно мотнула головой, и я, выдохнув, поцеловал её в лоб.

Пока медсестра обрабатывала ей лицо, мужчина в белом халате занимался моим простреленным плечом. Промыл, вколол сильный обезбол, от которого онемела вся рука, и, перевязав рану, сообщил нерадужные новости: пуля застряла внутри, и мне в срочном порядке требовалась операция по её удалению. А для этого было необходимо в самое ближайшее время попасть в больницу.

Мне дали всего лишь десять минут, и я, пообещав Эм, сильно взволнованной моей травмой, находиться в зоне видимости, отошёл к ожидающему меня Алексу.

– Где Мейсон?

Миллера повеселила очерёдность важности моих вопросов, и он даже выдавил что-то похожее на усмешку.

– Улетел на птичке в госпиталь. Потерял слишком много крови, шансы малы.

Меня затопило невероятным облегчением. Неважно, какие шансы, главное – что они есть.

– Смотрю, тебе не терпится узнать про детей, – иронично хмыкнул Миллер.

Он сегодня пребывал в каком-то невероятном настроении. По сравнению с Алексом, с которым мне довелось пообщаться на вечере, этот был его клоном, собранным из более приятных качеств.

– Они в порядке, показания получены от семерых. Под запись с автографами. Виктор не отвертится.

Я посмотрел в сторону ангара. Всю территорию перед ним заполонили машины с мигалками, и где-то в одной из них в наручниках сидел Виктор. Скорее всего, не будь здесь Миллера, я повторил бы его участь.

Бешено захотелось покурить. Я достал из пачки Эм ещё одну сигарету, прикурил и, покрутив зажигалкой в руке, спросил:

– Заберёшь?

– Оставь себе.

Эту зажигалку мне прислали люди Миллера. В ней был установлен маячок на случай, если у меня отберут телефон. Что, собственно, и произошло.

– Меня удивляет, что ты передумал и спас мою задницу. Но твоему присутствию я удивлён ещё больше. Думал, ты будешь сидеть в своём царском кресле и смотреть всю операцию в прямой трансляции, попивая коньяк столетней выдержки.

– Предпочитаю виски. Понравилось моё кресло?

Я выдохнул дым и, помусолив губами фильтр, сделал ещё одну глубокую затяжку.

– Да, на вид довольно неплохое.

– А ещё оно очень удобное. Я прилетел в Чикаго два дня назад. Хотел лично посмотреть в глаза человека, по вине которого погибло много моих людей, – уже без шуток продолжил он. – Считай это прихотью. В протоколах следствия меня не будет. Что касается твоего спасения – это небольшая услуга за честность.

Небольшая, значит. У нас явно различались масштабы восприятия этого мира.

– В итоге, каждый получил то, что хотел, – резюмировал я, глядя на парней, укладывающих обезображенное тело Фостера в чёрный мешок.

Я не жалел, но руки не отпускала нервная дрожь, и, до кишок втягивая дым, я силился выпнуть из себя трясучее состояние уязвимости. Я все ещё двигался на каком-то адреналине, понимал, что произошло, и в то же время словно глядел со стороны.

– Не совсем, – скучающе протянул Миллер. – Ты живой и даже в сознании.

Затянувшись, я ухмыльнулся.

– Прости, что разочаровал. – Выкинул окурок и, убрав грязные ладони в карманы, искренне поблагодарил: – Спасибо. Слышал, ты терпеть не можешь криминал.

Алекс меня удивил. Совсем не брезгуя кровью, сам протянул мне руку и уверенно закрепил мужским ритуалом удачное завершение нашей миссии.

– Я люблю справедливость. Удачи, Уайт. В ближайшие месяцы она очень сильно тебе пригодится. – И, повернувшись, обратился к Эм, которая весь наш разговор обеспокоенным взглядом прожигала во мне дыру. – Привет Леону.

Беру свои слова назад. Его клон – та ещё сука.

Глава 23.

Максвелл.

В больничной палате было душно и до странного тихо. Царящий полумрак из-за окна, затянутого серыми жалюзи, горчил унынием. И даже картина с изображением одуванчикового поля не вносила никаких позитивных нот в моё вялое после анестезии настроение. Специфический запах лекарств, к которому мои носовые пазухи уже должны были привыкнуть, именно в этой комнате воспринимался колюще остро.

– Пить хочешь? – спросил я и посмотрел в глаза своему… своему кому? Другу? Вывод зависел от исхода диалога.

Мейсон лежал на оборудованной всякими примочками кровати и настороженно пялился на меня в ответ. Не шевелился. Его живот был туго перевязан бинтами, и бордовые капли на белой ткани мгновенно вызвали во мне желание позвать персонал и разобраться, какого хрена кровит шов. Но я сдержался.

– Нет.

Приняв ответ, я неторопливо прошёл вглубь палаты и, остановившись у изножья кровати, перешёл к сути:

– Через три часа меня здесь не будет. Это твой последний шанс рассказать мне всю правду.

Лотнер вздрогнул, гулко сглотнул и обвёл осторожным взглядом моё забинтованное плечо и торс. Хотел спросить и не решался.

Я видел, как ему тяжело: весь пепельно-серый, осунувшийся, мучающийся болями и несвойственной ему неуверенностью. Последнее было самым непривычным.

– Мои родители работали на Виктора, – хрипло заговорил Мейс. – Они были инженерами-взрывотехниками. Изготавливали бомбы на продажу. Их убили, когда мне было семь. Я попал в детский дом. Там было… – Он сжал пальцами край одеяла. Нервничал. – Там было ужасно, Велл. Худшие три года моей жизни.

Белль говорил, что в детдоме творилось полное дерьмо, но никогда не вдавался в подробности. А я не любил против воли лезть в душу.

– Поэтому, когда в тот ад заявился Виктор с предложением подружиться с каким-то пацаном, я долго не думал. Он не сразу забрал меня оттуда. Некоторое время наблюдал, а затем пристроил в семью, тоже работающую на него. Я рассказывал ему о тебе всё: привычки, слабости, страхи, амбиции и мечты. Первые месяцы меня это не трогало. У меня появилась личная комната, я спал в тёплой постели, ел вкусную еду и не боялся, что… в общем, уже нечего было бояться. Но потом мы действительно подружились. Вина… она такая поганая, Велл. Я чувствовал себя предателем. Да что там, я им и был. Я стал утаивать информацию. Сначала получалось, но потом Карлос очень доходчиво объяснил мне, что так делать не стоит.

Я даже представлять не хотел, каким методом. Этот маньячина был способен на всё. Оставалось только надеяться, что его похоронят на отдельном куске земли и раз в месяц будут отмаливать и посыпать солью, чтобы не восстал.

– Про Алисию, Фостера и весь тот ненормальный заговор я ни черта не знал! – запальчиво защищался Мейс, хотя я даже не планировал нападать.

– А то, что он мой отец?

– Напрямую Виктор не говорил. Но сам подумай, зачем такому человеку, как Руис, следить за левым подростком? Несложно додумать. И вы похожи. Особенно это стало заметно с годами, – печально вздохнул Лотнер, а я всё никак не мог понять, где они рассмотрели эту «очевидную» похожесть. – Когда Виктора посадили, я нарадоваться не мог. Очень надеялся, что его пришьют в тюрьме и дело с концом. Но нет, он вышел и начал по новой отравлять нам жизнь. Честно, я думал, он пристрелит меня ещё год назад, но оказалось, моё убийство без должного шоу не вписывалось в его в масштабную схему наказаний.

– Виктор не собирался оставлять меня в тюрьме?

– Нет, – мрачно подтвердил мои домыслы Мейс. – Ты был прав, он запер тебя и обрубил все связи с внешним миром, чтобы ты почувствовал отчаяние. Ещё после твоего провального боя я окончательно осознал, что мы никогда не избавимся от него. Только если уберём или посадим. Виктор – непростая фигура, и его убийство принесло бы нам много проблем. Пришлось бы бегать годами. Второй вариант мне нравился больше. Ты тогда был весь на нервах, и я опасался, что на эмоциях ты примешь неверное решение. Сам вытащить тебя я не смог бы, поэтому придумал план. Я был уверен, что, услышав его, ты остынешь и загоришься им так же, как я. Тебе не хватало цели, и я её нашёл.

Иногда мне казалось, что грёбаный Лотнер знает меня лучше, чем я сам.

– Почему ты не признался мне, пока Виктор был в тюрьме?

Мейс снова затеребил пальцами несчастный край одеяла.

– Боялся, что не простишь, – он сказал это так тихо, что я еле расслышал. – Наверное, это прозвучит ужасно, но лично для меня ничего не изменилось: ты – моя семья. Люди, которые меня усыновили, хорошо ко мне относились. Они мне по-своему дороги. Но ты… Велл, мы столько вместе пережили, это невозможно перечеркнуть. Ничем. Я смотрел на себя в зеркало и повторял, что продал самого близкого человека за кусок хлеба, а затем вспоминал приют и находил оправдания.

Хитрожопый Белль знал, куда бить. Меня тронуло. Сильно. И я обязательно вытащу из него, что произошло в том чёртовом гадюшнике.

– Если бы Виктор не раскрыл тебя, ты признался бы?

– Нет.

Я знал, какой услышу ответ ещё до того, как он открыл рот.

– Только если перед самой смертью, – блекло улыбаясь, дополнил Мейс.

– Чтобы я плакал и плевался возле твоей могилы?

– То есть ты всё-таки плакал бы?

– Конечно. От счастья.

Теперь улыбка этого идиота была совсем другой: широкой и искренней. Но он рано радовался. Я ещё не закончил.

– Расскажи про Райса.

Белль подчистую стёр с лица все положительные эмоции. Ему не нравился вопрос. Мне тоже.

– Виктор любил проверять меня на верность. За полтора года до его освобождения меня нашёл Карлос и передал пожелание короля устранить мальчишку. Это было моим последним заданием. Думаю, Руис уже тогда мне не доверял. Я и пара парней следили за Эйденом несколько месяцев. Я знал о нём всё.

«Я знал о ней», – осталось неозвученным, втиснутым где-то между слов.

– Всё должно было выглядеть как несчастный случай. Мы выбрали вариант автокатастрофы и ждали удачный момент. В тот день… – Мейсон с горечью усмехнулся. – Я был за рулём грузовика. Я лишил жизни Эйдена Райса. Эмили стала случайной жертвой. То, что она выжила, – чудо. Когда я увидел её на интервью, я слегка напрягся. Но, когда ты запал на неё… я начал сходить с ума. Весь последний год я сидел на успокоительных, лелеял надежду, что тебя отпустит. Но сердцу не прикажешь, верно? – риторическим вопросом закончил свою исповедь Белль.

Его агрессивному поведению, наконец-то, нашлось объяснение.

Мой лучший друг покалечил цветочка и убил её жениха. Это было невероятно тяжело уложить в своей голове. Я хотел наказать Лотнера в ответ и в то же время понимал, что сейчас он никогда в жизни не причинил бы ей боли. Но тогда… тогда он их не знал и сделал выбор в пользу себя.

Моё молчание сильно било по нервам Мейса. Он стучал пальцем по измусоленному краю одеяла и явно напрягался, потому что на бинтах появились новые алые пятна.

– Скажешь что-нибудь? – первым не выдержал Белль.

А я не знал, что сказать. Я столько всего успел надумать. Избить его, пристрелить тысячу раз и найти столько же доказательств в пользу его невиновности. Поэтому всё, что я сейчас испытывал, – это облегчение.

Мы были с ним в одинаковых условиях. Его тоже заставляли делать вещи, которые он не хотел. Только он не мог об этом никому рассказать. А не мог, потому что характер у меня – полное дерьмо.

– Прекрати напрягать живот, у тебя идёт кровь. –  Я прошёл к окну и поднял жалюзи. – Тебе необходим витамин Д, выглядишь как смерть.

– И с чего бы это? – щурясь от яркого света, цокнул тот. – Мне всего лишь свинцом кишку набили.

У доктора я выяснил, что Мейсон Лотнер – грёбаный счастливчик. Пуля не задела важные органы, и только по этой причине он не сдох ещё в ангаре.

– Сдадите меня копам?

Вопрос застиг меня врасплох, и я, резко обернувшись, недоуменно вскинул бровь.

– Разве остались улики? – Ни за что не поверю, что Лотнер подошёл к этому делу без должной ответственности.

– Нет. Но я могу написать чистосердечное.

Может, не отошёл от наркоза?

– И зачем тебе это?

– Чтобы получить прощение. – Мейсон уставился куда-то в стену, не на шутку тревожа меня своим отстранённым видом и пустым взглядом. – Убийство – страшный поступок. Оно отрывает кусок души. И чем больше ты их совершаешь, тем меньше остаётся в тебе человеческого. Ты плохо спишь, потому что твои жертвы приходят к тебе во сне, тянут руки и неизменно задают всего один вопрос: «Почему?»

У меня кожа озябла от этой задушенной речи.

– Я убил не только Райса, – болезненно посмотрев на меня, признался друг. – Но именно его смерть стала для меня самой противоречивой. Я смотрю на Эмили и испытываю громаднейшее сожаление, омерзение к себе. Хочу вернуться в тот день и никогда не нажимать на газ. В такие моменты я всегда мечтаю умереть вместо её жениха. А потом смотрю на тебя, и всё сожаление фантастическим образом испаряется. Потому что теперь у тебя есть она. Кажется, я плохой человек, – к смешному выводу пришёл Мейс.

А у меня в голове на репит встала фраза «не только Райса…». Покопавшись внутри, я не нашёл ни одной негативной эмоций, лишь лёгкое смятение и переживание за внутреннее состояние Лотнера, который, по ходу, даже не подозревал, как много в нём я был готов принять.

– Настолько не веришь в меня? – Я по привычке хотел скрестить руки на груди, но боль в плече напомнила о временной невозможности данного действия. Помимо повреждений мягких тканей, пуля задела кость, и в связи с этим меня ожидала не самая лёгкая реабилитация.

– Ты всегда за здоровую конкуренцию, но я видел их отношения, и поверь, Эйден был вне её. Ты никогда не признаешься, но где-то внутри, возможно, очень глубоко… – издав нервный смешок, Мейс склонил голову набок, – ты рад, что его нет.

Смелое и очень бесчеловечное заявление. Я не назвал бы это радостью. Но тоски и грусти из-за смерти парнишки не испытывал, потому что не знал его. А засорять мозги размышлениями по типу «что было бы, если бы…» я хотел в самую последнюю очередь.

Эм верила, что в других вселенных их души вместе. Ради бога. Меня волновало только настоящее. А в настоящем она – моя.

– Твой план сработал, – сообщил я, спешив закрыть эту неоднозначную тему. – Виктор сядет. А дальше… Ты подлечишься, уедешь и начнёшь новую жизнь. Остаться не сможешь по понятным причинам.

Удивление на лице друга выглядело комично. Он что думал? Что я спрятал прослушку к себе в штаны, и с минуты на минуту сюда ворвутся копы с обвинениями?

– Ты прощаешь меня? Прощаешь мне предательство?!

– Все самые главные события ты сохранил в тайне и чуть не сдох, пытаясь нас спасти. Так что ты никогда меня не предавал. Но как только заживёт живот, я пропишу тебе пару ударов за молчание.

У Лотнера странно заблестели глаза. Я видел его слёзы лишь раз: когда мы смотрели его чёртов любимый мультик. Он плакал из-за несуществующего чудовища и странной девицы, втюрившейся в него, но не пролил ни капли, когда нас толпой избили в подворотне. Слюнявил какой-то грязный платок, вытирал мне кровь с лица и во всю глотку матерился.

– Ты так любишь повторять, что мы – семья. – Я подошёл к кровати и нажал на кнопку вызова медсестры. Пусть уже поменяют ему повязку и посмотрят шов. Аккуратно сжал плечо друга, мысленно усмехнулся, глядя во всё ещё сомневающееся лицо. – Но ты забыл, что это утверждение работает в обе стороны. Ты тоже моя семья, Белль. И неужели ты думаешь, что я потребую твоего ареста?

– Ты же понимаешь, что Эмили жаждет сварить в котле всех виновных? Она чуть не бросилась на Виктора. Если отпустишь меня, она может тебя не простить, – он тихо проговорил то, о чём я боялся думать.

– Возможно. Но моё решение это не изменит.

Мы несколько секунд помолчали, каждый думая о своём.

– Она классная, – внезапно выдал Мейс.

– Ты это понял, пока обнимал её?

Лотнер отмахнулся, зная, что я совсем не всерьёз строил из себя ревнивца.

– Противная, но классная.

Как он чётко подобрал слова. Особенно первое.

– Вчера я был с ней груб.

А вот это мне совсем не понравилось, и, буравя взглядом осмелевшего Мейсона, я ждал объяснений.

– Я просто хотел привести её в чувство. Немного в своей манере, – коряво оправдывался друг. – Знай, что это было ради твоего блага.

– Ты такой хитрозадый жук, Белль. Везде выкрутишься.

– Почему тебя так рано выписывают?

Точно, жучара.

– Меня переводят в другую больницу. Под надзор, – и, уловив чужое недоумение, вытащил наружу правду: – Я убил Фостера, мне светит срок.

Мейс тревожно завозился на кровати.

– Какого хрена? Что произошло?!

Я надавил ему на плечо, вынуждая лежать смирно.

– Уймись. Превышение самообороны. Я найму адвоката, бабки есть, не зря я больше года избивал несчастных в Яме.

– Я сам займусь этим вопросом! – так ожидаемо заспорил он, пытаясь скинуть мою руку.

– Не в этот раз. – Я поправил ему одеяло, слыша приближающиеся шаги нерасторопной медсестры. – Ты уедешь, как мы и договорились. – И уже искренне, приправив голос любимым сарказмом, добавил: –  Чудовище расколдовано, Белль. Тебе больше не нужно меня спасать. Дай мне хоть один раз спасти тебя.

Глава 24.

Эмили.

Наградив хмурым взглядом спину полицейского, трущегося возле кофейного автомата, я смело толкнула дверь в палату чемпиона. Максвелл сидел на кровати, а молоденькая медсестра, что-то весело щебеча, меняла ему повязку.

Не сумев подавить всплеск раздражения, я показательно прокашлялась, чтобы привлечь к себе внимание. Флиртунья тут же умолкла и, завязав последний узел, выпрямилась в полный рост.

– Готово, мистер Уайт. – Низкорослая брюнетка обнажила все тридцать два зуба. – Старайтесь сохранять покой и меньше двигать рукой.

– Спасибо, Лейла.

Посмотрите-ка, какие мы любезные.

С уходом девушки в комнате образовалась тишина. Вся заготовленная мною речь вылетела в окно, и мне до зуда языка захотелось устроить допрос и выяснить, у скольких медсестёр он успел узнать имена. Вертлявые фразы выстроились в строй и ждали своей участи, а в глазах чемпиона с каждой секундой нарастала насмешка. Она откровенно бесила и ещё больше сбивала с мысли.

Влипнув придирчивым взглядом в его оголённый торс, я пробежалась по россыпи фиолетовых гематом, по обмотанным бинтами костяшкам, с которых ещё несколько часов назад бахромой свисали лоскуты кожи, и вернулась к чёрным глазам.

От всплывших воспоминаний зажгло в горле. На ринге не было и десятой доли той ярости, что я увидела ночью. Он убил человека – забил до смерти, потому что он посмел тронуть… меня. И эта жестокость не пугала. Видимо, я всё же с диагнозом, потому что где-то глубоко в недрах я испытывала волнительный трепет, ненормальное восхищение его силой, бесстрашием, неукротимым гневом. В этом мне виделась некая магическая притягательность.

И я больше не собиралась бросаться из крайности в крайность. Я хотела закрыть его единственный страх и остаться рядом. Несмотря ни на что.

– Как себя чувствуешь? – затянувшуюся паузу Максвелл забил банальным вопросом.

– Хорошо. А ты?

– Я в порядке. Когда тебя выписывают?

– Через пару часов. Кэти приехала и навела суматохи. Заставила медсестру взять у меня все анализы мира. Ждём результаты.

Максвелл удовлетворённо кивнул, словно сестринское беспокойство, выбившееся далеко за рамки, ему было очень даже по душе.

– Ты рассказала ей, что произошло?

– Ещё нет. Сделаю это дома.  – И, скрасив тон лёгкой ироний, подразнила: – Не хочу подвергать тебя опасности.

Уголки мужских губ дрогнули.

– Я больше опасаюсь Дэниела. Он вернулся из Бостона?

– Самолёт приземлился пятнадцать минут назад. Мы встретимся дома. Но зря ты ставишь на Кэти. Дэниел отходчив, а сестра злопамятная, и как только она выяснит каждую подробность, ты сразу же попадёшь в чёрный список нашей семьи на ближайшее столетие.

– А я уже успел забыть о ваших суровых правилах, – усмехнулся Уайт, вероятно, намекая на закрытый ему доступ ко мне в клинику. – Я куплю ей цветы и конфеты, что думаешь?

Я не хотела больше обмениваться шуточными, ничего незначащими репликами, тем более, что от нетерпения поделиться с Максвеллом всеми своими мыслями у меня уже чесалась кожа. Да так сильно, что я была совсем не против обменять её на другую. Скинуть, как позвоночная рептилия.

– Я проснулась полчаса назад.

Уайт нахмурил брови, не понимая, к чему я клоню.

– Хорошо, – сдержанно кивнул он, по-рыцарски сделав вид, что ничего странного не происходит. – Выспалась?

– Ты должен меня выслушать. – Набрала побольше кислорода в лёгкие. – Возле клуба у меня выключился инстинкт самосохранения. Я не чувствовала опасности, потому что была уверена, что ты меня защитишь. Но после… Виктор – страшный человек, и моё поведение – не храбрость, а беспросветная глупость. Только попав на тот склад, я поняла, от чего ты пытался меня оградить. И сначала я боялась только за себя, но, когда избили тебя… они словно избили и меня. Я сидела на том стуле и думала лишь о двух вещах. Что, если у меня больше не будет шанса сказать, как ты мне дорог? Что, если у меня больше не будет шанса попросить прощения? Я волнуюсь… – зачем-то пояснила я и, сделав тяжёлый вздох, сжала пальцами больничный халат, пропахший лекарствами. – Я сожалею о тех словах в спортзале. Я не имела права так говорить о твоей матери. Я вообще так не думала, хотела обидеть. Я не должна была ставить тебе ультиматум. Это от безысходности. Это не взрослое поведение и не самое лучшее качество моего характера, над которым я обещаю поработать. Ты только прости меня, ладно? – голос в конце подвёл. Скатился в жалостливую ноту.

Максвелл молчал. Смотрел на меня странным взглядом и молчал. А я, побоявшись окончательно всё испортить, не спешила продолжать откровенничать.

– Моя мать была ветреной женщиной, – отрешённым голосом заговорил чемпион. – Я тянулся к ней до последнего.  Может, потому что больше было не к кому, а может, потому что все дети испытывают эту потребность, – он флегматично повёл здоровым плечом. – Она захлебнулась рвотой, когда мне было пятнадцать. Тогда это ощущалось трагедией. Но на самом деле трагедией была вся её паршивая жизнь. А смерть… Для меня она умерла намного раньше печальных событий.

На душе стало невыносимо тоскливо. Захотелось подойти и обнять, но Уайт не оценит подобного порыва.

В машине, после моей панической атаки, он скрыл правду о смерти своей матери, не захотел делиться. Сказал, что не помнит её. И на языке вертелся только один вопрос: насколько огромную душевную рану нанесла ему эта женщина, если в своей памяти он похоронил её на пять лет раньше фатальной даты?

Устав от собственного бездействия, я в четыре шага сократила до него расстояние и, нагло расположившись между его широко расставленных ног, запустила пальцы в тёмные волосы.

– Не знаю, станет ли тебе легче, но мои родители – тоже полный отстой, – пробубнила я, оказывая поддержку без единой капли жалости.

Максвелл положил руки мне на бёдра, скользнул выше. Легко добрался до отпечатков, оставленных им же на моей шее. Посмотрел в глаза.

«Не сожалею. – Невысказанные вслух слова ворошились во мгле на самом дне зрачка. – Тебе понравилось».

– Мне нравится всё, что ты со мной делаешь, – севшим голосом прошептала я. Но, выделив из наших незабываемых свиданий одно конкретное, поспешила внести важное уточнение: – Кроме мыла! Не смей так больше делать! Мне потом ещё несколько часов казалось, что изо рта выплывают пузыри.

Максвелл тихо рассмеялся.

– Ты можешь намылить меня в ответ.

– Ты не дашься!

– Мы не уточнили место. Если это будет мой член, я совсем не против.

Я игриво дёрнула его за ухо.

– Не нравится? – беззлобно издевался Уайт, нахально сжимая ладонями мои ягодицы. – Мы можем придумать другое развлечение. Насколько я помню, ты за компромисс в отношениях.

– А у нас отношения? – спросила и смутилась.

Какой дурацкий вопрос! Зато прямой, без подтекстов.

В лучах проникающего через окно солнечного света глаза чемпиона стали теплее. Чёрный высветлил и напоминал поджаренную густую карамель, разлившуюся патокой.

– Я следил за тобой.

Короткая, но безумно томительная передышка, за которую моя грудная клетка успела волнительно раздуться.

– Первые полгода. Как грёбаный сталкер, не мог успокоиться. Приезжал к твоему дому посмотреть, лично проверить, всё ли в порядке и убедиться, что твои отношения с доктором не переросли в нечто большее, – с безрадостным выражением лица рассказывал он. – Я не просил тебя ждать. Это эгоистично. Но я очень на это надеялся. Я прекратил слежку, потому что решение моей проблемы не находилось. А когда ты заявилась в клуб, который, к слову, принадлежит Виктору, меня перемкнуло от злости.  То, отчего я так пытался тебя защитить, ты нашла сама. Начала появляться везде, где не стоит, и Яма стала конечной точкой моего терпения. Я решил рассказать тебе хотя бы часть правды. Но всё закончилось именно так, как я и боялся. Тебе навредили. – Максвелл невесомо погладил мою опухшую щеку. – Прости меня за то, что я не смог тебя защитить и за всё то дерьмо, что тебе пришлось пережить по моей вине.

– Я пережила бы его ещё раз, чтобы в конце остаться рядом с тобой, – выдохнула я, чувствуя романтическую мокроту в уголках глаз.

Ради такого признания чемпиона я захватила бы империю.

В тёмных радужках вспыхнула искра, трансформировалась в огонёк, напоминающий кончик сигареты – трескучий, по-домашнему уютный. Так выглядела нежность, и в лёгкие словно забился рассеивающий табак, а рёбра прошил разительный импульс, когда Максвелл провёл пальцем по моей скуле и, притянув к себе, обжёг неуловимым поцелуем искусанную кожу губ.

– Я тоже очень хочу остаться с тобой.

Почему он говорит так, будто это невозможно?

– Эм…

Дверь открылась, и в палату бесцеремонно проникли двое мужчин в строгих пальто.

– Добрый день, – произнёс более высокий из них. – Джонатан Кросс, – незваный посетитель представился сам и кивнул на своего напарника: – Мелвин Хорн. ФБР.  – Оба показали значки. – Максвелл Роуэн Уайт, вы обвиняетесь в убийстве Джейдена Фостера, вы должны проехать с нами….

– Буду готов через пять минут, – перебив их, невозмутимо ответил тот.

Ошарашенная его ответом я выпуталась из его объятий и, сделав два шага назад, нервно заметалась взглядом между ним и нагрянувшими агентами.

– Что происходит?

Максвелл попытался взять меня за руку, но я извернулась.

– Вы собираетесь его арестовать?!

Мой вопрос был невежливо проигнорирован всеми присутствующими мужчинами.

– Эм…

– Вы не имеете права! – я повысила голос. – Это была самооборона. Фостер меня похитил!

– Эм!

– Он меня бил! Да он, чёрт возьми, меня убил бы! Если…

– Эм! – поднявшись с кровати, рявкнул Уайт, и я вынужденно заткнулась. Тяжело дыша, перевела на него свой яростный взгляд.

– Я выйду через пять минут, – отрывисто повторил он представителям закона, и они с такими же равнодушными лица, словно и не видели мою небольшую истерику, покинули палату.

Я сразу же налетела на Максвелла с обвинениями.

– Ты совсем не удивлён! Ты знал?! Конечно, знал! – я всплеснула руками. – И нахрена посвящать меня в такие незначительные дела, как арест?! Ты мне ещё письмо отправил бы оттуда, лет так через пять!

– Они должны были приехать позже, я просто не успел сказать. – Максвелл устало провёл рукой по волосам и властно привлёк меня к себе. – Слушай, скорее всего, меня посадят.

Все внутренности взорвались болью. Он вообще не умел сглаживать углы. Всегда рвал вместе с коркой.

– Это самооборона! – отпихнув его руки, уверенно заявила я, не понимая, почему никто не видит очевидного. Меня трясло от несправедливости. Я хотела, чтобы его оправдали сию же секунду! – Ты спас мне жизнь!

– Я забил его до смерти. Судья легко установит превышение самообороны. Учитывая предыдущие обвинения…

– Я дам показания, это нечестно!

– Тише, – чемпион обвил руками мою талию. Стальным кольцом, без шанса на побег. – Успокойся. Я найму лучшего адвоката.

– Опять не будешь просить тебя ждать? – резко сдувшись, я уткнулась носом ему в плечо, в замок сомкнула пальцы на его пояснице.

– Буду.

– Тогда проси! – притопнув ногой, потребовала я.

– Дождись меня. Пожалуйста.

Странное чувство. Ещё полчаса назад я представляла, как через две недели пойду с Максвеллом в кино, а сейчас стояла в его объятиях посреди залитой солнцем комнаты, вдыхала дымчато-терпкий запах, испорченный медицинской химозой, и не могла поверить, что этого не случится. У меня просто его заберут через каких-то ничтожных пять минут. А когда отдадут – неизвестно.

– Я дождусь и плевать, если Леон был прав. Он считает, что я не могу быть одна…

– Мне больше понравилась часть про кровать.

Я не сразу поняла, о какой кровати речь.

—… я старался стать тебе, в первую очередь, другом. Человеком, которому ты доверишься, а не ляжешь в кровать, чтобы забыть прошлое.

– Последнее было лишним. У меня нет такой потребности.

– Со мной – нет.

Оторопев, я отстранилась.

– Ты слышал?!

– Каждое слово.

– И тебе не стыдно?

– Нет.

– Тогда почему сразу не показался? – возмутилась я.

– Не хотел мешать отшивать доктора. Радовался.

– Ты ненормальный. Тебя не пугает его диагноз?

Уайт безрассудно пожал плечами.

– У меня тоже он есть.

– Не можешь быть один?

– Не могу быть без тебя.

От прилива смешанного, сбивающего с ног чувства тоски я крепче сцепила пальцы на спине чемпиона, вжалась всем телом, обдувая его ключицу тёплым дыханием. Улыбнулась побежавшим по его смуглой коже мурашкам.

Момент покаяния, застилающий все эмоции, кроме одной.

– Я так старалась в тебе не утонуть, что не заметила, как коснулась дна.

Максвелл погладил мою щеку, спустился пальцами по шее и, соскользнув с груди, положил ладонь на мои рёбра, где-то под сердцем. Невидимо сжал пульсирующую мышцу и шестью словами впрыснул кокаиновый коктейль, мгновенно притупивший грядущее чувство утраты.

– Я тоже люблю тебя, Эмили Майерс.

Три месяца спустя…

—… Согласно материалам дела, подсудимый утверждает, что в момент инцидента его действия были вызваны необходимостью защиты собственной жизни и жизни близкого человека. Однако суд установил, что применение силы со стороны подсудимого превысило пределы необходимой самообороны. Суд учитывает, что действия подсудимого были спровоцированы агрессивным поведением жертвы; однако, несмотря на это, та жестокость, с которой было совершено убийство, не может быть оправдана в данной ситуации.

Суд учитывает смягчающие обстоятельства и, на основании вышеизложенного, приговаривает вас, Максвелл Роуэн Уайт, к двум годам лишения свободы. Этот срок вы будете отбывать в тюрьме строгого режима «Стэйтвилл» в городе Крест-Хилл.

Эпилог.

Три года спустя.

Эмили.

—… Жёсткий хук Уокера, и Уайт отходит!.. Обмен ударами по корпусу!.. Мощный левый!.. Мощный правый!.. Чемпион в отличной форме, и Белый Волк понимает, что у него больше шансов достать его в ближнем бою!.. Какой апперкот!.. Такого потрясающего зрелища точно никто из нас не ожидал! Уайт – сильный боксёр, но после всем известных нам криминальных событий он надолго выпал из обоймы мира большого бокса. Натан Уокер прекрасно держался фаворитом все годы его отсутствия….

«Давай же, малыш, завали его. Ты можешь. Давай! Один правильный удар…» – Я сжимала пальцами подлокотники кресла, не отрываясь взглядом от Максвелла, источающего волны яростного спокойствия. Он задавливал второго бойца не только тяжёлыми перчатками, но и аурой. Какой-то неумолимо дикой.  И публика, чувствуя её, визжала похлеще поросят в свинарнике.

На малыша мой агрессивный татуированный мужчина был совсем непохож.

Мой мужчина.

Даже спустя столько времени я с неизмеримым наслаждением раскатывала по языку эти два слова.

Судебные прении по делу Уайта тянулись довольно долго, но с таким адвокатом, как Стив Райс, нам удалось добиться минимального срока. Отец Эйдена сам предложил свою кандидатуру, и Максвелл, не став ерепениться, сразу же согласился.   Несмотря на то, что Стив настаивал на бесплатной защите в благодарность за арест человека, убившего его сына, чемпион заплатил ему всю сумму, не желая быть должным.

Грейс тоже приехала на заседание. Она сумела простить своего мужа. Так же, как и я. После вердикта я попросила у Стива прощения за своё скотское эгоистичное поведение. Он потерял единственного сына, и с моей стороны было крайне жестоко обвинить его во всех смертных грехах.

–… Уокер пропускает несколько мощных ударов!.. Не остаётся в долгу и, уйдя от хука, бьёт Волку чётко в голову!.. Уайт разворачивается, зажимает чемпиона в углу!..

Первый год заключения Максвелла стал самым сложным для наших с ним отношений. В тюрьме имелся строго установленный распорядок: бесконтактное свидание было разрешено раз в месяц, контактное – раз в три месяца. Но трудность возникла не из-за гитлеровского режима. А из-за того, что Уайт так и не научился чувствовать момент.

Каждую нашу встречу я смотрела через мутное стекло на его насмешливую линию губ, впитывала через трубку все его пошлости, между прочим, прослушиваемые охраной, и безумно хотела его коснуться. А чемпион на первом же рандеву, которое я прождала бесконечных двенадцать недель, сел и ровным тоном заявил:

– Мейсон был за рулём грузовика.

Я была в полном ауте. Шоке. Трансе. Ни одно описание не подходило тому, что я испытала в тот миг.

Потом я долго крутила в голове все события, связанные с Лотнером, и никак не могла смириться, что он – убийца. Злилась. Вспоминала наш с ним последний диалог и злилась вдвойне, потому что не понимала, как он, виновный во всём, вообще посмел посмотреть мне в глаза, не то что нагрубить. А затем накатывала вторая волна, в которой я каждый раз приходила к одному и тому же выводу: его хамские слова действительно привели меня в чувства.

Я мечтала, чтобы все, замешанные в смерти Эйдена, горели в аду вечность. Но только если смерти Виктора я желала всем своим естеством, то, вспоминая корчащееся на полу склада тело Лотнера, я не испытывала абсолютного никакого удовлетворения.

– Ты же понимаешь, что, несмотря на все принудительные обстоятельства, у каждого человека есть выбор. И твой друг выбрал стать убийцей. – Конечно же, я не забыла высказаться на нашей волнительной встрече.

Максвелл даже не подумал, прежде чем дать ответ.

– Я не могу винить его за то, что он выбрал свою жизнь.

Свидания тогда не получилось. Я ничего не смогла с собой поделать и, распсиховавшись, ушла, вновь чувствуя себя обманутой.

Я несколько раз спрашивала себя: почему он выбрал именно тот чёртов день? А потом Стеф сообщила, что Мейсон покинул страну, и всё встало на свои места: Уайт дождался, когда друг будет в полной безопасности, и выложил правду. Снова мне не доверял.

Эта ситуация не отпускала меня очень долго. Я пропустила пару наших бесконтактных встреч, и лишь спустя три месяца, когда злость ушла, а рассудок, наконец, смог более трезво осмыслить сказанное, я, сидя напротив напряжённого Уайта, одетого в противную оранжевую робу, накрыла его ладонь своей.

– Я соскучилась.

После этого я пропустила только одно свидание…

–… Последние секунды боя!.. Уокер наступает на Белого Волка!.. Два джеба… хук… Уайт уходит к канатам… Опасная ситуация… Я поторопил события… Уворачивается от жёсткого кросса и наносит целую серию ударов по корпусу!.. Уайт бьёт – Уокер отвечает!.. Чемпион не намерен уступать своё место!.. Гонг! Какой незабываемый поединок! Дамы и господа, ваши аплодисменты эти двум потрясающим бойцам!.. Сейчас всё внимание на судей, которые будут подсчитывать очки! Ждём их решения!..

Ведущий зачитывал результаты, а я не успевала плюсовать.

– И новым абсолютным чемпионом мира становится Максве-е-е-лл Роуэ-э-э-н… – Конец фразы потонул в оглушительных овациях.

После тюрьмы чемпион вышел взвинченным, жадным до воздуха, секса и денег. Тут же подписал новый контракт с Дэниелом и принялся впахивать как проклятый.

И день, когда его старания принесли плоды, настал. Максвелл стоял посреди ринга и, гордо держа над головой пояс чемпиона, улыбался ликующей толпе. Глядя на его триумф, я не смогла сдержать слёз счастья. Меня захлёстывало невообразимыми эмоциями, так же, как и парней из его команды. Они по очереди налетали на него, что-то радостно орали, и даже тренер Блэк расщедрился на крепкие объятия.

Я отбивала себе ладошки и гордилась. Безумно гордилась им. Открыто наслаждалась каждой секундой его головокружительного успеха и, как никогда, жалела, что наши взгляды не столкнутся.

Потому что я совершила ошибку.

Девятое января – моя личная дата скорби, в которую я каждый год уезжала в Авентуру, приходила на пляж и разговаривала с Эйденом.

Два года назад я пропустила наше свидание в тюрьме, потому что из-за погодных условий отменили все рейсы, и я вернулась в Чикаго на день позже. Максвелл тогда ничего не сказал, и я была ему за это благодарна. Но, когда на эту дату выпал его бой… Самый главный бой за звание абсолютного чемпиона мира, к которому он так долго стремился…

Я поступила как самая последняя мразь.

Этот вечер не выходил у меня из головы ни на минуту.

– Назначили дату. – Уайт вернулся с поздней тренировки, зашёл в спальню и, закинув спортивную сумку в шкаф, повернулся ко мне.

– Здорово! Когда?! – радостно воскликнула я. Отложила в сторону ноутбук, в котором я на правах главного редактора занималась проверкой статьи, написанной одним моим талантливым подчинённым, и, подобрав под себя ноги, ждала продолжения.

– Девятого января.

Моя улыбка потухла.

– Я отправил тебе билет на почту, в ложу с Дэниелом.

– Но… – почему-то говорить было ужасно трудно. Словно у меня резко открылась острая форма тонзиллита. – Я… улетаю в Авентуру, ты же знаешь…

Максвелл долго смотрел на меня нечитаемым взглядом. И эти матовые чёрные глаза сковывали до внутреннего оцепенения, доводили до желания надавать себе по губам и заверить, что я обязательно буду. Но эта дата… я не могла позволить себе пропустить её.

– Хорошо, я понял. Отдам кому-нибудь из парней, – бесстрастно заключил он и скрылся за дверью ванной.

Возможно, я себя накрутила, но после этого что-то неуловимо изменилось.

Уайт и раньше частенько пропадал в зале, приходил выжатый и сразу ложился спать. Меня это не напрягало, потому что я знала, что эти обстоятельства временны, и сразу же после поединка он вернётся к более спокойному режиму.

Но меня очень сильно напрягло, что он пропустил нашу традицию. Каждый вторник после работы я наведывалась к нему в зал, смотрела тренировку, а как только исчезал тренер Блэк, занималась с ним сексом в душевой. Это было своего рода ритуалом. Приятным, громким и глубоким. В том мокром месте я знала каждую трещину, каждый выступ, потому что лично опробовала их своими позвонками.

Но в первый же вторник после моего отказа он написал, чтобы я не приезжала. Объяснил тем, что в связи с близившимся боем Джордан озверел и удвоил время тренировки. Конечно, Максвелл не стал бы мне врать о таком, но в груди поселился неприятный осадок.

– Мне кажется, он устал, – предположила Стеф, выслушав во всех подробностях эту неоднозначную ситуацию.

– Конечно, устал, он скоро ночевать будет в зале…

– Я не об этом, Джо. Устал бороться за твоё сердце. Знаешь, с мёртвыми очень тяжело соперничать, ведь они уже не могут разочаровать.

Мне стало только хуже. Потому что до нашего с ней диалога вина напоминала маленький комочек, а после этот комочек раздулся и превратился в снежный ком, обросший шипами.

Я любила и Максвелла, и Эйдена. Я любила их двоих! И поскольку двадцать четыре на семь я принадлежала первому, то всего один день в году, без ущерба нашим отношениям, я могла посвятить второму.

Но без ущерба не выходило. Этот день оказался значимым не только для меня.

Я всё же поехала в аэропорт и, стоя в веренице людей перед стойкой регистрации, никак не могла успокоиться. Я всем нутром ощущала, что не должна садиться в этот грёбаный самолёт. И когда подошла моя очередь, я уже была на грани сумасшествия.

– Мисс, прошу ваш паспорт, – девушка в голубой форме с лейблом известной авиакомпании протянула ко мне руку и, профессионально держа покер-фейс, терпеливо ждала, пока я соизволю отдать ей свой документ. – Мисс? – её брови начали недоуменно ползти вверх, когда с моей стороны не поступило никаких взаимных действий.

– Я не полечу.

И всё-таки в азартных играх успеха ей не видать. Невозмутимость пошла трещинами. Я её откровенно бесила.

– Вы уверены?

– Да.

Я вызвала такси и, за полчаса доехав до арены Boxing Park Chicago, купила у какого-то парня билет в пять раз дороже, чем он стоил на сайте. А, попав внутрь, поняла, что в этом совершенно не было необходимости, потому что кресло рядом с Дэниелом пустовало. Максвелл никому не отдал моё место, и весь бой, обитая на отшибе, с которого не было видно всех мелочей, я чувствовала себя непроходимой идиоткой.

Вдоволь наоравшись, народ повалил на выход и, влившись в течение толпы, я выплыла в центральные двери. У сотрудника комплекса выяснила месторасположение раздевалок и, предъявив охране свой старый пропуск PRICE PROMOTION, прошла по коридору к той самой двери, за которой, возможно, меня уже и не ждали. И которая, словно почувствовав моё приближение, с грохотом отлетела в стену, являя миру взмыленного и очень злого Кайлеба.

– Цветочек, – окинув меня своим фирменным взглядом, он изогнул губы в ехидной усмешке. – Я уже поздравил нашего мастера кунг-фу, теперь твой черед.

Он собирался тут же свалить, но я крепко схватила его за руку.

– Поехали к нам. Поужинаем, отметим, посмотрим фильм или поиграем в карты, – настойчиво перечисляла я, вглядываясь в его расширенные зрачки. Снова под дозой.

– К чёрту ваш ужин!  – психанул Кай. – У меня намечаются планы поинтереснее. – И, одёрнув кисть, дал знак ожидающей своего босса охране. – Хорошего вечера, ангелок.

Проводив взглядом его спину, я зашла в раздевалку, понимая, что после визита «милого» Кайлеба ждать Максвелла в хорошем расположении духа не стоит.

Осмотрела сумрачное помещение: ряд металлических ящиков, спортивная сумка, оставленная на скамье, и раскиданные вокруг бинты с каплями крови. Из прохода слева доносился звук льющейся воды и, долго не думая, я смело прошла в душевую.

Упираясь руками в стену, Максвелл стоял ко мне спиной. Тугие струи врезались в его широкие плечи, разлетались брызгами в стороны и, стекая по спине, расчерченной мрачными рисунками, пропадали в районе упругих ягодиц, в которые мне вдруг резко захотелось вонзить ногти. Потрогать…

Я тяжело сглотнула слюну, набежавшую с сильным избытком из-за созерцания охренительно горячего мужского тела.

Почувствовав чужое присутствие, Уайт резко повернул голову, и чёрные глаза полыхнули коротким удивлением.

– Поздравляю с победой, – тихо сказала я, бегая обеспокоенным взглядом по его лицу: разбитые губы, синяки и лопнувшая кожа на скуле. Ничего, бывало хуже.

– Спасибо.

Его тон связал в нервный узел низ живота.

Помимо пара вокруг Максвелла витала какая-то холодная отчуждённость. Неприступная. Она перемешивалась с терпкой сексуальностью и вызывала сильное желание наверстать упущенный вторник.

Вдох. И такой же размеренный выдох под пронзительным, налипшим на каждый дюйм взглядом.

– Что здесь делал Кай? – спросила я, уводя разговор в более безопасное русло.

Максвелл раздавил невесёлую ухмылку.

– Поздравлял.

Ясно. Мелкий паразит опять разбрасывался претензиями.

После событий в ангаре агенты разворотили особняк Виктора до самого грунта. Нашли доказательства его причастности к незаконным махинациям и торговле живым товаром. Но что самое жуткое – под клёном с фиолетовыми листьями обнаружили два разнополых трупа, умерших приблизительно десять лет назад. Максвелл предположил, что они были его родителями.

Виктору Руису дали пожизненное. Но он их не отсидел. Он повесился в камере спустя два года заключения. Чемпион был уверен – ему помогли. Вопреки ожиданиям, в тот день я не пускала салюты. Я испытывала неподдельную тревогу за состояние Максвелла. Всё ждала, пока его сорвёт, но он так и не проявил ни одной, даже самой скупой эмоции. Посетил похороны и больше не говорил о человеке, сломавшем не одну жизнь.

К нашему счастью, в документах Руиса не упоминалось имя чемпиона. Их родство, о котором знал узкий круг лиц, так и не было установлено, и всё легло на плечи Кая. Уайта это только радовало. Он не собирался пачкаться в грязи и того же советовал брату.

Но власть и деньги портят людей. Особенно в больших масштабах. И особенно Кайлеба. Смерть его отца сорвала в нём все предохранители. Он слетел с катушек, начал употреблять наркоту и много пить. Максвелл не претендовал на его трон и вообще десятой дорогой обходил все криминальные дела, не желая больше протирать штаны в тюрьме. Но у Кая имелись конкретные проблемы, потому что один день он вёл себя как нормальный человек: приезжал на ужин, разговаривал по душам и играл в безобидные настольные игры; а в другой – у него запускался режим мании и паранойи: он сыпал оскорблениями, угрозами и искренне верил, что мы хотим сместить его с пьедестала.

– Кайлеба нужно отправить в реабилитационный центр. Ты как единственный родственник можешь сделать это принудительно. – Я подвела итог всем своим думам, пребывая в полной уверенности, что всё дело в порошке.

Максвелл согласно кивнул и отвернулся, очевидно, не желая обсуждать сейчас эту тему.

А я, потоптавшись на месте, решила перейти к радикальным мерам. Быстро сняла с себя всю одежду и, прокравшись на носочках по холодной плитке, подошла к чемпиону вплотную. Прижалась грудью к его твёрдой спине. Коснулась губами лопатки и самым кончиком языка провела по солёной коже.

– Почему не улетела? – мгновенно напрягшись, хрипло спросил он.

Внутри взметнулась волна щемящей нежности.

Максвелл не трещал ежедневно о возвышенно прекрасном, но те пять раз, которые я, задерживая дыхание, смаковала его грудное «я люблю тебя», так и остались без ответа. Я показывала своё к нему отношение действиями, а не словами и ни разу не отреагировала идентичным признанием. По необъяснимой причине у меня не получалось переступить эту черту, хотя само чувство я распознала в себе довольно давно.

– Потому что люблю тебя.

Уайт резко развернулся. Прибил взглядом.

– Повтори.

Сквозь витражи заглянула в собственное сердце и без запинки повторила:

– Я люблю тебя, Максвелл Уайт. И ты задолжал мне один вторник…

Он молниеносно пригвоздил меня к запотевшей перегородке и вгрызся в мои губы своими. Раздразнил языком, прикусил нижнюю. Горячими пальцами зажал сосок, съедая мой надрывный выдох.

– Долги надо отдавать, – многообещающе прошептал Максвелл и, игриво ущипнув вставшую вершинку, опустился на колени.

Не отрывая от меня своих бесспросветных глаз, прижался губами к моему лобку, прочертил языком невидимую дорожку… скатился ниже…

В белом паре затерялся мой громкий стон.

Я ворвалась пальцами в волосы Уайта, закинула ногу ему на плечо и дерзко задвигала бёдрами в такт уверенному языку, мокро кружащему по клитору.

Хотела ближе, глубже. Хотела внутри себя.

Хотела, чтобы сожрал.

Один нахальный щелчок по самой уязвимой точке, и мой затылок болезненно впечатался в стекло.

– Осторожнее, цветочек, не хочу, чтобы ты потеряла сознание раньше времени, – усмехнулся чемпион и жадно всосал губами пульсирующий комок нервов. Меня прибило волной экстаза. Размотала по всем сторонам.

Быстро. Напористо. А через секунду – дразнящее медленно и лениво. Я скулила, вдыхала пары клубящегося жара и подстраивалась под его темп, который беспорядочно менялся, заставляя моё тело выгибаться, изнывать, просить… умолять.

Я чуть не выдернула ему клок волос, когда он, нагло прервав ласку, резко поднялся и вцепился в мой рот. До желудка заразил солоноватым вкусом моего возбуждения и, грубо подхватив под ягодицы, насадил на всю длину твёрдого члена.

Тело словно кинули в печь, а слетевший с губ сорванный крик пробился сквозь потолок и разнёсся по всей арене. Быстрые толчки сбили дыхание, растревожили пульс, и я, нашёптывая Уайту несусветную чушь, хаотично цеплялась пальцами за его плечи. Царапала ногтями спину и ловила смазанные поцелуи со вкусом дыма и крови.

Оставшись глубоко внутри, чемпион притормозил и, удерживая одной рукой под ягодицы, большим пальцем второй проник мне рот.

Грёбаный фетиш Максвелла Уайта!

Грубая подушечка заскользила по языку, погрузилась внутрь, а затем развязно и пошло размазала слюну по моим губам.

– Я кончу тебе в рот.

Это обещание потушило все лампочки. Бросило в дрожь и вывернуло наизнанку душу.

Горячка от напряжённого тела, пот по вискам и прикосновения, прикосновения, прикосновения.

Впившиеся в ягодицы мужские пальцы, требовательные губы и толчки, таранящие плоть. Эта убийственная комбинация оборвала связь с реальностью. Скинула меня в сумасшедший оргазм. Мощнейшая пульсация пронзила мышцы, перед глазами заискрились вспышки, и сносящий все крыши безудержный кайф впитался в поры.

Одна секунда, и мои колени приземлись на холодную плитку. Два рваных движения рукой, и мне на лицо и язык закапала сперма. Бешеный блеск в мглистых глазах, и головка члена, собственнически бродящая по моим губам, вызвали новый прилив возбуждения.

– Ты даже не представляешь, насколько охренительно сейчас выглядишь, – задушено признался Уайт.

Я облизалась, чувствуя вязко-горьковатый вкус, и покосилась на его всё ещё стоящий член.

– Кажется, представляю.

– Продолжим дома, – Уайт сверкнул плотоядным оскалом и, вздёрнув меня на ноги, запихнул под мощную струю воды.

После долгих жарких поцелуев и трёх шутливых ударов полотенцем по моей заднице, мы, наконец-то, закончили с чистоплюйской процедурой. Оделись и вышли на улицу. Уайт заправил мне за воротник мокрые волосы и, нацепив на меня свою шапку, потому что она, видите ли, теплее, ушёл за тачкой, обозначив, что подъедет к парадному входу через две минуты.

Я неторопливо спустилась по ступенькам, любуясь падающими хлопьями снега. Они парили в воздухе, кружились в танце и густой шапкой оседали на землю. Глупо поймав губами несколько снежинок, я надела варежки и, наклонившись, скатала небольшой снежок. Дождалась, пока подъедет машина, и радостно зарядила им в Максвелла, не успевшего толком вылезти из салона.

– Эй! – возмутился он и, отряхнув куртку от снега, поднял на меня взгляд. Радостный, слишком нежный. Придерживая одной рукой дверцу авто, он с интересом наблюдал, как я леплю новый снаряд, а затем, к моему огромному неудовольствию, ловко увернулся. – Не боишься, что я тоже захочу пострелять?

– Нет. – Я скатала ещё один комок и, испытывая необъяснимый приступ счастья, поинтересовалась: – Как дела у Мейсона?

Чемпион мгновенно напрягся. Но это не растворило волшебство момента. Мой мужчина просто не догадывался, каким будет продолжение.

– К чему вопрос?

– Он давно не был в Чикаго, – я невинно пожала плечами, словно Лотнер являлся обыденным предметом нашего обсуждения.

Максвелл сощурился.

– Поясни.

Я знала, что они поддерживают общение, но чемпион никогда и ничего мне об этом не рассказывал, не хотел лишний раз напоминать. Но, возможно, пришло время совершить невозможное?

– Я не прощаю его, – проговорила я, глядя в тёмные настороженные глаза. – И не уверена, что смогу это сделать. Но я могу попробовать. Ради тебя.

Уайт не верил в то, что слышал.

– Сегодня был какой-то особенный оргазм?

Я громко рассмеялась. И, швырнув в него снежок, попыталась убежать. Но чемпион поймал меня и, подхватив на руки, ласково коснулся губами виска.

– Спасибо.

Я повернулась. Уткнулась губами в колючую щеку, вдыхая запах дымчато-морозной терпкости. Поцеловала, ощущая бешеный прилив любви к мужчине, с которым проживу каждый свой вздох. И, подняв взгляд на сине-фиолетовое полотно с красочно рассыпанными по нему звёздами, широко улыбнулась:

«Я научилась, Эйден. Я научилась смотреть на небо без тебя».

Бонус от автора.

– Я хочу прожить с тобой все свои жизни, Эйден.

– Я буду искать тебя в каждой.

Где-то в параллельной вселенной.

Франция. Париж.

Сжав пальцами холодные перила, я подалась вперёд. По серо-зелёным водам Сены с тусклым отражением голубого неба прыгали блики. Они суматошно скакали по мелким волнам и убегали далеко вперёд до самой Эйфелевой башни, виднеющейся на горизонте. Символ Парижа, уходящий стальной конструкцией высоко вверх, даже сегодня, в мой самый неудачный день, восхищал своей величественностью.

Я забралась пальцами под шапку. Температура не добралась и до десяти градусов, но солнце припекало так, что хотелось раздеться до футболки. Большинство прохожих, спешащих по своим делам, были без головных уборов, но я не торопилась снимать свой, потому что даже в жару у меня могли замёрзнуть уши, а следом разболеться голова.

Сейчас уши были в тепле, но зато сильно чесалась кожа у корней волос. Наверное, это нервное.

Прекратив елозить ногтями по макушке, я раздражённо стукнула ладошкой по перилам. Чёртов Джейкоб! Он ведь знал, как этот экзамен важен для меня, и всё равно предпочёл прекрасной мне хоккей со своим неприятным другом. Вот значит, с ним он и будет строить отношения: совать ему в рот свой противный язык, нагло лапать и ныть про заваленные курсовые.

Этот мудазвонский поступок станет прекрасным аргументом при ссоре, посвящённой нашему «печальному» расставанию.

– Поллок или Ротко? –  послышался чужой голос, и я, повернувшись, удивлённо воззрилась на незнакомого молодого человека.

В расстёгнутом классическом пальто и будто в впопыхах наброшенным на шею шарфом он смотрелся элегантно небрежным. Самоуверенным… И невероятно красивым.

– Почему вы решили, что я увлекаюсь живописью?

Парень широко улыбнулся, а я, осознав, как глупо прокололась, прикрыла рот ладошкой.

– Так Поллок или Ротко? – повторил он свой вопрос, сдув со лба пшеничную прядь.

Я развернулась к нему всем корпусом. Окинула заинтересованным взглядом и склонила голову набок.

– Судя по всему, у вас довольно заманчивый талант угадывать таланты других, – я не упустила возможности поддеть его. – Может быть, вы сами ответите на свой вопрос?

Засунув руки в карманы пальто, парень хитро сощурился.

– Ротко, – выдал он, а я, разочарованная его вариантом, поджала губы. – Не угадал? – уловив моё настроение, спросил он, ничуть не расстроенный своим промахом.

– Марко Ротко использовал более традиционные методы живописи. Большинство его работ – простые геометрические формы, по моему мнению, не несущие в себе никакого смысла. Джексон Поллок же – уникален!  – с жаром воскликнула я, возмущённая тем, что незнакомец разглядел во мне скучную тривиальность. – Его техника «дриппинга» изумительна! У него очень динамичные композиции. Философия его работ – это хаос! Если мы с вами одновременно посмотрим на любую из его картин, то не увидим одного и того же. Мы увидим то, что откликается нашему эмоциональному состоянию. – Я замолчала и, тяжело дыша, сверлила взглядом почему-то довольное лицо парня.

– И если мы сделали бы это прямо сейчас, то вы увидели бы злость? – растягивая гласные, предположил блондин.

Я медленно кивнула.

– Верно.

– Почему?

– Потому что через час у меня экзамен в университете искусств, а мой натурщик меня кинул, – пожаловалась я и тут же спохватилась: – Простите, я не хотела грузить вас своими проблемами.

Парень некоторое время молчал, словно размышлял над чем-то, а потом приблизился и протянул мне руку ладонью вверх.

– Эриксон, – представился он и подмигнул: – Родители в молодости увлекались травкой, можешь звать меня Рикс.

Я неуверенно вложила свою ладонь в его.

– Эмма.

Блондин по-джентельменски коснулся её губами. Тёплый, почти невесомый поцелуй оставил след на средней косточке, и колючие мурашки, зародившись где-то в пятках, пронеслись вдоль спины и запутались в моих волосах.

– У тебя прекрасный вкус в живописи, Эмма, – ореховые глаза вспыхнули весёлой искрой. – Думаю, профессор Лефевр будет тобой довольна.

Точно, будет довольна… Подожди… Что?!

– Ты знаешь профессора Лефевр?!

Эта женщина была моим ночным кошмаром. Ходили слухи, что ей было очень сложно угодить. Она отбирала самые редкие «алмазы», и попасть в их число являлось моей самой сокровенной мечтой.

– Не просто знаю, я – её любимчик, – не стесняясь, похвалился он.

Я изумлённо таращилась на этого симпатичного хвастуна и отказывалась верить в услышанное.

– Ты учишься в Парижской академии искусств?! – мой голос сорвался на визгливую ноту.

– Да, живопись, второй курс. И у меня есть предложение. Что, если твоим натурщиком побуду я?

Я поражённо захлопала глазами.

– И зачем тебе это?

– У меня есть свободное время, – и, понизив голос, загадочно шепнул: – Плюс ко всему, я получу свой портрет, выполненный талантливой художницей.

Я зарделась.

– А после восхищений мадам Лефевр, мы сходим в мою любимую кофейню и поедим их фирменного малинового пирога. Я угощаю.

А теперь я смутилась. Предложение дружеское или…

– Окей, я разорюсь на капучино, уговорил?

Я разулыбалась как дурочка.

– Разрешу даже выбрать сироп, – Рикс шутливо продолжал убалтывать «неприступную» меня.

«Ореховый. Я выберу ореховый».

Разглядывая его лицо, я уже представляла, какими удивительными будут штрихи. Как именно буду вырисовывать эту маленькую родинку во внешнем уголке его правого глаза, обрамлённого невероятно длинными густыми ресницами… Для радужки подберу оттенок карамельной нуги…

– Так что? – своим очередным вопросом блондин сбил меня с мысли.

– Хорошо. Но сначала хочу знать, как ты узнал, что я художница.

Рикс ухмыльнулся и кивнул подбородком на висящую на моём бедре сумку, в расстёгнутом кармане которой торчал кусочек упаковки масляных красок.

– У нас на потоке многие ими пользуются. Я просто предположил и угадал.

Ох, а я уже надумала, что он где-то меня увидел, влюбился без памяти и долго следил. Ну не идиотка ли?

Мы неторопливо двинулись вдоль набережной. Мой спаситель активно жестикулировал, рассказывая о свойствах краски и уникальных техниках мазков, которые ему удалось повстречать. А когда его пальцы аккуратно сплелились с моими, я засветилась, как Сена в золотых лучах солнца. И, ощущая покалывающее тепло где-то в области сердца, загадала, чтобы это парижское утро, подарившее мне знакомство с умопомрачительно красивым парнем, не заканчивалось. Никогда…

КОНЕЦ.

Content

Лия Аструм
Сильнее ветра 2. Горизонт свободы

Глава 1.

Глава 2.

Глава 3.

Глава 4.

Глава 5.

Глава 6.

Глава 7.

Глава 8.

Глава 9.

Глава 10.

Глава 11.

Глава 12.

Глава 13.

Глава 14.

Глава 15.

Глава 16.

Глава 17.

Глава 18.

Глава 19.

Глава 20.

Глава 21.

Глава 22.

Глава 23.

Глава 24.

Эпилог.

Бонус от автора.