Анна Матвеева

Картинные девушки. Музы и художники от Веласкеса до Анатолия Зверева

Светлой памяти моего дорогого друга – художника Виталия Воловича

В книге упоминается Instagram, продукт корпорации Meta Platforms Inc, деятельность которой признана российским судом экстремистской и запрещена на территории РФ.

© Матвеева А.А., 2024

© Мачинский В.Н., художественное оформление, 2024

© Пластов А.А., наследники, 2024

© Государственная Третьяковская галерея, 2024

© Государственный музей изобразительный искусств им. А.С. Пушкина, 2024

© Государственный Русский музей, 2024

© Музей AZ, 2024

© Пермская государственная художественная галерея, 2024

© Феодосийская картинная галерея им. И.К. Айвазовского, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

От автора

Первая часть моих вольных изысканий в области искусствознания, коллекция эссе «Картинные девушки» увидела свет в марте 2020 года. Я тогда не помышляла о том, что буду писать продолжение, хотя и понимала, что успела рассказать далеко не все истории, – ведь тема взаимоотношений модели и мастера поистине неисчерпаема… Появлением второй части «Девушки» обязаны вам, дорогие читатели, – если бы не ваш интерес к моей работе, я бы не стала к ней возвращаться.

В новой книге – десять историй о натурщицах выдающихся художников и, разумеется, о самих художниках, среди которых Сарджент и Пластов, Мунк и Айвазовский, Кустодиев и Давид… А те вопросы, которые я ставила перед собой во время работы, остались неизменными. Кем была та женщина, которую мы видим на хорошо знакомой картине? Какой она была? Сумел бы художник стать мастером без неё?

Выйдет ли однажды третья часть «Картинных девушек»? Зависит от вас!

…и «Менины»

Диего Веласкес – Маргарита Тереза

Всё перед ним и мелко, и бледно, и ничтожно. Этот человек работал не красками, не кистями, а нервами.

Иван Крамской – о Диего Веласкесе

Судьба маленькой дочери испанского короля Филиппа IV была предрешена с самого рождения: Маргариту Терезу ещё младенцем определили в жёны Леопольду I, будущему императору Священной Римской империи. Разумеется, младенцу следовало подрасти и дойти до кондиции, а чтобы родственникам жениха было сподручнее наблюдать за происходящими в невесте переменами, с неё каждый год писали портреты и отправляли их семье Леопольда. Первые шесть портретов юной инфанты исполнил придворный живописец испанского двора Диего Родригес де Сильва Веласкес.

Как по нотам

Веласкес – пожалуй, самый таинственный из всех художников мира. Молчаливый гений, который писал инфант, королей и карликов, создал пленительный (и при этом абсолютно новаторский!) женский портрет в истории – «Венеру с зеркалом». Он, как установил Хосе Ортега-и-Гассет, использовал чисто фотографические приёмы задолго до изобретения фотографии. Он легализовал жанр портрета. В расцвет инквизиции Веласкес крайне редко делал картины на религиозные сюжеты – ему это было неинтересно. Он вообще писал очень мало – и его наследие при всём желании нельзя назвать обширным (множество картин оказалось к тому же утрачено). Работа в мастерской не была для Веласкеса жизненной необходимостью – он выполнял заказы королевской семьи, не слишком, впрочем, частые, и по большей части писал только для собственного удовольствия.

Творческий путь Веласкеса лишён традиционных для художников исканий и страданий, по крайней мере на первый взгляд. Да и вообще, жизнь его, по словам того же Ортеги-и-Гассета, «одна из наиболее незамысловатых, что когда-либо прожил человек». Изучая биографию художника, поражаешься редкой удачливости, везению – не зря Веласкесу так страстно завидовали при испанском дворе. Всё в его жизни было сыграно как по нотам. При этом тайна испанского гения до сих пор не раскрыта, его работы спустя века сокрушают и знатоков, и художников, и простодушных зрителей. Искусствознатцы гадают, что хотел сказать мастер. Коллеги-потомки делают бесчисленные вариации «Менин», как Пикассо[1], или испытывают самую настоящую одержимость «Портретом папы Иннокентия Х», как Фрэнсис Бэкон[2]. А посетители, купившие билет в музей Прадо, пытаются заглянуть по ту сторону картины – и выяснить, есть ли там лампочка, освещающая написанную масляными красками фигурку самой знаменитой из всех испанских принцесс?

Мальчик, получивший в крещении имя Диего Родригес де Сильва Веласкес, родился 6 июня 1599 года в Севилье. Интересно, что отец его – дон Хуан Родригес де Сильва – был португальским дворянином, эмигрантом, выходцем из Опорто, что даст впоследствии некоторым испанцам повод называть самого Веласкеса португальцем. Мать будущего художника – донья Херонима Веласкес – принадлежала к знатной севильской семье[3], один из её предков, тоже носивший имя Диего Веласкес, был прославленным конкистадором, основателем рыцарского ордена Калатравы и первым губернатором Кубы. Конечно, родителям хотелось, чтобы их сын и наследник приумножил семейную славу, но достопочтенные дон и донья никогда не смогли бы представить, каким образом эта мечта сбудется.

Когда у юного Диего вдруг проснулся интерес к рисованию, который сочетался ещё и с яркими природными способностями (а так бывает далеко не всегда!), донья Херонима в восторг не пришла. Маляров в знатном семействе пока что не было, и разве это подходящее занятие для благородного идальго? Отец Диего проявил бо́льшую гибкость и даже смог убедить супругу отдать мальчика в 1609 году в обучение знаменитому художнику Франсиско Эррере. Именно у него Веласкес перенял интерес к не слишком популярной тогда бытовой живописи и образам «простого человека».

Никто не сказал бы, что Эррера Старший (так его звали в Севилье, чтобы отличать от младшего, полного тёзки и тоже художника) славится лёгким характером. Душкой он точно не был – ученикам перепадали не только крепкие словечки, но и удары тростью по плечам. По меткому определению Ортеги-и-Гассета, Эррера был хорошим живописцем, но не слишком хорошим человеком, тогда как следующий севильский учитель Диего – Франсиско Пачеко – был, напротив, замечательным человеком, но довольно посредственным живописцем. При этом Пачеко проявил себя прекрасным чутким педагогом: он весьма быстро понял, какой алмаз попал к нему в мастерскую. Дон Пачеко оставил множество письменных свидетельств тому, как развивалась карьера Диего, в которой он принял более чем деятельное участие. «Не считаю ущербом учителю хвалиться превосходствами ученика (говорю только правду, не больше), ничего не потерял Леонардо да Винчи, имея учеником Рафаэля, Иоре Кастель Франко[4] – Тициана, Платон – Аристотеля», – писал этот благородный (безо всякой иронии) дон. Пачеко принялся обучать Веласкеса с того самого места, где остановился Эррера Старший; он будет последовательно передавать ему все свои немалые знания, умения и опыт.

Дом Пачеко в Севилье назывался, по словам испанского историка Родриго Каро, «академией образованнейших людей не только Севильи, но и всей Испании». Здесь бывал Сервантес, здесь Веласкес познакомился с художниками Алонсо Кано и Франсиско Сурбараном, имена которых тоже будут вписаны в историю испанской живописи – пусть и не такими большими буквами, как в его случае. Дружбу с Кано и Сурбараном Веласкес пронесёт через годы.

Здесь же, в доме мастера, он впервые увидит свою будущую жену – юную дочь наставника, Хуану де Миранда. В 1618 году молодые люди обвенчаются (Хуане – 15, Диего – 19 лет), а биографы Веласкеса получат впоследствии повод писать о том, что учитель, дескать, «женил» одарённого юношу на своей дочери – и привязал таким образом к себе на всю жизнь. Так или иначе, но Хуана станет мужу настоящей опорой, она будет любить его и оберегать с первого дня и до последнего, как обещала у алтаря. Она даже умрёт спустя неделю после его смерти – в той комнате, где перестало биться сердце Диего. Ортега-и-Гассет писал, что «в жизни Веласкеса была только одна женщина – его жена, только один друг – король и только одна мастерская – дворец». Так ли это было на самом деле? Ответ, как думается, надо искать не столько в работах историков и искусствоведов, сколько в живописи Веласкеса.

Его первые работы – трактирные сценки, так называемые бодегонес (от испанского bodegon – «трактир, харчевня»). Не слишком-то уважаемый жанр, у которого, разумеется, имелись свои поклонники – и строго определённые приметы: персонажи, представлявшие собой чаще всего так называемых «пикарос» (низы общества), размещались на тёмном фоне, а натюрморту уделялось особое внимание – чтобы было что разглядывать. В работе «Завтрак» (ок. 1618, Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург; далее – Эрмитаж) совсем ещё юный Веласкес изображает весёлую компанию, собравшуюся за столом за крайне скромной трапезой. Обычный, кажется, сюжет[5] – но если присмотреться, здесь есть о чём задуматься, даже не принимая во внимание одобряющий жест юноши справа (с выставленным вверх большим пальцем правой руки и вполне современной стрижкой он как будто бы перенёсся из нашего века). Воротник и шпага, привлекающие взгляд зрителя, принадлежат скорее всего старику, изображённому почему-то с корнем пастернака в руке. Кстати, старик этот как две капли воды похож на продавца воды из Севильи, запечатлённого в другой ранней работе Веласкеса («Продавец воды из Севильи», 1622, собрание Уоллеса, Лондон) – скорее всего, для неё позировал один и тот же натурщик. Есть версия, что юноша справа – автопортрет Диего и что писал он его, глядя в зеркало.

Веласкес, работая над этими картинами, был совсем ещё молод, но его бодегонес – настоящие шедевры, о которых язык не повернётся сказать «ученические», хотя они, конечно, испытывают на себе сильное влияние караваджизма. «Старая кухарка» (ок. 1618, Национальная галерея Шотландии, Эдинбург) – поразительный двойной портрет уставшей пожилой женщины и утомлённого мальчишки-подмастерья, где Веласкес демонстрирует глубокий психологизм и абсолютное владение светотенью, каким позднее сможет похвастаться разве что Рембрандт. Старуха-кухарка, взятая в профиль, выглядит не то слепой, не то ушедшей глубоко в свои мысли – она машинально выполняет работу, но души её нет в этой кухне… Та же старая женщина появляется ещё в одном бодегоне Веласкеса – на сей раз в религиозном, жанр это вполне допускал. Картина «Христос в доме Марфы и Марии» (ок. 1620, Национальная галерея, Лондон; далее – Лондон) достойна отдельного упоминания прежде всего потому, что здесь Веласкес впервые использует приём, который мы встретим в его лучших работах – «Менинах» и «Пряхах»: двойной сюжет, отражение персонажей в зеркале и «картину в картине». Театральное, если не кинематографическое прочтение известной евангельской истории о сёстрах Лазаря – хозяйственной Марфе и набожной Марии[6]. На первом плане молодая кухарка с обиженным, напряжённым лицом не глядя толчёт что-то в ступке, на столе перед ней – головки чеснока, яйца, перец, кувшин и четыре рыбины (рыба, как мы помним, символ христианства). Но Марфа равнодушна к этому натюрморту, да и работает она почти машинально. Взгляд её прикован к сцене, которая разворачивается в другой части комнаты – и отражается в зеркале в правом углу холста. Та сцена так самодостаточна, что может показаться не отражением, а картиной, украшающей жилище сестёр. Проповедующий Христос, Мария, сидящая у его ног, и ещё одна женщина, видимо служанка. Марфа, глядя на них, чувствует себя отвергнутой, она испытывает обиду и зависть к сестре, что «избрала благую часть». Об этом ей, скорее всего, и говорит старуха, второй главный персонаж картины: она стоит за спиной Марфы и подкрепляет свои нравоучения выразительным жестом, словно указывая девушке верное место. Оно не на кухне, а у ног Учителя.

Поразительно смелое и оригинальное прочтение евангельского сюжета – особенно если учесть, что художнику было тогда чуть больше двадцати! Впрочем, в Севилье Веласкес к тому времени был уже весьма известен, ещё в 1617-м он получил звание maestro en el arte (мастера искусства), был принят в гильдию святого Луки, объединявшую художников, и получил документ, позволявший ему «писать для храмов и общественных мест, а также иметь учеников». Его тесть Пачеко, признававший «природный и великий гений» зятя, занимал в ту пору в Севилье пост цензора по церковной живописи и неустанно подталкивал Веласкеса к новым свершениям. Диего, как, впрочем, и другие испанские живописцы, не мог игнорировать католическую церковь, пребывавшую в зените своей мощи, но его работы на религиозные темы заметно отличаются от тех, что делали современники. Прежде всего количеством – их очень немного, а ещё – методом изображения и нестандартным выбором моделей. Для «Поклонения волхвов» (1619, Музей Прадо, Мадрид; далее – Прадо) ему явно позировали те же натурщики, которые встречаются в его бодегонес (а ведь это волхвы, не пастухи!), а Мадонну, по мнению советского искусствоведа Татьяны Каптеревой, Веласкес писал с молодой андалузской крестьянки (черты той же самой девушки можно узнать в героине «Непорочного зачатия» (1619, Лондон)).

Но религиозная живопись никогда не интересовала Веласкеса по-настоящему – здесь было сложнее выявить характер модели. И в Севилье ему становилось тесно, этот город приходился Веласкесу уже не по размеру. Наверное, это в конце концов понял и его чуткий тесть Франсиско Пачеко. У влиятельного севильянца имелось множество связей по всей Испании, в том числе и в Мадриде. В 1622 году Пачеко убедил зятя отправиться в столицу, где ему обещал составить протекцию сам дон Хуан де Фонсека, капеллан короля и большой знаток искусства.

Д’Артаньян с мольбертом

В апреле 1622 года Веласкес отправился в путь – компанию ему составлял его слуга, ученик и друг Хуан Пареха[7]. Мулат Пареха был самым близким художнику человеком, именно с него спустя много лет в Риме будет сделан знаменитый портрет, поразивший итальянцев невероятным сходством с оригиналом[8]. Между прочим, всем известный д’Артаньян отправился из Гаскони в Париж тоже в апреле, спустя каких-то три года после первой попытки Веласкеса «взять Мадрид». Роман Александра Дюма «Три мушкетёра» начинается словами: «В первый понедельник апреля 1625 года всё население городка Менга, где некогда родился автор “Романа о розе”, казалось взволнованным так, словно гугеноты собирались превратить его во вторую Ла-Рошель»[9]. Да, это была одна и та же эпоха – мушкетёры и Веласкес намного ближе друг к другу, чем кажется из нашего века. Порывистый д’Артаньян мечтал сделать военную карьеру в Париже, а сдержанный Веласкес – найти для себя в Мадриде достойное место и заниматься тем, что ему по-настоящему нравилось, – живописью. Правда, в отличие от мушкетёра, художник был обременён семьёй, к тому моменту у него было уже две дочери: Франциска родилась в мае 1619 года, Игнасия – в январе 1621 года.

Королевский двор, к которому спешили, пришпоривая коней, художник и его слуга, пребывал тогда в ожидании перемен – после смерти Филиппа III в 1621 году трон занял монарх под следующим порядковым номером, Филипп IV. Сегодня он известен в основном как самый портретируемый[10] король в истории – благодаря Веласкесу. Чем ещё он знаменит, какую роль сыграло его правление для Испании? Ответ прежний: главное для Испании и всего человечества достижение Филиппа IV состоит в том, что он верно оценил гений Веласкеса и позволил ему – настолько, насколько мог! – свободу творчества.

Филипп IV был младше Диего Веласкеса на шесть лет. Он тоже «увлекался» живописью – во всяком случае, искусство интересовало его значительно больше государственных дел. Правление Испанией было по сути передано в руки могущественному дону Гаспару Гусману, графу Оливаресу. Граф был младшим сыном близкого друга Пачеко, и тесть Веласкеса очень рассчитывал на его помощь. Но желанный орнамент сложился не сразу: первый приезд Веласкеса в Мадрид обернулся неудачей. Король художника не принял, при дворе все были озабочены политическими перестановками, и даже всесильный Фонсека не сумел помочь талантливому земляку. Но Веласкес не сидел сложа руки в ожидании чуда – он изучал картинную галерею дворца, копировал работы Леонардо, Веронезе, Рубенса. Сильнее прочих ему нравился Тициан[11] – Диего восхищался этим гениальным венецианцем, который, кстати, работал для испанских королей в первой половине XVI века – писал в Аугсбургской резиденции портреты Карла I и юного принца Филиппа, но так и не поддался на уговоры приехать в Испанию и стать придворным живописцем. В тот первый приезд в Мадрид Веласкес познакомился с поэтом Луисом де Гонгорой-и-Арготе и сделал с него проникновенный портрет (1622, Музей изящных искусств, Бостон). Через два месяца столичной жизни так ничего и не дождавшийся художник решил вернуться в Севилью, где его ждала страшная новость: маленькая дочь Игнасия скончалась от лихорадки.

Веласкес знал лишь один способ противодействовать горю – ещё усерднее работать. Возможно, он временно отставил в сторону д’артаньяновские мечты завоевать столицу, но в столице о нём не забыли. Фонсека устроил севильскому художнику повторный вызов в Мадрид – причём это был вызов с конкретной целью. Веласкесу предлагалось написать портрет всесильного графа Оливареса.

Некрасивые люди

Граф Оливарес был, мягко говоря, не слишком симпатичен: грузный, беззубый, с маленькими глазками и вдавленной переносицей. Особенно отталкивающее впечатление производил его приплюснутый нос – и Веласкесу впоследствии пришлось выработать особый подход к портретированию своего покровителя. В парадном портрете (ок. 1635, Метрополитен-музей, Нью-Йорк; далее – Метрополитен-музей) он запечатлён вполоборота, как если бы откликался на чей-то зов, – так уродливый нос был менее заметен. Самый первый портрет, сделанный Веласкесом с Оливареса в 1623 году, не сохранился – но по описаниям, он был комплиментарным, как и портрет 1624 года (Художественный музей (MASP), Сан-Паулу), где герцог предстаёт воплощением власти и несокрушимой мощи. Оливаресу работа земляка понравилась до такой степени, что он стал его преданным поклонником – и оставался им до конца своих дней. Ну а король Филипп IV, увидав первый портрет Оливареса, сделанный молодым мастером, тут же согласился принять его. Речь зашла о портрете теперь уже самого монарха, который Веласкес представил на суд короля и придворных 30 августа 1623 года. Работал он очень быстро, и, кстати, работал alla prima – без предварительных набросков, рисунков и эскизов. А модель ему вновь досталась непростая – юный король тоже не мог похвастаться приятной наружностью. Традиция Габсбургов заключать близкородственные браки привела к тому, что чертами вырождения были отмечены едва ли не все представители этой влиятельной династии. И это касалось не только внешности, но и здоровья королей, королев и принцев. Внешне Филипп IV представлял собой типичного Габсбурга с невыразительными чертами и деформированным лбом, а также с выпяченной вперёд нижней губой (у этого дефекта даже есть особое название – «габсбургская губа») и недоразвитой верхней. Веласкесу нужно было скрыть уродство короля, не погрешив при этом против истины, – и он блестяще справился с задачей, изобразив Филиппа IV с правой стороны, взяв лицо в три четверти. Тот же ракурс он будет использовать и в других портретах монарха, и лишь один раз, как пишет Ортега, художник сделает исключение – для знаменитого «Ла Фрага» (1644, собрание Фрик, Нью-Йорк), где уже очень взрослый Филипп запечатлён в военном костюме, с лицом, взятым слева. В этом поразительном портрете бросается в глаза выпуклый с левой стороны лоб, придающий чертам явную асимметрию, что не добавляет монарху красоты. Но зрелый Веласкес мог себе позволить, конечно, намного больше, чем молодой, только что прибывший ко двору провинциал.

Первый портрет Филиппа IV произвёл на короля и весь Мадрид впечатление такой силы, что 24-летнему Веласкесу едва ли не сразу же поступило предложение занять удачно освободившийся пост придворного художника. 31 октября 1623 года ему присвоили соответствующий титул: к должности прилагались жалованье, оплата произведений, доктор и лекарства. Веласкес с семьёй переехал в Мадрид и поселился близ площади Майор – в большом светлом доме. Теперь у него было две мастерских, домашняя и «официальная», во дворце Алькасар. Была гарантированная работа – портреты короля и членов его семейства. Было общение с выдающимися людьми – Кальдероном, Суаресом, Лопе де Вегой, Рубенсом[12], приехавшим в Мадрид с дипломатической миссией в 1628 году. Был шанс поехать когда-нибудь в Италию, страну великих художников, куда Веласкеса неудержимо влекло. И, что немаловажно, был шанс получить однажды рыцарство – вступить в орден Сантьяго.

С королём у художника быстро завязалось что-то вроде дружбы – во всяком случае, Филипп IV любил заглянуть в мастерскую к Веласкесу и даже велел сделать себе ключ от неё. Когда Веласкес уезжал (он дважды побывал в Италии, и второе путешествие оказалось таким продолжительным, что король неоднократно вынужден был напоминать придворному живописцу о его обязанностях), Филипп не желал позировать другим придворным художникам. Эти художники терпеть не могли Веласкеса – особенно неистовствовал пожилой итальянец Винченцо Кардуччи, имя которого осталось в истории живописи лишь благодаря его зависти к Диего. Он непрестанно распускал слухи о Веласкесе, упрекал его в том, что тот, дескать, пишет одни лишь портреты, не считавшиеся тогда серьёзным жанром в живописи. Веласкес не унижался до ответа, но в конце концов терпение лопнуло у… короля. Он объявил конкурс среди четверых достойнейших живописцев, среди которых были Веласкес и Кардучо, – по условиям конкурса нужно было написать историческую картину на тему «Изгнание морисков из Испании в 1609 году». Нет нужды говорить о том, кто выиграл конкурс: превосходство Веласкеса оказалось столь очевидно, что признать его были вынуждены даже завистники. К сожалению, картина не сохранилась, но в том, что Веласкес блестяще справлялся с любой поставленной перед ним задачей – будь то портрет, исторический, мифологический или религиозный сюжет, – нет никаких сомнений. И в каждой его работе в полной мере проявлены оригинальность и тонкий психологизм; в каждой, при несомненно реалистических методах изображения, отыщутся десятки скрытых смыслов. Взять, к примеру, знаменитую «Сдачу Бреды» (1634–1635, Прадо), известную также под названием «Копья». Веласкес выбрал весьма сомнительный эпизод испанской истории, когда маркиз Амбросио де Спинола вынудил голландцев сдать крепость Бреда в 1625 году. На полотне представлен именно этот момент – Юстин де Нассау, униженно склонившись перед победителем, вручает ему ключи от крепости, а тот похлопывает его по плечу, как бы говоря: «Ничего, ничего!» Сдача крепости имела политическое значение, но не имела практического – и Веласкес был об этом прекрасно осведомлён. Вот почему от его картины исходит ощущение не триумфа, но всеобщего смятения: оно царит не только в разбитом стане голландцев, изображённых в правой части полотна, но и на «левом фланге» испанцев, несмотря на ряд стройных копий, символизирующих мощь королевской армии и подаривших прозвище картине. Никто здесь не понимает, зачем всё это нужно, – ни молодой голландец, глядящий прямо на зрителя, ни идальго в шляпе, отделённый от прочей группы испанцев фигурой лошади, негостеприимно повернувшейся к зрителю задом.

Лицо идальго – грустное и растерянное – напоминает лицо самого Веласкеса и даёт повод думать, что это автопортрет художника, своеобразное камео.

Веласкес, напомню, был невероятно скрытным человеком – возможно, самым скрытным из всех художников в истории. Он проговаривался о действительно важном только в живописи. Особенно в портретах.

По словам Ортеги-и-Гассета, Веласкес «…не просто писал портреты, но возвёл портрет в основополагающий принцип живописи, а значит, дело приобрело весьма серьёзный, решительный и опасный оборот. Он развернул всю махину живописных традиций на сто восемьдесят градусов. Не стоит забывать, что до XVII века портрет не считался живописью как таковой. Он был чем-то вроде “параживописи”, чем-то второстепенным, вспомогательным. Эстетическая ценность портрета ставилась под вопрос, а сам он в определённом смысле слова противопоставлялся искусству. Ведь искусство живописи состояло в изображении красоты, а следовательно, в деиндивидуализации мира. Поэтому быть великим портретистом ещё не означало быть великим художником».

Веласкес, разумеется, был и тем, и другим – при том что портретировать ему чаще всего приходилось непривлекательных и даже уродливых людей. Интересно, что портреты придворных шутов и карликов, так называемые труанес, были среди них далеко не самыми отталкивающими. Веласкес не сам изобрёл этот неоднозначный жанр – многие его предшественники (к примеру, Алонсо Санчес Коэльо) писали с натуры «живых игрушек», которых свозили к королевскому двору со всего мира.

Портреты уродцев развешивались на стенах дворца вперемешку с монаршими – чтобы оттенять, по всей видимости, красоту последних. Веласкес за долгие годы жизни в Мадриде написал целую серию труанес, но в его портретах шутов и карликов нет ни насмешки, ни издёвки. Они не вызывают страха или отвращения. Карлик «Дон Диего де Асеро», или «Эль Примо» (1644, Прадо) – работа, полная драматизма и сочувствия. То же можно сказать о портрете Себастьяна де Морры (ок. 1645, Прадо) и о портрете придворного шута по прозвищу дон Хуан Австрийский (1632–1633, Прадо): в своём отношении к ущербным людям Веласкес ближе к нашим современникам, чем к людям XVII века.

Другое дело, что сам художник, по сути запертый при дворе, полном некрасивых королей и уродливых шутов, страдал без красоты, искал её и нуждался в ней, как в хлебе насущном.

Богиня красоты

Женские образы у Веласкеса немногочисленны, он по большей части «мужской художник». Создатель парадных портретов венценосных особ, где конь под всадником совершает непременный курбет, воспевал земную женскую красоту осторожно, издали, как бы подглядывая за ней, любуясь на расстоянии. Мужчины в живописи Веласкеса – и короли, и шуты, и папа Иннокентий Х[13] (1650, Галерея Дориа-Памфили, Рим) – всегда смотрят прямо на зрителя, тогда как женщины, за исключением особ королевской крови, чаще изображаются в профиль, со спины, вполоборота. Они смотрят как-то искоса, глаза их опущены, черты размыты, да и кем они были, мы чаще всего не знаем[14]. Или же знаем, но сомневаемся. Есть лишь одно исключение – загадочная «Дама с веером» (1640–1642, собрание Уоллес, Лондон): она не сводит взгляда со зрителя. Автор книги о Веласкесе, советский искусствовед Мария Дмитриенко, высказывала мысль, что в этом образе мастер запечатлел герцогиню Марию Осуна, но намного чаще встречается версия о том, что это Франциска Веласкес.

Взрослая дочь художника вышла замуж за ученика маэстро, живописца Хуана Баутиста Мартинеса дель Масо: в историю искусства он вошёл как зять Веласкеса и хороший копиист его работ (кроме того, Масо сделает один из поздних портретов инфанты Маргариты, уже после смерти тестя)[15]. Портрет Франциски (если это она) – безусловный шедевр, где под исключительной сдержанностью и модели, и художника скрываются бурные чувства и эмоции, ощутимые едва ли не физически. Франциске в пору создания картины было около тридцати, что соответствует возрасту дамы с веером: она строго одета, её руки изящно сложены, в одной – полураскрытый веер, в другой – чётки с распятием. Взгляд больших глаз одновременно доверчив и внимателен. Излюбленный «землистый» колорит Веласкеса создаёт контраст с белоснежной и как бы светящейся кожей молодой женщины. Это уже почти фотография, а не картина – кстати, Ортега считал, что картины Веласкеса действительно «имеют нечто общее с фотографией – таково высшее достижение его гения».

Другой женский портрет («Сивилла», 1631, Прадо) Веласкес, как считается, сделал со своей жены Хуаны де Миранда, и на этом его личный лимит можно было бы считать исчерпанным – если бы не одна картина из Лондонской национальной галереи. Картина, ради которой старый актёр Морис, персонаж Питера О’Тула из фильма[16] Роджера Мичелла, приводит в музей свою юную пассию Джесси. «Самое прекрасное зрелище для мужчины – это обнажённое женское тело», – говорит Морис. «А для женщины?» – спрашивает Джесси. «Её первый ребёнок», – отвечает старик.

В сюжете «Венеры с зеркалом» (1657, Лондон) присутствуют и обнажённая женщина, и ребёнок. Прекраснейшая из всех античных богинь, пленительно изогнувшись, любуется своим отражением в зеркале, которое держит перед ней Купидон – но приглядитесь, его крылышки выглядят как элемент маскарадного костюма, а не «часть тела». Венеру и вовсе не сопровождают никакие божественные атрибуты – так что, если «снять» с Купидона крылышки, получится не портрет античных богов, а изображение двух смертных, пусть и очень красивых людей. Думается, что название картины нужно было Веласкесу для того, чтобы оправдаться перед строгими церковными традициями – изображать обнажённую женщину можно было, только если она имеет какое-то отношение к мифологии (как пишет всё тот же Ортега, мифология при Веласкесе играла роль своего рода парарелигии – на неё во времена инквизиции смотрели сквозь пальцы).

Веласкес писал свою «Венеру» в поздние годы жизни, вернувшись из второй поездки в Италию[17]. Упоминание Италии здесь неслучайно – в чопорной Испании живописцу вряд ли дозволили бы написать настолько смелую и, повторимся, новаторскую картину. Но в Италии, где, по некоторым источникам, Веласкес задумал и начал эту работу, обнажённые красавицы никого не шокировали. Обожаемый нашим героем Тициан в 1555 году – тоже будучи весьма немолодым! – написал собственную «Венеру с зеркалом» (Национальная галерея, Вашингтон; далее – Вашингтон), сюжет которой перекликается с Веласкесовым. И у Рубенса есть одноимённая картина (1612–1615, частная коллекция герцога Лихтенштейна, Лихтенштейн), где блондинка-богиня тоже сидит перед зеркалом, повернувшись к зрителю мускулистой спиной. При желании можно отыскать сходство и со «Спящей Венерой» Джорджоне (1510, Галерея старых мастеров, Дрезден), но в целом «Венера…» Веласкеса – произведение абсолютно самобытное и оригинальное. В нём были целомудрие и притягательность такой силы, что король разрешил своему придворному мастеру завершить работу над картиной с условием не предъявлять её потом широкой публике.

Холодный колорит, сдержанная, почти аскетичная обстановка, никаких украшений на лице и теле богини (сравните с роскошью Тициановой Венеры!). Мы толком не видим лица Венеры, её черты в зеркале размыты, и некоторым зрителям упорно кажется, что женщина на самом-то деле не слишком хороша собой. Что у неё маленькие глаза, опухшее лицо, и во всяком случае назвать её красавицей никак нельзя… «Венера с зеркалом» – ещё одна загадка Веласкеса, у которой нет ответа. Кто позировал ему для картины, кто вдохновил на единственное в его творческом наследии изображение обнажённого женского тела?

Женщина, напоминающая «Венеру», появится в позднем шедевре Веласкеса – «Пряхах» (1657, Прадо). Похожий поворот шеи, затылок, изгиб тела, но вместо ленивой неги богини – тяжкий, пусть и творческий труд… «Пряхи» был написаны благодаря посещению художником королевской шпалерной мануфактуры святой Изабеллы – это сразу и групповой портрет, и жанровая картина, где к тому же затронута тема сословий и социальной несправедливости (именно поэтому «Прях» так любили анализировать советские искусствоведы). Пять работниц мануфактуры трудятся на первом плане картины, а сзади, как будто на сцене, происходит параллельное действие – фрейлины королевы осматривают готовый гобелен, посвящённый состязанию античной Арахны и богини Афины (Арахна была искусной ткачихой и одержала победу над богиней, за что и была превращена разгневанной Афиной в паучиху). Кто здесь в самом деле Арахна, а кто Афина? Почему главное место в картине отведено работницам, а не фрейлинам? Может, это не пряхи, а парки[18], отмеряющие время жизни каждого смертного? Трактовок – бессчётное множество, ведь даже портреты Веласкеса всегда таинственны, что уж говорить о многофигурных жанровых полотнах…

Но вернёмся к «Венере с зеркалом». Кем она могла быть?

Марина Дмитриенко в своей книге «Веласкес» называет имя Аны Дамиани, знаменитой танцовщицы, с которой у Диего будто бы случился страстный роман в Риме. Другие исследователи идут дальше и предполагают, что некая итальянская красавица, ставшая моделью для Венеры, родила от Веласкеса сына, который послужил прообразом Купидона.

Правды, разумеется, не знает никто. Зато нет никаких сомнений, что эта картина навсегда изменила отношение к канонам изображения женского тела и женщин вообще. Веласкес доказал, что можно восхищаться красотой, не видя лица, но как бы постоянно ожидая – Венера вот-вот повернётся или же зеркало вдруг проявит её лицо. Это предвкушение сильнее прямого зрительного контакта с героиней.

«Венера с зеркалом» оказала колоссальное влияние на историю мирового изобразительного искусства – ей отдавали должное многие художники, от Гойи до Александра Дейнеки и Нормана Роквелла. Гойю «Венера» вдохновила на создание «Махи обнажённой» – причём Гойя наблюдал эту картину во дворце герцогини Альба, с которой вроде бы и писал скандальную «Маху». После смерти герцогини «Венера» попала в Англию, а в 1906 году её приобрели для коллекции Национальной галереи. В 1914 году на картину напала с ножом агрессивная суфражистка Мэри Ричардсон – она не столько протестовала против объективации женщин, сколько заступалась за арестованную подругу. Полностью восстановленная после варварской выходки мисс Ричардсон картина по-прежнему находится в Лондоне – и увидеть её там совершенно бесплатно[19] может каждый.

…и «Менины»

Как ни странно, Веласкес имел довольно скромную известность при жизни – за пределами Испании о его существовании вообще мало кто догадывался, а землякам-современникам работы мастера казались «недописанными», и популярность их в силу этого снижалась. Но короля Филиппа IV всё это нимало не трогало: он восхищался Веласкесом, просиживал часы в его мастерской и называл своего придворного живописца «зеркалом нашего правления» – не зря зеркало так часто появлялось в работах испанского мастера! Восхищение, впрочем, не мешало монарху нагружать художника всё новыми и новыми обязанностями, многие из которых не имели никакого отношения к искусству. Ему следовало сопровождать короля в путешествиях, участвовать в организации празднеств и, разумеется, исполнять портреты членов королевской семьи. Против этого Веласкес не возражал – особенно если писать нужно было его любимицу, белокурую инфанту Маргариту.

Такого жанра, как детский портрет, тогда ещё не существовало в природе – юных принцев и принцесс изображали обычно как взрослых. Взрослая одежда, атрибуты, причёски – дети на таких портретах напоминали скорее карликов. Но у Веласкеса и очаровательный Купидон, и инфант Бальтасар Карлос – единокровный брат Маргариты, умерший молодым, – и сама Маргарита выглядят именно детьми, а не богами и не будущими венценосными особами.

Маргарита Тереза Испанская или Маргарита Тереза Австрийская – так звучало полное имя любимой модели Диего Веласкеса, младшей дочери Филиппа IV от второго брака с Марианной Австрийской.

Она родилась 12 июля 1651 года в Мадриде, и судьбу её, как уже было сказано, предопределили с самого рождения. Первой женой Филиппа IV была француженка Изабелла[20] Бурбонская[21], старшая дочь Генриха IV и Марии Медичи. Настоящая, кстати говоря, красавица, да к тому же умная и благородная дама, которую любили в Испании – и даже одарили народным прозвищем Желанная. Но вот супругу Филиппу Изабелла была, по всей видимости, желанна не слишком – он постоянно изменял ей, на стороне у монарха то и дело рождались дети[22], и королева переживала это очень тяжело. За двадцать с лишним лет брака Изабелла родила Филиппу девять детей, но выжили только двое: инфант Бальтасар Карлос, красивый умный мальчик, наследник престола, и Мария-Терезия Австрийская, будущая супруга французского короля Людовика XIV. Изабелла терпеть не могла министра Оливареса, фактического правителя Испании, – министр потакал любовным связям короля, – потому и старалась как можно реже позировать Веласкесу; все знали, что Оливарес – его могущественный покровитель. Но не надо считать Изабеллу угнетённой слабой женщиной: в трудный для страны и супруга период она принимала на себя даже те обязанности, которые ей не вменялись, – в отсутствие мужа исполняла роль регентши и, по слухам, даже собиралась возглавить боевой отряд во время одной из войн. В 1640-х Изабелла устроила заговор против Оливареса, в результате которого министра сместили, а король наконец разглядел в своей супруге верного друга и бесценную помощницу. Произошло это как всегда – «слишком поздно». 6 октября 1644 года, в возрасте 41 года, королева скончалась из-за осложнений, вызванных очередным выкидышем, – и Филипп IV был долго безутешен. К тому же через два года после ухода Изабеллы король потерял единственного сына: 16-летний Бальтасар Карлос, на которого возлагалось столько надежд, скончался от оспы. Встал вопрос о престолонаследии, надо было к тому же что-то делать с невестой сына – 15-летней Марианной Австрийской. В 1646 году Филипп IV сам женится на этой девушке, своей племяннице. Через несколько лет у Марианны родится Маргарита, после появятся её сестра и три брата, младший из которых станет хворым Карлом II, последним Габсбургом на испанском престоле.

Родители Маргариты вступили в близкородственный брак – и девочка вполне могла умереть во младенчестве или родиться уродом. Но нет, инфанта была прелестна – во всяком случае, в детстве, во всяком случае, если верить придворному художнику. Портреты Маргариты кисти Веласкеса – всего их шесть, включая «Менины», – показывают, как менялась внешность этой миловидной белокурой девочки от года к году.

На первом портрете (1653, Музей истории искусств, Вена; далее – Вена) запечатлён двухлетний ребёнок – даже не сразу ясно, мальчик это или девочка, ведь по моде тех лет юных принцев наряжали в такие же точно пышные платья, что и принцесс (см. портрет инфанта Филиппе Просперо – в раннем детстве скончавшегося брата Маргариты; 1660, Вена). Волосы, впрочем, уже узнаваемые – золотистые, вьющиеся. Малышка с недовольным личиком точно повторяет ту позу, в которой Веласкес написал двенадцатью годами ранее её брата Бальтасара Карлоса (ок. 1640–1642, Вена). Только девочка держит в руке сложенный веер, а мальчик опирается на перевязь. Маленькая Маргарита ещё не может «держать позу» самостоятельно, поэтому ей разрешено опираться ручкой о столик, на котором Веласкес разместил вазу с символично увядшим цветком – возможно, это предчувствие трагической судьбы Маргариты, а возможно, всего лишь цветок… Но глаза инфанты печальны, как и в других портретах, – во взгляде сквозит странная для ребёнка покорность судьбе, которая, впрочем, не отменяет живости, любопытства, всего, что свойственно детям вне зависимости от голубизны их крови.

Второй портрет Маргариты (1655, Лувр, Париж; далее – Лувр) представляет нам четырёхлетнюю девочку, которую уже никто не посмеет перепутать с мальчиком. Длинные пышные волосы рассыпаны по плечам, взрослое, сложное платье, скреплённое на груди украшением, напоминающим печать, пухлые детские щёчки и прежний невесёлый взгляд. В этом портрете заметны «фирменные» черты Габсбургов: неровный крупный лоб, близко посаженные глаза, – но нет и следа уродливой фамильной челюсти. Возможно, Веласкес слегка приукрашивал Маргариту в своих работах, но в этом нет ничего удивительного – каждый пытается сделать красивее то, что любит. Инфанта, как маленькое солнце, освещала тёмный королевский дворец, где Веласкес довольно часто ощущал себя райской птицей в золотой клетке. И девочка была такой же точно пленённой птичкой, не ребёнком, но государственной ценностью, каждый шаг которой был регламентирован дворцовым этикетом. Чего стоила одна только мода! На портрете 1656 года (Вена) пятилетняя Маргарита позирует в платье с кринолином, затянутой в корсет. Руки не достают до краёв платья, но подпорок девочке уже не полагается. Волосы завиты, на личике застыли недоумение и обида: кажется, что Маргарита вот-вот расплачется. Алый бархатный полог позади инфанты вступает в контраст с чёрным пространством пустоты, и это добавляет картине ещё больше драматизма.

В похожем – или том же самом – платье Маргарита предстаёт в самой знаменитой работе Веласкеса, картине, датированной 1656 годом, «Менины» (Прадо). Думается, что именно эти две работы – портрет из венского музея и «Менины» – вдохновили Оскара Уайльда на сочинение печальной сказки «День рождения Инфанты». История жестокой испанской принцессы, посмеявшейся над несчастным карликом, явно берёт свои корни в живописи Веласкеса – вот только реальная инфанта была не чудовищем, а жертвой. Что же касается карликов, то да, при Маргарите их состояло сразу несколько, а в «Менинах» изображены двое – Николазито Петрусато и Мария Барбола.

Если Веласкес – один из самых загадочных художников в истории живописи, то «Менины» – его самая загадочная работа. Ею сложно отстранённо любоваться, она будит не только чувства, но и мысли – хочется решить эту картину как задачу. Вот только ответ здесь будет не один: множество.

Загадки здесь на каждом шагу, начиная с названия. При испанском дворе эту огромную (3,18 × 2,76 м) картину называли просто «Familia» – «Семья», позднее ей присвоили длинное описательное имя – «Портрет императрицы[23] с её фрейлинами и карликами», а ещё спустя годы переименовали в «Семью короля». Полотно едва не погибло вместе со многими другими работами Веласкеса во время пожара во дворце Алькасар: будучи повреждённым, чудом уцелело. «Менины» реставрировали и передали в музей Прадо – прежде любоваться ими могли только особы королевской крови. Когда в XIX веке в Прадо проводилась очередная инвентаризация, один из музейных смотрителей внёс в перечень картину под названием «Las Meninas» – если не вдаваться в детали, можно перевести это слово с испанского как «фрейлины». Прозвище укрепилось не только в испанском, но и в русском языке – никому не придёт в голову использовать название «Фрейлины»: только «Менины»! Не смущает даже звуковое сходство с русским словом «Именины» – такова власть имени.

Итак, «Менины». Эту картину Веласкес пишет в дворцовой мастерской за три года до смерти. В интерьере этого темноватого (для мастерской-то!) помещения, украшенного полотнами Рубенса[24] и Йорданса, собрались девять реальных человек и два «призрака», не считая собаки – любимого мастифа инфанты. Свет проникает в мастерскую из окна, которого мы не видим, и из-за двери, полог которой отдёргивает один из служителей дворца (он же управляющий ковровой фабрикой дон Хосе Ньето). Но основной свет исходит от фигурки маленькой девочки в пышном платье: она занимает центральное место в картине и, кажется, позирует художнику. Фигурка Маргариты – от белокурых волос, которыми невозможно не залюбоваться, и до подола накрахмаленного платья – буквально источает лучезарный свет. Отблески его падают на фрейлин – тех самых менин, давших название картине. Слева – донья Мария Агостина Сармиенто – молодая красивая дама, стоя на коленях, подаёт инфанте кувшинчик с водой, но Маргарита, хоть и протягивает руку за напитком, не обращает при этом на саму Марию Агостину никакого внимания. Взгляд девочки прикован к кому-то или к чему-то, что находится прямо перед ней (технически – к зрителю; Маргарита не сводит взгляда с посетителей галереи Прадо). На тот же самый предмет, хоть и слегка искоса, смущённо, глядит вторая фрейлина – красавица графиня Исавелия де Веласко. Кажется, что она уже начинает приседать в реверансе перед загадочным чем-то или кем-то. Да и карлица Мария Барбола – та без всякого смущения – поедает глазами неизвестных персон, занимающих место зрителей, и карлик Николазито даёт пинка отдыхающей собаке – чтобы ушла, по всей видимости, с их дороги.

За спиной доньи Исавелии виднеются ещё двое – няня инфанты, донья Марсела де Уллое, и личный охранник малышки. А справа от доньи Марии Агостины Веласкес изобразил самого себя[25] за работой – с кистью и палитрой он требовательно смотрит на свою модель или моделей. Огромный холст стоит прямо перед ним, мы видим его в левой части картины и можем оценить циклопические размеры. Веласкес отступил на несколько шагов от картины, чтобы сверить впечатление, в очередной раз взглянуть на оригинал. На камзоле – красный крест, свидетельствующий о принадлежности к ордену Сантьяго, что произошло вообще-то позже, незадолго до смерти Веласкеса. Художник потратил много времени и сил, чтобы получить эту награду: упрямо доказывал, что имеет на это право по рождению, но его прошение всякий раз оставляли без внимания, покуда в дело не вмешался сам король. Веласкес получил крест, но не успел им «насладиться», а в картину деталь была добавлена уже после того, как он скончался, по приказу Филиппа IV – есть даже версия, что король самолично нарисовал крест на груди придворного художника (не зря же он увлекался искусством!).

Но что именно рисует Веласкес в «Менинах», над чем работает? Размеры холста наводят на мысль, что это и есть «Менины» – таким образом, мы как бы присутствуем в моменте создания картины и одновременно видим готовый вариант. Но почему тогда художник стоит не на месте зрителя? Может быть, он пишет Маргариту? На портрете 1656 года она запечатлена в похожем платье, но волосы уложены иначе, к тому же картины отличаются размерами (венский портрет – 128,5 × 100 см).

И вот здесь надо наконец сказать о призраках «Менин» – двух фигурах, отражённых в зеркале на заднем плане. Это родители Маргариты – король и королева, Филипп IV и Марианна Австрийская. Пожалуй, самая правдоподобная разгадка «Менин» звучит так: Веласкес пишет портрет венценосной пары, чья маленькая дочь прибежала в мастерскую, чтобы повидаться с мамой и папой. Или же её привели сюда специально – развлечь родителей. Их глазами мы наблюдаем происходящее в мастерской, сами же герои остаются лишь неясным отражением в зеркале. Мы видим, таким образом, некий бэкстейдж – рабочий процесс создания картины, окрашенный в то же время семейным, интимным настроением. И фотографичность, которую Ортега приписывал творчеству Веласкеса, связана не только с реалистичностью изображений («все как живые»), но прежде всего с точно схваченным моментом, тем самым остановленным с помощью фотокамеры мгновением, до изобретения которого оставалось несколько веков.

Версия с отражением в зеркале кажется убедительной, вот только… не было у Веласкеса парного портрета короля и королевы! А значит, мы со своими догадками снова зашли в тупик. Может быть, он собирался сделать такой портрет позже, но не успел?

«Менины» поразили воображение современников не только красотой и достоверностью, но и новаторством: такого не делал никто. Даже если вспомнить «Портрет четы Арнольфини» Яна ван Эйка (1434, Лондон), находившийся при жизни Веласкеса в Мадриде, – да, в этой картине зеркалу тоже отведена особая роль, но в «Менинах» игра с отражениями возведена в абсолют. Что, если огромное зеркало стоит перед инфантой и художником, они видят себя в отражении – и Веласкес работает над картиной, «не покидая» её рамок. А маленькое зеркало на задней стене – это никакое не зеркало, а… картина.

Веласкес не оставил нам никаких пояснений, другие персонажи «Менин» тоже не захотели откровенничать – и вот уже несколько столетий знатоки и любители искусства пытаются разгадать тайну этой картины. Немногим проще разгадать тайну гениальности мастера, создавшего этот безусловный шедевр. «Менины» стали творческим завещанием художника – и его нежным посвящением маленькой одинокой девочке[26], инфанте Маргарите.

Через два года умрёт единственная дочь Веласкеса – Франциска скончается в родах в 1658 году. В браке с Хуаном дель Масо она успеет родить пятерых детей, но мы не знаем, был ли близок Веласкес со своими внуками. Портретов их, во всяком случае, не сохранилось.

Взрослеющую принцессу Веласкес напишет ещё дважды. «Портрет инфанты Маргариты в голубом платье» (1659, Вена) показывает, как изменилась за эти три года инфанта. Ей уже девять лет, но выглядит она намного старше благодаря взрослому платью, осанке и позе, подобающей особе королевской крови. Исчезли детская припухлость и любопытство в глазах: теперь в них сквозит одно только разочарование. Ну а последним портретом Маргариты, сделанным придворным художником Филиппа IV, станет парадный в розовом[27] (1660, Вена) – десятилетняя инфанта наряжена в юбку с широченным кринолином, который как бы передразнивает её немыслимая прическа. Напряжённый взгляд, крепко сжатые губы, застывшая поза… И всё-таки она прекрасна, маленькая печальная принцесса – потому что прекрасной её видел Веласкес.

Художник скончался в тот же год, когда был сделан последний портрет инфанты. 6 августа 1660 года в Мадриде 61-летнего Веласкеса не стало. Сорок лет он провёл при дворе Филиппа IV, был ему не только слугой, но и близким другом. Узнав о смерти Веласкеса, монарх сделает запись в своём дневнике: «Я сокрушён». Впрочем, когда Диего был жив, Филиппу не приходило в голову оградить гениального мастера от непосильных нагрузок. Смерть Веласкеса наступила в результате лихорадки, подхваченной после возвращения из очередной «командировки». На острове Фазанов, между Францией и Испанией, в июне 1660 года проходили торжества в честь бракосочетания старшей сестры Маргариты – Марии Терезии – и французского короля Людовика XIV. Веласкес, как вельможа, обязан был там присутствовать. А когда вернулся в Мадрид, заболел. Филипп IV отправлял художнику лучших лекарей, но они оказались бессильны.

Похоронили Веласкеса со всеми почестями, положенными рыцарю ордена Сантьяго, в церкви Иоанна Крестителя. Там же спустя 8 дней нашла последний приют его безутешная вдова Хуана де Миранда. Могилы Веласкеса и его жены были уничтожены вместе с церковью во время Наполеоновских войн – возможно, потомками тех самых французов, которые гуляли когда-то вместе с испанцами на острове Фазанов, отмечая свадьбу французского короля и испанской инфанты.

Пост придворного художника получил зять Веласкеса – Хуан Баутиста Мартинес дель Масо.

Инфанта без Веласкеса

Гениального художника при испанском дворе больше не было – были обычные. И на инфанту Маргариту они смотрели другими глазами, видели её как-то иначе. Или, может, всё дело в том, что миловидная девочка за эти годы «изрослась»? Так или иначе, но следующие за веласкесовыми портреты инфанты представляют нам как будто бы совсем другую девушку. Куда-то исчезли золотистые пышные волосы, теперь у Маргариты прилизанные русые пряди. Губы стали слишком пухлыми, челюсть – массивной, виден формирующийся зоб… Разве что на портрете кисти Жерара дю Шато (1666, Вена) пятнадцатилетняя инфанта немного напоминает саму себя – хотя бы золотым блеском волос. На портретах этого времени инфанта часто в трауре – 17 сентября 1665 года скончался её отец Филипп IV, – как, например, в картине, сделанной Хуаном дель Масо (1666, Прадо). Зять Веласкеса навряд ли был очарован Маргаритой – в его портретах перед нами предстаёт типичная представительница династии Габсбург, не более того.

25 апреля 1666 года в Мадриде был заключён брак «по доверенности» между Маргаритой и Леопольдом, а чтобы виртуальное замужество стало реальным, инфанте пришлось отправиться в Вену. Чуть ли не девять месяцев заняло это путешествие: Маргарита покинула Испанию в апреле 1666 года, а торжественный въезд в Вену и бракосочетание состоялись только в начале декабря. Праздновали свадьбу бурно и продолжительно – два года. Специально для этого события в Вене был построен первый оперный театр, народ и знать увеселялись и другими способами. В моду тогда решительной поступью вошёл стиль барокко – и первый парный портрет императора и императрицы Священной Римской империи был выполнен в этом стиле Яном Томасом ван Иепереном (1667, Вена). Разряженный в пух и прах Леопольд (не самый красивый, будем честны, из мужчин) и чуть менее нарядная Маргарита в платье без всякого кринолина и с лицом, напоминающим раскрашенную маску.

Брак, как ни странно, получился счастливым, вот только жаль, что дети Маргариты и Леопольда умирали во младенчестве: Фердинанд Венцель не прожил и полугода, Иоганн Леопольд родился и умер в тот же день, Анна Мария Антония скончалась меньше чем через месяц со дня появления на свет. Скорее всего, причиной было слабое здоровье Маргариты, родившейся, напомним, от близкородственного брака. Единственная выжившая дочь императрицы – Мария Антония – выйдет впоследствии замуж за курфюрста Баварии Максимилиана II. Последним прижизненным портретом взрослой инфанты станет её совместное изображение с дочерью, Марией Антонией, выполненное Беньямином фон Блоком (1671, Хофбург, Вена).

Новые подданные Маргариту Терезу не слишком любили, она плохо знала немецкий, к тому же прибывшие с ней в Вену придворные вели себя заносчиво и высокомерно, настроив против себя местных вельмож. 22-летняя Маргарита умерла 12 марта 1673 года от случайно подхваченного во время очередной беременности бронхита. Похоронили её в императорском склепе Церкви капуцинов в Вене.

Брак инфанты с Леопольдом продлился всего шесть лет. Но благодаря гению Веласкеса она на протяжении столетий остаётся юной, трепетной и таинственной принцессой – вечной инфантой, красота которой не подвластна ни времени, ни забвению.

Зеркало французской революции

Жак-Луи Давид – Жюльетт Рекамье

Самая известная дама Лувра – вне сомнений, «Джоконда», но самая пленительная – всё-таки мадам Рекамье. Прелестная босоногая женщина в белом платье стиля ампир полулежит на кушетке, названной в её честь (ни дать ни взять Джейн Биркин XVIII века), – и такой живой, непосредственной, прелестной запечатлела её кисть Жака-Луи Давида, что как и двести лет назад перед этой картиной вздыхают очарованные зрители.

Белое платье

Работу над портретом мадам Рекамье художник Давид так и не завершил – это можно заметить, если присмотреться к картине внимательнее и сравнить её с другими полотнами «живописца французской революции». Говорят, что художник потребовал сменить помещение из-за неудачного света, а Жюльетт отказалась – и прервала сеансы. Новый портрет самой прекрасной женщины, к ногам которой падали с равной степенью интенсивности и принцы крови, и литераторы, и даже священники, был заказан ученику Давида – единственному, кстати, из всех, кто прекратил общение с опальным мастером в трудную пору его жизни. Жюльетт, судя по всему, больше понравилось то, какой её увидел Франсуа Жерар – тоже, кстати, босоногой, в белом платье ампир. Хотя скорее всего, между Давидом и его моделью произошла какая-то серьёзная ссора – она-то и послужила причиной прекращения работы. И Жюльетт Рекамье, и Жак-Луи Давид обладали выдающимся умом, развитым вкусом, сильным характером, а степень их влияния на политику, моду, настроения не только во французском обществе, но и во всей Европе невозможно переоценить: оба они стали, каждый по-своему, зеркалом французской революции. Наполеон, узнав как-то раз от шпионов, что в салоне мадам Рекамье присутствовали на днях сразу несколько его министров, рвал и метал (а ведь император и сам одно время был сражен красотой Жюльетт!).

Судьба не всегда была милостива к мадам Рекамье – к тому же имелась у нее печальная тайна, о которой много шептались в Париже. Давняя история, родом из раннего детства…

Жанна Франсуаза Жюли Аделаида родилась 3 декабря 1777 года в семье крупного лионского буржуа – нотариуса Жана Бернара. Автор биографии мадам Рекамье, Франсуаза Важнер, утверждает, что в моде тогда главенствовал белый – и что Жюльетт чуть ли не с младенчества определила его своим главным цветом в одежде. Так или иначе, но на всех портретах мадам (кроме разве что совсем уж позднего, кисти Антуана-Жана Гро) она действительно запечатлена в белом. Родители Жюльетт – ровесники королевской четы, которой доведется сложить головы на эшафоте, Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Обожаемая девочкой мать – Мари-Жюли Маттон – не уступала мужу по части богатства и была очень хороша собой, пусть и совсем другого, чем Жюльетт, типа. Блондинка с прекрасным цветом лица, она обладала живым умом и деловой хваткой. В Лионе супруги имели множество знакомств и связей – более того, один из близких к семье господ по имени Жак-Роз Рекамье, богач и красавец, считался настоящим отцом Жюльетт. Такое бывает нередко. Гораздо реже случается то, что произошло впоследствии! В трудное время Рекамье… женился на предполагаемой дочери для того, чтобы обеспечить ей спокойную и сытую жизнь и не утратить состояние. Произошло это не просто с ведома, но якобы по желанию матери Жюльетт – Франсуаза Важнер считает, что таким образом он отдал старый долг соблазнённой им чужой жене, а историк и писатель Ги Бретон, автор сочинения «Наполеон и Жозефина», сообщил буквально следующее: «Известно, что мсье Рекамье был любовником мадам Бернар, матери Жюльетт. Некоторые историки уверяют, что от этой незаконной любви и родилась будущая муза Шатобриана. Однако в 1793 году банкир, боясь, что будет гильотинирован, подумал о будущем своей дочери. Единственной возможностью передать ей своё состояние была женитьба на ней, и он без колебаний заключил фиктивный брак…»

Вот так началась странная взрослая жизнь красавицы Жюльетт. Но не спешите упрекать всё это несвятое семейство в развращённости! Времена на дворе и впрямь стояли лютые, 16-летнюю Жюльетт нужно было защитить и обеспечить – и речь здесь шла, конечно, не о настоящем браке. Прямых доказательств родства Рекамье и Жюльетт не существует, но именно им объясняется заботливое отцовское отношение Жака-Роза к прекрасной супруге. «Можно сказать, что мои чувства к дочери сродни тем, которые я испытывал к матери», – так скажет Рекамье спустя 15 лет после рождения Жюльетт. В историю мадам вошла под фамилией мужа, который должен был дать эту фамилию по праву отца…

В 1786 году – Жюльетт было девять – её семья (а с ней и друзья) перебралась в Париж, где господин Бернар получил завидную должность сборщика налогов. Девочку, впрочем, оставили поначалу на попечении тётки по материнской линии, а потом – в бенедиктинском монастыре Дезерт в Лионе. И вновь – не спешите сочувствовать маленькой Жюльетт! Жизнь в монастыре оказалась весьма приятной, будущая королева сердец будет вспоминать о ней с благодарностью всю жизнь. За девочками хорошо смотрели, их вкусно кормили, они чувствовали себя защищёнными и любимыми. Примерно через два года монастырской жизни Жюльетт воссоединилась с семьёй в Париже – Бернары занимали особняк на улице Святых Отцов, в престижном квартале левого берега. Держали ложу в театре и экипаж, а мать Жюльетт завела салон, где особенно охотно принимали не только знаменитостей вроде Лагарпа, но и никому не ведомых гостей из родного Лиона.

Юная Жюльетт много читает, изучает английский и итальянский языки (это в добавление к классическому образованию, необходимому всякой девице из приличной семьи), пытается переводить Петрарку на французский, музицирует (у неё отличные способности и великолепная память), берёт уроки живописи у самого Юбера Робера – прославленного в ту пору живописца, певца руин и романтических развалин. Будущий муж (и вроде бы отец) Рекамье с удовольствием пишет о всеобщей любимице: «Это натура чувствительная, ласковая, благодетельная, добрая…» Но у девочки хватало времени и на совершенно детские проказы – вместе с приятелем она обрывала спелый виноград в соседском саду и даже была поймана с поличным! Нормальный, в общем, ребёнок, если не обращать внимания на поразительную внешнюю привлекательность, которая становилась лишь сильнее с каждым годом. Подлинной красоте, как известно, нет дела до исторических декораций и прочих условностей: она цветёт где и когда хочет, игнорируя революцию, взятие Бастилии и крах прежних устоев. 14 июля 1789 года Жюльетт Бернар было лишь 11 лет, но она уже затмевала красотой всех подруг, хотя многие настаивали, что добродетели мадам Рекамье должны быть расположены в таком порядке: «Прежде всего она добра, потом – умна и, наконец, очень красива». Так говорила о Жюльетт одна из хорошо знавших её современниц – герцогиня Девонширская.

Мадмуазель Бернар быстро выяснила, что́ ей к лицу, – не зря же она обладала врождённым утонченным вкусом. Обвешаться драгоценностями, нарядиться в затканные золотом ткани и построить на голове многоэтажную причёску – это явно было не про неё. Простые фасоны, белое платье и голубой пояс, элегантно и в то же время скромно уложенные волосы – таким был стиль Жюльетт. Она расцветала с каждым годом, но боже мой, что это были за годы! Свергнутые короли, вторая революция, массовые убийства, провозглашение Республики, насилие, террор, казнь Людовика XVI… Бывшему королевскому чиновнику Бернару и банкиру Рекамье, подозреваемому в биржевых спекуляциях, было явно не по себе – они могли попасть под суд, на гильотину, быть высланными, да мало ли что! Самое главное, что следовало сделать лионцам, – это защитить юную Жюльетт и обеспечить её состоянием, которое в противном случае может быть утеряно в любой момент. Именно поэтому в возрасте пятнадцати лет и трёх месяцев Жюльетт Бернар стала супругой 42-летнего Жака-Роза Рекамье, их брачный контракт заверил нотариус Кабаль. Контракт этот, датируемый 11 апреля 1793 года, представляет собой подробно расписанный свод условий, согласно которому будущая супруга получает в качестве наследства пожизненную ренту, а в случае безвременной кончины мужа – ещё и кругленькую сумму в 60 тысяч ливров.

Приёмная дочь мадам Рекамье, Амелия Ленорман, оставившая любопытные воспоминания о воспитавшей её легендарной личности, писала: «…эта связь всегда была только внешней: госпожа Рекамье получила от своего мужа только имя. Это может вызвать удивление, но не моё дело объяснять этот факт… Г-н Рекамье неизменно состоял лишь в отеческих отношениях со своей женой, он всегда относился к юному и невинному созданию, носившему его имя, не иначе как к дочери, красота которой пленяла его взор, а известность тешила тщеславие».

Жюльетт, судя по всему, знала о том, кем приходится ей господин Рекамье в действительности, – и согласилась на этот брак, поскольку не видела причин отказаться. Конечно же, в таком юном возрасте даже очень умная девушка (а наша героиня была чрезвычайно умна) не может предвидеть всех трудностей, которыми обременит её подобное замужество: Жюльетт чуть ли не открыто благословили на поиски любви и счастья вне брака либо на монашескую жизнь вне земных радостей.

Поначалу всё шло своим чередом, как в Лионе: «муж» баловал Жюльетт нарядами, подарками, обстановкой, она исправно посещала лекции в Республиканском Лицее, будучи одета в простое белое платье, из украшений – только жемчуг. Эта сознательно подчёркнутая невинность, непростая простота сводила с ума Париж – даже Бонапарт, как уже упоминалось, не устоял перед красотой Жюльетт, но она не ответила ему взаимностью, и этого ей не простили. В 1796 году мадам Рекамье впервые выступила «хозяйкой салона» в замке Клиши, который Жак-Роз снял для своей семьи. К ней тянулись самые яркие персонажи эпохи – но мадам Рекамье ценила известность и даже гениальность далеко не в первую очередь. Приблизив к себе смертельно в неё влюблённого Поля Давида – двоюродного брата Жака-Луи, – она сохранит дружбу с ним на полвека, а он станет ей верным рыцарем, помощником, секретарём и конфидентом. Не менее долгие отношения будут связывать Жюльетт с прославленной мадам де Сталь – писательницей, возлюбленной Бенжамена Констана, которую Бонапарт ненавидел так, что запрещал ей жить в Париже. Это о мадам де Сталь, доехавшей аж до России, отозвался с восхищением Константин Батюшков: «Дурна как чёрт и умна как ангел!» Другой отзыв современника – «самая уродливая девица Франции» – ещё менее почтителен.

Баронесса Анна-Луиза Жермена де Сталь-Гольштейн (в девичестве Неккер, дочь министра финансов Людовика XVI) действительно была, мягко говоря, нехороша собой, что не мешало ей крутить страстные романы и сводить с ума самых выдающихся мужчин века. С Жюльетт судьба будет их то сводить, то разводить вновь – несмотря на глубокий ум и мощный литературный талант, баронесса оставалась женщиной, не чуждой рядовой ревности. Восхищаясь красотой подруги, она при этом с трудом смогла простить Жюльетт те чувства, которые к ней испытывали Огюст – сын баронессы – и особенно Бенжамен Констан, сходивший по мадам Рекамье с ума (безо всякой взаимности). В Париже с ней никто не мог сравниться красотой, а если верить Шатобриану, час встречи с которым ещё не пробил, «красота, серьёзный пустяк, долговечнее всех прочих пустяков». Шатобриан будет называть свою возлюбленную «прекраснейшей из всех француженок» и сравнит её с мадонной итальянского Возрождения.

Мадам Рекамье находилась в самом расцвете своей красоты, когда её было решено увековечить в портрете – и, поскольку Жюльетт считалась достойной самого лучшего, обратились к прославленному живописцу Жаку-Луи Давиду. Он принялся за работу весной 1800 года, вскоре после того как господин Рекамье получил должность девятого управляющего Французского банка.

«У него есть душа»

Жак-Луи Давид был из тех, кто «посетил сей мир в его минуты роковые», – не только художник, но и политик, и распорядитель празднеств, и педагог (очень, кстати говоря, одарённый), за свою жизнь он успел посидеть в тюрьме, пережить возвышение и опалу, разочарование и предательство. Давид не просто знавал сильных мира того, но даже был одним из них, ни на минуту, впрочем, не забывая, в чём его истинное предназначение. Конечно же, оставаться художником!

Родился Жак-Луи в Париже, в состоятельной семье буржуа, 30 августа 1748 года. Буржуа, впрочем, в те времена отстаивали свою честь так же, как всем известные мушкетёры. Отец Жака-Луи погиб во время дуэли, когда мальчику исполнилось девять, и воспитание его было решено передоверить дядьям со стороны матери. Один из этих дядьёв – Жан-Франсуа Демезон – был членом королевской Академии архитектуры, что, разумеется, сыграло в судьбе Давида важную роль. Мальчика тоже готовили в архитекторы, записали в Коллеж Четырёх Наций, где предоставляли классическое образование – с латынью и греческим, – но ещё не окончив коллеж, Давид сделал свой выбор. Он станет не архитектором, а художником! Он самовольно брал уроки рисования в старой Академии святого Луки и даже обратился за помощью к знаменитому живописцу Франсуа Буше, с которым Давиды состояли в дальнем родстве. Честно сказать, трудно найти более непохожих художников, чем два этих прославленных французских живописца – строгий неоклассицизм Давида и кондитерское рококо Буше находятся на разных полюсах искусства. Тем не менее Буше дал юному Давиду своё благословение – похвалил его работы и написал рекомендательное письмо к Жозефу-Мари Вьену, профессору Академии живописи, слывшему смельчаком и новатором. Отзыв Буше успокоил родственников дерзкого юноши – ну раз хочет учиться живописи, так тому и быть! Вдруг и вправду талант?

Эпоха в искусстве была переломная – любезный многим рококо сдавал позиции, передовая художественная общественность находилась под впечатлением от недавно обнаруженных помпейских росписей, и где-то на горизонте маячил неоклассический стиль.

Давид поступил в мастерскую Вьена, одного из первопроходцев неоклассицизма, о чём говорят такие его работы, как «Ловкая афинянка» или «Продавщица амуров». Никаких больше завитушек, фестонов и румяных ангелков – теперь в живописи всё должно быть строгим, выверенным и чётким, как фасон платья будущей мадам Рекамье. В 1766 году, проработав несколько лет в мастерской Вьена, Жак-Луи Давид поступил в Академию живописи – и это время совпало с низложением рококо. Обожаемые когда-то публикой и знатью полотна Буше, Ванлоо и других живописцев стали клеймить «развращёнными» – все словно бы объелись пирожными и запросили вдруг чёрного хлеба, то есть классики. Возвращение классики шло по всем фронтам – не только в живописи, но и в театре, в моде, в интерьерах вдруг стали востребованы правдивость, возвышенность и простота. Но чтобы подражать высоким образцам античности, их следовало безупречно знать – вот почему в конце 1760-х во французском искусстве воцарилась историческая живопись, основанная на археологической точности и строгом следовании источникам.

Начинающий художник Давид копирует вместе с другими студентами гравюры, потом переходит к антикам, и лишь затем его допускают в натурный класс. Увы, особого разнообразия натурщиков в Академии нет – с мужчины по фамилии Дешан студенты писали и Марса, и Юпитера, и прочих римских богов, а кое-кто умудрялся найти в Дешане вдохновение даже для женских образов. В тот чопорный век натурщиц женского пола в Академию пускали лишь раз в год – и позировали они, как пишет Ирина Кузнецова, автор монографического очерка о Давиде, для «выразительной головы». Никакой обнажёнки в стенах Академии! Возможно, что и в этюде «Гектор» (Лувр), сделанном Давидом в 1778 году, запечатлён всё тот же вечный Дешан…

Античные сюжеты, характерные для раннего Давида, прошли через весь его творческий путь, но если в ранних работах, таких как «Бой Марса с Минервой» (1771, Лувр), заметно влияние рококо (и Буше!), то зрелые представляют собой образец чистого неоклассицизма. Давид довольно рано заявил о себе как о талантливом портретисте – интересно, что он отрицал всяческую манерность, искал для своих героев естественных поз и простоты, настаивая, что необходимо «забыть условные положения, условные движения, которыми, как каркасом, профессора стесняют грудь натурщика».

«Бой Марса с Минервой» молодой художник выставил на соискание Римской премии, но работа получила лишь вторую награду. В следующем году Давид отправил на суд жюри полотно под названием «Аполлон и Диана пронзают стрелами детей Ниобеи». И вновь его ждала неудача, причём по чисто техническим причинам. Работа была отвергнута из-за того, что холст покрылся кракелюрами. Давида так задел отказ жюри, что он на полном серьёзе закрылся в комнате, желая уморить себя насмерть голодом. К счастью, до него смогли достучаться крёстный отец и один неравнодушный преподаватель Академии – иначе мировая история живописи недосчиталась бы многих шедевров!

Пережив ещё несколько неудач (и триумф товарища по учёбе, что людей ранимых задевает больнее успехов врага!), Жак-Луи в 1774 году наконец производит впечатление на жюри Римской премии – картина «Врач Эразистрат раскрывает подлинную причину болезни Антиоха, влюбленного в Стратонику» приводит его в вожделенный Вечный город.

Рим в те годы служил магнитом для художников всего мира – здесь ковалось самое передовое в искусстве и вспоминалось исконное. Здесь пышным цветом цвёл неоклассицизм, появившийся благодаря отцу искусствознания Иоганну Иоахиму Винкельману, – именно он поставил изучение античного наследия на научные рельсы. Древности были в моде: папа Пий VI затеял в Ватикане строительство музея для антиков, в Помпеях и Геркулануме продолжались раскопки – и все обнаруженные предметы художники тут же брали «на карандаш».

Но Жак-Луи Давид был далёк от общей моды – античность нагоняла на него скуку, он видел себя тогда скорее портретистом, нежели историческим живописцем. Одно дело – выиграть премию, другое – поддаться общему течению. Наш герой поехал в Вечный город, где в эту пору работал его учитель Вьен, занимавший пост директора Французской академии в Риме. Давид не думал о том, что именно здесь обретёт свой неповторимый стиль и свободу. Вдохновлённый художественными сокровищами Италии, увидевший вживую шедевры мастеров, о которых лишь слышал, Давид приходит к выводу, что ему следует… заново учиться азам рисунка. Он усердно занимается, рисует с натуры, пытается разгадать тайны мастеров светотени и становится преданным поклонником Караваджо и Риберы. В августе 1779 года художник посещает раскопки в Помпеях – и, потрясённый, восклицает: «Мне сняли катаракту». Но для того чтобы переломный момент отразился в его творчестве, следовало вернуться на родину.

Пять лет прошло с того дня, когда Давид покинул Францию. Он, конечно, отправлял в Париж отчётные работы – как того требовала Академия, – но в них ещё не звучал в полную силу его мощный талант.

Во Франции тем временем бродили соки, готовые вот-вот прорваться наружу бурным недовольством народа и прогрессивной общественности. Даже Давид, который всегда был в первую очередь художником, не мог оставаться в стороне от происходящего – трудно делать вид, что не замечаешь бурю, когда она разыгрывается прямо перед твоим носом. Давид посещает весьма либеральный салон герцога Орлеанского – знаменитого Филиппа Эгалите, а после революционного 1789-го вступает в Якобинский клуб, знакомится с Робеспьером и, судя по всему, становится его преданным почитателем и последователем.

Молодому и энергичному человеку – а Давид пока ещё молод – удается совмещать то, что людям старшего возраста видится немыслимым: политическую деятельность и творчество. Ещё до революции, в 1781 году, художник выставил в Салоне десять своих работ, в числе которых историческая картина «Велизарий» (1781, Дворец изящных искусств, Лилль), вдохновлённая сюжетом о византийском полководце, несправедливо осуждённом ревнивым к славе императором Юстинианом. Эта работа, начатая ещё в Риме, убеждает зрителей в том, что перед ними – сложившийся мастер, предъявляющий к тому же свой собственный неповторимый стиль. «Велизарий» – это уже настоящий Давид с его монументальной композицией и активно жестикулирующими героями: и ослеплённый полководец, и его бывший солдат, и мальчик-поводырь, и женщина, подающая милостыню, притягивают к себе взгляд, смущённый отсутствием барочных завитушек и прочих украшательств, характерных для почившего рококо. Дени Дидро оставил об авторе «Велизария» восторженный отклик: «Этот молодой человек проявляет высокую манеру в своих работах; у него есть душа».

Успех Давида в Салоне имеет приятные последствия – он открывает в Париже своё ателье и объявляет набор учеников. Педагогический талант этого художника, его внимание к своим воспитанникам, среди которых были Жерар, Гро, Фабр, Энгр, поистине уникальное явление – да и сегодня днём с огнём не сыщешь настолько щедрого к чужим талантам творца (обычно в этом деле каждый сам за себя). Ещё одно замечательное событие тех лет – женитьба Жака-Луи Давида на дочери богатого строителя-подрядчика месье Пекуля. Шарлотту Пекуль трудно было назвать красавицей, этот брак заключили скорее по расчёту – отец Шарлотты быстро понял, что у молодого художника большое будущее, и при первой же возможности познакомил его со своей дочкой. Давид не возражал против женитьбы, понимая, что она принесёт ему большое приданое – что при таких родственниках можно будет спокойно писать картины, не задумываясь о дополнительных заработках. Он делает портреты своих тестя и тещи – господин и госпожа Пекуль предстают в них нарядными и самодовольными парижскими буржуа, каковыми они, собственно, и являлись. Давид пишет в предреволюционные годы и другие портреты – своего дяди, того самого архитектора Демезона; одного знакомого доктора; знаменитого химика Лавуазье, запечатлённого в рабочем кабинете вместе с супругой. Этот парный портрет (1788, Институт Рокфеллера, Нью-Йорк) считается первым классицистическим портретом Давида, где модель представлена как «воплощение определённых общественных и моральных качеств»[28]. Ну и самое грандиозное «дореволюционное» произведение художника – это, конечно, знаменитая «Клятва Горациев» (1785), у которой и сейчас толпятся посетители Лувра. Только-только избранный членом Академии Давид позаимствовал сюжет из трагедии Корнеля – глава рода Горациев провожает своих сыновей-близнецов на бой с врагами Рима, отважные воины клянутся победить или умереть, а женщины уже оплакивают их. Работу эту Давид впервые представил в Риме, где она имела грандиозный, ни с чем не сравнимый успех. Художник волновался, как «Горациев» примут в Париже, – но и здесь картину ждал триумф, а её автора – всенародное признание и монаршая любовь. Давид, впрочем, не спешит откликаться на последнее чувство – он, конечно, выполняет заказанную ему братом короля работу «Парис и Елена», он пишет для него же «Брута» (1789, Лувр), доставленного в Салон едва ли не на следующий день после взятия Бастилии, но в целом симпатии его, конечно, находятся совсем не на стороне двора. Сюжет «Брута» покорил парижскую публику, которой должно было быть тем летом вроде бы как не до искусства, – а впрочем, Парижу всегда до искусства! Полностью название картины звучало так: «Ликторы приносят Бруту тела сыновей», и французы углядели здесь даже не намёк на отсутствие патриотизма у нынешней монаршей четы, а прямой в нём упрёк. Давид, скорее всего, не имел в виду такого прочтения – не воспринимал свою картину как призыв жертвовать даже самым дорогим во имя свободы и родины, – но прав, как известно, не тот, кто создаёт произведение искусства, а тот, кто его интерпретирует. Ирина Кузнецова пишет, что в парижских театрах на представлениях вольтеровской трагедии «Брут» артисты принимали позы фигур с картины Давида, о нём рассуждали ораторы-агитаторы, а римские женские причёски, одежда и даже кресла, которые изображены на холсте, незамедлительно вошли в моду.

Давид почти всегда работал с натуры, не «по воображению» – причём это касалось не только людей, но и предметов интерьера. Людей он, по методе Высокого Возрождения, вначале писал обнажёнными, с натурщиков, а затем «одевал» их в соответствующий эпохе костюм, не забывая ни о причёсках, ни о модных тогда украшениях. Что же до мебели, необходимой в интерьере, то она специально создавалась по рисункам, скопированным с античных ваз, – здесь неоценимую помощь Давиду оказывал знаменитый мебельщик Жорж Жакоб: именно он стал автором той самой кушетки, получившей впоследствии название «рекамье». Жакоб создал и кресло, на котором мадам Рекамье запечатлела кисть Франсуа Жерара, и много других выразительных предметов мебели, послуживших основой для знаменитого стиля ампир.

Успех картин Давида был колоссальным, но сам он – парижанин по рождению и по духу! – не мог позволить себе почивать на лаврах и наблюдать со стороны за вихрем революции. Уже осенью 1789 года его супруга вместе с другими жёнами художников принесла в Национальное собрание свои драгоценности, жертвуя их на нужды государства. Давид же, вступив в Якобинский клуб, объявил войну… Королевской академии живописи, с которой у него были старые счёты. Жак-Луи ратовал за полный слом старой системы образования, отмену привилегий для «действительных членов» и позволение любым художникам участвовать в ежегодных выставках Салона. Академия не спешила удовлетворять требования дерзкой знаменитости, и тогда Давид отправился за поддержкой в Национальное собрание, Якобинский клуб и к Парижской Коммуне. Вскоре был принят долгожданный декрет Национального собрания, открывший дорогу в Салон всем живописцам и скульпторам, – революция в парижском искусстве свершилась именно благодаря Давиду.

В те годы он весьма охотно берётся за портреты – особенно много заказов на женские («Портрет маркизы д’Орвилье» (1790, Лувр), «Портрет мадам Аделаиды Пасторе» (1791, Художественный институт, Чикаго)) – и совмещает в них достоверность, естественность и монументальность. Описывая работы Давида тех лет, искусствоведы нередко сталкивались с проблемами атрибуции – довольно часто художнику приписывали чужие полотна, тогда как его собственные входили в историю за авторством его учеников. Но сказанное, конечно, не относится к таким эпохальным (пусть и не оконченным) работам, как «Клятва в зале для игры в мяч» (эскиз, 1791, Версаль). Этот грандиозный групповой портрет был заказан Давиду на заседании Якобинского клуба – чтобы «самая энергичная кисть… француза-патриота, чей гений опередил революцию», запечатлела для потомков историческое событие. Давид попросил четыре года для создания картины, продумал композицию и начал работать над эскизами, понимая, что ему придётся непросто – в картине по замыслу должны присутствовать сотни персонажей, одетых к тому же не в римские тоги, а в современные костюмы. Но политическая обстановка в Париже менялась слишком быстро, работу над «Клятвой» пришлось прервать, и впоследствии Давид к ней уже не вернулся. В 1791 году художника назначили организатором всенародного праздника, который должен был увековечить в памяти парижан день перенесения праха Вольтера в Пантеон (поневоле вспомнишь «Мастера праздников и банкетов» Леонардо да Винчи!). Давид справился на ура: торжественную процессию, оформление, костюмы – всё вплоть до часа, когда надо было зажечь факелы, продумывал он лично. Устройство всех революционных празднеств с той поры поручалось именно Давиду – только он знал, как придать им величия, только его процессии становились «ожившими фресками».

Празднуя вместе со всеми французами, в политике Давид симпатизировал санкюлотам, и некоторые его друзья, не проявлявшие подобного радикализма, прекратили с ним всяческие отношения. Возможно, по той же самой причине от Давида в начале 1790-х ушла жена, убеждённая роялистка (потом она к нему вернётся). В октябре 1791 года избрали Законодательное собрание, 10 августа восставшие народные массы штурмом взяли дворец Тюильри, а в январе следующего года состоялось первое заседание Национального Конвента, куда вместе с другими якобинцами – Маратом, Робеспьером, Сен-Жюстом – был избран и Жак-Луи Давид. Дальше всё развивалось стремительно: художник стал членом Комитета народного образования и комиссии по делам искусств, затем – председателем Якобинского клуба(!), секретарем Конвента, а затем и его председателем (последнее – всего на две недели). В 1793 году стараниями Давида была окончательно упразднена Академия, взамен которой появилась Коммуна искусств – всё в соответствии с духом эпохи.

Давид увлечён множеством самых разных идей: к примеру, ему хочется установить во Франции памятники, прославляющие революцию, и переустроить Париж, придав ему более современный и рациональный вид. При этом художник-политик окружает невероятно бережной заботой уже имеющиеся памятники и музейные коллекции, в том числе конфискованные, – в этом он стопроцентный француз (во Франции, как известно, мирно соседствуют шедевры искусства разных эпох). В августе того же 93-го в Лувре был открыт первый публичный народный музей искусств, основу которого составили королевские коллекции; первым хранителем Лувра стал Юбер Робер, но и Давид принимал непосредственное участие в учреждении и становлении самого популярного на сегодняшний день художественного музея мира. Он успевал в те годы, кажется, всё: и расписывал занавес для Оперы, и рисовал карикатуры на англичан, и придумывал модели костюмов для чиновников, и организовывал празднества, и, разумеется, продолжал «быть художником» – более того, созданные Давидом в этот период времени работы считаются едва ли не лучшими его произведениями. Авторство его, повторимся, современное искусствознание часто оспаривает – характерный для художника колорит, а также излюбленные им приёмы (изображение фигур в профиль, их поднятые и вытянутые руки, размещение главных персонажей в тени и так далее) достаточно часто встречаются и в картинах многочисленных учеников живописца. Но нет сомнений в том, что самые известные работы революционного периода Давида созданы именно им – в первую очередь «Смерть Марата» (1793, Музей современного искусства, Брюссель). Давид и раньше выступал «художником-репортёром» кровавых лет – ему принадлежит беглый набросок с Марии-Антуанетты, когда её везли в телеге к месту казни, им же была подарена Конвенту картина, изображающая убитого Лепелетье де Сан-Фаржо[29] (ещё одного члена Конвента, голосовавшего – как и Давид! – за смертный приговор королю. Ярлык «цареубийцы» будет сопровождать художника чуть ли не до его собственной смерти). В изображении Марата, только что убитого Шарлоттой Корде, давидовский гений превзошёл сам себя.

Жирондисты – противники якобинцев (а значит, и Давида) – люто ненавидели «друга народа» Марата. Его обвиняли в измене и требовали предать суду, а лучше – казни. Давид, по свидетельству биографов, на том историческом собрании бросился к Марату, воскликнув: «Убейте и меня вместе с ним!» Суд оправдал Марата, жирондисты пали, но 13 июля 1793 года к другу народа, принимавшему ванну, пришла с визитом Шарлотта Корде… Узнав о том, что Марат убит, художник тут же бросился к нему в дом – и сделал набросок с ещё не остывшего тела. Через три месяца он уже торжественно вручит историческое полотно Конвенту. Эта лаконичная, выразительная и страшная картина даже спустя столетия пробуждает в зрителе целую бурю чувств – особенно когда он замечает орудие убийства, запечатлённое художником… Сдержанная, но монументальная простота изображения превратила мёртвого Марата едва ли не в античного героя, принявшего смерть мученика. Тело Марата, конечно же, перенесли в Пантеон со всей приличествующей торжественностью – процессией руководил бессменный организатор празднеств, художник Жак-Луи Давид.

9 термидора (27 июля) 1794 года во Франции произошёл государственный переворот, в результате которого якобинская диктатура была свергнута, а Робеспьер и его сподвижник казнены без суда, следствия и «долгих отлагательств». Казнили б, вне всяких сомнений, и Давида, но он по счастливой случайности отсутствовал в тот день в Конвенте из-за лёгкого недомогания. Спустя несколько дней его обвинили во всех смертных грехах, назвали прислужником Робеспьера и заключили в тюрьму – она тогда располагалась в Люксембургском дворце. Теперь-то с Давидом могли свести счёты все, кого он случайно или сознательно обидел в период недолгого могущества. А вот ученики сохранили преданность наставнику – и переправили ему в камеру мольберт, кисти, краски. Пять месяцев мастер провёл в заточении, в память о котором в истории искусства остались как минимум два выдающихся произведения – единственный пейзаж Давида, воспроизводящий уголок Люксембургского сада, видный из камеры («Люксембургский сад в Париже», 1794, Лувр), и его поразительный автопортрет, экспонируемый ныне в Лувре (1794). Усталое лицо, застывший и вместе с этим какой-то потрясённый взгляд – в этом портрете художник выразил все свои чувства и блестяще передал состояние взятого под арест человека, который до сих пор не очень понимает, что с ним произошло…

Шарлотта, супруга Давида, проявила в эти трудные месяцы свои лучшие качества – и начала хлопотать перед тогдашними властями за мужа, к которому решила вернуться. Ученики подавали в Конвент петиции – в общем, Давида в конце концов выпустили, но спустя некоторое время вновь арестовали. Лишь 16 термидора (14 августа) 1795 года, откликнувшись на известия о стремительном ухудшении здоровья художника, Комитет общественной безопасности разрешил Давиду отбывать дальнейший срок под домашним арестом.

Ещё спустя год с лишним мастер освобождён по амнистии и отныне всячески уклоняется от какой бы то ни было политической деятельности, не соглашается занимать официальные должности и вообще ведёт себя крайне сдержанно, разве что активно протестует против излюбленного развлечения Бонапарта – захвата произведений искусства в завоёванных странах. Его самая крупная работа тех лет вдохновлена идеей о заключении мира – «Сабинянки» (1799, Лувр) написаны по мотивам сюжета Плутарха, рассказавшего о похищенным римлянами женщинах, которые спустя годы пытаются прекратить кровопролитную битву своих мужей и братьев. Парижскую публику «Сабинянки» слегка шокировали, так как герои этой многофигурной композиции были изображены без одежды (а лошади – без упряжи), что, по мнению художника, соответствовало античным нравам. Для фигуры Ромула ему позировал самый красивый из учеников, предводителя сабинян Тация воплощал профессиональный танцовщик, а две женщины, к образам которых в первую очередь обращается внимание зрителя, написаны с неких сестёр Белльгард. Впервые в истории французской живописи картина была представлена в частной платной выставке – она прошла в Лувре, входной билет стоил 1 франк 80 сантимов, и к каждому билету полагался буклет с пояснениями, сделанными самим Давидом. Как современно, не правда ли? «Сабинянки» принесли мастеру 72 тысячи франков и имели большой успех.

Давид по-прежнему был модным портретистом и именно в то время создал несколько выдающихся работ в характерном для него антикизирующем стиле. Это, например, портреты мадам де Вернинак (1799, Лувр) и мадам Рекамье (1800).

Неоконченный портрет

Жак-Луи Давид и Жюльетт Рекамье были, скорее всего, знакомы и раньше – до того как начались сеансы позирования на той самой кушетке. Хотя бы в силу тех причин, что в салоне мадам отметились все, кто имел хоть какой-то вес в ту эпоху. К её постоянной свите – незаменимым помощникам, друзьям, подругам – то и дело добавлялись новые и новые знакомцы, и все они чувствовали себя рядом с Жюльетт если не счастливыми, то во всяком случае интересными и нужными. Она не любила Наполеона, но принимала у себя его младшего брата Люсьена (он был страстно влюблён в Жюльетт и даже обещал покончить с собой от неразделённых чувств), дружила с его падчерицей Гортензией, была близка с Мюратами. В её салоне (сначала на улице Монблан, позднее – в Аббеи-о-Буа) частенько видели королеву Швеции Дезире Клари-Бернадотт, первую любовь Наполеона. О госпоже де Сталь и Бенжамене Констане мы уже упомянули, а в поздние годы жизни мадам Рекамье к списку добавятся имена Проспера Мериме, Стендаля, Виктора Гюго и Александра Дюма-отца. Невозможно представить себе, чтобы Жак-Луи Давид не был представлен «самой красоте» Парижа. Но когда ему был заказан портрет мадам Рекамье, к светскому общению добавилась новая составляющая. Теперь художник и модель встречались не в особняке Рекамье, обставленном с большим изяществом всё в том же стиле антик – столики на треноге и кушетки с равновысокими спинками были тогда в отчаянной моде; более того, некоторые биографы считают, что именно мадам Рекамье, а не Давид, ввела их в широкое употребление. Начиная с весны 1800 года Жюльетт являлась в Лувр и позировала лучшему из художников в продуманно простой обстановке (кушетка, светильник, скамеечка для ног – напомним, что босых). Её скромный туалет – белое платье, схваченное под грудью, и лента в волосах, её поза – естественная и милая: кажется, что Жюльетт обернулась в ответ на зов приятного ей человека. Работа над портретом продвигалась медленнее, чем хотелось 23-летней Жюльетт – скорее всего, она высказала Давиду своё недовольство. Ходили также слухи, что кто-то из друзей указал на то, что ноги её на портрете выглядят слишком большими (совершенная неправда!). Сам Давид был тоже не в восторге от сеансов: зал, где позировала мадам Рекамье, был слишком тёмным, свет падал не так, как нужно. Он предлагал Жюльетт возобновить сеансы в другом помещении, но она не согласилась, и терпение живописца в конце концов лопнуло. «У женщин свои капризы, а у художников свои, – заявил Давид. – Позвольте мне удовлетворить мой каприз: я оставлю ваш портрет в его теперешнем состоянии». Он предложил своему ученику Жерару закончить работу (по другой версии, к Жерару обратилась сама Рекамье), но в итоге полотно осталось незавершённым до наших дней – об этом проговаривается фон картины. И даже в таком виде портрет производит сильнейшее впечатление – иначе он не вошёл бы в историю живописи! Что же касается Жерара, то он написал именно ту картину, о которой мечтала Жюльетт, – может быть, даже более интимное, чем у Давида, изображение прелестной молодой женщины, запечатлённой в изысканной ванной комнате, обставленной опять-таки на античный манер. Портрет имел большой успех, виконт де Шатобриан сравнивал его с творениями Рафаэля, но тут же признавался, что «он мне не нравится, потому что я узнаю черты, не узнавая выражения лица».

Во время сеансов Жерару (как, думается, и ранее Давиду) докучали многочисленные друзья и поклонники Жюльетт – одного из них художник выставил за дверь, обещая, что испортит картину, если тот немедленно не удалится. А сам портрет будет впоследствии подарен первому настоящему возлюбленному мадам Рекамье – прусскому принцу Августу. Учитывая обстоятельства её странного замужества, которое, скажем, забегая вперёд, продлится долгие годы, никто не осудил бы несравненную красавицу (и умницу!) Жюльетт за желание обрести любовь вне брака, но до встречи с Августом все прочие обожавшие её мужчины, среди которых были весьма выдающиеся личности, не получали взаимности. Жюльетт либо переводила их в разряд друзей (а дружить она умела как никто другой – и тот, кто входил в её ближний круг, мог рассчитывать на самую нежную заботу и поддержку), либо мягко, но непреклонно убеждала их в невозможности романа.

В 1801 году, вскоре после того как был написан портрет кисти Жерара (и брошен тот, что рисовал Давид), мадам де Сталь познакомит Жюльетт с будущим основателем французского романтизма, философом, писателем, политическим деятелем Рене де Шатобрианом. Сегодня это имя за пределами Франции упоминается чаще в связи со знаменитым стейком (названным, разумеется, в честь виконта), но в прежние века оно гремело на весь цивилизованный мир (в России им восхищались Жуковский, Батюшков, Пушкин). Первое знакомство Шатобриана и Рекамье не имело никаких последствий – о чём он будет сожалеть спустя многие годы в «Замогильных записках», своём шедевре, посвященном Жюльетт. Прежде чем они разглядят друг друга, пройдёт шестнадцать лет.

Пока мадам Рекамье переживала увлечение прусским принцем, Шатобриана интересовала в основном литературная и политическая карьера (он мечтал стать министром иностранных дел – и стал), к тому же он был женат и избалован постоянным дамским вниманием. Роман Жюльетт и Рене начнётся после множества потрясений – как личных, так и общественных, когда ей будет за сорок, а ему – под пятьдесят.

Сделать всё, не сделав ничего

Nulle dies sine nebula – «Не бывает дня без тучи». Такой девиз выбрала для себя Жюльетт Рекамье. Эдуард Эррио, один из её биографов, утверждает, что в жизни своей она «…не сделала ничего весомого и значительного». Что ж, если подходить к нашей героине с этой меркой, то в самом деле ей нечего предъявить на суд истории. Она не писала великих романов, как госпожа де Сталь. Не завоёвывала полмира, как Наполеон. Не создала нового стиля в литературе, как Шатобриан, прижизненное собрание которого составило 31 том. Главным талантом Жюльетт стала её стойкость перед ударами судьбы и преданность дружбе как с великими, так и с никому не известными людьми, которых она спасала от смерти (иногда в прямом смысле слова – спасала от эшафота), исцеляла их печаль, устраивала судьбу. Шатобриан, описывая «дочь Роны»[30] в тех же «Замогильных записках», называл её «владычицей своих чувств» и восклицал: «Да позволено будет мне хотя бы на закате своих дней возвратить той, которую все любили и которая не заслужила ни от кого ни единого упрёка, волшебную нежность, какой она наполнила мою жизнь!».

Её и в самом деле все любили – или же восхищались на расстоянии. Ещё одна цитата из Шатобриана о Жюльетт: «Её идеальная красота сплелась с материальным ходом нашей истории: это спокойный свет, льющийся на бурный пейзаж». Но спокойствие не мешало мадам Рекамье всегда следовать своим путём – жизнь научила её оставаться собой даже во время самых серьёзных испытаний. Герцог Веллингтон (тоже, не сомневайтесь, влюблённый), навестив салон Рекамье после Ватерлоо, заявил: я разбил его в пух и прах! Но это не покорило, а напротив, отвратило от него Жюльетт: для другой реакции на известие о падении Наполеона она была уж слишком француженкой.

В 1803 году первый консул приказал закрыть салон госпожи Рекамье. Её независимость и близкая дружба с госпожой де Сталь раздражали Наполеона и были опасны. Спустя пару лет господин Рекамье объявил о своём банкротстве – и Жюльетт пришлось срочно менять привычный образ жизни. Теперь она не принимала визитёров, но сама подолгу гостила у друзей, сократила расходы. Но не попыталась развестись с «мужем», оставаясь рядом и в радости, и в горести. Новый удар не заставил себя ждать – через год скончалась обожаемая мать Жюльетт. По её завещанию мадам Рекамье получила наследство и обрела финансовую независимость, но тоска по госпоже Бернар была поистине невыносимой…

Мадам Рекамье уже тридцать – по тем временам серьёзный возраст. Но в случае Жюльетт цифры – это действительно всего лишь цифры! Биографы считают, что до встречи с Шатобрианом она не испытывала подлинной страсти, что именно виконт разбудил в ней женщину. Но и роман с прусским принцем Августом тоже полыхал во всю силу. Принц был безумно влюблён, Жюльетт, кажется, впервые в жизни задумалась о разводе, но потом всё же предпочла удовольствию долг. В марте 1808 года она порывает с Августом и отправляет ему на память о себе тот самый портрет кисти Жерара. Принц не расставался с ним, портрет всегда висел в его кабинете и после смерти Августа, по завещанию, вернулся к Жюльетт.

Разрыв с принцем не дался ей так уж легко – говорят, что сдержанная мадам Рекамье пыталась покончить с собой и что её кузен в последний момент выхватил у неё из рук пилюли с опиумом.

С годами боль, конечно, утихнет, Жюльетт будет переписываться с Августом, даже согласится подыскать гувернантку для его дочерей.

Парижская жизнь Рекамье теперь уже не такая роскошная, как в былые годы – но те, кто приходил к ним в элегантный особняк на шоссе д’Антенн, станут навещать и домик на улице Бас-дю-Рампар, и нанятые комнаты в «Лесном аббатстве», Аббеи-о-Буа (на улице Севр), где Жюльетт проведёт поздние годы жизни. Она воспитает, как дочь, свою племянницу Амелию, оставшуюся без матери, – именно Амелия станет её душеприказчицей и напишет воспоминания о мадам Рекамье.

В Аббеи-о-Буа с 1834 года читались вслух для избранных друзей главы из «Замогильных записок» Шатобриана. Замысел был грандиозен – мемуары должны были увидеть свет спустя 50 лет после смерти автора, но увы, презренный быт требовал постоянных денежных вливаний, к тому же виконт был женат и должен был заботиться о супруге (Жюльетт он всего лишь навещал – неизменно, каждый день в определённый час, – и конечно, они под руку вошли в историю мировой литературы; мадам Рекамье помогала Шатобриану в работе над этой книгой). У них поначалу были сложные отношения, страстная взаимная влюблённость привела, как это часто бывает, к некоему перераспределению «сил». Тщеславный виконт чуть ли не поработил нашу героиню – она угождала ему, позабыв обо всём, а он заводил интрижки у неё на глазах. Тогда Жюльетт сделала то, на что решилась бы не всякая женщина, – она оставила Шатобриана и уехала в Рим, где провела без него несколько лет. И даже на письма отвечать стала не сразу. По возвращении расстановка сил изменилась – Шатобриан убедился в том, что может обойтись без кого угодно, но не без нежной Жюльетт. С её помощью он завершил «Записки», но, вынужденно согласившись на публикацию глав из них в газете (нужны были деньги!), в 1845 году исключил из текста всю книгу, посвященную Рекамье, оставив лишь пару глав. Жюльетт не возражала – будучи светской дамой, она не искала славы любой ценой и перед смертью велела сжечь не читая все её личные записи, что и было исполнено.

Госпожа де Шатобриан смирилась в конце концов со своей судьбой и вынуждена была признать едва ли не официальную связь мужа с мадам Рекамье – она нашла утешение в благотворительности, и Жюльетт ей в этом охотно помогала.

Мадам Рекамье любили художники – они с удовольствием писали её портреты. Жюльетт, в свою очередь, ценила художников и с некоторыми из них сохранила дружбу до самых последних дней. В Риме она озаботилась тем, что могила гениального Николя Пуссена пребывает в заброшенности, – и заказала вместе с Шатобрианом барельеф, достойный памяти великого французского художника. Заботилась о скульпторе Канове (хоть ей и не нравились работы, вдохновлённые её образом). Прекрасное изображение мадам Рекамье создал скульптор Жозеф Шинар (1802), Франсуа-Луи Дежуэн написал её в 1826 году в интерьере Аббеи-о-Буа, а художник Антуан-Жан Гро сделал портрет «взрослой» Жюльетт, которая теперь отдавала предпочтение серому цвету в одежде, но обладала всё тем же изысканным вкусом.

Ашиль Девериа[31], имевший слабость к созданию почти порнографических изображений, запечатлел Жюльетт на смертном одре: она умерла от холеры 11 мая 1849 года в возрасте 71 года и была похоронена на Монмартрском кладбище, в фамильном склепе Рекамье. Шатобриан, скончавшийся годом ранее, упокоился, как и мечтал, на скале близ Сен-Мало. Он оставался предан себе до самой смерти – едва ли не последним словом его было «Прекрасно!» (речь шла о падении Июльской монархии). Предан (насколько получалось) он был и Жюльетт – даже собирался жениться на ней через тридцать лет дружбы, после того как скончались господин Рекамье (спустя 37 лет после заключения брака) и мадам Шатобриан, но родственники Жюльетт и её здравый смысл не допустили этот проект к исполнению. Дело было даже не в том, что отец-основатель французского романтизма был уже частично парализован (а Жюльетт – почти слепа: она перенесла две операции по поводу катаракты), но в том, что бракосочетание повлекло бы за собой множество бюрократических процедур, а французы не забывают о практичности, даже когда речь идёт о страстной любви.

В посмертном портрете мадам Рекамье, сделанном с неё Ашилем Девериа, она прекрасна как в юности. Можно не верить писателям, дипломатам, политикам, составлявшим круг общения Жюльетт, когда они восхищались поразительной красотой шестидесятилетней женщины (Александр Дюма-отец утверждал, что «королеве ума и красоты» нельзя дать больше двадцати пяти!), – но кто посмеет усомниться в правдивости художника?

Другая жизнь

Жак-Луи Давид и Жюльетт Рекамье продолжали общаться и после того, как случилась история с неоконченным портретом. Ни о каком разрыве, ссоре и отчуждении между ними ни шло и речи! Тем более что именно картина Давида – даже будучи недописанной – вошла в историю и продолжала вдохновлять художников даже спустя полтора века. Сюрреалист Рене Магритт напишет в 1950 году жутковатую «Перспективу мадам Рекамье» (Национальная галерея Канады, Оттава), где место красавицы займёт… гроб. В честь Жюльетт назовут не только пресловутую кушетку, но и украшения, и белые «античные» платья, и даже особый пасьянс, который она вроде бы сама и придумала. О мадам Рекамье будут написаны книги и сняты фильмы, а легенды, которыми красавицу окружали ещё при жизни, не исчезнут и до нашего времени. Одна из таких легенд гласит, что обиженный на мадам художник Давид будто бы написал из мести ещё один портрет Жюльетт, где она запечатлена совершенно обнажённой и, скажем аккуратно, не такой прекрасной, как хотелось бы. Этот портрет с неясной атрибуцией хранится в Шато де Булонь-сюр-Мер и датируется 1810 годом. Даже беглого взгляда на него достаточно, чтобы убедиться: та дама могла быть кем угодно, но только не Жюльетт Рекамье. Вот обстановка действительно похожа: кушетка, светильник, ниспадающие ткани… Жак-Луи Давид навряд ли стал бы сводить таким образом счёты с женщиной, которая охотно принимала его у себя в салоне на протяжении многих лет – например, в 1814 году его имя фигурировало в списке гостей, приглашённых послушать чтение небольшого рассказа господина де Шатобриана. Вместе с Давидом автора слушали мадам де Сталь, герцог Веллингтон, Бенжамен Констан, принц Август Прусский, Меттерних, Бернадот с супругой и другие, так и хочется сказать, официальные лица.

В Жюльетт влюблялись на протяжении всей её жизни – у неё была даже свита влюблённых, следовавших за ней куда бы она ни направлялась. Один из преданных почитателей – сын знаменитого ученого Ампера, по возрасту подходивший скорее воспитаннице мадам Рекамье, Амелии. Жюльетт была не только очень красива – она всегда проявляла к людям заботу, внимание и нежность, она помнила о нуждах каждого, наконец, она умела жить талантливо, как умеют только французы. Современники вспоминали, что мадам Рекамье играла на арфе и приятным голосом пела. Она знала, как создать вокруг себя исключительно располагающую атмосферу, и ощутить эту атмосферу мечтал в Париже всякий. Политические декорации, в которых довелось жить Давиду и Рекамье, менялись чуть ли не каждый год – вчерашние герои отправлялись то на гильотину, то в ссылку, – и если Давид после тюрьмы навсегда покончил с политикой, то Жюльетт мягко, но непреклонно отстаивала собственный взгляд на происходящее. Она, к примеру, поддерживала свою давнюю подругу Гортензию де Богарне, когда все члены семьи Бонапарт пребывали в опале. Она просила влиятельных знакомых найти для юного талантливого Мериме место дипломата в Лондоне. Она предоставляла свой салон как «площадку» для новых талантов, не забывая о старых, – здесь царил Шатобриан, здесь же молодой Бальзак читал отрывки из «Шагреневой кожи». В Жюльетт не было ни капли мстительности, расчётливой жадности или зависти. Она действительно была совершенство. «Чем дальше продвигаешься по жизни, – говорила мадам Рекамье, – тем больше потребность в любви». Но любимые друзья оставляли её один за другим. В 1843 году не стало принца Августа Прусского – его сразил апоплексический удар. Вскоре умер обожаемый старый друг Поль Балланш. Давно уже не было рядом госпожи де Сталь и Бенжамена Констана… Ну а самым тяжёлым стало, конечно, расставание с Шатобрианом – Жюльетт, как часто бывает у старых супругов, пережила его ненадолго.

Что же касается Жака-Луи Давида, то он умер 29 декабря 1825 года в Брюсселе, куда бежал после падения Наполеона. Придворный художник Бонапарта и главный живописец правительства, удостоенный за свои заслуги дворянства, герба и ордена Почетного легиона, пожалованных ему императором, не мог рассчитывать на иную участь[32]. По заказу Наполеона Давид писал его портрет со спокойным лицом на вздыбленном коне (1802, музей Версаль), знаменитую «Коронацию» (1805–1807, Лувр) и менее известную «Раздачу орлов» (1810). Для грандиозной «Коронации» (размеры картины 6,10 × 9,30 м, полное название – «Коронование императора Наполеона I и императрицы Жозефины в соборе Парижской Богоматери 2 декабря 1804 года») работающий по своему неизменному методу художник заказал несколько сотен кукол, которые были одеты в парадные платья персонажей картины, и расставил их внутри архитектурного макета, воспроизводящего нужный неф Нотр-Дам-де-Пари. Впоследствии Наполеон остыл к своему любимому живописцу, предпочитая делать заказы его успешному ученику – Антуану-Жану Гро. Давид же вернулся к тому, с чего начал, – портретам и историческим сюжетам.

Он создаёт выразительный портрет папы Пия VII (1805, Лувр), пишет монументальное полотно «Леонид при Фермопилах» (1814, Лувр), не забывает и собственную семью – правда, делая портреты жены (1813, Вашингтон) и взрослых дочерей, он и не думает их приукрашивать. Кисть его честна, взгляд – безжалостен.

Когда Людовик XVIII вернулся к власти, Давид велел разрезать на куски «Коронацию» и спрятать в надежном месте, прихватил с собой закрашенного белилами «Марата» и покинул Францию, хотя король, как говорили, готов был сделать для художника исключение.

60-летний Давид не принимает милости и начинает новую жизнь в Брюсселе. Жизнь художника и учителя. Выдающийся преподаватель, который умел находить индивидуальность в каждом своём ученике, Давид всё так же не терпел профессиональных натурщиков и советовал воспитанникам позировать друг другу. Вездесущий герцог Веллингтон просит художника написать его портрет и получает от патриота отказ. Из Парижа Давиду постоянно пишут друзья и бывшие ученики – все, за исключением Жерара, порвавшего с ним отношения. Давида уговаривают вернуться, во Франции даже выпускают медаль в его честь, но художник непреклонен: «Законом меня изгнали, пусть меня и вернут законом». 29 декабря 1825 года 77-летний художник умирает. Его сын Эжен и его верные ученики предпринимают множество усилий для того, чтобы прах Давида вернулся на родину, но французский престол к тому времени занимает Карл Х, не склонный прощать «цареубийцу». Парижанам запрещают даже возложить лавровые венки к работам художника в Лувре, а семье в Бельгии – установить на могиле на кладбище святой Гудулы памятник работы Давида д’Анже.

Тело Давида было позднее перенесено на Городское кладбище Брюсселя, над могилой стоит простой серый обелиск. Кое-кто, впрочем, утверждает, что сердце художника вернулось в родной Париж – и захоронено в могиле жены Давида, покоящейся на Пер-Лашез.

Картину «Смерть Марата» завещал музею в Брюсселе внук художника – это было сделано в знак благодарности городу, приютившему Давида. «Марата» сам мастер считал своим главным произведением, но тот из нас, кто хотя бы раз бродил по Лувру и вышел случайно к «Портрету мадам Рекамье», с этим никогда не согласится.

Портрет волны

Иван Айвазовский – Юлия Гревс / Анна Бурназян

Певец моря Иван Айвазовский был фантастически удачливым человеком – с самого детства и до последних дней жизни фортуна не оставляла его своей заботой. И даже посмертная слава мастера на редкость живуча: марины Айвазовского и сегодня высоко ценят на рынке произведений искусства. Но писал ли он, условно говоря, Марин с большой буквы, были ли у него картинные девушки – или всё ограничивалось бурями, штормами и морскими баталиями?

Оказывается, были и девушки, да ещё какие. Просто изображений удостаивалась не каждая – в отличие от закатов, кораблекрушений и высоких волн.

Лишняя буква

Великий русский маринист Иван Айвазовский – он же великий армянский маринист Ованес Гайвазян – не был при этом великим (или хотя бы выдающимся) русским или армянским портретистом. Говорили, что он якобы вообще не умел изображать людей и именно поэтому попросил Илью Репина помочь ему в работе над картиной «Прощание Пушкина с Чёрным морем» (1877, Всероссийский музей Пушкина, Санкт-Петербург). Это, конечно, преувеличение – что совсем уж не умел; скорее, осознавал свой уровень в портретировании и чересчур благоговел перед гением Александра Сергеевича, с которым, кстати, был знаком лично и, по легенде, впервые увидел его в Феодосии, будучи восьми лет от роду[33]. Портреты матери (1849, Галерея Айвазовского, Феодосия; далее – Галерея Айвазовского) и отца художника (1859, Галерея Айвазовского), а также автопортрет 1874 года (Галерея Уффици, Флоренция; далее – Уффици) пусть и не представляют собой шедевры портретной живописи, но не могут считаться вовсе беспомощными. Фигуру Пушкина, восклицающего «Прощай, свободная стихия!», в том полотне действительно выполнил Репин – этого захотел Айвазовский, поскольку, несмотря на множество собственных картин, посвященных поэту, не был по-настоящему доволен ни одной из них. Он, судя по всему, был самому себе строгим критиком – или же ему повезло ещё и с биографами, даже после смерти отстаивающими достоинства Айвазовского и упрямо закрывающими глаза на некоторые особенности его характера, о которых проговорились в воспоминаниях потомки ма́стера.

Восхищаться Айвазовским – нишевым художником, явным жанристом – и прежде было, и ныне остаётся общим местом. Он из тех живописцев, которые нравятся почти всем: он понятный, в нём нет ни парадоксальности, ни надлома. Вот вам море, как настоящее, вот корабль идёт ко дну, а вот люди, которые терпят крушение, но непременно спасутся – как отметил кто-то из современников, в картинах Айвазовского всегда присутствует надежда на спасение. Здесь нечего интерпретировать, зато глаз радуется, память отзывается, а рука тянется за молотком, чтобы вбить гвоздь в стенку – и повесить морской пейзаж на самом выгодном месте. Эта способность нравиться всем, быть востребованным сыграла бы с кем-то менее удачливым дурную шутку – рано или поздно любители искусства пресыщаются без конца повторяющим самого себя художником и переключаются на другое имя, – но в случае с Айвазовским переключаться было попросту не на кого. Только один художник в России, если не в целом мире, умел так писать море, что в лицо зрителю летели солёные брызги, а солнце, внезапно вышедшее из-за туч на холсте, слепило глаза.

Каких ещё маринистов можно поставить с ним в ряд?

Разве что японца Кацусику Хокусая и британца Уильяма Тёрнера – хотя Тёрнер признавал превосходство творений Ивана Константиновича над своими полотнами; так потрясён был его картинами, что даже сочинил стихотворение в его честь[34].

Единственный морской пейзаж Рембрандта «Христос во время шторма на море Галилейском» (1633; в результате ограбления в 1990-м музея Изабеллы Стюарт Гарднер в Бостоне считается утраченным) и «Плот “Медузы”» Теодора Жерико (1818–1819, Лувр) – это своего рода ответвления от магистрального творческого пути обоих художников; к тому же, строго говоря, здесь речь идёт не о маринах, а о сюжетной живописи. Алексей Боголюбов, родной внук Радищева и современник Айвазовского, писал изысканные морские пейзажи, имевшие успех у публики и чем-то неуловимо напоминающие работы Каналетто, – но мощная кисть автора «Девятого вала» перекрывает их одним движением. В Третьяковской галерее работы Боголюбова и Айвазовского висят «лицом к лицу», стена к стене – их очень интересно сравнивать.

Первый заставляет вздохнуть, от второго перехватывает дыхание. Не зря Боголюбов питал неприязнь к Айвазовскому и презрительно называл его картины «подносами» – простить коллеге такое совершенство сложно, особенно если имеешь дело с теми же океанами и кораблями.

Айвазовский, вообще говоря, раздражал многих – и тем, что неправильно работает (не делает этюдов, пишет по памяти, к тому же непростительно быстро), и фантастическим везением, когда даже неудача поспешно, на ходу, оборачивается таким шансом, какого иные ждут десятилетиями! И повелось это с самых ранних лет.

Любой этап жизни Айвазовского – начиная с босоногого феодосийского детства и заканчивая громкими поступками поздних лет (чего стоит одно только утопление турецких орденов в Чёрном море!) – окружен таким количеством толкований и легенд, что хватит ещё на дюжину биографий. Голливудский сценарист тут же схватился бы за карандаш – или за что они теперь там хватаются, – ведь жизнь Ивана Константиновича – это самый настоящий блокбастер, где нашлось место и загадочному появлению на свет, и волшебному дару оказываться в нужное время в нужном месте, и невероятным совпадениям, и войне, и миру, и тайной любви, и разбойникам, и нищете, и богатству… Нет нужды ничего придумывать – только успевай записывать! Возможно, что Айвазовский или его биографы кое-где добавляли подробности от ебя – уж слишком невероятными и запутанными выглядят некоторые эпизоды его жизни.

Вот, например, национальная принадлежность. Общепринятым считается, что мальчик, родившийся в крымской Феодосии 17 (29) июля 1817 года, в семье Константина и Рипсиме Гайвазовских, был армянином и получил при крещении имя Ованес. Почему Гайвазовский? Откуда эта буква Г в самом начале – и почему окончание на «-овский», если фамилия армянская? Сейчас разберёмся. Предки художника были, скорее всего, Айвазянами, но отец его изрядно странствовал по свету в поисках лучшей жизни и провёл много времени в Польше, где фамилия и обзавелась буквой «Г» в начале и «-овским» в конце. Константин Григорьевич Гайвазовский был купцом, полиглотом и рисковым малым, поэтому, когда услышал однажды, что в никому не известной Феодосии бесплатно раздают земельные участки[35], тут же собрался в путь. Фортуна поначалу отнеслась к нему благосклонно, подарив не только доходное дело и собственный дом, но и семейное счастье: здесь, в Феодосии, Гайвазовский встретил армянскую красавицу, искусную вышивальщицу Рипсиме и женился на ней. Две дочери и три сына родились в этом браке – и каждый из сыновей на свой лад прославил фамилию скромного торговца. Первенец, Григорий, будет возглавлять порт Феодосии. Второй сын, Саргис, принявший в монашестве имя Габриэль, станет знаменитым учёным, историком, просветителем, архиепископом (кстати, именно благодаря Саргису от фамилии Гайвазовский отпадёт польская буква – произойдёт это в 1840 году, когда братья встретятся в Венеции и старший посоветует младшему вернуть имени армянское звучание: чтобы по-русски она писалась Айвазовский, а по-армянски – Айвазян). Ну а про младшего впереди целый рассказ!

Итак, вроде бы всё складывается, всё понятно: русский художник, по происхождению армянин, родом из Польши, вырос в Крыму… Как вдруг к родословному древу добавляется новая веточка – словно бы прибитая к стволу гвоздиком, но при этом пышная, благоуханная! По мнению некоторых биографов, Айвазовский имел не армянское, а… турецкое происхождение! Будто бы в 1770 году, когда русские осадили Бендеры, какой-то армянин спас от карающей гренадёрской длани сына турецкого военачальника – и младенец, усыновлённый тем добросердечным армянином, стал, дескать, дедом будущего мариниста.

Юлия Андреева, автор монографии о художнике, упоминает два источника происхождения этой легенды: воспоминания графини Антонины Дмитриевны Блудовой[36] и воспоминания Николая Николаевича Кузьмина, который ссылается на рассказ самого художника. Кузьмин собирался писать книгу об Айвазовском, вёл переписку с Иваном Константиновичем, но ни одного документа, подтверждающего красивую турецкую версию, в архивах не обнаружилось.

Александр Айвазовский, внук художника, приводит в мемуарах такую историю, ссылаясь на «биографию деда»:

«В XVIII столетии, во время одной из русско-турецких войн, наши войска взяли штурмом турецкую крепость, комендантом которой был Айваз-паша. Разгорячённые сопротивлением, возбуждённые боем, солдаты, ворвавшись в крепость, не давали пощады. Айваз-паша был убит. В толпе жителей, панически метавшихся по улицам, находился мальчик, сын убитого паши. Один из жителей, узнав мальчика, вытащил его из толпы и спрятался вместе с ним. Этот ребёнок и был родоначальником фамилии Айвазовских, разделившейся впоследствии на две ветви: одна распространилась и разбогатела в Австрии, другая обосновалась и обеднела в России».

Что же это – вольный миф или сознательное желание приукрасить и без того нарядную историю? Ответа на этот вопрос нам уже никто не даст, но в Турции, где хранится немало работ Айвазовского, до сих пор рассказывают об их авторе как о великом турецком художнике… Такова магия его картин – каждому хочется назвать их автора своим по крови.

Но вернёмся в Феодосию, в те счастливые годы, отведённые семье Гайвазовских; они вот-вот закончатся. Отечественная война 1812 года, эпидемия чумы, сокращение государственной помощи, разорение прибыльной торговли… Родители выживают как могут, Рипсиме просиживает ночи над вышивками, Константин помогает неграмотным согражданам составлять прошения, принимая в качестве гонорара продукты или старую одежду. В Феодосии тех лет армяне живут рядом с турками и греками, и именно в греческую кофейню родители пристроили в качестве мальчика на побегушках десятилетнего Ованеса. Оник, как его звали дома, подрабатывал, а в свободную минутку рисовал на всём, что попадалось под руку, – годились и бумаги отца (те самые прошения?), и заборы, а особенно хорошо подходили для этой цели чисто выбеленные стены дома некой Кристины Дуранте, жившей на свою беду вблизи от Гайвазовских. Госпожа Дуранте просто измучилась закрашивать художества Оника – что это в самом деле за безобразие, каждый раз видеть фрески, которых ты не заказывала? На стенах дома маршировали то солдаты, то герои греческого восстания – судя по всему, Оник вдохновлялся лубочными картинками, но госпожу Дуранте это совершенно не интересовало. Поймать пачкуна на месте преступления никак не получалось, а потом, как гласит очередная легенда, вполне способная оказаться былью, мимо дома многострадальной дамы проехала однажды коляска градоначальника Феодосии Александра Ивановича Казначеева. Точнее, она как раз таки не проехала, а остановилась – потому что Казначеев поразился талантливым росписям фасада. Без труда вычислив автора художеств, Александр Иванович тут же взял юного Ованеса под своё покровительство – спустя годы Айвазовский назовёт Казначеева вторым отцом, потому что именно он раньше других оценил его дар и сделал всё для того, чтобы дар этот не сгинул на пути между кофейней и армянской приходской школой.

От моря к морю

Муза Айвазовского, приглядывавшая за ним с малых лет на пару с фортуной, бдительно следила за тем, чтобы художник всегда жил вблизи от моря – если не тёплого Чёрного, то хотя бы холодного Балтийского. Как все феодосийские мальчишки, он проводил дни напролёт на побережье, но если верить биографам, не просто купался или собирал камешки на берегу, но ещё и вдумчиво вглядывался в морские просторы. Оставив работу в кофейне, юный Ованес брал уроки у местного архитектора Якова Коха, а после судьбоносной встречи с градоначальником Казначеевым получил в подарок самые лучшие рисовальные принадлежности и был приглашён запросто бывать в гостях у главы Феодосии. Более того, когда Казначееву прислали назначение на пост таврического губернатора и он перебрался с семьёй в Симферополь, Ованес поехал с ним вместе на правах воспитанника. Мальчика пристроили в гимназию, его знакомили с нужными людьми и смотрели сквозь пальцы на все причуды: Айвазовский часто убегал из дома, любил, что называется, побыть один, общался с грузчиками или слепыми музыкантами. Кстати, о музыкантах. В доме Гайвазовских давно каким-то чудом появилась скрипка – не то подаренная, не то забытая случайным гостем, – и мальчик выучился играть на ней с помощью тех самых уличных музыкантов, не зная нотной грамоты, на слух. Играл он весьма прилично и спустя не такие уж долгие годы, в Петербурге, удивлял своим исполнительским мастерством профессионалов.

А в Петербург юный Ованес попал опять же благодаря Казначееву – одно знакомство влекло за собой другое, талантом юного художника стали восхищаться влиятельные местные люди вроде архитектора Тончи, Натальи Нарышкиной и Варвары Башмаковой. Было составлено прошение отправить Айвазовского на обучение в Академию художеств – и в возрасте 16 лет его приняли в пейзажный класс профессора Максима Воробьёва[37], тоже, кстати, игравшего на скрипке (такое вот приятное совпадение). 23 августа 1833 года новоиспечённый стипендиат Николая I прибыл в Петербург, и всего через несколько лет, на сентябрьской выставке картин в Академии произойдёт та самая встреча с Пушкиным, о которой оставил воспоминания сам Айвазовский:

«Узнав, что Пушкин на выставке и прошёл в Античную галерею, мы, ученики, побежали туда и толпой окружили любимого поэта. Он под руку с женой стоял перед картиной художника Лебедева, даровитого пейзажиста, и долго рассматривал и восхищался ею. Наш инспектор академии Крутов, который его сопровождал, всюду искал Лебедева, чтобы представить Пушкину, но Лебедева не оказалось нигде. Тогда, увидев меня, он взял меня за руку и представил Пушкину, как получающего тогда золотую медаль… Пушкин очень ласково меня встретил и спросил меня, где мои картины. Я указал их. Как теперь помнится, это были “Облака с ораниенбаумского берега” и другая – “Группа чухонцев”».

Айвазовский не упоминает о том, что Пушкин хвалил его работы, – зато рассказывает, как поэт спросил, из какого он города и не болеет ли на севере. Здесь можно, конечно, сделать скидку на «скромность художника» (за которой, впрочем, вполне вероятно, могли скрываться другие чувства) – а может, и впрямь не дошло у них тогда до обсуждения работ. Так или иначе, та встреча навсегда осталась в памяти юного Ованеса, которого пора уже, впрочем, называть Иваном – как жителя Петербурга и одного из лучших учеников Академии художеств.

Профессор Воробьёв отдельно отмечал, что Айвазовский «пишет воду» как никто другой из учеников, – и впрямую советовал ему идти в маринисты. Тогда же выявилась ещё одна важная черта творческой манеры Ивана Константиновича – он в меньшей степени интересовался точностью отображения пейзажа, чем произведённым им впечатлением, и рисовал скорее по памяти, впечатлению, чем с натуры.

Довольно скоро на талантливого студента обратил внимание президент Академии Алексей Николаевич Оленин – он всячески приближал его, осыпал похвалами и даже пригласил провести лето в своём поместье. Акварель Айвазовского «Предательство Иуды» (1834, Государственный Русский музей, Санкт-Петербург; далее – Русский музей) так поразила Оленина, что он публично объявил своего протеже «гордостью Академии». Знакомством с Карлом Брюлловым, Иваном Крыловым, Жуковским, Вяземским, Одоевским, Глинкой Айвазовский был также обязан Оленину – весь цвет тогдашней литературы, живописи, музыки собирался в его имении Приютино близ Петербурга. Внук художника Александр Айвазовский пишет в мемуарах, что как-то по просьбе Глинки Иван Константинович наиграл ему на скрипке «мелодии песен крымских татар», и Глинка переработал их для «Руслана и Людмилы». Упоминают этот эпизод[38] и другие биографы – кино, а не жизнь! Вообще, в ту пору все хотят как-то помочь талантливому молодому художнику: ему, например, покровительствует видный коллекционер и меценат Алексей Романович Томилов, серьёзно критиковавший, кстати говоря, излишнюю проворность в написании картин, которую так рано приобрёл Айвазовский. Искусствовед Вера Бодунова в статье «Иван Константинович Айвазовский и Алексей Романович Томилов. Художник и его покровитель»[39] сообщает, что «универсальные идеи Томилова о форме, цвете, построении композиции в той или иной степени нашли своё отражение в творческом методе мариниста, определив вектор его дальнейшего развития». Именно Томилова Айвазовский попросил в 1835 году об услуге – показать его рисунки маститому французскому маринисту Филиппу Таннёру, который очень вовремя прибыл в то самое время в Петербург, чтобы исполнить заказ императора и сделать изображения российских морских портов. Таннёру, обременённому работой, нужен был помощник в мастерской – и благодаря покровителям Айвазовского выбор пал на него!

Казалось бы, очередная улыбка фортуны – по слухам, никто не умел так изображать морские пейзажи, как Таннёр, и Айвазовский надеялся перенять у мастера все его секреты, развить с его помощью свои способности. Но Таннёр не спешил обучать помощника, а вместо этого завалил его поручениями: смешивать краски, чистить палитры, выполнять вообще не имевшие к живописному делу поручения… Вроде бы время «побегушек» осталось в далёком детстве – а вот нет, всё вернулось на круги своя! У Таннёра был трудный характер, он имел о себе весьма высокое мнение и не мог относиться к какому-то юнцу как к равному. И тогда хитрый юнец стал учиться у него… исподволь. Очень интересно сравнивать работы французского и русского маринистов – даже ненасмотренный глаз замечает явное влияние Таннёра, которое испытал на себе Айвазовский. Хотя всего через несколько лет он, что называется, уже заткнул за пояс француза. В России сегодня хранится единственная работа Таннёра – «Русский военный корабль в море» (1836, Русский музей): сравним её, например, с «Десантом Н.Н. Раевского у Субаши» (1839, Самарский областной художественный музей) и увидим, насколько мощнее и оригинальнее писал Айвазовский, как быстро он превзошёл своего учителя, который, впрочем, никаким учителем и не был – зато стал ему вскорости завистником и врагом.

Юный Айвазовский тяжело переживал равнодушие и грубость Таннёра и в конце концов решил оставить работу в мастерской француза – просто прекратил к нему ходить без объяснения причин. Таннёр был в гневе, а уж когда ему сообщили, что подмастерье, не спросив его разрешения, отправил на осеннюю выставку в Академию целых пять своих картин, пришёл в неописуемую ярость. Это было просто неприлично! Особенно если учесть, что работа «Этюд воздуха над морем» (1835, Галерея Айвазовского) удостоилась серебряной медали! Какая наглость, n’est-ce pas?

«Этюд» считается первой настоящей мариной Айвазовского, и пусть в этой картине ещё не чувствуется твёрдой руки мастера, она производит сильнейшее впечатление – так убедительно переданы здесь морские дали, берег, облака… Закрой глаза – и почувствуешь запах водорослей, и услышишь скрип песка под башмаками путника. Но Таннёр был далёк от восхищения – вместо того чтобы поздравить бывшего помощника с успехом, он накатал государю императору жалобу на оскорбительное поведение Айвазовского – и Николай I велел снять с выставки все работы дерзкого юноши. Впервые в жизни фортуна отвернулась от 19-летнего Ивана Константиновича: отныне он впал в немилость, и, хотя за него пытались заступаться все его высочайшие покровители – от Оленина до Жуковского и Крылова, – император не желал изменить своё мнение. Таннёр, вполне возможно, одержал бы сокрушительную победу, навсегда разрушив только-только начавшую складываться карьеру Айвазовского, но с ним сыграл дурную шутку его же собственный скверный характер. В Петербурге и без того высокомерный француз совсем попутал берега – и теперь уже на него императору стали поступать жалобы: дескать, зазнался, завышает цены, отказывается работать… Вскоре Таннёра монаршей волей выслали из России, а покровители Айвазовского всё-таки упросили Николая I[40] взглянуть одним глазком на отвергнутую картину учащегося Академии. Тот милостиво согласился – и тут же простил Айвазовского и даже велел выписать ему денежную премию! В деньгах Иван Константинович весьма нуждался: его беспокоило, как без него живут родители в Феодосии, и он постоянно заботился о том, чтобы отправлять им хоть какие-то средства.

Вот так фортуна вовремя опомнилась и снова обратила пристальный взгляд на Айвазовского, чтобы отныне не оставлять его своим вниманием.

Марины и Мария

Новых учителей Ивану Константиновичу приискивать вроде бы как не было нужды – но этот рано сложившийся мастер прислушивался к советам тех, кого уважал и кем восхищался. Карл Брюллов идёт в этом списке одним из первых – Айвазовский бывал у него в гостях, они с удовольствием беседовали, и именно Брюллов посоветовал знаменитому в то время литератору Нестору Кукольнику сочинить статью о творчестве новоявленного русского мариниста. Айвазовский теперь вслух назывался маринистом, поэтому решение руководителей Академии художеств направить его на летнюю практику на военные корабли Балтийского флота выглядит логичным и оправданным. Лето 1836 года Иван Константинович провёл вместе с балтийской эскадрой – он не только изучал устройство кораблей и наблюдал закаты с восходами, но и нёс вахту как простой матрос. А в 1837 году его причислили к классу батальной живописи профессора Зауервейда – и это тоже логично, ведь морские сражения, рейды, учения станут излюбленной темой Айвазовского наравне с бурями, штормами и кораблекрушениями. (В творческом наследии художника – десятки картин с названием «Буря» и «Кораблекрушение».)

В 1837 году появляются такие марины, как «Берег моря ночью. У маяка» (Галерея Айвазовского), «Мрачная ночь с горящим судном на море» (не сохранилась), «Море при заходящем солнце» (не сохранилась) и другие. Брюллов, увидев выдающиеся новые работы юного товарища, тут же обращается к начальству Академии с предложением сократить срок обучения Айвазовского – ему уже нечему учиться, пора работать самостоятельно! Золотая медаль первой степени за картину «Штиль» – убедительное тому доказательство.

По правилам Академии отличившимся выпускникам положена двухлетняя поездка в Италию или Францию, но «академиста I степени Айвазовского» отправляют «для усовершенствования на первые два лета в Крым, на Чёрное море». Иван Константинович совсем не опечален – в Италию успеется, а вот дома он так долго не был… Более того, он даже попросит впоследствии президента Академии продлить ему срок командировки и разрешить участие в военных манёврах русской эскадры у кавказских берегов. Разрешение будет получено, и в 1839-м молодой художник увидит высадку десанта и даже отметится в «боевых действиях». Незабываемый опыт! В автобиографии Айвазовский перечисляет имена, от которых поистине захватывает дух: «Находился сначала с Н.Н. Раевским на пароходе “Колхида”, потом перешёл к М.П. Лазареву на линейный корабль “Силистрия”, капитаном которого был П.С. Нахимов». На борту «Колхиды» художник познакомился с обаятельным Львом Сергеевичем Пушкиным, младшим братом великого поэта, боевым офицером. Он сделал портрет Лазарева (не слишком удачный), рисовал Нахимова, Раевского, Корнилова, Панфилова… Пережил шторм и погоню в открытом море, помогал вернуть домой пленённых черкешенок, спасал раненого офицера – в общем, впечатлений и переживаний хватит на целую жизнь[41]. Уже упомянутая работа «Десант Н.Н. Раевского в Субаши» вдохновлена как раз теми событиями – и сделана по личному заказу императора. В том же году выполнено ещё несколько выдающихся морских пейзажей, один из которых носит название «Лунная ночь в Крыму. Гурзуф» (частная коллекция). И это уже работы зрелого мариниста, способного передать в красках день и ночь, стихию и затишье, владычество человека над морем и моря над человеком, инженерный гений кораблестроителей и безжалостную волю природы. Марина – это ведь не только море с корабликами, это ещё и небо, и воздух, и в первую очередь – свет. Кстати, сам Айвазовский говорил, что рассматривать его работы надо так: вначале обратить внимание на источник света – луну (речь шла о «ночных пейзажах») и потом уже «идти» дальше, к другим деталям картины.

23 сентября 1839 года приказом Академии художеств Айвазовский получил звание художника 1-й степени и был заочно награждён шпагой, а спустя полгода наконец командирован за границу – Италия действительно никуда не делась.

Берлин, Дрезден, Вена, Триест – и долгожданная Венеция, город на воде, город, о котором Айвазовский мечтал особенно: здесь, в монастыре святого Лазаря, жил его любимый брат Саргис, с которым они не виделись с детства. Он теперь, впрочем, брат Габриэль – монах и уважаемый писатель, работающий над историческими сочинениями.

Каким монах увидел брата?

Ивану Константиновичу исполнилось 23 года. Он хорош собой, если верить замечательному портрету кисти Алексея Тыранова (1841, Государственная Третьяковская галерея, Москва; далее – Третьяковская галерея). Умное, благородное лицо, внимательный взгляд, доброжелательная улыбка – и вместе с тем ясно переданное ощущение сложной натуры, человека, умеющего скрывать истинные чувства. И у такого вот мужчины – никаких романов, помолвок, никаких женщин? Он-то не монах, в отличие от старшего брата. Затяжное «одиночество» красивого молодого художника, уже так много добившегося, будет беспокоить и семью, и петербургских кумушек – возможно, в утешение им всем появилась легенда о романе Айвазовского и знаменитой итальянской балерины Марии Тальони: никто не знает в точности, был ли этот роман в реальности, но вот Тальони существовала в самом деле. По одной из версий, Мария и Иван встретились как раз-таки в Венеции, по другой – в Петербурге, во время успешных гастролей балерины.

Начинаешь пересказывать эту историю – и вновь чувствуешь на затылке горячее дыхание очередного голливудского сценариста! И так во всём, что касается Айвазовского: любой жизненный изгиб судьбы его непременно украшен легендой, как полотно – личной подписью. Всё и всегда как-то уж слишком красиво, даже порой слащаво…

Итак, Мария Тальони была представительницей знаменитой балетной династии, а славу ей, помимо прочих очевидных талантов, принесло нововведение в танцевальную моду – она первой из всех вышла на сцену в лёгком платье, без парика и тяжёлого грима, а также окончательно «узаконила» пуанты[42]. Красавицей Тальони не была, но это никого, включая её саму, не волновало. Она блистала в «Сильфиде», гастролировала чуть ли не по всему свету и была старше Айвазовского на 13 лет. В Петербург дива прибыла осенью 1837 года – все билеты на её представления были раскуплены заранее. По легенде, карета, в которой ехала Тальони, случайно сбила молодого скромного юношу – все уже, конечно, догадались, что это был не кто иной, как Айвазовский. Мария, преисполнившись сочувствия и раскаяния, приказала загрузить пострадавшего в экипаж, отвезла домой и прислала ему потом дефицитные билеты на «Сильфиду». Затем предсказуемо последовал страстный роман, который как раз и продолжился в Венеции – Айвазовский будто бы сделал балерине предложение, но она отказала ему, вручив, прямо как Золушка, розовую балетную туфельку. Дескать, эта туфелька – символ преданности искусству, «она растоптала мою любовь к вам», а потому давайте расстанемся добрыми друзьями. Вместе с туфелькой художник получил букетик ландышей – любимых цветов Марии (если кто не знает, ядовитых). Происходило это всё на Вербное воскресенье. Дальше – больше. Айвазовский свято хранил туфельку Марии всю свою жизнь, и каждое Вербное воскресенье один и тот же посыльный (в разных версиях мифа – старик или таинственная дама) доставлял ему букетик ландышей, скрывая имя дарителя. Так продолжалось до самой смерти Айвазовского, уже когда самой Тальони давно не было в живых. Вот такая легенда – чудовищно безвкусная, но в стиле эпохи.

Чисто теоретически Мария Тальони и Айвазовский могли быть знакомы, хотя вращались они всё-таки в разных кругах. Мария была замужем за графом де Вуазеном и родила от него дочь, в России у неё завязался страстный роман с русским князем Александром Васильевичем Трубецким, от него родился сын (князь был не промах и спустя годы женился на дочери Тальони от Вуазена). При этом Тальони не оставляла сцены, а когда пришлось это сделать по возрасту, стала балетным педагогом Парижской оперы. Сложно найти в этом крайне запутанном жизненном орнаменте место ещё и для Айвазовского, тем более что об их связи нет ни одного документального свидетельства, за исключением крайне сомнительного – картины «Вид Венеции со стороны Лидо (1855, Харьковский художественный музей). Считается, что Иван Константинович спустя годы запечатлел здесь себя и Марию во время романтической прогулки в гондоле, – но узнать в этой паре Айвазовского и Тальони можно лишь с известной натяжкой. Скорее всего, приторная до тошноты история любви была выдумана, чтобы успокоить публику, почему Иван Константинович так долго пребывает без женского общества. Возможно ли, что выдумал её сам Иван Константинович? На этот вопрос нет ответа.

Мария Тальони скончалась в Марселе, в возрасте 79 лет. На её надгробном памятнике была сделана трогательная надпись: «Земля, не дави на неё слишком сильно, ведь она так легко ступала по тебе».

Художник и гувернантка

Иных художников ведут за собой любовь и страсть к женщине, но некоторым достаточно постоянно видеть вечный источник вдохновения – море! Чёрное, Балтийское, теперь вот ещё Неаполитанский залив… Фортуна (тоже, между прочим, женского рода), верная, как пёс, следила за тем, чтобы даже неудачи оборачивались выгодами. Когда прошёл слух, что художник погиб во время шторма, цены на его картины взлетели до небес. Когда в Риме начали критиковать его полотно «Хаос. Сотворение мира» (1841, Музей армянской конгрегации мхитаристов, Венеция, Остров Святого Лазаря) за неподобающее изображение библейского сюжета, папа Григорий XVI приобрёл эту работу для галереи Ватикана и наградил Айвазовского золотой медалью. Гоголь, с которым Айвазовский подружится в Италии, рассмеётся: «Исполать тебе, Ваня! Пришёл ты, маленький человек, с берегов далёкой Невы в Рим и сразу поднял хаос в Ватикане!»

Позднее галерея Уффици попросит Айвазовского написать автопортрет для собственной коллекции – честь, которой удостаиваются лучшие из лучших художников, и Иван Константинович, используя зеркало, выполнит эту работу (1874). Ему будут рукоплескать Париж и Константинополь, «Девятый вал» (1850, Русский музей) войдёт в список главных шедевров отечественной живописи, а золотых медалей, орденов, титулов и мундиров будет столько, что хватило бы сотне художников. Даже Павел Третьяков, в целом настороженно относившийся к творчеству Айвазовского, считавший его, как мы бы сейчас сказали, «попсовым», приобретёт для своей галереи «Радугу» и «Чёрное море»[43]. Но всё это случится в будущем, пусть и не столь отдалённом. А пока что 27-летний Иван Айвазовский возвращается после четырёхлетнего отсутствия в Россию – за это время он написал около 80 картин и сотни рисунков, обзавёлся множеством заказчиков, укрепил свою славу и положение, в том числе финансовое. «Жениться ему надо!» – считают в обществе, да и в самом деле, как можно спокойно смотреть на такого завидного жениха, когда вокруг столько непристроенных девиц! Но вместо срочного подыскивания подходящей невесты Иван Константинович отправляется с экспедицией адмирала Литке в Константинополь – по личному приглашению великого князя Константина Николаевича, а в 1845 году едет в Крым и покупает землю на берегу моря в любимой Феодосии. Официально при этом заявлено, что художник (приписанный к Главному морскому штабу) работает в Крыму, составляя виды черноморских портов.

Да, решено: Айвазовский будет жить там, где родился, в Феодосии. Будет присматривать за овдовевшей матерью и построит дом по собственному проекту, с огромной мастерской (стены в ней обязательно должны быть белыми, чтобы ничто не отвлекало от живописи) и отдельным помещением для экспонирования картин. Сказано – сделано, у Айвазовского слова с делом вообще не расходились. Как пишет Юлия Андреева, «первая экспозиция из 49 работ была открыта в 1845 г. в части обширного дома, принадлежавшего самому Ивану Айвазовскому. В 1880 г. к нему был пристроен ещё один спроектированный художником выставочный зал. Галерея стала первым на территории Российской империи музеем одного художника. После смерти художника в 1900 г. галерея по его завещанию была передана родному городу…» Современный музей в Феодосии, перед которым выстраиваются очереди желающих увидеть самую большую в мире коллекцию работ Айвазовского – свыше 400 картин, – прямой наследник той самой галереи XIX века.

Причина затянувшегося мужского одиночества Айвазовского (нет никаких сведений о подругах или возлюбленных) вполне могла быть вызвана его исключительной преданностью делу и, разумеется, особенностями характера. «Для меня жить – значит работать», – повторял Иван Константинович. Горячий южный темперамент целиком переплавлялся в холсты, где очередной гордый корабль плыл по бескрайнему морю, – а может, всё дело было в том, что ему просто не встретилась подходящая девушка? Свахи обивали порог дома в Феодосии, да и в Петербурге Айвазовского одолевали приглашениями навестить то одно, то другое благородное семейство. Столичные девицы на выданье демонстрировали свои наиболее выигрышные черты новоиспечённому профессору живописи морских видов – молодому, красивому, обеспеченному, – но всё было тщетно. Пока не вмешалась судьба.

Как-то раз, приняв приглашение посетить званый вечер, где обещался быть Глинка с новым романсом, Айвазовский смиренно раскланивался перед дочерьми хозяев, выглядывая пути к отступлению, – как вдруг в комнату вошла строго одетая молодая гувернантка, и жизнь нашего героя, выражаясь языком старинных романов, переменилась в один миг.

Англичанка Юлия (на самом деле, конечно, Джулия) Гревс сопровождала младших детей, которым позволили присутствовать на вечере, – в противном случае Иван и его будущая супруга, возможно, никогда бы не встретились.

Юлия была очень хороша собой, но, думается, причина внезапно проснувшейся в Айвазовском страсти не только в этом. У американского писателя Уильяма Сидни Портера, прославившегося под псевдонимом О. Генри, есть рассказ «Третий ингредиент» – где некий плешивый молодой человек нанимает на работу мисс Хетти Пеппер, выбрав её из множества претенденток, силящихся произвести на него впечатление. Это была целая выставка «красавиц, с общим количеством белокурых волос, которых хватило бы не на одну леди Годиву, а не целую сотню». Бедолага «почувствовал, что захлёбывается в море дешёвых духов, под пышными белыми облаками с ручной вышивкой. И вдруг на горизонте показался парус. Хетти Пеппер, некрасивая, с презрительным взглядом маленьких зелёных глаз, с шоколадными волосами, в скромном полотняном костюме и вполне разумной шляпке, предстала перед ним, не скрывая от мира ни одного из своих двадцати девяти лет. “Вы приняты!” – крикнул плешивый молодой человек, и это было его спасением».

Таким же точно парусом в бескрайнем море похожих друг на друга девиц стала для Айвазовского Юлия. Она не пыталась произвести на него хоть какое-нибудь впечатление, её манеры были естественными, а взгляд – открытым. К тому же, в отличие от Хетти, она была красавицей. Иван Константинович решил, что найдёт способ познакомиться с гувернанткой, – и предложил давать хозяйским дочерям уроки рисования, что было с восторгом принято. Гораздо меньшим восторгом светский Петербург встретил известие о том, что прославленный маринист решил жениться на обычной гувернантке.

Жениху 31 год, невесте – 19: идеальная разница в возрасте. Свадьбу сыграли в Феодосии 15 августа 1848 года. Несмотря на то что Юлия была лютеранкой, венчались молодые в армянской церкви – и с условием, что дети от этого брака тоже «будут крещены в армянской святой купели»[44].

Айвазовский не был бы Айвазовским, если бы его свадьба обошлась без красивой легенды. Трудно проверить, было это в самом деле или нет, но когда экипаж с новобрачными катился по лесной дороге в имение Шейх-Мамай[45], только-только купленное художником, дорогу ему будто бы преградили разбойники из шайки наводившего ужас на окрестности Алима Азамат-оглу. Все пришли в ужас, но никто и не думал грабить молодоженов. Скорее наоборот. Атаман разбойников уважительно поклонился чете Айвазовских и положил на колени Юлии платок, расшитый золотом, после чего экипаж преспокойно двинулся дальше. Так началась семейная жизнь этой пары – армянина и англичанки, художника и гувернантки.

Через год после женитьбы, в июне 1849 года, на свет появится первая дочь Айвазовских – Елена. Затем Юлия подарит мужу ещё трёх дочерей – Марию, Александру и Жанну, ставшую его любимицей. В год свадьбы Айвазовский напишет одну из самых выдающихся своих картин – «Бриг “Меркурий” после победы над двумя турецкими судами встречается с русской эскадрой» (1848, Русский музей), в сентябре того же года состоится выставка его картин в Москве. Юлия будет сопровождать мужа в его археологических экспедициях – когда Айвазовский внезапно увлёкся раскопками курганов вблизи Феодосии, жена, имевшая, к слову сказать, прекрасное образование, стала его деятельной помощницей. Вместе они раскопали и изучили ни много ни мало восемьдесят курганов, находки из которых экспонируются сегодня в крупнейших российских музеях. Айвазовский приобретёт имения в Крыму – помимо Шейх-Мамая, это Баран-Эли[46], Ромаш-Эли[47] и Отузы[48] – с целью завещать их дочерям, а Юлии подарит имение Кринички вблизи Шейх-Мамая. Юлия станет ревностно следить за воспитанием и образованием девочек, чтобы они не только умели вести домашнее хозяйство, но и разбирались в литературе, музыке, даже в экономике.

Счастливый, крепкий брак? Как бы не так. Семейное фото 1866 года выразительно иллюстрирует разлад в семье художника. Иван Константинович и Юлия Яковлевна (так было русифицировано английское отчество Якобовна) сидят рядом, едва ли не демонстративно отвернувшись. Нахмуренные брови, поджатые губы, недовольство практически написано на лбу. Дочери тоже не выглядят на снимке особенно счастливыми – хотя это, конечно, можно списать на то, что они просто устали позировать (маленькая Жанна – та просто изнемогает от нетерпения).

Противоречий и раздражения в семье Айвазовских накопилось к тому времени столько, что скрыть их было невозможно ни от фотографа, ни от окружающих. Причём по большей степени волны недовольства исходили от Юлии Яковлевны: бывшая Джен Эйр на глазах превращалась в сумасшедшую жену сэра Рочестера. Скромная гувернантка была вовсе не так проста, как может показаться. Начнём с того, что в семейной истории Юлии Гревс имелись собственные тайны.

Александр Айвазовский пишет о своей бабушке как об «очень красивой шотландке, которая приехала с родными из Англии незадолго до смерти императора Александра I». «Откуда и какого происхождения был Гревс, – рассказывает внук художника, – нам, правнукам, не было известно. Знаю только, что прабабушка всегда говорила, что им принадлежал Гревс-Энд. Знаю, что дочери её были очень красивы и отличались аристократичностью».

По другим сведениям, Юлия родилась в России, и её отец, Якоб Гревс, был личным врачом российского императора. Широко известный миф (а может, и не миф) о том, что Александр I на самом деле не умер в Таганроге 19 ноября 1825 года, но удалился от мира и жил под именем старца-отшельника Федора Кузьмича аж до 1864 года, сыграл свою роль и в судьбе мисс Гревс. Её отец пропал без вести ни раньше, ни позже, а точно в тот самый день, когда скончался царь. Юлия Андреева пишет, что, «проживи её родитель дольше, Юлия была бы зачислена фрейлиной Ея величества или нашла бы себе достойное место, во всяком случае, имела бы приданое». Дескать, в гувернантки девушка пошла не от хорошей жизни. Легенда складная, вот только… даты не сходятся! Юлия Яковлевна родилась в 1829 году, спустя четыре года после загадочного «исчезновения» своего отца. Но саму легенду в семье, судя по всему, поддерживали – она и вправду придавала никому не известной Юлии Гревс загадочный флёр. Александр Айвазовский в мемуарах приводит также сведения о том, что наследникам Гревсов ещё при жизни бабушки было обещано колоссальное наследство в несколько миллионов, но Юлия не могла доказать документально своё происхождение[49] и потому не стала претендовать на эти деньги. Тем не менее миф о большом наследстве и родственниках-аристократах тоже стал на редкость живучим – более того, он позволял встать вровень с прославленным супругом, жизнь с которым оказалась вовсе не такой сказочной, как виделось из Петербурга.

Представьте: столичная жительница, красавица с прекрасным образованием и хорошими манерами, слушавшая романсы Глинки в его собственном исполнении (пусть и на правах гувернантки), совсем ещё молодая женщина попадает сразу же после свадьбы в захолустную Феодосию – и в полную зависимость от успешного мужа. Сказывалась ещё и разница в национальности и, скорее всего, в темпераменте – сдержанная британка и горячий армянин. Айвазовский, судя по всему, довольно быстро остыл к молодой жене – брак был уж слишком стремительный, в чём сам художник признавался в одном из писем того времени:

«Теперь я спешу сказать вам о моём счастье. Правда, я женился, как истинный артист, то есть влюбился как никогда. В две недели всё было кончено. Теперь… говорю вам, что я счастлив так, что не мог представить и половины этого. Лучшие мои картины те, которые написаны по вдохновению, так, как я женился»[50]. Он крайне редко рисовал Юлию, и даже эти немногие попытки были неудачными. Будто бы существовавшая картина «Юлия, жена моя» не сохранилась, единственным изображением супруги Айвазовского мы можем любоваться (если это слово здесь уместно), глядя на неоконченный автопортрет 1849 года (Одесский художественный музей). Главной женщиной жизни Ивана Константиновича остаётся живопись, портрет, который он готов рисовать снова и снова, – это портрет волны.

А вскоре у Юлии обнаруживается ещё одна «соперница» – Феодосия. Айвазовский вкладывал колоссальные силы и средства в развитие города: его заботами здесь появятся фонтаны с питьевой водой, художественная мастерская и музей, позднее будет реконструирован морской порт и проведена железная дорога. Бедным феодосийским девушкам Айвазовский обеспечивал приданое, крестил чуть ли не половину местных младенцев и без устали жертвовал на другие богоугодные дела. При этом он, разумеется, не забывал о нуждах собственных детей и заботился о жене, но заботиться и быть по-настоящему близкими – это всё-таки разные вещи. К тому же Айвазовский, если верить воспоминаниям внуков, вовсе не был таким уж душкой в кругу семьи – кто-то дипломатично замечал, что у него всё зависело от настроения, а кто-то упоминал о проявлении деспотических замашек[51]. Вновь дадим слово Александру Айвазовскому – кстати, он единственный из всех внуков носил фамилию деда, о чём художник специально подавал ходатайство царю. «Добрый по натуре, он мог иногда быть жесток. Всегда искренне возмущавшийся несправедливостью, он в то же время и сам мог быть глубоко несправедлив». И, разумеется, все эти качества, как обычно и бывает, с возрастом лишь укреплялись.

Да, поначалу Юлия, скорее всего, наслаждалась своим статусом – разве смогла бы она, к примеру, попасть в Париже на приём к Наполеону III и императрице Евгении, если бы не приглашение, отправленное супругу? Но человеку всегда мало того, что он имеет, особенно если при этом ему отказывают в том, чего он особенно жаждет, – в любви, внимании, сочувствии. А когда принимаешься это отрицать, к делу подключается собственный организм, протестующий изо всех сил: это и произошло с Юлией Гревс. Она начала часто болеть, климат Феодосии врачи сочли для неё неприемлемым. Беспокоила судьба быстро взрослеющих дочерей – за кого их выдавать здесь, в глуши? За уличных бандуристов? Юлия убеждала мужа переехать в Петербург именно для того, чтобы обеспечить девочкам хорошие партии, – нормальный ход мысли женщины в XIX веке. Но Айвазовский не видел своей жизни вне Феодосии, он корнями врос в эту землю и не желал от неё отрываться. Только когда началась Крымская война, он на время перевёз семью в Харьков (и то не сразу), но сам при этом постоянно рвался в Севастополь, чтобы следить за боевыми действиями – и как художник, и как гражданин.

Разлад в семье нарастал с каждым годом, начались скандалы, и Юлия завела привычку хватать в этих случаях дочерей под мышку – и уезжать с ними в Петербург или в Одессу. Из одной такой поездки в 1860-х ни она, ни дочери не вернулись. Айвазовский остался один в большом пустом доме – уже немолодой вдовец при живой жене и детях… Он спасается работой, пытается наладить отношения с дочками, с которыми жил в разлуке, по-прежнему выплачивает деньги на содержание Юлии. Впрочем, у потомков художника было другое мнение по этому поводу – Александр Айвазовский пишет буквально следующее: «Между тем бабушка, переехав в Одессу, очутилась в очень стесненных обстоятельствах… Друзья бабушки уговаривали судом потребовать обеспечения от дедушки, но ни о каких судах она и слышать не хотела. Тогда один из друзей бабушки, генерал-адъютант Струков, посоветовал ей обратиться к государю, говоря, что никто знать этого не будет, а государь, наверное, заставит дедушку дать ей обеспечение. Но и этого бабушка не хотела. И всё-таки, несмотря на её нежелание, Струков решил взять этот вопрос на себя и, найдя удобный момент, доложил государю».

А вот у биографов Айвазовского другой взгляд – по их мнению, Юлия без конца плела интриги против мужа, соответствующе настраивала дочерей, жаловалась царю, писала гневные письма в Академию и Думу Феодосии, рассказывала, что из-за невыносимой боли, причиняемой супругом, ей пришлось пройти лечение хлороформом, который тогда применяли в качестве обезболивающего. Уверяла, что он избивал её, вывихнул ей руку и даже нападал с бритвой, желая зарезать!

В письме к другу художник горько восклицал: «Эта женщина способна на всё, надобно знать, какое она злое существо».

Казалось бы, сама уехала, никто не прогонял – чего же теперь сердиться и жаловаться? Видимо, у Юлии долго сохранялась надежда на то, что Иван одумается, попросит прощения и тут же выполнит все её просьбы по пунктам, а убедившись в том, что этого не произойдёт, она в самом деле обозлилась и начала мстить супругу так, как может мстить лишь смертельно оскорблённая женщина. Даже выдавая замуж дочерей, она в первую очередь будет следить за тем, чтобы это были ни в коем случае не армяне – а русские дворяне или лютеране: ещё один демонстративный выпад в адрес мужа.

10 июня 1870 года Айвазовский отправляет официальное обращение в эчмиадзинский Синод – и просит развода с женой:

«Руководствуясь человеческим и христианским долгом, я многие годы терпеливо относился к недостаткам жены, что могут засвидетельствовать не только родные и друзья, но и все знакомые во многих городах России… Перенесённое ею в 1857 г., по свидетельству столичных врачей, неизлечимое нервное заболевание ещё более несносным сделало её характер. Исчезло спокойствие в моём доме… Почти двадцать лет она клеветала на меня, запятнала мою честь и честь моих родных перед нашими детьми и чужими людьми. И это она делает с той целью, чтобы убить меня не физически, а морально, чтобы, незаконно отобрав у меня имение, имущество, оставить без хлеба насущного… Моя жена Юлия, относясь ко мне враждебно, живёт в столице за мой счёт, часто путешествует в Австрию, Францию, Германию, вовлекая меня в колоссальные расходы… Жизнь в Одессе мотивирует болезнью, хотя на самом деле одесские врачи рекомендуют ей уезжать из города… Юлия Гревс, руководствуясь советами сомнительных лиц, в последнее время обращается к губернатору и другим высоким чинам государства с просьбой забрать моё имущество и имение, хотя я постоянно обеспечиваю жизнь её, посылая в Одессу ежемесячно по 500–600 рублей… Она восстанавливает дочерей против меня, беря у них подписи, что после развода они будут жить с ней».

Разрешения на развод Айвазовский дождётся лишь в 1877 году. Отношения с дочерьми потеплеют, хотя Елена, старшая дочь художника, по словам внука Александра, примирится с отцом только после смерти матери[52]. Юлии Гревс не станет в 1898 году – она умрёт вдали от мужа, так и не простив его.

Улыбка фортуны

Айвазовский, как многие южные люди, питал слабость к эффектным жестам. Когда до него дошло известие о резне армян в Турции, он прикрепил ордена Османие и Меджидие, торжественно врученные ему в Константинополе, к ошейнику дворовой собаки и, демонстративно выгуляв животное по всей Феодосии, утопил турецкие награды в море (надеюсь, что без собаки). Говорят, награды потом искали, но не нашли, а ещё говорят, что художник попросил передать султану на словах: если пожелает, пусть выбросит его картины в море, – но султан этого делать не стал.

Когда отмечался его 70-летний юбилей, Иван Константинович уже в самом конце застолья поднялся с места и сказал: «Господа, мой повар сегодня не приготовил десерт. Прошу принять блюдо, приготовленное мной лично» – после чего слуги вынесли на подносах маленькие пейзажи кисти Айвазовского, подаренные всем гостям. В честь 16-летия внучки, Софии Латри, был дан бал и званый обед на 300 персон. Как пишет Гаянэ Микеладзе: «На пышно сервированном столе возле прибора каждой женщины лежал завёрнутый в салфетку золотой браслет, украшенный миниатюрной палитрой с кистью, инкрустированной драгоценными камнями, с монограммой Айвазовского. Палитра открывалась наподобие медальона, внутри которого находилась миниатюра с морским пейзажем. В крышечку медальона была вставлена фотография самого Айвазовского. У каждого мужчины в салфетку вкладывались запонки или булавка для галстука, также украшенные миниатюрным пейзажем».

Для человека, привыкшего все делать в расчёте на реакцию публики – а Иван Константинович с годами стал вести себя именно так, – мифологизация собственной жизни становится привычкой, если не зависимостью. Может быть, именно этим и вызвано то неимоверное количество легенд, которыми украшена биография Айвазовского? Что любопытно, даже смерть художника не положила конец полусказочным историям, где порой не уловить границы между правдой и вымыслом. Знакомство прославленного мариниста с его второй женой – юной красавицей Анной Никитичной Саркизовой, в девичестве Бурназян – тоже имеет несколько описаний. Чаще всего в биографиях приводится вот какое.

65-летний Айвазовский, ещё не получивший официального развода с Юлией Гревс, ехал однажды по Феодосии в собственном экипаже – и встретил похоронную процессию. Хоронили купца Саркизова, с которым Иван Константинович был немного знаком, поэтому художник вышел из экипажа, чтобы засвидетельствовать своё сочувствие близким усопшего. За гробом шла молодая женщина дивной красоты – и Айвазовский тут же влюбился, даже не выяснив, кто она такая и кем приходилась покойнику. Оказалось – вдова 25 лет, к тому же армянка и скромница. Переждав положенный срок траура, Иван Константинович посватался к Анне Никитичне – и получил согласие. Примерно через год они поженились. Конечно же, Анна знала, кто такой Айвазовский, вся Феодосия знала о том, кто он такой. Любила ли она его – точнее, полюбила ли после свадьбы, несмотря на сорок лет разницы в возрасте, отсутствие детей и особенности характера супруга, – другой вопрос, но второй брак художника стал несмотря на все эти оговорки счастливым.

Сохранилось свидетельство о браке Айвазовского и Анны:

«1882 года января 30 дня его превосходительство действительный статский советник И.К. Айвазовский, разведённый по указу эчмиадзинского Синода от 30 мая 1877 г. № 1361 с первою женою от законного брака, вступил вторично в законный брак с женою феодосийского купца вдовою Анной Мкртчян Саркизовой, оба армяно-григорианского исповедания».

У биографов художника, как водится, не имеется единого мнения ни в отношении знакомства Ивана Константиновича и Анны Никитичны, ни в отношении их брака. Есть версия, что Айвазовский сочетался новыми узами брака, не расторгнув старых – с Юлией Гревс. И что будто бы император Александр III, в отличие от своих августейших предшественников не любивший Айвазовского (хоть и признававший его талант и заслуги перед российским обществом), даже угрожал отправить знаменитого мариниста в сибирскую ссылку – если он немедленно не разведётся с первой женой и не обеспечит ей достойную финансовую помощь.

Александр Айвазовский рассказывает следующее: «…дедушка уехал в своё имение Шейх-Мамай. Там он поехал кататься и, проезжая через немецкую колонию, зашёл в какую-то лавку, где увидал очень красивую армянку, не знаю, продавщицу или дочь хозяина, и сразу, молниеносно, влюбился в неё. Через какое-то время он опять поехал туда, а вернувшись, объявил бабушке, что женится. Всё это произошло так, как он всегда любил делать, – скоро и решительно». Далее внук сообщает, что «дедушка уговорил какого-то священника и обвенчался без развода. После этого он начал “отшлифовывать” свою молодую жену: нанял ей учительницу французского языка, стал возить её в Петербург и за границу, нисколько не смущаясь, стал вводить её в общество». Вроде бы складная версия, но опять же не совпадают даты в документах – а документ, как и факт, вещь упрямая. Развод был получен в 1877 году, брак заключен в 1882-м – вот и вся математика.

Айвазовский счастлив – пусть он годится Анне в отцы, если не в деды, зато она украшает его жизнь и вдохновляет; более того, знаменитый маринист впервые отступает от неписаного правила не делать женских портретов и в год свадьбы запечатлевает красавицу в национальном армянском костюме и прозрачной косынке, прикрывающей лицо на манер вуали («Портрет Анны Никитичны Бурназян-Саркисовой», 1882, Галерея Айвазовского). Он делает её героиней сюжетной картины «Сбор фруктов в Крыму» (Галерея Айвазовского), датированной тем же годом. Волны волнами, корабли кораблями, но перед такой красотой не могло устоять ни сердце влюбленного мужчины, ни душа художника. Трезво оценивающий свои способности портретиста, он всё-таки пишет Анну самостоятельно, ему важно сделать это собственной рукой. Айвазовский вообще, строго говоря, мужской художник – все его бури, штормы, кораблекрушения, сражения и бескрайние волны вызывали и вызывают восторг в первую очередь у представителей, как раньше говорили, сильного пола. Но с появлением Анны в нём вдруг проснулась нежность.

«Моя душа должна постоянно вбирать красоту, чтобы потом воспроизводить её на картинах. Я люблю тебя, и из твоих глубоких глаз для меня мерцает целый таинственный мир, имеющий почти колдовскую власть. И когда в тишине мастерской я не могу вспомнить твой взгляд, картина у меня выходит тусклая…» – эти пронзительные строки Айвазовский адресовал своей второй жене.

Анна становится верной спутницей художника в его путешествиях, которых не стало меньше – они плавают аж до самой Америки, и любуются на палубе пассажирского парохода океанскими видами, и даже в шторм не страдают от морской болезни. Анна принимает многочисленных гостей и не ропщет на жизнь в захолустье – Феодосия была её домом, а то, что сама Анна была армянкой, ещё сильнее грело душу старого художника. В поздние годы жизни он много раз говорил о том, как важно для него, что он армянин и что жена близка ему не только по духу, но и по крови.

А что же Анна? Каково ей было жить рядом с самым уважаемым человеком в Феодосии и самым великим маринистом в России?

Интересное свидетельство о визите к чете Айвазовских оставил ещё один знаменитый знакомец художника – Антон Павлович Чехов. Вот фрагмент его письма от 22 июля 1888 года:

«Вчера я ездил в Шах-мамай, именье Айвазовского, за 25 вёрст от Феодосии. Именье роскошное, несколько сказочное; такие имения, вероятно, можно видеть в Персии. Сам Айвазовский, бодрый старик лет 75, представляет из себя помесь добродушного армяшки с заевшимся архиереем; полон собственного достоинства, руки имеет мягкие и подаёт их по-генеральски. Недалёк, но натура сложная и достойная внимания. В себе одном он совмещает и генерала, и архиерея, и художника, и армянина, и наивного деда, и Отелло. Женат на молодой и очень красивой женщине, которую держит в ежах. Знаком с султанами, шахами и эмирами. Писал вместе с Глинкой “Руслана и Людмилу”. Был приятелем Пушкина, но Пушкина не читал. В своей жизни он не прочёл ни одной книги. Когда ему предлагают читать, он говорит: “Зачем мне читать, если у меня есть свои мнения?” Я у него пробыл целый день и обедал. Обед длинный, тягучий, с бесконечными тостами».

Александр Айвазовский вспоминал, что в доме деда его поражала строгая атмосфера: «Все и всё подтянуто, все ходили как по нитке».

В этом браке не было – и, наверное, не могло быть детей. Не было у Анны, скорее всего, и никакой свободы – но хотела ли она, искала ли её? Вполне возможно, что Анну устраивала роль спутницы великого человека, вокруг которого вращался весь дом и вся Феодосия. (Айвазовский под старость лет стал считать Феодосию собственным городом – сохранились воспоминания внуков о том, как дед отчитывал ответственных лиц, заметив на улицах какой-то непорядок.) Ну а в том, что Анна подарила мужу счастливую старость, нет никаких сомнений – это был очередной презент фортуны, не сводящей глаз со своего любимца.

18 лет прожили вместе Айвазовский и Анна. 19 апреля 1900 года в возрасте 82 лет Иван Константинович умер в своём доме от кровоизлияния в мозг – внук рассказывает, что перед этим Айвазовский ездил в имение Шейх-Мамай и решил опробовать там только что поставленные качели. Эта детская выходка, возможно, и спровоцировала приступ, повлекший за собой смерть. В мастерской осталась неоконченной картина «Взрыв корабля» (1900, Галерея Айвазовского), а в доме – безутешная Анна, ставшая вдовой во второй раз. Говорят, что после смерти мужа она превратилась в затворницу, не принимала гостей и тем более не пыталась снова выйти замуж. Анне суждена была долгая жизнь и много испытаний: две войны, революция, бедность… «Во время оккупации, – пишет Юлия Андреева, – она отдала свои последние драгоценности, обменяв их на хлеб и крупу. Когда же немцы оставили Феодосию, художник Николай Самокиш нашёл всеми забытую вдову, наверное, самого доброго и щедрого художника и забрал её в свой дом в Симферополе».

В 1946 году, в возрасте 88 лет, Анна скончалась и была похоронена рядом с мужем – вблизи церкви Святого Саргиса в Феодосии, церкви, стены которой помнили их венчание. Памятник Айвазовскому из цельного куска мрамора украшает надпись на армянском языке: «Родившись смертным, оставил о себе бессмертную память», – а на арке, воздвигнутой перед саркофагом, есть скромная табличка с именем и годами жизни Анны.

А фортуна продолжает приглядывать за Иваном Константиновичем и после смерти. Его картины высоко ценятся на аукционах, их на протяжении многих лет подделывают и пытаются украсть – Елена Скоробогачева, автор монографии о художнике, рассказывает, что из музеев СССР, а позднее России и бывших союзных республик, полотна Айвазовского воровали едва ли не в первую очередь – и чуть ли не пачками. Его биографы относились к нему с таким трепетом, что и не снилось другим художникам. Да что там, фортуна присматривала даже за внуками и правнуками мастера! Наследники приумножили славу Айвазовского, пусть и под другими фамилиями. Среди них были художники (керамист и живописец Михаил Латри, друг Максимилиана Волошина и сестёр Цветаевых, а также маринист Алексей Ганзен), артисты, поэты, а младший сын любимицы Жанны, Константин Арцеулов, стал легендарным русским лётчиком и художником-иллюстратором, обучавшимся у Добужинского и Бакста[53].

Известная

Иван Крамской – Неизвестная

Самая известная работа выдающегося русского живописца Ивана Крамского носит название «Неизвестная». Что за дама свысока разглядывает нас, сидя в двухместной коляске вот уж сто с лишним лет, – так никому и не ведомо. Жена художника, или его взрослая дочь, или таинственная куртизанка, или морганатическая супруга императора Александра II?.. Может, это вообще иллюстрация к «Анне Карениной»? Версий хватает, истина отсутствует. Ещё секунда, и красавица отведёт от нас взгляд и коляска скроется из виду.

Мастерство художника и таинственная прелесть его модели подарили портрету из Третьяковки долгую жизнь, но имя её – такая же тайна, какой была при жизни Крамского. Разве что… Есть у меня одна версия касательно личности загадочной дамы, но давайте обо всём по порядку.

Не жена

Скрытничать Крамской не любил, редко утаивал планы от друзей и семьи, был общителен, энергичен и очень любил жену Софью Николаевну, с которой сделал немало портретов. Но Софье Николаевне на момент создания «Неизвестной» было уже 43 года, что по тем временам считалось солидным возрастом, а дама в коляске отменно свежа и хороша, притом что назвать её красавицей в полном смысле слова всё-таки нельзя. Мешают тому не только чуточку грубоватые черты модели, но в первую очередь точно схваченное настроение, переданное художником, выражение лица, а главное – напряжённый взгляд. При внимательном ответном взгляде зрителю откроется главное: неизвестная плачет. В глазах её стоят слёзы, а вздёрнутый подбородок и слегка поджатые губы – не способ ли это скрыть свои чувства, одиночество, горе? Пожалуй, правы те, кто считает «Неизвестную» прежде всего драматической работой, а не написанным ради заработка портретом «кокотки в коляске» (по выражению критика Владимира Васильевича Стасова).

У портрета есть точная датировка – 1883 год. Есть и сведения о том, что Павел Михайлович Третьяков – постоянный заказчик Крамского, его многолетний корреспондент (без малого 18-летняя переписка Крамского с Третьяковым составляет грандиозный том, а по части увлекательности не уступает хорошему роману) и, можно сказать, друг, не оценил по достоинству «Неизвестную» и не спешил приобретать её для своей «галлереи». В коллекцию картина поступила только в 1925 году от Народного комиссариата иностранных дел (ранее «Неизвестная» находилась в собрании П.И. и В.А. Харитоненко).

Сегодня слово галерея пишется с одной «л», а «Неизвестная» считается символом Третьяковки, её некоронованной королевой. В советское время эта картина была почитаема народными массами наравне с «Богатырями» и «Утром в сосновом лесу» – редко в каком доме не имелось с неё репродукции, вырезанной из журнала и прикнопленной к стене.

«Неизвестная» получила даже свою собственную, узаконенную ошибку – её часто зовут «Незнакомкой» по аналогии со стихотворением Александра Блока. Триумф картины был запоздалым, но оглушительным, и эхо его звучит по сей день. Александр Генис вспоминает о грандиозной выставке русского искусства в музее Гуггенхайма: «…когда Нью-Йорк обклеили афишами с “Незнакомкой” Крамского, спираль Гуггенхайма от вестибюля до чердака заполнило отечественное искусство, начиная с икон и кончая Куликом. Зрителей, впрочем, больше всего привлекала середина – то, чего мы стеснялись, а они не видели: передвижники».

Крамской был не просто одним из передвижников, но идейным вдохновителем, организатором и активным участником «Товарищества передвижных художественных выставок». И пусть для афиши эпохальной нью-йоркской выставки было бы логичным выбрать более знаковую работу, взяли, если верить словам Гениса, всё же её – «Unknown Woman» (на английском это почему-то звучит ещё печальнее).

Можно предположить, что именно тайна личности, запечатлённой в портрете, привела к его поистине фантастическому успеху, о котором не смел мечтать художник и которого не смог предугадать прозорливец Третьяков, обладавший, по словам Крамского, «дьявольским чутьём». Волновала бы нас по-прежнему судьба незнакомки, знай мы её имя? Или причина здесь в чём-то другом? Почему Крамской за четыре года до смерти вдруг берётся за эту работу, но нигде и ни с кем ни одним словом не обсуждает её?..

Если художник – молчун, каким был, к примеру, Антуан Ватто (о нём искусствоведам действительно известно крайне мало), тогда допустимо списать это на особенности характера. Но Иван-то Николаевич Крамской, совершенный экстраверт и коллективист, никогда не был замечен в утаивании фактов. Даже личных. Даже очень личных! Не зря Павел Михайлович Третьяков говорил: «Крамской немыслим в одиночестве».

В автобиографии для журнала «Живописное обозрение» Иван Николаевич рассказывал: «Я родился в уездном городке Острогожске Воронежской губернии, в пригородной слободе Новой Сотне, от родителей, приписанных к местному мещанству».

Двенадцати лет от роду Ваня лишается отца – «человека очень сурового, сколько помню». Отец служил письмоводителем в городской думе, дед был писарем, а дальше, как говорит Крамской, «генеалогия моя не поднимается».

Заблуждение – что художники крайне редко способны ясно формулировать мысли на бумаге. Да Винчи, Шагал, Дали, Неизвестный, Волович, Шемякин – вот лишь несколько примеров, но и Крамской бы в этом перечне не затерялся. Его художественная критика, аналитические статьи, письма не утратили за минувшие столетия ни глубины, ни увлекательности, но если бы его всерьёз назвали писателем, он бы, скорее всего, рассмеялся. С ранних лет Иван Николаевич мечтал стать не кем иным, как художником, хотя и музыку любил, и чтением интересовался. В уездном училище Острогожска 12-летний Крамской получал одни лишь отличные отметки по всем предметам, но матери пришлось оставить его ещё на один год в старшем классе, так как мальчик был слишком мал, чтобы учиться дальше! Отличник-второгодник, каково? Тем не менее этими вот тремя классами уездного училища и ограничилось его общее образование. В 1850-м Ваня поступил учеником к некоему иконописцу, но учёбы там, можно сказать, не было – мальчику доверяли разве что растирать краски (а по словам Владимира Порудоминского, автора биографии Крамского, «заставляли выполнять домашнюю работу – чинить плетень, копать огород…»). Помыкавшись там, 16-летний Крамской решает искать других учителей, искать своё искусство.

Крамской упорно постигает ремесло, пусть и не совсем то, о котором мечтал. Его старший по возрасту друг и земляк Михаил Тулинов, первый в истории фотограф Острогожска, а позже – владелец знаменитого московского ателье, где снимались портреты с Достоевского, Толстого, Салтыкова-Щедрина, обучил юного Крамского ретушированию фотографий, он же подарил Ване его первые краски.

Фигура Тулинова в жизни Крамского вообще чрезвычайно заметна, так что стоит приглядеться к нему внимательнее. Бывший купец и художник-самоучка, Михаил Борисович так увлёкся новомодной фотографией, что освоил сложнейшие по тем временам методы светописи. По словам исследователя творческой фотографии в России Сергея Морозова, в поздние годы Крамской утверждал, что Тулинов был в большей степени химиком, чем художником, – его интересовали скорее технические процессы, нежели искусство. Но в юности Михаил Борисович был для Крамского, конечно же, эталоном. Он научил Ивана «доводить акварелью и ретушью фотографические портреты», без чего тогда нельзя было помыслить готовый продукт. И это, безусловно, повлияло на манеру Крамского-живописца – непревзойдённо точного портретиста, «фотографичность» работ которого поистине поразительна. По рекомендации Тулинова Крамской поступает ретушёром к фотографу Якову Петровичу Данилевскому, работает с ним в уездных городах по всей России, учится у хозяина иметь дело с красками, лаком, карандашом, добивается колоссального прогресса в своём ремесле и оказывается в конце концов в Петербурге, куда его переманил известный фотограф Александров. Крамской тут же доказывает: новый работодатель в нём не ошибся. Он ретуширует фотопортрет государя императора так, что Александрова назначают придворным фотографом! А Крамского зовут отныне «богом ретуши». Но если вы думаете, будто бы ему этого довольно, то ошибаетесь. «Живопись! – восклицает Крамской в дневнике юных лет. – Я готов это слово повторять до изнеможения… Она исключительно занимает в это время всё моё внутреннее существо, все мои умственные способности, одним словом, всего меня». Ещё до поступления – по рекомендации всё того же Тулинова – в Академию художеств Крамской владеет значительным, в сравнении с другими студентами, опытом: за годы ретушёрской работы над тысячами портретов его природные способности развились и окрепли.

В 1860 году за картину «Смертельно раненный Ленский» Крамской получает вторую серебряную медаль Академии, в 1862 году – преподаёт в рисовальной школе Императорского общества поощрения художников, а через год ему присуждают вторую золотую медаль Академии за работу «Моисей источает воду из скалы». Но это ли ему хочется писать на самом деле? Моисея, Ленского, поход Олега на Царьград?..

«Кто ж виноват, что я, уличный мальчишка, родился в нищете и, не вооруженный ни знанием, ни средствами, поплыл в такое море», – рассуждал позднее Крамской о своём смелом решении стать настоящим живописцем. «Виноват» в этом отчасти именно Михаил Борисович Тулинов! В знак благодарности другу Крамской написал в 1868 году его прекрасный портрет[54]. Они поддерживали близкие отношения на протяжении всей жизни, и неудивительно, что именно Тулинову Крамской решился доверить сложное и трудное признание.

Из письма от 6 ноября 1862 года:

«Дорогой мой Михаил Борисович! В письме этом – дело первой важности, именно вот какое: если бы, например, я встретил женщину, которая бы меня полюбила, и я полюбил бы её, если бы жизнь с нею не только не задерживала моей карьеры, но и помогала бы даже ей, и если бы случилось так, что даже не увеличивало бы моих расходов, теперь проживаемых, и к довершению чуда: её интересы – мои интересы, и, наоборот, всё, что меня трогает, интересует и радует в жизни, в искусстве и везде, было бы не чуждо и ей… скажите – благословили бы Вы меня на женитьбу, мой отец, брат и лучший друг?»

Крамского переполняют, захлёстывают чувства, ему жизненно необходимо обсудить с человеком понимающим то, что случилось с ним в Петербурге. Он подробно описывает свои переживания в письме от 17 декабря 1862 года:

«После приезда в Петербург из дому в 1859 г. я встретил у Иванова девушку по имени Софья Николаевна Прохорова. Хорошо, тут удивительного ничего нет, дальше: бывая у него, часто просиживая и видясь с нею, я в качестве знакомого и друга рассматривал это создание долго и пристально, и я почувствовал, что Иванов свинья, хоть поступает совершенно в духе времени, но мне от этого было не легче, потому что я часто себе на сон грядущий говаривал: эх, люди! вот как вы поступаете! Что, если бы такое создание встретилось в жизни и для меня; вот что думалось мне, и я уже чувствовал, что люблю её… До встречи с Ивановым она жила и теперь живёт с матерью. Как он сошёлся с нею, он мне сам рассказал и мне известно всё. Так, например, вот Вам самое главное: он матери её сказал, что он женат уже, но с женою не живёт, что жена его красавица, но он любит её дочь, но потом дошло до того, что он сознался, что не женат и готов на жертву, и их благословили… и она пала! бросьте камень, если можете! Что делалось с нею не дальше, как через год, т. е. когда она пристально всмотрелась в него, и ещё больше, когда он уехал? Гадайте сами».

Такой была предыстория женитьбы Крамского – и пусть брак вышел крепкий, счастливый (Софья стала не только возлюбленной и матерью его шестерых детей, но и другом, советчицей, конфиденткой), предсказать этого вначале не мог, конечно, никто. «Глубокоуважаемая и язвительная», как аттестует её рано умерший талантливый пейзажист Фёдор Васильев, Софья Николаевна – «сквозной персонаж» всех писем Крамского, она постоянно фигурирует в его переписке с Третьяковым, Репиным, с тем же Васильевым. В письме к нему от 29 августа 1872 года Крамской рассказывает об одной из картин: «…единственный человек, которому я верю, жена, говорит: “Ты у меня не спрашивай, я присмотрелась, – кажется, хорошо”». В письме к Третьякову от 12 марта 1874 года: «…если она говорит мне что-либо относительно моих работ, я беспрекословно подчиняюсь. Одиннадцатилетний опыт (совместной жизни. – А.М.) меня сделал таким».

Трогательные слова, преисполненные любви, звучат в каждом из писем Крамского к жене: «Моя дорогая Соня! В настоящее время так поздно, что, как видишь, я нигде не мог стащить и бумаги цельного куска, а потому сколько есть, на том и пишу; хочется мне тебе написать: милая моя, дорогая!»

Скандальный для того века союз – Крамской взял за себя оступившуюся женщину – уцелел, несмотря на тяжелейшие испытания, которых на долю супругов выпало немало. Иван Николаевич доверял вкусу жены и знал, что может во всём на неё опереться. Занимаясь в 1866 году росписью купола Храма Христа Спасителя (его первый серьёзный заказ) в Москве, он посылает жене письмо в Петербург: «Всё, чего мне хочется, это чтобы ты нашла себе дело в жизни, которым бы ты занималась с любовью, и чтобы труд этот был бы тебе приятен». А когда она сообщает, что ждёт третьего ребёнка, отвечает ей 26 декабря 1865 года буквально следующее: «Что же касается третьего, то что ж делать, третий так третий. Желать этого, разумеется, странно, но и тосковать, ругаться тоже не годится. Уж, значит, так надо. Что ж делать?»

Несколько странный, с сегодняшней точки зрения, ответ на радостное известие объясняется тревогой и чувством ответственности за растущую семью. Справится ли? Рассчитывать на фамильный капитал и добрых благодетелей Крамскому не приходилось, он один был в ответе за своё семейство – с этого-то и началась, пожалуй, его главная трагедия.

9 ноября 1863 года четырнадцать выпускников Академии художеств во главе с И.Н. Крамским подали просьбу в Академию о выдаче им дипломов на звание классных художников и освобождении от участия в конкурсе. «Протестанты» выступали против надуманных тем, которые назначали в Академии, – в том году это был «Пир в Валгалле». Страшно далёк тот пир от народа, от живой жизни, которую хотели писать Крамской и его сподвижники-бунтари – Журавлёв, Корзухин, Литовченко и другие.

Тот день протеста стал для Крамского едва ли не самым значимым в жизни – «Это единственный день, о котором я вспоминаю с чистою и искреннею радостью». Пусть даже спустя годы взгляды художника слегка изменятся, ту чистую радость у него уже никто не отберёт.

Протестанты, объявив войну Академии, решили создать собственную художественную ассоциацию – и по сути первую в истории русской живописи артель художников. Крамской – в центре событий: «Я с тех пор, как себя помню, всегда старался найти тех, быть может, немногих, с которыми всякое дело, нам общее, будет легче и прочнее сделано. Когда цели видны, когда инстинкт развился до сознания, нельзя желать остаться одному, это, как религия, требует адептов, сотрудников».

Софья Николаевна и в этом становится помощницей мужу – он даже оставляет на неё дела артели и бытовые вопросы, уезжая по делам в Москву. Соня не подведёт, она всё понимает, она всегда рядом. Крамской между делами артели, заработками – а это всё чаще портреты, вкус к которым российская публика почувствовала быстро, – пишет жену. Софья Николаевна изображена на полотнах «За чтением. Портрет Софьи Николаевны Крамской» (1863, Третьяковская галерея), «Семья художника» (1866, Третьяковская галерея) и так далее. В 1879 году появляется полный драматизма портрет уже немолодой Софьи Николаевны – он также хранится в Третьяковской галерее. Внимательный взгляд печальных глаз, спрятанные руки, которые модель не хочет демонстрировать, точно как женщины с советских фотоснимков, скрывающие отсутствие маникюра. Но здесь-то не в маникюре дело, просто Софья Николаевна отлично знает, что положение рук может выдать уж слишком многое. Приоткрытый рот, едва не выпорхнувшее слово, кудрявый завиток на лбу – кажется, что в этой женщине нет и следа прежней Софьи, той, что запечатлена на пленительном портрете 1863 года. То был самый расцвет их любви, и юная Софья смотрела не в глаза зрителю, а в сторону, как бы опасаясь прямого зрительного контакта, избегая его. Сравните этот портрет с «Неизвестной» – и удивитесь, узнав сходство черт лица при полном различии их выражений. Что совпадает? Брови, нос, рисунок губ, пожалуй, овал лица. Та и другая – брюнетки. Лоб «Неизвестной» наполовину прикрыт модной шляпкой фасона «Франциск», но он, конечно, высокий – такой же, как у Софьи Николаевны. На этом сходство заканчивается. «Неизвестная» не сводит глаз со зрителя, и зритель чувствует себя при этом некой помехой на пути. Она едет куда-то «одна в двухместной коляске», что очень беспокоило современников, так как считалось неприличным. Морозный день, вероятно февраль, ранние сумерки… Позади «Неизвестной» – Аничков дворец. Куда она едет? В театр, на свидание, в гости?.. Мог ли Крамской изобразить здесь Софью в молодости, нарядив её по последней моде («Неизвестная» выглядит как картинка из журнала, это тоже с некоторым осуждением отмечали современники) и усадив в коляску? Такое было совсем не в его духе.

В том же 1883 году Крамской пишет ещё один портрет молодой женщины «на пленэре» – племянница художника, Людмила Фёдоровна Крамская (в замужестве Агапитова) запечатлена полулёжа на траве в жаркий летний день. Об этом солнечном портрете («Женщина под зонтиком (В полдень)», Государственный художественный музей, Нижний Новгород) Крамской сообщает в одном из писем – «этюд молодой дамы, красавицы, изображённой во время прогулки: вещь небольшая, но, кажется, удачная». Модель напоминает «Неизвестную» сильнее, чем Софья Николаевна в юности, но сходство тоже ограниченное. Брови, рисунок рта, тёмные вьющиеся волосы – вот, пожалуй, и всё. Совсем иной овал и цвет лица, нос, выражение, взгляд. Не говоря уже о позе и костюме – невозможно вообразить «Неизвестную» под зонтом среди одуванчиков. Так что это, скорее всего, не Людмила. И не Софья.

Не Анна

Одарённый портретист, Крамской быстро стал популярным среди петербургской знати, заполучить портрет его кисти считалось удачей. Техника, в которой он работал, кажется простой – имитация фотографии, белила, итальянский карандаш, – но на самом деле к каждому портрету художник искал особый подход. Одни писались будто бы сами по себе, другие же никак не давались, были точно заколдованными – здесь можно назвать портрет поэта Кольцова, так и не исполненный, пусть и оплаченный Третьяковым, и портрет Тургенева, писать который Крамской отказался («Что за странность с этим лицом? И отчего оно не даётся?»). Но таких было меньше, ведь в целом Крамской прекрасно умел обуздывать своё вдохновение, направлять творческий порыв в нужное русло, в общем, его муза довольно скоро превратилась в рабочую лошадку – пусть сам художник не всегда мог в этом сознаться.

Вообще, Крамской охотно делился теоретическими выкладками с коллегами – и на «четвергах», которые устраивались у него дома для всех желающих: адрес флигеля во дворе дома на 8-й линии знали все петербургские художники, – и в письмах, и в устных беседах, и в статьях. Не зря соратники по артели называли Крамского «докой». Его интересовало решительно всё, что происходит в искусстве – как в русском, так и в западном. Он восхищался Александром Ивановым и называл его «великим и последним потомком Рафаэля». По просьбам Третьякова он оценивал едва ли не все новые работы, появлявшиеся на выставках и в мастерских, он помогал Павлу Михайловичу с приобретением коллекции Верещагина, он хлопотал за своего младшего друга, пейзажиста Фёдора Васильева, а после его смерти выплачивал долги покойного. Третьяков довольно быстро оценил яркий талант Крамского-портретиста и заказал ему целую серию для портретной галереи выдающихся соотечественников, начиная с И.А. Гончарова, а затем – Салтыкова-Щедрина, Шевченко, Полонского, Толстого и так далее. Еще прежде, по личному заказу В.А. Дашкова (директора Московского Публичного и Румянцевского музеев) Крамской исполнил целую серию портретов русских исторических деятелей с фотографий, гравюр и чужих живописных работ («Одурел: по три портрета в день», – признаётся он в письме Фёдору Васильеву от 11 июня 1871 года). Казалось бы, живи да радуйся: есть признание, деньги, заказы… Но сердце живописца не на месте, сам он пребывает в неустанном поиске, каком-то даже томлении, тяге к ненаписанному шедевру… Да вот писать тот шедевр всё некогда – портреты идут один за другим, Третьяков в письмах то намёком, а то и впрямую спрашивает, где же обещанные и уже проплаченные работы. Строится дача в Сиверской, подрастают дети, часто болеет жена. Но Иван Николаевич пока ещё чувствует в себе силы совмещать то, что делается ради семьи, «хлебов», собственно жизни, ради артели (из которой он в конце концов вышел), а после – Товарищества передвижных художественных выставок, – и то, чего от него ждала муза.

Работ, написанных не по заказу, а по велению сердца, у Крамского не так уж много.

Два автопортрета, глядя на которые, можно подумать, что меж ними прошёл целый век. (На первом – 1867 года – запечатлён совсем ещё молодой, порывистый мужчина, по описанию Репина, у него было «худое скуластое лицо и чёрные гладкие волосы… Какие глаза! Не спрячешься, даром что маленькие и сидят глубоко во впалых орбитах; серые, светятся… Какое серьёзное лицо!». На втором – состоявшийся живописец, «фигура».)

К автопортретам можно добавить «Майскую ночь» (выставлена на Первой передвижной в 1871 году), «Христа в пустыне», «Осмотр старого барского дома», «Неутешное горе», «Встречу войск», «Неизвестную» – и злосчастный «Хохот» («Радуйся, царь Иудейский!»), который должен был стать «опус магнум», а стал разочарованием, кровоточащей раной. Вот, пожалуй, и всё. Не густо в сравнении с сотнями портретов, отдельные из которых – например, «Некрасов в период “Последних песен”» (1877–1878, Третьяковская галерея) – представляют собой, скорее, жанровые картины.

Крамской оправдывался: «…сделать эскиз можно только тогда, когда в голове сидит какая-либо идея, которая волнует и не даёт покоя, идея, имеющая стать впоследствии картиной… нельзя по заказу сочинять когда угодно и что угодно». Но и не желал считаться всего лишь портретистом.

«Теперь трудно быть художником! – восклицает он в письме к критику Стасову. – Если бы Вы знали, как трудно! Теперь даже мало таланта, как бы он ни был велик!»

Что плохого в том, чтобы быть выдающимся портретистом? Да просто не тот полёт, не тот размах. Иной писатель, которому удаются короткие рассказы, считает их безделками и мучает себя и других романами – так и Крамской стремился к мощному высказыванию в искусстве, а портрета, пусть даже очень талантливого, здесь было недостаточно. Но времени и сил эта бесконечная вахта отнимала столько, что не получалось выкроить хоть что-то на «крупный замысел».

Крамской признавался: «Я всегда любил человеческую голову, всматривался и когда не работаю». Отмечал, что главное в портрете – передать характер, личность, ставшую «в силу необходимости в положение, при котором все стороны внутренние наиболее всплывают наружу».

По мнению Льва Толстого, один портрет которого Крамской исполнил по заказу Третьякова, а второй – по просьбе семьи писателя, Иван Николаевич представлял собой «чистейший тип петербургского новейшего направления». Толстой очень охотно беседовал с Крамским за сеансами и даже вывел его, как считается, в образе художника Михайлова из «Анны Карениной»: Лев Николаевич работал тогда именно над этим романом.

«В те несколько секунд, во время которых посетители молча смотрели на картину, Михайлов тоже смотрел на неё, и смотрел равнодушным, посторонним глазом. В эти несколько секунд он вперёд верил тому, что высший, справедливейший суд будет произнесён ими, именно этими посетителями, которых он так презирал минуту тому назад. Он забыл всё то, что он думал о своей картине прежде, в те три года, когда он писал её; он забыл все те её достоинства, которые были для него несомненны, – он видел картину их равнодушным, посторонним, новым взглядом и не видел в ней ничего хорошего. Он видел на первом плане досадовавшее лицо Пилата и спокойное лицо Христа и на втором плане фигуры прислужников Пилата и вглядывавшееся в то, что происходило, лицо Иоанна. Всякое лицо, с таким исканием, с такими ошибками, поправками выросшее в нём с своим особенным характером, каждое лицо, доставлявшее ему столько мучений и радости, и все эти лица, столько раз перемещаемые для соблюдения общего, все оттенки колорита и тонов, с таким трудом достигнутые им, – всё это вместе теперь, глядя их глазами, казалось ему пошлостью, тысячу раз повторённою. Самое дорогое ему лицо, лицо Христа, средоточие картины, доставившее ему такой восторг при своём открытии, всё было потеряно для него, когда он взглянул на картину их глазами. Он видел хорошо написанное (и то даже не хорошо, – он ясно видел теперь кучу недостатков) повторение тех бесконечных Христов Тициана, Рафаеля, Рубенса и тех же воинов и Пилата. Всё это было пошло, бедно и старо и даже дурно написано – пестро и слабо. Они будут правы, говоря притворно-учтивые фразы в присутствии художника и жалея его и смеясь над ним, когда останутся одни».

Образ Христа появился в романе не случайно – Толстой с «Михайловым» много рассуждали о религии и о картине «Христос в пустыне» (1872, Третьяковская галерея), которая измучила художника, прежде чем явиться.

Крамской мечтал увидеть Палестину, отыскать нужный образ, вдохновение, да хоть бы правильные камни под ногами мессии! Но ему так и не удалось добраться до Святой Земли, пустыню свою он нашёл в Крыму, и язвительный Верещагин отметил это в своём отклике на картину. Действительно, Крамской не Верещагин – он не может выставить запредельных цен на свои картины, как не может осенним листком сняться с места и пуститься в грандиозное путешествие… Долго и тщательно обдумывая своего «Христа», он выстраивает эту картину, как, по собственному выражению, некий «иероглиф». Пять лет работы «слезами и кровью», множество эскизов, сомнений, попыток выразить то, что сам не всегда мог сформулировать, лишь чувствовал. Сидящий в пустыне – он Бог или человек? Какой именно момент выхвачен из всех сорока дней? Вопросов к художнику после Второй передвижной выставки было так много, что ясно стало: картина состоялась. Она «втягивает в себя», – сказал писатель Гончаров. «Я написал своего собственного Христа…» – признался Крамской. И тут же ощутил неизбежное: «Мне просто не верится, чтобы я, исполнявший всевозможные заказы, и я теперешний – одно и то же лицо. Я с ужасом думаю, как это я буду исполнять их, как прежде, а ведь нельзя без этого».

Летом 1873 года Крамской с семьёй, а также с Шишкиными и Савицкими – этакой колонией художников – после долгих мытарств с поисками дачи находит подходящий дом в Козловой Засеке. Это близко от Тулы, а значит – от Ясной Поляны, меж ними каких-то пять вёрст. В письмах к умирающему в Ялте другу Фёдору Васильеву Крамской рассказывает: «…я …седею и становлюсь пейзажистом, право, так; ничего не делаю, кроме этюдов пейзажей, и если я когда жалею, что не пейзажист, так это теперь». Он пересказывает Васильеву идею новой картины, которая, впрочем, так и останется эскизом, этюдом, – «Осмотр старого барского дома». Старый дворянин приезжает в родовое имение после долгого отсутствия и застаёт руины – то ли имения, то ли всей своей жизни.

Но Крамской ни словом ни проговаривается в письмах другу о том, что собирается навестить знаменитого соседа – Льва Николаевича Толстого, который, как уже говорилось выше, как в раз тот момент увлечённо работал над романом «о неверной жене». Портрет Толстого желал бы иметь у себя Третьяков, он буквально ликует, когда Крамской сообщает ему – он уговорил Толстого, не желавшего вначале даже думать ни о каких сеансах. Но Иван Николаевич показался Толстому «интересным», он согласился благодаря тому, что личность художника, как выразилась Софья Андреевна, писатель нашёл симпатичной. Симпатии Толстого и Крамского взаимны – художник в письме к Репину называет графа удивительным человеком и отмечает: «На гения смахивает». Самая красивая фигура мужчины, какую приходилось видеть в жизни, – так он характеризует внешность Толстого, бывшего тогда в самом расцвете.

«Я же во время сидения обращаю его из петербургской в христианскую веру», – пишет Толстой в одном из писем той поры. Художник и его модель много спорят о религии, и Крамской рассказывает, что едва ли не сразу по окончании «Христа в пустыне» задумал ещё более мощную картину-продолжение: «Радуйся, царь Иудейский». Или попросту – «Хохот». Это будет многофигурное полотно с сюжетом осмеяния Христа.

А пока – целый месяц продолжается работа над портретом Толстого. Софья Андреевна, увидев, как похож Лев Николаевич на себя на портрете («смотреть страшно даже»), просит сделать Крамского ещё один, для детей – и тот соглашается. Повторов Иван Николаевич предпочитал не делать, всякий раз писал новый портрет (и в этом тоже был некий вызов, и уж во всяком случае, муза каждый раз вздрагивала от того, как расходуются силы и время). Любопытно, что с натуры Крамской делал только голову, а остальное писал по памяти. Литературовед и историк культуры Владимир Порудоминский пишет, что «знаменитую блузу, которую умела сшить одна старуха Варвара из яснополянской деревни, набивали, как чучело, когда Крамской брался за фигуру».

Художник рассказал Толстому, что помнит все лица, какие когда-либо видел, и Лев Николаевич это в свою очередь запомнил. Художник Михайлов в «Анне Карениной», по выражению Репина, был «страх как похож на Крамского». Он так же схватывал и проглатывал впечатления, чтобы вынуть их, когда понадобятся. Он размышлял о религиозных сюжетах, показывая свою главную картину, где фигурирует Христос. И даже говорил, что не хочет больше после неё писать портретов (а речь шла, если кто забыл, о том, чтобы заказать Михайлову портрет Анны – и он этот портрет, весьма удачный, сделает).

«– А что же, правда, что этот Михайлов в такой бедности? – спросил Вронский, думая, что ему, как русскому меценату, несмотря на то, хороша ли или дурна его картина, надо бы помочь художнику.

– Едва ли. Он портретист замечательный. Вы видели его портрет Васильчиковой? Но он, кажется, не хочет больше писать портретов, и потому может быть, что и точно он в нужде…»

Портрет княгини Екатерины Алексеевны Васильчиковой (1867, Пермская художественная галерея) произвёл в своё время настоящий фурор, Крамской получил за него звание академика.

Готовые портреты с Толстого понравились всем – и графу, и его семье, и Третьякову, и самому Крамскому. Но и Толстой немало вынес из этого знакомства и даже из утомительных сеансов позирования. Помимо прочего, он изменил свое отношение к художникам и к живописи – немало ярких портретов будет сделано позднее другими живописцами, прежде всего, Репиным.

А нашу «Неизвестную», написанную спустя десять лет после знакомства Крамского с Толстым, вдруг станут считать Анной Карениной – дескать, не существовало в природе этой таинственной красавицы, это лишь иллюстрация к роману графа. Роману, который, напомним, вышел в журнале в 1875–1877 годах, а книгой – в 1878-м. Почему вдруг Крамскому взбрело бы в голову делать иллюстрацию (единственную!) к уже не новому роману и прятать всем известное имя Анны Карениной за скромным «Неизвестная»? Тем более что к Толстому он сохранил интерес и уважение на протяжении всей жизни – и уж, наверное, не упустил бы возможности отметить это ещё раз в своём творчестве.

Так что это и не Анна.

Не княжна

Неизвестная одета со вкусом и по последней моде – на ней тонкие кожаные перчатки, золотые браслеты, пальто фасона «Скобелев», отделанное соболиным мехом. Изысканная шляпка украшена белоснежным страусиным пером. Могла ли красавица принадлежать к высшим слоям общества? Из нашего века не разглядеть, хоть некоторые и пытаются. Говорят, впрочем, что аристократки так не выряжались – чтобы всё лучшее сразу, а следовательно, на портрете всё-таки «кокотка в коляске». «Исчадие больших городов» – так определил «Неизвестную» художественный критик Павел Михайлович Ковалевский. И добавил, что считает эту работу портретом «действительного обличительного свойства».

Если судить по откликам современников, то они воспринимали «Неизвестную» едва ли не как физиологический этюд – или даже социальную сатиру. Тем удивительнее, что в наше время всерьёз обсуждаются версии, будто бы здесь запечатлена весьма высокопоставленная особа.

К популярной легенде о том, что Крамской представил в образе незнакомки на тот момент любовницу Александра II – Екатерину Долгорукову, – сравнительно недавно добавилась «грузинская версия»: будто бы здесь запечатлена фрейлина Екатерины II Варвара Туркестанова (Туркестанишвили), скончавшаяся задолго до того, как Иван Николаевич увидел свет.

И та, и другая версии выглядят, мягко говоря, спорными – хотя Крамской нередко бывал при дворе, но навряд ли ему доверяли до такой степени, чтобы заказать портрет с любовницы. Да, он часто писал великих князей, и наследника, и самого императора с императрицей, он давал уроки живописи великой княгине Екатерине Михайловне, герцогине Мекленбург-Стрелицкой, с трудом объясняясь с ней на убогом французском. «Царский портрет всегда кредитный билет», – говорил Крамской, хотя деньги у этой конторы получалось выцарапать не сразу, да и работать было мучение, ведь позировать ленились, а требовали факсимильного сходства! Но художник не оставлял придворную «службу» до самой смерти – в 1883 году, году создания «Неизвестной», он был приглашён для участия в создании альбома «Описание Священного коронования их императорских величеств государя Александра Третьего и государыни Марии Феодоровны всея России».

Семью годами ранее, в Париже, куда он всё-таки вырвался для работы над «Хохотом» (планировал Палестину, но сложилось с Римом и, вот, Парижем), Крамской делает офорты с портрета наследника, чтобы заработать, – ведь офорты эти должны хорошо расходиться. «Как подумаешь всё это: честность, искусство, гений и разные другие не менее громкие слова – и может быть не одни слова, а и самое содержание этих слов зависит и сводится к чему же? копейкам, рублям, франкам!» – пишет он из Франции Третьякову. Там, в Париже, в октябре 1876 года художник получает известие о смерти своего сына Марка – «Марочка, мой бедный мальчик, умер 9-го октября». Спустя три года Крамские похоронят и другого сына, Ивана. (Анатолий и Николай проживут долгую жизнь, о судьбе дочери Софьи будет сказано отдельно.) Но та, самая первая потеря – смерть маленького Марка, сына, который «быть может лучший по сердцу», поразит Крамского до глубины души и останется с ним на долгие годы. Прежде так тяжело ему было, только лишь когда умер «честный, горячий и гениальный мальчик» Фёдор Васильев, которого Иван Николаевич любил всем сердцем.

В «Неутешном горе» (1884, Третьяковская галерея) воплотится и его боль, и страдание Софьи Николаевны – женщина у гроба, в трауре, прижавшая платок к губам, станет для многих поколений символом утраты близкого человека. Крамской прекрасно понимал – эту картину у него никто не купит, но Третьяков настоял, что возьмёт её для галереи.

Другого исцеления от горестей, кроме как работа, Крамской всё равно не знал. Третьяков просит «сдать» ему Салтыкова, многострадального Кольцова, предлагает написать Аксакова и Рубинштейна. А ведь нужно ещё сделать и портрет с супруги Третьякова, Веры Николаевны! Ух и намучается он с этой работой!

Третьяков, судя по переписке, активно включался в творческий процесс, давал Крамскому советы, рекомендовал, например, непременно изображать руки, интересовался фоном, колоритом, всеми деталями. Когда же дошло до портрета его супруги, к делу подключилась и сама Вера Николаевна. Ей, видите ли, захотелось, чтобы в портрете были как-то упомянуты её дети, – и, цитирую по книге Владимира Порудоминского: «Выдумали мы с ним в изображении божьей коровки, сидящей на зонтике – Машурочку, под видом жука – Мишу, бабочки – Любочку, кузнечика – Сашу, а Веру напоминала бы мне птичка на ветке». Весь этот, с позволения сказать, зоопарк действительно был воспроизведён в портрете Третьяковой – возможно, самой неискренней из всех работ Крамского.

Тем не менее опыт общения не только с благодетелями, но и с их супругами пригодится художнику – в картине «Лунная ночь» (1880) дама на скамье получит черты лица Елены Андреевны Третьяковой, супруги Сергея Михайловича. Сделает Крамской и портрет своего главного друга-спонсора – Павла Михайловича Третьякова: галерист представлен здесь внимательным, педантичным неулыбой (так звали его дома), каким он и был в жизни. Крамской будет теперь словно бы интуитивно знать, что́ понравится высокопоставленным заказчикам – безусловное сходство, изображение с выгодной (сейчас сказали бы – рабочей) стороны без лишнего глянца и лести и с непременным проникновением в характер модели.

«Я много потратил времени на рисунок, я лишался аппетита, когда нос оказывался не на своем месте или глаз сидит недостаточно глубоко, это было сущее несчастье, но, наконец, я овладел материалом, я достиг до известной степени согласия между внутренним огнем, который там клокочет, и рукою. Хладнокровно и спокойно, как будто нет никакой лихорадки, работающею». Эти слова Крамского – спокойное признание собственного профессионализма, да вот беда: он его вовсе не радует. Затеянное многофигурное полотно «Хохот», над которым Крамской работал в 1870-х «страшно, как ещё никогда, с 7-ми, 8-ми часов утра вплоть до 9-ти вечера» разочаровывает самого художника – как любая мощная идея, на которую не хватает таланта. Возможно, с ней справился бы Репин, но Крамскому этот Христос не по силам. Критики потом станут говорить, что его сцена напоминает оперную, что все здесь глядят солистами, статистами, не Христами, но хористами… А ведь Крамской вложил в неё столько сил, надежд, столько средств, в конце концов! Специально для «Хохота» ездил в Европу за вдохновением. Заказывал костюмы, «да разные вооружения: кирасы, шлемы, щиты и проч.». Лепил глиняные фигурки, компонуя их так и этак, сочиняя экспозицию. Выстроил для картины вначале барак на Васильевском острове, а затем мастерскую при даче, куда огромный холст был перевезён с великим тщанием – и закрыт коленкоровой завесой, которую раздёрнули только после смерти художника.

Человек всегда недоволен тем, что имеет, вот и Крамской чуть ли не брезгует своим талантом портретиста, хотя и понимает ему цену. Работать бесплатно он не любит, делает это лишь в крайних случаях – по большой симпатии, дружбе. Точно так же редко он пишет портреты с фотографий или чужих картин – и когда Третьяков упрекает его за это в одном из поздних (1879) писем, пускается не в оправдания, а во взаимные упрёки. Как же быть, если ему всегда, постоянно, ежедневно нужны деньги? Вся его переписка с Третьяковым – через письмо как минимум – пронизана просьбами прислать денег в счёт ещё не сделанных работ. Он сам себя высмеивает, пытается шутить, играть словами, но за каждой самоиздёвкой стоит нечто другое, больное, отвоёвывающее всё больше места.

«Вы думаете, к чему это я веду речь? недаром завилял хвостом; ничего больше, как к тому, чтобы попросить денег, не более и не менее».

«…Одно, что остаётся во всей силе в том письме, это просьба к Вам о переводе на меня 1000 рублей».

«Итак, теперь прошу Вас выслать мне ещё тысячу рублей уже в Петербург…»

«Вы удивляетесь, к чему это я подъезжаю, рассказывая Вам эти сказки, Вы догадываетесь, что я какие-то питаю на Вас виды; Вы полагаете, что я хочу взять денег у человека, который, по моему предположению, их имеет, и основательно, быть может, желаете, чтобы всё поскорее кончилось, – сказал, что нужно, и шабаш!»

«Но так как художник не может не попросить денег при всяком удобном случае, то как и я, не успел кончить, как уж – пожалуйте! Дело в том, что я свои капиталы (капиталы!!) перевёл на имя жены на двухлетний бюджет, то и нахожусь от неё в зависимости, что свободному художнику несколько неприлично, а тут надвигается ёлка, то… и т. д. и т. д.; словом, если за Полонского (ещё ничего не видя) будет недорого триста руб., то я буду очень благодарен Вам за этот подарок к празднику».

Третьяков, как правило, деньги отправляет, хоть и пишет при этом: «Да я вовсе не такой богатый человек, каким могу казаться по некоторым обстоятельствам».

При этом биографы вполне уверенно утверждают, что Крамские были вовсе не бедны – просто жили, вероятно, слегка не по средствам. Для себя Ивану Николаевичу было нужно не так и много, но детей он баловал, а дети, привыкшие с малолетства к роскоши, тяжело впоследствии приспосабливаются к ее отсутствию.

И всё же в одном из поздних писем, отправленных Третьякову в 1884 году из Ментоны, Крамской пишет: «…но ведь русский художник, пока остаётся ещё на пути к цели, пока он считает, что служение искусству есть его задача, пока он не овладел всем – он ещё не испорчен и потом способен ещё написать вещь, не рассчитывая на сбыт». Здесь Крамской говорил о своей работе «Неутешное горе», но точно те же самые слова можно отнести и к «Неизвестной».

Маловероятно, что он писал эту работу, имея в виду Екатерину Долгорукову (княгиню Юрьевскую), морганатическую супругу на тот момент покойного царя Александра II, – и уж тем более княжну Туркестанову, незначительное внешнее сходство которой с «Неизвестной» вдохновило писателя Игоря Оболенского на эту гипотезу. Крамской не любил смотреть в прошлое, разве что в библейское…

Семён Экштут, автор статьи «Он был знаком с “Незнакомкой”»[55], и некоторые другие исследователи считают, что Крамскому могли заказать портрет княгини Юрьевской – многолетней любовницы императора, матери его детей, рождённых вне брака, а ныне супруги – в преддверии возможной коронации «Екатерины III». Но потом случилось 1 марта 1881 года, когда взорвалась бомба народовольцев. Александр II погиб, княгиня Юрьевская покинула Россию. А Крамской, как считается, использовал сделанные ранее этюды одинокой женщины в коляске, изменив до неузнаваемости её лицо. Правда вот, на Крамского это совершенно непохоже. Кроме того, если бы портрет был ему заказан, вряд ли будущую императрицу предполагалось увидеть в коляске на фоне пусть даже Аничкова дворца! Скорее всего, это был бы подобающий официальный портрет в интерьере – Долгорукова не была кокоткой, а Крамской – скандальным «емпрессионалистом» (так он называл в письмах новых французских художников, которым, кстати, симпатизировал) и каким-то новатором, он являл собой образец крепкого жанриста, кроме того, был крайне щепетилен, все заказы обсуждал в мельчайших деталях, и уж одно-то письмо бы об этом точно сохранилось. В архиве уцелело даже письмо Фёдору Васильеву от 10 сентября 1873 г., которое Крамской просил уничтожить. Но чтобы ни слова о заказе портрета жены первой фигуры в империи?! Строгая секретность здесь ничего не объясняет – Долгорукова жила с императором чуть ли не открыто. Ну и отсутствие всяческого внешнего сходства с княгиней добавляет сомнений – к тому же в год написания картины Долгоруковой было 36 лет. Тоже уже не майская роза…

Версия с грузинской княжной Туркестановой, фавориткой теперь уже Александра I, целиком основана на будто бы несомненном сходстве «Неизвестной» с портретом Варвары Ильиничны работы Пьетро Росси и фотографиями потомков из Грузии, для которых, как утверждается, нет никаких сомнений в том, кого именно запечатлел Крамской. Об этом вдохновенно повествует писатель Игорь Оболенский в эпизоде документального сериала «Судьбы Красоты», посвящённом судьбе Варвары Ильиничны[56]. История этой яркой женщины, фрейлины императрицы Марии Фёдоровны, действительно трагична – она покончила с собой, потеряв любовь императора, от которого родила внебрачную дочь. Но с чего бы вдруг Крамскому в 1883 году писать картину, вдохновлённую не имеющей к нему никакого отношения умершей красавицей, при его-то нелюбви к работе по чужим портретам? При его загруженности заказами, вечной нехватке денег и несбыточной мечте написать великую картину? И даже если он вдруг решился исполнить эту работу, зачем было окружать её такими тайнами – ведь все герои истории давно в могиле…

Оболенский рассказывает, что Крамской случайно увидел камею, подаренную Варваре императором, узнал всю эту историю и так очаровался, что тут же принялся писать «Неизвестную». Нанял экипаж, пригласил модель-грузинку и «подарил бессмертие» бывшей фрейлине. Но опять же непонятно, зачем изображать даму XVIII века в современном Крамскому антураже? Ему, который всегда так стремился воссоздать подлинный исторический колорит? Это же не наш век постмодерна…

К тому же если сравнить прижизненный портрет Туркестановой с «Неизвестной», быстро выяснится, что сходство это очень поверхностное – да, обе дамы черноволосы и густобровы, но разрез глаз, губы и особенно нос у них совершенно различные. Да и сходство далёкой прапраправнучки Туркестанишвили с «Неизвестной», судя по приведённому в фильме снимку, далеко от фотографического. Кстати, к вопросу об «очарованности» Крамского невероятной женской красотой – это очень спорный вопрос, мог ли он ею очароваться в принципе. Да, он писал Репину о Венере Милосской: «Всякий раз, как образ её встанет передо мной, я начинаю опять юношески верить в счастливый исход судьбы человечества», но тут же признавался, что в скульптуре этой «…только красота, и ничего больше, да ещё женская красота (подчеркнуто мной. – А.М.), а ведь у меня относительно этого кровь рыбья».

Так что это и не княгиня. И не княжна. И, уж заодно, не Матрёна Саввишна – загадочная крестьянская дочь, выданная замуж за дворянина Бестужева: легенда об этой таинственной красавице, покорившей Ивана Крамского, оказалась довольно живуча – увы, у неё, как и у других, нет никаких доказательств. Но беллетристов подобные сказки услаждают по сей день.

Не дочь

«Времени даром пропадает пропасть у всякого, а важное дело ждёт, портится, замирает», – пишет Крамской Третьякову в апреле 1878 года. Не передать, сколько у него забот, и не понять, как он тянет до сих пор эту лямку, не надорвавшись. В критической статье «Судьбы русского искусства», опубликованной в газете «Новое время», Крамской предлагает реорганизовать систему художественного образования в России. Он ведёт переписку с Менделеевым, Сувориным, Савицким, Репиным, Поленовым, Толстым, Салтыковым-Щедриным, занимается анатомией с ученицами Поленова. В 1882 году предлагает Третьякову поддержать идею художественного съезда, приуроченного к Всероссийской выставке в Москве, но не находит в Павле Михайловиче участия. Исполняет два образа для русской церкви в Копенгагене (заказы, заказы!). Портретов, разумеется, тоже никто не отменял.

Дети выросли, дочь Софья, с которой Иван Николаевич очень близок, тоже становится художницей, но судьба её сложится трагически. Крамской об этом не узнает, в год его смерти Софье-младшей сравнялось лишь 18 лет. «Дочка моя, известная Вам ветреница, начинает подавать мне серьёзные надежды, что уже есть некоторый живописный талант», – с гордостью писал о ней Крамской одному из своих корреспондентов. Соня-младшая сопровождала Ивана Николаевича в его последнем путешествии во Францию – в сказочную Ментону, куда русские туберкулёзники на протяжении десятилетий приезжали лечиться (а точнее, умирать), так появился трогательный автопортрет «Крамской пишет портрет своей дочери» (1884, Третьяковская галерея). Себя художник изобразил со спины, с кистью в руке, а Соню на портрете – так, что она смотрит прямо на зрителя. Умное, не слишком красивое, но выразительное лицо, явное сходство с отцом… Крамской много раз писал Софью – ещё ребёнком, с матерью, в полный рост, с кошкой, но такого удивительного двойного, как тот, французский, портрета прежде не было; он полон нежности и надежды на то, что у Софьи в искусстве всё сложится счастливо, лучше, чем у него самого! Он как бы передаёт ей символическую кисть в той работе – и вправду, Софья добилась большого успеха как художник-график, миниатюристка, иллюстратор. Успев поучиться в Париже, где за ней приглядывал скульптор Марк Антокольский, она вернулась в Россию и, возможно, сказала бы своё слово в живописи ещё громче, если бы не революция и пришедшие за ней новые порядки. Ей, писавшей портреты знати и даже членов императорской семьи, сложно было избежать катка репрессий. Софья работала при новой власти реставратором, и поскольку была человеком верующим, настоящей праведницей, то помогала выжить в новых условиях «чуждым элементам», тем, кто не успел уехать из России. Была арестована в 1930 году за контрреволюционную пропаганду и внедрение в соцучреждения неблагонадёжных граждан. Юнкер-Крамскую (Софья была к тому времени замужем) приговорили к трёхлетней ссылке в Сибирь, затем последовали инсульт и паралич. Когда Софью всё-таки помиловали и разрешили вернуться в Ленинград, здоровье её было уже совершенно разрушено – и в 1933-м году любимой дочери Крамского не стало. Конечно, она не успела сделать и половину от того, что могла и желала бы. Но одна из её работ точно останется в истории искусства – портрет Ивана Николаевича Крамского, сделанный в профиль в 1887 году.

Разглядывая и детские, и девические портреты, написанные Крамским с Софьи, поражаешься тому, как печальны везде её глаза. Отцу хотелось защитить свою девочку от невзгод, но увы. Взросление Сони было омрачено разрывом с Сергеем Боткиным – наследником известного врача; случилось это ещё при жизни Крамского, и роковую роль здесь сыграла дочь Павла Михайловича Третьякова, Александра. Соня и Саша дружили с детства, но когда речь идёт о любви, здесь, как известно, каждый за себя. Сергей женился на Александре, а Софья Крамская потеряла сразу и жениха, и подругу. В 1901 году, она выйдет замуж за адвоката Георгия Юнкера – его не станет в 1916-м. Вся жизнь Софьи Ивановны будет омрачена потерями, и Крамской это как будто предчувствовал. Но стал бы он рисовать своё любимое дитя в образе роскошной петербургской красавицы? Навряд ли. Версия о том, что для «Неизвестной» позировала Софья, также не выдерживает критики. Прежде всего, здесь вновь не совпадает возраст, но уже «в другую сторону». Соне в 1883 году 16 лет, «неизвестной» – как минимум за 20. Умудрённый опытом взгляд, манера держать себя, туалет, антураж – всё это не подходит Сонечке Крамской, а внешнее сходство и вовсе отсутствует.

Здесь надо сказать о том, что в природе существует две «Неизвестных» – и сравнивать их между собой весьма любопытно. К портрету из Третьяковки следует добавить этюд, сделанный Крамским и пребывающий в частной коллекции доктора Душана Фридриха, в Праге. Датирован он всё тем же 1883 годом. Тот же слегка высокомерный взгляд, приподнятый подбородок, похожий наряд, но… это совсем другая женщина! И сидит она в одноместной коляске, верх которой поднят так, что достаёт ей до шеи. И в сравнении с «Неизвестной» выглядит как шарж, сделанный на красавицу. Выставь Крамской этот вариант картины, она ни за что не удостоилась бы неофициального звания «Русской Джоконды», как называют порой «Неизвестную».

Так что это и не Софья.

Она

Чем старше становился Крамской, тем лихорадочнее работал. Владимир Порудоминский приводит следующие данные: в 1878 году художник исполнил 14 портретов, в 1879-м – 19, в 1880-м – 11, в 1881-м – 12, что не отменяло активной общественной деятельности, полновесного участия в семейных делах, обширной, временами философской, временами практически деловой переписки. На 11-й Передвижной выставке 1883 года Крамской выставил вместе с «Неизвестной» ещё несколько работ, в том числе – пропавший при невыясненных обстоятельствах портрет госпожи Вогау. Им восхищались все, кто его видел, но не сохранилось ни фотографии, ни толкового описания.

«Неизвестную» публика приняла холоднее.

В разгар работы над этими полотнами Крамской решается попросить денежной помощи у знакомых богачей – у Третьякова и у издателя Суворина, чей портрет, исполненный Крамским, наделал в художественной среде немало шума. Критик Стасов в статье «Двадцать пять лет русского искусства» упомянул его как портрет «ещё одного литератора (1881), столько же поразительный по необычной жизненности, как и по великолепному выражению тысячи мелких, отталкивающих и отрицательных сторон этой натуры. Такие портреты навсегда, как гвоздь, прибивают человека к стене»…[57] Суворин пришёл в возмущение, Крамской – в смущение, тем не менее издатель принял предложение художника, кинувшего в письмах клич: «Я себя продаю: кто купит?» Он собирался написать «Иродиаду» или «Крестьянский сход», надеялся завершить и злосчастный «Хохот». Под залог ещё не сделанной картины Крамской просил 12 тысяч в год. В письме П.М. Третьякову от 15 «генваря» 1883 года сказано буквально следующее:

«Я только хочу один год художественной (подчеркнуто Третьяковым. – А.М.) жизни, чтобы не быть вынужденным бегать за хлебом, только это… Я говорю: купите меня, пока не испортился как машинка…»

Через пять дней, в другом письме продолжает:

«Я написал что-то очень много прошлый раз, но, кажется, вздор или по крайней мере много лиризма ненужного. Правда, только в одном – я устал иметь дела с публикой, по заказам. Воротиться к юности нельзя, чтобы начать сызнова, и поставить себя так, как все художники себя ставят, т. е. работают, что хотят, а публика покупает. Для меня это благополучие не осуществилось. Я сделался портретистом по необходимости. Быть может, я и в самом деле ничего больше, как портретист, но я пробовал раза 2–3 того, что называют творчеством, и вследствие того попорчен; а потому не хочу умирать, не испробовав ещё раз того же».

Третьяков Крамскому отказывает. Между прочим, несколькими годами ранее он просил у художника продать ему портрет жены, но Иван Николаевич отказал, хоть и страдал от отсутствия денег: «Портрет Софьи Николаевны должен остаться детям. Если они после моей смерти его продадут, их дело; а мне нельзя, как бы нужно денег ни было» (апрель 1879).

В письмах Крамской пытается оправдаться как будто перед самим собой:

«Мои расходы не расходы только на искусство…»

«Думаю, что через год совершенно буду чист от долгов, да, вероятно, буду чист и от сил и от энергии».

«…я портретов, в сущности, никогда не любил, и если делал сносно, то только потому, что я любил и люблю человеческую физиономию».

Как здесь не вспомнить давнюю переписку Крамского и Васильева – старший товарищ поучал младшего: «Уж таково положение всякого, кто берёт заказы: взять заказ, значит, постараться понравиться одному кому-нибудь». Васильев, ужасаясь, отвечал: «Ведь это жизнь тратить, кровью писать вещи, никого не обновляющие!»

В те примерно годы – 1870-е – Крамской за неимением другой бумаги отправил Васильеву письмо на разноцветных листах, попавших под руку. И сам над этим посмеялся: «Точно хамелеон – эмблема моей личности для других». Третьяков спустя десятилетие, потрясённый откровенностью Крамского, напишет ему: «…неужели мне знакома душа Ваша? Я считал её очень закрытою».

При всей своей внешней открытости и обаятельной честности Иван Николаевич был, как можно убедиться, раним, уязвлен неудачами, обижен, скорее всего, на судьбу. В поздние годы, как утверждают биографы (например, Владимир Порудоминский), он постоянно употреблял морфий, «заводил себя им», по выражению Репина. «Им всецело овладела бесконечная любовь к людям, особенно к своим близким, кровным, к детям. Он всего себя уже отдавал на жертву им. Ему было не до искусства! – считал Илья Ефимович. – Работать для них, оставить хоть что-нибудь для их обеспечения – вот о чём была его главная мысль и забота». Другой коллега и соратник – саркастичный Мясоедов утверждал, что Крамской любил представительность и обстановку, которая и «пожрала в нём художника».

Поздний Крамской не нравился критикам – например, Стасов утверждал, что это «не картины, а потуги!». Репин мягко опровергал нападки на друга: «Главный и самый большой труд его – это портреты, портреты, портреты. Много он их написал и как серьёзно, с какой выдержкой! Это ужасный, убийственный труд! …И, сколько бы художник ни положил усилий, какого бы сходства он ни добился, портретом никогда не будут довольны вполне».

Последним письмом Крамского станет обращённое к неизвестному адресату: написанное не позднее марта 1887 года, оно содержит объяснения того, «почему один холст, покрытый художником красками, бывает дороже другого равной и даже меньшей величины». «Но ведь я становлюсь всё дороже по мере приближения к…» – это из последнего письма Третьякову от 15 января 1887 года.

Ну а последней работой Крамского стал портрет (1887, Русский музей) прославленного петербургского врача-педиатра Карла Раухфуса – в историю он вошёл помимо прочего и как тот, кто ввёл среди медиков традицию носить белые халаты. Портрет этот не окончен – и смотреть на него жутко: в искусство явственно вмешалась смерть. Крамской скончался прямо во время сеанса, выронив кисть из рук – как артист на сцене. Карл Андреевич пытался оказать ему помощь, но безуспешно. Ивану Николаевичу на момент смерти было 49 лет.

Друзья, коллеги, современники – чуть ли не все, кто знал Крамского, сказали своё слово на его уход; иные, впрочем, успели высказаться и при жизни соратника. Верещагин (цитирую по Порудоминскому) именовал Крамского «гениальным дьячком», но тут же добавлял: «Я не знаю у нас другого художника, который так схватывал бы характер лица. Даже портреты Репина, много превосходя силою красок, пожалуй, уступают силою передачи выражения индивидуальности». Композитор Мусоргский на выставке восклицал: «Что за чудодейный Крамской!» Скульптор Антокольский безжалостно припечатал: «Главное не то, что он сделал в искусстве, а то, что он сделал для искусства».

Умри, обиднее не скажешь.

Слёзы на глаза наворачиваются, когда думаешь о судьбе Крамского: он всё принёс в жертву тому, что не любил и что у него гениально получалось, – портретам.

Слёзы стоят в глазах «Неизвестной», наблюдающей за тем, как художник пытается служить чужой музе, не признавая своей. Она, «Неизвестная», и есть та самая муза, аллегория искусства, символ продажности с одной стороны – и непорочной чистоты с другой. Она – та, к кому стремилось сердце Крамского, обещавшего себе однажды бросить ненавистные заказы и написать то, чего просит душа.

Но душа его была именно в портретах.

И «Неизвестная» об этом знала лучше всех.

Без имени

Джон Сингер Сарджент – Виржини-Амели Готро

Даже те натурщицы, которым довелось позировать великим мастерам для несомненных шедевров, навряд ли сочли бы это событие главным в своей жизни. Каждая из них делала или пыталась делать что-то ещё: посвящала себя семье, меценатствовала, служила мастеру, писала сама, просто развлекалась – словом, жила. Уайльдовский сюжет – когда портрет перекраивает судьбу модели, определив всё раз и навсегда, – встречается в подлинной истории искусства крайне редко. И если уж говорить о таких исключениях, то первым в этом коротеньком списке будет стоять имя француженки американского происхождения Виржини-Амели Готро (в девичестве – Авеньо).

Интересно, если бы Готро знала, как переменится её судьба после того, как Джон Сингер Сарджент напишет тот злополучный портрет, согласилась бы она ему позировать?..

Амели в Париже

Молодой, но уже довольно известный художник Сарджент долго упрашивал мадам Готро принять его предложение. Несколько месяцев ушло на осаду этой «крепости», самой желанной женщины Парижа 1880-х. И когда она согласилась, художник был счастлив, как жених принцессы, за которую дают полкоролевства и ещё много всяких ценных вещей.

Ни о каком жениховстве, разумеется, и речи не шло. Виржини-Амели, предпочитавшая вторую половинку своего имени первой, уже была замужем; что же касается Сарджента и его предпочтений, то здесь ходили разные слухи. И всё-таки этих «американцев в Париже» должна была притянуть друг к другу логика того странного века – бель-эпок. Амели желала иметь свой портрет и много раз задумывалась о мастере, которому можно будет без опасений доверить собственную красоту, а Сарджент мечтал поразить парижский Салон и попутно с этим – проникнуть в высший свет и обзавестись достойной клиентурой. Help me help you, как говорилось в одном голливудском фильме.

Между прочим, история о том, как художник-американец и его модель-американка оказались в Париже – по отдельности, но при этом как будто цитируя друг друга, – на редкость примечательна и вызывает прямо-таки фейерверк всякого рода реминисценций что в одном, что в другом случае.

Начнём, пожалуй, с Амели. ladies first.

Виржини-Амели Авеньо родилась 29 января 1859 года в Нью-Орлеане, почитавшемся тогда американским Парижем. Это был единственный в США город, где открывался собственный оперный сезон, бурлила светская жизнь и при желании можно было найти немало разнообразных развлечений. Отцом будущей мадам Икс был французский креол Анатоль Авеньо, прямой потомок тех, кто переселился давным-давно из Франции в Луизиану. Такие горделиво отказывались говорить на английском, обязательно сохраняли французский у детей и бдительно следили за тем, чтобы не испортить родословную каким-нибудь нелепым браком. Родной племянник мэра Нового Орлеана, Анатоль считался завидным женихом, был выпускником юридической школы и подавал большие надежды. Отчасти он оправдал их, женившись в 1857 году на дочке плантатора и тоже креолке Мари-Виржини Тернан. Авеньо и сами не бедствовали, но Тернаны в сравнении с ними были просто богачами. Роскошное имение, 147 рабов на плантации выращивают хлопок, индиго и сахарный тростник… Родители Мари-Виржини проводили немало времени в Париже, у них была квартира на улице Люксембург, 45 (сейчас эта улица называется Камбон, и она известна всему миру, так как здесь вплоть до 2018 года располагалась штаб-квартира модного дома «Шанель»). Отец Мари-Виржини рано скончался, и мать повторно вышла замуж за морского офицера по фамилии Парланж, переименовав в честь него поместье (вероятно, она любила его сильнее отца Мари, так как прежде таких жестов не совершалось). Бабушка Амели продолжала жить на два континента, а «дедушка» отметился в семейной истории тем, что собрал великолепную библиотеку и стал отцом единоутробного брата Мари-Виржини – Шарля-Венсана (Чарльза[58]).

Мариус, старший брат Мари-Виржини, был холостяк, волокита и бездельник. Он умер в возрасте 24 лет по причинам, которые точно не известны (одна из версий – погиб на дуэли). Младшая сестра, Жюли, страдала наследственным психическим заболеванием, Шарль-Венсан был ребёнком, так что управление Парланжем должно было со временем перейти к Мари-Виржини, самой надёжной во всей этой семье личности. Или – к её детям.

Первую дочь Авеньо окрестили как Виржини-Амели; дома её, впрочем, называли Мими или Мели. Грациозная как мать, лицом малышка пошла в отца: о нём напоминали очень бледная кожа и знаменитый фамильный нос Авеньо – породистый, довольно-таки длинный и острый.

В 1861 году у Мари-Виржини и Анатоля родилась вторая дочь – Валентина-Мари, и в том же году вспыхнула война между Севером и Югом, о которой известно даже тем, кто не изучал американскую историю, благодаря бессмертному роману Маргарет Митчелл. При желании можно было бы провести параллель между судьбой Скарлетт О’Хара и Мари-Виржини Авеньо: совпадают возраст, место жительства (сегодня от Джорджии до Луизианы можно добраться автобусом часов за восемь), социальное положение, политические взгляды и так далее… Но если Скарлетт, смирившись с падением Конфедерации, даже не подумала покидать родную землю (почему и стала в итоге символом не только американского Юга, но и всех Соединённых Штатов), то Мари-Виржини не сумела простить северянам того, что они сделали с её жизнью и семьёй. Линкольн взял порт Нового Орлеана в осаду, после чего в городе-празднике воцарилось долгое уныние. В поместье разместился штаб конфедератов. Муж Анатоль стремился на войну, о которой, как водится, говорили, что она «вот-вот закончится». Дебора Дэвис – автор беллетризованной монографии о Сардженте и Готро «Strapless» – пишет, что 13 сентября 1861 года Анатоль был зачислен в Тринадцатый Луизианский полк от инфантерии вместе с родным братом Жаном-Бернаром, занимавшим важный пост у конфедератов. «Зуавы Авеньо» – так их прозвали в полку – свято верили в ценности Конфедерации (в том числе в право использовать рабский труд) и не сомневались в победе над северянами. А вот тёща Анатоля была не так уверена в том, что всё закончится быстро и правильно, – и на всякий случай закопала фамильное серебро и деньги на территории поместья, но потом забыла, где именно.

Спустя семь месяцев после ухода на фронт Анатоль Авеньо погиб. В документах значится, что произошло это в кровавой битве при Шайло (6–7 апреля 1862-го) на юго-западе штата Теннесси. Но на самом деле отец Амели скончался в результате инфекции, полученной после ранения в ногу. Ногу ампутировали, Анатоля везли домой, чтобы сделать вторую операцию, по пути он потерял сознание и умер. Его брату Жану-Бернару повезло значительно больше – он вернулся домой живым и решил сопровождать свою невестку Мари-Виржини в Париж. В Штатах ему делать было нечего – убеждённому стороннику Конфедерации не приходилось рассчитывать на великодушие северян-победителей.

Мари-Виржини, ставшая вдовой в 25 лет, стремилась уехать из Нового Орлеана. Процветающее некогда поместье Парланж лежало в руинах, за которыми, впрочем, присматривала её властная мать. А после окончания войны Мари-Виржини пришлось перенести новую страшную утрату – 11 марта 1866 года пятилетняя Валентина-Мари скончалась от застойной лихорадки.

В 1867 году Мари-Виржини, прихватив с собой теперь уже единственную дочь Амели и душевнобольную сестру Жюли (та пыталась отсудить у матери поместье, и лучше было увезти её из Штатов, чтобы не натворила дел), отплыла вместе с семьёй деверя Жана-Бернара во Францию. Амели было восемь лет, а её матери – тридцать, когда они поселились не в американском, а в самом что ни на есть настоящем Париже. Мари-Виржини могла бы устроить собственную судьбу, но предпочла вместо этого положить все силы на то, чтобы вырастить из дочери изумительную красавицу и удачно выдать её замуж.

Так началась история Амели в Париже.

Галопом по Европам

Возможно, что Амели никогда не встретила бы Джона Сингера Сарджента, если бы в возрасте 18 лет тот не решил бросить якорь в Париже и стать учеником модного портретиста Каролюс-Дюрана (настоящее имя – Шарль-Огюст-Эмиль Дюран). Выражение «бросить якорь» может показаться излишне серьёзным, ведь речь идёт о совсем ещё молодом человеке – но это если не знать подробностей жизни его семьи (другой семьи, кроме той, откуда он произошёл, у него никогда не было), у которой тоже имелась своя история «исхода» из Соединенных Штатов. И она также была связана с ранней смертью любимого ребёнка.

Отец будущего художника – Фитцуильям Сарджент, представитель хорошей филадельфийской фамилии, – был преуспевающим врачом и очень любил своё дело. В 1850 году доктор женился на Мэри Ньюболд Сингер – артистической натуре с большими претензиями. Молодая жена доктора рисовала, играла на фортепиано и мечтала жить в Европе, которая лучше Америки подходила для того, чтобы оставить свой след в искусстве. Доктор в Европу не стремился, ему нравилась жизнь в США, вблизи родных и друзей. Когда у Сарджентов родилась первая дочка – Мэри, жена вроде бы слегка успокоилась, но увы, девочка в возрасте двух лет скончалась. После этого миссис Сарджент заболела, и муж согласился переехать на время в Европу, где ей будет легче восстановиться. Мэри получила наследство от отца, и эти деньги решено было потратить на европейский тур – но никто, во всяком случае, точно не доктор Сарджент, не знал, что этот тур окажется длиною в жизнь!

И понеслось. Весна в Женеве, лето в Ницце, осень в Париже, зима в Риме и так далее, с не слишком-то разнообразными вариациями. Страсть Мэри Сарджент к перемене мест была столь сильна, что, приехав в один город, она уже начинала мечтать о следующем. Деньги стремительно таяли, но Сардженты выкручивались, экономили на свой манер: посещали модные места не в сезон, брали прислугу без рекомендаций. Доктор тосковал по родине, врачебной практике, по близким. Он справедливо подозревал жену в том, что она спекулирует своей «болезнью», симптомы которой могла облегчить одна лишь Европа, но о возвращении в Филадельфию не было и речи: уже только от разговора об этом Мэри становилось хуже.

12 января 1856 года во Флоренции родился второй ребёнок четы Сарджентов – Джон Сингер, здоровый и крепкий мальчик. Доктор полагал, что тоска жены после этого пойдёт на убыль, но нет. Вскоре на свет появилась дочь Эмили – единственной подруге детских лет будущего художника выпало родиться в Риме. Играть детям было не с кем, родители постоянно переезжали, и чада не успевали привязаться к кому-то бы ни было.

Образованием детей Сардженты занимались сами: отец обучал Джона и Эмили естественным наукам, мать – рисованию и музыке. Бедняжка Эмили, ещё не достигнув четырёх лет, пострадала в результате несчастного случая (одна из версий – её уронила няня) и сильно повредила позвоночник. Врачи прописали малышке полную неподвижность, Эмили несколько лет провела в кровати, после чего ей заново пришлось учиться ходить, но полностью восстановить здоровье так и не удалось. В 1861 родилась ещё одна дочь – Мэри Уинтроп, домашние её звали Минни. Семья, несмотря ни на что, всё так же путешествовала, их галоп по Европе приобретал характер «адского». Доктор Сарджент по-прежнему грезил о возвращении в Америку, но мечты оставались мечтами: жена считала, что она и дети обладают для этого слишком хрупким здоровьем. За неимением других пациентов Фитцуильям окружил постоянным врачебным присмотром собственную семью – увы, ему не удалось уберечь от болезни младшую дочь, и в четырёхлетнем возрасте Минни Сарджент умерла. Родившемуся в 1867 году Фитцуильяму-младшему тоже не суждено было вырасти – он прожил лишь два года. А вот Вайолет[59], появившейся на свет в 1870-м, выпадет долгий век – и Сарджент оставит нам множество изображений младшей сестры, его преданной поклонницы.

Джон рос подвижным, спортивным, он так же, как и мать, не любил подолгу сидеть на одном месте, не имел вкуса к рутине и ценил разнообразие. Ему очень нравились корабли, море, и отец надеялся, что этот интерес приведёт его к морской службе – конечно, на американском флоте, ведь Сардженты[60] никогда не отказывались от гражданства, и Джон Сингер, уже став известным художником, всячески подчёркивал, что он американец (пусть и увидевший Америку воочию лишь в возрасте 21 года – приехал специально, чтобы подтвердить гражданство).

Но у юноши были другие планы на жизнь, его горячо поддерживала мать – неугомонная путешественница Мэри. Он хотел стать художником. Рисовать Сарджент начал ещё ребёнком, постоянно держал при себе блокнот, где делал зарисовки карандашом и красками. Поскольку во время хаотических перемещений по Европе семья то и дело навещала Италию, мальчик имел возможность бывать в музеях Флоренции и Рима, он даже пытался копировать работы старых мастеров. Кто-то из знакомых Фитцуильяма и Мэри похвалил рисунки Джона и посоветовал как можно скорее обеспечить его хорошей школой – и доктор, находившийся в ту пору на грани отчаяния, воспользовался этим предлогом, чтобы уговорить жену где-нибудь осесть. Понятно, что правильнее было бы сразу ехать в Париж, но поначалу Сардженты выбрали Бретань и арендовали небольшой домик в Динар-Сент-Энога, вблизи Сен-Мало (и вновь – перекличка с Амели Готро: именно из Сен-Мало будет родом её муж, о котором мы пока что ничего не знаем). Этот вариант был им по карману. Мэри устроила у себя что-то вроде салона, но салон в Динар – как там его – Сент-Энога, сами понимаете, не мог удовлетворить её амбиций, да и в путь тянуло с новой силой. В конце концов супруги пришли к согласию – исключительно ради того, чтобы дать Джону нужное образование, перебрались всей семьёй в 1874 году в Париж как бы «навсегда».

18-летний Джон был тогда страстным поклонником Каролюс-Дюрана, он нашёл способ встретиться с художником и показать ему свои работы. Приняты они были мастером вполне благодушно.

Имя портретиста Каролюс-Дюрана в Париже знал в те годы каждый – в 1869-м он поразил публику работой «Дама с перчаткой» (Музей Орсэ, Париж; далее – Музей Орсэ). Провокационный портрет жены художника Полин-Мари Круазетт – где дама в чёрном интимным жестом снимает белоснежную перчатку (первая уже сброшена – и лежит в левом нижнем углу, как некий вызов публике), – безусловно, повлияет на Сарджента. Тогда, в самом начале пути, Джон Сингер был искренне благодарен мастеру за то, что согласился принять его к себе в ателье.

Каролюс-Дюрана в Париже называли «художником момента», и недостатка в заказах у него не было. Не было, впрочем, недостатка и в других ателье, и в мастерских – Париж в те годы предлагал обучение на любой вкус, поскольку попасть в официальную Школу изящных искусств, где преподавал в те годы знаменитый Жан-Леон Жером, мог далеко не каждый, а хотелось многим. Многим, но не всем – традиционное обучение не допускало сделать даже шага в сторону от проторённой академической тропы, ведущей прямиком в Салон, к наградам и признанию, а в среде художников уже вполне решительно созревали ростки протеста против всего «правильного».

Частные ателье представляли собой альтернативу традиционному обучению, и студент, прибывший учиться живописи в Париж откуда-нибудь из-за океана или из заснеженной России (как, например, Мария Башкирцева, посещавшая мастерскую Жюлиана), мог выбирать мастера, ориентируясь на его стиль, а в случае Сарджента – ещё и на саму личность. Юноша был очарован не только работами Каролюс-Дюрана, но и тем, как ловко тот выстроил свою карьеру. Дебора Дэвис, на которую я сошлюсь ещё не раз, считает, что Сарджент был невероятно практичен и ничего не делал просто так, просчитывая каждую мелочь, способную привести его к успеху.

Каролюс-Дюран, кстати, в отличие от многих коллег, не стремился открывать частное ателье – его буквально уговорили это сделать двое юных поклонников, мечтавших стать учениками звёздного портретиста. Он согласился, с условием, что молодёжь найдёт ещё нескольких желающих[61], что они сами снимут подходящую мастерскую где-нибудь на Монмартре и он будет посещать её дважды в неделю – чтобы дать парочку советов. Не самое вдохновляющее предложение (деньги за обучение к тому же не возвращались) было принято поклонниками с восторгом. Каролюс-Дюран преподавал довольно оригинально: во-первых, он имел дело только с талантливыми студентами, с порога отказывая тем, кто не обладал яркой одарённостью; во-вторых, учил работать быстро и страстно, чтобы уже с первого удара кистью становилось понятно, что́ это будет за портрет. Маэстро, напомним, был дока именно в портретах – самом модном тогда жанре (наравне с Каролюс-Дюраном почитались в те годы Леон Бонна и Анри Фантен-Латур). На пике был так называемый естественный стиль портрета, когда фон не перегружался деталями, аксессуары использовались по минимуму и всё внимание уделялось главному – личности модели, запечатлённой в реальной обстановке.

18-летний Джон Сингер Сарджент был принят в ателье Каролюс-Дюрана с уточняющей характеристикой – ему нужно многому научиться, но способности и потенциал налицо. Впервые в ателье он прибыл в сопровождении отца, как и подобает благовоспитанному юноше, и поначалу не полюбился соученикам – был уж слишком примерным, застенчивым, старательным. Никогда не опаздывал, строго следил за своим внешним видом – и это в богемной среде художников! По вечерам «ботаник» ещё и обучался рисунку на подготовительных курсах Школы изящных искусств и брал класс у Леона Бонна. Со временем, впрочем, одноклассники изменили своё отношение к Джону, за него всё громче стали говорить его успехи, несомненный прогресс, игнорировать который было невозможно. Кроме того, Сарджент совершенно свободно говорил по-французски, сохранив при этом английский, – и, чуть ли не впервые в жизни наслаждаясь общением с одними и теми же людьми (прежде-то окружающие менялись как карты в колоде), ещё и близкими по духу, охотно приглашал соучеников к себе домой, где матушка снова организовала что-то вроде салона. Здесь всегда можно было вкусно поесть и приятно провести время, чем иностранцы, разумеется, пользовались.

Вообще, Париж влиял на Сарджентов благотворно – семья, без малого 20 лет колесившая по всей Европе, теперь, можно сказать, начала пускать корни, пусть и довольно робко приживавшиеся под недавно проложенными бульварами. Родители и сёстры свято уверовали в талант Джона, осваивавшего ремесло чуть ли не влёт, – причём, что немаловажно, и это тоже отмечает Дэвис, в отличие от других студентов, слепо подражающих мэтру, начинавших всегда с эпигонства, Сарджент усваивал советы учителя, не копируя его стиль. С первых же дней обучения в ателье Каролюс-Дюрана он поставил перед собой цель сдать экзамен в пресловутую Школу изящных искусств – и сдал его с первой же попытки, заняв 37 место в рейтинге из 162 претендентов. Для американца (пусть и не совсем настоящего, но всё же) это было немыслимо!

Лето 1876 года Сарджент провёл вместе с родителями и сёстрами в Бретани, но когда те решили из экономических соображений задержаться там на зиму, вернулся в Париж в одиночестве. Ему нужно было подготовиться к самому главному испытанию художников всех времен и народов – первому парижскому Салону.

Загадочная бледность

Париж детских лет Амели Авеньо – новый роскошный город, перестроенный бароном Османном. Бульвары, парки, большие магазины – казалось бы, живи да радуйся! Но наших американцев, еще не забывших гражданскую бойню на родине, ждало новое испытание – война с Пруссией и Коммуна: быстрая, но страшная революция.

Дядя Амели, тот самый Жан-Бернар, был близок к кругам Леона-Мишеля Гамбетта, и некоторые биографы считают, что когда политик бежал из Парижа 7 октября 1870 года на воздушном шаре, то вместе с ним на борту (точнее, в корзине) были Авеньо и его 11-летняя племянница Амели. Проверить этот факт сложно, но в поэтичности его сомневаться не приходится.

С приходом Третьей республики расстановка сил, разумеется, изменилась – и это коснулось не только политики, но и жизни простых (и непростых) французов (и американцев). Если раньше Мари-Виржини мечтала выдать дочь за аристократа самых голубых кровей, то теперь маховик развернулся к политикам и бизнесменам. На их стороне находились власть и сила, а значит – деньги и будущее. К тому же «новые французы» были не так привередливы к родословным невест – раньше креолка из Америки, даже очень хорошенькая, ни при каких обстоятельствах не смогла бы встать вровень с графиней или баронессой.

Амели воспитывалась в строгости, обучалась в дорогой монастырской школе, где воспрещалось чтение романов и газет, посещала только те музыкальные вечера и спектакли, которые одобряла мать, вникавшая во все детали жизни дочери. Полусумасшедшую тётушку Жюли сначала сплавили к родне в Бургундию, а позже перевели в закрытое заведение, так что у Мари-Виржини было достаточно времени для того, чтобы посвящать себя Амели, средоточию всех её жизненных надежд, – что же касается денег, то здесь им помогал Жан-Бернар.

Девочка обещала вырасти красавицей, но выполнила это обещание на свой лад. Слишком уж необычной была её внешность, к тому же она поразительно точно совпала с веяниями времени: Амели стала символом новой эпохи, где все, с одной стороны, устали от пышных нарядов, а с другой – соскучились по роскоши. Итальянский тип черноволосых смуглых красавиц давно ушёл в прошлое, Парижу требовался свежий типаж – и его идеально воплотила в себе юная креолка Амели.

Тонкая талия, плечи, каких не вылепил бы сам Роден, белоснежная кожа, длинная шея – и всегда приподнятый подбородок (опускать голову Амели не могла из-за носа, он был всё же чуточку длинноват). Тёмные глаза, медно-рыжие волосы и бесподобное чувство стиля, без которого не бывает красавиц (во всяком случае, в Париже). Амели уже в 18 лет прекрасно знала, что ей идёт, а что – нет, и главное, она никому не подражала. Подражали – ей.

В те годы в жизнь парижских женщин решительно ворвалась косметика, о которой рассуждали даже именитые писатели: следует ли женщинам краситься или это преступление против замысла природы и вообще грех? Пока писатели рассуждали, парижанки осваивали искусство макияжа – тогда было принято подводить брови, наносить румяна (в том числе на мочки ушей) и, разумеется, пудриться. Рисовая пудра с лавандой была, можно сказать, узаконена, но тем бедняжкам, которым не довелось обладать изумительной бледностью Амели Авеньо, одной этой притирки было недостаточно – и они пускались во все тяжкие: покрывали кожу специальной эмульсией, содержавшей свинец. Последствия можно вообразить без труда, но чего не сделаешь ради красоты? Белая кожа была абсолютным must-have 1880-х, а поскольку парижанки именно в те годы стали законодательницами стиля во всём мире, то пудриться и «эмалироваться» вслед за ними принялись и красавицы других стран – по крайней мере тех, до которых доходили модные журналы из столицы Франции. Амели, как говорили сплетники, активно пользовалась косметикой, злые языки даже упрекали её в том, что она понемножку принимает мышьяк, чтобы придать коже безупречный оттенок, но скорее всего, загадочная бледность досталась нашей американке от природы (а вот румянами она действительно пользовалась – алая мочка уха на роковом портрете Сарджента шокировала зрителей не меньше, чем знаменитая упавшая бретелька, но об этом чуточку позже).

Впервые в свет мадемуазель Авеньо вышла одетой просто и продуманно: платье подчёркивало фигуру, представлявшую собой сплошные изгибы, и превратило девушку в греческую статую. Светская публика тут же пала к её ногам, 19-летняя Амели стала иконой стиля, её туалеты и причёски подробно описывались в модных хрониках Парижа и служили ориентиром для прочих девиц и дам. У нашей героини (с ведома матери – решения-то принимала она) появился широкий круг поклонников – деловых людей, политиков, аристократов, – многие из которых готовы были сменить свой неопределённый статус на роль жениха и мужа. Тем более удивительным кажется выбор, сделанный матерью Амели, – дочь решено было отдать за невысокого и не очень-то красивого Пьера-Луи (Педро – так его почему-то звали друзья) Готро, 40-летнего и весьма состоятельного представителя одного из самых богатых бретонских семейств. Капиталы свои Готро сколотили на банковских услугах (об этом можно было говорить вслух) и поставках… гуано из Чили (об этом старались упоминать реже). Но дело было, конечно, не только в деньгах, чем бы они ни пахли, – для Мари-Виржини было важно, что у Педро есть орден Почётного легиона, что он хорошо проявил себя во время войны с Пруссией. Ну а Амели, наверное, никто и не спрашивал – судя по всему, она, как и мать, прекрасно понимала, что это отличная партия, а ещё надеялась, что замужество освободит её от материнского контроля. Именно брак дарил парижанкам высшего сословия настоящую свободу, как бы странно это ни звучало, – в браке можно было позволить себе жить в удовольствие, недопустимое для девицы на выданье.

Педро тоже стремился к свободе, в этом их с Амели интересы совпадали. Несмотря на более чем зрелый возраст, он полностью зависел от матери – богатой, но катастрофически жадной дамы, которая записывала в легендарный гроссбух все расходы членов семьи буквально до сантима (благодаря этому, пишет Дебора Дэвис, мы знаем, что свадебный букет Амели стоил 80 франков). Женитьба сулила Педро долгожданное освобождение – пусть и не в полной мере, но теперь он должен был обрести кое-какую самостоятельность. Сначала молодые подписали тщательно разработанный брачный контракт, согласно которому каждый из супругов в случае развода будет владеть тем же, что имел до свадьбы, и только затем произошло торжественное венчание в Сен-Мало.

1 августа 1878 года юный дядя Шарль повёл Амели к алтарю и передал жениху из рук в руки. Медовый месяц пара провела в Бельгии, после чего вернулась в Париж и была ласково принята в обществе. Ещё совсем недавно аристократы сочли бы чету Готро парвеню, но времена были уже другие. Амели и Педро переехали в роскошный дом на улице Жоффруа, вблизи парка Монсо. Обстановка, не сомневайтесь, была заказана в самом модном месте Парижа – универмаге «Бон Марше», увековеченном в романе Эмиля Золя «Дамское счастье».

Амели увлекалась всеми модными новинками, освоила даже велосипед. Но не меньше внимания она уделяла тому, что начала делать ещё до замужества, – последовательно покоряла высший свет и упрочивала славу «самой стильной девушки Парижа». Журналисты и зеваки караулили её экипаж, чтобы рассмотреть в подробностях очередной наряд (а переодеваться, по требованиям моды, в те годы приходилось до восьми раз в день!) – бархатное платье цвета лососины или белое, шёлковое, с креповым оранжевым шарфом на талии? Пресса наградила Амели прозвищем Красотка (la belle) Готро.

Меньше чем через полгода после свадьбы, в начале 1879 года умерла мать Педро, а уже в августе на свет появилась единственная дочь Амели и Педро – Луиза, которую назвали в честь покойной бабушки.

Беременность и роды ничуть не испортили фигуру Красотки Готро – она всё так же исправно поставляла материал журналистам и «модным обозревателям», демонстрируя шикарные туалеты на балах, в опере и на скачках. О ней писали даже в американских газетах! Да что там, сам король Людвиг Баварский специально прибыл в Парижскую оперу, чтобы увидеть своими глазами это чудо – прекрасную Амели.

Конечно же, её не оставляли вниманием художники – предложений позировать для портрета было не меньше, чем платьев в гардеробной дома на Жоффруа, но Амели всем отказывала. Ей нужен был не просто умело исполненный портрет. Она хотела получить что-то исключительное, особенное, из ряда вон. Ждала необыкновенного художника. И, на свою голову, дождалась.

Салонная живопись

Амели и Джон Сингер обязаны были встретиться – Париж не так велик, они почти ровесники (Сарджент лишь тремя годами старше), американцы, оба в равной степени амбициозны, красивы и, каждый на свой лад, одарены. Сарджент, разумеется, не раз видел имя мадам Готро в светской хронике, но пересечься с ней в реальном мире не получалось – очень уж отличались их траектории и цели. Амели наслаждалась деньгами и свободой, которую подарил ей брак. Сарджент ощущал ответственность за семью, больную сестру Эмили и малолетнюю Вайолет, за стареющих родителей. Несомненные – да что там, блестящие! – успехи в обучении привели его к мысли стать портретистом, таким же востребованным, как мэтр Каролюс-Дюран. Бунтовать против косности академического искусства, как Гюстав Курбе, или эпатировать публику вместе с Клодом Моне[62] он не стремился, его чаяния носили традиционный характер, назывались «слава и деньги». Разумеется, начинать следовало с Салона, константы художественной жизни Парижа. Это было грандиозное событие, продолжавшееся от 6 до 8 недель, – люди светские (в том числе Амели) ни в коем случае не пропускали его открытия: 1 мая во Дворце индустрии на правом берегу Сены можно было увидеть весь цвет Парижа. Судьбу представленных в Салоне картин и скульптур определяло жюри. Вначале академики от живописи принимали или не принимали работу, представленную на конкурс; в случае положительного решения выбиралось место развески, от которого многое зависело (неудачники «висели» под потолком), ну а затем награждали самые выдающиеся произведения, и на счастливчика-художника проливался водопад приятнейших вещей: многократное упоминание в прессе, тиражирование, заказы, словом, те самые деньги и слава, о которых мечтал Сарджент и другие участники Салона.

Между прочим, нынешнее уничижительное определение «салонная живопись» имеет самое прямое отношение к знаменитому парижскому Салону. Художники, следовавшие духу и букве Салона, не слишком заботились о том, чтобы воспитывать вкус публики и прокладывать новые направления в искусстве, – безупречно исполненные работы не поражали воображения, а отвечали ожиданиям академиков и зрителей, которых не следовало шокировать.

Некоторые старались держаться от Салона подальше – например, знаменитый французский живописец Жан-Огюст Доминик Энгр. Этот консерватор и убеждённый классицист писал буквально следующее: «…к каким просчётам может привести художника плохое место при развеске или невыгодное соседство! Сколько есть живописцев, авторов хороших картин, которые не узнаю́т самих себя, когда они потеряны в этом огромном пространстве, искажены контрастом с тем, что их окружает, – с той помпезной живописью, которая в ущерб им узурпирует всё внимание публики… Салон – это гибель для искусства. …Он сбивает его с истинного пути, открывая возможность всяким мазилкам выставлять жалкие работы и извращать общественный вкус глупым зрелищем иллюзорных эффектов. Да, чтоб остановить падение искусства, чтоб воскресить его, надо закрыть Салон».

Сарджент такими вопросами не мучился, его волновало другое – какую работу послать, какую тему выбрать? Возможности его как художника были достаточно широкими: удавались и пейзажи, и натюрморты, и жанровые картины, – но всё-таки для дебюта в Салоне 1877 года он выбрал женский портрет. Фрэнсис Уоттс – или просто Фанни, дочь друзей Сарджентов, таких же как они, экспатов, – была подругой Джона, кое-кто утверждал, что он был в неё слегка влюблён, но ничего серьёзного из этих отношений не получилось, если не считать восхитительного портрета (1877, частная коллекция), с восторгом принятого в Салоне. При мягком колорите и довольно сдержанной, академической манере письма Сарджент сумел передать порывистый характер модели: кажется, что Фанни вот-вот вскочит с кресла, чтобы заняться более интересными вещами, что она с трудом удерживает себя на месте, вцепившись руками в подлокотники. Критика сочла работу дебютанта достойной Салона, кто-то даже сказал о картине, что она, дескать, «шарман».

Воодушевлённый первым успехом Сарджент решил на следующий год представить на суд академиков нечто совершенно противоположное портрету – для этого он целое лето провёл в Бретани, рисуя пейзажи и колоритных местных рыбаков с крестьянками. Результатом стали «Собиратели устриц в Канкале» (1878, Художественная галерея Коркоран, Вашингтон) – прелестнейшая и по манере очень близкая импрессионистам работа. 22-летний Джон Сингер сделал два варианта «Собирателей», один из них был отправлен в Нью-Йорк, другой – в Салон. И там, и там его ждал успех – Салон благосклонно принял французский пейзаж американца, о его редком таланте начали говорить в полный голос.

Отношения Сарджента с Каролюс-Дюраном – это уже не отношения учителя и ученика, но дружба практически равных. Мэтр приглашает Джона Сингера принять участие в росписи плафона Люксембургского дворца, и тот, разумеется, соглашается. А потом просит Каролюс-Дюрана позировать ему для портрета – и учитель не может ему отказать. Дебора Дэвис считает, что эта идея – представить в очередной Салон портрет Каролюс-Дюрана – была сразу и жестом благодарности, и точным расчётом. Даже при том, что у Каролюс-Дюрана хватало недоброжелателей, он по-прежнему оставался одним из главных художников Парижа, и, отправив на конкурс его портрет, Сарджент мог рассчитывать на успех.

Всё было сыграно как по нотам: замечательный портрет Каролюс-Дюрана (1879, Институт искусств Стерлинга и Франсин Кларк, Уильямстаун, Массачусетс) стал «звездой» очередного Салона, именно перед ним собиралось больше всего зрителей. Сарджент написал своего учителя с симпатией и восхищением, ну а сходство было прямо-таки фотографическим – достаточно посмотреть на фото Каролюс-Дюрана, чтобы в этом убедиться. Перед нами элегантный красавец, который, конечно, принадлежит к миру искусства, о чём проговариваются причёска, естественная поза (обратите внимание на положение рук модели – Сарджент всегда придавал этому особое значение, зная, что руки говорят больше, чем глаза) и взгляд, от которого, разумеется, не ускользнёт ни одна деталь. Да, портрет комплиментарный, но от изысканности комплимента захватывает дух!

Пикантность ситуации состояла в том, что главную награду жюри Салона 1879 года присвоило не портрету Каролюс-Дюрана кисти Сарджента, а… ему самому – за портрет некой виконтессы. Сарджента, впрочем, тоже не обидели – его работу отметили, официально гарантировав участие в следующем Салоне вне конкурса. Популярность молодого живописца росла с каждым днём – портрет Каролюс-Дюрана воспроизводили в газетах и журналах, на него делали карикатуры (и это было совершенно точно признание). Появлялись заказы – да не простые, а «золотые»! Знаменитый драматург Эдуард Пайерон заказал Сардженту вначале свой портрет (1879, Версальский дворец), а затем – жены и детей. Пайероны покровительствовали восходящей звезде французской живописи, а он, в благодарность, представил портрет жены драматурга (1879, Художественная галерея Коркоран, Вашингтон) на следующем Салоне.

Впрочем, куда больший успех имела жанровая картина Сарджента «Дым амбры»[63] (1880, Институт искусств Стерлинга и Франсин Кларк, Уильямстаун, Массачусетс), навеянная путешествием в Марокко (Сарджент, как и его мать, не мог подолгу сидеть на одном месте, даже если это место – Париж). Эта чувственная картина (амбра – всем известный афродизиак) представляет молодую красивую арабскую женщину, тело которой полностью скрыто одеждой – мы видим лишь обнажённые до локтей руки и часть лица. Сосредоточенная и серьёзная красавица приподнимает покрывало, чтобы дым от благовоний пропитал её одежду и тело, – действие происходит в каком-то мавританском дворце, его прохладные белые стены с колоннами перекликаются с женским нарядом цвета слоновой кости и сдержанно-ярким пятном восточного ковра. В целом работа производит впечатление театрального эскиза, но талант и мастерство налицо. Знаменитый американский писатель Генри Джеймс[64] поражён «Дымом амбры» – он называет его «изысканным и сияющим». С этой работой рифмуется «Парижская нищенка», датированная тем же годом (частная коллекция), схожи колорит и жанр – та и другая барышни «застигнуты» на месте действия, но в парижанке, конечно, меньше тайны.

Клиентов у Сарджента всё больше, сами они – всё лучше. Чилийский дипломат Рамон Сюберказо заказывает молодому таланту портрет своей жены у фортепиано, и эта прекрасная работа приносит Джону Сингеру Вторую медаль Салона 1881 года. Теперь он получает постоянное право выставлять свои картины вне конкурса, у него формируется собственный круг обожателей, о нём пишут в колонках светской хроники, и порой его имя соседствует с именем Амели Готро. Кое-кто в Париже считает Сарджента завидным женихом, но молодой человек не спешит связывать себя какими бы то ни было узами. Ну и потом, у него, как и полагается художнику, хватает странностей. Дебора Дэвис в своей книге подробно рассказывает о характере и привычках Сарджента. В мастерской, во время работы, он без конца разговаривал и курил, находился в постоянном движении, буквально наматывал круги вокруг мольберта. Его карманы были набиты хлебом, он скатывал из него шарики и использовал их вместо ластика. Джон Сингер благодаря матери прекрасно знал и понимал музыку – в духе времени поклонялся Вагнеру и, кстати, сам был неплохим пианистом. Обожал книги и хорошую кухню – предпочитал домашним ужинам выход в ресторан. Был страстным коллекционером: собирал разного рода древности, картины, ковры, ткани. Ловил бабочек и, как выражается Дэвис, деликатно душил их сигарным дымом, чтобы не испортить грубым прикосновением красоту крыльев. А ещё Сарджент проявлял чувство коллегиальности к другим художникам – однажды он купил за 1000 франков картину своего менее удачливого приятеля, только чтобы поддержать его.

Причуды ничуть не отпугивали потенциальных невест Сарджента – точнее, матерей потенциальных невест. Например, жена швейцарского торговца Беркхардта готова была отдать за него любую из двух дочерей – Валерию или Шарлотту-Луизу. Сарджент сблизился с Луизой, она была очень милой, и художник с удовольствием проводил с ней время летом 1881 года. И всё же он не испытывал к ней романтических чувств, ценил исключительно как друга, что ощущается в исполненном на следующий год портрете «Леди с розой» (1882, Метрополитен-музей). «Веласкесовскую» по духу и колориту картину с восхищением приняли в очередном Салоне – что ж, в этом уже не было ничего нового. Однако почивать на лаврах Сардженту было рано, к тому же самая лакомая часть светского Парижа оставалась для него по-прежнему недоступна. Всё в том же 1881 году Джон Сингер обращается к Каролюс-Дюрану с просьбой представить его доктору Сэмюэлю-Жану Поцци. И пусть вас не смущает скромное слово «доктор» – в то время в Париже Поцци был известен не меньше Красотки Готро, и если она воплощала в себе женский идеал бель-эпок, то он воплощал мужской. Красавец, эстет, эротоман, ценитель искусства и декадент, Поцци и в самом деле был доктором – респектабельным урологом и гинекологом, разработавшим много хирургических методик, которые применяются и сегодня. В перерывах между делами и развлечениями он успел написать учебник по гинекологии и хирургии. Дружил с Робером де Монтескью-Фезенсаком, законодателем мод, прототипом Дезэссента, главного героя романа «Наоборот» Гюисманса, и с Жюдит, дочерью Теофиля Готье, тоже писательницей – весьма эксцентричной дамой, которая была увлечена Востоком, щеголяла в кимоно, близко зналась с Бодлером, Гюго, Флобером и Рихардом Вагнером[65]. Образ доктора Котара из прустовской эпопеи «В поисках утраченного времени» тоже, как считается, был вдохновлён персоной Поцци.

Доктор, разумеется, был женат, имел двоих детей, что не мешало ему крутить романы со своими (и чужими) пациентками, а ещё – преклоняться перед Сарой Бернар. Поцци был страстным поклонником великой актрисы, у них был не менее страстный роман, и говорят, что именно Бернар наградила его прозвищами Доктор Любовь и Доктор Бог. В Париже болтали о том, что у Поцци роман ещё и с Амели Готро, не исключено, что именно поэтому доктор так заинтересовал Сарджента.

О том, что Красотка не чурается встреч с разными, но всегда влиятельными мужчинами, вообще ходило много слухов, тем более что у Педро и Амели был, по мнению сплетников, так называемый белый брак – без секса. Её имя упоминалось в связи с дипломатом Фердинандом де Лессепсом, вдохновителем строительства Суэцкого канала и тайным возлюбленным императрицы Евгении, и даже в связи с Леоном Гамбетта – хотя у них была огромная разница в возрасте и мы помним ту историю про воздушный шар. Но чаще всего судачили о романе Амели Готро и доктора Поцци, который, если верить Деборе Дэвис, не был её лечащим врачом.

Сарджент искренне восхищался портретом супруги доктора Поцци, исполненным Бланшаром, сожалел, что нет достойного ему портрета самого Поцци, – и предложил заполнить эту лакуну. Доктор согласился позировать, и в конце лета 1881 года Сарджент приступил к работе. От идеи сделать традиционный, в пару бланшаровскому, портрет он вскоре отказался – ему хотелось поразить и заказчика, и публику, представив ключевую фигуру парижского света в интимной, домашней обстановке. Доктор запечатлён в ярко-красном шёлковом халате, одна из его необыкновенно красивых рук приложена к сердцу, другая замерла на поясе в полной готовности развязать его («Доктор Поцци у себя дома», 1881, музей Хаммера, Лос-Анджелес). Идеальный парижский любовник! У холста колоссальные размеры – 204,5 × 111,4 см. Сарджент вообще любил писать большие картины, ведь именно такие ценились в Салоне. Портрет доктора произвёл на парижан вполне ожидаемое впечатление, был им доволен и сам Поцци. Сарджент подружился с доктором, вошёл в его круг, сблизился с Готье и Монтескью-Фезенсаком, но Амели его разве что представили – ни о каких отношениях не было и речи. В реальности Красотка Готро оказалась ещё прелестнее, чем можно было судить по сплетням и газетным иллюстрациям: Сарджент сразу же понял, что хочет написать её портрет, что именно эта работа позволит ему сделать последний шаг к покорению высшего света и неофициальному званию лучшего художника эпохи. Был ли он влюблён в неё? Скорее, нет. Он восхищался её красотой, оригинальностью, элегантностью и успехом, который, казалось, служил неотъемлемой частью личности молодой женщины, но насчёт трепетных чувств есть серьёзные сомнения. О сексуальных предпочтениях Сарджента ходили, повторимся, разные слухи, он никогда не был женат, не крутил громких романов и поддерживал близкую дружбу с красивыми молодыми людьми, к примеру, с Альбером де Бельроше, юным учеником Каролюс-Дюрана. Сарджент сделал портрет матери Альбера, рисовал его самого, они снимали вместе студию, путешествовали и так далее. Наверняка никто ничего не знает.

Сарджент принялся уговаривать Амели позировать ему вскоре после знакомства, он был заинтригован ею, отчасти даже одержим. Но Красотка Готро слишком высоко ценила свою репутацию, чтобы сразу же согласиться на предложение пусть даже модного художника. Покуда крепость не собиралась сдаваться, Сарджент, чтобы не терять времени, работал над другими полотнами – в очередной Салон 1882 года он представит полотно «Эль Халео» (1882, Музей Изабеллы Стюарт Гарден, Бостон), где испанская цыганка выступает под аккомпанемент музыкантов.

Мадам Готро произносит тост

Кто-то утверждает, что Амели сопротивлялась уговорам около двух лет, кто-то считает, что она продержалась не более года. Сарджента ей горячо рекомендовал доктор Поцци[66], другие близкие друзья и знакомые и даже соседи по Сен-Мало (художник просил их замолвить за него словечко).

В феврале 1883 года Амели сказала долгожданное «да» – в конце концов, уже пора было предъявить публике собственный портрет, а в талант Сарджента после многочисленных успехов в Салоне уверовал весь Париж. Художник был на седьмом небе от счастья, он специально снял новую просторную мастерскую неподалёку от дома Амели и принялся обдумывать идею картины. Сарджент почти сразу же решил, что Красотка Готро должна быть одета в простое чёрное платье – выбор пал на творение дизайнера Феликса, платье на бретелях, подчёркивающее безупречную фигуру героини и её белоснежную кожу, для верной передачи тона которой следовало подобрать правильные краски.

В жизни Амели редко носила чёрный цвет, отдавая предпочтение белому и всем пастельным оттенкам. По словам Деборы Дэвис, чёрный в те годы вообще считался довольно сомнительным выбором для респектабельной дамы – в чёрном ходили монашки, продавщицы, служанки или те, кто желал продемонстрировать собственную сексуальность.

Начались долгожданные сеансы, и Сарджент впал в отчаяние – Амели не имела ни капли терпения, не желала сидеть на месте и постоянно отвлекалась. К тому же был пик сезона – вечеринки, концерты, балы, – а от неё требовалось не покидать стен мастерской… Художник сделал лишь несколько набросков, после чего мадам предложила перенести работу на лето, когда она будет жить в бретонском поместье – там гораздо меньше соблазнов, и её не станут отвлекать посетители и непрерывные светские обязанности.

Сарджент согласился, он к тому моменту уже понял, что с мадам Готро всё не будет так просто, как хотелось бы. Чёткой идеи для портрета у него не было, он не мог разгадать Амели, не понимал, как зафиксировать для вечности её странную, чрезмерно живую и неуловимую в своём очаровании внешность. Что-то как будто постоянно ускользало от него, он, может быть, впервые засомневался в собственном таланте – или же задача оказалась уж слишком сложной? Но сомнения сомнениями, а Салоны – Салонами. В 1883 году Сарджент отправляет жюри замечательный портрет дочерей доктора Эдварда Дарли Бойта (1882, Музей изящных искусств, Бостон) – ему, вообще говоря, удавались детские портреты, особенно портреты девочек.

Как только Салон и сезон закрылся, Сарджент едва ли не первым же поездом отправился в Сен-Мало. Он опасался, что мадам Готро вновь примется капризничать, а его талант – буксовать, но второй подход начался на редкость удачно. Художник сделал более тридцати набросков – в карандашных рисунках и эскизах пастелью схватывал абрис фигуры и лицо. Рисовал 24-летнюю Амели сидящей, стоящей (в том числе спиной к зрителю), но чаще всего – в профиль. Чуточку более длинный, чем нужно, нос модели его совершенно не смущал.

Один из эскизов вышел особенно живым – он вошёл в историю под названием «Мадам Готро произносит тост». Амели сидит за семейным столом и уверенным жестом поднимает бокал: она выглядит расслабленной, но при этом оживлённой. Чувствуется, что она хозяйка в своём доме, что ей здесь хорошо. Сарджент подарил эту работу матери Амели, Виржини-Мари, которая тоже гостила тем летом в поместье.

Увы, терпения Амели надолго не хватило – она ненавидела позировать, тем более что работа практически не продвигалась. Заверения в том, что в Бретани никто не будет отвлекать мадам от сеансов, были фигурой речи – внимания то и дело требовали четырёхлетняя дочь, мать и Педро, который постоянно находился в поместье, так как именно тем летом решил поиграть в местные политические игры. К Амели непрерывно приезжали гости, её звали на вечеринки – в общем, лето в Бретани не так уж отличалось от зимы в Париже, во всяком случае с точки зрения Сарджента. Художник в одном из писем называет красоту мадам Готро «не поддающейся изображению, а её лень – безнадежной».

Единственное, что он заранее определил, – это размеры картины и туалет модели. Амели будет изображена в полный рост[67], в чёрном платье с украшенными драгоценными камнями бретелями, а в волосах – бриллиантовая тиара.

Прочее было скрыто в тумане, между художником и моделью возник и с каждым днём становился всё непреодолимее какой-то барьер. Вдохновения и вовсе не было – а ведь Сарджент желал сделать этот портрет, как ни один другой!

Лето едва докатилось до экватора, когда отчаявшийся Сарджент инстинктивно принял единственно верное решение. Он объявляет Амели, что ему нужна пауза, едет в Париж, а затем в голландский Хаарлем, чтобы полюбоваться работами Франса Халса. В путешествии его сопровождает верный друг Бельроше, и ночью в поезде Джон Сингер делает с него набросок, который спустя многие годы будет считаться наброском к портрету Амели. Дебора Дэвис приводит слова историка искусства Дороти Мосс: «Сарджент видел мужчину в женщине, а женщину – в мужчине». Возможно, именно этот нюанс и ускользал от него в работе над портретом Амели, не позволяя сделать следующий шаг? Так или иначе, барьер был разрушен после голландской поездки – теперь Сарджент знал, как написать Амели.

Он выбрал для неё дерзкую и крайне неудобную позу, долго держать которую смогла бы не всякая профессиональная натурщица. Резкий поворот шеи, напряжённые мышцы, лицо взято в профиль, тело – в фас (почти как в древнем Египте). Рука вывернута едва ли не до отказа, единственная опора – палец на столике. Холодная сдержанная палитра фона в духе всё того же Веласкеса оттеняет белую кожу. Пылающая мочка маленького уха пламенеет то ли от румян, то ли от усердия.

Для Амели было мучением позировать, ещё и тяжёлые бретели платья давили на плечи. Во время очередного сеанса бретелька соскользнула, и Амели попыталась вернуть её на место, но Сарджент вдруг воспротивился. Это был тот самый финальный акцент, которого не хватало портрету – именно он превратит его в шедевр!

Мадам не стала спорить с художником, хотя, возможно, понимала, что рискует. Упавшая бретелька придавала ей откровенно сексуальный, призывный вид, но ведь Сардженту виднее, не так ли?

К концу лета портрет Амели можно было закончить уже без модели – и Сарджент, попрощавшись с хозяевами, вернулся в Париж. До марта, когда следовало представить картину в Салон, было ещё долго – и он несколько раз соскребал написанное, переписывал заново, а руку модели, опиравшуюся на стол, повторил столько раз, что холст начал трескаться. Испугавшись, что материал не выдержит, Сарджент сделал копию работы на новом холсте (существует два портрета «Мадам Икс», один выставлен в Метрополитен-музее, другой – неоконченный – в галерее Тейт).

Тем не менее не следует думать, что художник весь этот год посвятил одной лишь Амели и её портрету. Он брал заказы и сдавал их в срок – и среди них были исключительно удачные работы, к примеру, портрет жены американского дипломата миссис Генри Вайт (1883, Художественная галерея Коркоран, Вашингтон).

Последние штрихи в портрет Амели Сарджент вносил накануне отправки в Салон. Ему было страшно, он нервничал – сможет ли публика и жюри оценить его по достоинству? Попросил совета у Каролюс-Дюрана, и тот так расхвалил портрет, что Сарджент успокоился, правда ненадолго. Заказал богато украшенную французскую раму и отправил в Салон оригинал (с потрескавшимся холстом). Назвать картину было решено «Портрет мадам Икс», хотя личность изображённой здесь дамы не ввела бы никого в заблуждение. Все, кто имел хоть какое-то отношение к светской жизни, были в курсе, что Сарджент в поте лица трудится над портретом Красотки Готро.

Чтобы не сидеть в Париже, подкармливая тревогу, Сарджент уехал в Лондон к Генри Джеймсу. Тот всячески развлекал его, познакомил с прерафаэлитами, которыми Джон Сингер восхищался, обеспечил множество заказов, в числе которых был портрет трёх дочерей полковника Виккерса («трёх уродок», по выражению Сарджента).

30 апреля, накануне открытия Салона, Сарджент вернулся в Париж. Он знал, что «Мадам Икс» принята к конкурсу, более того, Le Gaulois опубликовала предварительную рецензию, где работа Сарджента называлась «примечательной».

Амели с нетерпением ждала 1 мая, она и её близкие готовились к триумфу. И мадам Готро, и её мать были уверены в том, что Сарджент создал подлинный шедевр.

Пиковая дама

Ключевой вопрос для каждого, кто пытается оценить произведение искусства, не будучи художником или знатоком, – действительно ли это хорошая работа? Следом стайкой летят другие сомнения: картина достойна восхищения или же я иду на поводу чужого мнения, загипнотизированный магией известного имени? Это талантливо или беспомощно?..

Амели Готро, обладавшая безупречным вкусом в том, что касалось нарядов, косметики, домашней обстановки, скорее всего, не слишком разбиралась в искусстве. Но ей в самом деле нравилось, какой её представил Сарджент, а ещё она доверяла его уже довольно-таки прочной славе, тем более что сомнениями своими художник с моделью не делился.

Салон 1884 года выдался не слишком урожайным на хорошую живопись, хотя в его работе участвовали прославленные мастера: Жером, Мейсонье, набирающий известность портретист Шарль Шаплен, Каролюс-Дюран, Пюви-Шаванн и другие. В одном из 31 залов Дворца индустрии висела картина Марии Башкирцевой «Встреча» (1884, Музей Орсэ). Как высказывались современники Сарджента, в Салоне было выставлено уж слишком много голых тел. К наготе в искусстве парижане в те годы относились с подозрением, да и в целом в обществе царило удивительное лицемерие. Каждый или каждая имел любовную связь на стороне, среди популярных развлечений было посещение моргов и недавно открытого музея восковых фигур Гревен, но упаси боже художника изобразить женщину не так, как принято, – это был заведомый скандал и оскорбление общественного вкуса.

«Мадам Икс», о которой посетители Салона начинали спрашивать ещё в первом зале – где же портрет Готро? – висела в последнем, 31-м. Портрет расположили так, что Амели, изображённая, напомню, в полный рост, как будто стояла среди публики. Неизвестно, кто из зрителей первым издал возмущённый ропот, кто произнёс вслух то, о чём другие лишь думали… Но через несколько минут волна возмущения поднялась, кажется, до крыши дворца – и обрушилась на героиню дня, тут же ставшую скандальной героиней. Что это такое, ради всех святых? Почему мадам Готро изображена в такой дерзкой позе и непристойном виде, она что, не носит белья? Грудь вот-вот выпрыгнет из корсета, а упавшая бретелька – ну это же явное приглашение к сексу! Позор! Чудовищно! Как можно такое выставлять?!

Лишь парочка художников назвала портрет «волшебным», но остальные на все лады крыли и художника, и его модель. Амели, до которой наконец дошло, что это не триумф, а провал, покинула Салон, рыдая в голос, тогда как Сарджент всё ещё надеялся на то, что его шедевр оценят. Может, будут положительные рецензии в газетах? Ведь раньше его только хвалили, он привык к этому, к такому быстро привыкаешь…

Художник решил вернуться в мастерскую, чтобы успокоиться и прийти в себя, но там его поджидали зарёванная Амели и её разгневанная мать. Мари-Виржини была в ярости. Не для того она вложила столько сил в свою доченьку, чтобы какой-то мазилка разрушил её репутацию одним взмахом кисти. Пусть немедленно отзовёт картину с Салона! Весь Париж издевается над её дочерью, Амели вот-вот умрёт от горя. Сарджент, поражённый резкими словами той, что прежде восхищалась портретом, отказался забирать картину. «Мадам, – сказал он Мари-Виржини, – я написал только то, что видел».

Его гордость была уязвлена, он готов был сию минуту уехать из Парижа. Но друзья всё-таки уговорили дождаться завтрашних рецензий в газетах.

Первая же, в l’Evenement, оказалась разгромной. Амели называли вульгарной, бесхребетной, мягкотелой, картину – скучной, чудовищной, беспримерно уродливой, лакированной. Сарджента обвиняли в ошибках, присущих ученикам, которые не знают азов: глаз модели микроскопический, рука – без костей. Рецензенты возмущались тем, как «этот ужас» прошёл отбор жюри.

Сарджент, облитый помоями, сдался и решил в самом деле забрать картину из Салона. Он наивно хотел доработать её – прежде всего вернуть на место бретельку, которая раздражала публику сильнее прочего. Художник обратился лично к мсье Буржеро, одному из влиятельных членов жюри Салона, но получил отказ – чтобы не создавать прецедента, «Мадам Икс» должна была оставаться на своём месте до завершения работы Салона.

Волна поношений тем временем поднималась всё выше и готова была вот-вот захлестнуть Париж. Критики не стеснялись в выражениях: «отвратительная», «носатая», как только не называли бедняжку Амели. Газеты публиковали безжалостные карикатуры, в одной из которых мадам Готро объявили новой моделью для карточного туза пик. Злосчастную бретельку высмеивал целый хор голосов, в гуле которого терялись немногие хвалебные отклики – таковой оставила, например, верная подруга Сарджента Жюдит Готье. Круги расходились всё шире, тему подхватили иностранные журналисты и критики – теперь уже весь художественный мир глумился над картиной, которую мастер и его модель считали шедевром.

Оскорблённая Амели, разумеется, отказалась покупать картину – и в этом было отдельное разочарование Сарджента, рассчитывавшего продать его Готро за хорошие деньги. Когда Салон наконец закрылся, художник забрал картину и переписал её, вернув бретельку на место и сделав позу модели не такой вызывающей. Он не помышлял о том, чтобы заново выставить портрет, и внёс изменения лишь потому, что поверил критике и публике, а не своему внутреннему чувству… Портрет «Мадам Икс» был «замурован» в парижской мастерской Сарджента, и его долгие годы никто не видел. А изображение Амели «без бретельки» осталось лишь в немногочисленных фоторепродукциях, сделанных во время работы Салона, – и в копии, выставленной теперь в галерее Тейт.

Сердце художника нуждалось в утешении, и он отправился искать его в спасительный Лондон – к верному другу Генри Джеймсу. С Амели они, естественно, не попрощались – отношения были испорчены, семья Готро считала, что художник разрушил безупречную репутацию дамы, и, в общем, была недалека от истины.

Америка, Америка!

В Лондоне о скандале с портретом, конечно, слышали, некоторые заказчики даже отменили прежние договорённости, некоторые, но не все. Джон Сингер изо всех сил старался забыть о парижском фиаско и работал как проклятый, принимая все заказы подряд. Он понимал, что путь в высшее общество Парижа ему отныне закрыт, но при этом проявил мужество, представив в Салон 1885 года несколько новых, английских портретов. Большого успеха они не имели.

Переломным моментом для Сарджента стало путешествие в британский Котсуолд, в деревушку Бродвей, где жила колония американских и английских художников. Здесь он написал восхитительную и нежную картину «Гвоздика, лилия, лилия, роза» (известна также под названием «Китайские фонарики» (1886, Британская галерея Тейт, Лондон; далее – Тейт)), где запечатлел двух дочерей иллюстратора Фредерика Бернарда, любующихся игрой света в сумерках. Говорят, он работал каждый вечер по 20 минут, чтобы поймать правильное освещение. Картину выставили в Королевской академии Британии и приобрели для галереи Тейт сразу же после закрытия выставки. За этим полотном последовала череда прекрасных женских портретов, один из которых Сарджент сделал с Лили Милле – англичанки, в которую был платонически влюблён (1887, частная коллекция). Стоит отметить причудливый портрет писателя Р.Л. Стивенсона с женой (1885, частная коллекция) – сам Стивенсон назвал его «остроумным, но чертовски чудны́м». Дела Сарджента пошли на лад, и он решил расстаться с Парижем навсегда, обосновавшись в Лондоне – поближе к друзьям. «Мадам Икс» переехала вместе с другими холстами в его английскую студию, но Сарджент показывал её не всем посетителям – раны были ещё слишком свежи.

Семья Сарджента тем временем возобновила свою бродяжническую практику – неугомонная Мэри по-прежнему таскала дочерей и мужа из Ниццы в Венецию и обратно. А сам художник всё чаще смотрел в сторону Америки – родной, но при этом незнакомой ему страны. Страны, где ценилось всё новое, оригинальное, смелое.

В октябре 1886 года в лондонской студии Сарджента появляется гостья из Штатов – коллекционер и меценат Изабелла Стюарт Гарднер, именем которой назван знаменитый музей в Бостоне. Эксцентричная американка вела себя как ей было угодно и постоянно нарушала правила, что, впрочем, обычно прощается богатым людям – а Гарднер была очень богата. Одной из её причуд была потребность в личном знакомстве с художником до покупки его картин – если речь, конечно, шла не о Рембрандте или Вермеере. Побывав в мастерской Сарджента, Изабелла объявила его выдающимся талантом и тут же заказала собственный портрет – такой, чтобы вся Америка ахнула! Какой-то ерундой вроде упавших бретелек и неприличных поз миссис Гарднер не заморачивалась. Но позировать согласилась только следующим летом, когда выдастся свободное время.

Сарджент приехал в США осенью 1887 года по приглашению тогдашнего директора Метрополитен-музея Генри Марканда – тот, будучи наслышан о лондонских успехах живописца, заказал ему портрет своей 61-летней жены. Сарджент справился с задачей на отлично, он понимал, что эта работа проложит (или закроет!) ему путь ко всей Америке. Марканды были чрезвычайно довольны результатом – стиль художника был объявлен таким европейским, таким изысканным! На Сарджента тут же посыпались заказы один другого престижнее, и он рисовал портреты беспрерывно на протяжении нескольких месяцев. Американская мечта исполняется порой даже у тех, кто ни о чём таком не мечтал, – Сарджент вскоре понял, что не нуждается в деньгах и может позволить себе снять роскошную студию в Нью-Йорке, на Вашингтон-сквер. Там он и принимал заказчиков из американского высшего общества.

Наконец дошёл черёд и до портрета Изабеллы Стюарт Гарднер[68]. Нервничал ли Сарджент, приступая к этой работе? Вспоминал ли о неудаче с Амели? Изабелле было на момент позирования 47 лет, внешность у неё была вполне рядовая, а вот фигура – превосходная. Тонкая талия и пышная грудь, которую американка любила подчёркивать экстравагантными нарядами. Сарджент решил написать Изабеллу на фоне яркого ковра, узор которого образовывал нечто вроде нимба над головой модели. Бесценное жемчужное ожерелье, подаренное мужем на свадьбу, художник велел обернуть вокруг талии, чтобы привлечь к ней внимание. Работа шла быстро и была окончена в январе 1888 года (Музей Изабеллы Стюарт Гарднер, Бостон). Заказчица пришла в бешеный восторг и, по словам Деборы Дэвис, требовала от Сарджента вслух признать, что это его лучшая работа[69]. Она так восхищалась портретом, что обещала стать музой и близким другом художника; более того, именно Изабелла первой начала коллекционировать работы Сарджента, покупая даже те, что были слишком велики размером для частных коллекций (её подобные мелочи не останавливали). В 1903 году Изабелла откроет собственный музей, исполнив давнюю мечту, и картины Сарджента станут важной частью коллекции – в числе прочих там окажется работа «Мадам Готро произносит тост», когда-то подаренная матери Амели и, видимо, проданная.

Портрет Изабеллы стал жемчужиной выставки в престижном бостонском Сент-Ботольф-клубе, которую за две недели посетило почти 1500 человек. В очередь заказчиков к Сардженту выстроились лучшие люди Америки – он пишет элиту Нью-Йорка, жён миллионеров («Миссис Генри Вандербильт», 1888, поместье Билтмор, Эшвилл), делает фрески для Нью-Йоркской публичной библиотеки. За портрет ему платят не менее 3000 долларов, что почти рекорд для 32-летнего мастера. Он сам теперь – звезда первой величины, и слухи об его успехах летят через океан, в благословенный Лондон и проклятый Париж.

В мае 1888 года Сарджент плывёт в Европу, к постели больного отца – увы, доктор так и не вернётся в Америку, о которой мечтал, через год Фицуильяма Сарджента не станет. Но у сына всё идёт как надо и даже лучше – интерес к нему проявляют даже в Париже, пригласив стать членом жюри Салона. Писать портреты ему, само собой, приедается – было бы странно рассчитывать на иной результат, если рисуешь сотни лиц за год. Он «отдыхает», работая над пейзажами, сюжетными полотнами, пробует себя в скульптуре, но потом снова возвращается к портретной «каторге». Пишет американского президента Теодора Рузвельта (Белый дом, Вашингтон), да кого он только не пишет!

Отныне слава Сарджента кажется незыблемой как скала – за ним буквально гоняются клиенты, коллекционеры и музеи. И он всё чаще демонстрирует желающим свою давнюю работу – «Мадам Икс», даже позволяет представлять её на выставках – в Риме, в Сан-Франциско. Музейщики буквально умоляют его продать им некогда скандальный портрет, но мэтр всем отказывает. Лишь в 1915 году, когда до него дойдут известия о смерти Амели Готро, он согласится продать работу Метрополитен-музею, но с одним непременным условием, о котором будет сказано ниже.

Джон Сингер Сарджент умер в Лондоне, в апреле 1925 года, в возрасте 69 лет. Интерес к его творчеству после смерти заметно угаснет – в искусстве произойдёт революция, и салонная живопись, к которой искусствоведы стали причислять его картины, перестанет занимать даже тех, кто ею раньше восхищался. Правда в том, что Сарджент не был салонным художником, и публике предстояло убедиться в этом в 1950-х, когда была опубликована его биография, написанная американским художником Чарльзом Мерриллом Маунтом. Книга и несколько успешных выставок заставили людей вновь говорить о Сардженте – теперь уже как о несомненном классике, работы которого отличаются глубочайшим психологизмом.

Дебора Дэвис считает, что Сарджент никогда не писал красивых картиночек – что это были сразу и ироничные, и глубокие прозрения. Что он как бы предчувствовал судьбу своих моделей, а притягательность и разрушительный нарциссизм Амели воплотили в себе бель-эпок и декаданс. Может, поэтому, предполагает Дэвис, он и заставил модель отвернуться от художника (читай, зрителя) во время позирования – его слишком беспокоил, волновал вид этой женщины и того мира, которым он так и не смог овладеть.

Мадам Икс

Сарджент так никогда больше и не встретился с мадам Готро, но образ её временами возвращался к нему – беспокоил, как нерешённая задача или незакрытый гештальт. В 1901 году, работая над портретом дочерей преуспевающего арт-дилера Ашера Вернтхаймера, художник внезапно «роняет» бретельку на плечике одной из девушек (потом бретелька вернулась на место, но она падала – это подтвердил рентгеновский снимок, сделанный сотрудниками галереи Тейт).

Портрет «Мадам Икс» к началу века стал культовым – скандальную волну давным-давно смыло. В 1903 году появилась книга фотогравюр, сделанных с работ Сарджента, и многие, кто видел репродукцию «Мадам Икс», в голос называли портрет шедевром. Кайзер Вильгельм II придёт от него в полный восторг и напишет мадам Готро, чтобы она повлияла на Сарджента – пусть, дескать, уговорит его отправить картину на выставку в Берлин. Амели, тогда уже почти всеми забытая, согласится и напишет художнику – ах, если бы она сделала это девять лет назад! Тогда Сарджент был бы счастлив угодить ей, но теперь ответил сдержанным отказом – он за границей, всё это слишком сложно, и Берлин его не очень привлекает.

Тем не менее между 1906-м и 1913 годами Сарджент пишет три профиля Амели по памяти – этот рисунок сохранился.

Жизнь Амели после 1884 года разительно изменилась – и поначалу она считала главным виновником произошедшего Джона Сингера Сарджента и тот злосчастный портрет. Первое время ей действительно пришлось нелегко – привыкшая к поклонению, комплиментам, обожанию, она стала объектом насмешек и издевательств. Газеты несколько месяцев смаковали эту историю, и Красотке Готро, не пропускавшей когда-то ни одного бала или ужина, следовало тщательно выбирать, куда ей можно пойти, а где лучше не показываться. Сегодня любая инстаграмная девушка объяснила бы Амели, что разговоры и обсуждения, пусть даже хейтерские, лучше забвения и молчания, но тогда о таком подходе и речи не шло.

Амели пыталась на свой лад выправить ситуацию – решила организовать себе радикально новый имидж. Провела благотворительный концерт в пользу жертв эпидемии холеры, затея оказалась успешной, и мадам Готро вновь высоко подняла голову. Но, увы, её высоко поднятая голова и даже лебединая шея уже почему-то никого не интересовали – о портрете все вскоре забыли, а вместе с ним и о самой Амели. К такому она была не готова – зачем жить, если о тебе не говорят в колонках светской хроники?

Кто-то из близких посоветовал ей заказать портрет другому художнику, который преподнесет её красоту так, как надо. Амели нашла художника, имя которого история не сохранила, и попросила его сделать портрет в духе Гейнсборо. Ничем не примечательная картина не произвела впечатления на публику, в газетах о ней вновь не было ни слова, и работа канула в Лету.

Теперь Амели страстно искала внимания публики, которого еще недавно избегала. Она бывала повсюду, где было важно появляться, не пропускала премьер и светских приёмов – бесполезно! Муза Сарджента не волновала ни одного человека в Париже, а ведь ей уже было под тридцать! Мадам Готро решилась на серьёзный шаг и заказала новый портрет – да не обычный, а с изюминкой.

Гюстав Куртуа как раз искал модель для портрета, который можно будет отправить в Салон. Вроде бы схожая ситуация с Сарджентом, но на самом деле радикально иная – Амели настояла, что сама выберет и костюм, и позу, в которой её следует запечатлеть, и Куртуа согласился.

На мадам Готро – белое платье из мягкой органзы и кружев, в руках – шаль, на запястье – замысловатый жемчужный браслет. Снова профильное изображение и забранные наверх волосы, правда, голова повёрнута в другую сторону, – и бретелька вновь падает с плеча. Только теперь уже не случайно, а сознательно, расчётливо. Дебора Дэвис считает, что этот портрет был настоящим криком о помощи – посмотрите на меня! Говорите что угодно, только не молчите!

Работу Куртуа приняли в Салон 1891 года под названием «Портрет мадам Пьер Готро, жены банкира». Картина была удостоена разве что парочки вяло-хвалебных откликов.

Амели разочарована, смертельно обижена на весь свет. Других занятий, кроме как поражать публику и вести светскую жизнь, она не знала, благотворительность её больше не интересовала, отношения с мужем становились всё прохладнее. Дочь Луиза росла и хорошела на глазах, что тоже не добавляло мадам оптимизма. Она с подозрением относилась к новомодному искусству фотографии, поэтому сохранилось так мало её фото – некоторые исследователи считают, что лишь на одном, снятом в профиль, действительно запечатлена Амели.

Спустя восемь лет мадам Готро созрела для очередного портрета, заказав его Антонио де ла Гандара – он специализировался на знаменитостях. Гандара видел и «Мадам Икс», и работу Куртуа и решил сделать всё на свой лад (впрочем, профиль и алое ушко – на месте). Элегантный портрет (1898, частная коллекция), где Амели, повернувшись к зрителю спиной, любуется веером, заказчице очень понравился – он висел на стене её дома до последних дней жизни, а после того как Амели не стало, муж отправил его вместе с тем самым веером американским родственникам.

Широкими шагами приближался двадцатый век. Амели исполнилось сорок, она начала подкрашивать волосы и затягивать талию корсетом. Дочь вышла замуж за адвоката. С мужем мадам вскоре разъехалась – Педро всё чаще уезжал в Южную Америку, и даже в Париже они жили теперь в разных квартирах. Неизменным оставалось одно – желание удивить публику, поразить её своей красотой, спровоцировать всплеск внимания к себе. Портрет «Мадам Икс» уже давно считался шедевром, музеи умоляли продать его за любые деньги, и Амели, конечно, кусала локти – если бы она купила картину в 1884 году, если бы восприняла всю ту историю иначе, то могла бы получить свой кусок от пирога славы. Но теперь слава – и даже куда более приземлённая известность – шарахались от неё, как от зачумлённой. Амели позирует ещё двум достаточно известным художникам – Эдуарду Сэну и Пьеру Каррье-Белёзу, – но ей уже под пятьдесят, красота поблекла, и мастера бессильны что-то с этим сделать. В 1908 году одна из газет проиллюстрировала статью о грациозно стареющих женщинах портретом Амели кисти Каррье-Белёза – не о такой славе она мечтала! Вернуть бы тот проклятый год, когда Сарджент написал её портрет…

Раз в Каннах Амели случайно услышала, как её внешность обсуждают какие-то кумушки – слова их об ушедшей красоте были так безжалостны, что мадам Готро тут же собрала вещи и вернулась в Париж. Вскоре она превратилась в отшельницу – велела убрать зеркала из всех комнат, очень редко и только при закрытых шторах принимала гостей. Жила она с матерью и служанкой, а когда Мари-Виржини умерла, Амели осталась в полном одиночестве. Через год внезапно скончалась её дочь Луиза, которой было лишь 32 года.

Амели Готро не станет 25 июля 1915 года, она уйдёт в возрасте 56 лет. Вроде бы смерть наступила в результате тяжёлой лихорадки, хотя наверняка никто ничего не знал. Её погребли в фамильном склепе Готро в Бретани. И вот тогда-то прославленный художник Сарджент согласился отдать свою знаменитую работу, 30 лет хранившуюся в мастерской, Метрополитен-музею – с обязательным условием, что имя модели на табличке указано не будет. Мадам Икс должна была остаться неизвестной навеки: таким было решение Сарджента, его месть за самую большую боль в жизни. Даже после смерти он лишил Амели той славы, которой она так жаждала – но так и не дождалась[70].

В письме директору Метрополитен-музея Сарджент написал о «Мадам Икс»: «Думаю, что это моя лучшая работа».

«Монах» и «мадонна»

Эдвард Мунк – Дагни Юль

Фамилия Мунк в переводе с норвежского означает Монах. Но уж кем-кем, а вот монахом Эдвард Мунк совершенно точно не был, да и его знаменитая «Мадонна» производит на верующих людей неоднозначное впечатление. Особенно вариант литографии 1895 года. Всего Мунк создал пять версий картины, вдохновлённой, как считается, одним и тем же лицом.

Больной ребёнок

Кто был истово религиозным человеком, так это отец художника – военный врач Кристиан Мунк, принадлежавший к протестантской секте хаугиан (пиетистов). Выросший в семье настоятеля[71] кафедрального собора, епископа Йерпена и Кристиании (прежнее, до 1924 года, название Осло), Кристиан был человеком аскетичным и набожным. В деньгах он, прямо скажем, не купался и беспокоился, сможет ли обеспечить будущую семью всем необходимым. Возможно, он остался бы холостяком до конца своих дней, если бы не встретил в возрасте 43 лет Лауру Бьёлстад, дочь бывшего шкипера из Фредрикстада, вышедшего в крупные судовладельцы. Лаура была на 20 лет моложе доктора, но тоже отличалась религиозностью: даже в переписке влюблённых то и дело возникают обращения к Господу.

После свадьбы 15 октября 1861 года Мунк и его супруга решили перебраться в приход Лётен, где жизнь была дешевле, к тому же в Лётене тогда искали врача.

Кристиан и Лаура искренне любили друг друга, но… всегда есть какое-то «но»! У Лауры были слабые лёгкие, она ещё до венчания сильно болела, но не теряла надежды на исцеление, слушалась врачей, пила козье молоко, проводила долгие недели в санаториях. Вроде бы шла на поправку. Уже в сентябре 1862 года у Мунков родился первый ребёнок – дочка Софи (полное имя – Юханне Софие), а вскоре Лаура поняла, что снова беременна, и, нуждаясь в помощи, попросила младшую сестру Карен пожить с ними. Карен исполнилось тогда 24 года, они с сестрой были очень близки – и младшая не стала отказывать старшей, навсегда связав свою жизнь с семейством Мунков. Сначала Карен то приезжала, то уезжала, но в конце концов семья сестры стала её собственной семьёй.

Студёным днём 12 декабря 1863 года в деревне Адальсбрук прихода Лётен на свет появился первый сын Кристиана и Лауры – назвали его в честь дедушки по отцу, Эдвардом.

Мальчик родился слабеньким, все беспокоились, что он не выживет, и даже решили окрестить его на дому, чтобы не умер без благословения. (Забегая вперёд, скажу, что Эдвард Мунк прожил долгую жизнь – даже при том, что воспользовался всеми шансами её укоротить.)

Как раз тогда отец Эдварда получил назначение в Кристианию, его взяли на должность гарнизонного врача. Это было весьма кстати, ведь Лауре явно не подходил холодный климат Лётена. Поиски квартиры, хлопоты, нервы, ожидания – и вот в октябре 1864 года семья переезжает в столицу. Уже следующим летом крестят второго сына Мунков – Петера Андреаса.

Первые воспоминания Эдварда, его старшего брата, относятся уже к новой, столичной жизни. Он запомнил мать – как она сидела в кресле у окна, вся в чёрном и очень бледная. Запомнил, что сугробы зимой доставали до окна детской комнаты. Запомнил гранитную лестницу, ведущую в квартиру, и песню, которую пела няня, – про старуху с клюкой.

Здоровье Лауры не улучшается, тем не менее через полтора года после Андреаса – в 1867-м – на свет появляется Лаура Катрина, и супруга доктора Мунка не может прийти в себя несколько месяцев. Вновь на помощь призывают Карен из Фредрикстада, и младшая сестра немедленно отправляется в Кристианию.

Лауре исполнилось 30, а Кристиану – 50, когда в семье родился пятый, последний ребёнок – дочь Ингер Мария. Роды прошли благополучно, но Лаура предчувствует свой скорый уход. В январе 1868 года она пишет прощальное письмо, обращаясь к детям:

«Ну вот, мои возлюбленные чада, мои дорогие малютки, и пришло время проститься. Ваш дорогой отец укажет вам путь на небеса, а я буду ждать вас там…»

Прошёл почти год, семья переехала на новую просторную квартиру. К воспоминаниям Эдварда добавилось новое: они с матерью гуляют по городу, ленты её капора развеваются на ветру…

Пятеро детей за пять с половиной лет брака – не самое лёгкое испытание и для здоровой женщины, что уж говорить о Лауре. Последнее Рождество в её жизни – и первое для маленькой Ингер – отметили в 1868-м, и, не дождавшись Нового года, Лаура Мунк скончалась от мучившего её туберкулёза. Она уходила, зная, что младшая сестра – тётушка Карен, как её звали в семействе, – позаботится об осиротевших детях. Карен, кстати, отказалась спустя годы выйти замуж за доктора Мунка, но при этом действительно заменила детям мать. В жизни Эдварда она сыграла огромную роль, прежде всего потому, что поддержала его стремление стать художником. Способности к рисованию были не только у него, но и у старшей сестры Софи. Однако, как ядовито заметила младшая Ингер, «двух гениев мы бы не потянули».

Душевные хвори, слабое физическое здоровье и пуританские нравы – таким было наследство, с которым маленький Эдвард вступал в жизнь. Дар его проявился довольно рано. «Я вспоминаю, как я, будучи семилетним мальчиком, взял однажды кусок угля, лёг на пол и нарисовал слепцов (процессию слепых Эдвард видел незадолго до этого на прогулке с тётей по городу. – А.М.). Монументальное полотно. Я помню, какую радость доставила мне моя работа. Я почувствовал, что рука слушается меня гораздо лучше, нежели когда я рисовал на обратной стороне рецептов моего отца». Тётушка Карен не стала ругать племянника за испачканный пол, но восхитилась его работой. Так она будет поступать и впредь: более того, благодаря ей для истории сохранятся детские работы Мунка, которые смело можно назвать этюдами. Карен понимала толк в живописи, она и сама была художницей, делала на продажу композиции с включением природных материалов – листьев, мха, коры. Конечно же, она раньше других разглядела и признала талант племянника. Спустя годы – далеко не сразу! – Эдвард начнёт относиться к тётушке с уважением и благодарностью. Даже в самые тяжёлые моменты жизни, когда его станут одолевать безденежье и долги, Мунк будет помогать своей семье чем может. Но ребёнком он страшно тосковал по матери. Как и его братья и сёстры, как и отец… Кристиан Мунк пытался найти утешение в работе и религии, проводил долгие часы за молитвой и внушал детям, что если они станут грешить, то за ними непременно придёт дьявол – и утащит их в ад. Характер у Кристиана был крайне неровным, он то самозабвенно играл с детьми, то чрезмерно строго наказывал их за ничтожные проступки. Уже когда Мунк стал взрослым юношей, отец настаивал, чтобы тот обязательно приходил домой до вечерней молитвы. Неудивительно, что Эдвард изобразит отца на картине, названной «Молитва» (1902).

В детстве Эдвард и его братья с сёстрами часто болели, слабые лёгкие достались им от матери. Эдвард перенёс несколько тяжёлых бронхитов, кашлял кровью, и отец всерьёз готовил его к встрече со смертью – мальчик, наслушавшись рассказов о спасении души, перед сном думал о том, как станет хладным трупом и проснётся в аду, что не способствовало укреплению душевного здоровья.

Из-за болезней Эдвард регулярно пропускал школу, но благодаря занятиям с отцом и природным способностям учился неплохо, выше среднего. По мере роста физическое здоровье его если не окрепло, то во всяком случае не ухудшилось, а вот состояние старшей сестры Софи внушало опасения. Девочка болела туберкулёзом и таяла на глазах. Эдвард очень любил Софи, хоть и не проявлял своих чувств («Мы ведь всегда были немного застенчивы друг с другом»), её болезнь и смерть оставили неизгладимый след в его жизни и творчестве. «Она склонила голову мне на плечо. Волосы у висков были похожи на увядшие травинки. Пробор стал таким широким. Дыхание – таким тяжёлым, а кожа – такой бледной и прозрачной». Смерть пятнадцатилетней Софи 9 ноября 1877 года от скоротечной чахотки стала, наверное, самым тяжёлым событием в жизни Эдварда. Он будет переживать его снова и снова в картинах «Больная девочка» (1886, Национальная галерея, Осло; далее – Осло), «Смерть в комнате больного» (1893–1894, Осло), «Весна» (1889, Национальный музей искусств, архитектуры и дизайна, Осло) и других. «Больная девочка» – первое знаковое произведение Мунка, и сам он это прекрасно осознавал: «Работа над картиной открыла мне новые пути, и в моём искусстве произошёл выдающийся прорыв. Большинство моих поздних произведений обязано своим происхождением этой картине».

Эдвард начиная с 14 лет посещал «Общество поклонников искусства», постоянно ходил в Национальную галерею, делал этюды, рисунки, писал с натуры. Близкие его поддерживали, отец вроде бы тоже не был против, но всё-таки желал, чтобы сын получил более надёжную, уважаемую профессию. Например, инженера. Он всячески способствовал поступлению Эдварда в Высшую техническую школу. Мунк проучился там около года, но не бросил живопись, в ту пору он начал писать маслом. В 1881 году Эдвард оставил Высшую техническую школу по причине болезни и записался в Королевскую школу рисования, поступив в мастерскую скульптора Юлиуса Миддльтуна.

«Отныне я решился стать художником», – такую запись сделал Эдвард в дневнике 8 ноября 1880 года.

Отца Мунка беспокоил не столько ненадёжный хлеб художников, сколько богемная среда – особенно натурщицы! Но Кристиан уже не сомневался в таланте сына и в конце концов смирился с его выбором.

Эдвард заказал мольберт; он читал книги по истории живописи, постоянно совершенствовал технику и даже учил французский, надеясь, что однажды поедет в столицу искусств – Париж.

Он сводит знакомство с известными художниками-современниками, в числе которых признанный пейзажист Йорген Сёренсен. 18-летний Мунк просит близких позировать ему – чаще всего это касается младшей сестры Ингер. Родственники не сопротивляются, хотя брат Андреас считает, что картины Эдварда выглядят как будто неоконченными – именно в этом, наряду с дурной цветовой гаммой, его вскоре начнут упрекать публика и пресса.

Окончив обучение в школе рисования, Эдвард продолжил заниматься самостоятельно, мечтая о Париже и признании. Он знакомится с писателем-вольнодумцем Хансом Егером и делает его портрет. Долгие отношения ученика и учителя связывают Мунка с известным художником Кристианом Крогом, ставшим во второй половине жизни его злейшим врагом. Отцу Мунка новая компания сына категорически не нравилась – мало того, что слабое здоровье сына внушало ему опасения, так тут ещё и замаячило дурное влияние распущенных модных писателей.

В 1883 году Эдвард Мунк впервые дебютирует на публике – для летней выставки промышленных товаров и произведений искусств приняли его «Этюд головы». На редкость некрасивая девушка с распущенными рыжими волосами не произвела на зрителей особого впечатления. А вот представленная на осенней выставке «Девушка, разжигающая печь» (1883, частная коллекция) удостоилась откликов в печати – одни критики отметили незавершённость картины, другие похвалили её простые и прозрачные тона. Вообще, критики долгое время были безжалостны к Мунку, его произведения высмеивали, над ними глумились. Даже «Больную девочку» встретили ожесточённо – зрителей возмутил не только сюжет, но и «размытость» картины, и множество вертикальных чёрточек, линий, которые будто бы затрудняли восприятие.

Через год Эдвард Мунк передал для очередной выставки картину «Утро» (1884, Музей искусств KODE, коллекция Расмуса Мейера, Берген) – и вот здесь ему уже досталось по полной программе. Вновь упрёки в незавершённости, а ещё – в отсутствии вкуса и в пошлости. Зрителей оскорбил выбранный живописцем сюжет, где полуодетая служанка натягивает чулки, сидя на кровати. То, что, скорее всего, не смутило бы парижан, вызвало возмущение в Норвегии. Нет, Мунку определённо нужно было ехать в Париж! Жаль, что желанная поездка всё откладывалась и откладывалась – Эдвард то и дело болел, тяжёлые бронхиты сменялись жестокими приступами ревматизма суставов. Долгожданное путешествие состоялось только весной 1885 года. Тогда Мунк провёл в Париже три недели, успел повидать картины импрессионистов, – позднее он сделает несколько работ в духе пуантилистов Сёра и Синьяка. Его «Улицу Лафайет» (1891, Осло) и «Улицу Риволи» (1891, Музей Фогг, Кембридж, США) непросто отличить от полотен этих художников. Идеями импрессионизма вдохновлена и картина «Тет-а-тет» (1885, Музей Мунка, Осло; далее – Музей Мунка), вот только палитра норвежца куда темнее в сравнении с той, что использовали Моне и Ренуар…

Ну а главное событие 1885 года оказалось никак не связано с поездкой в Париж – всё произошло в родной Норвегии, в домике у моря, снятом на лето его семьёй.

Самый красивый мужчина

Эдвард Мунк был красивым мужчиной (некоторые даже называли его самым красивым мужчиной в Норвегии) и очень нравился женщинам. Одной из первых его разглядела Эмилия Андреа Илен (в замужестве Таулов), которую все называли ласковым прозвищем Милли. В дневниках[72], которые Мунк вёл на протяжении всей жизни, замужняя красавица Милли фигурирует под псевдонимами «фру Д.» и «фру Хейберг»; себя же Мунк именует там Карлом (Карлеманом), Брандтом и Нансеном. Псевдонимы он придумывал и для других персонажей своих записей: сестру Софи называл Бертой, Туллу Ларсен – «фрёкен Л.» и так далее. Мунк чаще писал о себе в третьем лице, отстранённо, но при этом глубоко и безжалостно препарируя чувства. Литературная значимость этих дневников несомненна, ведь в отличие от многих художников Эдвард Мунк придавал огромное значение вербальному выражению идей и мыслей, а кроме того, великолепно владел словом и обладал яркими способностями к чётким формулировкам, превращающимся порой в полноценные афоризмы, из которых едва ли не каждый второй просится в эпиграфы. В текстах Мунка – изобилие библеизмов, это у него, конечно, из детства. Как сказано авторами предисловия к русскому изданию его сочинений Еленой Рачинской, Марией Макаридиной и Евгенией Воробьевой, «он как-то обмолвился, что хотел стать не художником, а писателем, и… многие его замыслы рождались именно в текстах». В тексте впервые прозвучал тот самый «Крик», который не смолкая звучит в ушах всего человечества. Мунк не только вёл дневники, он писал стихотворения, статьи, зарисовки, в его архиве – наброски романа и пьесы. Близко друживший с выдающимися и просто известными писателями того времени – Егером, который призывал Мунка «писать свою жизнь», а также Ибсеном, Стриндбергом, Пшибышевским, он и сам оставил след в литературе и, конечно, знал в ней толк. Исследователи отмечают, что в литературном наследии Эдварда Мунка около 3000 страниц, не считая писем – всё это было завещано муниципалитету Осло. Кое-где имелись пометки «сжечь», но поскольку сам художник этого не сделал и, более того, выразил пожелание, чтобы заметки после его смерти смогли «просмотреть свободомыслящие понимающие люди», архив Мунка дошёл до наших дней без купюр.

События 1885 года Эдвард Мунк опишет в дневнике лишь спустя несколько лет, что также доказывает, какое мощное разрушительное влияние они на него оказали. Роман с замужней 25-летней дамой – она была на 4 года старше Эдварда – Милли Таулов навсегда изменил его жизнь. Милли – рыжеволосая красавица с зелёными глазами (у женщин с картин Мунка довольно часто рыжие и почти всегда длинные волосы; художник придавал женским волосам особое значение, они, как путы, связывают мужчин на портретах и держат на привязи, даже когда отношения прекратились: «Вампир» или «Любовь и боль» (1893, Музей Мунка), «На волнах любви» (1896, частная коллекция), «Расставание» (1896, Музей Мунка), «Грех» или «Женщина с рыжими волосами и зелёными глазами» (1902, Метрополитен-музей) и так далее). Детей у них с мужем нет, брак, судя по всему, открытый, и Милли, увлёкшись молодым и красивым Мунком, проводит с ним время в своё удовольствие. Эдвард, выросший в пуританской семье, впервые ощущает, как связаны наслаждение и грех, прелюбодеяние и раскаяние. Женщину он отныне и навсегда воспринимает как медузу или вампира, высасывающего из мужчины все силы.

«Не прелюбодействуй…

Он вспомнил то ощущение, которое возникало у него в детстве, когда отец читал десять заповедей.

Он совершил прелюбодеяние – всё стало вдруг таким мерзким…

<…>

Неужели об этом он мечтал, за это так долго боролся?

Это опасное наслаждение и ощущение бессилия после…

<…>

Он подобрал с пола несколько шпилек. Потом нашёл носовой платок.

Посмотрел на инициалы – инициалы мужа; должно быть, она вышивала их к свадьбе».

Эта запись из дневника Эдварда объясняет, почему роман с Милли Таулов продлился недолго. Атле Нэсс, автор монографии о Мунке, утверждает, что уже в марте 1896 года он, «одетый монахом, танцует с юной Гудрун Лёкен». Но Милли глубоко ранила его душу – даже спустя многие годы она то и дело мерещилась ему на улице, а когда Мунк узнал, что Милли развелась с мужем и вышла замуж за какого-то актёра, то долго не мог прийти в себя.

Мунк часто придавал персонажам картин свои черты или черты близких – на его полотнах появлялись все его возлюбленные, за единственным исключением. Он никогда не рисовал Милли Таулов, более того, после встречи с ней Эдвард принялся работать над картиной «Больная девочка», для которой ему позировала юная Бетти Нильсен. Да, это картина-посвящение умершей сестре, но вдохновила его на работу всё-таки Эмилия, пусть даже здесь не разглядеть её лица. Накал страстей был столь велик, что художнику требовалось выплеснуть его, освободиться любой ценой, пусть и с помощью работы. Неслучайно он сам так ценил и любил эту картину.

«Какой глубокий след оставила она в моей душе – никакой другой образ не в состоянии его вытеснить…

Быть может, это она отняла у меня вкус к жизни, потому что я отдал ей свой первый поцелуй – оттого, что она лгала – предавала – а затем вдруг сорвала пелену с моих глаз, и я увидел голову Медузы – увидел жизнь как великую муку – всё, что раньше было окутано розовой пеленой, – явилось мне пустым и серым».

Эдвард Мунк ещё в юности решил, что никогда не женится и не заведёт детей, – его пугала дурная наследственность. «Болезнь, безумие и смерть – чёрные ангелы, стоявшие у моей колыбели. Рано умершая мать оставила во мне ростки чахотки, чрезвычайно тревожный, фанатично верующий отец – ростки безумия», – писал Мунк.

Из пятерых детей Кристиана и Лауры только Ингер можно было назвать относительно здоровой. Софи умерла от туберкулёза ещё подростком, сам Эдвард всю жизнь страдал как от физических, так и от психических недугов, Андреас скончался от воспаления лёгких в возрасте 30 лет, не дождавшись рождения дочери Андреа, – единственного представителя следующего поколения во всей этой большой семье. Лаура ещё в подростковом возрасте проявляла признаки душевной болезни – Мунк вспоминал, как «она сидела, уставясь прямо перед собой – говорила, что ослепла, – её смущало, что у неё растёт грудь – она будто бредила – стала странной и упрямой»[73]. Бедняжка Лаура постоянно называла себя грешной, боялась наказания, убегала из дома и в конце концов с диагнозом «истерия» попала в клинику для душевнобольных в Гаустаде, где провела шестнадцать лет. В поздние годы Лаура жила дома, с сестрой Ингер и тётей Карен, которая, кстати, тоже не обладала богатырским здоровьем – Мунк писал, что тётушка «всю жизнь кашляла и отплёвывала мокроту с кровью, часто тяжело болела, наверняка у неё тоже был туберкулез, но она дожила до девяноста двух лет»[74]. Отец семейства, Кристиан Мунк, скончался в 1889 году, когда Эдвард снова находился во Франции – юноша не успел на похороны, сожалея и об этом, и о том, что в его отношениях с отцом царила «вечная недосказанность». «Не то чтобы я своим поведением доставлял ему много горя. Всё дело в мелочах – я был холоден, тогда как он был добр». На самом деле Мунк побаивался бурной реакции отца на свои поступки – и особенно на свои произведения! На одной из выставок он даже закрыл картину «Переходный возраст» покрывалом, зная, что Кристиан будет шокирован, – спрятал её от отцовских глаз. Доктор Мунк страдал от богемных выходок сына, болезненно переживал нападки на Эдварда в прессе[75] и реагировал порой излишне остро: однажды даже разбил подаренную ему сыном картину.

Известие о смерти Кристиана Мунка застало Эдварда в пригороде Парижа, Сен-Клу – там он создаёт одну из самых пронзительных своих работ, «Ночь в Сен-Клу», вопящую об одиночестве, пропитанную тоской и раскаянием.

«Я всегда ставил своё искусство превыше всего – и нередко чувствовал, что женщина была препятствием моей работе. – пишет Мунк в 1930-х. – Ещё в юности из-за зачатков болезней, унаследованных от отца и матери, я принял решение не жениться, я понимал, что вступить в брак будет преступлением». И дальше: «Страх перед жизнью обрушился на меня, как только во мне зародилась мысль, равно как и болезнь – как только я пришёл в эту жизнь. И то и другое я получил по наследству. Они настигли меня как преследовавшее меня несправедливое проклятие. И всё же у меня часто бывает такое чувство, что я не могу без этого страха – он мне необходим – и я не хочу лишиться его».

Итак, никакого брака, никакой семьи. При этом Мунк осознавал, что как раз таки женщины все годы вдохновляли его на творчество. «Именно благодаря женщине созданы многие мои лучшие работы».

Фриз жизни

Мотивы, волновавшие художника, складывались в своеобразную серию – сам Мунк позднее начал называть её фризом. «Фриз жизни», составленный из 22 картин, стал, пожалуй, главной мечтой Эдварда, но лишь пару раз ему удалось увидеть все эти работы собранными на стенах галерей. По идее Мунка, фриз должен был состоять из четырёх групп: «Любовь», «Расцвет и гибель любви», «Страх перед жизнью», «Смерть». Это целая «поэма о жизни, любви и смерти», замысел которой возник у Мунка ещё в юности. Он выставлял готовые картины по отдельности и надеялся собрать их вместе, так как они рассказывали цельную историю. Рождение неотделимо от смерти, любовь – от расставания, удовольствие – от боли. Эдвард Мунк ощущал вечную двойственность любого момента, и это отразилось в его творчестве.

«Как же сияют светлые краски на фоне тёмно-синего воздуха. И в это самое мгновение тысячи людей корчатся в схватке со смертью», – типичная запись в дневнике Мунка, кажется, ни на секунду не способного забыть о наказании и боли.

Идеальный фриз, по замыслу Мунка, выглядел бы так. «Любовь» – «Летняя ночь. Голос» (1896[76], Музей Мунка), «Поцелуй» (1892), где любовники сливаются воедино, стоя перед окном, – и как будто пожирают друг друга[77], «Мадонна» (1894, Кунстхалле, Гамбург), о которой будет сказано позднее, страшноватое «Влечение» (1896, Музей Мунка) и «Танец жизни» (1899–1900, Осло). «Расцвет и гибель любви» представлены мотивами «Пепел» (1895, Осло), «Вампир» (1893), для которого художнику позировала специально нанятая рыжеволосая модель; любопытно, что сам Мунк называл эту работу «Любовь и боль», а в «Вампира» её переименовал Станислав Пшибышевский, ставший, в свою очередь, моделью для следующего мотива – «Ревность» (1895). «Три возраста женщины» (1893–1894) из этой части фриза вдохновили Генрика Ибсена, наблюдавшего эту картину в Париже, на сочинение пьесы «Когда мы, мёртвые, пробуждаемся» (1899). Три героини сочинения Ибсена – Ирена, Майя и монахиня-сиделка – воплощают трёх женщин с картины Мунка – застенчивую юную, раскованную зрелую и бесплотную старую. Во всяком случае, так считал художник. Ещё две картины этой части фриза – «Меланхолия» (ок. 1891, Осло) и «Расставание», где любовники уже расстались, но от женщины к мужчине тянутся струны волос, не отпуская его[78].

Самые известные на сегодняшний день работы Эдварда Мунка составляют третью часть так и не сложившегося фриза (картины были проданы в разные коллекции, и собрать их на стенах одного музея не получилось) – «Страх перед жизнью». «Созревание», «Вечер на Карл-Юхан-штрассе, Осло» (1889, собрание Расмуса Мейерса, Берген) – шествие добропорядочных граждан, больше напоминающих привидения, «Страх» (1894, Музей Мунка) – тройной портрет самого Мунка, Станислава Пшибышевского и Дагни Юль, «Отчаяние» (1892, Музей Мунка), «Крик» (1893) и «Голгофа» (1900). Две из них требуют более подробного рассказа хотя бы потому, что «Крик» стал, что называется, частью общемирового культурного наследия, а «Отчаяние» служит ему идеальной парой, словно бы предваряя популярный сюжет (здесь Мунк, как считается, изобразил себя в виде человека в шляпе, демонстративно отвернувшегося от кровавых облаков заката).

«Крик» – из тех работ, которые хотя бы раз в жизни видел каждый. Видел или слышал? Многие утверждают, что крик зазвучал у них в ушах при первом же взгляде на пылающий яркими красками кусок картона (одна из версий была выполнена именно на картоне, пастелью и темперой), а после превратился в затяжную головную боль.

«Я прогуливался с двумя друзьями вдоль улицы – солнце зашло, небо окрасилось в кроваво-красный цвет – и меня охватило чувство меланхолии. Я остановился, обессиленный до смерти, и оперся на парапет; над городом и над чёрно-голубым фьордом, как кровь и языки огня, висят тучи: мои друзья продолжали свой путь, а я стоял пригвождённый к месту, дрожа от страха. Я услышал ужасающий, нескончаемый крик природы» (эти строки Эдвард Мунк пишет в Ницце, но вспоминает, скорее всего, родную Норвегию, точнее – Осгардстран, курортное местечко вблизи Кристиании, где художник сначала снимал каждое лето небольшой домик, а потом приобрёл его в собственность). Видел ли Мунк это красное небо в действительности или это плод его воображения?

Эдвард Долник, автор бестселлера «Похищенный шедевр, или В поисках “Крика”» пересказывает популярную версию о том, что Мунк стал свидетелем редчайшего природного явления. 27 августа 1883 года на индонезийском острове Кракатау произошло извержение одноимённого вулкана, после чего на протяжении нескольких месяцев жители разных уголков планеты наблюдали никогда прежде не виданное яркое зарево. В ноябре 1883 года в норвежских газетах писали, что на западе Кристиании пылали закаты таких нестерпимо красных оттенков, что их по ошибке принимали за пожар.

На момент создания картины «Крик» (кстати, сначала она должна была называться «Крик природы») Мунк уже отказался от прежней манеры письма, он сознательно игнорировал перспективу, экспериментировал с палитрой, а лица его персонажей нередко напоминали маски, вдохновлённые, как полагают некоторые исследователи, то ли увиданной на выставке мумией, то ли работами Джеймса Энсора. Мунка часто называют представителем экспрессионизма в живописи, но он был, скорее, предтечей этого стиля, художником такого масштаба, что его трудно отнести к какому-либо направлению, загнать в рамки и припечатать определением. Стиль Мунка – сам Мунк.

В 1889–1892 годах, когда он снова оказался во Франции благодаря полученной государственной стипендии и безуспешно пытался учиться у Леона Бонна (безуспешно, потому что счёл эти занятия бессмысленными), в дневнике его была сделана такая запись:

«Больше не появятся интерьеры с читающими мужчинами или вяжущими женщинами. Должны быть живые существа, которые дышат, чувствуют, страдают и любят. Я буду писать такие картины. Люди осознают свою святость; как в церкви, в них обнажится главное».

В колоссальном[79] наследии Мунка, по молодости вынужденного считать каждую крону, – множество написанных на заказ портретов; кроме того, он не раз делал вариации своей самой привлекательной с декоративной точки зрения работы «Девушки на мосту» (один из первых вариантов («Белая ночь. Осгардстран», 1902–1903) был приобретён русским коллекционером Михаилом Морозовым и сейчас находится в собрании ГМИИ им. А.С. Пушкина). Внимательный взгляд заметит, что композиция «Девушек» напоминает «Крик» и «Отчаяние», героини стоят на тех же мостках в Осгардстране, где часто происходит действие картин Мунка, но палитра здесь куда более спокойная, а пейзаж – мирный. В «Крике», как считается, запечатлен вид Осло-фьорда, открывающийся с холма Экеберг. Почти схематично изображенное лицо человека – фокальная точка картины. Мы сразу же встречаемся взглядом с этим странным существом, в котором многие зрители угадывают скелет или даже сперматозоид (аналогия неслучайная, мы вернёмся к ней). В любом случае, это живое существо, потому что оно зажимает уши руками и то ли кричит само, то ли пытается защититься от громогласного крика природы. И всё это – на фоне багрового неба, зловещей воды и равнодушных прохожих.

Всего Мунк сделал четыре версии «Крика», одну из них – ту, что на картоне, со следами воска, капнувшего во время работы со свечи, и нацарапанной карандашом рецензией «Такое мог нарисовать только сумасшедший»[80] – спустя сто лет похитят из Национальной галереи Норвегии. А найдут, благодаря усердной совместной работе с сыщиками Скотленд-Ярда, в одном из домов того самого Осгардстрана, где Мунк проводил летние месяцы. Именно там, по случайному (а возможно и нет) совпадению преступники хранили украденную картину, оценённую на тот момент в 72 миллиона долларов и считающуюся одним из бесценных шедевров. Грабителей, конечно же, в первую очередь интересовало первое обстоятельство.

Работам Мунка вообще чрезвычайно «везло» на похищения: «Крик» похищали дважды, в 1992-м и 2004 году, второй раз – вместе с «Мадонной»[81], одной из самых загадочных работ норвежского мастера.

Любящая женщина

Четвёртую, самую мрачную часть «Фриза жизни» Мунка, составляют картины «Больная девочка», «Смерть в комнате больного» (1893, Национальная галерея Норвегии, Осло), «Мёртвая мать» (1900, Бременская картинная галерея), «Жизнь и смерть (Обмен веществ)» (1902, Музей Мунка), «Автопортрет в аду» (1903, Музей Мунка). Сложно представить себе норвежского или немецкого обывателя, который пожелал украсить бы свой дом хотя бы одной из этих работ, не говоря уж о целой серии! Да и «Мадонна», скорее всего, отвратила бы добропорядочных граждан. Обнажённая женщина, глаза которой полузакрыты в экстазе, тело призывно изогнуто, длинные чёрные волосы распущены, правая рука спрятана за голову, левая согнута и уходит куда-то за спину, сливаясь с тенью. От канонического изображения богоматери здесь остался разве что нимб непривычно красного цвета. Мадонна Мунка как будто выходит из тумана, проявляясь и снова пропадая в текущих мазках.

Губы твои – словно рубиново-красные змеи

Налиты кровью, как лилово-алый плод —

Раскрываются, будто от боли

Улыбка мертвеца —

Ибо в этот мир смыкается цепь

связывающая поколение с поколением.

Эти строки, озаглавленные «Мадонна», появились в записной книжке Мунка в 1930-х, но картина и литографии были созданы намного раньше, в 1895–1902 годах. Всего существует пять вариантов «Мадонны», две картины принадлежат частным коллекционерам, по одной выставлено в Музее Мунка, Национальном музее искусства, архитектуры и дизайна в Осло и в гамбургском Кунстхалле. Литография отличается от картины прежде всего рамой, украшенной изображением… сперматозоидов и притаившимся в левом нижнем углу эмбрионом. Приглядитесь к нему внимательнее – ничего не напоминает? Это же наш старый знакомый, страдающий от крика… Может быть, Мунк пытался воплотить в своём самом главном произведении крик только что рождённого человека, уже сообразившего, куда он попал и что ему предстоит?.. Не зря спустя годы «Крик» станут считать гениальным прозрением художника, предвидящего XX век с его войнами и революциями.

А вот «Мадонну» сам Эдвард Мунк называл «Любящей женщиной», известна она и под псевдонимом «Зачатие» или «Идеальное изображение момента зачатия»[82]. Здесь, как думается, художник запечатлел тот самый миг любви, который его сразу и привлекал, и пугал, – Мунк боялся женщин, но его мучительно тянуло к ним, и эта двойственность отражена во всех его работах, где женщины одновременно и привлекательны, и отталкивающи.

В «Мадонне» легко угадываются черты давней подруги Мунка – Дагни Юль. Он, кстати, умел дружить с женщинами – поддерживал долгие отношения с норвежской художницей Осе (Остой) Нёррегор (в девичестве Карлсен), переписывался с ней, делал её портреты. Но с Дагни была совсем другая история.

Мунк познакомился с сёстрами Дагни и Рагнхильд Юль летом 1892 года[83]. Красивые и разнообразно одарённые девушки были дочерьми врача из Конгсвингера, выросли в приличной семье, по линии матери состояли в родстве с будущим троекратным премьер-министром Норвегии Отто Блером. 25-летняя Дагни рано освободилась от семейной опеки, она училась игре на фортепиано, Рагнхиль – пению. Мунк даже написал тем летом их совместный портрет – «Музицирующие сёстры». Конечно, он был под сильным впечатлением от красивой, умной и незаурядной фрёкен Юль. После травмирующего романа с Милли он пережил немало увлечений, но как правило, это были краткие связи.

Дагни нравилась мужчинам ничуть не меньше, чем Эдвард – женщинам. Фотографии, конечно, передают лишь часть её обаяния, своеобразной красоты, картинам же верить и вовсе не хочется. Даже портрет Дагни Юль-Пшибышевской (Музей Мунка), выполненный Эдвардом в 1893 году с явной симпатией, оставляет странное впечатление. От роковой «Мадонны» здесь ничего нет – смущённая кривоватая улыбка, выражение застигнутой врасплох женщины, рукава платья напоминают крылья. Дагни позировала и другим художникам, в основном польским: Кржижановскому, Выспяньскому. Но в большую историю большого искусства она вошла в первую очередь как муза и натурщица Мунка.

Один из любовников Дагни, великий шведский драматург Август Стриндберг так охарактеризовал её внешность: «Высокая, худая, измученная ликёром и ночными посиделками. Она говорит, растягивая слова, надломленным голосом, будто глотая слёзы. С ликом Мадонны и смехом, доводящим мужчин до безумия».

Рыжая Дагни, любительница абсента и талантливых мужчин, – совершенно мунковский тип, но не факт, что между ними была любовная связь. Мнения исследователей расходятся: одни утверждают, будто бы Мунк пережил страстный роман с Дагни, приведший в конце концов к дуэли между Эдвардом и Станиславом Пшибышевским, другие осторожно предполагают, что это была всё-таки дружба, пусть и с оттенком любви.

Они заново встретились в Берлине, где Мунка – вечного странника, то и дело переезжавшего из Парижа в Берлин, из Гамбурга в Копенгаген, из Любека в Прагу, – встретил более тёплый приём, чем на родине. Здесь его работы признавали (пусть и не все, и не сразу), их покупали, здесь жили друзья и благодетели Эдварда, которых у него, кстати говоря, было немало. Вообще, к славе Мунк двигался семимильными шагами, и даже безжалостная критика сослужила ему добрую службу: тот, кто приходил на выставку посмеяться, внезапно оказывался заворожён странной меланхоличной палитрой и втягивающей перспективой картин норвежского мастера. В Берлине начала 1890-х Мунк постоянно посещает знаменитый винный зал Тюрке, имевший прозвище «У чёрного поросёнка» (его придумал Стриндберг, заметивший, как похож шелестящий чёрный мешок, стоявший у входа, на хрюкающего поросёнка). Здесь собирались скандинавские эмигранты (главный из всех – Стриндберг) и их немецкие поклонники. Тем, кто считал, что северные люди сдержанны по своей природе, достаточно было заглянуть в «Поросёнка» на закате любого дня, чтобы убедиться в своей ошибке: страсти здесь бурлили такие, что и не снилось горячим латиноамериканцам! Заведение имело единственную комнатушку, главным украшением которой служил продавленный диван, где по легенде сиживал сам Гейне, а теперь на диване можно было лицезреть немецких поэтов Рихарда Демеля и Отто Эриха Хартлебена, немецкого художника Вальтера Лейстикова, норвежского писателя Гуннара Хейберга (впоследствии Мунк провозгласит его своим врагом) и других знаменитостей.

Среди завсегдатаев трактира особенно выделялись три «поросёнка» – как писал в рассказе[84], посвящённом Дагни Юль, Юрий Нагибин:

«В сизой мгле, наплывшей вдруг на знойную, чуть мерцающую, дрожащую прозрачность тифлисского летнего дня, в сизой слоистой табачной мгле “Чёрного Поросёнка” обрисовались три бледных, синюшно-бледных от дыма, вина и усталости мужских лица – Эдвард Мунк, Август Стриндберг, Станислав Пшибышевский».

Дагни появилась в «Поросёнке» благодаря Мунку. Именно он ввёл молодую норвежку, приехавшую в Берлин учиться игре на фортепиано, в этот опасный круг. Изначально, кстати, Дагни собиралась проследовать дальше, в Париж, но её принял в ученицы известный берлинский педагог, и она, на свою беду, передумала.

Стриндберг, которому тогда было 44 года, страстно влюбился в Дагни – и начал за ней ухаживать, позабыв о том, что у него уже имеется молодая любовница. Дальше мы опять же не можем поручиться за то, что случилось, потому что по одной версии фрёкен Юль стала любовницей Стриндберга, а по другой – отказала ему, так как он был для неё слишком старым и толстым. Как бы то ни было, спустя всего три недели после начала штурма красавицы Стриндберг возненавидел её, принялся всячески оскорблять, поносить, даже вроде бы собирался заявить в полицию, чтобы Дагни привлекли за проституцию. Если верить трёхчасовому фильму Питера Уоткинса «Эдвард Мунк»[85], то Стриндберг передавал Дагни из рук в руки другим мужчинам, уж так она ему надоедала. А Мунк примерно в то же время сделал портрет Августа Стриндберга, которым швед остался крайне недоволен. Во-первых, имя на портрете было написано с ошибкой – «Стинберг», во-вторых, по краю будущей литографии тянулась рамка из женских волос, да и обнажённую фигуру справа разглядел бы даже слепой. Стриндберг, как утверждает молва, пришёл на следующий сеанс с пистолетом, запретив художнику вольничать.

Пистолет в этой истории возникнет ещё не раз, но пока что утомивший всех Стриндберг, к счастью, покинул Берлин, а место его в «Поросёнке» занял Станислав Пшибышевский (1868–1927), польский писатель, музыкант и оккультист, произведения которого, по словам Жана Сельца, привлекали «своим смешением мистики и сатанизма». Владелец непроизносимой, полной шипящих звуков фамилии был тогда ещё молод и никому не известен (зато сейчас практически в любом польском городе найдётся улица Пшибышевского), он, по воспоминаниям Мунка, был «нервным и чувствительным», «с большим горящими глазами на бледном лице». Станислав (для друзей – просто Стах) писал на немецком, изучал медицину, был одарённым музыкантом, и, по собственному признанию, его эксцентричная интерпретация Шопена повлияла на мировую литературу сильнее его собственных произведений. Одну цитату Пшибышевского, впрочем, помнят многие – «В начале был секс». Станислав жил тогда с Мартой Фердер, у них родилось двое детей, а третья дочь появилась уже после свадьбы с Дагни. Именно по инициативе Пшибышевского вышла первая немецкая книга о творчестве Мунка, написанная Юлиусом Мейер-Грефе, в будущем – одним из выдающихся европейских историков искусства. Пшибышевский был страстным поклонником Мунка[86], а ещё он, конечно же, влюбился в Дагни Юль. «Она была свободнейшей из свободных, – говорил Станислав. – У каждого складывалось ощущение, что эта женщина изучила обман во всех тонкостях; мало того, быть обманутым ею представлялось наивысшим блаженством». Между Станиславом и Дагни вспыхнул бурный роман, изменивший судьбу сразу всех участников богемного кружка. Имя норвежской «мадонны» в разных источниках звучит по-разному: Дагни, Данья, Дуся, Душа или Духа (на польский манер). И точно такое же разнообразие встречается в рассказах, сплетнях и слухах о её взаимоотношениях с художником Мунком, драматургом Стриндбергом и писателем Пшибышевским. Одна из наиболее популярных версий воспроизведена в уже упомянутом выше рассказе Юрия Нагибина – что Станислав приревновал Дагни к Эдварду, с которым она беззастенчиво изменяла, и что поляк вызвал норвежца на дуэль:

«Произошла ужасная сцена, Пшибышевский грозил ей пистолетом и послал Эдварду Мунку вызов на дуэль. И распался берлинский кружок, нашумевший на всю Европу, Эдвард умчался в Париж, Стриндберг в Осло, Дагни с мужем нашли приют у её отца в Конгсвингере».

И далее:

«Пшибышевский решил пощадить человека, но убить художника и прострелил Эдварду руку, правую руку, держащую кисть».

На деле всё обстояло иначе: руку себе прострелил сам Мунк, но это произошло позже, и причиной стала другая женщина. Что касается романа между Эдвардом и Дагни, то есть лишь одно доказательство – «Мадонна», в которой все узнали фрёкен Юль. Сама Дагни вспоминала, что однажды Эдвард пригласил её, как она полагала, на свидание, налил шампанского, а после предложил позировать обнажённой, на что она с лёгкостью согласилась. Но после окончания сеанса Мунк, словно врач, сказал: «Теперь можете одеваться». Тем всё и завершилось. Думается, что продолжительных близких отношений у Дагни и Эдварда всё же не было, во всяком случае, ему удалось сохранить с ней дружбу и после расставания, они переписывались, Дагни даже помогала Мунку с делами – он обладал особым даром привлекать друзей к работе во благо своего искусства. И после смерти Дагни он вспоминал о ней с нежной печалью. Другие романы Мунка заканчивались далеко не так благополучно.

Тем не менее мотив ревности впервые прозвучал в творчестве Мунка после общения с Пшибышевским и Юль. В работе «Ревность» (1895, собрание Расмуса Мейера, Берген) легко узнается треугольное лицо Стаха, ставшее со временем одним из символов живописи Мунка, а в раскованной парочке, беседующей на заднем плане перед библейской яблоней, Эдвард изобразил себя и Дагни. «Тревога» (или «Страх») также представляет эту странную троицу, навеки нераздельную в искусстве, но распавшуюся в реальности. Станислав в конце концов женился на Дагни, она взяла его «шипящую» фамилию и родила ему двоих детей – сына Зенона и дочь Иву. (О Зеноне многие шептались, что это, дескать, сын Мунка.) Вскоре сожительница Пшибышевского и мать его троих детей[87] Марта Фердер покончит с собой, отравившись угарным газом, и в её смерти будут обвинять Станислава[88].

Выстрел. И ещё один. И ещё

Дагни в берлинском кружке называли Аспазией – в честь знаменитой греческой гетеры. Она не только играла на фортепиано, но и прекрасно танцевала, писала рассказы, драмы, стихи, делала переводы с польского на норвежский и даже стала инициатором создания литературно-художественного журнала «Пан», просуществовавшего, впрочем, недолго. После берлинских страстей Пшибышевские скрывались в провинции, путешествовали по Испании, жили в Париже, затем перебрались в Польшу. Восемь лет, с 1893-го по 1901 год, просуществовал этот брак – брак «мадонны» и «дьявола». В Польше Станислав стал увлекаться другими приятными дамами, именно тогда он познакомился со своей следующей женой – а на тот момент чужой супругой Ядвигой Каспрович.

В последний раз Мунк и Дагни виделись весной 1898 года в Париже. Через два года норвежская красавица бросит своего польского мужа и отправится в Тифлис с молодым богатым любовником Владиславом Эмерыком (иногда фамилия пишется как Эмерих). С собой в путешествие Дагни взяла сына Зенона.

Накануне её отъезда из Варшавы, 23 апреля 1901 года, некий молодой человек устроил приём, в финале которого покончил с собой, приняв яд. Совершил он это, страдая от неразделённой любви к Дагни и предвидя разлуку с ней. Молодого человека было, конечно, жаль, но жизнь продолжалась. Пока что.

Мадам Пшибышевская, Зенон и Владислав прибыли в Тифлис и поселились в «Гранд-отеле». Кавказ любовники выбрали не случайно – во-первых, это направление было тогда в моде, во-вторых, здесь трудно было наткнуться на берлинских или варшавских знакомых, в-третьих, семье Эмерыка принадлежали марганцевые месторождения, расположенные вблизи Тифлиса. Что доподлинно произошло в гостиничной комнате, снятой для Дагни 5 июня 1901 года, неизвестно. Считается, что Владислав отчаянно ревновал «мадонну» и, не сдержавшись, пустил ей в голову пулю. После этого ревнивец застрелился, успев нацарапать записку Пшибышевскому, перед которым преклонялся: «Дорогой Стах! Что я могу тебе сказать! Я совершил то, что должен был совершить ты!»

Жуткая подробность, о которой упоминают не все биографы, состоит в том, что Эмерык убил Дагни на глазах её сына. По уверению Юлиуса Мейер-Грефе, первого биографа Мунка, Владислав просто не мог перенести смеха Дагни и застрелил её от собственного бессилия.

Кошмарное двойное убийство по сей день помнят в Тбилиси. На стене бывшего Гранд-отеля висит мемориальная доска, где на грузинском и английском сообщается о трагической гибели норвежской писательницы (!) Дагни Юль, произошедшей более ста лет назад. Дагни похоронили через три дня после смерти, в день её 34-летия, на Кукийском кладбище. Зенон со временем оправился после пережитой трагедии, он воспитывался в Швеции, стал дипломатом, дожил до 93 лет. Он даже снимался в документальном фильме Ингеранны Крон-Нюдель «Умершая Мадонна: Дагни Юль-Пшибышевская» (2005) и выпустил книгу мемуаров «И я был в Аркадии».

Мунк в этот период находится у себя в Осгардстране, переживая собственную трагедию. Изматывающий роман с Матильдой (Туллой) Ларсен, дочерью богатого виноторговца, приведёт к непредсказуемой развязке. Осенью 1902 года в ответ на попытку самоубийства Туллы (многие считали, что оно было жестокой инсценировкой, призванной напугать Мунка) художник выстрелит себе в левую руку из револьвера – и лишится крайней фаланги пальца. Тулла после этого происшествия наконец-то исчезнет из жизни Эдварда, хотя до этого преследовала его несколько лет[89]. Она выйдет замуж, уедет в Париж, потом разведётся с первым мужем и вступит в другой брак. Но о Мунке Тулла так и не забыла – после ее смерти в 1942 году художник получит от нее в наследство дорогое вино со старого склада ее отца. Мунк к тому времени уже завершит свои многолетние и мучительные взаимоотношения с алкоголем, который вместе с нервным кризисом привёл художника в психиатрическую больницу доктора Якобсона в Копенгагене. В 1908-м он пробыл там без малого год и так описывал свою жизнь: «Сигареты без никотина, напитки без алкоголя, женщины – без пола». Самые важные работы Мунка, как ни крути, были написаны до 1908 года. В том числе пленительный портрет английской скрипачки Евы Мудоччи[90], с которой у него был роман после Туллы, – «Дама с брошью» (1903, Музей Мунка) и автопортрет с Евой, названный «Саломея» (1903, частная коллекция). Туллу художник изобразил в знаменитой работе «Танец жизни» (1899–1900, Осло), причём дважды: в образе улыбающейся девушки в белом платье и в образе печальной дамы в чёрном, что тоскливо наблюдает за мужчиной, танцующим с другой. Появляется Тулла и в жуткой картине «Убийца» (1906, Музей Мунка), перекликающейся с не менее жуткой «Смертью Марата» (1907, Королевский музей изящных искусств, Брюссель), созданной в самый разгар кризиса, когда художник чуть ли не ежедневно напивался, ввязывался в драки, задирал знакомых, но ни на миг не прекращал работу.

Когда Мунк исцелился от алкогольной зависимости и перестал обвинять во всём, что с ним происходило, исключительно Туллу, жизнь его потекла в относительно спокойном и порой приятном русле. Он становился всё известнее, наступал долгожданный период славы и богатства. Появлялись и новые натурщицы – одна из них, 18-летняя Биргит Престё (Ульсен), в буквальном смысле слова постучалась в двери Мунка в январе 1924 года. Престё мечтала стать актрисой, но подрабатывала натурщицей и позднее намекала на то, что художник питал к ней вполне определённые чувства. Так или иначе, но красивая юная Престё, обладавшая нестандартной внешностью, явно вдохновляла Мунка, и за годы работы с ней – до 1930-х – он сделал много удачных картин и литографий: «Натурщица, сидящая на диване» (1924, Музей Мунка), «Готическая девушка» (1931, Музей Мунка), «Обнажённая, сидящая на диване» (1924, Музей Мунка) и прочие.

Интересно, что путь к признанию художнику проложили не те работы, о которых сегодня знает весь мир – «Мадонна», «Крик», «Ревность», – а заказные портреты[91] и гравюры. Только вслед за ними публика оценила странноватую живопись Мунка, которая, впрочем, по сравнению с новомодным Пикассо выглядела едва ли не классической. Художник приобрёл себе имение в Норвегии, выставки его проходили по всей Европе, на пороге стояла очередь заказчиков, желающих получить портрет кисти Мунка или заказать ему декоративное оформление какого-нибудь пространства. Эдвард щедро поддерживал нуждающихся друзей, заботился о тёте Карен и сестре Ингер (но довольно редко навещал их). Он прожил до 80 лет и мирно скончался в своём имении Экелю 23 января 1944 года, спустя сорок с лишним лет после смерти Дагни Юль…

…В 1901 году журналист одной норвежской газеты попросил Эдварда Мунка рассказать что-нибудь остренькое про Дагни, но художник повёл себя как верный друг и настоящий мужчина. Он публично призвал представителей прессы подумать о семье Дагни, о том горе, которое переживают её родные. Мунк также упомянул о литературных талантах мадам Пшибышевской и о её бескорыстной помощи художникам. И вообще, на свете так много неверных жён, что это не может считаться чем-то из ряда вон выходящим! Родня Дагни оценила великодушие Мунка по достоинству – сестра Рагнхильд даже отправила ему письмо с благодарностью от имени всей семьи.

«Она была добра ко мне, потому что бросила меня, то есть оставила меня в покое», – обмолвится Мунк спустя несколько лет, когда узнает, что Дагни, оказывается, писала Тулле и просила проявить к нему доброту.

С Пшибышевским Мунк после этой истории практически не общался, но в 1928 году откликнулся на просьбу польских и норвежских журналистов написать воспоминания об их дружбе. В проникновенном эссе «Мой друг Пшибишывский» Мунк осторожно упоминает «несчастный случай» с его женой и говорит, что Стах после этого разорвал все связи с Норвегией. «Письма, которые я ему посылал, оставались без ответа, и, когда я однажды отправил ему свои офорты, он даже не оплатил доставку. Но я его понимал и никогда не злился на его молчание».

Пшибышевский, Стриндберг, Мунк умерли по-настоящему знаменитыми.

Дагни вошла в историю лишь благодаря знакомству с ними – и по причине своей страшной гибели.

Персона её по сию пору не дает покоя писателям[92], поэтам, художникам и кинематографистам. Многие считают, что Мунк «её чертами наделял всех своих женщин, она и в “Мадонне”, и в “Созревании”, и в “Смехе”, в “Красном и белом”, в тройственном образе Женщины…»[93], но на самом деле действительное сходство есть только между Дагни и «Мадонной».

Впрочем, если верить словам самого Эдварда Мунка, сходство в портрете – не главное.

«Похож портрет или не похож – вопрос второстепенный. Первостепенный вопрос – чтобы он стал произведением искусства. Кому не нравится – пусть идут к фотографу. Конечно, сходство никто не запрещает – более того, художнику трудно избежать сходства… Я всегда слышу: “Мне нужно произведение искусства”. Ну так и радуйтесь, что из вас его сделали».

Думается, что «мадонна» Дагни Юль тоже превратила свою жизнь в некое произведение искусства – мрачное, как у Мунка, страшное, как у Пшибышевского, и безумное, как у Стриндберга. И, конечно, Эдвард помнил Дагни всю свою долгую жизнь – как в годы испытаний, болезней и безденежья, так и в пору славы, признания, успеха.

Да, он был монахом лишь по фамилии, а она не была мадонной. Возможно, что страдания Дагни и Эдварда были своего рода расплатой за грехи и богохульство. Кто знает?

«Мадонна» Мунка не даёт ответа, но, кажется, ищет его – и будет искать вечно.

Оставьте руки!

Борис Кустодиев – Юлия Прошинская / Ирина Кустодиева / Фаина Шевченко

Самые известные картины Бориса Кустодиева, – русского, как его называли, Рубенса – это портреты пышных купчих и аппетитных дам, одна из которых даже, говорят, свела с ума некоего митрополита, и тот отправился замаливать грехи в монастырь. Юлия Прошинская ничем не напоминала пластический идеал художника, скорее, служила ему антиподом – стройная, лёгкая, с чуточку неправильным, но милым и одухотворённым лицом. Именно Юлии Евстафьевне выпала судьба стать главной женщиной в жизни мастера – все прочие, несмотря на пышность форм и громкую картинную славу, прошли по касательной.

Не москвич

Популярное заблуждение о Кустодиеве – что он был москвичом и запечатлел в живописи лубочную, купеческую Москву с её повседневным бытом, сказочными храмами, искрящимся снегом и многоцветьем ярмарок. На самом деле Кустодиев родился довольно далеко от столицы – в Астрахани, а бо́льшую часть жизни провёл в Петербурге.

«…Я думаю, что у меня и душа-то по природе астраханка», – признавался в одном из писем к матери молодой Кустодиев. Мама его, Екатерина Прохоровна, была дочерью протоиерея и купчихи из рода Смирновых. Отец, Михаил Кустодиев[94], происходил из семьи дьякона и тоже поначалу делал церковную карьеру – учился в Саратовской семинарии и Казанской духовной академии, которую окончил в 1866 году со степенью кандидата богословия. Преподавал в Астраханской семинарии, был одарённым педагогом, но, к несчастью, рано ушёл из жизни – сёстрам Бориса, Александре и Екатерине было тогда 8 и 6 лет, Борису – полтора года, младший Михаил родился после смерти отца, а вдове сравнялось всего 25. Семья получала небольшую пенсию по утрате кормильца, но денег, конечно, не хватало, поэтому Екатерина Прохоровна брала на заказ работы по вышиванию и даже играла на фортепиано для богачей на провинциальных вечеринках. Кустодиевы снимали флигель в доме зажиточного купца, и маленький Борис с раннего детства наблюдал за «бытом и нравами» провинциального купечества – запоминал наряды купчих, смотрел, как они пьют чай, общаются, глядят по сторонам.

Добрым, хотя и весьма строгим ангелом осиротевшего семейства стала няня Прасковья Васильевна Дроздова. Эта бывшая крепостная крестьянка вынянчила ещё Екатерину Прохоровну и помогла ей поставить на ноги всех четверых детей. Борис Михайлович на протяжении всей жизни вспоминал Прасковью Васильевну с нежностью и благодарностью. Первый биограф художника, Всеволод Воинов, запишет спустя годы с его слов, что именно няне Кустодиев многим обязан «в смысле любви к простому русскому человеку».

Другим, пусть и не таким любимым, но всё равно важным для Бориса человеком стал его родной дядя по линии отца – Степан Лукич Никольский (фамилия у него была другой по той причине, что так захотелось пьяному дьячку села Царёво Саратовской губернии – и он назвал ребёнка по имени местной церкви). Борис Михайлович сделает впоследствии выразительный портрет Степана Лукича – таким тот был в те годы, когда будущий художник жил у него в Петербурге (1901, Астраханская областная картинная галерея им. П.М. Догадина). Дядя служил в столице чиновником, характер имел довольно властный, и юноше приходилось с ним нелегко, но обойтись без помощи Степана Лукича он до поры до времени не мог.

Ребёнком Кустодиев обожал ярмарки, балаганы, театр и музыку. В семье считали, что мальчик станет артистом, ведь он великолепно пародировал других людей. Но ещё сильнее Бориса влекло рисование, он с удовольствием рассматривал лубки и репродукции из «Нивы». В 1889 году в Астрахани гостила 17-я выставка передвижников, благодаря которой одиннадцатилетний Кустодиев увидел «Боярыню Морозову» Сурикова, «Христа и грешницу» Поленова и особенно поразившие его портреты кисти Репина (наверное, он бы очень удивился тогда, узнав, что Илья Ефимович станет однажды его учителем). Эта выставка запомнилась Кустодиеву на всю жизнь. Но про обучение живописи речи тогда не шло – даже при том, что старшая сестра Екатерина посещала в Петербурге школу Общества поощрения художников.

Обучаться решено было по традиции – в духовном училище. В 1887-м году Бориса принимают сюда на казённый счёт, как сына бывшего преподавателя семинарии. Учится он здесь без всяких восторгов, хотя по иконописанию имеет всегда высшие баллы. А ещё вырезает фигурки из мягкого камня, делает портреты соучеников, читает статьи о художниках. В письмах к брату Екатерина советует ему рисовать гипсы, чтобы готовиться к занятиям живописью, и он следует наставлениям сестры, хоть и не воспринимает пока свои «малевания» всерьёз. Впрочем, вскоре он начнёт задумываться о том, что работа художником поможет ему вывести семью из бедности: «в будущем может быть это доставит кусок хлеба». Но чем платить за уроки?

И вот тут как раз на сцену выходит уже упомянутый дядюшка с трудным характером – Степан Лукич Никольский. Он считал нужным помогать племянникам в том, что касалось образования, но помощь его сопровождалась обязательными нотациями. Тем не менее дядя, узнав об интересе Бориса к живописи, предложил оплатить частные уроки у художника Павла Алексеевича Власова.

Власов был личностью примечательной. Выпускник петербургской Академии художеств, ученик Павла Петровича Чистякова (о котором тепло отзывались Серов и Врубель), он сравнительно недавно приехал в Астрахань, чтобы преподавать рисование в Мариинской женской гимназии. Вскоре Павел Алексеевич основал нечто вроде студии для начинающих художников, куда и стремился Кустодиев. Три года он провёл в этой студии, научившись у Власова азам и основам и, что не менее важно, полюбив изобразительное искусство всем сердцем. В студии рисовали орнаменты и головы натурщиков, осваивали акварель и масляную живопись, изучали историю искусства. Главным, что следует освоить художнику, Власов считал рисунок: «…не спешите, а нарисуйте получше, рисунок выручает во многом».

Следующий учитель Кустодиева – Илья Ефимович Репин – отметит позднее, что его студент получил в Астрахани отличную подготовку.

В семинарии Борису тогда уже, конечно, не сиделось – хотелось поступить в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. К этому Кустодиева активно подталкивал Власов, быстро осознавший, какой алмаз попал ему в руки. Но в Москве юноше ответили отказом просто потому, что он уже вышел из рекомендованного абитуриентам возраста. Можно было вернуться в семинарию и сделать вид, что никакой такой живописи в природе не существует, но Борис послушался совета учителя – и решил сдавать экзамены в Высшее художественное училище при Академии в Петербурге. Сначала, впрочем, следовало попрактиковаться в какой-нибудь студии – например, в мастерской живописи и рисования Льва Евграфовича Дмитриева.

Сказано – сделано. Кустодиев порывает с семинарией, не кончив курса, и приезжает в Петербург. Дядюшка Степан Лукич приходит от этого в бешенство: он не думал, что неблагодарный мальчишка так глупо распорядится своей жизнью! Досталось всем – и самому Борису, и старшей сестре Екатерине, и всем, кто подвернулся под руку. Кустодиевы очень опасались, что Никольский отменит всю свою благотворительность, но тот оказался всё же неплохим человеком. Да, весь период подготовки Бориса к экзаменам он без конца шпынял его, осыпая попрёками, но, когда племянник успешно прошёл испытание (надо было рисовать маслом обнажённую натуру, чего Кустодиев прежде не делал) и получил оценку «принят», стал гордиться племянником и даже позволил ему выписать «Историю искусств» Гнедича. Было это в октябре 1896 года. В Астрахани тоже гордились успехами Бориса, хотя и сильно скучали без него. В одном из писем к сыну Екатерина Прохоровна признавалась: «…нам тебя недостаёт, но я утешаюсь той мыслью, что когда-нибудь я увижу тебя дельным и честным человеком, а может быть, и известностью, – чего на свете не бывает!»

На вступительном экзамене в Академию Кустодиев впервые лицезрел воочию кумира – Репина. Тот приблизился к натурщику и поправил ему ногу, после чего обошёл всех, кто участвовал в конкурсе. Работу Бориса Илья Ефимович отметил личной росписью, смысл которой был: «Достоин. Принять».

Два года учёбы Кустодиев провёл в «общих классах», и уже первая его работа – эскиз «В мастерской художника» (1896, Смоленский областной краеведческий музей) получила награду и денежную премию в 15 рублей. Этот эскиз был вдохновлён творчеством передвижников, Кустодиев тогда находился под его сильным влиянием и только лишь нащупывал те сюжеты и темы, которые впоследствии увлекут его и, вместе с выработанной манерой, останутся с ним на всю его недолгую жизнь.

Он почти не пишет видов Петербурга (не любит этот город, красивый, но холодный, одним словом – не Астрахань), зато упражняется в исторической живописи и проводит долгие часы в Эрмитаже. Молодой художник увлечён театром, музыкой, литературой. Сам играет на цитре и фортепиано. В те годы Кустодиев впервые слышит вживую пение Шаляпина и навсегда становится его поклонником. Как только появляются деньги, он едет в Москву, чтобы увидеть спектакли Художественного театра – граничащая с манией любовь к театру приведёт в конце концов Кустодиева из зрительного зала за кулисы: однажды он станет одним из самых ярких театральных художников России, но пока об этом даже думать странно. Летние, каникулярные месяцы Борис проводит дома, в Астрахани, где набирается новых впечатлений, без устали пополняя копилку памяти – он как будто знает, что ему это однажды пригодится!

Кустодиев – идеальный студент, отдающий штудиям всё своё время. Даже когда его соученики отдыхают, Борис работает над эскизами или делает портреты с товарищей. Между прочим, товарищами его были Иван Билибин, Дмитрий Стеллецкий, Иван Куликов – всё не последние имена в истории русской живописи.

В феврале 1898 года в жизни Кустодиева происходит невероятное событие, о котором он не смел и мечтать в детстве[95], – его принимают в мастерскую Репина. Это дороже всех наград и премий вместе взятых. Репин был одарённым педагогом, способным к тому же радоваться успехам учеников – такое бывает далеко не всегда, если речь идёт о художниках.

Внешний вид мастера изрядно разочаровывал студентов, ожидающих явления гения во всём блеске, – ничего выдающегося, скромный, незаметный. Внимательно изучал эскизы, поправлял рисунки, иногда сам начинал писать рядом с учениками. По воскресеньям в мастерской Ильи Ефимовича проходили обязательные разборы эскизов, в которых участвовал каждый. Теперь-то Репин уже разглядел Кустодиева. «Этот поражавший своими успехами талантливый юноша, вышедший откуда-то с Волги и учившийся у какого-то там учителя, есть краса нашей Академии, наша надежда», – такой отклик оставит он о Борисе Михайловиче. Репин отдельно отмечал его способности в области композиции и дар художника-портретиста – не зря уже через несколько лет он пригласит своего не слишком опытного ученика (и его приятеля Ивана Куликова) поработать над картиной «Торжественное заседание Государственного совета 7 мая 1901 года в день столетнего юбилея со дня его учреждения» (1903, Русский музей). У мастера в ту пору сильно болела рука, ему были необходимы помощники – всё в духе давних традиций изобразительного искусства, когда прославленные мастера, не справляясь с количеством заказов, делили их между участниками своей мастерской, как, к примеру, Рубенс.

Кустодиев выполнил портретные этюды двадцати пяти госдеятелей, включая Алексея Игнатьева, Сергея Витте и прочих. Репин вовсе не стремился присвоить себе лавры – он не скрывал, что им написана лишь центральная часть полотна, тогда как левую выполнил Куликов, а правую – Кустодиев. Для Бориса Михайловича работа над этой картиной стала поистине бесценной практикой взаимодействия с не самыми простыми натурщиками и подарила горький опыт постоянного «переписывания»: Репин долго мучился с композицией и перспективой, и его подмастерьям приходилось начинать всё заново.

По словам Марка Эткинда, автора монографии о Кустодиеве, в мастерской Репина, где «по уставу должно было заниматься не более тридцати человек, обычно работало вдвое и втрое больше. Художники столь разных дарований, как Д.Н. Кардовский и И.Я. Билибин, Ф.А. Малявин и К.А. Сомов, А.П. Остроумова-Лебедева и И.Э. Грабарь, И.И. Бродский и Кустодиев прошли школу Репина, сохранив в неприкосновенности своеобразие и яркость индивидуальности».

В раннем Кустодиеве есть многое от Репина, но, пожалуй, не меньше – от Сурикова, Нестерова, Серова. Первые попытки сказать своё слово касаются в основном исторического жанра: опричники, боярышни, стрельцы… Жанровые картины награждаются премиями Академии, хотя куда большего успеха Кустодиев добивается в портретах – уже самые первые его работы поражают и несомненным сходством с оригиналом, и умением отыскать в модели скрытое, то, чего портретируемый не собирался предъявлять художнику. Даже если эта модель – он сам.

«Автопортрет у окна» (1899, Пермская государственная художественная галерея) – совсем ещё молодой Кустодиев запечатлел себя на фоне открытого окна, за которым бушует молодая зелень. Напряжённый взгляд, сосредоточенность человека, находящегося в постоянных размышлениях, в непрерывных творческих поисках, – таким он предстаёт в этой работе. Лишённый всяческой комплиментарности автопортрет 1900 года (частная коллекция) передаёт упрямство и даже некоторую одержимость молодого человека, решившего связать жизнь с искусством. Кустодиев пишет портреты действительно как одержимый – все его друзья, все однокашники, все члены семьи появлялись в начале XX века на его полотнах. И всё же писать картину надо, только когда «есть желание, а главное, когда она сама просится, и не высиживаешь её и не выдумываешь» – таким был в те годы главный принцип молодого мастера. Рисунки, выполненные углём, или портреты, исполненные маслом, – дело не в технике (хотя она тоже важна), а в том, чтобы поймать волну и удержаться на ней до того, как будут сделаны завершающие штрихи. И ещё в том, чтобы не пересушить картину, сохранить непосредственность натуры и своего о ней впечатления.

Портрет художника И.Я. Билибина (1901, Русский музей) безусловно отвечает всем этим требованиям. Здесь нет и намёка на лубочную пестроту привычного нам Кустодиева – потому что самого этого Кустодиева ещё не существовало. Сдержанная гамма, минимальный декор, единственное яркое пятно портрета – живая красная гвоздика, приколотая к груди элегантного красавца. Но сколько в этой картине жизни! Кажется, что Билибин вот-вот отпустит какую-то шуточку (он был изрядный юморист) или же вскочит на ноги и выбежит за рамки портрета, сделанного, кстати говоря, с натуры в мастерской Репина. Неудивительно, что этот портрет получил золотую медаль II класса на Международной выставке в Мюнхене (1901).

Портрет другого приятеля – художника и скульптора Дмитрия Стеллецкого (1901, Русский музей) – ближе к жанровой картине. Весёлый, переполненный творческой отвагой мастер изображён в своей собственной мастерской, причём бо́льшую часть картины занимает его неоконченное произведение, а не он сам: всё как в жизни! Кого интересуют частные переживания творца, если можно обсудить его творения? Именно Стеллецкий стал свидетелем грандиозных личных перемен в жизни Кустодиева – дело было в конце лета 1900 года, когда Борис Михайлович, возвращаясь из Астрахани, приехал в село Семёновское-Лапотное Костромской губернии. Здесь его ждали Стеллецкий и ещё один соученик по Академии – астраханец Константин Мазин. Кустодиев, Стеллецкий и Мазин предполагали писать в Семёновском этюды, поэтому разъезжали на телеге по окрестностям в поисках красивых видов. И выбрались однажды к усадьбе Высоково, где проживали три сестры-старушки по фамилии Грек, они были из обрусевших англичан[96]. В гостях у старушек проводили летние вакации Зоя и Юлия Прошинские – тоже сёстры, две девушки из хорошей семьи.

Дорогая Юлик

Нагрянувшие без приглашения, заросшие бородами и не слишком элегантно одетые художники до смерти напугали благонравных старушек – те приняли их чуть не за разбойников и отправили «на переговоры» Зою Прошинскую. Она считалась похрабрее старшей сестры.

Юлия и Зоя были дочерьми предводителя дворянства в Минской губернии Евстафия Станиславовича Прошинского, который рано умер (по слухам, проигрался в карты и застрелился), оставив семью практически без денег. Помогли обеспеченные сёстры Грек, девочки росли под их присмотром и даже взрослыми проводили лето в Высокове. Юлия окончила общие классы Петербургского Александровского института (бывшее Александровское училище при Смольном институте), работала машинисткой в канцелярии Комитета министров и, кстати, обучалась азам живописи в школе при Обществе поощрения художников, педагогом её был Ян Францевич Ционглинский. Юлия была стройная, невысокая, с неправильными, но приятными чертами лица. Каким был тогда Кустодиев?

Дочь Ирина оставила такой портрет:

«Я помню отца ещё молодым, необычайно подвижным, элегантным, весёлым, ласковым. Всегда он готов пошалить, поиграть с нами, детьми. Роста он среднего, немного выше мамы. Русые, очень мягкие, негустые волосы, небольшая бородка, усы. Глаза светло-карие, с коричневыми крапинками. Взгляд острый – он очень дальнозоркий. Подчас это мешает ему работать. (“Я вижу каждый листок на дереве”, – говорит он.) У него необычайно красивые руки – белые, с длинными пальцами – и очень красивые ногти. Большой палец левой руки немного кривой: в детстве в Астрахани колесом колодца искалечило ему палец».

В Высокове развернулся почти что пушкинский сюжет – Мазин увлекся Зоей, бойкой младшей сестрой, а Бориса сразу же потянуло к Юлии. Чувство оказалось взаимным, правда, вот старушки Грек не одобряли выбора воспитанницы, не впечатлил их этот подозрительный художник. Вновь слово Ирине Кустодиевой:

«Мама как-то рассказывала, что, когда они познакомились, папа говорил по-астрахански, с упором на а, я: часы, пятно. В усадьбе Высоково Костромской губернии, где они познакомились, писались шутливые стихи, в которых папу поддразнивали за это. Старушки Грек, обожавшие свою воспитанницу, говорили с ужасом: “Боже мой, неужели наша Юленька выйдет замуж за этого художника из провинции? Ведь сколько прекрасных, блестящих партий у нее есть!” Но Юленька пренебрегла этими “партиями”».

Когда лето закончилось, Борис попросил разрешения писать Юлии и получил согласие, а на следующее лето снова приехал в Высоково. Теперь его принимают здесь как своего – они с Юлией проводят много времени вместе, работают над этюдами, Кустодиев то и дело смешит Прошинскую при встречах и в письмах (он был очень остроумным, и, кстати говоря, имел яркие литературные способности – его статьи ничем не уступают работам мастеров пера). Признаётся, что героиня романа Генрика Сенкевича «Семья Поланецких», Марыня, напоминает ему Юлию.

Старушки Грек недовольны – одной из них, как пишет Андрей Турков, даже привиделся «страшный сон» про Кустодиева. Сон этот, между прочим, оказался вещим – жизнь с художником принесёт Юлии много счастья, но и немало горя. Осенью 1901 года они наконец объясняются, и Борис рассказывает матери о том, что хочет жениться. Мать, может, и думает, что рановато для брака, сыну всего лишь 24 года, но вслух ничего не говорит – и даже дарит ему ковёр, надо же обзаводиться каким-то имуществом, так почему бы не начать с этого?

В письмах жених и невеста обсуждают будущую совместную жизнь с мягкой иронией: Кустодиев надеется, что Юлия умеет готовить хоть бы яичницу, и трунит над собственной «непрактичностью». Но разве это важно? «Дай только бог нам быть здоровыми и сильными людьми, а всё остальное будет у нас», – пишет Борис, не догадываясь о том, что у судьбы на его счёт другие планы… На письме он ласково называет невесту «дорогим Юликом», а в порывах нежности – «моим колобочком», хотя ничего округлого в Прошинской в те годы не было. Кустодиеву, вообще, нравились пышные дамы, вот и дочь его писала буквально следующее: «Папа всегда любил писать полных. Я угодила ему, выросла “в его вкусе”. Бенуа шутил: “Ирина постаралась – точь-в-точь знала, что нужно Борису Михайловичу для модели!”» Тощих моделей Кустодиев называл «постными» и очень хвалил Юлию Евстафьевну, когда она спустя годы поправилась.

Борис и Юлия поженились 8 января 1903 года, работа над картиной «Торжественное заседание Государственного совета…» была тогда уже почти завершена. Кустодиев увлечённо работал над полотном «Базар в деревне», он именно в те годы открывает для себя как для художника мир народных гуляний и праздников. Самые первые из его нарядных купчих ещё не скоро перейдут из детских воспоминаний на холст, прямиком в бессмертие. Да и портрет жены (1903, Русский музей), написанный Кустодиевым вскоре после свадьбы, ничем не похож на его лоскутные, театральные, многоцветные полотна, до которых оставалось ещё несколько лет. Это портрет-картина, в которой Юлия запечатлена на террасе старого дома – она сидит за столом, покрытым белой скатертью. Совсем ещё юная женщина смотрит на нас доверчиво, изо всех сил стараясь выглядеть серьёзной. Собака замерла у ног хозяйки, ожидая какого-то сигнала – может, приглашения к совместной прогулке? Прогулке длиною в жизнь?

1903 год был для Кустодиева особенно счастливым: свадьба с Юлией, окончание Академии художеств с золотой медалью и правом поездки за границу, а в октябре на свет появляется Кирилл, первенец Юлии и Бориса. Кире, как его стали звать в семье, было всего лишь три месяца, когда Кустодиевы вместе с Екатериной Прохоровной отправились в Париж и поселились в квартире неподалёку от Люксембургского сада (бульвар Распай, 218).

Борис Михайлович в восторге от столицы искусств, правда вот выставки здешние ему не слишком нравятся. Другое дело – музейные коллекции.

Он с радостью работает в Париже над новыми картинами – одна из них получает название «Утро» (1904, Русский музей). Юлия Евстафьевна предстаёт здесь уже в статусе матери: бытовая сценка, написанная под явным воздействием модных тогда импрессионистов, представляет трогательный момент из повседневной жизни – купание крошки Кирилла. Она вся пронизана не только солнечным светом («А солнце-то в картине у меня – самое большое действующее лицо!»), но и трепетной заботой, любовью.

Летом 1904 года Кустодиевы возвращаются в Россию и задумываются о том, чтобы обзавестись собственным домом. Борис Михайлович мечтает купить Высоково, выставленное после смерти старушек Грек на аукцион, но этот номер молодой семье не по карману. Покупается клочок земли в Костромской губернии, между усадьбой Павловское и деревней Маурино Кинешемского уезда. Кустодиевы начинают строить домик, получивший впоследствии название Терем.

В 1905 году у Кирилла появляется сестричка Ирина. Ждали, правда, второго сына, даже имя выбрали – Глеб, и Борис Михайлович в шутку выражал супруге неудовольствие, но продлилось это недолго. Ирина, она же Путя[97] Путяшкина, она же Айришь – какими только ласковыми прозвищами не награждал её любящий отец! С первых месяцев жизни румяная голубоглазая Ирина – его любимая модель. Мало того что девочка никогда не капризничала, в отличие от Кирилла, частенько заявлявшего: «Не хочу позира!», она ещё и воплотила в себе пластический идеал художника – со временем, конечно («Портрет И.Б. Кустодиевой, дочери художника», 1919, Русский музей).

Путя и Венера

Кустодиев признавался, что его влечёт к портретной живописи, но, как считает Марк Эткинд, он «мог успешно работать лишь при дружески тёплом отношении к модели. Только тогда портрет озаряло специфически кустодиевское, радостное, солнечно-светлое чувство, выделяющее его произведения среди работ многих других мастеров». Излишне говорить, что Ирину Борис Михайлович писал без всякой натуги, с удовольствием, нежностью и восхищением, ощущаемыми едва ли не физически. Невозможно удержаться от улыбки умиления, глядя на портрет И.Б. Кустодиевой (1906, Национальный художественный музей Республики Беларусь, Минск) в возрасте одного года – едва ли не самый пленительный в истории русской портретной живописи. Сделавшая, возможно, первый шаг в своей жизни крошка с любопытством смотрит на нас, не выпуская из рук игрушечного петушка. Даже страшно смотреть на неё – а вдруг сглазим?

Ирина растёт, и кисть отца запечатлевает её в новых и новых портретах. «Портрет Ирины Кустодиевой с собакой Шумкой» (1907, Самарский областной художественный музей) – здесь перед нами уже не младенец, а крепенькая девочка, твёрдо стоящая на ногах и демонстрирующая абсолютное доверие к миру: она не боится ни собаки, ни незнакомцев, вообще никого и ничего! «Японская кукла» (1908, Третьяковская галерея) – портрет-картина, где всецело увлечённый необычной игрушкой ребёнок выглядит не позирующим, а просто живущим. «Дети в маскарадных костюмах» (1909, Русский музей) – парный портрет Кирилла и Ирины в париках и взрослых нарядах – здесь уже оба позируют, но сколько отцовской гордости и любви в этой работе!

Кустодиев мечтал ещё о детях. В 1907 году Юлия Евстафьевна родила второго долгожданного сына – назвали его, впрочем, не Глеб, а Игорь, – и отец был на седьмом небе от счастья. Когда один из приятелей художника, астраханский священник Дмитрий Алимов предложил Кустодиеву написать иконы для одной из местных церквей, тот выбрал моделью для Богородицы Юлию Евстафьевну, а младенца Христа сделал с синеглазого Игоря. Говорят, что взгляд Богородицы на той иконе печален. Увы, маленький Игорь тяжело заболел менингитом в возрасте 11 месяцев и умер в тяжких мучениях… Родители были безутешны, «с его смертью в чёрных волосах мамы появилась первая седая прядь», вспоминала Ирина Кустодиева. Смерть Игоря провела некую черту под семейным счастьем Кустодиевых, как будто его было отпущено ровно столько, сколько нужно, – и ни каплей больше.

В любви и поддержке жены и старших детей художник искал после смерти Игоря утешение и находил его, получая от близких всегдашнюю заботу и вдохновение. Кирилл помогал ему в работе, Ирина по первой же просьбе позировала отцу, вот как вспоминала об этом она сама:

«…я много позировала – стоя, сидя, лёжа; не только для портретов, но и для персонажей картин, обложек, гравюр, иллюстраций. Как-то В.Д. Замирайло прислал ему натурщицу Лёлю, маленькую, худенькую. Папа порисовал её, заплатил хорошо, а потом сказал: “Нет, не буду больше, уж очень она постная. Ну-ка, Путя, попозируй ты!” Для “Русской Венеры” я стояла, держа в руках линейку, так как веник достали не сразу. Мы оба очень смеялись – при чём линейка? Распускала волосы, выходила после ванны – для картины нужно было тело, разгорячённое после мытья. Для “Купчихи с зеркалом” служила горничной, “подавая шубу” – на самом же деле держа папин лисий плед, которым ему покрывали ноги».

О том, кто в самом деле изображён на знаменитом полотне «Русская Венера» (1925–1926, Нижегородский государственный художественный музей), разговоры идут до сих пор. Эту картину Кустодиев начал писать за пару лет до смерти, будучи прикованным к постели, о чём будет подробно рассказано дальше. В деньгах семейство не купалось. «Время было трудное, – вспоминал Кирилл, сын художника, – и для картины не нашлось холста нужного размера. Поэтому по просьбе отца я взял его старую картину “Терем” (групповой портрет)[98], натянул обратной стороной на подрамок и загрунтовал. Отец приступил к работе».

Ирина Кустодиева рассказывала: «Когда папа начинал новую картину, запирались двери и он просил не шуметь. Посторонним не любил показывать незаконченные произведения, всегда поворачивал их на мольберте обратной стороной. Ну, а мы-то, конечно, смотрели и радовались каждому мазку. Вот он, наметив слегка карандашом или кистью контуры, начинает писать маслом. Пишет удивительно быстро. “Ну как, нравится?..” – “Хорошо… хорошо”, – отвечаю с видом знатока, а в душе поднимается радостное, трепетное чувство – папа опять пишет новое, опять картина, опять чудо…»

«Венера» действительно чудо. Жаркая русская баня, сверкающая мыльная пена (по одной версии Кирилл, а по другой – Борис Михайлович специально взбивал её рукой в тазу). Небольшое окно, за которым запечатлён ярмарочный – сразу и русский, и фламандский – пейзаж. Чистота юности и просто чистота. Молодая девушка, излучающая спокойную уверенность в своей красоте, отбрасывает за спину водопад золотистых тициановских волос – и улыбается нам, прикрываясь, впрочем, тем самым банным веником. Venera Pudica (то есть, целомудренная, стыдливая), она сразу и гордится своей пышной, спелой красотой, и немного стесняется её.

«Венера» Боттичелли явилась из пены морской, «Венера» Кустодиева – из мыльной пены русской бани. Итальянская богиня прекрасна, но печальна, наша – вот-вот рассмеётся, и мы, кажется, даже слышим её смех…

Два года страдающий от чудовищных болей художник работал над этой картиной, воспевая свой идеал красоты. Она стала последним значительным произведением мастера, в ней соединились все его купчихи, все красавицы, которыми художник восхищался на протяжении трагически короткой жизни. «Венера» похожа и на героиню работы «Купание» (1921, частная коллекция), и на бессчетных купчих, и на дочь Ирину. Так кто же позировал ему для этой работы?

«Папина модель, – писала Ирина Кустодиева, – полная русская женщина с милым, открытым лицом». И далее: «Когда он приступал к работе над портретом, то некоторое время присматривался к человеку, его характерной позе, жесту, находил характерный поворот головы, манеру сидеть и тогда только начинал писать. Всегда просил разговаривать, улыбаться, чтобы было живое лицо. “Ну, а теперь помолчи-ка минутку”, – говорил он мне, при позировании охотно болтавшей, и двумя-тремя мазками делал до того моё выражение, так всегда похоже, что его друзья говорили: “Ну, Ирина у него и с закрытыми глазами всегда выйдет как живая!”»

Кустодиев часто писал Ирину обнажённой, в этом никто не видел «ничего такого». «Иногда устанешь сидеть, обмякнешь, он говорит: “Ну-ка, приободрись”, – и опять выпрямишься и позируешь. Я любила позировать и всегда это делала охотно, даже в детстве. Последние годы вечно ему нужна была то рука, то голова, позировала я то сидя, то стоя в платке. Позировала часто и обнажённой, например для гравюры “Купальщица”».

Если сравнить «Венеру» с портретом И.Б. Кустодиевой 1926 года (Астраханская государственная картинная галерея имени П.М. Догадина), сразу же находишь сходство между моделями: цвет волос (у Ирины, правда, модная короткая стрижка), дородность, черты лица. Но это именно сходство, а не абсолютное совпадение. «Венера» смеётся, глядя нам в глаза, тогда как Ирина позирует всерьёз и смотрит куда-то в сторону. Адель Алексеева, автор книги о Кустодиеве «Солнце в день морозный», считает, что для «Венеры» был использован собирательный образ: «Лицо Ирины с её милой строптивостью не годилось для русской Венеры. Надо было придать ему простодушие, непритязательность. Значит, писать надо не с натуры, а “из головы”, вызвав к жизни лица других женщин». Итак, тело – Ирины (вспомним историю с линейкой и веником), а чьё же лицо? Есть версия, что для «Русской Венеры» позировала некая Елена Григорьевна Николаева (в замужестве Михайлова, 1903–1986). Она была профессиональной натурщицей и работала тогда в Академии художеств. Анатолий Иванов, автор статьи «“Русская Венера” Кустодиева: натурщицы, тайна веника и другие истории о шедевре» разыскал фотографии Николаевой в юном и зрелом возрасте – и, как ни удивительно, именно в позднем портрете есть схожие с «Венерой» черты.

Аркадий Кудря, автор биографии Кустодиева, ссылается на слова сына художника: «Для “Русской Венеры” позировала, по воспоминаниям Кирилла Борисовича, девушка лет двадцати трёх, пышная, с хорошей фигурой. Когда же настала пора писать маслом, позировать пришлось любимой натурщице Кустодиева – дочери Ирине».

Дочь Кустодиева, как и он сам, очень любила театр. В 1927 году она окончила ленинградский Институт сценических искусств, работала в Ленинградской филармонии и БДТ. Личная жизнь Ирины, судя по всему, не сложилась, она была одинока. Умерла в 1981 году.

Кирилл Кустодиев с детства прекрасно рисовал, поступил на живописный факультет Ленинградского высшего художественно-технического института. Как сестра и отец, он тоже увлекался театром, став в конце концов театральным художником. Кирилл был очень привлекательным мужчиной, нравился женщинам, был трижды женат. Татьяна, его дочь от второго брака, – известный искусствовед. Кирилл Борисович пытался сказать своё слово в станковой живописи, но постоянные сравнения его работ с отцовскими сыграли драматическую роль – тень отца была столь велика, что прятала всё сделанное сыном. Умер Кирилл Кустодиев в 1971 году.

«Впереди – с кровавым флагом»

Любой портрет – отчасти автопортрет, ведь в каждом герое, иногда против желания художника, отражены если не его собственные черты, то его мировоззрение, отношение к модели, порой – предвидение её или своей судьбы. Что уж тогда говорить об автопортретах как таковых? В работе 1905 года «На охоте» (Русский музей), где Кустодиев с тревогой глядит в будущее, поставив палец на ружейный курок, ощущается предвестие страшных перемен, и даже славный пейзаж никого не обманывает. На события того же 1905 года – подавление восстания, «кровавое воскресенье» – Кустодиев откликнулся рисунком для революционного журнала «Жупел». «Москва. Вступление» (1905, Третьяковская галерея) – безжалостная смерть, персонифицированная в виде гигантского скелета, собирает свой страшный урожай. Более поздняя работа «Большевик» (1920, Третьяковская галерея) сделана по той же модели: бородатый великан с красным знаменем, льющимся над городом кровавой рекой, широко шагает по улицам большого города, а под ногами его мельтешат безликие человечки, муравьи, расходный материал. Взгляд циклопического большевика почти безумен, от его колоссальной фигуры падают тени на стены храма – он движется прямо на церковь и вот-вот сметёт её с лица земли. Маковка купола не достает великану даже до подбородка… Любопытно, что самим большевикам картина понравилась, они не разглядели в ней того ужаса, который очевиден нам сегодня. Место действия «Большевика» – не Москва и не Петербург, а некий условный русский город, пусть даже биограф Кустодиева Всеволод Воинов углядел в здании на горе Румянцевский музей (сейчас – Дом Пашкова). И, конечно же, каждый, кто смотрел и в те годы, и теперь на эту картину, вспоминает поэму Блока[99] «Двенадцать»:

Впереди – с кровавым флагом.

И за вьюгой невидим,

И от пули невредим,

Нежной поступью надвьюжной,

Снежной россыпью жемчужной,

В белом венчике из роз —

Впереди – Исус Христос.

Вместо блоковского Христа в «Большевике» явился безжалостный огр, испепеляющий взглядом оплот духовной жизни, прущий на него напролом.

В книгах о Кустодиеве, написанных в советский период, позиция художника трактуется однозначно: поддержал революцию, ликовал, когда всё произошло, поздравлял в письмах знакомых «с великой радостью». Но на самом деле он далеко не сразу разобрался в том, что происходило и происходит. В 1911 году Кустодиев, уже ставший к тому времени по представлению Репина членом Академии художеств, принял заказ «лепить царя» – навряд ли он согласился бы на это, будучи непримиримым сторонником перемен в обществе. Он писал портреты членов царской семьи и высокопоставленных сановников – и делал безжалостные карикатуры для «Жупела» и «Адской почты», – высмеивая тех самых людей, которых ещё совсем недавно портретировал для «…Государственного совета». В 1918 году он вместе с художниками Виктором Васнецовым и Михаилом Езучевским участвовал в разработке формы обмундирования Рабоче-Крестьянской Красной Армии[100]: считается, что именно ему принадлежала идея ввести в форму шлем, который позднее станут называть «будёновкой». Кустодиев не собирался покидать пылающую в огне революции Россию, да он и не мог её покинуть. Но и принять новые порядки художнику было непросто – ему вообще приходилось в эти годы непросто. Роковая полоса неудач всё никак не заканчивалась, денег не было, и он вынужден был браться за неприятные заказы, тогда как писать хотелось своё, уже нащупанное в «Базаре в деревне» (1902, Национальный музей изобразительных искусств имени Гапара Айтиева, Бишкек) и «Ярмарке» (1906), приобретённой в коллекцию Третьяковской галереи по рекомендации Валентина Серова. Народные мотивы, быт русской провинции, традиционные промыслы – всё это было тогда в моде у художников, но интересовало Кустодиева независимо от общих устремлений. То, к чему он в конце концов придёт, можно очень условно определить как реализм, настоянный на театральных декорациях и лубочных картинках. Лоскутное одеяло из правды жизни и сказочных сюжетов.

Любите ли вы театр

«Если меня что привлекает, так это декоративность», – признается Кустодиев в одном из писем. Ему вторит Александр Бенуа: «Мне кажется, что настоящий Кустодиев – это русская ярмарка, пестрядина, “глазастые” ситцы, варварская “драка красок”, русский посад и русское село, с их гармониками, пряниками, расфуфыренными девками и лихими парнями… Я утверждаю, что это его настоящая сфера, его настоящая радость…» Кустодиев в те годы почти отказывается от масляной живописи, предпочитая гуашь и темперу – традиционную технику русской иконописи. Можно ли совместить всю эту «пестрядину» с портретами? Оказывается, можно. Одним из первых удавшихся экспериментов такого рода стал «Автопортрет» 1912 года, находящийся в собрании Уффици. Кустодиеву было предложено исполнить эту работу для флорентийской галереи, где хранятся автопортреты самых выдающихся европейских мастеров[101]. И Кустодиев здесь уже именно мастер – настоящий мэтр в пушистой шапке и богатой шубе позирует на фоне куполов Троице-Сергиевой лавры. Зима, синее небо, заснеженные деревья, фигурки прохожих, запряжённая в повозку лошадь образуют своего рода декорацию, театральный задник, на котором выделяется крупная фигура художника – главного героя этого спектакля. Взгляд его внимателен, хоть и невесел, за Кустодиевым – вся Россия, всё то, чем он в ней восхищается и что желает показать европейцам.

Подобный принцип изображения фигуры на пёстром пейзажном фоне будет позднее использован Кустодиевым в портрете искусствоведа и реставратора А.И. Анисимова (1915, Русский музей), в многочисленных изображениях купчих, а также в более поздней и, пожалуй, самой знаменитой его картине – портрете Ф.И. Шаляпина (1922, Русский музей). У этой работы целый ряд названий, данных самим художником: «Новый город», «Ф.И. Шаляпин в незнакомом городе», «Ф.И. Шаляпин на ярмарке», «Шаляпин на ярмарке в Нижнем Новгороде»…

Кустодиев восхищался великим русским басом с юных лет, но личное знакомство художника и певца состоялось только в 1919 году, причём представил их друг другу не кто иной, как Максим Горький. Борис Михайлович на тот момент был уже опытным театральным художником: выполнял эскизы и декорации для комедии Островского «Горячее сердце», оформлял спектакль «Смерть Пазухина» по Салтыкову-Щедрину (женские костюмы, придуманные Кустодиевым, смогла бы носить не на сцене, а в жизни любая из его купчих). Шаляпин, решивший поставить в Мариинском театре оперу «Вражья сила»[102], пригласил Кустодиева стать художником и этого спектакля. И хотя Борис Михайлович понимал, что работать ему придётся в неимоверно тяжёлых условиях, он всё равно согласился. «Много я знал в жизни интересных, талантливых и хороших людей, – писал Шаляпин в книге воспоминаний “Маска и душа”, – но если я когда-либо видел в художнике высокий дух, так это в Кустодиеве». И ещё одна цитата из Шаляпина: «Только неимоверная любовь к России могла одарить художника такой весёлой меткостью рисунка и такой аппетитной сочностью краски…»

Когда Фёдор Иванович приехал к Кустодиеву поговорить о спектакле, на нём была роскошная шуба[103], и художник попросил позировать в этой шубе для портрета. Кустодиев писал Шаляпина почти два года, потому что был в ту пору уже прикован к инвалидному креслу, и двухметровый холст приходилось отклонять над кроватью при помощи специального устройства. Сам художник так и не увидел эту работу с нужного расстояния, так как Шаляпин, покидая Россию, забрал её с собой. Кустодиев сделает позднее авторское повторение для себя, он очень любил этот портрет, да и кто его не любит? Великий артист запечатлён на фоне панорамы Нижнего Новгорода – вновь яркого, зимнего, лубочного. Масленица, народные гулянья – излюбленный мотив Кустодиева звучит здесь в полный голос. Пряники, балаганы, катания на лошадках, кажется, что мы слышим, как хрустит свежий снег под ногами, как визжат, съезжая с горки, ребятишки, как зазывают к себе трактирщики… В нижнем левом углу прогуливаются две девочки в шляпках и муфтах – это изображённые по просьбе певца[104] Марфа и Марина, дочери Шаляпина, их сопровождает его друг и секретарь Исай Дворищин. Прямо за ними – афиша, представляющая гастроли Ф.И. Шаляпина. Вновь театральный задник, на котором объёмно и полно выписана фигура певца в распахнутой шубе. Он стоит на заснеженном пригорке, как на сцене – впрочем, он и так на сцене, которой была для него вся Россия. У ног Шаляпина – любимый бульдог Ройка, не отрывающий взгляда от хозяина (на самом деле Ройка не желал принимать нужную позу и, как говорят, специально для него на шкаф сажали кошку, чтобы привлечь внимание[105]). Шаляпин до самой смерти не расставался с этим портретом, и лишь в 1968 году дочери артиста, Марфа Хадсон-Дэвис и Марина Фредди, передали работу в ленинградский дом-музей отца.

Оставьте руки!

Работа была для Кустодиева настоящим отдыхом и единственной с некоторых пор радостью жизни. С 1917-го по 1924 год он оформил 11 спектаклей для оперных и драматических театров Москвы и Петербурга, не оставляя станковой живописи. Без поддержки Юлии и детей он бы, конечно, не справился с испытанием, посланным ему судьбой.

Первые симптомы тяжёлой болезни проявились у Кустодиева ещё в 1907–1908 годах. В письмах тех лет он то и дело жалуется: «По утрам болит лопатка», «Рука опять разболелась». К весне 1910 года Кустодиев уже почти не может спать по ночам, а руки болят так, что нельзя работать. Врачи, к которым обратился художник, предположили костный туберкулёз и посоветовали срочно ехать в Швейцарию. Лето 1911 года Борис Михайлович провёл на курорте Лейзен вместе с Юлией и детьми, а зимой вернулся туда один. В Швейцарии художнику поставили ошибочный диагноз – сколиоз костей. От него и лечили.

Кустодиев последовательно выполняет рекомендации местных врачей, носит целлулоидный корсет, принимает солнечные ванны. Ему скучно и тоскливо вдали от семьи, от России, хотя он пытается сохранять оптимизм и через силу любуется природой: «Удивительная вещь эта красота природы! И никогда я, кажется, не чувствовал так сильно желания жить и чувствовать себя живущим». Он понемногу работает – делает натюрморты, пейзажные этюды. Пишет темперой дочь Ирину на террасе, на фоне Альп («Ирина Кустодиева в Лейзене», 1911, Художественный музей, Мальме), делает эскизы декораций и костюмов к «Горячему сердцу» Островского. В 1912 году, в Швейцарии, будут написаны его первые «Купчихи» (иногда называют «Купчихи в Кинешме», Киевская картинная галерея) – жанровая картина с четырьмя разряженными пышными красавицами, остановившимися посудачить на улице. После лечения Кустодиев чувствует себя лучше. В 1913 году он вместе с семьёй едет во Францию, Италию. Любуется в музеях обожаемым Брейгелем (в мастерской у него постоянно висела репродукция брейгелевской «Охоты»). Но уже к осени боли в руках возвращаются. Следуя в Россию через Берлин, художник решает получить консультацию местного светила. Вот как рассказывает об этом Ирина Кустодиева:

«В Берлине папа показался профессору Оппенгейму – знаменитому немецкому нейрохирургу, сказавшему ему: “У вас никогда никакого костного туберкулёза не было. Снимите корсет. У вас заболевание спинного мозга, видимо, опухоль в нём, нужна операция. Отвезите детей домой и возвращайтесь в Берлин в клинику. Денег я с Вас не возьму, лучше напишите мне за это картину”. (Отец, кажется, подарил ему “Деревенский праздник”[106].)»

И далее:

«Нас привезли домой и оставили на попечении А.М. и В.А. Кастальских (старшей сестры отца и её мужа), а родители отправились обратно в Берлин. Делал операцию профессор Оппенгейм. Она продолжалась четыре часа под общим наркозом, разрезали спину от затылка до талии. Само вещество спинного мозга вскрывают! После этой операции боли в руке, мучившие отца, прекратились. Года два он чувствовал себя хорошо…[107]»

Через пару лет болезнь вернулась, затронув теперь ещё и ноги – Кустодиев передвигался на костылях и в 1916 году решился на вторую операцию, о необходимости которой ему говорили в Берлине. Юлия Евстафьевна была рядом с мужем, поддерживала его и подбадривала. Во время операции она сидела в коридоре, и врачи выходили к ней, рассказывая, как идёт дело. В конце концов из операционной появился профессор: сказал, что в самом веществе спинного мозга обнаружена опухоль и, чтобы подобраться к ней, придётся перерезать нервы. «Что будем сохранять, руки или ноги?» – спросил хирург у Юлии Евстафьевны.

– Руки, оставьте руки! – воскликнула она. – Художник без рук! Он жить не сможет.

Конечно же, и сам Кустодиев сделал бы такой выбор. Впоследствии он горько шутил, дескать, «ноги что… предмет роскоши!». Парализованный, Кустодиев был теперь прикован к кровати и обречён на заключение в собственном доме. Лишь изредка его вывозили в инвалидной коляске на репетиции в театр, чтобы мог полюбоваться собственными декорациями, но по большей части мир художника сжался до пределов его комнаты. Даже о поездках в Терем следовало забыть.

Семья изо всех сил пыталась облегчить жизнь Бориса Михайловича. Для него был изготовлен особый мольберт, которым он мог управлять сам, лежа в кровати. Младший брат Михаил[108] – он был инженер и изобретатель – сделал для него специальное кресло-носилки и усовершенствовал автомобиль для дальних поездок. Дети и жена стали теперь глазами и ушами Кустодиева, поставщиками свежих впечатлений[109], без которых художнику не обойтись. Когда к подросшим Ирине и Кириллу приходили гости, Борис Михайлович обязательно просил, чтобы ему их «показали». Ирина однажды привела из школы невысокого мальчика, аттестовав его как хорошего пианиста, – тот, действительно, замечательно играл Шопена и Грига, а звали его Митя Шостакович. В 1919 году Кустодиев напишет его портрет (частная коллекция). В гости к художнику приходили друзья – Петров-Водкин и вернувшийся в 1923 году из-за границы Алексей Толстой. Довольно часто наведывался академик Иван Петрович Павлов, говорят, что он даже купил у Кустодиева картину «Голубой домик» (1920, Государственный музей-заповедник Петергоф). С художником состоял в переписке Максим Горький, приезжал с визитом Михаил Васильевич Нестеров. Место Кустодиева в истории русской живописи определено и не оспаривается – предисловие к его альбому «Русь» пишет Евгений Замятин, придумавший сказочный городок Кустодиев, а с одной из выставок работу художника похищают – это ли не самое верное признание? Жизни мастера можно позавидовать, но жизни человека – лишь посочувствовать. Боль никуда не исчезла, к ней прибавились постоянные судороги, из развлечений – только глазеть в окно да вспоминать виданные когда-то пейзажи и типажи… Именно тогда прикованный к постели художник вызывает из памяти впечатления астраханского детства – и шумная толпа купчих[110], махнув, как бабочки крыльями, яркими шалями, сходит на его полотна.

Купчихи и красавицы

После второй операции врачи строго-настрого воспретили Кустодиеву работать: пугали, что возврат к обычной деятельности может стать для него смертельным. Юлия Евстафьевна могла бы послушаться докторов, но ей, как никому другому, было ясно, что отсутствие живописи убьёт Бориса Михайловича быстрее физических перегрузок. Кустодиев не мог существовать вне работы – и в конце концов жена отдала ему «орудия труда». Ей самой приходилось в те годы трудно – любимый, главный в её жизни человек мучается от постоянных болей и вынужденного заточения, а она должна его поддерживать, не показывая, что творится у неё на душе. Вести хозяйство, заботиться о детях, которые пока что не встали на ноги, следить за порядком в доме… Поистине говорящий портрет Ю.Е. Кустодиевой (Третьяковская галерея) был сделан в 1920 году – жена художника позирует в нарядном ярко-синем платье, в шали и в интерьере, составившем бы честь любой купчихе. Но глаза её невеселы, губы крепко сжаты…

Осенью 1923 году Кустодиев просит о консультации немецкого профессора Фёрстера, ученика Оппенгейма. Ирина Кустодиева вспоминает: «Фёрстер находился в Москве, так как лечил В.И. Ленина. Профессор заинтересовался сложной болезнью, о которой читал в трудах Оппенгейма, и сделал папе третью спинномозговую операцию в клинике В.В. Крамера. Наркоз дали местный, общего не выдержало бы сердце. Четыре с половиной часа нечеловеческих страданий: наркоз действовал только в верхних покровах тела. Какую надо было иметь силу воли, чтобы перенести эту муку, силу воли, определявшуюся жаждой жизни и творчества: работать, только работать! Врачи говорили, что каждую минуту может быть шок и тогда – конец. Вырезали опухоль (доброкачественную) величиной с грецкий орех».

После операции боли на время отступили, но новый, наконец-то верный диагноз не сулил надежд на выздоровление – у Кустодиева обнаружили саркому спинного мозга. Это был приговор. Художнику оставалось несколько лет жизни, другой на его месте впал бы в отчаяние, но Борис Михайлович продолжил делать, что делал всю жизнь, – работать. В годы болезни, в годы полного обезножья появились его самые жизнеутверждающие, пронизанные радостью бытия картины.

Вот что рассказывал об этом периоде жизни отца Кирилл Кустодиев:

«“Что бы я стал теперь делать, – говорил он, – когда не хожу с 1917 года? А вот сейчас вспоминаю и рисую! Когда пишу, у меня всегда стоит картина перед глазами, я её как бы целиком списываю и срисовываю. Мне легко, так как стоит захотеть, и я могу заказать голове картину, и эти картины сменяются, как в кино. Иногда от виденного голова пухнет. Я помню купчих, которые жили за нашим домом в Астрахани, помню, во что была одета та или другая купчиха или купец”.

У него была замечательная зрительная память, всегда меня поражавшая: он помнил, каким был фонарь на том или ином перекрёстке, мог точно восстановить все вывески над лавками торговых рядов и даже какого-нибудь витиеватого дракона на конце водосточной трубы в Астрахани… Его картины, выполненные по памяти, получались как отпечаток когда-то виденного».

Для одной из первых кустодиевских «Купчих» (1915, Русский музей) применён уже знакомый нам приём, когда красочный пейзаж становится фоном для крупной фигуры, театральным задником, где нашлось место и второстепенным персонажам – разряженной паре и приказчику, рекламирующему свой товар. Скорее всего, это Астрахань – об этом проговариваются широкая лента Волги и незабвенные местные арбузы. Красивая молодая женщина пышных статей горделиво стоит на пригорке. На ней, как говорится, всё лучшее сразу: крупные серьги, брошь и перстенёк гарнитуром, свисает до земли нарядная шаль, в руке зажат кружевной платочек. Купчиха, конечно, замужем – девицы так не причёсываются и не показывают себя, а эта ни секунды не сомневается в том, что привлекательна, но смотрит всё же не на нас, куда-то в сторону.

«Девушка на Волге» (1915, частная коллекция) представляет всё тот же тип женской красоты, любезный и Кустодиеву, и русскому народу. Пышнотелая, с крепкой длинной косой девица возлежит на травке, вновь отведя взгляд от зрителя. За ней – белоснежные стены храмов, бескрайняя Волга и русские березки. Какое нарядное платье на девушке, какие бусы, браслеты, серьги! Это почти лубочное изображение русской красоты, взятой в характерном пейзаже, представляет собой ответ сразу и всем лежащим европейским «венерам» с «олимпиями», и «завтракам на траве». По словам сына художника, «позировала для картины молоденькая дочь соседнего помещика Пазухина[111], лет четырнадцати-пятнадцати. С её головы отец делал этюд карандашом и сангиной».

«Красавица» (1915, Третьяковская галерея) взволновала современников не меньше, чем волнует сейчас: это наглядевшись на неё, некий митрополит отбыл, по слухам, на покаяние в монастырь. Кустодиев сделал впоследствии по просьбам друзей немало вариаций этой работы – сюжет с раздетой купчихой, поднимающейся с нагретой постели, оказался одним из самых востребованных, и не только по причинам «ниже пояса». Одну из версий получил в подарок Максим Горький, другую – Шаляпин[112], третью – Константин Сомов.

Кирилл Кустодиев пишет: «Позднее я слышал от отца, что в этой картине он наконец-то нашёл свой стиль, так долго ему не дававшийся. Вспоминая П.А. Федотова, малых голландцев, которые его восхищали, он стремился, как и они, увлечь зрителя, заставить его остановить внимание на красноречивых деталях. Но основой картины служил русский лубок, вывески, игрушки народных умельцев, русские вышивки и костюмы».

Для «Красавицы» Кустодиеву позировала знаменитая актриса тех лет, будущая народная артистка СССР и двукратный лауреат Сталинской премии, Фаина Васильевна Шевченко (кстати, многие узнавали её черты и в самой первой «Купчихе»). Фаина родилась в Воронеже, после окончания гимназии поступила в МХТ и служила там искусству до 1959 года. Играла и Марселину в «Женитьбе Фигаро», и Василису из пьесы «На дне», и, позже, Кабаниху в «Грозе». Кустодиев и Шевченко познакомились, скорее всего, во время работы над спектаклем «Смерть Пазухина», где Фаина исполняла роль Настасьи Ивановны, или когда художник оформлял всё то же «Горячее сердце» – здесь она играла Матрёну.

Когда Кустодиев пригласил 21-летнюю Фаину позировать ему, она сначала согласилась, но, услышав про «полное обнажение», возмутилась: «Мне такой позор не нужен! Я – актриса Художественного театра! И что? Тысячи людей увидят меня голой?»

Художник и сочувствующий его идее режиссёр Василий Лужский, с которым Кустодиев дружил, долго уговаривали Фаину – убеждали, что она идеально подходит для собирательного образа самой красивой русской женщины. В конце концов бастион пал, и натурщица заняла сначала место в мастерской, а следом – и в мыслях миллионов восхищённых зрителей. Один из посетителей выставки в Петрограде, где впервые показали «Красавицу», рассказывал, что к картине невозможно было подойти: «Публика стояла амфитеатром и не уходила». Именно тогда, скорее всего, Кустодиев и заслужил славу русского Рубенса, известного ценителя пышных форм.

Фаина любила вкусно поесть, а ходить пешком, напротив, не любила – всё больше передвигалась на извозчиках. Полной она себя при этом не считала, и когда увидела картину на выставке в Петрограде, то высказала Кустодиеву недовольство: «Слишком уж толстая». «Какая есть», – ласково ответил Кустодиев и поцеловал Фаине руку.

От хлебосольной красоты Шевченко млели и мужчины, и женщины, к тому же она была на редкость одарённой актрисой, обладала великолепным голосом. Станиславский, высоко ценивший талант Фаины, увидев работу Кустодиева, возмутился и назвал её распутницей. Потом, конечно, простил – обойтись без Шевченко на театре было попросту невозможно. Артистка, что с неё взять!

Кстати, «Купчиху за чаем» (1918, Русский музей) Кустодиев тоже писал с артистки, да ещё и с настоящей баронессы, наследницы знатного прибалтийского рода! Звали её Галина Адеркас.

Вновь дадим слово Ирине Кустодиевой: «Однажды мама нашла ему модель для картины “Купчиха за чаем” (находится в Русском музее). Эта “модель” жила двумя этажами выше нас – Галя Адеркас; она позировала охотно и очень гордилась этим».

О Галине мы знаем не так много, как о Фаине Шевченко. Она была родом из Астрахани, училась в медицинском институте, по-любительски пела, обладала красивым меццо-сопрано – и увлечение музыкой привело её в конце концов к резкой смене профессии: вроде бы Адеркас выступала в составе русского хора в Управлении музыкального радиовещания Всесоюзного радиокомитета и озвучивала фильмы, но яркой карьеры не сделала. Девушка сразу же согласилась позировать Кустодиеву, и он написал с неё портрет непривычно быстро – всего за несколько дней (напомню, что тогда уже художник работал, сидя в инвалидном кресле). По эскизу картины видно, что натурщица была совсем не такой сдобной, как купчиха в итоговой версии.

«Купчиха за чаем» источает довольство и спокойствие. Ласковый кот льнёт к пышному плечу хозяйки, а сама барыня (взгляд вновь отведён в сторону, кустодиевские героини редко смотрят в глаза зрителю) на секунду задумалась над блюдцем с чаем, отставив в сторону мизинец (жест этот вскоре будет заклеймён как мещанский, некультурный). Пышет жаром самовар, спелые фрукты на столе взывают, чтобы их попробовали, и на соседней террасе, глядите, тоже идёт чаепитие… Между тем писалась эта работа в голодные годы Гражданской войны, и Кустодиевым пришлось экономить буквально на всём, чтобы купить арбуз и фрукты для натюрморта.

«Купчиха с зеркалом» (1920, Русский музей), «Купчиха с покупками» (1920, Национальный художественный музей Республики Беларусь, Минск), «Купчиха на прогулке» (1920, Научно-исследовательский музей Российской академии художеств, Санкт-Петербург), уже упомянутая «Русская Венера» – Кустодиеву не надоедало любоваться сочными красавицами, принадлежавшими канувшему в Лету сословию. В 1927 году он задумывает серию прямо-таки лубочных картинок, вдохновлённых русскими частушками, которые художник очень любил, собирал и специально записывал. Успел сделать лишь две – «Под милашкину гармошку…» (Русский музей) и «Землянику я сбирала» (Русский музей). Истощаемый болезнью, Борис Михайлович продолжает трудиться, как сможет не всякий здоровый человек: осваивает технику линогравюры, рисует агитационные плакаты, делает серию акварелей «Старая Русь», иллюстрирует книги[113], оформляет спектакли в БДТ, МХАТе и Малом театре.

А что же Юлия? Можно ли разглядеть её хрупкую фигурку за роскошными платьями и пышными телесами купчих и красавиц – или они полностью заслоняют её от нас? Кустодиев редко теперь пишет портреты жены, она появляется лишь в совместном автопортрете под названием «Прогулка верхом» (1915, Третьяковская галерея) – написанном, когда ещё ходили ноги… Юлия запечатлена на коне белой масти, Борис – на гнедом скакуне. Он указывает жене на что-то важное, то, чего мы не видим, потому что взгляд наш ограничен рамой. Что там? Грядущая слава? Прежняя Россия, которой больше нет? Мир, в котором Юлии вскоре придётся жить без него?..

Несмотря ни на что, Кустодиев бодрился, следил за своим внешним видом – Ирина Кустодиева вспоминает, что, когда борода отца стала седеть, «он сбрил её, оставив усы. “Что ты кокетничаешь?” – шутила мама, любившая его бороду. “Нельзя, нельзя, – отвечал он. – К нам ходит молодёжь, бывают хорошенькие барышни, а борода поседела, это меня старит”». Но сил не прибывало, слабело сердце, Кустодиев терял интерес к жизни и даже к работе («…работа – это моя жизнь и я сам», признавался художник в одном из писем к жене). Он скажет сыну при встрече: «Кира, ты знаешь, мне не хочется больше жить, я смертельно устал…», и Кирилл поразится услышанному – отец никогда прежде не произносил таких слов.

В мае 1927 года 49-летний Кустодиев отправляется на автомобиле в гости к Алексею Толстому, в Детское Село. По дороге он сильно простужается, врач диагностирует воспаление лёгких и прописывает банки. Невозможно поверить, но даже в таком тяжёлом состоянии мастер продолжает работать – лёжа доделывает эскизы костюмов к пьесе «Голуби и гусары» для Малого театра[114].

«26 мая я весь день сидела с ним, – пишет Ирина Кустодиева. – “Подержи мне руки”, – попросил он. Я взяла его руки. Смотрела на ладони, на “линию жизни” и сравнивала её со своей. Он смотрел куда-то вдаль, каким-то отсутствующим взглядом, несколько раз просил пить – пил морс. Часов в шесть я должна была уйти в театр, смотреть в гастролирующем у нас Камерном театре “Адриенну Лекуврер” с Алисой Коонен. Папа слабым движением руки погладил меня по голове: “Иди, конечно, развлекись. Потом расскажешь. До свидания!.. – и долго, долго смотрел на меня. – Иди, моя девочка!”

Поздно вечером возвращалась я домой. Поднялась в четвёртый этаж, отперла дверь своим ключом – в передней стоит мама. Тихо плачет. “Мама, ты что плачешь?” – спрашиваю, начиная снимать пальто. Она молчит. “Папа умер», – говорит невестка. Бегу в спальню: “Папа, папа!” Над его головой, на полочке, тикают часы, и лежит на столике-пюпитре раскрытая книга, которую он ещё вчера читал, – “Портрет Дориана Грея” О. Уайльда».

Кустодиев умер не от саркомы, как все ожидали, – судьба послала ему иную смерть.

Похоронили художника на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры. Снимать или рисовать его Юлия Евстафьевна не позволила, помня о словах мужа: «Человека надо помнить живым, а не мёртвым». Кирилл Кустодиев писал в воспоминаниях, что «отец часто говорил, что желал бы после смерти быть кремированным, урну же закопать в землю, а рядом чтобы росла берёзка; но чтобы ни в коем случае не клали на могилу каменной плиты. “Я хочу, чтобы земля была как на сельском кладбище. Красивы заграничные кладбища, но наши деревенские, запущенные, с крестами, – лучше, воздушнее. И когда я умру, хочу, чтобы музыка играла”».

Юлия Евстафьевна переживёт Бориса Михайловича на 15 лет, она умрёт во время блокады Ленинграда, 17 февраля 1942 года. Умрёт, не дождавшись громкого возвращения славы Кустодиева, изрядно поблёкшей в советские годы, – славы, которой не было бы без этой скромной хрупкой женщины. Не купчихи и не красавицы.

Замуж за работу

Фернан Леже – Надя Ходасевич

Белорусская крестьянка из-под Витебска и всемирно известный художник-француз – сколько шансов на то, что они не просто встретятся, но станут друг для друга главными в жизни людьми? Впрочем, одна из величин этого уравнения усердно стремилась к другой. Надя узнала имя будущего учителя и мужа ещё в юности – благодаря журналу L’Esprit Nouveau, номер которого чудом попал в библиотеку Смоленска. Фернан Леже – вот это, должно быть, настоящий мастер! Надо ехать к нему за советом. Надо ехать в Париж!

«Надька, даёшь Париж!»

Надежда Петровна Ходасевич[115] родилась 4 октября 1904 года в деревне Осетище Витебской губернии Российской империи (сегодня – Докшицкий район Витебской области Республики Беларусь). Семья была бедная, многодетная[116], трудовая; об искусстве никто и не помышлял. Сама Надя позднее назовёт родную деревню «Богом проклятым захолустьем», а на вопрос, что привело её в Париж, решительно ответит: «Темнота моя».

Отец будущей художницы был, как тогда говорили, «сидельцем», но не в том смысле. В начале прошлого века в родных Надиных местах «сидельцем» называли продавца в казённой лавке. Продавал отец водку, жалованья получал пять рублей в месяц, денег катастрофически не хватало. Дети сызмальства были приучены к тяжёлому труду, восьмилетняя Надя по зиме носила воду с колонки, летом копала картошку, доила корову – всё наравне с взрослыми.

Любопытно, что не все биографы Нади Леже считают, что её происхождение было крестьянским[117]. Владимир Казаков, автор статьи «Беспокойное счастье Нади Ходасевич», пишет следующее: «Её двоюродный брат, знаменитый поэт Серебряного века Владислав Ходасевич везде писал себя дворянином. И нет причин ему не верить. Скорее всего, и Надежда была из сильно обнищавшей дворянской семьи, которая жила в постоянной нужде и по быту ничем не отличалась от крестьянской. А “крестьянство” ей добавили для правильного происхождения её советские биографы 70-х годов».

Тем не менее сама Надежда Петровна настаивала на том, что она «от сохи», – подробно рассказывала о крестьянском детстве и о том, какими дикими казались её фантазии стать художницей и поехать в Париж другим членам семьи. После того как началась Первая мировая и отца Нади призвали на фронт, Ходасевичи, как беженцы ходили от деревни к деревне, от городка к городку. Долго жили в селе Горном, потом перебрались в Белёв Тульской области, знаменитый пастилой из антоновки. Именно там, в Белёве, Наде попался оборванный журнал, где была статья о французской живописи.

Надя с детства любила рисовать, постигала мир с помощью цвета и… цветов. Природа открывала девочке самые верные краски: синяя – василёк, жёлтая – лютик, красная – мак. Рисовала как могла, понятия не имела о том, как учат на художника, как приблизиться к этому миру. Ни одной картины не видала до 15 лет. И вдруг прочла о Париже – целом городе художников. Вырвала статью из журнала и много раз перечитывала её. Стало сниться, что она в Париже, да и наяву, вслух Надя начала говорить о том, что поедет туда однажды, что доберётся! В сёлах да маленьких городках о таком не слыхивали; над мечтой Нади потешались.

«Бывало, бегу с ведром на поле корову доить, а за мной братья вприпрыжку: “Надька, даёшь Париж! Надька-а-а, даёшь Париж!” Эх, дать бы им ведром по голове. “Надька, даёшь Париж!” Ох, раскидать бы их в разные стороны. Но сижу, гордо поджав губы, и дою, дою…»

Потом к соседям пришла открытка от сына-красноармейца, с «Джокондой»[118]. «Музей в Лувре, Париж» – отпечатано на обороте. Значит, он существует в самом деле!

Однажды Надя решилась – и пошла в Париж. Кусок хлеба в узелке, башмаки через плечо, ну просто девочка из сказки. Добралась до ближайшей станции, вскочила в поезд. У неё был план – работать по пути. Где прибраться, где постирать, где детей понянчить: она всё умела. Но со следующей станции её завернули – знакомый милиционер узнал приметную внешность: круглое лицо, широко расставленные глаза, тёмные косы. Леже позднее скажет, что Надя сошла с его картин – и это чистая правда. Он нарисовал её, прежде чем встретить, – оказывается, так тоже бывает.

Дома беглянку отчитала мать: «“Дурость твоя, своевольничаешь! Куда собралась, пропадёшь одна в дали дальней… Чужая сторона слёзками засёвана”. А что хочу рисовать, за тем и бегу, всерьёз не принимали. Не до того было. Да и рисованье моё что для них – блажь, тешится девка на досуге».

К счастью, в Белёве после революции и для Нади нашлась своя радость – открылся дворец искусств в бывшем купеческом доме. Девочка записалась сразу в два кружка – балетный и художественный, которым руководил живописец Тимофей Катуркин. Сама себе смастерила пуанты, а рисовала на обёрточной бумаге. Это было счастье, но счастье с перерывом на лето – когда надо урожаем заниматься, уже не до кружков. А Надя бы всё танцевала да рисовала, да и вообще на месте сидеть ей было трудно – манила дорога, нашёптывала что-то бродяжья душа. В Париж! Ну или хоть куда-то. Раз летом ушла из дома, заблудилась и попала в хату к незнакомой женщине – та сказала, Надя может остаться и помогать ей нянчить ребёнка. За еду. Надя согласилась, осталась. Дома её не просто потеряли, можно сказать, схоронили. А она всё лето жила у чужих людей, днём помогала хозяйке с малышом, вечерами на деревенских посиделках плясала как ошалелая. Так Надины танцы всем нравились, что несли ей в благодарность продукты – а время было голодное. Осенью Надя опомнилась, попросила телегу, уложила туда заработанную снедь – и гордо въехала к себе во двор. Мать увидала её – и сознание потеряла. «А я – реветь. Но и в рёве твердила: “А в Париж отпустите? В художники пустите? Вы же видите, мама, я нигде не пропаду”. – “Глупая ты, там же и люди чужие, и язык чужой, ну куда ты суёшься, безрассудная! Найдём и тут работу по сердцу”.

Воспоминания Нади Ходасевич о детстве похожи на сказки – что здесь правда, а что творческий вымысел, на который имеет право каждый художник, выяснить трудно. Она рассказывала, например, о том, как мать позвала знахарку-ведунью, чтобы та выгнала из неё «бесов», зовущих в Париж. Что вроде бы та знахарка старалась изо всех сил, но Надя не поддалась колдовству и бес остался при ней. Упрямая была. Упёртая. Не зря заслужила прозвище Надька-казак!

В 15 лет Надю пристроили в канцелярию, делопроизводителем. Девушка заполняла какие-то бумажки, а между делом рисовала, рисовала, рисовала… И потом услыхала от кого-то, что в Смоленске открываются Высшие государственные художественные мастерские, вести которые будут представители УНОВИСа, авангардного объединения художников, «утвердителей нового искусства», основанного Казимиром Малевичем. Да, Смоленск не Париж, но надо же с чего-то начинать?

На дворе 1919-й. Надя приехала в Смоленск тайком от семьи, жила в теплушке на вокзале, голодала и страшно боялась экзаменов. Она не бывала ни в одном музее[119], не знала, что такое холст и подрамник, но её яркая одарённость поразила приёмную комиссию. Экзаменационный рисунок на вольную тему был вдохновлён красноармейцами, «скучавшими за окном».

Курс набирали художник польского происхождения Владислав Стржеминский (однорукий, одноногий и одноглазый – всё в результате взрыва неудачно брошенной товарищем гранаты в годы Первой мировой) и его будущая жена, скульптор Катерина Кобро (наполовину русская, наполовину немка). О них имеет смысл рассказать подробнее.

23-летний Владислав и 18-летняя Катя встретились весной 1916 года в московском госпитале имени Прохорова. Владислав восстанавливался после ранений[120], Катя была медсестрой. Молодые люди быстро почувствовали взаимную симпатию, но влюбились в друг друга позднее – сначала это была дружба, подпитываемая общими интересами. Именно Катя, рисовавшая с детства, открыла искалеченному юноше мир искусства. Разглядывая рисунки медсестры, Владислав думал о том, что в этом мире может найтись место и для него. В 1917-м Стржеминский поступил в Московский институт имени Строганова, а Катя – в Училище живописи, ваяния и зодчества. Они встретились снова после революции, когда тот и другой вузы были объединены в те самые Высшие государственные художественные мастерские.

То было время расцвета русского авангарда, и неудивительно, что Стржеминский и Кобро стали его преданными поклонниками. Стржеминский был потрясён «Чёрным квадратом», он стал проводником идей Малевича, его ассистентом и последователем. Собственные работы Стржеминского быстро завоевали успех, а Катя, чтобы не конкурировать с женихом, переключилась на скульптуру, тоже, разумеется, авангардную. Она первой начала использовать те материалы, которые раньше не рассматривались скульпторами всерьёз, – разные виды металлов, древесную кору и так далее. Предпочитала абсолютную абстракцию и придавала особое значение тому, как готовая скульптура взаимодействует с окружающей средой (неожиданная перекличка с подходом Фернана Леже, умевшего «вписать в пейзаж» фрески). Стржеминский развивал идеи своего бога Малевича и стал со временем основателем унизма[121] – отдельного направления в современном искусстве, проистекающего из супрематизма. Владислав и Катерина[122] поженились в Смоленске в 1920-м, как раз когда к ним пришла учиться белорусская девочка-самородок Надя Ходасевич. Такими были её первые учителя.

Вместе с Надей в мастерских занимались ещё человек пятнадцать. Зимой сидели в нетопленом помещении, не раздеваясь, в валенках. И не отрываясь, слушали преподавателей – ученикам давали не только практику, но и теорию. Стржеминский открывал Наде и её соученикам историю искусства. Другие студенты, возможно, уже и слышали однажды про великих художников прошлого, но для Ходасевич каждое слово, произнесённое в этой мастерской, становилось открытием.

А потом Стржеминский пригласил в Смоленск Казимира Малевича, главу и мэтра УНОВИСа. «А я ничего не знала про УНОВИС, – вспоминала Надя, – не читала их программ, статей. Понимала одно: со старым покончено, идёт обновление во всём. И трудное, и радостное. И Малевич за это. И это касается всех. И меня тоже».

Неизвестно, как восприняла бы Надя революционные идеи Казимира Севериновича, имей она к моменту знакомства с ним больше знаний и опыта. Начинать с супрематизма, экспериментировать с абстракциями ей, деревенской девушке, должно было быть непросто – а впрочем, целина порой лучше принимает семена, чем многажды паханное поле. То, что посеяли Стржеминский, Кобро и Малевич, дало крепкие всходы.

Вновь слово Наде, её памяти: «…Выдавила краски на палитру, а Малевич подошёл и соскоблил ножом. “Оставьте эту вашу розовую, голубую, – говорит, – у вас есть охра, красная, чёрная, белая… И не нужны никому «картинки» и благоухающие розы. Это всё мертвечина”».

Прямоугольники, квадраты, конусы вместо васильков и лютиков… Надя вслед за учителем увлеклась геометризацией изображений, движением, формотворчеством. Названия её первых работ говорят за себя сами: «Движение геометрических форм в пространстве», «Полёт геометрических форм»… Надя делает заметные успехи, преподаватели гордятся ею и начинают проявлять заботу. Стржеминский выясняет, что девушка так и живёт в теплушке на Смоленском вокзале, – и предлагает перебраться в мастерские. Отделили ей занавесью угол в одной из комнат. Надя была вне себя от счастья, она на такую роскошь никогда не рассчитывала – можно сказать, своё жильё! Когда Малевич опаздывал на поезд до Витебска, где работал тогда основной штаб УНОВИСа, он оставался ночевать в Надином углу, а её Стржеминский и Кобро забирали к себе. «Разогретая морковным чаем – памятным напитком тех лет, – похвалами моим учебным картинам, затейливыми завихрениями Малевича, я блаженно засыпала на полу. А утром горячилась над листом бумаги, фантазировала и проклинала себя, когда глазам виделось, а рука воспроизводила не то. Не так, не то, о страда окаянная!»

Эта с одной стороны мучительная, а с другой вдохновляющая история могла продолжаться долго, если бы Малевичу вдруг не пришло в голову поделиться с учениками своим новейшим открытием. Оказывается, близится полночь искусства, и для живописи и скульптуры всё кончено! Его белый на белом «квадрат в квадрате» – завершающая кода, после которой человечество ждёт лишь унылое повторение прошлого.

Для Нади эти слова прозвучали смертным приговором. Как это – кончено? Да ведь она делает самые первые шаги, только отыскивает свой путь в искусстве – а ей объявляют, что двигаться некуда?

И как вернуться домой, с каким лицом? «Братья и сёстры засмеют. Отцу мечтала подарить (картину. – А.М.): “Вот, папа, любуйтесь, гордитесь, дочка всё-таки вышла в художницы”. И всё рухнуло, всё».

Сомневаться в словах мэтра Надя не смела, но… может, в других искусствах ещё не всё?.. Стала ходить в библиотеку, читать про кино, про архитектуру. Так ей и попался журнал L’Esprit Nouveau с репродукциями Фернана Леже. Вдвоём с библиотекаршей, со словарём, с грехом пополам перевела ту статью – и поняла главное, о чём догадалась ещё по иллюстрациям. Живопись не умерла и не умрёт – Леже говорит, что она наполнит жизнь простого человека, что у неё ещё так много всего впереди! И у живописи, и у самой Нади.

«Живой этот художник Фернан Леже?» – спросила Малевича.

«Живой», – подтвердил Малевич.

А тут знакомые собрались в Варшаву, а это на пути в Париж! Наде, как бывшей жительнице того самого села Горное, отошедшего Польше, тоже можно было ехать в Варшаву. Написала письмо родным: «Не беспокойтесь, не ищите, ждите писем, ваша дочь Надя». И уехала из Смоленска, чтобы добраться-таки до Парижа – и стать ученицей Фернана Леже.

Человек из Нормандии

Надя едет в холодном поезде, с чужими людьми, тогда как Фернан в Париже и понятия не имеет, что его судьба однажды переменится – что именно сейчас в ней совершается поворотное движение. В 1920-м его имя знает весь мир. Леже 39 лет, до встречи с Надей ещё долго, им обоим предстоит многое пережить.

О себе Леже говорил, что никогда бы не стал художником, если бы не ранняя смерть отца, нормандского скотовода. Анри-Арман Леже был деспотичным, скорым на расправу человеком, кто-то из биографов художника впоследствии скажет, что отец его был «наполовину торговец скотом, наполовину сам скотина». Жозеф Фернан Анри Леже, родившийся 4 февраля 1881 года в Аржантане, чудовищно боялся отца и довольно часто прятался от вспышек отчего гнева в собачьей конуре. Собака мальчика не обижала, наоборот, признала за своего и даже как будто воспитывала. «Отец, бывало, кричит на меня, а я прижмусь к псу, оба в страхе выглядываем из будки, оба рыжие. Соседи смотрят и говорят, что я вроде щенка от этой собаки, похож на неё…» – вспоминал Леже. Отца не стало, когда мальчику исполнилось три года. Теперь его воспитанием занималась мать – кроткая Мари-Адель, которую Фернан боготворил, а опекунство взял на себя дядя, портрет которого художник исполнит в 1905 году («Портрет дяди», Национальный музей Фернана Леже, Биот; далее – Музей Леже). Близкие, как водится, не понимали интереса к рисованию, который мальчик проявил очень рано. Как пишет биограф Леже Гастон Диль, «…уже в детстве он, со своей мечтой стать художником, чувствовал себя одиноким». А вот советский исследователь Максим Сагалович приводит в книге «По следам Фернана Леже» любопытное свидетельство некоего месье Мотри, земляка художника:

«Рассказывали, что ребёнком он часто приходил к своей тётке, портнихе. Она коллекционировала для нужд своей профессии гравюры мод, так их называли в то время. Вырезала рисунки костюмов, наклеивала их в альбом и обводила широкой и яркой чёрной линией. Маленький Фернан играл с ними. Ему вручали альбомы и говорили: “Успокойся. Вот, возьми и играй”. Часто он раскрашивал контурные рисунки и так увлекался этим, что забывал о еде. Позднее он говорил, что его произведения в той или иной степени были отголоском тех детских занятий и впечатлений. Вспомните широкую чёрную линию контуров на большинстве его картин».

Поистине, все мы родом из детства!

Фернан, как и Надя, родился в простой крестьянской семье, в маленьком городе, но возможностей учиться у него было, разумеется, больше. Он много читал, брал уроки у местного художника Жюста Мишели, обучался в городском колледже[123], окончил церковную школу в Теншебре и, по настойчивому совету дяди, поехал в главный город провинции – Кан. Поступил на архитектора. Эта профессия, в глазах родни, была серьёзной и надёжной – лучше проектировать здания, чем размалёвывать холсты красками. Начиная с 16 лет Фернан – рыжеволосый, по описанию современников, крепыш – жил самостоятельно, но приезжал в Аржантан на каникулы. В Кане он работал в архитектурном бюро, а после окончания учёбы отправился с дозволения матери в Париж. В возрасте 19 лет Фернан поступил в мастерскую к столичному архитектору – и целых три года проработал там чертёжником. Конечно же, это было совсем не то, о чём он мечтал в Нормандии… После короткой военной службы при 2-м сапёрном полку в Версале Фернан решает сконцентрироваться на главном – занятиях живописью. Он учится в Школе декоративного искусства, посещает свободные студии Габриэля Ферме и Леона Жерома, а также академию Жюлиана. При этом он по-прежнему подрабатывает чертёжником у архитектора и ретушёром у фотографа – жить ведь на что-то надо.

Вместе с приятелем Андре Маром[124] – земляком и талантливым художником-кубистом – Леже снимает мастерскую в Париже. Его взгляды на искусство то и дело меняются. Некогда страстный поклонник классицизма, восхищавшийся Энгром, в 1905-м он вдруг создаёт картину «Сад моей матери» (Музей Леже), под которой вполне мог бы поставить подпись Клод Моне. Эту работу Леже пишет в Аржантане, куда по-прежнему часто приезжает, чтобы навестить мать. Он сможет сказать, что окончательно перебрался в Париж, лишь в 1908 году, при этом прочная связь с родной Нормандией не прервётся до последних дней жизни художника.

Импрессионизм, фовизм, кубизм – Леже пробует себя во всех направлениях. Самое мощное влияние на него оказывает творчество Сезанна, посмертную выставку которого Леже посещал в 1907-м. Как все начинающие художники, он ищет свой стиль – и свой круг общения, он жаждет понимания, но сталкивается с абсолютным одиночеством в том, что касается творчества. В жизни одиноким он как раз не был, общения хватало. Перебравшись в 1908 году в знаменитый «Улей» (коммуну художников на левом берегу, точный адрес – Пассаж-де-Данциг, 2), Фернан соседствует и приятельствует с Марком Шагалом, Хаимом Сутиным, Робером Делоне, с поэтом Гийомом Аполлинером и критиком Блезом Сандраром, который станет его ближайшим другом. Леже общается с ними на равных, но в себе и своих работах он не уверен до такой степени, что в один день уничтожает почти все свои ранние картины. Мечется между кубизмом и пока неведомым ему собственным стилем. «Обнажённые в лесу» (1909–1911, Государственный музей Крёллер-Мюллер, Оттава) выставляются в Салоне Независимых и привлекают внимание молодого галериста Даниэля-Анри Канвейлера. Кто-то из критиков даже присваивает стилю художника определение «тюбизм»[125] – из-за цилиндрических форм, которые тот активно использует. А Канвейлер, ставший позднее легендой парижского мира искусств, подпишет с Фернаном первый в его жизни контракт – и Леже повезёт его в Нормандию, чтобы продемонстрировать маме и дядюшке-нотариусу, что живописью тоже можно зарабатывать деньги. «Он мне показался самым смелым из кубистов, – вспоминал Канвейлер, – он искал свою манеру». И дальше: «Леже – единственный из них, кто полностью принадлежит своему времени. Он был в полном согласии со своей эпохой».

«Обнажённых в лесу» оценили далеко не все – даже те, кто разделял идеи кубизма, высказывались о картине Леже с некоторым недоумением. Например, Аполлинер говорил о «сваленных в кучу резиновых шинах»…

Следующая работа того же периода – «Свадьба» (1910–1911, Центр Помпиду, Париж; далее – Помпиду) – не меньше озадачит как знатоков, так и публику. Всё та же серая палитра Сезанна, но это не Сезанн, и не кубизм, и уж точно, что не импрессионизм. Непонятно, на какое расстояние следует отойти, чтобы попытаться увидеть здесь жениха и невесту… Тем не менее именно в этих двух динамичных работах (и в последовавшем за ними калейдоскопическом «Этюде к трём портретам» (1910–1911, Художественный музей Милуоки)) ярче других высказано уже формировавшееся стремление Леже объединить живую и неживую природу, человека и машину, тело и механизм.

В 1911 году в качестве подарка на свадьбу Андре Мара Леже делает очень сезанновскую по колориту картину – «Дымы над крышами» (Государственная художественная галерея, Карлсруэ). А после этого начинает возвращаться к цвету, не забывая экспериментировать с формой. «Контрасты форм» (1913, Галерея Аквавелла, Нью-Йорк), «Женщина в красном и зелёном» (1914, Помпиду), «Лестница» (1914, Современный музей, Стокгольм) – предвестники хорошо знакомых нам работ зрелого Леже, где красный, чёрный и жёлтый идеально вписаны в продуманные геометрические формы.

К этому времени Леже покидает «Улей» и занимает маленькую квартирку на улице Ансьенн Комеди. Он участвует во всех крупных выставках Парижа вместе с кубистами, но при этом с каждым днём отходит от них всё дальше. Позади остаётся и обожаемый Сезанн. «В 1912 году я покончил с сезанновскими полутонами. Больше я к ним не вернусь. У меня краски живые… Я хотел добиться чистых, локальных тонов, чтобы красный был очень красным, голубой – совсем голубым. Делоне стремится к полутонам, я же неуклонно тянусь к откровенности цвета и объёма».

В 1913 году дела у художника идут отлично – он снимает мастерскую на улице Нотр-Дам-де-Шан, 86 (запомним этот адрес!), его работы продаются и выставляются, кое-что отправляют даже в Америку. Во Франции и за границей о нём пишут статьи (одна из них добралась до городка Белёва, а другая – до Смоленска), сам он читает лекции о новых открытиях в живописи. Тогда, в 1913-м, Леже проповедовал так называемый познавательный реализм, предтечей которого считал импрессионистов и Сезанна, первыми усомнившихся в ценности сюжета для живописи. Он предлагает художникам не соревноваться с новыми искусствами – кино и фотографией, а передавать современную действительность, вдохновляться в числе прочего световыми рекламами и вообще шагать в ногу с эпохой. Вслед за ним, Фернаном Леже.

И неизвестно, в каком бы направлении он зашагал бы, увлекая за собой последователей, если бы не новый, 1914 год.

Год начала Первой мировой.

Варшавянка

Надя Ходасевич мечтала попасть в Париж, когда на пути вдруг выросла Варшава – виделась временным компромиссом, но легла неодолимой преградой. Добиралась сюда в общем вагоне, в теплушке, под мешанину русских и польских слов. На крошечной станции, уже в Польше, всех выгрузили – обещали, что придёт другой поезд. А его всё нет и нет. Зима, мороз. Надя, как все попутчики, голодная и промёрзшая до костей, таскала из леса сучья, разводила костёр. Потом кто-то увидел сарай, пошли греться – а там мёртвые тела. Кто такие? Не дождались поезда? Придёт ли он за ними, пока что живыми?

Кем были те мертвецы, так и осталось загадкой. А поезд пришёл, но сказали, что паровоз слабый, с багажом не потянет. Нужно было оставлять вещи. «Людям жалко, – вспоминала Надя, – а мне и бросать нечего».

В Варшаве всех погнали в карантин, для прививок и дезинфекции. Потом таких как Надя, у кого не было знакомых и родни в Польше, поселили в бараке. Ей, несовершеннолетней, велено было жить в комнате для детей без родителей. Коменданту барака приглянулась шустрая черноглазая белоруска, он позвал её к себе – дескать, придут люди, помогут устроиться в Варшаве. Но никого там, конечно, не было. Надя отбилась от негодяя, в слезах сбежала от него, но не из барака. Неужто теперь никому не верить?

В барак приходили зажиточные поляки, присматривали прислугу. Одна из них, пани Гебель, предложила Наде пойти к ней нянькой. Но Надя, уже напуганная польским гостеприимством, вначале потребовала предъявить паспорт: точно ли у пани есть дети? Та удивилась, но паспорт достала: действительно, пятеро детей. Хорошими людьми оказались пан и пани Гебель, и то, что Надя интересуется живописью, их не отпугнуло, наоборот. Даже попросили знакомого художника глянуть на её рисунки – и он предложил давать Наде уроки, но ученица Малевича и Стржеминского отказалась. Работы польского мастера были, по мнению гордячки, уж слишком заурядными.

В первый же выходной побежала в музей Захента, прорвалась без билета, показав швейцару значок смоленских курсов – с «Квадратом» Малевича. И вот Надя в настоящем музее, где по стенам развешаны настоящие картины – даже работы Яна Матейко, о котором она слыхивала. Но всё это было после авангарда таким скучным, что даже взгляд не задерживался. Только спустя годы Надя сможет оценить по достоинству классическую живопись – а в юности она всё мерила законами нового искусства.

Душой Надя по-прежнему стремилась в Париж, и смелости в ней не убавилось, но никак не забывалась трудная дорога до Варшавы. Решила поступать в польскую Академию художеств, и пани Гебель, хозяйка, не то что не возмутилась фантазией служанки, но даже предложила помощь. Отправила с детьми в деревню – набраться сил и подготовиться к экзаменам. Надя всё успевала, дети не помеха: она с детства приучена смотреть за младшими. Но деревенское лето вдруг вызвало в ней тоску по родине, а потом сестра прислала письмо: «Мы папу похоронили». «Только он, мой отец, один из всей многолюдной семьи нашей, понимал меня, – вспоминала Надя. – Огоньком среди скудости его впечатлений и вечных забот было для него моё рисование. Он ни о чём не спрашивал, не уточнял, что да почему, он просто радовался. Это был чистый угол в хате, чистый ветер в поле… Я была благодарна ему за тихое признание и втайне упивалась праздничной детской мечтой осчастливить его когда-нибудь своими картинами».

Не зная других способов утишить боль, Надя бросилась делать портреты – всех крестьян в той деревне нарисовала. Крестьяне хвалили. «…А я думала: много ли модели надо? Глаза, нос, рот похожи, ну, значит, хорошо. А ещё вовсе не хорошо. Скучно, мертво».

Сверхкритичное, безжалостное отношение к своему дару останется с Надей на всю жизнь.

А тот год испытаний всё никак не заканчивался. Внезапно умер пан Гебель, муж доброй хозяйки. Теперь ей было не по карману держать служанку, и она предложила устроить Надю в монастырский сиротский дом. Католический. Надя ещё перед отъездом в Пользу перешла в католичество, это была необходимая формальность.

В сиротском доме между тем требовалось вносить плату за жильё – пусть даже обитали в каждой комнате по шесть человек. Первый взнос сделала пани Гебель, а дальше Наде пришлось искать работу. В газете «Курьер Польски» увидела объявление модистки – требуются мастерицы по изготовлению шляпок. И тут же отправилась наниматься. Сказала хозяйке, пани Кларе, что матушка её владела в Москве салоном шляп и конфекционом одежды. И будто бы научила дочь своему ремеслу.

Пани Клара с восторгом наняла Надю.

Между прочим, кое-что в словах новоявленной шляпницы было правдой. Она умела прясть, окрашивать нитки, ткать и шить – ведь дома у них всё делали сами. Дальше – дело техники. Надя внимательно наблюдала за действиями опытных мастериц: как распарывают старые шляпы, как разутюживают фетр. Чуть ли не на следующий день ушла от пани Клары к другой шляпнице, пани Эльвире, от той – к пани Альбине. За несколько дней освоила ремесло во всей его полноте – и сама стала модисткой. И поступила-таки в Академию художеств, но едва ли не сразу в той учёбе разочаровалась. От студентов здесь требовали придерживаться классической манеры, никому не интересны были дерзкие идеи русской шляпницы с исколотыми иголкой пальцами… Надя, скрепя сердце, делала как велят профессора, но на обороте упрямо рисовала конусы и цилиндры. 16-летняя студентка то и дело смущала однокашников рассказами про авангард, и её в конце концов закрыли в отдельной мастерской, чтобы не мешала работать. Поскольку успевала Надя на «отлично», отчислять её было не за что.

Одну из абстрактных картин Нади – ломаные линии, цветные пятна – каким-то чудом выбрали для оформления мастерских к рождественскому балу. Девушка стояла на стремянке, закрепляя работу, когда в зале вдруг появился ректор академии, старенький профессор Катарбинский. Пришёл, чтобы покритиковать работу Нади.

«Что? – говорю я сверху. – Что? – и вижу, как всё замирает вокруг, и непонятным образом в руках у меня мой башмак, и летит он прямо в пана Катарбинского». Стремянка не выдержала Надиной страсти, завалилась, и вот уже девушка летит вниз, вслед за башмаком. И на лету её подхватывает Станислав Грабовский[126], студент из другой мастерской.

История с башмаком и ректором не получила развития – старый пан решил, что это случайность, репрессий не было. А вот знакомство с 18-летним Станиславом имело продолжение. Надя и Стась полюбили друг друга, и даже недовольство зажиточных родителей юноши («Зачем тебе эта монголка, эта большевичка?!» – кричала мать) не сыграло никакой роли. Грабовский предложил Наде выйти за него замуж, но по местным законам оба считались несовершеннолетними – поэтому было отправлено письмо папе римскому с просьбой разрешить этот брак. Папа ответил, что не возражает, и Надя со Станиславом поженились. К алтарю невеста шла в чужом платье, его одолжила одна из подруг. А новоиспечённая свекровь утром после первой брачной ночи отправила к молодым в комнату служанку с двумя подносами. На одном – изысканный завтрак для Стася. На втором – картошка, хлеб и чёрный чай для Нади. Стась от обиды за жену взвился – схватил поднос с картошкой, побежал к матушке и съел на её глазах деревенское угощение.

Надя всё так же мастерила шляпы и училась в Академии. А семейная идиллия долго не продержалась, видать, права была пани Грабовская. В совместной жизни проявилась черта характера, которую Станислав прежде скрывал, – он часто впадал в неконтролируемые приступы ярости. Злился по ничтожным поводам, сердился, кричал. Надя написала маме в Белоруссию – что вышла замуж, но живут с мужем неладно. «Терпи», – ответила мать. И Надя терпела.

Свекровь между тем стала вести открытую войну с невесткой. Однажды, когда Нади не было дома, изрезала все её шляпки – потому что в таком доме нельзя устраивать мастерскую!

Отец Стася, увидев слёзы Нади, по-тихому сунул ей деньги. Он был хорошим человеком, этот пан Грабовский. Старался баловать невестку, даже подарил ей однажды горжетку из белоснежных перьев. И всё же оставаться в Варшаве, в такой обстановке Надя больше не могла.

Вновь ожили давние мечты о Париже, о том, чтобы учиться у Фернана Леже. Стала уговаривать мужа поехать во Францию. Вместе со Стасем отправили письмо Леже, что хотят поступить к нему в ученики.

Леже ответил, пусть приезжают. Вот дела!

Три года миновало с того дня, как Надя вышла из поезда, привезшего её в Польшу.

Теперь они со Станиславом садились в другой поезд. «Варшава – Париж» – и не вдвоём, а втроём. Надя ждала ребёнка, родиться которому суждено было в столице художников.

А ля гер ком а ля гер

Фернана Леже призвали на службу в сапёрные войска 2 августа 1914 года. Он вспоминал: «Я вышел из моего ателье, где занимался своими отвлечёнными изысканиями, и очутился среди людей, которые жили под угрозой смерти с первого дня войны. Я занимался красочными созвучиями, а мне пришлось увидеть людей, вынужденных убивать, чтобы не умереть, – как будто нести смерть – это значит не умереть самому». И далее: «До сих пор мы (кубисты. – А.М.) деформировали человеческое тело по воле собственной фантазии – война деформирует нас безжалостно и ещё более контрастно».

Война станет труднейшим испытанием для Леже-человека, но Леже-художник именно в эти годы найдёт себя. Метания между разными стилями прекратятся, отныне он понимает, как и что нужно делать. В 1922-м он вспомнит то время: «Три года без единого мазка кистью, но в непосредственном соприкосновении с жесточайшей и грубой реальностью. Получив свободу, я извлекаю пользу из этих тяжёлых лет, принимаю решение: создавая пластические образы, использовать только чистые и локальные цвета и большие объёмы, не идя ни на какие компромиссы. Отказываюсь от сделок с общепринятым вкусом, от серости палитры, от мёртвых поверхностей заднего плана. Я больше не блуждаю в потёмках своих представлений, а вижу ясно. Не боюсь признаться: меня сформировала война».

На фронте он действительно не мог писать картины маслом – но делал рисунки, а также коллажи из бумаги на крышках снарядных ящиков («Игра в карты», 1915, собрание Розен, Балтимор). Рисовал однополчан, но чаще, с удовольствием, – разного рода машины и механизмы. Восхищение техникой было присуще Леже и прежде – ещё до войны он с друзьями побывал на авиационном салоне, где буквально не мог оторваться от моторов и винтов. Теперь он был полностью поглощён этим миром.

«Я был ослеплён замком 75-миллиметровой пушки, блеском его белого металла под ярким солнцем. Этот факт научил меня бо́льшему, чем все музеи мира. Я оказался лицом к лицу с реальным предметом, построенным человеческими руками, которые в своей работе зависели от геометрических законов, ибо в механике господствует геометрический порядок».

Гастон Диль считает, что «через машины Леже выказывает своё восхищение эпохой. При этом он продолжает отделять себя от футуризма».

Но на войне как на войне. Коллекцию Канвейлера – германского подданного – конфискуют и распродают с аукциона за бесценок, среди прочих работ уходят 204 рисунка и 46 картин Леже, и это колоссальный урон для художника. В сентябре 1916 года Фернан попадает в мясорубку под Верденом и получает тяжёлое отравление газом. Лечиться пришлось больше года, но демобилизовали художника только в конце 1917-го. В госпитале он возвращается к живописи – пишет «Солдата с трубкой» (1916, Художественное собрание, Дюссельдорф) ещё в довоенной манере. А вернувшись в Париж, попросту не выходит из мастерской. «Механик в цехе» (частное собрание), «Цирк» (Помпиду), «Диски» (Парижский музей современного искусства), «Акробаты в цирке» (Публичное художественное собрание, Базель) датированы 1918 годом – и это уже новый Леже, в картинах его появляются яркие цвета, а человек и машина, как создание человеческих рук, действуют в городском пейзаже на равных. Уже в феврале 1919 года Леже участвует в крупных художественных выставках и охотно комментирует свои работы. «Город» (1919, Музей искусств, Филадельфия) аттестуется художником так: «Я построил эту картину, используя одни только чистые цвета, без полутонов. С технической точки зрения она представляет собой революцию в изобразительном искусстве. Мне удалось достигнуть впечатления глубины и динамизма без светотени и модуляции. Первой извлечёт из этого выводы реклама… голубые, красные, жёлтые[127] тона сбегут с этой картины и заполнят афиши, витрины, придорожные и сигнальные щиты. Цвет освободился, он стал сам по себе реальностью».

Изображение человека становится у Леже схематическим – в работах 1920-х, «Лежащей женщине» (1921, Собрание Перлса, Нью-Йорк), «Завтраке» (1922, собрание Стефена Хана, Нью-Йорк), «Женщинах в интерьере» (1921, Помпиду) предстают условные фигуры – у одних вообще нет лиц, другие вызывают в памяти персонажей детских рисунков. Женщины, как правило, черноволосые, крепко сбитые, похожие друг на друга как близнецы («Чтение», 1924, Помпиду). Они странным образом напоминают ещё и неизвестную пока что Фернану Леже Надежду Ходасевич.

В 1920-х Фернан переживает подлинный творческий расцвет. Он открывает студию для учеников в своей мастерской на улице Нотр-Дам-де-Шан (сюда стремилась Надя – сюда она едет в поезде с мужем). Увлекается монументальным и театральным искусством: оформляет вестибюль выставки «Независимых», делает декорации и костюмы для спектаклей[128]. Он читает лекции в Сорбонне, иллюстрирует книги и снимает знаменитый фильм «Механический балет» (1924, операторы Мэн Рей и Дадли Мёрфи, композиторы Джордж Антейл и Майкл Найман) – бессюжетный танец предметов, снятый крупным планом. Фильм, о котором Леже скажет: «Я стал заниматься кино, чтобы показать предметы в их обнажённом виде, и заметил, что они полностью обнаруживают себя только благодаря движению», – понравился самому Сергею Эйзенштейну[129]. В изобразительном искусстве для Леже на первом месте цвет – он мечтает добавить яркости жилым и общественным зданиям, даже таким как больницы и заводы. Сюжет важен в меньшей степени, ведь, по словам художника, «если сюжет красив, он уже не может служить исходным материалом». «Ненавижу сдержанную живопись!» – восклицает Леже. И добавляет: «По существу, всё на свете перевернула нагая женщина. Избыток чувственности. На что можно опереться, чтобы преодолеть его? Я твёрдо верю в медленное и продолжительное воздействие на людей предметов, выполненных заводских способом; здесь кроется секрет нашего возрождения, если оно возможно».

Леже начинает активно использовать увеличенные детали: укрупняет руки персонажей, отдаёт главную роль предметам – от ключей до «Джоконды». «Я спас живопись предметом», – скажет он впоследствии.

О Леже много пишут, он вызывает всеобщий интерес. Нарком Луначарский, посетивший «Выставку четырёх» в Париже, уделит творчеству художника особое внимание, назвав его «классиком беспредметного кубизма» и отметив энергию его работ. «…Когда я вошёл в ту загородку, где висят новые картины Леже, я почувствовал чисто физическую радость, стало весело», – писал Анатолий Васильевич. И Владимир Маяковский, побывавший на осеннем Салоне 1923 года, не пройдёт мимо Леже – скажет, что он выделяется «яркостью, каким-то красочным антиэстетизмом», что его живопись «значительна» и что в нём «поражает так не похожее на французских художников мастеровое отношение к краске – не как к средству передачи каких-то воздухов, а как к материалу, дающему покраску вещам» (главный пролетарский поэт и сам был неплохим художником и понимал, о чём говорит).

Когда Маяковский, лично познакомившись с Леже, высказал желание показать что-то из его работ московским товарищам, Леже запросто ответил: «Берите всё. Если что через дверь не пролезет, я вам через окно спущу»[130]. Они подружились, и Леже посвятил Маяковскому поэму «Руки строителей», где есть такие слова:

Их руки подобны орудьям труда,

Их орудья подобны рукам.

Вполне логичная перекличка с серией работ «Строители» – поздним и самым любимым сюжетом позднего Леже.

Творческий расцвет, как это нередко бывает, совпадает с личным. У Леже была слава оптимиста («Когда я вижу Леже, я радуюсь», – говорил Аполлинер), но при этом он производил впечатление достаточно закрытого человека. Некоторые даже считали его отшельником. Тем не менее, едва вернувшись с фронта, Фернан женился на Жанне-Огюстине Лой. По мнению некоторых исследователей, они познакомились ещё до войны, в 1913-м, и Жанна даже приезжала на фронт к Леже, под огнём жила с ним в траншеях и привезла оттуда рисунки, сделанные на обрывках бумаги. Другая история знакомства Фернана и Жанны, вроде бы как придуманная Блезом Сандраром, оказалась отменно живучей – её опубликовал Paris Match, она и сейчас кочует из одной биографии Леже в другую. Цитирую по книге Максима Сагаловича:

«…Юная велосипедистка на всех парусах мчится по бульвару Монпарнас. Вихрь розового и белого. Вы уже думаете, что речь идёт о картине эпохи (1919) сюрреализма. Но вы ошибаетесь. Это сама жизнь. Велосипедистка – не кто иная, как барышня из Нормандии, которая только утром вышла замуж за сына нотариуса. Она нашла у себя на клумбе велосипед и решила его испробовать; взобралась на седло и отправилась в путь. Барышня и не подозревает, что никогда не вернётся назад. И никогда она не будет женой нотариуса. У неё такие сильные ноги и дыхание, что она достигает Парижа, даже не заметив, что проделала столь долгий путь. За столиком “Клозери-де-Лиль” в компании своих друзей сидит человек, он смотрит на девушку разинув рот. Это могучий парень, с плечами Геркулеса, с большими руками, под льняной кепкой ясное крестьянское лицо с массивным носом. Он ещё холостяк. Велосипедистка останавливается прямо перед ним. Он женится на ней (не сразу, конечно, а по прошествии нескольких месяцев). Вот так Фернан Леже встретил Жанну Лой, и они вместе устремились навстречу будущему, полному солнца, красок и формы…»

Каково? Домчаться на велосипеде из Нормандии в Париж, никогда не имея с этим транспортом дел в прошлом, да ещё и в день собственной свадьбы? Конечно же, всё было несколько иначе. Кое-кто считал, что Жанна быстро разглядела талант Леже и вцепилась в него, потому что хотела хорошо устроиться в жизни. Они поженились 2 декабря 1919 года и прожили вместе до 1 декабря 1950 года, когда Жанны не стало. Биографы Леже мало пишут о его первой жене, её фотографии сложно найти, память о Жанне словно вымарана из истории, а ведь они с Леже прожили вместе более тридцати лет. Если Жанну и упоминают, то обычно в отрицательном контексте – не создала художнику домашнего уюта, не заботилась о нём, не интересовалась творчеством и не поддерживала. Лишь изредка попадаются свидетельства иного рода: например, Сагалович приводит запись разговора с некой мадам Самсон, нормандской соседкой Леже (художник унаследовал от матери ферму в городке Лизор и постоянно приезжал туда на протяжении жизни). «Я плохо знаю Надю Леже, – сказала мадам. – Лучше знала Жанну. Её приглашали, если кто-нибудь заболевал. Она была доброй». Художница Соня Делоне утверждала, что Леже очень трогательно относился к Жанне и заботился о ней. Того же мнения придерживался Карлос Корнеро, ученик и помощник Леже. «Её (Жанну. – А.М.) я однажды встретил в мастерской и был удивлён отношениями между ними. Позднее я просматривал рисунки, которые Леже ей дарил. Вы не читали его посвящения? Сколько нежности! Это не были посвящения мужа любимой жене или брата сестре. Они скорее напоминали напутствия большого, сильного человека хрупкому, испорченному ребёнку, которого надо опекать. Например, такое: “Тот, на кого ты можешь рассчитывать”. Леже её оберегал, но оставался одиноким. Надо было видеть мастерскую, где жил Леже. Стоял диван, причём совершенно провалившийся, со старым покрывалом. У него даже не было тарелок. Ели всегда в ресторане».

Пусть и таких отзывов о Жанне – не в избытке. Кажется, что кто-то сознательно удалял из биографии художника всё, что могло быть как-то связано с его первой женой.

Парижанка

Ни Надя, ни Станислав не задумывались о том, как они будут жить в Париже, не владея французским. О, великая сила молодости, когда веришь только в себя! С собой у пана и пани Грабовских было рекомендательное письмо отца Стася к местным полякам, вот они первым делом и отправились в Париже к землякам – просить совета и помощи. Встретили их приветливо, дали адрес семейного пансиона на улице Валетт, в Латинском квартале. Там жило много выходцев из Польши. Надя и Стась поселились в меблированных комнатах на втором этаже. В плату входило питание – и разговаривать можно было на польском.

Пятый округ, один из самых престижных сегодня районов Парижа, тогда был довольно обшарпанным, но живописным. Рядом – Пантеон, библиотека святой Женевьевы, знаменитая улица Муфтар. Хозяйка пансиона, мадам Вальморан, называла Надю «мадам Грабовская», и Надю это очень смешило. Какая же она мадам?

О беременности она Станиславу ещё не сказала – побаивалась его реакции. Надеялась, впрочем, что рождение ребёнка повлияет на характер мужа, изменит к лучшему. Все женщины мира на это надеются…

Едва бросив вещи в пансионе, Грабовские помчались в Лувр. Надя увидела воочию «Плот “Медузы”» Жерико – и вспомнила уроки Катуркина в Белёве, как он рассказывал им об этой работе, показывал репродукцию. Увидела «Джоконду» – и будто снова взяла в руки ту открытку, присланную соседям. Мимо Ники Самофракийской прошла в совершенном равнодушии – и лишь спустя время, благодаря «Птице» Константина Бранкузи, осознала красоту античной скульптуры. Трудно было ей, кубистке, посетившей в жизни полтора музея, воспринимать признанные шедевры… Единственным из старых мастеров, с первого взгляда поразившим её, стал Рембрандт.

Надя и Стась понятия не имели, где встречаются парижские художники, в какие места ходят, в каких кафе сидят. Зато у них был адрес школы живописи Фернана Леже на улице Нотр-Дам-де-Шан, 86. Нужный дом – совсем старый, облезлый. «Широкие деревянные двери. Почти ворота, – вспоминала Надя. – Как в конюшне. За ними – пыльный сарай, а там ученики». Зрелище разочаровало её, она ждала чего-то особенного, это ведь мастерская Леже – мечта всей жизни! Тем не менее Надя перешагнула порог, Станислав – за ней следом. Заняли места за мольбертами, учеников не много (среди них поляки – какая радость!), уроки вместе с Леже даёт Амеде Озанфан, основатель пуризма в живописи. Надя и Стась в его группе. Певец чистого цвета, ниспровергатель украшательств, сторонник лаконизма формы, Озанфан был первым браком женат на русской, и он, вот ещё одна радость, чуть-чуть говорил по-русски. «Карашо, отшен карашо!» – восторгался он работами Нади, но художнице это отнюдь не льстило. Она ждала и жаждала критики, а не восхищения.

А вот Фернан Леже поначалу не обратил на неё вообще никакого внимания. Может, потому что она не понимала по-французски? «Все смеются его шутке, я – нет. Каждый о чём-то спрашивает, я – нет».

Высокий, мощного сложения, рыжий. Волосы на прямой пробор, усы. Надя сочла мастера ужасно старым и долго не верила, что это действительно тот самый Фернан Леже, о котором она читала в журнале. К которому стремилась всем сердцем. Который обязательно подскажет ей верный путь в искусстве – путь, на котором Малевичем был вывешен тупиковый знак.

Спасибо поляку, чей мольберт стоял рядом с Надиным, – он стал переводить то, что говорил Фернан. Спасибо месье Озанфану – он показал Леже работы Нади, и тот впервые глянул на молчаливую девушку с интересом.

Леже был хорошим преподавателем, к тому же он не пытался перековать учеников в свою веру, уважал индивидуальность. Можно было рисовать в любой манере, в любом жанре, главное, чтобы сами додумались до открытия, не ждали подсказок от учителя. А Наде как раз нужны были подсказки, она чуть ли не физически страдала от убожества своих работ – и страстно мечтала увидеть картины учителя.

Если работа ученика ему нравилась, Леже говорил: «крепко» (costaud). Если нет – «красиво» (joli). «Художник не должен стремиться к тому, чтобы изображать “красивое”, – считал мастер, – он должен делать так, чтобы его картины были красивыми». Другая важная цитата: «Иногда сила, оригинальность рисунка рождается от слабости».

Фернан Леже чётко формулировал свои мысли, ещё и поэтому его статьи так охотно печатали в журналах, а на лекции собиралась уйма народу. И вот однажды мэтр произнёс наконец слова, которых Надя так долго ждала:

– Приходите ко мне в мастерскую, в этом же доме, я покажу вам свои работы.

А Станислава он не пригласил. Самолюбивого поляка это, разумеется, задело.

Надя вырядилась, как на праздник. Напялила даже боа из страусовых перьев, подарок отца Станислава. Вошла в мастерскую – и вот они, картины. Совсем не то, что она рассчитывала увидеть. Человеческие фигуры – символические, едва ли не детские, безликие – напомнили Малевича. Машины, энергия, скорость, цвет… Ошеломляющее впечатление, но непонятно, в каком направлении движется мысль художника.

Сказать, спросить она не могла – проклятый французский! И тогда Леже, чтобы скрасить неловкость, запел вдруг нормандскую песню. Бросал рисунки на пол, один за другим – и пел, пел, пел.

Надя досмотрела спектакль до конца и ушла, не улыбнувшись на прощание[131]. Чувствовала горькое разочарование – но не в живописи Леже, а в себе самой. Почему она ничегошеньки не понимает? Причина в том, что не хватает знаний? Или в том, что свою дорогу каждый должен искать сам?

И всё-таки после того визита в мастерскую она перевелась из группы Озанфана к Леже. Стала экспериментировать, увлеклась антигеометрическими формами, не подозревая о том, что этим вполне успешно занимается известный швейцарский художник Жан Арп. Изобретала изобретённое. Не осознавала очевидного. И безжалостно критиковала саму себя.

И Озанфан, и Леже хвалили её, но что толку от этих похвал, если сама не веришь в то, что получается? Даже когда её картины представили на выставке работ ателье Леже, к радости примешались сомнения.

А потом ей вдруг сказали, что княгиня Ноай, известная ценительница живописи, хочет купить Надину абстрактную картину. Сколько мадам художница за неё просит? Надя, решив, что это шутка – жестокая шутка! – брякнула: «Пять тысяч франков!» (ученикам тогда платили 50–60 франков за холст). Княгиня попросила скинуть тысячу и приобрела работу.

Так много денег в руках Надя никогда не держала. Скорей побежала домой, хотела порадовать Станислава. Они смогут теперь есть мясо, даже ветчину! Застелила купюрами постель, чтобы он сразу увидел!

Станислав увидел – и разозлился. Он ведь тоже был художник! Успехи других его не радовали – тем более собственной жены.

Надя почувствовала себя в тот вечер такой одинокой! Успех в Париже, а отпраздновать не с кем.

О беременности она сказала Стасю примерно в то же время.

– Ты кого хочешь, сына или дочку?

«А он меня ударил, – вспоминала Надя. – Ударил меня. Ударил меня и будущего ребёнка, сына или дочку. И ни слова не сказал, ни слова».

Наутро Надя ушла из «Семейного пансиона». Отправилась в один из тех домов, где принимают беременных и заботятся о них. Жила в приюте, каждый день упрямо ходила в академию Леже, писала абстракции, натюрморты, портреты. Мастер часто звал её в мастерскую посмотреть новые работы – просил, чтобы она высказала своё мнение. Жестом, мимикой, песней, танцем – неважно. Постепенно Надя начала понимать и французский, и живопись мастера. Поняла его принципы – и приняла их. За исключением того, что человек для него был таким же предметом, как диван или ваза. Для Нади человек оставался человеком – индивидуальностью.

Станислав выследил, где обитает его жена-беглянка. Пришёл в приют, долго стоял под дверью, просил вернуться. И Надя сдалась.

Вскоре родилась дочка, назвали Вандой. Узнав радостную новость, в Париж приехал отец Стася, пан Грабовский – вечный Надин заступник. Принялся уговаривать невестку: потерпи, всё наладится, дочке нужен отец! Она и сама так думала – Ванде нужен отец, я буду терпеть ради неё. Терпеть вспышки гнева Станислава, которые происходили всё чаще и чаще.

Надю – совсем ещё в ту пору молодую женщину – стало подводить здоровье. Случайная простуда переросла в запущенный плеврит. Пан Грабовский дал деньги на лечение, и Станислав повёз семью в горы, в маленькую деревушку близ Пиренеев. Надю наблюдал врач, он и сказал ей однажды слова, которые та крепко запомнила: «Милочка, вы в опасности. Моя медицина не осилит вашего мужа».

Надя в той деревне много рисовала: пейзажи, портреты крестьян. Раздаривала всем, кто просил. Подпитывалась, как и раньше, деревенской жизнью. Простой быт, знакомые с детства сельские запахи исцеляли её. Но не всем ранам суждено было затянуться.

Вскоре после возвращения из деревни Станислав уехал в Варшаву, ему нужно было пройти военную службу. А Надя собрала вещи – свои и Ванды – и переехала в мансарду «Семейного пансиона». О, эти знаменитые парижские мансарды, о которых сложено так много романтических историй, – но только тот, кто жил в них, знает, как мало там на самом деле романтики. Уборная внизу, воду нужно таскать со второго этажа, отопление отсутствует, за стеной живёт проститутка. Но Надю здесь впервые за много месяцев отпустило. Теперь она сама отвечала за себя и Ванду. Пока не вернётся Станислав…

Ей как никогда прежде нужны были деньги. Надя обратилась за помощью к мадам Вальморан, хозяйке «Семейного пансиона». Нанялась к ней служанкой и проработала так целых семь лет. Семь лет вставала в пять утра, чтобы подать жильцам завтрак, меняла постели, мыла уборные, ходила на рынок за провизией…

Пан Грабовский из Варшавы присылал Наде письма с увещеваниями – опомнись, потерпи, Стась вернётся из армии другим человеком.

Но некоторые люди не меняются, это Надя уже поняла. И поэтому отправляла деньги, присланные свёкром, обратно в Варшаву. Весь год службы Станислава это продолжалось – деньги путешествовали из Франции в Польшу, потому что Надя не хотела больше зависеть от этой семьи. Им с Вандой на жизнь хватало.

Надя умудрялась каким-то образом ещё и ходить на занятия в мастерскую Леже – пыталась лучше понять его искусство и отыскать путь к своему собственному. Но времени было мало, бо́льшую часть его поглощали мытьё посуды и уборка комнат…

А потом вернулся Станислав. Он не хотел давать Наде развода, о котором она просила, и не хотел ничего менять: прежняя жизнь вернулась, невыносимая, почти загубленная. Приехал пан Грабовский, снова начались уговоры – Надя, одумайся, Надя, купи себе шубу, не отказывайся, ради Ванды. Оставил деньги. Много. Она купила самую дешёвую, кроличью – ветхое пальтишко совсем не согревало промозглой парижской зимой. А в семье её уже совсем ничего не согревало, и в какой-то момент Станислав тоже понял, что нет у них будущего. Произошёл долгожданный, но всё равно тяжёлый разрыв.

Как ни пытался милый пан Грабовский примирить сына с невесткой, ничего из этого не вышло. Но он не оставит заботы о французской семье сына, будет участвовать в судьбе Нади и Ванды, присылать им деньги (их Надя уже не станет отправлять обратно, научится принимать помощь). Спустя годы Надежда Леже вспоминала свёкра с благодарностью, его, а не Станислава. Про Стася вспоминалось другое – как язвил, бил посуду, рвал её рисунки… Надя так и не простила первого мужа – даже в книге Любови Дубенской «Рассказывает Надя Леже», написанной в середине 1970-х, она не назовёт его фамилии, ограничившись презрительным «Гр.».

Служанка, всё ещё не идеально знающая французский, одна в Париже с маленькой дочерью… Впрочем, у неё были деньги, оставшиеся после покупки знаменитой шубы, – их хватило бы на какое-то время безбедной жизни, но Надя решила распорядиться ими иначе. Она задумала издавать журнал об искусстве. Под названием L’ art contemporain («Современное искусство»). Выходить будет на двух языках – французском и польском, обложку для первого номера Надя попросила сделать Леже. Нашла редактора – польского литератора Яна Бржековского. Набрасывала ему темы, что-то он писал сам, что-то заказывал искусствоведам, художникам. Тираж крошечный, надо было платить секретарше, а ещё – за бумагу и типографию. «Редакция» располагалась в Надиной мансардной комнатушке, и, когда у авторов появлялись вопросы к издателю, приходилось ждать, пока издатель вымоет грязную посуду за всеми жильцами пансиона.

В Надином журнале печатались статьи, стихи (например, Тристана Тцара, основателя дадаизма) и, главное, репродукции работ современных художников. Конечно, Леже и Озанфана, а ещё – Мондриана, Брака, Пикассо, Ле Корбюзье… Три номера L’art contemporain успели увидеть свет, пока не кончились деньги. Но не только в деньгах было дело: «Мне наскучил мой журнал, – вспоминала Надя. – Тесно стало в нём».

К тому же доктора вдруг прописали Ванде пожить на юге, девочка была не слишком крепкого здоровья. Решили ехать в Ниццу, но опять всё упиралось в финансы. Надя попыталась продать что-то из своих картин – не получилось. И, как всегда, положилась на удачу – там заработает.

В Ницце рисовала пейзажи и продавала за пару франков на набережной. Покупали её работы охотно, на стол и кров хватало. А ещё именно там, в Ницце, Надя узнала про Ассоциацию друзей Советского Союза – и побежала туда записываться. Впоследствии она станет пламенной, правоверной коммунисткой, такой же, как её учитель и муж Леже. Она близко подружится с Морисом Торезом, генсеком французской компартии, и женой Мориса – Жаннетт Вермерш. Во многом именно благодаря этим обстоятельствам творчество Леже так хорошо знали в СССР: о коммунисте можно было писать монографии, не считалось зазорным упоминать его в прессе. Писатель Сергей Довлатов в рассказе «Куртка Фернана Леже» довольно едко пройдётся по политическим взглядам художника: «Умер Леже коммунистом, раз и навсегда поверив величайшему, беспрецедентному шарлатанству. Не исключено, что, как многие художники, он был глуп».

Куртку Леже привезла Довлатову из Парижа мама друга детства, Андрея Черкасова. Привезла и сказала:

– Это куртка Фернана Леже. Он был приблизительно твоей комплекции.

Я с удивлением переспросил:

– Леже? Тот самый?

– Когда-то мы были с ним очень дружны. Потом я дружила с его вдовой. Рассказала ей о твоём существовании. Надя полезла в шкаф. Достала эту куртку и протянула мне. Она говорит, что Фернан завещал ей быть другом всякого сброда…

Я надел куртку. Она была мне впору. Её можно было носить поверх тёплого свитера. Это было что-то вроде короткого осеннего пальто.

Нина Черкасова просидела у нас до одиннадцати. Затем она вызвала такси.

Я долго разглядывал пятна масляной краски. Теперь я жалел, что их мало. Только два – на рукаве и у ворота.

Я стал вспоминать: что мне известно про Фернана Леже?

Это был высокий, сильный человек, нормандец, из крестьян. В пятнадцатом году отправился на фронт. Там ему случалось резать хлеб штыком, испачканным в крови. Фронтовые рисунки Леже проникнуты ужасом.

В дальнейшем он, подобно Маяковскому, боролся с искусством. Но Маяковский застрелился, а Леже выстоял и победил.

Эта история с курткой произойдёт спустя много лет. Надя в Ницце – пока ещё не вдова, распоряжающаяся одеждой Леже, не жена и даже не ассистентка. Вернувшись в Париж, она будет судорожно искать возможность подработать – вместе с двумя подругами по академии начнёт расписывать шёлковые шарфы и продавать их на улицах; попытается готовить обеды для студентов.

Были ли у Нади какие-то отношения в то время, помогал ли ей кто-то? Во всех биографиях мадам Леже ощущается желание умолчать о слишком уж личных подробностях. С Фернаном в ту пору они держат дистанцию, хотя в воспоминаниях Надя проговаривается о том, что Леже бывал в её мансарде. В те годы она уже помогала мэтру в работе – например, увеличивала его эскизы к витражам и декоративным панно, – и он будто бы приходил к ней в «Семейный пансион» просто потому, что она не всегда могла оттуда вырваться.

Кто продолжал о ней заботиться, так это пан Грабовский. Благодаря деньгам, которые он присылал, Надя часто отправляла дочку в загородные детские пансионы – это укрепило её здоровье и вместе с тем привело к… полной утрате русского языка. «…Вышло так, что французский язык стал для девочки родным, – вспоминала Надя, – и никогда я со своей дочерью не могла и слова вымолвить на своём, на русском языке. Вот так и выронила по пути нечто связующее, драгоценное».

В те же, 1930-е, годы в жизни Нади происходит три важных события. Она вступает в Коммунистическую партию – это раз. Она знакомится с Жоржем Бокье, который вначале станет её учеником, а затем поступит в академию Леже и превратится в одного из ближайших помощников и друзей художника, – это два. Ну а третье событие было вполне закономерным – Леже пригласил её стать его личной ассистенткой. Случилось это в 1939[132] году, перед началом Второй мировой войны.

Надина война

«Я пригласил Надю Ходасевич, мою ученицу, как преподавателя-ассистента в мою школу живописи… её знания очень ценны для меня и моих учеников», – такую цитату Фернана Леже приводит Любовь Дубенская.

Новоиспечённая ассистентка счастлива – теперь можно попрощаться с ежедневной каторгой уборки. Надя преподаёт историю искусства, объясняет, чем отличаются разные школы живописи, показывает ученикам репродукции – точно так её учили Леже и Озанфан. На радостях она переезжает в другую квартиру, на площади Жюля Ферри. Новоселье отмечает вместе с Леже и Жоржем Бокье, приходят и другие гости. Засиделись допоздна, кто-то глянул в окно – и удивился: четыре утра, почему же на улице столько народу?

А потому что в отличие от Нади и её гостей парижане уже знали о войне.

В тот же день Жорж Бокье уехал на фронт. Академию Леже вскоре закрыли, сам мастер покинул вначале Париж, потом Францию. Через год после начала войны Фернан Леже уедет в Америку (с женой, скорее всего, – но об этом в истории ни слова[133]). Поплывёт из Марселя через Лиссабон в Нью-Йорк – там его отлично знают, там у него много друзей, там уже работают Шагал, Озанфан, Мондриан, Танги, Цадкин. Фернану Леже удаётся получить кафедру в Йельском университете, затем он перебирается в Калифорнию, работает в Миллс-колледже, близко сходится с писателем Андре Моруа[134]. В Америке он продолжает творческие эксперименты, пишет странные угловатые натюрморты и всё громче заговаривает о том, что его тянет к монументальному искусству – фрескам, витражам, оформлению общественных зданий. За пять лет работы в США, по свидетельству Гастона Диля, Фернан Леже создал 120 картин. У него проходят крупные выставки, он делает эскизы для Рокфеллер-центра. Одно из самых ярких произведений «американского» периода – «Ныряльщики на жёлтом фоне» (1941, Институт искусств, Чикаго). Вдохновением для этой работы стала сценка в марсельской гавани, где Леже наблюдал за докерами, ныряющими в море. «Я сразу же был поражён траекторией их бронзовых тел в солнечном свете и воде. Чудесное, плавное движение. Именно с этих ныряльщиков началось всё остальное: акробаты, велосипедисты, музыканты», – признавался Леже.

Всё те же излюбленные восемь красок художника слегка изменились под воздействием неоновых реклам, «обшаривающих своими лучами улицу». «Цвет светящейся рекламы казался свободным в пространстве. Я хотел добиться того же в своих картинах. Это не воображение, это то, что я видел».

«Я освободил цвет от формы» – так объяснял Леже свой творческий метод. Тела ныряльщиков образуют словно бы ещё одно тело, и не важно, кому принадлежит какая нога или рука – важны контрасты, динамика, движение. Интересно, что со временем фигуры людей, которых мастер станет изображать всё чаще, будут располагаться в пространстве иначе. «К концу жизни Леже мы видим, что персонажи его полотен расположены фронтально, как будто они позируют перед фотографом», – замечал Даниель-Анри Канвейлер. Получается, что именно в предвоенные годы и в американской эмиграции Леже пришёл к той манере, которой он будет сохранять верность до конца своих дней – это доказывают такие работы, как «Адам и Ева» (1939, Художественное собрание, Дюссельдорф), «Композиция с двумя попугаями» (1939, Помпиду), «Прекрасные велосипедистки» (1944, собрание Натана Камминга, Нью-Йорк) и прочие. Его персонажи всё ещё схематичны, но при этом узнаваемы: черноволосые, скуластые, с широко расставленными глазами и крупными руками. И в них есть сходство с Надей…

Что делает во время войны Надя?

Остаётся с Вандой в оккупированном Париже. Вступает в Сопротивление, хотя за ней, как за коммунисткой, у нацистов особый пригляд. Необходимо отмечаться в префектуре каждый день, запрещено покидать город. И всё-таки она нарушает предписание – и выполняет задания подполья все четыре года оккупации, в Париже и на юге Франции. Nom de guerre[135] – Жоржетта Пэно. Подросшая Ванда рядом, и ещё одна девочка живёт с ними в военные годы – англичанка Фрида Могридж, 14-летняя сирота, оказавшаяся в Париже одна во время войны.

Находиться в столице всё опаснее. Вместе с Фридой и Вандой Надя покидает город, её цель – деревенька Лемаж на юге Франции. Там живут родственники Жоржа Бокье, они помогут беженцам. Шли пешком, добирались на попутных телегах, видели виселицы, слышали жалобное мычание недоеных коров (одну такую Надя подоила). Несколько месяцев занял у них долгий путь. В предместье города Туар Надя решила задержаться. Назвалась портнихой, обходила дома, предлагая обшивать каждого, кто пожелает. Связалась с партизанским отрядом, сама стала одной из маки́. Продукты, полученные в уплату, уносила партизанам. В свободные часы учила девочек рисованию (Фрида потом станет искусствоведом, Ванда – художницей). Так продолжалось, пока кто-то не донёс на Надю – портниха связана с партизанами! Немедленно собрались в обратный путь. Снова Париж, разграбленная квартира на улице Жюля Ферри – и опять подполье. Вместе с девочками Надя разбрасывала листовки на парижских улицах.

Однажды ночью пришли за Фридой. Был приказ отправить в концлагерь всех англичан старше десяти лет, живущих во Франции. Надя ничего не могла сделать, только собрать вещи и сказать: беги оттуда, беги! А сама думала: хоть бы выдержала. Фрида выдержала. Выжила.

И за Надей тоже пришли – доставили в полицию, вначале «для разговора». Вы коммунистка? Рисовали портреты Тореза, Тельмана, Ленина? (Она действительно их рисовала – для партийных манифестаций.) «Я художница, – отвечала Надя. – Живу тем, что рисую портреты. Могу нарисовать портрет Гитлера».

Такого в префектуре не ожидали. Отпустили Надю восвояси, а потом она увидела плакаты, где французов призывали заняться живописью под руководством художницы Надежды Грабовской, как бы поддерживающей новый режим.

Ей пришлось промолчать, слишком велик был риск «сгореть», подвести подпольщиков. То один, то другой товарищ попадался немцам, то одна, то другая конспиративная квартира объявлялась ненадёжной. Надя, чтобы её не узнали, отрезала косу, перекрасилась в блондинку. И всё равно оставаться в Париже было опасно, и они с Вандой – теперь уже вдвоём – снова отправились в путь. Хотели остановиться в том же Туаре, но хозяйка гостиницы сказала, что «портниху» в тот раз слишком уж усердно искали – никто ничего не забыл, так что лучше парижанам поехать в дальнюю деревушку Сульбруа. Там живёт мать хозяйки гостиницы, она приютит Надю с Вандой. Размеренная крестьянская жизнь в Сульбруа как будто вернула Надю в белорусское детство. Она работала со всеми на равных, связалась с партизанами, снабжая их продуктами, и рисовала портреты – один из них сделала по фотокарточке Поля, сына четы Мюссе. Потом, спустя годы, уже вместе с Леже Надя приедет в Сульбруа, чтобы попросить тот портрет для выставки, но Мюссе ответят отказом. Их сын был партизаном, погиб, и даже на время они не хотели расставаться с его портретом…

Война Нади – вечные скитания по Франции и постоянный страх быть раскрытой. В Сульбруа явились полицейские из Туара, котором было предписано доставить в участок «блондинку из Парижа», – Надя с Вандой еле-еле успели улизнуть. И снова Париж. Опять листовки, а теперь ещё и новое поручение – обеспечивать одеждой и едой тех, кто сбежал из фашистского плена. Собирали продукты и одежду по знакомым, отвозили в мастерскую к одному скульптору – он разрешил использовать помещение как склад.

И опять сообщение: её ищут, в городе оставаться нельзя, приказ – покинуть Париж. Очередной подъём на рассвете, заспанная Ванда, какие-то вещи, наспех связанные в узел… В деревеньке Мозе-сюр-Туа их застала радостная весть об освобождении Франции.

Но Надина война на этом не закончилась. При Ассоциации друзей СССР начал работать Союз помощи бывшим военнопленным – и он стал ещё одним местом приложения Надиных сил. Она обладала каким-то сверхъестественным запасом энергии, бешеным жизненным темпераментом, которому большинство художников находят применение в искусстве.

В Париж из Москвы прибыл генерал Василий Драгун, занимавшийся делами советских пленных. Надя тут же связалась с ним, стала спрашивать: чем помочь? Многим требовалось срочное лечение – люди прошли через плен, пытки, концлагеря. Надя договорилась с госпиталем, нашла решение проблемы за пару часов. Восхищённый генерал сказал: «Где не пройдёт “катюша”, надо послать Надюшу!»

Союзу нужны были деньги – на то же самое лечение, усиленное питание, одежду для бывших пленных. От лица французской компартии организовали выставку художников – участников Сопротивления, выручили от продажи работ какие-то средства, но их было мало. Тогда Надя решила продать с аукциона единственную свою ценность – подаренную ещё перед войной картину Леже. Он сделал для неё натюрморт: часы на красном фоне. Подарок был с намёком – Надя уж слишком часто всюду опаздывала, постоянно куда-то торопилась и такой, к слову сказать, осталась до последних лет жизни.

Продаст натюрморт, ничего, Леже поймёт и одобрит. Но и этого мало! Надя обратилась с просьбой к Пикассо – предоставить для аукциона картину. «Мадам, – сказал Пикассо, – берите сколько угодно!» Она выбрала три работы и прямо из мастерской Пабло помчалась к Жоржу Браку. Тот встретил её не так приветливо, но картину всё-таки дал. Теперь – к секретарю Анри Матисса, Лидии Делекторской… Несколько дней Надя носилась по Парижу, навещала художников, маршанов, коллекционеров. 150 картин собрала она для аукциона, выручка составила три миллиона франков – половина пошла на нужды советских военнопленных, другую часть отдали Красному Кресту.

И только после этого Надя почувствовала, что война действительно кончилась. Что можно вернуться к искусству, к мирной жизни – и к строительству коммунизма, в который Надя верила теперь свято, как в Господа Бога. Совершала в его честь самые разные подвиги. К десятому съезду французской компартии, назначенному на июнь 1945 года, нужно было написать портрет Мориса Тореза и других членов ЦК. Общее количество – 20 штук, времени нет, но предложение заменить портреты фотографиями, высказанное кем-то явно разумным, но не романтичным, Надя отвергла. Сделала сколько-то портретов гуашью и, вечно недовольная собой, повезла их в мастерскую Пикассо – посоветоваться. Пикассо сказал, что Надя идёт верным путем, похвалил, благословил – и даже попросил высказать мнение о его новых картинах. После такой поддержки ничего не оставалось, как закончить работу, – а потом уже Надины гуаши увеличивали до нужных размеров другие художники. Успели.

Надя была талантливой портретисткой, верно передавала сходство, но не приносила ему в жертву свой взгляд, взгляд художника. Гуашь вскоре сменится мозаикой, в которой Надя добилась выдающихся результатов – её мозаичные портреты известных личностей, от Маяковского до Гагарина, увидят и в Москве, и в Минске, и в Свердловске. Будут у неё и парижские выставки – сначала под псевдонимом Надя Петрова, а потом и под настоящим именем. Она писала портреты, натюрморты (в одном из них, с открытой книгой, есть цитата из Фернана Леже на русском языке), агитки… Сделала портрет Ванды в образе Марианны – он украсил вход в мэрию Монружа. И чем больше она работала, тем лучше понимала творчество Леже – что он хочет сказать людям, для чего пишет, почему его картины именно такие… Её собственные работы явственно перекликались с холстами мэтра – так она нашла себе место в его тени. И с нетерпением ждала возвращения Фернана из Америки.

Леже приезжает в Париж в декабре 1945 года – и почти сразу же вступает в компартию Франции.

Жена

Когда учитель и его ассистентка увиделись после долгой разлуки, то не могли наговориться – каждый рассказывал о том, что ему довелось пережить в эти годы. Встретились они как близкие друзья. Или не просто друзья? Между Надей и Фернаном – 23 года разницы. Расцвет, молодость позади не только у Леже, но и у его верной помощницы. Наде – 42. Наверняка бывали у неё за эти годы увлечения, романы – в воспоминаниях, надиктованных для книги Любови Дубенской, приводится имя некого Поля, и тут же оговорка: «…жил другой моралью. Не могла стерпеть. Ушла». У Нади было крепкое крестьянское воспитание, как, впрочем, и у Леже. Встречаешь своего человека – значит, живёшь с ним, не предавая.

Трудно поверить в то, что Надя, будучи ассистенткой, помощницей, единомышленницей и натурщицей Леже, ни разу за всё это время не видела Жанну. Но в мемуарах об их знакомстве или каких-то встречах – молчок.

Позировать Надя не любила, соглашалась на это с большой неохотой. Но её портреты[136], сделанные Леже, говорили о сильном чувстве, которое художник к ней испытывал. «Портрет Нади с цветком» (1948, ГМИИ им. Пушкина), «Чтение. Портрет Нади Леже, жены художника» (1949, ГМИИ им. Пушкина) воспроизводят не условные, символические черты лица, а живого и очень важного, особенного, близкого человека[137].

Надя знала о том, что за Леже дома нет никакого ухода и пригляда – это он отвечал за Жанну, а не она за него. В большой квартире на Порт-д’Орлеан, где жила чета Леже, ему словно бы не было места, поэтому он частенько оставался ночевать в мастерской. Машиной, которая была у супругов, в основном пользовалась Жанна, Фернан ездил на метро.

– Счастливая ты, Надя, тебя дома дочка ждёт, – сказал он как-то раз помощнице, когда они вместе спускались на станцию. – А я что? Приду в мастерскую, завалюсь на диван. В ресторан? Устал. Пожую так что-нибудь.

Жанна, судя по всему, не интересовалась не только бытом, но и творчеством мужа, этот мир был от неё далёк, и даже портретов жены в богатом наследии Леже не осталось. Иное дело Надя. Она понимала каждое слово мэтра, она дышала одним с ним воздухом, она стала для него в конце концов незаменимой. Был ли он в неё влюблён? Скорее всего, да. Но не считал возможным начинать эти отношения, потому что был женат на другой, – такой вот нетипичный француз.

Вернувшись во Францию, Леже с новыми силами принялся за работу. Сбывались его давние мечты заняться монументальным искусством – сбывались монументально. В 1946–1949 годах Леже делает картоны витражей для церкви в Оденкуре и мозаику для фасада церкви Нотр-Дам-де-Тут-Трас в курортном местечке Плато д’Асси. Он руководствуется давно высказанной идеей – вывести цвет на улицу, внедрить его в жизнь людей. Станковая живопись для этого не подходила, картина замыкала цвет в комнате или музейном зале, а Леже мечтал о его полном освобождении. Как скажет позднее Жорж Бокье, «Леже всю жизнь искал стены…». Но мозаика для церкви (Леже был атеистом), расположенной к тому же в живописнейшем уголке Франции, на фоне Альп?! Надо было учитывать много разных факторов – как яркие цвета изображения впишутся в ландшафт, как его воспримут те, кому предназначался храм, – рабочие заводов Пежо и Сашо. Рабочие, к которым Леже устремлялся всем сердцем, далеко не всегда ценили его свершения по достоинству – об этом есть свидетельство самого художника. «Я принёс своих “Строителей”[138] на завод Рено, и их разместили по стенам рабочей столовой. В полдень появились парни. Во время еды они рассматривали полотна. Были такие, которые ухмылялись: “Вы посмотрите на них! С такими руками, как у этих парней, не очень-то поработаешь!” По существу, этим сравнением они выносили свой приговор. Мои холсты показались им смешными. Они ничего не поняли. А что до меня, то я слушал их и печально глотал свой суп». Дальше, впрочем, Леже рассказывает о том, что один из работяг сказал ему: увидите, как только уберут картины и оставят голые стены, все тут же поймут, какое удовольствие доставляет ваша живопись.

Леже не раз сталкивался с неожиданной реакцией простых зрителей – более того, он сам искал её. Однажды позвал в мастерскую деревенскую служанку и попросил высказаться. Девушка посмотрела на картины с изображениями женщин и спросила:

– Месье знал много близнецов?

Леже не стал объяснять служанке, что «человеческое лицо, тела имеют не больше значения, чем гвозди и велосипеды, это такие же предметы, с тем же пластическим значением, и я их использую по своему усмотрению». Он верил в то, что у народа есть вкус – и надо помочь развить его.

«Я понимаю, почему моя живопись не нравится, – говорил Леже. – Это не цветы, не натюрморты. Она не обольщает… Нужно много мужества, чтобы заниматься такой живописью и выставлять её».

Конечно, Леже ранило непонимание тех, ради кого он сильнее всего старался в поздние годы творчества[139]. Но и более изысканная публика не восхищалась Леже – при несомненной известности он находился в шаге от всеобщего признания. Одни зрители считали, что Леже рисует, как рисуют дети, другие называли его примитивистом, а он каждый раз уточнял: «Я – примитивист будущего».

Фасад церкви в Плато д’Асси[140] стал безусловной удачей Леже – получилось эффектно вписать яркую мозаику в окружающий ландшафт, так что она не спорила с умиротворяющим альпийским «задником», но дополняла его. Ну а в том, что неверующий коммунист создал образ Мадонны, не было ничего удивительного: «Я хочу донести до всех – верующих и неверующих – развивающийся ритм форм и красок; хочу сделать что-то полезное, приемлемое как для одних, так и для других, просто потому что радость и свет находят отклик в сердце каждого».

Будучи зрелым мастером, Леже с прежним упоением работал для театра – оформлял балет Прокофьева «Стальной скок» и оперу Мийо «Боливар», а ещё он иллюстрировал книги и по-прежнему преподавал в своём ателье. Желающих учиться у него стало так много, что академии Леже вновь пришлось переехать – в здание на бульваре Клиши.

В 1949 году Фернан Леже начинает заниматься керамикой. Вместе со своим бывшим учеником Роланом Брисом открывает керамическую мастерскую и быстро добивается в этом деле колоссального прогресса. Причём его первым заметным произведением из керамики станет не панно или горшок, а… яркая детская площадка (парк Музея Леже). Широкую известность получила скульптура Леже «Шагающий цветок» (1952, Музей изящных искусств, Монреаль).

Леже нравилось создавать крупные яркие объекты из керамики или бронзы, и все они отвечали его творческим принципам – касалось ли это цвета, ритма или форм. Он поклонялся простоте – не осознанной простоте примитивистов, но другой, византийской и романской.

В 1950-м году в лондонской галерее Тейт прошла выставка работ Фернана Леже – и в этом же году не стало Жанны.

Художник тяжело переживал смерть жены. Каким бы ни был их брак, тридцать лет вместе – не шутка. Надя чувствовала его смятение, как своё собственное, – видела, как он дезориентирован, потерян, одинок. Жизнь с ним рядом – а работа занимала большую часть жизни обоих – давно научила её понимать Фернана без слов. Надя, конечно, изменилась за годы работы с Леже, да и просто за годы жизни во Франции. Разумеется, она выучила французский язык и больше не боялась раскрыть рот в присутствии знаменитостей (после того как попросишь Пикассо подарить картину для аукциона, уже ничего не страшно!). Она дружила с Сергеем Юткевичем, была знакома с Маяковским, Лилей Брик, Луи Арагоном. В 1930-х, благодаря Фернану, Надя встретилась с Сергеем Эйзенштейном – он пристально разглядывал её лицо, а потом сказал:

– По всем деревням и сёлам искал Марфу для фильма «Старое и новое», а Марфа-то, оказывается, вот где, в Париже!

Надя – уже не та робкая белорусская девочка, которая переступила когда-то порог дома на улице Нотр-Дам-де-Шан. Она стала верной опорой Фернану, никогда не знавшему в жизни никакой опоры. Она носила кофту с вышивками, изображавшими картины Леже. Она подкидывала ему идеи – Надины рисунки или подарки превращались в фундамент, от которого можно было оттолкнуться. Ещё до войны она сшила ему игрушечного попугая – и эта птица появилась в нескольких работах Леже. Надя рисовала кувшин, а он превращал его в колесо – как в детской игре. Но даже всецело преданный своему ремеслу человек не может жить лишь им одним. Леже угасал на глазах… Приезжал к Наде в деревню Шеврёз, куда она с дочерью «удрала» из Парижа. Надя устраивала гостя в комнате Ванды, кормила, помогала лечить разгулявшийся радикулит.

Но только через два года после смерти Жанны они решили наконец пожениться. 21 февраля 1952 года в мэрии Монружа был зарегистрирован брак 70-летнего Фернана Леже и 47-летней Надежды Ходасевич.

«Я женюсь, – сказал ей Леже, – чтобы отдать в твои руки своё искусство. В семьдесят лет нужно думать, что тебе осталось жить меньше, чем ты прожил. Я не хочу, чтобы моё творчество пошло прахом: хочу передать его в твои руки, потому что ты сильная, у тебя сильные и надёжные руки…»

А Надя, когда кто-то из друзей спросил её, правда ли, что она выходит замуж за Леже, ответила:

– Я выхожу замуж за работу.

Но ведь за работой она была замужем и до свадьбы с Фернаном!

И что бы там они оба ни говорили, это не был брак по расчёту и необходимости. В письме к своей второй жене Леже признавался: «Раньше для меня существовало только искусство, я был всецело поглощен этим, и женщины существовали для меня только как отдых. И вот… Дожил до семидесяти лет, чтобы впервые полюбить».

Сразу после свадьбы Надя со свойственной ей страстностью бросилась обустраивать жизнь художника. Прощай, старый диван в мастерской! Мадам Леже провела в доме на Нотр-Дам-де-Шан электричество (Фернан обходился без него), во время тщательной уборки нашла в каких-то залежах три давних картины художника, о которых сам он успешно позабыл… Но этого было недостаточно, по мнению Нади, для того чтобы обеспечить Леже комфорт, в котором он нуждался, – дом старый, комнаты тёмные, воздуха мало…

Нужный дом нашёлся под Парижем, в деревеньке Жиф-сюр-Иветт. Бывшая гостиница «Под раскидистой липой» – вместе с домом продавался сад, а в танцевальном зале можно было устроить просторную мастерскую. Втайне от мужа Надя внесла задаток за дом, наняла рабочих, чтобы сделали ремонт, и, только когда всё было готово, объявила о переезде. Леже полюбил новый дом, здесь ему легко дышалось и работалось – хотя некоторые новшества он принимать отказывался: например, по старинке писал при свете керосиновой лампы. Над его мастерской находилась мастерская Нади, за работой она пела белорусские песни, а если вдруг замолкала, муж палкой стучал в потолок:

– Ты почему замолчала?

Тем не менее он по-прежнему каждый день ездил в парижскую мастерскую – отменить привычку всей жизни оказалось невозможно. Надя выучилась водить машину и сначала везла мужа на Нотр-Дам-де-Шан, а потом ехала к ученикам, в академию на бульвар Клиши. В саду Жиф-сюр-Иветт она посадила семечко подсолнуха и так радовалась, когда тот взошёл, – цветок напоминал ей о детстве, о родине… А Леже в свободное от работы в мастерской время трудился в са-ду и, увидев, что подсолнух наклонил головку, решил, что цветок погибает, – и срезал его. Надя была безутешна, и обескураженный муж обещал ей нарисовать взамен пятьдесят таких подсолнухов. И нарисовал! Отдельные «портреты» и целые композиции с яркими, живыми цветами, напоминающими отчасти ветряные мельницы (в конце концов, рисовал их не кто иной, как Леже, до последних дней жизни не утративший интереса к технике). Увы, последние дни были уже не за горами – Наде и Фернану довелось прожить в браке всего три года, но эти три года стали, возможно, самыми продуктивными и уж точно что самыми счастливыми в жизни мастера. Ему было за семьдесят, когда появились его наиболее известные произведения: «Большой парад», «Загородная прогулка», «Строители»[141]. Он планировал сделать керамическую композицию высотой с четырёхэтажный дом. Задумал огромное полотно «Сталинград», для которого выполнил множество набросков, рисунков, гуашей[142]. В эти годы художник часто размышлял о том, что живопись должна вернуться к сюжету, – и доказывал это каждой своей новой картиной.

В старости Леже не сидел на месте – в 1950-х участвовал во Всемирном конгрессе деятелей культуры в защиту мира во Вроцлаве, выступал в городах Бельгии и Швейцарии, посетил Спартакиаду в Праге. Чета Леже мечтала побывать в СССР, но этот вояж Наде будет суждено совершить в одиночестве, после смерти мужа. И повторить много раз.

Одна

«С Леже мне было спокойно, – вспоминала Надежда Петровна. – Когда я нервничала, когда у меня что-нибудь не получалось, его спокойный нрав действовал на меня, как успокоительное лекарство, он никогда не жаловался, никогда не повышал голоса». У самой Нади был другой характер – «истинно русский», как считал муж. Она не умела скрывать эмоций. Когда Ванда собралась замуж, Надя почувствовала, что брак дочери не будет счастливым – так и вышло. Но в том браке родились дети, Элен (Лёля) и Николя Тенье, жизнь продолжалась.

В середине августа 1955 года Надя находилась у Ванды – её первый внук или внучка должен был вот-вот появиться на свет. Фернан Леже приехал в свою парижскую мастерскую один. Как всегда собирался подняться по крутой лестнице на третий этаж, но не смог – сильно заболело сердце. Мастер позвал консьержку:

– Мадам, мне плохо. Не могли бы вы вызвать такси?

Он запретил беспокоить Надю, не хотел отрывать её от дочери. Консьержка позвала художника к себе в комнату, уложила на диван, а сама побежала за врачом. Ему сделали укол, а потом вызвали машину с шофёром и перевезли в Жиф-сюр-Иветт. Надя, когда вернулась, спала в коридоре, караулила, чтобы он не встал, нарушив запреты врача. Через несколько дней мастер скончался[143]. В мастерской на мольберте осталась незавершённой картина «Радость жить!»[144].

Вновь дадим слово Наде Леже. «Умер. Как странно. Я никогда не думала, что с Леже это случится. Никто не помнил его больным. Или отдыхающим. Когда он очень уставал, мы садились в машину, и я увозила его куда-нибудь на пять дней без цели, без планов. Отдых. Возвращались, и он так же уверенно ступал по земле. Так же надежно обращался с красками, с кистями. Всегда полон планов и надежд. БЫЛ полон… Был полон планов и надежд… Может быть, поэтому казалось, что смерть от него далека».

Фернана Леже похоронили на кладбище Жиф-сюр-Иветт. Памятник его украшает мозаика с ярким, хорошо знакомым цветком – это был выбор Нади, она хотела, чтобы жизнелюбие мастера восторжествовало над смертью. Трогательную прощальную речь над могилой произнес Луи Арагон, позднее он посвятит своему другу поэму, где будут такие слова:

Ты скроил себе платье бессмертью под стать, по плечу,

Уже что-то, а искусство твоё – это сажень косая.

И при чём тут могила? Что делать в могиле

человеку с такими плечами?

И далее:

О, Леже, всё умеющий мерить на свой неповторимый аршин,

Как всегда – среди всех,

И такой же, как все, и ни на кого не похожий.

Да, Фернан Леже для многих был таким же, как все – даже незнакомый человек мог прийти к нему в мастерскую, на двери которой в отсутствие хозяина висела записка: «Скоро вернусь». Фермеры в Лизоре, куда Фернан не раз привозил Надю, говорили запросто: вон идёт месье Леже – без всяких придыханий. Крестьянский сын, рабочая косточка, крупнейший французский художник XX века – увы, недостаточно оценённый при жизни… Уже потом Анри Ланглуа назовёт Леже «завещанием Франции», а Фрэнк Элгар скажет: «Поскольку он был полностью погружён в свою эпоху и никогда с ней расставался, это эпоха долго не видела художника на его законном месте. Он, обрисовавший её лучше, чем кто-либо другой, был замечен ею в последнюю очередь».

Единственной наследницей Леже стала Надя, и это слово, «наследница», она поняла по-своему. Надя была верной ученицей, преданной помощницей, заботливой женой, но то, что она сделала в годы, последовавшие за уходом Фернана, не поддаётся осмыслению. За 27 лет[145], которые ей суждено было прожить без Леже, она совершила поистине невозможное. Благодаря ей во Франции появилось три музея Фернана Леже, причём тот, что на юге, в Биоте[146], стал ещё и первым в истории музеем одного художника. Архитектор Андре Свечин построит грандиозное здание, фасад которого украсит керамическая композиция работы Леже площадью 400 м^2. На мемориальной доске сказано:

«Этот музей посвящен Ф. Леже (1881–1955). Построен полностью Надей Леже. Строительством руководил Жорж Бокье. Первый камень был заложен 27 февраля 1957 года. Официальное открытие – 13 мая 1960 года под почётным патронажем Жоржа Брака, Марка Шагала, Пабло Пикассо. 11 октября 1967 года Надя Леже и Жорж Бокье передали Франции музей и большую коллекцию произведений Ф. Леже. Национальный музей Леже был торжественно передан Андре Мальро, министру культуры, 4 февраля 1969 года. Андре Свечин – архитектор, Ролан-Клод Борис – керамист, Лино-Айди Милано – мозаичист, Альфред Обер – мастер по стеклу».

Надя сражалась за память Леже, как за главную ценность: благодаря ей рисунки художника появились на коврах и посуде; в продажу поступили литографии его картин.

Ферму в Лизоре Надя тоже превратит в музей, как и дом в Жиф-сюр-Иветт[147], который она на время передаст французской компартии. Надя не изменит своим идеалам, её убеждения лишь окрепнут после первой поездки в СССР.

В 1963 году в Москве пройдёт большая выставка Фернана Леже в ГМИИ им. А.С. Пушкина, предисловие к её каталогу напишет Морис Торез.

Колоссальный труд по увековечиванию памяти Леже могла осуществить только Надя, с её бешеной энергией и чувством собственной правоты (и с единственным помощником – Жоржем Бокье). При этом Надя ни на один день не оставляла собственных занятий живописью, графикой, мозаикой – усердно трудилась в мастерской в деревеньке Кальян. К стенам просторного помещения было приставлено 120 работ: и ранние, в духе Малевича, и поздние – «Таджикские музыканты», «Русские колхозницы»… Надя по-прежнему не любила, когда её картины хвалят. Когда-то она изо всех сил пыталась выйти из-под влияния мэтра, и ей в конце концов удалось отыскать свой путь. Он не был широким, магистральным. Не многорядный хайвей, а узкая тропинка, зато протоптанная собственными ногами. Впрочем, самые поздние работы Надежды Леже – красочные, намеренно простодушные посвящения простым людям – представляют собой несомненный оммаж Фернану. Сложно провести с выдающимся мастером всю жизнь и не унаследовать при этом его манеру…

В 1970-х Надя вдруг увлеклась ювелирным искусством – сделала целую коллекцию поразительных брошей, колец и браслетов в супрематическом стиле (в 2021 году эти украшения с успехом экспонировались на выставке в музеях Московского Кремля). И, будучи уже очень немолодой, Надя снова встретилась со своими родными – которых не видела с далёких лет юности… «Как ты выросла, Надя», – невпопад скажет старшая сестра Евгения. И, наверное, подумает: «Добралась-таки до своего Парижа».

Добралась. Нашла ответы на все вопросы, нашла себя, нашла Фернана Леже. И сохранила о нём память для целого мира.

Вечная весна

Аркадий Пластов – Наталья фон Вик

Ещё идёт снег, но он, не сомневайтесь, последний – от мягких хлопьев, похожих на пёрышки, героиням не холодно… Или они всё-таки мёрзнут? Нагая красавица, выскочившая на минутку из жарко натопленной бани, чтобы одеть маленькую девочку, – трогательный сюжет из деревенской жизни, чрезвычайно популярная картина Аркадия Пластова, шедевр Третьяковской галереи. А ещё – символическое возвращение в официальное искусство обнажённой натуры, к которой в СССР относились довольно сдержанно. Настоящая икона оттепели. Весна!

Деревня

У многих из нас есть собственное воспоминание о «Весне» Пластова – репродукции с неё довольно часто печатались в популярных журналах, картину экспонировали на выставках, она не раз бывала за границей. Даже тот, кто не сразу назовёт фамилию живописца, горячо кивает: конечно, помню! Сияющая нагота, милое улыбчивое лицо, взятое в профиль, распущенные длинные волосы, заботливый жест, каким девушка поправляет платок на ребёнке (сестрёнка это или дочка – решайте сами), трогательное выражение лица малышки – и тут же приметы деревенского быта эпохи, за которые Пластову досталось от столичной критики. Затрапезное ведро с водой, наспех сброшенные калоши, покрытый соломой пол предбанника – и особенно знатоков раздражала сама баня, которую топят по-чёрному: из Москвы было, конечно, виднее, как жила в 1954 году советская деревня… Картину неоднократно пытались переименовать: «Весна в старой деревне», «Старая деревня», «В старой деревне», – чтобы, по видимости, как-то отмежеваться от деревни «новой», где молодые сельские красавицы ходят исключительно в бани со всеми удобствами или даже моются в личных ванных горячей водой из-под крана! Но Пластов не любил, когда меняют выбранные им названия, – «Весна», и этим всё сказано! «Каждый волен подыскивать любое слово из убогого нашего словарного фонда (по сравнению с живописью), но, давая свой подстрочник, я втайне рассчитывал, что он попадёт в руки поэта или просто умного человека, и этого ключа хватит ему открыть твой ларец с немудрёными сокровищами».

Интересовало зрителей, конечно, и другое: кто позировал Пластову для этой картины, кто вдохновил известного и немолодого уже художника на этот образ, такой невинный и вместе с этим притягательный, эротический?.. Место, изображённое здесь, сомнений не вызывает – на дальнем плане видны избы родной деревни мастера, обожаемой Прислонихи некогда Симбирской губернии, а ныне – Ульяновской области. И не полюбившаяся критикам баня была частной баней семьи Пластовых. Так уж сложилась жизнь художника, что насовсем из Прислонихи он не уехал, а если даже проводил время вдали от родной деревни, она незримо сопровождала его повсюду. Едва ли не каждого односельчанина Пластов успел запечатлеть не в одной, так в другой картине – и для «Весны» ему тоже, наверняка позировала одна из жительниц Прислонихи. А может, и не одна…

Аркадий Александрович Пластов родился 31 (18-го по старому стилю) января 1893 года в семье псаломщика, человека очень скромного. Был шестым по счёту ребёнком. Мать будущего художника, Ольга Ивановна Лейман, происходила из обрусевших немцев, была дочкой лекаря, просвирней при храме. Юрий Козлов и Александр Авдонин, авторы книги «Жизнь и судьба Аркадия Пластова», приводят такую историю, предшествовавшую рождению мальчика:

«По семейным преданиям, в первые дни 1893 года в дом Пластовых зашёл пожилой странник, легко одетый, несмотря на крепкий мороз. Ольга Ивановна была на сносях, но приняла его, накормила и напоила. Он благословил всех и собрался уходить. “Кто у нас родится и будет ли жить?” – спросили путника. “Будет, будет жить долго. Сын будет, большой будет. Во какой, во какой!” Он поднял руку и подпрыгнул к потолку, всё повторяя: “Во какой, во какой!” Через две недели предсказание странника исполнилось, родился сын. На другой день его крестили и дали имя Аркадий».

Отец Пластова любил книги, собрал неплохую по его возможностям библиотеку. Аркадий с детства был приучен к чтению и сам, кстати, владел словом великолепно. Ещё ребенком он пытался делать «иллюстрации» к «Капитанской дочке», не догадываясь о том, что вернётся спустя многие годы к этой работе, что всё будет всерьёз.

Можно сказать, что мальчику суждено было стать живописцем, ведь среди его предков были не только священнослужители, но и художники, и иконописцы. Прадед, пономарь Гаврила Степанович даже обучался в Арзамасской школе живописи, расписывал храмы в Поволжье, а дед Григорий Гаврилович стал архитектором Богоявленской церкви в Прислонихе, где также служил псаломщиком. Эту новую церковь решено было поставить на месте прежней, обветшавшей от времени. Дед Пластова не только придумал проект для храма («сочинил и чертил Григорий Пластов» – так подписывались чертежи), но и писал для него с помощниками иконы и «фрески» – холсты, которыми церковь была обтянута изнутри. Те росписи стали первым ярким впечатлением маленького Аркадия Пластова, он вспоминал их всю жизнь:

«Живопись была мазистой, резкой… Дед был любителем густых, насыщенных до предела тонов. Он любил сопоставлять глубокие зеленовато-синие тона с кроваво-красными, перебивать их лимонно-изумрудными, фиолетовыми, оранжевыми; фоны были золотыми, почва под ногами – сиена жжёная или тусклая розовато-серая. Все головы писались какой-то огненной сиеной, тени – зелёной землёй. Носы, завитки волос, губы, глазницы, пальцы – всё прочерчивалось огнистым суриком, и, когда, бывало, за вечерней солнце добиралось до иконостаса, невозможно было оторвать глаз от этого великолепия».

В храме, придуманном и расписанном дедом Аркадия, служил его отец – тоже, в свою очередь, понимавший «в искусствах»: именно ему односельчане поручили приглядывать за богомазами, приглашёнными весной 1908 года для подновления росписей. Наблюдал за ними и Аркадий, оканчивающий Симбирское духовное училище, и именно тогда, по его собственным словам, «пленился» живописью. Даже сам запах красок и олифы сводил подростка с ума – и он взял с отца слово, что тот купит ему сразу после поступления в семинарию таких же точно «порошков».

Родители хотели, чтобы Аркадий был священником, отец мечтал: может, архиереем станет, – но Пластов решил по-другому. «Буду живописцем и никем больше». В училище и семинарии ему помогли утвердиться в том, что путь выбран верный, – сначала доброе слово об его акварелях сказал надзиратель, сам бывший художником-любителем, а потом для уроков рисования в семинарию пригласили Дмитрия Ивановича Архангельского, сыгравшего важную роль в судьбе Пластова.

Аркадий рано потерял отца, которого очень любил, – тот внезапно скончался осенью 1908 года, когда юноша только-только приступил к учёбе в семинарии. Александру Григорьевичу Пластову было всего 45 лет. Незадолго до смерти отец вместе с сыном побывали на губернской сельскохозяйственной выставке, где экспонировались картины разных художников, в том числе пейзажи Дмитрия Архангельского. «Вот бы тебе у кого поучиться!» – сказал Аркадию отец. Архангельский действительно стал учителем Пластова, юноша начал посещать уроки рисования, считавшиеся в семинарии необязательными, – и Дмитрий Иванович быстро разглядел в этом «странно обидчивом, резком в словах и поступках» ученике настоящий большой талант, требующий крайне осторожного отношения. Архангельский учил семинаристов не только основам живописи, но и азам искусствознания – от него Пластов впервые услышал о передвижниках, о русском искусстве. В 1911 году он специально поедет в Казань на выставку «настоящего художника» – Василия Поленова, и это произведёт на него неизгладимое впечатление. Впоследствии Пластова будут сравнивать с Серовым, Репиным, Суриковым, и, при всей своей самобытности, оригинальности, он, конечно, «наследник по прямой» этих выдающихся мастеров.

Вскоре талант юного семинариста признали в Симбирске – ему даже доверили оформить обложку для каталога выставки к 100-летию со дня рождения уроженца Симбирска – замечательного писателя, литературного критика и государственного деятеля Ивана Александровича Гончарова. А когда в 1912 году Аркадий окончил четыре класса семинарии, ему определили стипендию на художественное образование от губернской управы. 25 рублей ежемесячно! Духовную стезю Пластов решил оставить, не доучившись в семинарии два года.

Город – и снова деревня

За художественным образованием Аркадий отправился в Москву – в июне 1912 года он уже устроился на квартире, как это часто бывает, «знакомого знакомых» и поспешил в мастерскую Ильи Ивановича Машкова, известного живописца, участника объединения «Бубновый валет». К Машкову Пластов пришёл тоже не с улицы – за него просили и хлопотали всемогущие симбирские покровители. Главное, о чём они радели, – чтобы талантливого провинциала подготовили к поступлению в Училище живописи, ваяния и зодчества. До экзаменов оставалось два месяца. Каждый день Аркадий проводил в мастерской учителя и, по собственному ироничному признанию, «жестоко страдал, когда он бесцеремонно толстенным углём выправлял мои филигранно отточенные карандашом головы, ни во что не ставя мою манеру, так превознесённую в богоспасаемом Симбирске». Увы, все эти уроки ни к чему не привели – на конкурсе Пластов провалился и ужасно мучился сразу и от уязвлённого самолюбия, и от стыда перед людьми, которые в него так верили. К счастью, кто-то из новых московских знакомых посоветовал ему не отчаиваться, а отнести документы в Строгановское центральное художественно-промышленное училище. Вскоре Пластов стал вольнослушателем этого училища, где готовили мастеров декоративно-прикладного искусства, – копировал орнаменты, делал рисунки предметов обихода, занимался резьбой по дереву, литьём из бронзы и так далее. Всё это было, конечно, не совсем то, о чём грезил Аркадий, но разочарование сглаживала возможность жить в Москве – городе, где так много восхитительных музеев, театров и просто красивых зданий! Одна Третьяковская галерея чего стоила.

На следующий год Пластов вновь попытался поступить в Училище живописи, но на сей раз даже не успел сдать экзамены – из-за путаницы с почтой документы не пришли в канцелярию вовремя. Второй год он снова проводит в Строгановке и подаёт прошение о переводе из вольнослушателей в штатные ученики – но потом всё же решается испытать судьбу в третий раз. И, как в сказке, удача обращается к нему лицом – правда вот поступает он не на живописное, а на скульптурное отделение. Причём это не трусость перед конкурсом, а сознательное решение Аркадия: «Посидев в Строгановке за скульптурой, я пришёл к мысли, что неплохо было бы её изучить наравне с живописью, чтобы в дальнейшем уже иметь ясное понятие о форме. Сказывалось, конечно, чтение о мастерах Возрождения».

Скульптурное «прошлое» Пластова ярко проявилось в его живописи – например, каждую фигуру «Купания коней» он сразу и рисовал, и будто бы «лепил»: во всяком случае, такое впечатление остаётся у зрителей. Его поразительная мастеровитость – а Пластов даже для сельского жителя был очень уж трудолюбивым и разносторонне одарённым: и дом строил, и мебель сам делал, и экслибрисы для друзей придумывал, – тоже, скорее всего, родом из студенческих лет, когда он обучался работать с самыми разными скульптурными материалами. Одним из московских учителей Аркадия Пластова стал художник Леонид Пастернак, отец знаменитого поэта, а ведущим мастером – Сергей Волнухин, автор проекта памятника первопечатнику Ивану Фёдорову, поставленного в Москве в 1909 году, учитель Анны Голубкиной и Сергея Конёнкова. «Три года был я в училище, кончил головной, фигурный, натурный классы, – вспоминал Пластов в автобиографии. – Обстановка была – лучше не придумать, споры об искусстве, выставках, театрах. На лето уезжал в свою Прислониху, писал этюды, постигал премудрость передачи действительности с большой точностью, до натуралистической сухости. Много рисовал по анатомии. Волнухин, Пастернак, Корин, Ап. Васнецов, Архипов, Степанов – вот мои учителя. О живописи я не услыхал ни одного указания ни от кого. Да и на рисунок у нас, скульпторов, не обращали внимания. Считалось, что скульпторам хороший рисунок ни к чему».

Работы Пластова брали для ученических выставок в Москве и общедоступных в Симбирске (их устраивал Дмитрий Архангельский, высоко ценивший талант своего воспитанника). Тем не менее сам Пластов полагал, что как художник он «формировался очень медленно, почти незаметно, без плана, бестолково. Сейчас даже страшно вспомнить, как много времени пропало зря».

Пластов был совсем ещё молод, когда грянула революция. Февральская поначалу увлекла его, как и многих сверстников, – он «покатался по Москве на грузовике с пулемётами и красным флагом на винтовке», но потом всё же решил уехать в Прислониху. Думал писать этюды, а на деле пришлось ещё и разбираться с бедами неграмотных односельчан – они приходили к Аркадию за помощью, спрашивая, как жить в непонятных никому новых условиях. Да и сам Пластов не очень-то осознавал масштабы свершившихся событий – например, летом 1917 года он собирался поступать в Академию художеств и отправил в Москву письмо с запросом. Ему, разумеется, не ответили. А когда он вернулся в столицу в октябре с желанием продолжить занятия в училище, то попал в буквальном смысле слова на баррикады. «Пробыв несколько дней в грохочущей от стрельбы Москве, я, толком не разобравшись в происходящем, уехал обратно» – писал художник в своей автобиографии.

В Прислонихе, как во многих других русских сёлах, было неспокойно – чуть ли не ежедневные сходки, волнения, бунты в округе. Пришедшие к власти большевики спешно создавали волостные и сельские комитеты бедноты, и секретарём комбеда родной деревни назначили Аркадия Пластова. Теперь про учёбу «на живописца» следовало забыть – надо было сеять, жать, косить, вести привычную крестьянскую жизнь и вместе с этим «отвечать головой» за односельчан. Три года Пластов был секретарём сельсовета, а когда грянул страшный голод, стал ещё и секретарём комиссии по оказанию помощи голодающим. Нагляделся, по собственному признанию, «всего худого и доброго», при этом умудряясь рисовать – до нас чудом дошли сделанные в те страшные годы выразительные автопортреты, портреты братьев и соседа по улице – Ефима Модонова (1917–1920, собрание семьи художника), в котором позже искусствоведы увидят связь с иконописной традицией. Пластов, приняв то, что произошло, и состоявшись в новой России как художник, был тем не менее верен своему дореволюционному прошлому – прежде всего сказанное касается церковной жизни. Он был глубоко верующим человеком и посещал службы в храме даже в те годы, когда это, мягко говоря, не поощрялось.

В начале 1920-х Пластов жил вдвоём с матерью, братья-сёстры разъехались из Прислонихи, а он – остался. Так уж получилось, что на всю жизнь.

Наля

Аркадию Пластову было уже за тридцать, когда он встретил Наташу фон Вик, свою любимую Налю. Точнее, вначале он увидел её фотографию – в доме Александра Александровича Троицкого, своего семинарского друга, а ныне священника. Жена Троицкого, Клавдия Алексеевна, была в прежние времена учительницей 2-й Симбирской женской гимназии Кашкадамовой, преподавала Наташе фон Вик французский язык и служила классной надзирательницей. Фото девушки с двумя косами и красивым серьёзным лицом поразило художника – то, что их любовь началась, по сути, с портрета – пусть и не живописного, а фотографического, – выглядит по-своему символичным. Аркадий стал расспрашивать Троицких о девушке и узнал, что она живёт с родителями в Симбирске, в доме номер 11 по Германовскому переулку. Но не мог же он заявиться к ней просто так, без всякого повода! Пластов попросил Троицкую передать с ним что-то для Натальи, и они придумали: матушка написала письмо и вручила как подарок семье фон Виков курицу – дело было накануне какого-то зимнего праздника. Аркадий отправился в Симбирск, прибыл с бьющимся сердцем по нужному адресу, но Наташи дома не было. Двадцатилетняя красавица проводила дни напролёт в Воскресенском (Германовском) храме, собираясь уйти в монастырь. Здесь, в церкви, Аркадий впервые увидел Наташу воочию – и понял, что фотография его не обманула. Письмо и подарок были переданы, а на следующий день Пластов зашёл за ответным письмом к Троицким. Так состоялось знакомство.

Вскоре Наталье снова пришло письмо от Клавдии Алексеевны, где говорилось, что Аркадий просит её руки. Следом приехал и сам проситель. Шесть раз он получал отказы.

Прошла зима, настала Пасха. И вот наступил Троицын день…

Юрий Козлов и Александр Авдонин, авторы монографии об Аркадии Пластове, приводят такие воспоминания Натальи Алексеевны:

«Помню, у обедни я всегда стояла впереди, около амвона, с левой стороны, перед иконой Божьей матери. Всё было чудесно: и служба, и храм, утопающий в зелени и цветах, и так светло и радостно было на сердце. Вдруг сердце моё смутилось, и какая-то тревога наполнила всю меня. И я уже не могла больше молиться… После “Отче наш” надо было идти с кружками. У меня в руках была тарелка, а не кружка. Иду за старостой по рядам, отовсюду тянутся руки с деньгами. “Спаси, Господи, спаси, Господи” – и поклон. Вскинула глаза – и в следующем ряду он. Я опустила глаза, смотрю – тянется рука, а в руке – золотой. “Спаси, Господи”. И пошли дальше».

После обедни Аркадий пришёл к фон Викам, снова просил руки девушки у её отца, Алексея Николаевича, но тот никак не хотел отдавать за него Наташу. Потомственный дворянин из обрусевших голландцев, фон Вик был отставным военным, земским начальником 7-го участка Карсунского уезда и имел дом в селе Сосновка Симбирской губернии. Помимо Наташи, в семье была ещё одна дочь – Нина (1906 года рождения, умерла в годовалом возрасте), и два сына – Николай и Пётр. Мальчики обучались в Симбирском кадетском училище, младший – Пётр (ровесник Пластова) после его окончания стал юнкером Николаевского кавалерийского училища, воевал в составе Гвардейского кирасирского Его Величества полка на фронтах Первой мировой, был кавалером Ордена Св. Станислава II степени с мечами и кавалером Орденов Св. Анны IV и III степеней за храбрость. Легко догадаться, что революцию Наташин брат не принял, сражался на стороне белых – и в ноябре 1920 года покинул, как и многие, Россию. Жил в Сербии, в Чехии, скончался во Франции в 1955 году, похоронен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа. Пётр прислал спустя годы с оказией письмо родителям, куда был вложен фотографический портрет его дочери Елены. Другой Наташин брат, Николай, умер в 1908 году от воспаления лёгких. Отца вскоре после Февральской революции уволили, после Красного Октября – арестовали, но потом всё же освободили – и он перебрался с семьёй в Симбирск. После безоблачной жизни в собственном доме, после белых платьев, гувернанток, игры в лаун-теннис настала пора испытаний. Лишенцы, как их тогда называли, не имели никаких прав, им отказывали в работе, жили фон Вики в нужде. Алексей Николаевич пытался устроиться на службу, но нанимателей останавливали дворянское происхождение и «говорящая» фамилия претендента. В прежние годы фон Вик был талантливым фотографом-любителем, прекрасно знал литературу, даже открыл в своём селе библиотеку, которой могли пользоваться жители всех окрестных деревень. Теперь самым бо́льшим, на что он мог рассчитывать, была должность разносчика газет. Наташу исключили из гимназии по причине происхождения. Она с детства имела талант к рукоделию и как могла поддерживала родителей: вышивала, стегала одеяла на продажу, шила кукол. Утешение она находила в церкви, была истинно верующим человеком.

А отец её даже в таком бедственном положении оставался человеком гордым – не мог представить себе, что Наташа выйдет за какого-то сельского парня, уж лучше в монастырь… Наташа и сама сомневалась, не знала, как поступить, – но Пластов не отступал. Ему ещё с той фотографии всё было абсолютно ясно.

Спустя два дня после встречи на празднике Святой Троицы в Германовский храм прибыла Казанская икона Божией матери из Жадовской пустыни. Это было большое событие для прихожан, и духовный отец, знавший о терзаниях Наташи, посоветовал ей написать на клочках бумаги «да» и «нет» – свернуть одинаково и отдать ему, а он положит их перед молебном за чудотворную икону. «После службы достанешь одну. Как Богородица благословит – тому и быть». На взятой после молебна записке было «Да»…

Когда Пластов, в очередной раз приехавший из Прислонихи свататься, спросил Наташу, согласна ли она стать его женой, она перекрестилась перед иконой:

– Да. Перед Спасителем слово даю.

Согласился и Алексей Николаевич, благословил обоих.

1 октября 1925 года Наталья Алексеевна фон Вик и Аркадий Александрович Пластов обвенчались. «Я шла и молила Господа, чтобы направил он новый путь мой, чтобы просветил нас обоих светом истины своей и быть бы мне мужу своему верной помощницей на всю жизнь». Так всё и вышло, так и получилось. В радостную и трудную минуту Наталья всегда была рядом с Аркадием, и он любил её до последнего своего дня как в самый первый.

Всю жизнь Наталья – Наля, как звал её муж – провела в Прислонихе, приспособилась к нелёгкому деревенскому быту, заботилась о своих родителях и о стареющей матери Пластова, стала главным ценителем и критиком его замыслов и картин. Работая в Москве, уезжая из Прислонихи в командировки, художник подробнейшим образом обсуждал с женой в письмах не только новости, но и только что пришедшие в голову идеи. Чувствовалось, что для него было жизненно важным обсудить их именно с нею. Конечно, он не раз рисовал Налю – интересно, что чаще всего это были профильные изображения. Сделанный пастелью портрет 1926 года (собрание семьи художника) предназначался родителям Нали, только-только выпустившим дочь из семейного гнезда. Уже никаких кос – другой статус, другая мода… В лице, слегка напряжённом, в сжатых губах чувствуется характер, целеустремлённость и сила, а не только красота и нежность, которые сразу же разглядел Пластов. Эти качества пригодятся Наталье не раз – и когда Аркадия арестуют по весне 1929 года (на сельском сходе публично не советовал крестьянам покупать в складчину трактор – уж лучше лошадей, а то сломается – что тогда делать?), и, когда страшный пожар уничтожит всё их имущество, лишит дома… 21 июля 1931 года – единственному сыну Пластовых, Николаю, было тогда полтора года, – загорелся дом на окраине Прислонихи, и художник поспешил туда, чтобы помочь тушить пожар. Не думал, что огонь дойдёт до их двора, ведь на пути была речка, деревья… Но пламя так разгулялось, что горящие клочья соломы начали летать по всему селу, садясь то на один, то на другой дом (сгорело тогда более 50 домовладений). Когда Аркадий вернулся к своему дому, тот уже полыхал… Самым тяжёлым для Пластова стало то, что в огне сгорели все книги и чертежи, оставшиеся от отца и деда, – и все его собственные работы. «Всё, что до сего времени я написал, нарисовал, – все пропало в пламени, стало пеплом», – вспоминал художник. Вскоре после этого он заболел тифом, лежал при смерти, и Наталья Алексеевна со слезами на глазах шила для него бельё для погребения. Близкий друг Пластовых, художник Виктор Киселёв, вспоминал: «Первый раз я видел её в слезах». Но Аркадий Александрович выкарабкался. Лишь только ему стало немного легче, попросил у Киселёва бумагу и карандаш: «Давай, Витя, попробуем, умею ли я рисовать».

Сгоревший дом был застрахован, за него удалось получить деньги и купить в соседнем селе избу «под разбор». Но вот чтобы восстановить все утраченные работы, наверстать упущенное, Пластову приходилось трудиться, буквально не разгибаясь. Зарабатывал он в те годы книжными иллюстрациями, рисованием политических плакатов, а Наля стегала одеяла на продажу, пытаясь хоть как-то помочь. Сын Николай позднее писал: «Я помню, как ребёнком любил играть под большим станом, на котором были натянуты одеяла для стёжки. Мать стегала их соседям, добиваясь лишней десятки. Отец делал рисунки павлинов для этого, что поражало односельчан до крайности, и такой работы было хоть отбавляй. В долгие зимние вечера я так и засыпал на лоскутах под этой крышей, а отец и мать сидели допоздна и выстёгивали терпеливо очередного павлина». Интересно было бы увидеть сейчас хоть одно такое одеяло, сделанное по эскизу Пластова!..

В семье художника хранится портрет Натальи Пластовой, датируемый первой половиной 1930-х, – он так и называется, «За стёжкой одеяла». Снова профильное изображение, в лице – сосредоточенность, даже какое-то упрямство, а на заднем плане – букет полевых цветов, как надежда на лучшее.

Жизнь Наташи после замужества и переезда в деревню коренным образом изменилась, но при этом ей удалось не просто сохранить, но пронести через все годы свою веру. Она строго соблюдала посты, отмечала все церковные праздники, ходила в храм, даже когда это было сопряжено с трудностями. Пластов тоже оставался верен православию, открыто посещал церковь и каждый раз по возвращении со службы делал наброски «по впечатлениям». Акварель «Куличи» (1953) – подлинно импрессионистская работа, где нам представлен обряд освящения пасхальной снеди, – лишь один из многочисленных примеров постоянной включённости художника в церковную жизнь. Вообще, у Пластова много работ, которые смело можно отнести к импрессионизму, но в советское время такими характеристиками, конечно, не разбрасывались. Темы, которые он выбирал – или вынужден был выбирать, – довольно часто оказывались остросоциальными, вот почему в наше время многие считают Пластова певцом так называемого соцреализма, что ну никак не соответствует действительности. Его картины «Праздник урожая» («Колхозный праздник») и «Купание коней» показывают, как художники в те годы поступали с официальными заказами государства в случаях, когда не удавалось их обходить. Конечно же, они были вынуждены лавировать. «Праздник урожая» (1937, Русский музей) создавался специально для выставки «Индустрия социализма» – Пластов, уже заслуживший тогда похвалу высочайшего худсовета, где заседали Грабарь, Машков, Юон, не стал выбирать одну из предложенных тем с сюжетами типа «Трактор заело» и предложил свою собственную. Для колоссальной многофигурной композиции (в ней 85 портретных персонажей, среди которых можно найти и автопортрет Пластова в образе военного летчика) было выполнено свыше 200 этюдов, прежде чем он перешёл непосредственно к живописи. «Всё-таки, Налинька, есть у меня дар такой – безыскусственной композиции, – писал Аркадий Александрович жене из Москвы в ноябре 1935 года, – какой я ни у кого не нахожу пока, исключая очень крупных мастеров. Это не хвала, не чванство, но просто констатирование очень ценного факта». Работал Пластов над картиной с наслаждением – в письме от 2 марта 1936 года он пишет буквально следующее: «Рука бежит без промаха, как голубь какой-то с твоих плеч слетает и садится, радуя сердце». Праздник урожая, ликующие колхозники, отплясывающие под портретом Сталина, – комиссия приняла эскиз со многими замечаниями, например, портретов вождей хотелось бы видеть побольше… Доктор искусствоведения Татьяна Пластова приводит в своей монографии слова, сказанные художником в ответ и сохранившиеся в памяти близких: «Будет один, и пусть попробуют сказать, что его недостаточно». Сегодня на картину смотришь, конечно, с противоречивыми чувствами – особенно если помнить, в какие годы она создавалась. Но отнестись к ней всего лишь как к очередной агитке не получается – во-первых, потому что это очень талантливая работа, а во-вторых, потому что Пластов именно в те годы, судя по всему, освоил присущую его творчеству многослойность смыслов. В самом деле, внимательно всматриваясь в такие простые и понятные, на первый взгляд, работы, как «Полдень» (1961, Русский музей), осознаёшь, что за типичным сюжетом – молодая пара в знойный день утоляет жажду у родника – кроется нечто большее. Как пишет Татьяна Пластова, здесь рассказана история тайного свидания, о котором проговаривается разница в одежде влюблённых: они словно бы появились из двух разных миров – городского и деревенского. А ещё «…родник, вода, утоление любовной жажды, брызги, гасящие любовный огонь, – традиционные символы европейского искусства. И, наконец, лягушка притаившаяся в воде на первом плане, – широко распространённый древний эротический символ у разных народов».

Девушка из «Полдня», как и героини картин «Родник», «Солнышко», «Мама», «Весна», чем-то напоминает Налю. По словам Татьяны Пластовой, «героини большинства лирических картин Пластова… принадлежат к определённому типу русской женщины, пластическим прототипом которого стал образ юной Натальи Алексеевны, супруги мастера».

Но вернёмся на тридцать лет назад, к «Празднику урожая»[148]. Вглядитесь в лица героев этого многолюдного гулянья – для них, как мы знаем, позировали жители Прислонихи, каждого из которых художник знал лично. Например, бородатого старика, который режет пирог с морковью, Пластов писал с Архипа Калябина. Перед стариком поставили специально испечённый Наташей пирог. Натурщик с трудом сидел на месте и на вопрос Пластова, не устал ли он, ответил: «Нет, есть охота». И когда ему сказали «Да ты ешь, ешь», не сразу поверил: «А можно?» В памяти каждого из этих людей жил недавний голод, насильственное объединение в колхозы, раскулачивание… И лица их, при ближайшем рассмотрении, кажутся не такими уж радостными. Совершенно счастливым здесь выглядит только Сталин на портрете. Кстати, символично, что портрет висит ровно над колхозной молотилкой, на бункере которой сходятся все композиционные линии картины. Как отмечает Татьяна Пластова, молотилка словно бы готова «втянуть в себя ликующую яркую толпу». Тем не менее, когда уже после смерти Сталина Пластову предложили «исправить» картину, заменив вождя букетом цветов, художник отказался: «Вы так упорно заставляли меня его туда поместить, теперь пусть остаётся навсегда».

Второй заказной картиной тех лет стало великолепное «Купание коней», где Пластов проявил себя и как художник-импрессионист, и как скульптор. Холст предназначался для выставки 1938 года под названием «20 лет Рабоче-крестьянской Красной армии и Военно-морского флота», но темы, предложенные Пластову, были, как он сам вспоминал, «или не по моим силам, или такого порядка, что и без меня бы нашлись мастера сделать это преотлично». Он выбрал свою тему – «Купание коней», для которой позже сделал множество этюдов в Армавире, на реке Уруп, где располагалась одна из частей 12-й Кавказской дивизии. Пластов был чрезвычайно воодушевлён: «Вот тема исключительная. При мысли, что, может быть, Бог даст, буду её писать, становлюсь как в лихорадке. Этот мотив обнажённого тела, воды, солнца, коней – мечта моей жизни». Художник очень любил лошадей, они часто появлялись в его картинах, но здесь им была отведена чуть ли не главная роль. А при работе над эскизами к картине обнажённых (совершенно!) молодых кавалеристов он поначалу писал… с самого себя. В письме к жене Пластов признавался: «Принимаю перед зеркалом нужные позы, ну и кой-как, с великим мучением, а всё же делаю». Летом 1937 года около пруда в Прислонихе ему позировали и местные молодые мужики. До нас дошли два варианта картины «Купание коней» – импрессионистический эскиз 1937 года, хранящийся в семье художника, и большой холст (1938) из собрания Русского музея.

Имя Пластова приобретало всё большую известность, теперь каждую зиму он уезжал работать в Москву, смертельно скучая по жене, сыну и любимой деревне. Наталья Алексеевна мирилась с этим неизбежным укладом. Ей приходилось не только вести хозяйство, но и присматривать за двумя мамами – своей и Аркадия. Помогала Наталье няня Катя Шарымова, которая станет Пластовым родным человеком – и много раз появится в его картинах.

Фон Вики находились у Пластова на иждивении, а когда в 1933 году отец Наташи скончался, мама, Софья Васильевна, тоже перебралась в Прислониху. Пластов сделал несколько выразительных портретов своей тёщи, глядя на которые, невозможно усомниться ни в её дворянском происхождении, ни в трудной судьбе – это, например, «За пасьянсом» (1941–1943, собрание семьи художника). Софья Васильевна, конечно, понимала, каким мощным талантом наделён её зять. В воспоминаниях художника Алексея Моторина приводится такой случай: «В июньский солнечный день все ушли в поле косить сено. Дома осталась старенькая бабушка – мама Натальи Алексеевны. Когда уже заканчивали метать стог, неожиданно налетела гроза. “Ох, Бог ты мой! Ведь зальет картину!” Бросив работу, Аркадий Александрович и Николай под сильным дождём побежали через поля, напрямки – домой, спасать картину “Сенокос”, над которой Аркадий Александрович работал в то лето в пристройке с протекающей крышей. Когда они прибежали, насквозь мокрые, сразу же метнулись закрывать картину. К удивлению своему, они увидели её завешанной разными тряпками, стали целовать бабушку за то, что она, при всей своей немощи, сумела уберечь картину от дождя». В саду прислонихинского дома всегда росло много цветов, за которыми ухаживала Софья Васильевна – она их очень любила, как, кстати, и Пластов: букеты цветов часто включались им в композиции картин, но иногда удостаивались и отдельных изображений. Особенно поражают работы, выполненные карандашом, где каждый лепесток написан с почти ботанической тщательностью, но при этом с неподражаемой свободой. Именно цветы рисовал Аркадий Пластов 22 июня 1941 года – в этот день он работал над этюдом «Шиповник цветёт» и, только вернувшись домой, узнал, что началась война…

Лето, осень, зима…

Почти все молодые прислонихинские мужики, которых рисовал Аркадий Пластов в 1930-х, не вернулись домой с войны. Сам он работал для Победы как мог и умел. Вместе с бригадами других художников выезжал на фронт, в том числе был под Сталинградом, где сделал немало этюдов. Но самые мощные военные работы Пластов писал всё-таки в Прислонихе – они стали своеобразным символом тех страшных лет. В августе 1941 года появилась картина «Немцы идут (Подсолнухи)» (Тульский музей изобразительных искусств), пронизанная большим драматизмом, а в 1942 году – душераздирающая «Фашист пролетел» (авторское название – «Немец пролетел», Третьяковская галерея). В 1944-м, 1946-м, 1970–1972 годах художником будут написаны три авторских повторения… Именно по этой обманчиво мирной сцене, в которой не сразу замечаешь убитого мальчика-подпаска, многие знают имя Аркадия Пластова. Она была сделана всего за пять дней. «Есть такие картины, пока пишешь – наплачешься», – говорил о ней сам художник. Горько было ему работать над этим холстом, ведь места родные, прислонихинские, да и время года любимое – осень. Впрочем, Пластов не меньше любил и зиму, и лето, и, конечно, весну. В творческом наследии художника – множество пейзажей, и каждый будит в зрителе радость узнавания. «Дворик художника» (1940–1945, собрание семьи художника) – межсезонный пейзаж с любимой церковью, которую «обезглавят» в 1954-м, к величайшему горю Пластовых. «Перекрёсток во ржи» (1939, собрание семьи художника) и «Сбор картофеля» (1956, Русский музей), написанные совершенно свободной кистью, самобытные пейзажи, в которых, впрочем, ощущается если не влияние, то отголоски боготворимых Пластовым Милле и Ван Гога. Его природный талант расцвёл не только благодаря усердному труду и творческому темпераменту, но и в силу фантастической восприимчивости. Истоки пластовской живописи, как отмечает Татьяна Пластова, лежат между русской и европейской традициями. С одной стороны – Венецианов, Репин, Малявин, Нестеров, с другой – Милле, Ван Гог, импрессионисты. Пластов, по собственному признанию, всегда работал с натуры и в жизни не делал заказных портретов, не писал «убогих натурщиков с деревянными жестами, с лицами, безличными, как дно ведра». Герои его картин – не только крестьяне, но и сельская интеллигенция, коллеги, дети. Детей он писал, пожалуй, чаще любого другого художника XX века – и сына Колю, и соседских девчонок, знакомых и незнакомых мальчишек.

«Откуда в детях такая красота живёт? Не могу понять!» – говорил Пластов, и зрители готовы повторять за ним эти слова, глядя на такие работы, как «Девочка в синем платке» (1963, Волгоградский музей изобразительных искусств), «Вовка-неслушник» (1964, частная коллекция) или «Жатва» (1945, Третьяковская галерея). Сюжет «Жатвы» кажется мирным – старик и трое детей отдыхают после трудового дня в поле. Черпают деревянными ложками похлёбку из большой чаши, рядом сидит собака, кругом – скирды и стога, сложенный, как раньше говорили, сельхозинструмент. Но если подумать, потрудиться, что называется, душой, то понимаешь: это первое послевоенное лето, и в поле работают старики и дети, те, кто остался… Схожий посыл у другой картины, созданной чуть раньше «Жатвы», – цветущего, летнего и, кажется, жужжащего холста «Сенокос» (1945, Третьяковская галерея). Вновь мирный рассказ – но посмотрите, кто косит? Женщина, старики, подросток… Для «Сенокоса» Пластов собрал на своей картине цветы, которые в природе одновременно не цветут и рядом не растут, – конечно же, он как деревенский житель знал, что нельзя встретить на одной поляне колокольчики, клевер, татарник, ромашку и царские кудри. Но для Пластова-художника это было неважно: цветение «Сенокоса», по словам Татьяны Пластовой, это «аллегория бесконечного лета», где художник «бросает все цветы своей Родины к ногам победителей». Он действительно счастлив оттого, что долгая и страшная война наконец-то в прошлом: «…ну, теперь радуйся, брат, каждому листочку радуйся – смерть кончилась, началась жизнь».

Среди созданного Пластовым в 1940-х особое место занимают «Трактористки» (1942–1943, собрание семьи художника) и «Суббота» (1942–1943, собрание семьи художника) – работы с обнажённой женской натурой, предвестницы «Весны». В этих трёх картинах при желании можно увидеть цикл, вдохновлённый сразу и окружающей реальностью, и многолетним изучением классики («Купальщицы» – очень распространённый сюжет в истории искусства, к нему обращались Курбе, Сезанн, Ренуар, Пикассо и многие другие). Кстати говоря, в письмах сам Пластов часто называл «Трактористок» «купальщицами» (а «Весну» поначалу – «Предбанник», и даже «моя голенькая»).

В том, что первое публичное обращение художника к обнажённой женской натуре происходит именно в военные годы, нет ничего странного – любовь побеждает смерть. Ну или, по крайней мере, должна побеждать…

Этюды для «Трактористок» Пластов делал с Наташи, может, поэтому картина и получилась такой нежной, светящейся, мирной. Здесь в полной мере проявилось «молитвенное настроение», которое Пластов, по собственному своему признанию, испытывал к нагому женскому телу. Две женщины (мужчины – на фронте!), прервав ненадолго тяжёлую работу, решили искупаться в реке – одна уже моет ноги на берегу, другая снимает с себя рубашку. Лица обеих трактористок неразличимы, всё внимание зрителя достаётся их сильным красивым телам – и, конечно, пейзажу. Обнажённая натура у Пластова всегда вписана в пейзаж, люди на его картинах находятся с ним в неразрывной связи. Трактор, оставленный в поле, тоже словно бы отдыхает вместе с женщинами, а на телеге в отдалении сидит мальчик-водовоз, безуспешно старающийся глядеть в сторону. На мальчике розовая рубашка, именно в такой Пластов запечатлел не так давно (1939–1940) сына Колю. Сам художник очень любил своих «Трактористок» и не хотел с ними расставаться. «“Трактористки” висят сейчас у меня на стенке, и я ужасно рад, что они со мной и сияют мне со стены радостью и зноем поля и чистых своих тел, – писал Аркадий Александрович жене 8 февраля 1944 года. – Страшно даже подумать сейчас, что вот ушли бы и они от меня, а я остался бы с жалкой кучей бумажек. Я, пожалуй, никому пока не стану продавать их. С ними связаны столь прекрасные воспоминания, такое благоухание чистых минут, когда я делал к ним этюды, наброски. Шатался с тобой по оврагам, лугам, полям, что ей-богу, если и придётся продавать, то только повторение, но никак не их!»

В другой работе того времени – она получила название «Суббота» – Пластов уже вплотную подходит к теме будущей «Весны». Молодая девушка выбежала из бани за водой, на улице лежит снег, а она полностью обнажена, только голова и плечи прикрыты невзрачным сереньким жакетом. На личике – смущённая улыбка. К таким картинам советский зритель был, возможно, ещё не готов, но Пластов работал без мысли кому-то угодить: писал то, что хотелось писать. В январе 1945 года появились первые наброски будущей «Весны», к которой художник приступит только через девять лет. Вот цитата из письма Пластова к жене:

«4 дня назад акварелью сделал эскиз той картины, для которой вот уже год собираюсь делать с тебя (курсив мой. – А.М.) этюды, – это нагая женщина одевает в предбаннике ребёнка, летом сделать это будет необходимо».

Аркадий Александрович, скорее всего, понимал, что крупная станковая работа с таким нетипичным для того времени сюжетом вызовет недовольство и удивление критики. Хотя сюжет лично для него, как для художника, был здесь важен в меньшей степени – главным стали поиски пластического идеала, вызов, брошенный самому себе.

Обдумывая эту картину, трудясь над этюдами к ней, Пластов сделал множество других работ, среди которых стоит отдельно отметить «Родник» (1952, Национальная картинная галерея Армении, Ереван): здесь художник вновь обратился к образу юной Нали.

А потом пришла «Весна», и с нею – недолгая оттепель.

«Весна»!

У Пластова долгие годы не было мастерской ни в Москве, ни в Прислонихе. Даже свои знаменитые работы «Колхозный праздник», «Купание коней» и многие другие он писал в девятиметровой съёмной комнатке в подмосковной Немчиновке, где царил лютый холод. В Прислонихе, как вспоминал ученик Пластова Виктор Киселёв, «его мастерской было всё: село, гумна, поле; места, где скапливался народ: мельница, маслобойка, девчачьи зимние посиделки, сходки или любая мужицкая изба». Рисовал карандашом, пером, углём, сангиной на любой бумаге. Прислонихинцы с уважением относились к работе «своего» художника – тем более что и тяжёлый крестьянский труд для Пластова никто не отменял. В страду на сенокос он выходил вместе со всеми и был, как утверждали очевидцы, отменным косарём. «Хозяин он был хороший, аккуратный, – вспоминал Киселёв. – Мог плотничать, столярничать, а стога сена метал мастерски». Ну а что до художеств… «Работа чистая, людям не обидная», – считали мужики. И, если нужно, позировали Пластову по первой же просьбе. «Ну как, Лександрыч, писать-то нынче будешь?» – спрашивали односельчане во время сенокоса и, когда Аркадий отвечал, что будет, говорили: «Вали, пиши иди, пока руки не устали, рядок-другой и одни пройдём, а то, может, постоять надо?» Среди множества фотографий Пластова самые выразительные были сделаны не в мастерской, а в поле, за работой[149].

Художник часто говорил о том, что работает только с натуры[150] – и натурой этой нередко становилась его собственная внешность. Автопортреты Аркадия Пластова достойны отдельного изучения – это поразительное, по-рембрандтовски безжалостное многолетнее исследование своего лица. Отражение изменений, которые вносит в него жизнь – сама усердный живописец… Интересно сравнивать между собой юношеские карандашные автопортреты (начало 1920-х, Ульяновский областной музей имени И.А. Гончарова), зрелый «Автопортрет в розовой косоворотке» (1930-е, собрание семьи художника) и самый последний, сделанный в апреле 1972 года, незадолго до смерти. В этих работах отражена целая эпоха, а лица, кажется, могли бы принадлежать разным людям, если бы не внимательный, цепкий взгляд художника, переданный в каждой из них.

Что же касается пейзажа, то, конечно, чаще всего в полотнах Пластова фигурирует родное село. Именно Прислониху, её крыши, вётлы, пасущихся коровок он выбрал для дальнего плана картины «Весна». Впрочем, дальний план замечают не все и не сразу, ведь внимание зрителя с первой же секунды приковывает обнажённая девушка, только что выскочившая из бани. Мы как будто ощущаем жар, который идёт из открытой двери. Видим, что распущенные длинные волосы героини – влажные от пара. Опершись одним коленом на рассыпанную по полу предбанника солому, девушка торопливо, но при этом весело и ловко закутывает в большой платок девочку, которая скорчила довольную гримаску. Если приглядеться, замечаешь несомненное сходство двух купальщиц – большой и маленькой. Профиль и цвет волос, во всяком случае, похожи. Но прежде чем рассуждать о том, кем они были, кто позировал Пластову для этой картины, надо сказать пару слов о бане, так возмутившей советскую критику. Это собственная баня Пластовых, которой они обзавелись в середине 1940-х взамен развалившейся старой. Она стояла на берегу речушки Урень, под вётлами, была покрыта тёсом. Брёвна для неё возили на двуколке из леса Наталья Алексеевна и няня Екатерина Шарымова, а рубил баню местный плотник Матвей Кондратьев. Предбанник решено было сделать открытым: вот в нём-то и разворачивается сюжет «Весны». Над картиной Пластову в последние дни работы неожиданно помог сын Николай – к тому времени выпускник Московского художественного института имени В.И. Сурикова, художник. В чём именно заключалась помощь? По словам Татьяны Пластовой, Коля предложил добавить на полотно падающие снежинки. Аркадий Александрович был очень рад такой идее. Сын наклеивал кусочки бумаги на картину, отец издали регулировал – правее, левее, ниже, – пока все «снежинки» не находили своё место. После бумажки отклеивались, а снежинки рисовались уже краской. Другой факт участия младшего Пластова в создании «Весны» и вовсе поразителен – начиная разрабатывать в эскизах подобную тему ещё в середине 30-х, художник намеревался изобразить сцену одевания не девочки, а мальчика, которого и писал с сына (а купальщицу – с жены).

Отец и сын были очень близки, Пластов, уезжая на зиму в Москву, всегда отправлял Коле отдельные письма, давал советы, наставления, которыми вполне уместно и сегодня напутствовать молодых:

«Всегда держись этой троицы: веры, что делаешь то, что нужно, надежды, что у тебя хватит сил на это, и любви к этому делу».

Год окончания работы над «Весной» – долгожданная оттепель, 1954-й. Пластов на тот момент – признанный живописец, член Академии художеств СССР. У него была двухкомнатная квартира в столице, была мастерская на Верхней Масловке. Но при первой же возможности Аркадий Александрович возвращался в Прислониху, к семье, в свой мир. Жизнь на два дома утомительна, но у Пластовых так повелось – и желание бо́льшую часть года проводить в Прислонихе исполнялось неуклонно. На Аркадии Александровиче лежало ещё и множество общественных, как тогда говорили, нагрузок; правда, кое от чего ему с трудом, но всё же удалось отделаться – например, от педагогической работы. «…Я не могу органически выносить беспомощное топтанье у мольберта. Ни к себе, ни к кому другому я не знаю снисхождения». Он работал над иллюстрациями к Пушкину, Гоголю, Некрасову. Вспомним, что именно с попыток проиллюстрировать «Капитанскую дочку» начинался его путь художника!

«Весну» Пластов писал летом 1954 года в Прислонихе и осенью того же года в Москве. Имя взрослой модели нам в точности неизвестно, но по поводу юной разночтений нет. Маленькую девочку звали Нина Шарымова, она была дочкой Марии Николаевны, двоюродной сестры той самой няни Пластовых. Чтобы отблагодарить маленькую натурщицу, Аркадий Александрович подарил ей отрез нарядного шёлка на платье – подарок в духе тех лет. Ниночка, обрадовавшись, побежала домой и по дороге потеряла где-то свёрток с тканью. Вернулась в слезах к художнику, рассказала о своём горе, и он сказал ей: «Не тужи, купим другое». Будем надеяться, купил, а может, и потерянный свёрток отыскался. Взрослая Нина Шарымова, если верить Википедии, работала продавцом, позднее стала служащей банка.

А вот насчёт того, кто позировал для основной фигуры, предположений множество. Одна из самых странных версий – что обнажённую купальщицу Пластов писал с матери Нины – Марии Николаевны. Она же будто бы позировала ему для картины «Мама», хотя сходства между героинями этих работ нет совсем. Научная сотрудница Третьяковской галереи Эвелина Полищук на радио «Эхо Москвы»[151] рассказывала о том, что якобы Пластову позировала для этой картины 15-летняя жительница Прислонихи, которую он позднее запечатлел в картине «Молодые» (1957, Государственный музей искусств им. А. Кастеева, Алматы). Здесь сходства, пожалуй, больше, но сказать наверняка – что да, это она, – тоже трудно. Имени девушки искусствовед не назвала, да и вообще это допущение кажется крайне сомнительным. Сельские девушки, крестьянки, к тому же несовершеннолетние, точно не стали бы позировать обнажёнными даже самому известному художнику. Надо совсем не представлять себе тогдашние деревенские нравы, чтобы сочинить подобную историю. Кроме того, даже если бы какая-то местная жительница и согласилась раздеться перед художником, ей попросту не хватило бы профессиональных навыков натурщицы, которой следовало застыть в очень неудобной позе (попробуйте посидеть так хотя бы пятнадцать минут!)[152].

Татьяна Пластова пишет, что, вероятнее всего, в «Весне» явлен зрителю собирательный образ – в первую очередь вдохновлённый, как и во многих других работах Пластова, Налей, Натальей фон Вик. Аркадий Александрович в «Весне» пытался переосмыслить традицию изображения обнажённой натуры, к которой он, кстати, обращался постоянно, на протяжении всей жизни. Цитировал классику – и живописную, и скульптурную (здесь нужно упомянуть и «Замёрзшую Венеру» Рубенса из Антверпена, и «Венеру на корточках» из Британского музея – позы мёрзнущей или купающейся богини чем-то напоминают «Весну»). Неудивительно, что пластовскую картину довольно часто называют «Северной Венерой». Называют и нашей «Данаей», и сравнивают с «Олимпией» Мане… В процессе подготовки художник делал подробные рисунки с натуры – баня с приоткрытой дверью, рука девочки, дощатая стена предбанника и так далее. Была написана акварелью женская голова в профиль, может, самая близкая к образу на картине, – и писал её Пластов с жительницы Прислонихи Анны Николаевны Кондратьевой (Нюси).

Судя по сохранившимся эскизам, пропорции картины в процессе подготовки менялись – она становилась более вытянутой, вертикальной. Прислонихинский пейзаж добавился позднее – и в этом тоже есть перекличка с работами старых мастеров, где второй план частенько занят видом родного городка художника. Менялось и время года – Пластов примерял к купальщицам не весну, а зиму, но впоследствии отказался от этой идеи. И выполненные ранее этюды его не устраивали, потому-то он, как пишет Татьяна Пластова, пригласил в ноябре 1954 года московскую натурщицу Зою Бурдину. С неё были сделаны фотоэтюды («редкий и почти исключительный случай в практике Пластова»), послужившие основой для продолжения работы. Позировала Пластову в Москве и другая натурщица, имени которой мы не знаем, – результатом стала «подробная акварель, в которой окончательно решён вопрос позы».

«Весна» Пластова появилась на свет после долгих и кропотливых поисков художника, но в картине нет и следа «проб и ошибок», нет надуманности и «вымученности»: кажется, что он писал её быстро, под настроение, сразу от начала и до конца.

Вряд ли мастер думал о том, что именно эта его работа заслужит всенародную любовь, когда вёз её на телеге, недописанную, свёрнутую в рулон, по непролазной осенней грязи до станции Майна, где обычно садился на поезд в Москву. Но у каждого шедевра своя судьба, и та, что досталась «Весне», стала счастливой.

…И вечная весна

Работы Пластова далеко не всегда принимались вышестоящими инстанциями с «дорогой» душой. Если ранее на него писали доносы за «несоветскость» и «импрессионизм», то позднее обвиняли в «клевете на действительность» – за картину «Ужин трактористов» (1961, Третьяковская галерея) он получил самый настоящий разнос. Дескать, почему ужин такой скромный? И люди сидят прямо на земле, а это некультурно. Пластов отвечал, что пишет то, что знает, – и не по чужим словам, а по личным впечатлениям. В СССР он был одним из немногих – если не единственным! – «крестьянским» художником, сельская жизнь для него представляла собой естественную среду обитания, а не экзотику, на которую смотрят из окна проезжающей «Волги». Он с юности мечтал «изображать бесконечно дорогой для меня деревенский мир со всей его щемящей сердце простотой и свежестью… с его темнотой, таинственностью и стихийной силой в своих проявлениях»[153]. Что ж, можно было оправдываться, доказывать свою правоту, а можно было дальше делать свое дело, подпитываясь поддержкой семьи и друзей-художников. Пластов очень любил Мартироса Сарьяна, бывал у него в Ереване, сделал с него пронзительный портрет (1962, собрание семьи художника). Сарьян тогда переживал тяжёлое время, он недавно похоронил сына, и Пластов очень старался его как-то отвлечь, поддержать… В письмах к Пластову Сарьян называл его «русским богатырём» и говорил, что его работы «сильнее атомных бомб». Эта близкая дружба продолжалась до самой смерти – причём Пластов и Сарьян ушли почти одновременно, Сарьян – неделей раньше… Как будто не желали расставаться, о многом не договорив.

Аркадий Александрович Пластов умер 12 мая 1972 года в любимой Прислонихе, был погребён на местном кладбище, отпевание велось по канону, вопреки недовольству партийных начальников (хоронили-то народного художника СССР!). Последней большой картиной, закреплённой на мольберте в мастерской, было третье авторское повторение работы «Фашист пролетел». Пластов успел воспитать внука, которого, как и сына, назвали Николаем. Жаль, что художнику не суждено было увидеть счастливый крещенский день 1995 года, когда в Прислонихе освящали дорогую ему церковь… Восстановлением храма занимался Николай Аркадьевич Пластов, дело было трудное, отняло у него много сил, и в августе 2000 года сын Пластова скончался. Внук Николай Николаевич тоже стал художником, его жена Татьяна – искусствоведом, самые младшие Пластовы тоже пошли «по художественной части»…

А как же Наталья, спросите вы?

Наша главная героиня не случайно держится в тени – таким она была человеком. На протяжении всей жизни не требовала к себе особого внимания, служила мужу опорой, вела хозяйство и не роптала на судьбу. В подобном смирении есть своего рода величие – не показное, а истинное. Раз приняв решение, она, как настоящая христианка, держалась его, хотя, думаю, приходилось ей не так уж легко.

Наталья Алексеевна пережила мужа на десять лет и ушла в том же возрасте – 79 лет, 25 июня 1982 года. В поздние годы «баба Наля», как её звали в семье, сильно болела. В воспоминаниях близкого друга семьи Юрия Панцырева есть такие слова:

«Бабя Наля была из тех, кто, как говорят, мухи не обидит. Вообще, в семье было особое отношение ко всему живому – очень трепетное: кошка замяукала – на улицу запросилась – Наталья Алексеевна, кое-как передвигаясь, спешит её выпустить, оса в дом залетела – её нужно аккуратно в баночку поймать на окне (не дай бог крылышки повредить) и живую отпустить на волю».

Похоронили Наталью Алексеевну рядом с мужем, на Прислонихинском кладбище. По традиции гроб несли до могилы, сменяя друг друга, одни лишь женщины. Вокруг звенело жаркое лето, какое бывает только здесь, в Прислонихе – здесь и на картинах Аркадия Пластова.

Лето, осень, зима – и снова весна.

«Старуха! Я тебя люблю»

Анатолий Зверев – Ксения Асеева

Служить музой – привычное дело для красивых умных женщин, близких к искусству. Привычное в молодости. Представить себе даму за семьдесят, вдохновившую художника на многочисленные серии портретов, сотни писем и километры стихов, довольно сложно. А вот представьте.

Как родиться художником

Когда Анатолий Зверев впервые попал в дом к Ксении Асеевой, ей было за семьдесят, а ему – под сорок. Сорок лет лежали между ними разделительной полосой с барьерами, но Зверев мигом перемахнул препятствие, ещё при первой встрече заявив Оксане (так Асееву звали близкие): «Старуха, я тебя люблю!» Причём в самом этом слове «старуха», скорее всего, не было никакого намёка на возраст дамы – тогда не считалось зазорным такое обращение и к юной девице.

С одной стороны, Зверев – типичный шестидесятник. С другой – он был начисто лишён всего типического. Его невозможно вообразить себе остепенившимся, пополняющим книжку в сберкассе, строящим кооператив, да хоть бы даже завязавшим алкоголиком! Неудивительно, что и главная любовь его жизни оказалась далека от любых стандартов, что бы и кто бы по этому поводу ни говорил.

Коренной москвич, Анатолий Тимофеевич Зверев родился 3 ноября 1931 года в Сокольниках. Отец – бухгалтер, мать – уборщица, выполнявшая иногда сдельную работу[154]. В семье было девять детей, из которых выжили только трое – сын Толя и две дочки, Зина и Тоня. Мама будущего художника, как вспоминал его первый учитель, Николай Васильевич Синицын, была красавицей, «хоть полуграмотная, из крестьянской семьи». Отец в молодости, если верить фото, напоминал Бориса Пастернака. Каким был в детстве Толя? Тот же Синицын считал, что он был «похож на отрока Варфоломея с картины Нестерова: головенка большая, постриженная “под кружку”, с большими карими глазами». Рос впечатлительным, пожалуй, даже нежным. «Я хворал, болел, плакал, меня так обижали, обижала мать, сестра – и пуга́ло всё: и неожиданный поворот стула – трах-тарарах, – и от двери чёрная ручка, как дьявол или нечистый дух, смотрела на меня. Я это чувствовал всеми фибрами пугливой души своей, меня пугал шелест листвы, и чёрные тени, устроенные на окнах стекла, странно и страшно двигались…»

Когда началась война, Зверевых эвакуировали в деревню Берёзовка Тамбовской области, где жили родственники. Там в 1943 году умер отец Анатолия, и в столицу семья вернулась уже без кормильца.

Рисовать Толя любил с детства, он говорил о себе спустя годы без малейшего кокетства, как бы признавая факт: «Я родился художником». Рисовал помногу и разное, часто – лошадей. Неподалёку от дома Зверевых (ул. Русаковская, 22, снесён в 1968 году) располагалась гробовая мастерская и водокачка, куда приводили лошадей для развоза воды – это был источник вдохновения для Толи; анималистический жанр он освоит без труда, как и другие.

«Я уцепился за карандаш и стал рисовать воробья, – вспоминал он свои первые «работы», – и очень хотел, чтобы мне рисовали коня. Я стал копировать деревья, бабу и траву с картины – лубок висел как образ, мрачный и глухой».

С учителями Анатолию повезло, как, впрочем, и им повезло с ним: не каждому педагогу попадётся такой материал. Забегая вперёд, скажу, что Звереву в принципе везло на людей: каждый раз судьба доставала из рукава нужного человека, как козырную карту. Такую удачу нельзя устроить самому, с ней надо родиться.

Николай Васильевич Синицын, первым оценивший талант Зверева, был и сам по себе яркой личностью. Деревенский паренёк из Подмосковья, он получил в столице диплом учителя, но при этом самостоятельно развивал в себе способности художника. Заинтересовавшись гравюрой, вступил в переписку с легендарной Остроумовой-Лебедевой, превратившись со временем в ученика и душеприказчика Анны Петровны. Собственные успехи и достижения не отменяли педагогического таланта – лишённый профессиональной ревности, щедрый и внимательный Синицын поставил на крыло не только Зверева, но и многих других выдающихся художников 1950-х: Николая Калиту, Льва Дурасова, Таисию Скородумову и так далее. Алексей Шульгин, автор статьи «Сокольники. Эпоха Возрождения»[155], приводит такие слова Остроумовой-Лебедевой, адресованные Синицыну: «Если вы не гипнотизёр, то всё равно владеете какой-то неведомой силой, способной поднять в людях творческую активность».

Николай Васильевич преподавал рисование и черчение в школе № 367 (сегодня – № 1530, «Школа Ломоносова» по адресу ул. Егерская, 4), где учился Толя Зверев. Первый же рисунок мальчика, сделанный, как говорят, лёжа под партой, понравился учителю настолько, что он закрыл глаза на своеобразное поведение ребёнка, оценив его яркий самобытный талант (не всякий педагог на такое способен). Синицын был ещё и классным руководителем Зверева – вот это удача, вот это везение! Сестра художника, Зинаида, вспоминала:

«Синицын был у Толи классным руководителем, он по обязанности должен был навещать родителей своих учеников. Но никакой обязательности мы не чувствовали. Во-первых, потому, что брат хорошо рисовал, а во-вторых, потому, что Николай Васильевич очень расположился к нашей маме Пелагее Никифоровне… Жили мы в шестнадцатиметровой комнате вшестером в деревянном доме с печкой – нас четверо и двоюродная сестра со своей мамой. Жили бедно, но чаёвничать любили. И Николай Васильевич проходит мимо и заходит. Он жил недалеко, одинокий…»

Одарённых учеников Синицын приглашал к себе домой, показывал диковинные вещи – подлинные акварели Васнецова, рисунки Репина, Серова и Бенуа, книги, как тогда говорили, «по искусству». Зверев всю свою недолгую жизнь с благодарностью вспоминал Николая Васильевича. При безусловных различиях, даже внешних, – аккуратно одетый, «накрахмаленный» Синицын ничем не напоминал Зверева, не придающего никакого значения собственной наружности, – они были близки в главном: верности выбранному пути, пути искусства.

Сегодня здание школы в Сокольниках украшают две мемориальных доски – «В этой школе с 1933-го по 1973 год преподавал выдающийся педагог, художник-график Синицын Николай Васильевич. 1912–2000» и «В этой школе с 1943-го по 1947 год учился известный живописец, художник-авангардист Зверев Анатолий Тимофеевич. 1931–1987».

Там же, в Сокольниках, в знаменитом клубе имени Ивана Васильевича Русакова, спроектированном самим Мельниковым, работал художественный кружок, в который ходил Зверев. И сокольнический Дом пионеров он тоже посещал, занятия для начинающих художников здесь вёл Владимир Акимович Рожков, а ещё пионеров пестовал прославленный мастер Александр Васильевич Куприн.

Но в школе и кружках Толя надолго не задержался – окончив обязательную семилетку, поступил, как ему советовал Синицын, в художественно-ремесленное училище. В 1938 году получил специальность маляра-альфрейщика[156], после чего подал документы в художественное училище памяти 1905 года. Кстати, несмотря на благодарность учителям, Зверев называл своим главным наставником не одного из них, а… Леонардо да Винчи[157]. Он не просто разглядывал его рисунки в альбомах, но на протяжении всей жизни внимательнейшим образом изучал его трактаты. Вслед за Леонардо Зверев считал наиболее важным в искусстве следовать не традициям, а природе. И, как бы перебрасывая мостик через столетия, отвечал Леонардо в собственных сочинениях – например, в трактате о живописи 1961 года. Анатолий говорит о да Винчи как о «давнишнем друге» и изображает его в совместном автопортрете. Великий мастер пожимает ему руку, но пропорция портретов такова, что голова да Винчи размером с половину Зверева: масштаб личности побеждает не только традицию, но и перспективу! «В Леонардо я нашёл своего, пожалуй, единственного друга и тогда понял, что не один при всём своём одиночестве», – признавался Анатолий Тимофеевич. И ещё одна цитата: «Я прочитал у Леонардо да Винчи, что “жалок тот ученик, который не превосходит своего учителя”, – это какой-то трактат был, и я обнаружил там массу общих со мной мыслей, – так мне показалось, что это он – мой ученик; мне так жалко его стало, что я прослезился и превзошёл его!»

В художественном училище Анатолий провел считаные месяцы – был отчислен уже с 1-го курса. Причиной, как утверждал Зверев, был его не соответствующий учебному заведению внешний вид, но есть и другие версии, ничуть не менее правдоподобные. По одной из них, Зверев отказывался слушать преподавателей, заявляя что и без них знает, что и как рисовать, а по другой – что он рисовал обнажённую натуру на оборотках портретов советских вождей, и это вызывало, мягко говоря, недоумение.

Вслед отчислению замаячила армия – эта парочка часто держится вместе. Анатолия призвали «в ряды», но всего через семь месяцев демобилизовали по состоянию здоровья. Служба проходила на флоте, Зверев успел сделать за эти полгода серию автопортретов в тельняшке и бескозырке («Автопортрет в тельняшке», 1950-е, Музей AZ, Москва; далее – Музей AZ), а чем именно он там занимался и почему был списан на берег, сказать сложно. Сам Анатолий Тимофеевич, питавший слабость к автомифотворчеству, одним знакомым говорил, что его уволили по болезни, а другим – за то, что отказывался выполнять команды и потопил армейский катер.

Вернувшись в Москву, Зверев устроился маляром в парк Сокольники. В русском языке слово «маляр» по отношению к художнику звучит издевательски (а вот в немецком der Maler и есть художник). Анатолий расписал детскую площадку парка сказочными животными, сделав это с таким вдохновением и жаром, что у гуляющих в Сокольниках граждан захватывало дух. В свободное время маляр ездил на этюды в Подмосковье, бродил по музеям и заглядывал в театральную студию в Сокольниках, которой руководила актриса Надежда Александровна Волк-Леонович. Мама Анатолия работала там техничкой, а он пристраивался в уголке и рисовал в своё удовольствие. Очередной добрый ангел, каких судьба посылала художнику десятками, Румнева быстро оценила яркий талант молодого человека и посоветовала своему брату Александру, легендарному танцовщику Камерного театра Таирова и преподавателю ВГИКа, прогуляться до детской площадки в Сокольниках. Тот послушался сестру – и обомлел. На дворе – пятидесятые годы, Москва и вся Россия ещё не залечила военных ран, а тут вдруг такое! Именно Александру Румневу принадлежит право «первооткрывателя» Зверева. Те, кто пришёл позднее – Костаки, Маркевич, – сделали больше, если оценивать масштаб, но первым разглядел в обычном пареньке с малярной кистью гениального авангардиста всё-таки Александр Александрович, который, кстати, помогал Звереву, чем мог, до последних лет жизни.

«Лучший русский рисовальщик»

Румнев был так потрясён талантом Зверева, что начал рекламировать его работы среди московских интеллигентов, прежде всего кинематографистов. За чисто символическую сумму многие тогда охотно приобретали его рисунки и акварели. Румнев же познакомил молодого художника с французским композитором и дирижёром Игорем Маркевичем, большим ценителем изящного искусства, который позднее устроит Звереву выставки в Париже и Женеве.

К середине 1950-х имя Зверева стало хорошо известно у коллекционеров, и один из них, композитор Андрей Волконский, показал как-то раз папку с работами художника Георгию Костаки. Было это в 1954 году.

Жизнь и судьба Костаки достойны отдельного описания – советский Дюран-Руэль сыграл в судьбе Зверева и многих других художников колоссальную роль. Зверева он буквально за руку привёл к громкой славе, а началось всё с той самой папки, переданной Георгию Дионисовичу приятелем.

Талант Зверева не просто «заявлял о себе» – он вопил во весь голос. Гениальному, по сути, самоучке удавалось всё – абстракции, анималистика, пейзажи, портреты, – и каждая работа была и оригинальна, и сразу же узнаваема (сегодня авторство Зверева определяют влёт даже «ненасмотренные» зрители – такое происходит разве что ещё с Ван Гогом). Он рисовал… свёклой, пеплом, красным вином, кетчупом, рисовал без перерыва, избыточно – поэтому цены на его работы никогда не взлетят до небес: их попросту слишком много. Рисовал всё подряд – «каждое дерево в Сокольниках», петухов, оленей, котов и попавшихся под руку барышень, которых называл «детулями». Писал себя – автопортретов хватило на отдельный альбом, в который, поверьте, «не всё вошло». Конечно же, опытный Костаки сразу понял, что судьба послала ему если не гения, то художника невероятной одарённости – и тут же выразил желание познакомиться с автором. Снабдил его холстами и красками, на которые Звереву вечно не хватало денег, пригласил работать на свою дачу и ввёл в дом, где ещё не маргинальный, но стремительно прогрессирующий по этой части Зверев был представлен знаменитому Роберту Фальку.

Легендарная квартира Костаки на проспекте Вернадского была главным неформальным музеем авангардного искусства Москвы, где частенько бывали заграничные гости – отметился здесь даже сенатор Эдвард Кеннеди, – младший брат американского президента. Грек по происхождению, сотрудник посольства Канады[158], Георгий Дионисович не мог похвастаться специальным образованием – за плечами у него было лишь семь классов средней школы, – но в той жизни, которую он себе выбрал, всё определяли хороший вкус, чутьё и любовь к искусству. Ну и деньги, конечно. Знаменитая коллекция Костаки начиналась с антиквариата – вслед за другими сотрудниками посольств он приобретал в комиссионках фарфор, ковры и картины малых голландцев. Да, тогда в Москве можно было запросто купить какого-нибудь Берхема или Кальфа, и Костаки этой возможностью пользовался. Но в какой-то момент он вдруг резко утратил интерес к старинной живописи – все эти пейзажи и натюрморты как бы слились в одну картину и приобрели аромат нафталина. «Если продолжать собирать старые полотна, так ничего и не добьёшься, – понял Костаки. – Даже если в один прекрасный день тебе попадётся Рембрандт, люди скажут: ему повезло, вот и всё». Добиться чего-то по Костаки означало – совершить собственное открытие, доказать наличие личного вкуса, сделать ставку на новое – как в своё время Третьяков, Щукин, Морозов, Воллар, Дюран-Руэль и Пегги Гуггенхайм. Через авангард XX века – Малевича, Кандинского, Розанову, Попову, Экстер, Удальцову – он пришёл в конце концов к никому не известным именам, которым лишь суждено было прогреметь, – имя Анатолия Зверева среди них самое громкое.

«В среде московских коллекционеров у меня появилось не очень-то лестное прозвище “грек-чудак”, который приобретает никому не нужный мусор», – писал Георгий Дионисович в воспоминаниях. Он, впрочем, собирал не только картины, но и старинные иконы, и церковное шитьё, и народные игрушки, переданные спустя многие годы после отъезда из СССР музею-заповеднику «Царицыно». Для Зверева коллекционер Костаки стал и покровителем, и другом, и наставником, и вообще отцом родным. Он подталкивал его к творческим поискам, покупал и продвигал его работы, благодаря ему графику Зверева приобрели для коллекции Музея современного искусства в Нью-Йорке. Именно Костаки дал определение стилю, в котором работал Зверев, – лирический экспрессионизм – и оно прижилось, хотя в случае Зверева размышлять о стиле необязательно: его сила именно в том, что он существует вне стилевых рамок, вне жанра и даже вне времени. Кому-то его работы действительно напомнят немецких экспрессионистов и русский авангард, но если эти направления и повлияли как-то на Зверева, то разве что создав для него питательную среду, из которой вырвался на волю его самобытный талант.

Рафинированный Костаки с его безупречно-белыми рубашками, с неизменной трубкой в зубах, с внешностью то ли бухгалтера, то ли крёстного отца мафии, был, конечно, полной противоположностью Звереву, о малоаппетитных выходках которого по сей день не без дрожи вспоминают москвичи. Анатолий принадлежал к поколению творцов без определённого места жительства, всецело интересующихся только своим искусством. Поэтому, когда Зверев сделал предложение Алики, дочери Костаки, которой увлёкся, ему деликатно отказали: Георгий Дионисович объяснил Анатолию, что он не станет для Алики хорошим мужем.

Костаки собрал одну из самых полных и лучших коллекций работ Анатолия Зверева, и Алики Георгиевна после смерти отца передала 600 произведений из неё московскому Музею AZ.

Имя Зверева звучало всё громче, его картинами хотели обзавестись теперь не только небожители – дирижёры, актёры и дипломаты, – но и простые советские граждане, наделённые вкусом. В 1957 году, когда в Москве проходил Всемирный фестиваль молодёжи и студентов, Анатолий Тимофеевич принял участие в конкурсе художников, произведения которых оценивал знаменитый мексиканский монументалист Давид Сикейрос. Угадайте, кто получил на том конкурсе неофициальную золотую медаль? Говорят, Сикейрос даже подарил Звереву свой мастихин. Да что Сикейрос, если сам Пикассо, увидевший работы самородка из Сокольников, сказал, как отрезал, буквально следующее: «Анатолий Зверев – лучший русский рисовальщик».

Знал ли своему таланту цену сам художник? Думается, знал. Но лестные оценки и комплиментарные отзывы никак не влияли на его жизнь и творчество – невозможно представить себе Зверева возгордившимся, почивающим на лаврах и выкатывающим африканские цены. Себя он, аккуратно выражаясь, совершенно не берёг – «спившийся», «маргинал», «юродивый», «бомж», так звали его обыватели, не понимающие, кто стоит перед ними в мятой одежде и грязной обуви. С одной стороны, Зверев был вхож в мир московской богемы и богатых дипломатов, с другой – месяцами жил в квартирах и на дачах друзей, питаясь чем бог послал и без устали, без отдыха, рисуя. Генрих Сапгир так изобразил Зверева в стихотворении «Толя Зверев и Сокольники»:

Искусства чистые поклонники,

поедем в летние Сокольники,

где Толя Зверев за столом в розарии

играет в шашки с парнем из Татарии

или, глаза прищурив светло-карие,

портрет рисует – натюрморт…

Зверев обожал шашки и футбол – эти увлечения были у него с детства. Он беспечно, «от живота веером» продавал и отдавал свои работы, рассуждая так: «Если я кому-то отдал работу – значит, она уже не моя, кто купил-приобрёл, тот и хозяин-барин». Официального трудоустройства не имел, членом Союза художников, разумеется, не был и при жизни удостоился лишь одной персональной выставки – в 1975 году, в Горкоме графиков на Малой Грузинской. Не было у него и мастерской, а до встречи с Костаки не было и денег на краски и холсты. Работал в чужих мастерских – Виктора Михайлова, Владимира Немухина, просто в квартирах друзей. В 1957 году Зверев женился на Люсе, Людмиле Назаровой, стал отцом сына Миши и дочери Веры и вскоре развёлся – непросто, наверное, было Людмиле жить с таким человеком. Поневоле вспомнишь слова Костаки, сказанные, когда Анатолий сватался к его дочери: «Толечка, ты – необыкновенный, ты – гениальный, в тебе масса плюсов, но ещё больше минусов, особенно для семейной жизни».

Женщина, которая решилась бы связать свою жизнь с гениальным и невыносимым Анатолием Зверевым, должна была быть особенной. И она такой действительно была.

Пять сестёр

Анатолий Зверев и Ксения Асеева встретились в 1968 году в Москве, где близкие по духу люди могут жить десятилетиями, так и не узнав друг друга. Но этим двоим повезло. Познакомил Зверева и Асееву художник Дмитрий Плавинский, причём знакомство было спонтанным – никакой подготовки, никаких церемоний. Зверев, чуть ли не постоянно находившийся под хмельком, бродил с Плавинским по улице Горького, решая, куда бы завалиться. Вот как вспоминал об этом сам Плавинский[159].

– Я знаю, Зверь, куда мы двинем! К сестрам Синяковым!

– Синь-оковы[160], – расчленил по привычке слово Зверев. – Вроде была такая художница в начале века[161].

– Ну! И сестра у неё есть – Оксана Михайловна. Эти сестрички в Харькове в пятнадцатом, кажется, году такой шухер навели! Организовали общество “Долой стыд”! Пять офигительных красавиц расхаживали голыми по центральной улице города!..

– Они ещё живы? – поинтересовался Зверев.

Они были живы, хоть и очень немолоды – две сестры, Мария и Ксения. Обитали, как рассказывала искусствовед Зана Плавинская, «в проезде МХАТа, в доме, обшитом мемориальными досками». В соседях, надо полагать, сплошь элита, и тут вдруг заявляются два художника-колдыря! Однако приняли их Синяковы на высшем уровне, как следовало – стол накрыт по всем правилам, старинный фарфор, водка перелита в штоф… Хозяйки ещё и извиняются, что не успели подготовиться к визиту нежданных гостей. Просят пять минут, исчезают в соседней комнате и показываются вновь в подобающем виде: у Ксении на плечах боа, у Марии – расписная шаль. Вновь процитирую Елену Лобачевскую: «Они несут ширму с павлинами, какие-то яркие ткани… Достают шкатулки и ларцы… и устраивают для своих гостей маскарад».

В этот момент Зверев и сказал Асеевой те самые слова:

– Старуха! Я тебя люблю.

Ксения Михайловна поначалу, скорее всего, не восприняла это признание всерьёз – но Зверев не оставил ей выбора. Муза Серебряного века станет музой авангарда – несмотря ни на что и вопреки всему. Ни разница в возрасте, ни пьянство и асоциальное поведение Зверева, ни высоко вздёрнутые в знак осуждения брови окружающих не могли помешать этому странному роману.

Причину же его («если надо причину») следует искать, конечно же, в прошлом Ксении Михайловны – и в том, что Зверев единственным из всех видел её такой, какой она была в юности. Его слова о любви – не дежурные комплименты, которые с регулярностью санаторных процедур отвешивают пожилым дамам, слывшим когда-то красавицами (дама, если она умна, и сама понимает, что за каждым таким комплиментом роится сонм допущений, льстивости – или всего лишь желание сделать приятное). Нет! Он в самом деле видел свою Оксану прежней, сводившей с ума всех футуристов по очереди. Поэтому и рисовал её молодой и ослепительно прекрасной. «Портрет Оксаны Асеевой» (1969, Музей AZ), «Портрет Оксаны Асеевой в шляпе» (1970, Музей AZ), «Портрет Оксаны Асеевой» (1971, Музей AZ) – всех зверевских работ, вдохновлённых Ксенией, не перечислишь, и с каждого, из бешеных густых мазков, раздвигая цифры[162] очередного летящего со страшной скоростью года, рвётся её несомненная и особенная красота, устоять перед которой было немыслимо.

И кто смог бы оставить без ответа такое чувство? Даже Ксения, которая была музой бо́льшую часть своей жизни и никогда не страдала от отсутствия мужского внимания, не сумела его игнорировать. Интересно, что сказала бы юная купеческая дочь Оксана Синякова, если бы каким-то чудом узнала, что в возрасте 76 лет сведёт с ума одного из лучших художников эпохи?

Изумилась бы? Не поверила б?.. Или усмехнулась – почему нет?

Ксения (Оксана) Михайловна Синякова родилась в 1892 году в селе Красная Поляна Харьковской губернии, отцом её был бывший мещанин, а позднее купец, занимавшийся ювелирным промыслом по изготовлению церковной утвари. Семья была вполне обеспеченной, всем детям – а их было ни много ни мало девять, пять дочерей и четыре сына – дали хорошее образование: девочки Синяковы были отменными пианистками, умели рисовать и петь. Все были хороши собой, сразу и похожи и не похожи друг на друга. Лиля Брик описывала их так: «Синяковых пять сестёр. Каждая из них по-своему красива. Жили они раньше в Харькове, отец у них был черносотенец, а мать человек передовой и безбожница. Дочери бродили по лесу в хитонах, с распущенными волосами и своей независимостью и эксцентричностью смущали всю округу. Все пятеро были умны и талантливы. В их доме родился футуризм. Во всех них поочередно был влюблён Хлебников, в Надю – Пастернак, в Марию – Бурлюк, на Оксане женился Асеев». О Зинаиде Лиля Юрьевна умолчала, возможно потому, что в неё был влюблён Маяковский (а Марии сказал однажды: «Вы такая высокая, должно быть, вы добрая»).

Итак, пять сестёр-красавиц – Зинаида, Надежда, Мария, Ксения и Вера (братья Фёдор, Владимир, Борис и Виктор оказались в тени – девушки затмили «славных мужей», точно как античные Елена с Клитемнестрой. Фёдор утонул, будучи молодым, следы Владимира затерялись после революции, Виктор служил в сельсовете, а нервнобольной Борис вроде бы как работал сторожем в колхозном саду).

Мать семейства, Александра Павловна, умерла в начале века, вскоре после рождения младшего сына Виктора. Художник Борис Косарев оставил рассказ о том, как свободомыслящие дочери провожали родительницу в последний путь: «Когда умерла мать, то они так её в гробу расписали – нарумянили, накрасили губы, подвели ресницы, – что всё православное село (Красная Поляна) сбежалось посмотреть на это кощунство». Раскованность и оригинальность свою Синяковы унаследовали, конечно же, от матери; Ксения Михайловна рассказывала, что «когда наша мама умирала, она позвала Надю и сказала: “Ради бога, не пускайте ко мне священников. А сыграйте мне концерт Аренского”. Когда отец пришёл со священниками, им категорически не давали войти. Вера села за рояль и начала играть концерт. А мещане говорили: “Смотрите, радость в семье Синяковых. Мать умирает – а они играют”. Мы были эстетически выше других, поэтому нас не любили. Вся наша юность прошла под знаменем искусства и мистики».

Александра Павловна, как мы видим, была далека от всяческих банальностей и воспитывала свободу духа в своих дочерях. Но и отец, Михаил Иванович, внёс некоторый вклад. Ксения Асеева вспоминала, что «у отца был широкий характер – все выходившие тогда книги он покупал и привозил нам на дачу. Как-то он купил собрание Достоевского, Шекспира, Гоголя. Поэтому с самой юности мы питались лучшими писателями. Самыми любимыми нашими писателями были Островский и Гоголь. И вот однажды на даче мы решили переночевать около леса и испытать, боимся ли мы чего-нибудь или нет. Мы взяли с собой простыни и отправились, одна из нас должна была выйти из леса в простыне со словами: “И привидение тихо бродит”. Ночь была волшебная, лес и сады были покрыты цветами, пели соловьи, шумела мельница, было совсем не страшно. Но что-то вдруг зашуршало, и мы все бросились домой. Начитавшись Достоевского и Гоголя, мы были настроены мистически. Пришёл Хлебников, который жил у нас на даче. Он не смеялся над нами как все, а все такие случаи записывал в книжечку».

Городской дом Синяковых, как и дача в Красной Поляне, были своего рода культурными центрами Харькова, где привечали художников и поэтов. Новомодные футуристы – Хлебников, Асеев, Маяковский, – а также Пастернак постоянно бывали в гостях у сестёр. Стихов, посвящённых им – всем вместе и каждой в отдельности, – наберётся на солидный том. Какие-то сочинялись по свежим впечатлениям, а позднее удалялись из сборников (так поступил Борис Пастернак с циклом стихотворений, посвящённых Надежде). Другие стихи рождались спустя годы, «по воспоминаниям», как например, лирическое признание Николая Асеева, датированное 1956 годом:

Мне пять сестёр знакомы были издавна:

Ни с чьим ни взгляд, ни вкус не схожи в них;

Их жизнь предо мною перелистана,

Как гордости и верности дневник.

Я знал их с детства сильными и свежими:

Глаза сияли, губы звали смех;

Года прошли, —

Они остались прежними,

Прекрасно непохожими на всех.

Старшая, Зинаида Михайловна Синякова-Мамонова, училась в Харьковском музыкальном училище, брала уроки пения. В начале нового, XX века перебралась в Москву, поступила в консерваторию и стала оперной певицей. Младшие сёстры, Мария и Ксения, приехав к Зинаиде в Москву из Харькова, познакомились в то время с Маяковским. Вот как писала об этом Мария:

«Встреча с Маяковским – ещё до знакомства – произошла совершенно случайно. Просто мы ходили с сестрой Зиной по бульвару, и он к нам подошёл, не будучи абсолютно знаком с нами.

Так, что интересно? Сама фигура Маяковского, какой он тогда был. Он был весь в чёрном: в чёрном плаще, в чёрной шляпе, широкополой, и бросалась в глаза огромная роза, вдетая в петлицу плаща, бледно-розовая. Это 1912 год. Он был очень скромный, застенчивый и неловкий. Разговоры велись всё вокруг розы, в общем-то, я не помню. Мы даже не знали, кто он такой, и мы не назвали своих имён, а, наоборот, скрыли.

Кроме того, интересно, что он познакомился также и с другой моей сестрой, но отдельно. В Петровском парке на лодке они катались. Там были Зина и Оксана. Но Зина была старше нас, а мы уже как девочки были возле Зины, и я думаю, она тут сыграла главную роль. Она вообще его интересовала».

Историю продолжил Николай Асеев в «Воспоминаниях о Маяковском»:

«Они (Ксения) с сестрой, З.М. Мамоновой, оперной певицей, ездили гулять в Петровско-Разумовское. Катались на лодке. Как-то раз их лодку обогнала другая, с двумя юношами. Стали грести наперегонки. Маяковский (как оказалось впоследствии, это был он) ни за что не хотел уступать и в конце концов обогнал их лодку, четырёхвёсельную, на одной паре вёсел. Маяковскому они приглянулись. Он хотел записать их городской адрес. Но девицы были строгие и адрес ему дали ненастоящий. Потом в Москве встретили его на улице. Он их узнал, стал пенять на обман. Тогда уже закрепили знакомство. Он стал бывать у Мамоновой…»

Передадим слово Борису Пастернаку. В повести «Охранная грамота» он рассказывает буквально следующее:

«Зимой на Тверском бульваре поселилась одна из сестёр Синяковых – Зинаида Михайловна Синякова-Мамонова. Её посещали. К ней заходил замечательный музыкант (я дружил с ним) И. Добровейн. У неё бывал Маяковский… Был, правда, Хлебников с его тонкой надменностью… Был также Северянин, лирик, изливавшийся непосредственно строфически, готовыми, как у Лермонтова, формами…»

Ухаживания Маяковского за старшей из Синяковых так и не привели к настоящему роману. Умерла Зинаида в 1942 году.

Вторая по старшинству сестра, Надежда Синякова, родилась в 1889 году. Как и Зинаида, она окончила Харьковское музыкальное училище по классу фортепиано, затем училась в Московской консерватории, была хорошей пианисткой. Мужем Надежды стал художник Василий Пичета. Борис Косарев считал, что Надежда «была прозаическая. Но это не значит: простая, – ничего подобного. Она была своенравна, иногда упряма, резка в суждениях: могла сказать, прижимая руки к голове, после ухода какого-нибудь отличающегося глупостью и болтливостью гостя: “Мазохизм!”. Надя могла, например, расстроить какое-нибудь предприятие, сказав в последний момент “я не пойду!” или “я не буду!” и прихлопнув ладонью по столу. Переубедить её было невозможно. Кстати, бывали случаи, когда все ей были потом благодарны за это упрямство. Внешне она была непохожа на сестёр: очень смуглая… южная, необыкновенно красиво и оригинально одевалась»[163].

В Надежду Синякову влюбился Борис Пастернак – чувство было сильное, кроме того, ему, как и другим поклонницам Синяковых, нравилось просто бывать в их доме, нравилась оригинальность сестёр, доходящая временами до некоторой дикости. Все эти домашние маскарады, прогулки босиком или нагишом, увеселения, игры… Увы, родители Бориса Леонидовича не поддерживали увлечение сына – отец даже называл московскую квартиру Синяковых «клоакой». Пастернак посвятил Надежде цикл стихов «Скрипка Паганини» и множество других сочинений.

Вслед за мной все зовут вас барышней

Для меня ж этот зов зачастую,

Как акт наложения наручней,

Как возглас: я вас арестую

Нас отыщут легко все тюремщики

По очень простой примете:

Отныне на свете есть женщина

И у ней есть тень на свете…[164]

Надежда звала Пастернака «Боричкой», «благословляла» его в письмах на стихи, но из этого романа тоже ничего не вышло – заболев, девушка уехала из Москвы, вернулась в Красную Поляну. Они переписывались, Надя даже приглашала Бориса в гости в Ташкент, куда уехала в 1916 году вслед за Зинаидой. Писем поэта Надежда Михайловна не сохранила и даже свои к нему письма, которые вернули ей родственники Пастернака после его смерти, уничтожила. Уцелело лишь несколько выписок.

Умерла Надежда Синякова-Пичета в 1975 году.

Интересно, что поэт Велимир Хлебников, влюблённый, как уже говорилось, сразу во всех сестёр Синяковых, не питал нежных чувств именно к Надежде – во всяком случае, так считала Мария, третья сестра, родившаяся в 1890 году. Мария Михайловна, безусловно, была наиболее известной в своей неординарной семье – не просто муза, но и яркая художница, она добилась выдающихся успехов в живописи. Она состояла в группе харьковских художников «Голубая лилия», а в 1912–1914 годах её работы экспонировались на выставках наравне с произведениями Натальи Гончаровой, Михаила Ларионова, Давида Бурлюка, Казимира Малевича. В 1914-м Мария Синякова вышла замуж за художника Арсения Уречина. Супруги много путешествовали, Мария всерьёз изучала персидскую миниатюру, прекрасно знала русскую иконопись, обожала народное творчество – всё это повлияло и на её собственный стиль.

Красавица Мария пользовалась, пожалуй, самым большим успехом из всех Синяковых – помимо Хлебникова («Сегодня строгою боярыней Бориса Годунова приплыли вы, как лебедь в озере»), в неё были страстно влюблены Давид Бурлюк и несчастный юный Божидар (Богдан Гордеев), поэт, обожаемый всеми пятью сёстрами. Божидар повесился в сентябре 1914 года, узнав, что Мария выходит замуж за Уречина, – впрочем, по мнению некоторых исследователей, его самоубийство связано с бессилием, которое поэт ощущал после начала Первой мировой войны.

Мария иллюстрировала произведения своих друзей-футуристов – Асеева, Божидара и других. Известность её с годами поблекла, в 1952 году Синякову-Уречину даже исключили из Московского союза художников, и, чтобы заработать себе на жизнь, Мария Михайловна раскрашивала игрушки и рисовала лекарственные растения для медицинского атласа. Именно Мария Михайловна жила вместе с Ксенией в той московской квартире, куда заглянул в 1968 году Зверев с приятелем. Ей выпал долгий век – Мария Синякова-Уречина скончалась в 1984-м, годом раньше своей младшей сестры и нашей главной героини – Ксении. Мы, впрочем, нарушим хронологию и скажем прежде о младшей из Синяковых – хохотушке Вере, которая запросто могла вскарабкаться на шелковицу и целоваться там с Хлебниковым, пока законный муж, поэт Григорий Петников, мрачно ждал её в доме. Вера Михайловна Синякова родилась в 1896 году, обучалась в музыкальном училище и художественной студии. С Петниковым – однокашником и другом Божидара – Вера обвенчалась в 1916 году, он посвятил ей несколько стихотворений, но семейная жизнь супругов не сложилась, в 1924 году они расстались. В то время Вера, как и её сёстры, уже проживала в Москве – за ней, помимо Хлебникова, ухаживали Маяковский и Бурлюк, последний, по свидетельствам Марии Михайловны, писал её портреты. Николай Асеев в воспоминаниях приводит телефонный разговор Веры с Маяковским, случившийся в тот самый день, когда поэта не стало:

«…В воскресенье 13 апреля 1930 г. я был на бегах. Сильно устал, вернулся голодный. Сестра жены Вера, остановившаяся в нашей комнате – я жил тогда на Мясницкой, в доме № 21, – сообщила мне, что звонил Маяковский. Но, прибавила она, как-то странно разговаривал. Всегда с ней любезный и внимательный, он, против обыкновения, не поздоровавшись, спросил, дома ли я; и, когда Вера ответила, что меня нет, он несколько времени молчал у трубки и потом, вздохнувши, сказал: “Ну что ж, значит, ничего не поделаешь!”»

В середине 1930-х Вера связала свою жизнь с писателем Семёном Гехтом, близким другом и протеже Исаака Бабеля. Этот брак продлился до смерти Гехта в 1963 году. Веры Михайловны не стало в 1973-м.

«…Шла ветрами по весне…»

У каждой из Синяковых имелся собственный талант, каждая могла похвастаться независимым характером, каждая сводила с ума самых талантливых мужчин эпохи. Яблоко с надписью «Прекраснейшей» можно было вручать всем сестрицам по очереди – как и пресловутые серьги из поговорки. Но почему-то думается, что Ксения Михайловна была в этой «фантастической пятёрке» самой земной и самой спокойной.

Ксения – или Оксана, как её звали в семье, – вслед за старшими сёстрами Зинаидой и Надеждой поступила в музыкальное училище. Была очень красива: фарфоровое личико, правильные черты лица, прозрачные глаза, в которых вместе с живостью и любознательностью всегда сквозило что-то неизъяснимо печальное. «И жемчуг северной Печоры таили ясных глаз озёра» – так описывал Оксану в поэме «Синие оковы» Велимир Хлебников. В 1911 году из Курска в Харьков приехал Николай Асеев – будущий советский классик, а тогда 22-летний абитуриент университета. В те годы он уже, впрочем, печатался – журналы «Весна», «Заветы», «Проталинка» публиковали его стихи.

Неизвестно от кого Асеев узнал о гостеприимном для всех творческих людей доме Синяковых, зато известно, что пришёл он туда однажды без приглашения. Вот как вспоминала их первую встречу сама Оксана:

«Войдя в гостиную, увидела какого-то незнакомого мне молодого человека. Он был в сером костюме, гладко причёсан, бледный, голубоглазый. И такой вежливый, что мне показалось, будто бы он подошёл ко мне почти на цыпочках. Я спросила его:

– Как вы сюда попали?

Он ответил, что приехал из Курска для поступления в Харьковский университет на филологический факультет. Случайно узнав, что в нашей семье очень любят искусство, он осмелился навестить нас. И добавил, что его зовут Николай Асеев».

Асеев познакомил Оксану и её сестёр с творчеством футуристов, он рассказывал им о поэзии, читал свои и чужие стихи; считается, что именно он ввёл в их дом Божидара и Петникова. Мария Михайловна признавала: «Мы прошли большую поэтическую школу именно из-за Николая Николаевича. У него уже были определённые левые вкусы. Так что, когда появились футуристы, это совершилось для нас последовательно».

Николай бережно заботился о сёстрах Оксаны, в трудные годы революции, голода, войны опекал их, как собственных детей, тем более что детей у него не было. Но любил по-настоящему только Оксану – любил всю жизнь.

В 1912 году Оксана окончила музыкальное училище и вместе с Марией отправилась в Москву. Жили они у сестры Надежды, Оксана поступала в консерваторию, как раз тогда они познакомились с Маяковским. С Николаем Асеевым они все эти годы переписывались, а когда во время войны поэта призвали в армию, он сделал Оксане предложение. Оксана жила тогда в Красной Поляне, было не до учёбы.

Ксения Михайловна так вспоминала тот день:

«Я, давно его любя, тут же согласилась. Всё произошло очень просто и быстро. Коля нанял телегу, и мы поехали. В деревне Кирсаново (по дороге к вокзалу) была старенькая деревянная церковка. Коля вызвал священника, который сказал: “Невеста чересчур молода, есть ли у вас разрешение от родителей на брак?” Я ответила, что родителей у меня нет. Умерли. – А опекун? Тоже нет. Но уговорённый нами священник всё же нас обвенчал. Так я стала женой Николая Асеева».

Из армии Асеева довольно быстро списали из-за туберкулёза, которым поэт страдал с детства. В год революции Асеев увезёт Оксану во Владивосток, где они проведут почти пять лет, до 1922 года. То, что Синякова и Асеев оказались теперь так далеко, произвело особенное впечатление на Хлебникова – даже в поэме его появились строки:

И перелетели материк Расеи вы

Вместе с Асеевым.

Николай и Оксана очень любили друг друга. Самые проникновенные строки Асеева, которые многие помнят наизусть, посвящены ей. Стихотворение 1926 года, написанное через 15 лет после знакомства, вдохновлено истинной любовью:

Не за силу, не за качество

золотых твоих волос

сердце враз однажды начисто

от других оторвалось.

Я тебя запомнил докрепка,

ту, что много лет назад

без упрёка и без окрика

загляделась мне в глаза.

Я люблю тебя, ту самую, —

всё нежней и всё тесней, —

что, назвавшись мне Оксаною,

шла ветрами по весне.

Ту, что шла со мной и мучилась,

шла и радовалась дням

в те года, как вьюга вьючила

груз снегов на плечи нам.

В том краю, где сизой заметью

песня с губ летит, скользя,

где нельзя любить без памяти

и запеть о том нельзя.

Где весна, схватившись за ворот,

от тоски такой устав,

хочет в землю лечь у явора,

у ракитова куста.

Нет, не сила и не качество

молодых твоих волос,

ты – всему была заказчица,

что в строке отозвалось.

А вот стихотворение, обращённое к Оксане в 1960-м. Его уж точно знает всякий.

Я не могу без тебя жить!

Мне и в дожди без тебя – сушь,

мне и в жару без тебя – стыть.

Мне без тебя и Москва – глушь.

Мне без тебя каждый час – с год;

если бы время мельчить, дробя;

мне даже синий небесный свод

кажется каменным без тебя.

Я ничего не хочу знать —

слабость друзей, силу врагов;

я ничего не хочу ждать,

кроме твоих драгоценных шагов.

В советское время Асеев был знаменит, обласкан, имел награды и звания, издавался. С женой он старался не разлучаться, но, когда началась Великая Отечественная война, в эвакуацию из Москвы в Чистополь уехала вначале Оксана с сёстрами. Поэт не находил себе места, телеграфировал, писал, беспокоясь, как там устроились его драгоценные «Синяки», как обходится без него Оксана. Одно из писем, датированное 22 августа 1941 года, заканчивается проникновенными словами: «Как тебя обнять хочется. Так и замереть, как шмелю на цветке акации. Твой Коляда». Коляда или Колядон – ласковое прозвище Асеева, данное ему, скорее всего, женой.

Рассказывая о счастливом – очень счастливом! – браке Оксаны и Асеева, нельзя умолчать о широко известном факте, подмочившем репутацию обоих. 26 августа 1941 года, на следующий же день после того, как Асеев добрался наконец в Чистополь и воссоединился с семьёй, к нему из Елабуги приехала Марина Цветаева – просила, чтобы он помог ей и её сыну Георгию Эфрону (Муру) перебраться в Чистополь. Асеев хлопотал, вопрос решили положительно. Марина Ивановна вернулась в Елабугу за вещами и Муром, но 31 августа совершила самоубийство. Одна из трёх предсмертных записок Цветаевой была адресована Асееву:

«Дорогой Николай Николаевич! Дорогие сёстры Синяковы! Умоляю вас взять Мура к себе в Чистополь – просто взять его в сыновья – и чтобы он учился. Я для него больше ничего не могу и только его гублю. У меня в сумке 450 р. и если постараться распродать все мои вещи. В сундучке несколько рукописных книжек стихов и пачка с оттисками прозы. Поручаю их Вам. Берегите моего дорогого Мура, он очень хрупкого здоровья. Любите как сына – заслуживает. А меня – простите. Не вынесла. МЦ. Не оставляйте его никогда. Была бы безумно счастлива, если бы жил у вас. Уедете – увезите с собой. Не бросайте!»

4 сентября 16-летний Мур приехал к Асеевым и привёз с собой эту записку. В личном дневнике сына Марины Ивановны есть такие строки: «Асеев был совершенно потрясён известием о смерти Марины Цветаевой, сейчас же пошёл вместе со мной в райком партии, где получил разрешение прописать меня на его площадь». Но пробыл Мур у Асеевых недолго, меньше недели. Уже 10 сентября он перебрался в интернат для писательских детей, а ещё через две с половиной недели вернулся в Москву. Дальнейшая судьба Георгия Эфрона всем известна, он погиб в 1944 году на Белорусском фронте. Могла бы она сложиться иначе, останься Мур у Асеевых? Этого никто не знает, но родственники Марины Ивановны и некоторые биографы осуждали Асеева и Синяковых за то, что не выполнили предсмертную просьбу Цветаевой, и даже обвиняли в том, что он не помог ей в эвакуации[165].

Сложно сказать, как всё обстояло на самом деле, – но надо понимать, что Мур был в те годы уже не маленьким ребёнком и даже не подростком, как характеризуют этот возраст сейчас. Это был юноша с довольно непростым характером, и бездетным супругам, находившимся тогда уже в солидном возрасте (Оксане 49 лет, Николаю – 52, и это не те «49» и «52», с которыми мы имеем дело сегодня), скорее всего, приходилось с ним сложно. Возможно, Мур и сам не стремился жить у Асеевых и, когда прошёл первый шок после смерти матери, поспешил вернуться в Москву. Вот такая история. Кое-кто говорит, что Асеев страшно каялся всю жизнь в своей вине – что даже видели, как он плачет и молится в церкви об её искуплении.

После войны Николай Николаевич и Ксения Михайловна жили в Москве, в Камергерском переулке, в Доме писательского кооператива. Асеев много и с радостью помогал молодым поэтам, он был лишён популярного литераторского грешка – зависти – и, как мог, участвовал в их судьбе. Возможно, это была тоже своего рода попытка замолить грех?..

Последние годы своей жизни Николай Асеев тяжело болел. Ксения Михайловна не оставляла мужа ни на минуту, преданно и бережно заботилась о нём. Туберкулёз, сопровождавший его с детства, и свёл в конце концов поэта в могилу, когда на фоне этой хронической болезни произошло воспаление лёгких. В 1963 году, в возрасте 74 лет, Асеева не стало. Ксения, прожив с ним вместе в горе и в радости без малого 50 лет, осталась одна. Думала, наверное, что так и доживёт свой век в одиночестве, вспоминая бурную молодость, великих поэтов и художников и обмениваясь с сестрой Марией только им понятными словечками.

Но у судьбы были, как водится, другие планы – судьбе было всё равно, сколько лет исполнилось Оксане… На пятом году вдовства в дверь квартиры Асеевой позвонили – и жизнь её изменилась в один миг.

«Здравствуй, Ксеня!»

Когда Зверев говорил Асеевой те самые слова – «Старуха! Я люблю тебя», он, скорее всего, не мог помыслить о том, что проведёт с этой женщиной 17 следующих лет. Что напишет сотни её портретов, в каждом из которых она предстанет молодой и прекрасной. Вообще, у Зверева множество выдающихся женских портретов – он рисовал и дочерей Георгия Костаки, и безвестных ныне, а тогда наверняка влиятельных дипломатических дам, и многочисленных «детуль»: «Садись, детуля, я тебя увековечу», – говорил художник какой-нибудь барышне, а если по окончании сеанса та возмущалась, это, дескать, не я, усмехался: «Детуля, если тебя рисую я, значит, это ты!» Но Ксения… С ней всё было не так, как с другими, – и звал её Анатолий, кстати, именно Ксенией, а не Оксаной.

После смерти матери – мамашки, как ласково говорил о ней Зверев, – в 1979 году художник обитал далеко от московского центра, в Свиблово[166]. Ну как – «обитал»… Он мог бы сидеть в той самой квартире, но не любил её, даже само название района звучало у него – Гиблово. Не переносил одиночества, к тому же старался избегать встреч с милицией, которая вполне законно могла предъявить ему обвинение в тунеядстве (работы в обычном смысле слова у Зверева не было – хотя работал он при этом постоянно, но разве объяснишь?). Он не жил у Ксении Михайловны в Камергерском, но регулярно бывал там, он писал ей стихи и письма – и это помимо портретов, а когда являлся порой в непотребном виде и она не открывала ему двери, смиренно ожидал, пока любимая смилостивится.

Я преклоняюсь пред тобою

В – ногах я – у – тебя

Но нет тебя – а я всё преклоняюсь

– и падаю вдруг ниц —

У ног твоих

– и этот стих валяется со мною

Я преклоняюсь пред тобою – в стих.

Это поэтическое обращение Анатолия Зверева к Ксении Михайловне – лишь одно из многих. Всего, как говорят, после смерти художника осталось три чемодана, набитых обращёнными к нею стихами.

Маем маюсь —

стесняясь чего-то,

Заикаясь любовью своей —

от России – рассеянной ветром —

– серым – облаком – тучкой к тебе.

Зверев раз сказал про себя: «Я, по совести, не художник, а поэт». И, странное дело, его стихи почему-то не хочется сравнивать с другими, написанными признанными поэтами, вошедшими в хрестоматии. Не хочется анализировать и указывать на недостатки – потому что при некоторой неуклюжести в них есть и мысль, и чувство, и оригинальность. И да, это поэзия.

Здравствуй солнышко,

Мой свет

Голубая с тенью

У любви один ответ:

Здравствуй, Ксеня.

Конечно же, Ксения Михайловна понимала и в полной мере осознавала талант Зверева – но в отличие от многих (того же Костаки, например), она не разводила в стороны его яркую одарённость и весьма приземлённую личность. Он был, думается, невыносим в быту – и редко трезв[167], и неопрятен, и скор на грубое словцо. Но ей хватало такта, мудрости, а главное – любви, ведь без её любви всё меж ними развалилось бы вмиг. Она была его музой, возлюбленной, он – её счастьем, жар-птицей, запорхнувшей в дом. Поздней радостью. Прощанием с искусством, которым была озарена вся её жизнь.

Иные из нас боятся слова «любовь» – и с подозрением относятся к тем, кто бросается им широко и по каждому случаю. Но у любви множество ликов, и от того, как мы назовём её, суть не меняется: любовь, как дитя, сама выбирает себе время и место рождения.

Современники Зверева вспоминали, что между Зверевым и Асеевой было подлинно глубокое чувство. «Многим казалась странной, смешной любовь художника к очень пожилой женщине. Но ведь это была любовь и тяготение не только к конкретной женщине, но и к целой эпохе, к Серебряному веку русской культуры. Эта любовь была мостиком, перекинутым к времени, когда Искусство было живо», – писала Полина Лобачевская. Ей вторит Зана Плавинская: «Молодость Оксаны воспел Н. Асеев (“За косы её золотые: за плечи её молодые”). Старость – Зверев… Её неотразимое обаяние не поддавалось времени, она зажгла в сердце Зверева самую безумную любовь. Он страдал, ревновал, устраивал грандиозные погромы в элитной квартире соратника Маяковского, вышвыривая тома всех советских классиков в окно. Срывал фотографии, испепеляя ненавистное имя мёртвого соперника».

Если Ксения ночью не впускала в дом пьяного Зверева, тот собирал соседские половики и укладывался на них спать, а уже утром дверь открывалась и протрезвевший, смирный Анатолий получал завтрак. Одна из соседок – дом-то был элитный – однажды возмутилась: «Что вы терпите этого пьяницу, Ксения Михайловна? Давайте его один раз сдадим в милицию, он больше не будет сюда ходить». Асеева ответила: «Я скажу вам по секрету, только вы никому не говорите. Этот человек – мой любовник».

Но соседи порой всё-таки действительно вызывали милицию и уводили Зверева под причитания Ксении: «Товарищи милиционеры, будьте с ним осторожней. Это великий русский художник, не делайте, пожалуйста, ему больно. Пожалуйста, берегите его руки!»

О, это был бурный роман. Художник и его модель – которую он рисовал беспрерывно, и она обожала его работы, – ругались и мирились, выясняли отношения, болтали обо всём подряд, хохотали так, что Оксана буквально заходилась тем самым «ребяческим смехом», о котором когда-то писал Асеев. Ксения Михайловна пыталась приодеть «Анатоля» – есть свидетельство Зои Берлинской, записанное Еленой Лобачевской, о том, как они втроём ходили в «Военторг», чтобы купить «джемпер, кепи» и ещё какую-то одежду. Когда они отвозили новый шикарный гардероб Зверева в Свиблово-Гиблово, то взяли такси.

«Я села на переднее сидение, а Оксана Михайловна устроилась сзади, – вспоминала Зоя Берлинская. – Я болтала о чём-то малозначимом и вдруг обернулась. Зверев держал свою руку на руке Оксаны Михайловны. Они сидели, прижавшись друг к другу. Я давно знала Толечку, но никогда не видела его таким благообразным, умиротворённым и счастливым. Оксана Михайловна смутилась. Я почувствовала неловкость и стала смотреть вперёд и болтать с водителем. А сама думала о том, что сейчас у меня за спиной сидят два абсолютно счастливых человека. Так и доехали до Свиблова-Гиблова в этой упоительной атмосфере хрупкого счастья.

С тех пор прошло очень много лет. Но людей, излучавших такую взаимную любовь и счастье, мне больше не довелось увидеть своими глазами».

Зверев постоянно виделся с Ксенией, но это не мешало ему писать ей письма. Запечатывал их в конверты, и на каждом был адрес Асеевой, и все эти конверты нужно было опустить в разные почтовые ящики. Владимир Немухин вспоминает: «Мы разносили их по Садовой, по Малой Бронной, а на следующий день – всё то же самое. Я говорю: “Старик, давай напишем одно длинное письмо. Ведь это ужас какой-то разносить все это”. В ответ я слышал: “Ты в этом деле ничего не понимаешь”».

Ксения Михайловна Синякова-Асеева умерла в 1985 году, она пережила всех своих сестёр и была похоронена на Новодевичьем кладбище, рядом с Николаем Асеевым.

«Когда Оксана Михайловна умерла, – вспоминал Анатолий Кузнецов, – Анатолий Тимофеевич пришёл в её квартиру последний раз. Мы его оставили одного в комнате перед гробом. Он попросил принести листы. Он писал её. Затем отдал мне рисунки. Их было несколько – четыре или пять. Я сохранил первый, остальные рассеялись. Однажды я повесил этот рисунок в рамку, но не смог жить с ним, не мог на него постоянно смотреть».

Тот посмертный портрет Ксении – лицо даже не молодой женщины, а ребёнка, уснувшего спокойным сном.

Анатолий Зверев прожил после смерти Ксении меньше года – его не стало 9 декабря 1986 года. Было ему 55 лет. Кто-то из знакомых утверждал, что умер он потому, что не смог опохмелиться – антиалкогольная кампания была тогда в самом разгаре. Но это земное объяснение, а есть и надмирное – вместе с Ксенией из его жизни ушла радость, а когда уходит радость, продолжать жить могут немногие художники.

P.S. «АЗ»

Анатолию Звереву нравились его инициалы – АЗ, старославянское «я», в котором спряталась ещё и цифра «3». Почти в каждой работе художника есть его подпись – АЗ, тоже включенная в пространство картины.

Автопортрет пишу

двадцатый с лишком раз —

И подпись завсегда спешу

Поставить – с цифрой – АЗ.

Красива подпись эта —

Достойная поэта.

Музей Анатолия Зверева в самом центре Москвы, на 2-й Тверской-Ямской улице, тоже называется АZ. Этот частный музей возник исключительно благодаря усилиям друзей и поклонников творчества Зверева – Наталии Опалевой, Полины Лобачевской и других. Украшением постоянной коллекции музея стали портреты Ксении Асеевой – молодой и ослепительно прекрасной женщины. Красота – в каждом взмахе кисти художника. Кисти, которой водила любовь.

Благодарности

Благодарю за помощь в работе над этой книгой:

Нику Дмитриеву, Елену Шубину, Татьяну Стоянову, Леонида Тишкова, Марину Москвину, Музей AZ и Наталью Волкову и Наталию Опалеву лично, Власту Ватаман, Николая и Татьяну Пластовых, Елену Пономарёву, Елену Шарову, Тамару Матвееву, сотрудников галереи «Главный проспект» и всех слушателей нашего лектория «Картинные девушки» в Екатеринбурге.

Библиография

50 кратких биографий мастеров западноевропейского искусства XIV–XIX веков. Л.: Советский художник, 1968.

50 фактов о коллекционере Костаки, которые могут быть интересны всем. М.: Музей AZ, 2019.

Davis D. STRAPLESS: John Singer Sargent and the Fall of Madame Х. N.Y.: Penguin Publishing Group, 2004.

Айвазовский и его потомки: из уцелевших архивов. Революция – до и после / сост. Н. Арендт, Г. Санфорда. М.: Семейное издательство Арендт, 2022.

Алексеева А.И. Солнце в день морозный: Кустодиев. М.: Молодая гвардия, 1978.

Алпатов М.В. «Менины» // Искусство. 1935. № 1.

Андреева Ю.И. Айвазовский. М.: Вече, 2013.

Андроникова М.И. Об искусстве портрета. М.: Искусство, 1975.

Аркадий Александрович Пластов. Каталог произведений / под общ. ред. Н.А. Пластова. Л.: Художник РСФСР, 1977.

Борис Михайлович Кустодиев. Письма. Статьи. Заметки. Интервью. Встречи и беседы с Кустодиевым (из дневников Вс. Воинова). Воспоминания о художнике. Л.: Художник РСФСР, 1967.

Борисовская Н.А. Сто памятных дат. Художественный календарь на 1987 год. М.: Советский художник, 1986.

Бунин И.А. Собрание сочинений: в 9 т. Т. 7. Тёмные аллеи. М.: Художественная литература, 1966.

Вагнер Л.А., Григорович Н.С. Айвазовский. М.: Искусство, 1970.

Важнер Ф. Госпожа Рекамье. М.: Молодая гвардия, 2004.

Ватаман В.П. Юлия Кустодиева: жена, подруга, муза. М., 2023. URL: https://rosuchebnik.ru/material/yuliya-kustodieva-zhena-podruga-muza/.

Виктор Киселёв. К 100-летию со дня рождения / авт. – сост. Н.В. Корчева-Киселева, Н.Н. Пластов, О.Г. Шейпак. Ульяновск: Издательский дом «Караван», 2007.

Генис А.А. Фантики. М.: Астрель: CORPUS, 2010.

Гордеева М.Н. Кустодиев. М.: Комсомольская правда: Директ-Медиа, 2010.

Диль Г. Фернан Леже. Будапешт: Корвина, 1985.

Дмитриенко М.Ф. Веласкес. М.: Молодая гвардия, 1965.

Довлатов С.Д. Чемодан. М.: Азбука, 2022.

Долник Э. Похищенный шедевр, или В поисках «Крика» / пер. с англ. Э.-Э. Гараевой. М.: АСТ; Владимир: ВКТ, 2010.

Дубенская Л.А. Рассказывает Надя Леже. Минск: Юнацтва, 1983.

Дюма А. Три мушкетёра / пер. с фр. Вальдман В.С., Лившиц Д.Г., Ксаниной К.А. Кишинёв: Лумина, 1974.

Зверев. Любовь. М.: Музей AZ, 2016.

Иванова Е. Веласкес. М.: Комсомольская правда: Директ-Медиа, 2009.

Казаков В. Беспокойное счастье Нади Ходасевич. М., 2013. URL: https://посткомсг. рф/history/196511/.

Каптерева Т.П. Веласкес и испанский портрет XVII века. М.: Искусство, 1956.

Карпова Т.Л. Иван Крамской. Неизвестная. М.: Государственная Третьяковская галерея, 2019.

Кзински М. Кобро. Прыжок в пространство. Wołowiec, 2015.

Козлов Ю.В., Авдонин А.М. Жизнь и судьба Аркадия Пластова. Ульяновск: Корпорация технологий продвижения, 2013.

Кононенко Р. Иван Николаевич Крамской. М.: Комсомольская правда: Директ-Медиа, 2009.

Крамской И.Н. Письма, статьи: в 2 т. Т. 1. 1862–1877. М.: Искусство, 1965.

Крамской И.Н. Письма, статьи: в 2 т. Т. 2. 1879–1887. М.: Искусство, 1966.

Кудря А.И. Кустодиев. М.: Молодая гвардия, 2006.

Кузнецова И.А. Луи Давид. Монографический очерк. М.: Искусство, 1965.

Луначарский А.В. Об изобразительном искусстве: в 2 т. Т. 1. М.: Советский художник, 1967.

Мартынов С. Свободное падение: 7 деталей «Ныряльщиков» Фернана Леже. М., 2022. URL: https://www.vokrugsveta.ru/articles/svobodnoe-padenie-7-detalei-nyryalshikov-fernana-lezhe-id743250/.

Нагибин Ю.М. О любви. М.: АСТ, 2005.

Нэсс А. Эдвард Мунк. Биография художника. М.: Весь Мир, 2007.

О. Генри. Избранные новеллы. М.: Правда, 1985.

Обоймина Е.Н. Тайны женских портретов. М.: АСТ-Пресс, 2011.

Опимах И.В. Живописные истории. О великих полотнах, их создателях и героях. М.: Ломоносовъ, 2014.

Ортега-и-Гассет Х. Веласкес. Гойя. М.: Республика, 1997.

Переписка И.Н. Крамского: в 2 т. Т. 1. И.Н. Крамской и П.М. Третьяков (1869–1887). М.: Искусство, 1953.

Переписка И.Н. Крамского: в 2 т. Т. 2. Переписка с художниками. М.: Искусство, 1954.

Пластов А.А., Пластова Т.Ю. Пластов. М.: Комсомольская правда: Директ-Медиа, 2011.

Пластова Т.Ю. Аркадий Пластов. «От этюда к картине». Статьи, воспоминания, материалы. М.: Кучково поле, 2018.

Пластова Т.Ю. Картина А.А. Пластова «Весна». К истории создания // Secreta Artis (Секреты искусства). 2020. № 1.

Порудоминский В.И. Крамской. М.: Искусство, 1974.

Речи и письма живописца Луи Давида / пер. с фр. Б. Денике. М.; Л.: Изогиз, 1933.

Сагалович М. По следам Фернана Леже. М.: Советский художник, 1983.

Сельц Ж. Эдвард Мунк. М.: Слово, 1995.

Скоробогачева Е.А. Айвазовский. М.: Молодая гвардия, 2021.

Стенерсен Р. Эдвард Мунк. М.: Искусство, 1972.

Титарь В.П., Парамонов А.Ф., Фефёлова Л.И. Знаменитые змиевчане. Сёстры Синяковы – харьковские музы футуризма // История Змиевского края. Змиев, 2012.

Толстой Л.Н. Анна Каренина: в 2 т. М.: Время, 2017.

Турков А.М. Кустодиев. М.: Искусство, 1986.

Чехов А.П. Полное собрание сочинений и писем: в 30 т. Письма: в 12 т. Т. 2. Письма, 1887 – сентябрь 1888. М.: Наука, 1975.

Шаляпин Ф.И. Маска и душа. М.: АСТ, 2023.

Шатобриан Ф.-Р. де. Замогильные записки / пер. с фр. О.Э. Гринберг, В.А. Мальчиной. М.: Издательство имени Сабашниковых, 1995.

Шульгин А. Сокольники. Эпоха Возрождения // Родина. 2020. № 7.

Эдвард Мунк. Дневники и письма. М.: АСТ, 2021.

Энгр об искусстве / сост., вступ. статья и комм. А.Н. Изергиной. М.: Издательство Академии художеств СССР, 1962.

Эткинд М.Г. Борис Михайлович Кустодиев. М.; Л.: Искусство, 1960.

Юденкова Т.В. Воскресшая из небытия Юнкер-Крамская // Русское искусство. 2006. № 2.

Иллюстрации

Диего Веласкес / Портрет инфанты Маргариты в голубом платье. 1659

Маргарита Тереза Испанская – так звучало полное имя любимой модели Диего Веласкеса.

Диего Веласкес / Автопортрет

1656. Фрагмент картины «Менины»

Жак-Луи Давид / Портрет мадам Рекамье. 1800

Жюльетт была не только очень красива – она всегда проявляла к людям заботу, внимание и нежность, она помнила о нуждах каждого, наконец, она умела жить талантливо, как умеют только французы.

Жак-Луи Давид / Автопортрет

1794

Иван Айвазовский / Автопортрет

1874

Айвазовский с женой Анной Бурназян-Саркисовой

1880-е

Иван Айвазовский / Портрет Анны Никитичны Бурназян-Саркисовой. 1882

В том, что Анна подарила мужу счастливую старость, нет никаких сомнений – это был очередной презент фортуны, не сводящей глаз со своего любимца.

Иван Крамской / Неизвестная

Иван Крамской / Автопортрет

Иван Крамской / За чтением. Портрет Софьи Николаевны Крамской. 1863

Софья стала не только возлюбленной Крамского и матерью его шестерых детей, но и другом, советчицей, конфиденткой.

Сравните этот портрет с «Неизвестной» – и удивитесь, узнав сходство черт лица при полном различии их выражений. Что совпадает? Брови, нос, рисунок губ, пожалуй, овал лица. Та и другая – брюнетки. Лоб «Неизвестной» наполовину прикрыт модной шляпкой фасона «Франциск», но он, конечно же, высокий – такой же, как у Софьи Николаевны. На этом сходства заканчиваются.

Джон Сингер Сарджент / Портрет мадам Икс. 1884

Виржини-Амели Готро стала символом новой эпохи, где все, с одной стороны, устали от пышных нарядов, а с другой – соскучились по роскоши.

Джон Сингер Сарджент / Автопортрет

1886

Сарджент в мастерской. Ок. 1885

Сарджент согласился отдать свою знаменитую работу, 30 лет хранившуюся в мастерской, Метрополитен-музею – с обязательным условием, что имя модели на табличке указано не будет. Мадам Икс должна была остаться неизвестной навеки. Даже после смерти он лишил Амели той славы, которой она так жаждала – но так и не дождалась

Эдвард Мунк / Мадонна. 1894–1895

В «Мадонне» легко угадываются черты давней подруги Мунка – Дагни Юль. Она как будто выходит из тумана, проявляясь и снова пропадая в текущих мазках.

Эдвард Мунк / Автопортрет с папиросой

1895. Фрагмент

Эдвард Мунк / Дагни Юль-Пшибышевская. 1893

От роковой «Мадонны» здесь ничего нет – смущённая кривоватая улыбка, выражение лица застигнутой врасплох женщины, рукава платья напоминают крылья.

Дагни Юль

1894

Борис Кустодиев / Автопортрет у окна

1899

Борис Кустодиев с женой Юлией

1903. Фрагмент

Борис Кустодиев / Портрет Юлии Евстафьевны Кустодиевой. 1903. Фрагмент

Юлии выпала судьба стать главной женщиной в жизни мастера – все прочие прошли по касательной.

Фернан Леже / Портрет Нади с цветком. 1948

Позировать Надя не любила, соглашалась на это с большой неохотой. Но её портреты, сделанные Леже, говорили о сильном чувстве, которое художник к ней испытывал.

Фернан Леже / Чтение. Портрет Нади Леже, жены художника

1949

Надя Ходасевич-Леже

Фернан Леже

Аркадий Пластов / Портрет Наташи Пластовой. 1926

На протяжении всей своей жизни Наталья Алексеевна не требовала к себе особого отношения, служила мужу опорой, вела хозяйство и не роптала на судьбу. В подобном смирении есть особого рода величие – не показное, а истинное.

Аркадий Пластов / Автопортрет

1934–1936. Фрагмент

Аркадий Пластов, его жена Наталья Алексеевна и сын Коля

Языково. 1935–1936. Фото Михаила Кичигина

Анатолий Зверев / Портрет Оксаны Асеевой. 1969

Когда художник впервые попал в дом к Ксении Асеевой, ей было за семьдесят, а ему – под сорок. Годы лежали между ними, но Зверев мигом перемахнул препятствие, ещё при первой встрече заявив: «Старуха! Я тебя люблю».

Анатолий Зверев / Автопортрет

1968

Анатолий Зверев и Ксения Асеева

Квартира Асеевой. 1981

Картины, воспроизведённые в разделе иллюстраций, и места их хранения

Диего Веласкес. Портрет инфанты Маргариты в голубом платье. 1659. – Музей истории искусств, Вена.

Диего Веласкес. Автопортрет. Фрагмент картины «Менины». 1656. – Музей Прадо, Мадрид.

Жак-Луи Давид. Портрет мадам Рекамье. 1800. – Лувр, Париж.

Жак-Луи Давид. Автопортрет. 1794. – Лувр, Париж.

Иван Айвазовский. Автопортрет. 1874. – Галерея Уффици, Флоренция.

Иван Айвазовский. Портрет Анны Никитичны Бурназян-Саркисовой. 1882. – Феодосийская картинная галерея имени И.К. Айвазовского.

Иван Крамской. Неизвестная. 1866–1869. – Государственная Третьяковская галерея, Москва.

Иван Крамской. Автопортрет. 1867. – Государственная Третьяковская галерея, Москва.

Иван Крамской. За чтением. Портрет Софьи Николаевны Крамской. 1863. – Государственная Третьяковская галерея, Москва.

Джон Сингер Сарджент. Портрет мадам Икс. 1884. – Метрополитен-музей, Нью-Йорк.

Джон Сингер Сарджент. Автопортрет. 1886. – Галерея искусств Абердина.

Эдвард Мунк. Мадонна. 1894–1895. – Национальный музей искусства, архитектуры и дизайна, Осло.

Эдвард Мунк. Автопортрет с папиросой. 1895. – Норвежская национальная галерея, Осло.

Эдвард Мунк. Дагни Юль-Пшибышевская. 1893. – Музей Мунка, Осло.

Борис Кустодиев. Автопортрет у окна. 1899. – Пермская государственная художественная галерея.

Борис Кустодиев. Портрет Юлии Евстафьевны Кустодиевой. 1903. – Государственный Русский музей, Санкт-Петербург.

Фернан Леже. Портрет Нади с цветком. 1948. – Государственный музей изобразительных искусств имени А.С. Пушкина, Москва.

Фернан Леже. Чтение. Портрет Нади Леже, жены художника. 1949. – Государственный музей изобразительных искусств имени А.С. Пушкина, Москва.

Аркадий Пластов. Портрет Наташи Пластовой. 1926. – Собрание семьи Пластовых.

Аркадий Пластов. Автопортрет. 1934–1936. – Государственная Третьяковская галерея, Москва.

Анатолий Зверев. Портрет Оксаны Асеевой. 1969. – Музей AZ, Москва.

Анатолий Зверев. Автопортрет. 1968. – Музей AZ, Москва.

Фотоматериалы любезно предоставлены Николаем Николаевичем Пластовым, Музеем AZ и EastNews.

Примечания

1

Пикассо создал более 50 интерпретаций картины «Менины». (Здесь и далее примечания автора.)

2

Бэкон постоянно обращался к «Портрету папы Иннокентия Х», сделав около 50 искажённых версий этой картины. При этом оригинал он видел лишь раз, считая, что более близкое знакомство повредит его интерпретациям.

3

Веласкес носил фамилию матери, поскольку она была более знатной.

4

Известный нам как Джорджоне.

5

Интерпретаций этой картины множество. Её считали иллюстрацией к плутовскому роману, утверждали, что здесь представлены три возраста человека, отсылающие нас к библейскому поклонению волхвов, или даже Святая Троица (белый воротник – не что иное, как метафорически изображенный голубь – Святой Дух).

6

«Женщина, именем Марфа, приняла Его в дом свой; у неё была сестра, именем Мария, которая села у ног Иисуса и слушала слово Его. Марфа же заботилась о большом угощении и, подойдя, сказала: Господи! или Тебе нужды нет, что сестра моя одну меня оставила служить? скажи ей, чтобы помогла мне. Иисус же сказал ей в ответ: Марфа! Марфа! ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно; Мария же избрала благую часть, которая не отнимется у неё». Лк. 10:38–42.

7

По другой версии, Веласкес прибыл в Мадрид в компании своего тестя, Франсиско Пачеко. Что касается Хуана Парехи, то он был на самом деле не слугой, а рабом Веласкеса, подаренным ему в 1623 году. Пареха растирал краски, поддерживал порядок в мастерской и со временем сам выучился рисовать, став неплохим художником.

8

Благодаря этому портрету Веласкес получит заказ от папы Иннокентия Х. В Риме испанца никто не знал, и, чтобы доказать свой талант, он отправил Пареху позировать рядом с портретом на публике. Эксперимент оказался более чем успешным: теперь от заказов не было отбоя.

9

Цит. по: Дюма А. Три мушкетёра. Пер. с фр. Вальдман В.С., Лившиц Д.Г., Ксаниной К.А. Кишинёв: Лумина, 1974.

10

Веласкес создал 34 портрета Филиппа IV, многие из которых, к несчастью, были утрачены: погибли при пожаре 1734 года, когда королевский дворец в Мадриде сгорел вместе со всеми хранившимися в нем произведениями искусства.

11

А вот Рафаэля Веласкес терпеть не мог – по словам Ортеги, оттого что Рафаэль «вознамерился придать вещам совершенство, которым они не обладают». Веласкес был правдив в своем искусстве, но всё-таки нельзя сказать, что это правда реализма или натурализма.

12

Знакомство с великим фламандцем обогатило Веласкеса – 54-летний Рубенс не жалел времени на общение с молодым испанским художником и многому научил его. Но когда Веласкес назвал Рубенса однажды своим учителем, тот возмутился, сказав, что тот и прежде был настоящим мастером.

13

Понтифик, увидев свой портрет кисти Веласкеса, промолвил два слова: «Troppo vero» – «Слишком правдиво». После чего велел прислать испанскому художнику золотую нагрудную цепь с медальоном, где хранился миниатюрный портрет Иннокентия Х. Веласкес вернул дар отправителю, сказав, что он не художник, а слуга своего короля, что он пишет только по его повелению – и поэтому не может принять такой подарок. Как выразился Ортега-и-Гассет: «Не думаю, чтобы во всей истории живописи нашёлся ещё один подобный случай: художник, который не использует живопись как профессию».

14

Картинам с точной атрибуцией к тому же не везло – например, знаменитый портрет герцогини де Шеврез (и вновь привет мушкетёрам!) был утрачен, как и портрет свояченицы папы Иннокентия Х, Олимпии Мальдачини.

15

Единственный ученик Веласкеса, вставший почти вровень с ним, – это севильянец Бартоломе Эстебан Мурильо.

16

«Венера» (2006).

17

Главной целью четырёхлетнего пребывания Веласкеса в Италии была закупка картин для королевского дворца Алькасар и будущего музея Прадо.

18

Впервые эту мысль высказал Хосе Ортега-и-Гассет.

19

Вход в Лондонскую национальную галерею бесплатный для всех.

20

Во Франции – Елизавета.

21

Известная также как Изабелла Французская.

22

По слухам, их было около тридцати.

23

После замужества Маргарита станет императрицей Священной Римской империи, королевой Германии, Венгрии и Чехии.

24

Мастерскую Веласкеса украшали картина Рубенса «Паллада и Арахна» и копия с работы Йорданса «Аполлон, сдирающий кожу с Марсия», выполненная зятем художника, Хуаном дель Масо.

25

По мнению исследователей, в «Менинах» представлен самый достоверный портрет Веласкеса (разве что он изобразил себя несколько моложе, чем был в то время). Автопортреты художника, хранящиеся в музеях Валенсии, Вены, в галерее Уффици, в Капитолийском музее Рима, вызывают у специалистов сомнения.

26

Считается, что мать была равнодушна к Маргарите – семье нужен был наследник, и появление дочери разочаровало королеву. Но Филипп IV обожал инфанту и называл её «моя радость».

27

По сравнительно недавним исследованиям, портрет Маргариты в розовом был сделан не Веласкесом, а его зятем – Хуаном дель Масо. Верится в это с трудом.

28

Кузнецова И.А. Луи Давид. Монографический очерк. М.: Искусство, 1965. С. 62.

29

История этой картины поразительна – читая о ней, поневоле начинаешь верить в судьбу и волю рока. Преподнесённая Давидом Конвенту, она вплоть до 1795 года висела в зале заседаний, после чего её вернули автору. Давид хранил её всю жизнь в своей мастерской, а после смерти художника «Убитого Лепелетье» продали дочери изображенного на картине деятеля – убеждённой роялистке госпоже де Мортфонтэн. Стыдившаяся революционной деятельности своего отца, Мортфонтэн спрятала картину в своём поместье, а потом уничтожила. Уничтожена была и медная доска, гравированная с картины, и даже все сделанные с неё гравюры – за исключением единственного порванного экземпляра, хранящегося ныне в Национальной библиотеке.

30

Жюльетт, как мы знаем, родилась в Лионе, стоящем на берегу Роны.

31

Девериа писал также и Шатобриана, хотя самый известный его портрет создал в 1809 году Жироде. Шатобриан оставил об этом крайне забавные воспоминания: «Он написал меня мрачным, каким я тогда и был, но вложил в полотно весь свой гений. Господин Денон получил шедевр для салона; как образцовый царедворец он поспешил повесить его в укромном уголке. Бонапарт, пройдя по всей выставке и оглядев все картины, осведомился: “А где портрет Шатобриана?” Он знал, что портрет здесь: пришлось извлечь преступника из тайника. Бонапарт, чье великодушие уже иссякло, сказал, взглянув на мое изображение: “У него вид заговорщика, который лезет в мой дом через дымоход”».

32

По свидетельствам художника Делеклюза Давид отзывался о внешности Наполеона так: «… что за прекрасная голова! В ней чистота, величие и красота, как в античности. Этот профиль просится на медаль или камею. В древности этому человеку воздвигали бы алтари!»

33

Список великих людей прошлого, с кем был лично знаком и дружен Айвазовский, попросту не укладывается в голове: Карл Брюллов был его учителем, Крылов покровительствовал ему, Гоголь и Александр Иванов гуляли с ним по Риму, Глинка совместно музицировал и заимствовал пару мелодий для оперы, Пушкин посещал выставки, Тёрнер караулил у мастерской, чтобы высказать восхищение, Белинский давал советы, Лазарев брал с собой в плавание, а император Николай I заявлял: «Айвазовский, я царь земли, а ты – царь моря!»

34

«Великий художник! Прости меня за ошибку мою, / когда я принял за действительность картину твою, / но настолько очаровательна работа твоя, / что восторг овладел мною и до сих пор не покидает меня. / Искусство твоё высоко и монументально и не оставляет никаких сомнений, / что тебя вдохновляет гений».

35

После войны с турками Феодосия почти опустела, городу нужны были новые жители – и русское правительство создавало для вновь прибывших все условия.

36

Антонина Дмитриевна Блудова (1813–1891) – русская мемуаристка, камер-фрейлина и близкая подруга императрицы Марии Александровны.

37

Максим Никифорович Воробьёв (1787–1855) был замечательным пейзажистом, в творческом наследии которого есть несколько выдающихся марин: изображение бури на Чёрном море, маяка в итальянском Палермо, Невы в разное время суток. Айвазовский испытал на себе несомненное влияние этого мастера.

38

Юлия Андреева пишет буквально следующее: «…Михаил Глинка включит мотив лезгинки, услышанный от Айвазовского, в сцену Ратмира в третьем акте “Руслана и Людмилы”».

39

Третьяковская галерея. 2017. № 1 (54).

40

Николай I полагал, что неплохо разбирается в живописи, и даже сам считал себя художником – в свободное от государственных дел время он «улучшал» пейзажи старых мастеров, пририсовывая к ним солдатиков – кавалеристов и пехотинцев.

41

Из воспоминаний И.К. Айвазовского (цит. по: Айвазовский А. Картины прошлого // Айвазовский и его потомки: из уцелевших архивов. Революция – до и после. М.: Семейное издательство Арендт, 2022): «Моё вооружение состояло из пистолета, портфеля с бумагой и рисовальных принадлежностей. Картина была чудная – берег, озарённый заходящим солнцем, лес, далёкие горы, флот, стоящий на якоре, катера, снующие по морю, поддерживающие сообщение с берегом. Миновав лес, я вышел на поляну. Здесь картина отдыха после недавней боевой тревоги: группы солдат, сидящие на барабанах офицеры, кое-где трупы убитых и приехавшие за их уборкой подводы. Развернув портфель, я вооружился карандашом и принялся срисовывать одну группу. В это время какой-то черкес без церемонии взял у меня портфель из рук, понёс показывать мой рисунок своим. Понравился ли он горцам, не знаю, помню только, что черкес возвратил мне рисунок, выпачканный в крови. Этот местный колорит так на нём и остался, и я долгое время берёг это осязательное впечатление от экспедиции».

42

Считается, что она первой начала танцевать на пуантах, но если верить Википедии, до Марии Тальони это уже делали Фортуната Анджолини, Женевьев Гослен и Фанни Биас.

43

Восторженный отклик о «Чёрном море» оставит И.Н. Крамской: «На картине нет ничего кроме воды и неба, но вода – это океан беспредельный, не бурный, но колыхающийся, суровый, бесконечный, а небо, если возможно, ещё бесконечнее. Это одна из самых грандиозных картин, какие я только знаю».

44

Из обращения Айвазовского к эчмиадзинскому Синоду (цит. по: Андреева Ю.И. Айвазовский. М.: Вече, 2013).

45

Сегодня – Айвазовское.

46

Сегодня – Каштаны.

47

Сегодня – Романовка.

48

Сегодня – Щебетовка.

49

Документы, доказывающие принадлежность к древней шотландской фамилии, загадочно испарились в тот же день, когда исчез Якоб Гревс.

50

Знаменитый «Девятый вал» был написан в 1850 году, вскоре после рождения дочери Елены.

51

Правнучка Айвазовского, актриса Гаянэ Микеладзе, автор интереснейших воспоминаний, рассказывала: «В детстве моя мать (София Латри, внучка художника. – А.М.) должна была играть ему на пианино часами, чуть ли не до потери сознания. Одна неверная нота или тональность – и она получала такой нагоняй, что её буквально парализовало от страха». Ещё одно наблюдение Гаянэ: «Айвазовский прекрасно обеспечил своих дочерей, но держал их железной хваткой и распоряжался их жизнями».

52

Сведения, приведённые другими биографами, отличаются – например, Юлия Андреева пишет о том, что ещё в 1878 году сын Елены Михаил Латри жил вместе с Айвазовским в Феодосии с согласия матери.

53

Константин Арцеулов писал: «По моему мнению, профессии художника и лётчика близки друг другу, потому что во многом требуют от человека одних и тех же врождённых или приобретённых черт и качеств: чувства пространства, движения в нём, темпа и ритма его, глазомера и тонкого чувства цвета, наблюдательности, аналитического отношения к обстоятельствам в работе, романтизма и предприимчивости, эмоциональности и глубокого знания своего ремесла».

54

Интересна судьба этого портрета: он долгие годы находился в США, где проживал владелец картины, внучатый племянник М.Б. Тулинова Джон Рот. После смерти мистера Рота в 1987 году портрет по его завещанию вернулся в Россию и находится в настоящее время в Третьяковской галерее.

55

Родина. 2018. № 4.

56

К сведению Игоря Оболенского, картину «Княжна Тараканова», упомянутую в фильме и приведённую как пример того, что Крамской писал «по мотивам», написал Константин Флавицкий.

57

Вестник Европы. 1882. Книга 12. Декабрь. С. 693.

58

Чарльз Парланж станет впоследствии сенатором от штата Луизиана, вице-губернатором и судьёй верховного суда штата.

59

В замужестве – Вайолет Ормонд.

60

Доктор Фитцуильям Сарджент был сторонником Линкольна и покинул США, как мы помним, совсем не по политическим причинам.

61

Таковых нашлось 24 человека, в основном это были начинающие живописцы из Америки и Англии. Каролюс-Дюран предпочитал работать с иностранцами, хотя не знал английского, ему это вовсе не мешало (мешало ли это студентам – другой вопрос).

62

Сарджент хорошо знал Моне, восхищался его работами и в целом импрессионизмом, но не спешил идти следом за новаторами: предпочитал проверенный путь.

63

Другой вариант перевода «Пары амброзии».

64

Генри Джеймс вскоре познакомился с Сарджентом лично – и они на долгие годы стали близкими друзьями. У них было много общего: Джеймсу тоже достались родители-«попрыгунчики», травмирующий детский опыт постоянных перемещений с места на место нашёл отражение в его новелле «Ученик». Оба – и Сарджент, и Генри Джеймс – были холостяками. Писатель родился в Нью-Йорке, но жить предпочитал в Лондоне, и принял незадолго до смерти британское подданство. Джеймс всячески поддерживал Сарджента, именно он оказал ему помощь в самое трудное время, когда художнику пришлось скоропалительно покинуть Париж.

65

38-летняя Жюдит Готье станет близкой подругой 27-летнего Сарджента, есть версия, что у них был роман. «Порыв ветра» (1887, частная коллекция) хорошо отражает отношение художника к модели – он явно идеализировал её, сделав моложе, стройнее и красивее, чем она была в реальности.

66

Дальнейшая судьба самого доктора сложится трагически – в Поцци выпустит четыре пули пациент, обвинявший его в том, что врач будто бы сделал его импотентом в результате неудачной операции, и доктор скончается от полученных ранений на хирургическом столе. Имущество Поцци распродавали с молотка, но портрет кисти Сарджента всё же остался в семье, и лишь спустя полвека его приобрели для коллекции музея в Лос-Анджелесе.

67

Размеры картины – 234,85 × 109,86 см.

68

Сарджент сделает ещё один портрет миссис Гарднер в 1922 го-ду, незадолго до своей (и её) смерти. «Миссис Гарднер в белом», это уже совсем другая история: фигура и волосы скрыты, взгляд растерянный, даже страдающий.

69

Муж не разделял восторгов Изабеллы, сказал, что она выглядит на портрете «адски, но сходство есть».

70

Имя Амели Готро вернулось в мир сравнительно недавно – и произошло это благодаря моде. Портрет вдохновил целую плеяду дизайнеров, считавших музу Сарджента эталоном парижского шика, а позу «Мадам Икс» стали воспроизводить в съёмках то актрисы, то модели. 12 февраля 2016 года на сцене лондонского Ковент-Гардена состоялась премьера балета «Strapless» («Без бретельки»), поставленного Кристофером Уилдоном по мотивам одноимённой книги Деборы Дэвис. Партию Амели исполнила русская балерина Наталья Осипова.

71

Родным братом Кристиана Мунка и, следовательно, дядей Эдварда был выдающий норвежский историк Петер Андреас Мунк (1810–1863), член-корреспондент Петербургской академии наук, автор «Истории норвежского народа».

72

Мунк называл их не дневниками, а «довольно продолжительными пассажами о потрясших мою душу событиях и впечатлениях – отчасти стихотворениями в прозе».

73

Возможно, что Мунк думал именно о Лауре, работая над жутковатой картиной «Переходный возраст» (1894, Осло), где угловатая девочка сидит на краешке кровати, глядя перед собой невидящим взглядом, а справа чёрным облаком парит огромная тень, напоминающая крыло. Он явно предпочитал общаться с Лаурой, нежели с Ингер, обладавшей сложным характером: «Лаура очень умная женщина. У неё есть свои недостатки – но ведь она прошла через такое… Ингер очень поверхностная и истеричная, Лаура же умница, тонкая, чувствительная натура, только нервная и характер у неё трудный». Мунк содержал обеих своих сестер и тётушку на протяжении всей жизни, также он помогал племяннице – дочери Андреаса, и, конечно, сердился, когда она публично жаловалась на безденежье.

74

Цит. по: Нэсс А. Эдвард Мунк. Биография художника. М.: КоЛибри, 2021.

75

Против Мунка в Норвегии был организован настоящий крестовый поход критиков – в газетах над ним откровенно издевались, обвиняли в небрежности, неумении рисовать, нежелании совершенствовать технику. «Мазня», «цирковой реквизит», «исключительно безобразный портрет» (это о портрете сестры Ингер, написанном в 1884-м), «самое великодушное, что можно сделать, так это безмолвно пройти мимо картин Э. Мунка» – наиболее мягкие отзывы. «Он кладёт мазки так неаккуратно, как будто берёт краски, оставшиеся на палитре от прежней работы», – писал один из критиков, тогда как другой интересовался: уж не ногами ли рисует этот безумец? Общественный деятель Юхан Шарфенберг, ставший впоследствии директором психиатрической клиники, в 1895 году выступил с публичной речью и прямо при Мунке заявил, что его «искусство» – всего лишь следствие психического заболевания. О «Крике» газета «Моргенбладет» писала так: «Со своими огненно-красными облаками картина напоминает интерьер скотобойни». Даже Макс Либерман утверждал, что «Мунку следовало бы стать сапожником», но позже изменил своё мнение: «Он хитрец, этот Мунк, он притворяется, будто ничего не умеет, но он может даже больше, чем сам знает, – и это он называет реализмом». Мунк нечасто отвечал обидчикам, но в записях первой половины 1930-х сформулировал свою точку зрения: «…я не считаю своё искусство больным – как полагают Шарфенберг и многие другие. Так считают люди, которые не понимают сущности творчества и не разбираются в истории искусств. Когда я в своих картинах изображаю болезнь и порок, это, напротив, служит здоровым выхлопом. Это адекватная реакция, с которой как раз следовало бы брать пример». Любопытно, что Мунк относился к своим картинам как к живым созданиям – он очень не любил с ними расставаться, не любил, когда его работы находятся рядом с чужими. Если картина почему-то не получалась такой, какой он её задумал, Мунк вполне мог взять кнут и отхлестать холст, как бы наказывая его за упрямство.

76

Датировка работ Мунка различается от источника к источнику, так как художник создавал множество вариантов своих живописных работ, не говоря уже о графических.

77

Работу «Поцелуй» при жизни Мунка запретили выставлять в Норвегии: по словам самого художника, причина была не только в том, что люди целуются, позабыв обо всём, но и в том, что они делают это перед открытым окном!

78

«…тогда и возникло это странное чувство – будто нас связывают невидимые нити – будто невидимые нити её волос всё ещё оплетают меня – и никогда не оборвутся» (из дневника художника).

79

Мунк оставил множество живописных и графических работ, завещав их Осло. Даже в самых тяжёлых состояниях, во время многочисленных кризисов, болезней, неприятностей, которые он буквально притягивал к себе, художник продолжал усердно работать и далеко не всегда был доволен результатом. «Картина получалась неплохая – но написать я хотел совсем не то». Эдвард строго придерживался своей идеи, что художник пишет не то, что видит и чувствует сейчас, а то, что видел и чувствовал когда-то. И если у него не получалось воплотить задуманное, он безжалостно соскребал уже написанное с холста и принимался за работу заново.

80

Прежде считалось, что надпись оставил вандал, теперь – что её сделал сам Эдвард Мунк. Что касается сумасшествия, то у Мунка, конечно же, было немало странностей – как простительных, так и не очень. Автор «Крика» не переносил тишины, в мастерской у него постоянно работало радио. Избегал походов в гости даже к близким друзьям – особенно его пугало вынужденное общение с их жёнами. Приглашал знакомую с подругой позировать ему, а сам в это время отсутствовал. Подозревал всех и вся во вредительстве и заговоре против него, и так далее.

81

Картины были возвращены в музеи и, после реставрации, выставляются снова. Дерзкие ограбления Музея Мунка и Национальной галереи привели к тому, что сегодня вход в эти музеи напоминает предполётный досмотр в аэропорту. В 1994 году ограбление галереи заняло у преступников 57 секунд, и они даже оставили в зале открытку с надписью «Спасибо за плохую охрану». «Крик» не был застрахован!

82

В дневниковых записях Мунка есть такие строки: «В отдельных моментах, таких как мать с зародышем – я представил в слове и изображении самое возвышенное мгновение в жизни человека – или одно из трёх самых возвышенных – рождение – зачатие – и смерть. Как рождение и смерть, его следовало бы поместить в раме на алтаре – однако при неправильном понимании это может показаться уродливым».

83

Согласно некоторым источникам, Мунк и Юль встречались ещё раньше, в детстве.

84

«Трое и одна и ещё один» (1985) – рассказ Юрия Нагибина, вдохновленный историей Дагни Юль. В 2007 году вышел фильм Татьяны Воронецкой «Натурщица», где роль Дагни Юль (в картине – Софья Пшибышевская) сыграла Виктория Толстоганова.

85

Знаменитый фильм 1974 года в жанре мокьюментари рассказывает о жизни и творчестве Мунка. В картине заняты непрофессиональные актёры, которые как будто бы «дают интервью».

86

О «Крике» Пшибышевский отзывался так: «Это заключительный акт страшной борьбы между разумом и полом, где пол выходит победителем».

87

Сын Пшибышевского и Фердер Болеслав Пшибышевский стал известным советским музыковедом, в 1929–1932 годах занимал пост директора Московской консерватории. Репрессирован, расстрелян в 1937-м.

88

Пшибышевский будет даже подвергнут аресту, а Стриндберг, узнав об этой истории в Париже, испытает настоящий шок: по его мнению, во всём была виновата Дагни – это она уговорила Станислава свести счёты с матерью своих детей. Драматург будет так напуган, что сбежит из Парижа, опасаясь того, что сюда уже едет Пшибышевский, намереваясь убить Стриндберга при помощи газа или электричества. Роман Стриндберга «Ад» появился на свет во многом благодаря этим событиям.

89

Тулла и Эдвард познакомились с Мунком в 1898 году, в Кристиании, и она едва ли не сразу вызвалась ему позировать. Мунк описывал её так: «Высокая – узкое лицо – колючие глаза – в ореоле золотых волос, точно нимб. – Странная улыбка – на плотно сжатых губах. – Что-то от головы Медузы». Девушка была буквально одержима Мунком, и он, чтобы как-то успокоить её, даже предложил ей вступить в брак, но при условии, что жить они будут как брат с сестрой. Тулла принялась собирать необходимые для этого документы, однако брак так и не был заключён. Всё это не мешало Мунку принимать от Туллы финансовую помощь (и даже требовать её) на протяжении их романа.

90

Эвангелина Хоуп Маддок, или Ева Мудоччи (1872–1952) – британская скрипачка-вундеркинд (выступала, начиная с девяти лет). Долгие годы жила с пианисткой Беллой Эдвардс, недолюбливавшей Мунка (считалось, что Белла и Ева – любовницы). В декабре 1908 года Ева родила двойняшек Изабель и Каи, о которых сплетничали, что это дети Мунка. «Ты – это чистая музыка», – писал Эдвард в черновике письма к Еве, которое так и не решился отправить. Сделав свою знаменитую литографию с портрета Евы, он прислал ей в номер отеля литографический камень «Дамы с брошью» – и приложил записку: «Вот камень, что упал у меня с сердца». Ева умрёт в Лондоне, в крайней нищете, в доме для престарелых.

91

Любопытно, что во время работы над портретами Мунк непрерывно общался со своими моделями – или без умолку говорил сам (хотя слыл неразговорчивым человеком), или давал высказаться натурщикам. Один из близких знакомых художника, граф Кесслер, утверждал, что благодаря этому Мунк мог наблюдать, как меняется лицо модели, и с помощью этого подобрать к ней верный ключ. За свою жизнь Мунк написал более 130 портретов маслом – и сделал ещё больше акварелью, пастелью, в графике.

92

Известный рассказ Ивана Бунина «Генрих» (1940), вполне возможно, был вдохновлён историей Дагни Юль – и, кстати, там мельком упоминается Пшибышевский, названный «венским пропойцей».

93

Цитата из рассказа Юрия Нагибина «Трое и одна и ещё один».

94

Его фамилия созвучна со старославянским словом «кустодия», что означает стража. Он рассказывал, что, когда дьякон читал на весь собор: «…И привалили ко гробу господню камень с кустодиею (то есть стражей)», ему казалось, что все смотрят и знают: это про него! (Цит. по: Кустодиева И.Б. Дорогие воспоминания // Борис Михайлович Кустодиев. Л.: Художник РСФСР, 1967.)

95

Автор первой монографии о Кустодиеве, Всеволод Воинов утверждал, что на самом деле Борис Михайлович относился к Репину – и как к педагогу, и как к художнику – скептически и даже называл его «совсем “нерусским” художником». Как считает Марк Эткинд, это высказывание связано с тем, что Кустодиев «рассказывал Воинову историю своей жизни в 1920–1922 годах, когда его отношение к Репину изменилось и он смотрел на своё прошлое новыми глазами». Репин же говорил об ученике буквально следующее: «На Кустодиева я возлагаю большие надежды. Он – художник даровитый, любящий искусство, вдумчивый, серьёзный, внимательно изучающий природу. Отличительные черты его дарования: самостоятельность, оригинальность и глубоко прочувствованная национальность; они служат залогом крепкого и прочного его успеха».

96

Евгения Петровна, Мария Петровна и Юлия Петровна Грек не были в родстве с Прошинскими, тем не менее они заменили осиротевшим девочкам родителей (о судьбе матери Юлии и Зои нам неизвестно), позаботились об их воспитании и образовании. Сёстры Грек знали несколько иностранных языков, у них была прекрасная библиотека, они по-любительски занимались живописью и резьбой по дереву.

97

Путя – определение, которым Кустодиев, по словам дочери Ирины, наделял пышных, богатых телом женщин.

98

Эта работа носит название «На террасе», она была написана в 1906 году и представляла семейство Кустодиевых за чаем в загородном «Тереме». «Русская Венера», написанная на обратной стороне полотна, в 1933 году была приобретена Максимом Горьким для картинной галереи Нижнего Новгорода, занимавшей особняк, построенный братьями Весниными для городского головы Сироткина. В январе 1985 года произошёл прорыв отопительной системы, на картины полился кипяток, и «Русская Венера» сильно пострадала. Над восстановлением картины работал Павел Иванович Баранов, реставратор высшей категории ВХНРЦ имени академика И.Э. Грабаря. В ходе работ было решено изготовить стеклянный подрамник, благодаря которому будут видны обе работы Кустодиева – и «На террасе», и «Русская Венера». В 2007 году «Русская Венера» была признана официальным символом Нижегородского государственного художественного музея. Мне рассказывали, что в нижегородском музее ни для кого не было тайной, что на обратной стороне «Венеры» находится другая работа мастера: даже шутка ходила, дескать, что у Венеры под веником? Там Кустодиев чай пьёт!

99

Блок и Кустодиев были хорошо знакомы, Борис Михайлович лепил бюст с поэта и говорил, что у него «интересная голова», «…и руки у него необычайно красивы». Кирилл, сын художника, вспоминал, что Блок с нежностью относился к нему и к Ирине: «…рассказывал сказки, читал стихи и был очень веселым».

100

Ирина Кустодиева писала: «Мы с братом помним, что вскоре после Октябрьской революции папа получил предложение Реввоенсовета нарисовать эскиз формы для красноармейцев. Он сделал несколько вариантов, выдвинув, в частности, идею шлема, подражающего старинному русскому. Эскизы были отосланы в Москву, но ответа он не получил. А когда красноармейцы начали ходить в шлемах, папа говорил: “Ведь это моя идея, но кто-то её использовал, а я остался ни при чём!..”»

101

Помимо Кустодиева, итальянцы хотели заполучить для галереи автопортреты Серова и Репина, но те почему-то не откликнулись на предложение. Таким образом, Борис Михайлович стал третьим после Кипренского и Айвазовского русским художником, удостоенным такой чести.

102

Опера Александра Серова, отца художника Валентина Серова (премьера в 1871-м), созданная на основе пьесы Александра Островского «Не так живи, как хочется, а так живи, как Бог велит». Спектакль, поставленный Шаляпиным в Мариинском театре, впервые был сыгран 7 ноября 1920 года, в день третьей годовщины революции. Декорации и костюмы к нему были полностью сделаны Кустодиевым.

103

Ирина Опимах, автор книги «Живописные истории. О великих полотнах, их создателях и героях», рассказывает: «Однажды Шаляпин пришёл к Борису Михайловичу в роскошной шубе.

– Пожалуйста, попозируйте мне в этой шубе, – попросил художник. – Шуба у вас больно богатая. Приятно её писать.

– А ловко ли? Шуба-то хорошая, да возможно краденая, – заметил Шаляпин.

– Как это краденая? Шутите, Федор Михайлович!

– Да так. Недели три назад получил её за концерт от какого-то государственного учреждения. А вы ведь знаете лозунг: “Грабь награбленное”.

Кустодиев решил, что это просто замечательно – на его картине певец будет изображён в шубе столь сомнительного происхождения. “И актёр, и певец, а шубу свистнул”, – шутил он».

104

Была у Шаляпина и другая просьба к Кустодиеву. Кирилл Борисович вспоминал, что однажды «Фёдор Иванович попросил отца написать портрет своей жены – Марии Валентиновны. На портрете она изображена сидящей за столом, в красной душегрейке, под деревом на фоне города».

105

Собака, по словам Кирилла Кустодиева, была хорошо выдрессирована: «Когда Фёдор Иванович говорил: “Городовой!”, бульдог падал замертво».

106

«Деревенский праздник» (1914, Государственный художественный музей Латвии, Рига).

107

Повторная операция была назначена на конец лета 1914 года, но она не была сделана, так как началась Первая мировая война.

108

«В 1923 году дядя Михаил Михайлович (он жил с нами с 1921 года) вместе с нашим другом столяром-краснодеревцем M.М. Трифоновым соорудил столик из лёгкой доски, которая поддерживалась металлическими планками, приделанными к ручкам кресла. На нём папа и работал – рисовал, занимался гравюрой. (У его постели был приспособлен столик-пюпитр, который отходил от стены и висел над кроватью, давая возможность читать книгу, не держа её в руках. На ночь папа любил читать по-французски.) В мастерской стоит круглый вертящийся стол, тоже специально приспособленный Михаилом Михайловичем. Здесь лежат краски, карандаши, кисти и другие “орудия производства”. (Ни трогать, ни убирать здесь не позволяется ничего. Я тихонько по утрам стираю с него крошки от резинки, вытираю пыль. Осторожно – папа узнает и рассердится!) Палитру он кладёт отдельно, на низенький круглый детский столик на роликах. Всегда приветливый, остроумный, он работает с десяти утра до позднего вечера. Кто бы ни пришёл, а ходили к нему весь день – из Госиздата, из театров, просто так, – все заставали его за трудом, видели в его руках карандаш, перо, кисти. Нередко он зарисовывал своих гостей для будущих произведений… Папа даже чертыхается – надоели все, не дают спокойно работать!» (Цит. по: Кустодиева И.Б. Дорогие воспоминания // Борис Михайлович Кустодиев. Л.: Художник РСФСР, 1967.)

109

В тот период в работе Кустодиеву помогали ещё и многочисленные фотографии, сделанные в прежние годы самим художником, а также Юлией Евстафьевной и Михаилом Михайловичем.

110

Купчих и купцов Кустодиев рисовал и после революции, когда восхищение подобными сюжетами должно было считаться несколько неуместным. Почему художник не сталкивался с запретами? Думается, прежде всего потому, что современники усматривали в кустодиевском отношении к купечеству иронию и насмешку, кто-то видел в них карикатуру, а кто-то ощущал вполне понятное желание мастера проститься с этим сословием, ещё недавно таким типичным для России.

111

Забавная перекличка фамилий – напомним, что Кустодиев оформлял спектакль «Смерть Пазухина» в 1914 году для МХТ.

112

«Красавица», принадлежавшая Шаляпину, была продана в мае 2003 года на лондонском аукционе «Сотбис» за 845 600 фунтов (около 1 388 475 долларов). Приобрёл работу по телефону неизвестный покупатель из России.

113

В 1920-х Кустодиев сделал иллюстрации и обложку к «Делу Артамоновых» Горького, оформил издания рассказов Салтыкова-Щедрина, произведений Тургенева, Некрасова, Толстого, Успенского, Маршака и других. Трудно поверить, но он был даже автором альбомов для раскрашивания, предназначенных юным художникам.

114

Последними завершёнными работами мастера станут «Портрет Кумано-сан» (окончен в апреле 1927 года, Таганрогский художественный музей) и «Обнажённая» («Портрет актрисы БДТ Евгении Александровой» – окончен в мае 1927-го).

115

Второй вариант написания фамилии – Ходосевич. Согласно некоторым источникам, знаменитый поэт Серебряного века Владислав Ходасевич приходился Наде двоюродным братом.

116

В семье было девять детей.

117

В сведениях, которые сообщала о себе Надя Леже, довольно много путаницы и явных противоречий.

118

Поразительная рифма судьбы – в 1930-м Фернан Леже случайно увидит в витрине какого-то парижского магазина почтовую открытку с «Джокондой»: «Она была именно тем, что я искал…» Так появилась на свет знаменитая работа «“Джоконда” и ключи» (1930, Музей Леже).

119

По некоторым данным ещё до Смоленска Тимофей Катуркин возил Надю, как самую способную ученицу, в Москву, где она побывала в музеях и увидела картины Врубеля и других художников.

120

Полностью восстановить здоровье Стржеминскому не удалось, он до конца жизни передвигался только с помощью костылей.

121

Унизм предполагал полный отказ от множественности изображения, избегал цвета, динамики, контрастов.

122

Дальнейшая жизнь Стржеминского и Кобро будет полна испытаний. В голодные и бедные годы Катерина сожжёт свои скульптуры, чтобы обогреть вымерзающий дом. Позднее супруги переедут в Польшу, у них родится дочь Якобина (Ника). Во время фашистской оккупации Лодзи Кате, как немке по происхождению, и её семье разрешат жить в рейхе, и для Владислава это станет точкой невозврата. Дома начнутся скандалы, Стржеминский будет звать жену «паршивой Коброй», избивать её костылём и требовать полной опеки над ребёнком. Катерина умрёт в 1951 году, после чего Владислав отдаст дочь-подростка в детский дом. Его самого не станет в 1952-м. В 2016 году великий Анджей Вайда снимет свой последний фильм «Послеобразы», посвящённый судьбе Владислава Стржеминского и, в меньшей степени, Катерины Кобро.

123

По рисунку и черчению за все годы учёбы в колледже у Леже были самые высокие оценки. Одноклассники вспоминали, что Фернан рисовал их портреты и делал карикатуры на учителей.

124

Во время Первой мировой войны Андре Мар занимался разработкой военного камуфляжа и разных видов маскировки для артиллерии. Позднее выйдет книга Мара «Кубизм и камуфляж».

125

Процитирую Гастона Диля: «Молниеносно распространилось прозвище Леже: “тюбист”, основанное на игре слов tube-tubiste (труба-тубист)». Пабло Пикассо заметил: «Вот видите, этот парень принёс что-то новое, если ему дали название иное, чем нам».

126

Станислав Грабовский (1901–1957), уроженец города Лиепая.

127

Интересное свидетельство о пристрастии Леже к жёлтому цвету приводил Блез Сандрар. Когда Леже был отравлен газами под Верденом, он на какое-то время ослеп, а когда зрение вернулось, в видении преобладал жёлтый цвет.

128

Восторженный отклик о работе Леже над балетом «Каток» (1921, постановка Рольфа де Маре, музыка Дариюса Мийо) оставит Жан Кокто: «Мой друг Леже! Сказали ли вам, как я был рад, узнав о вашем участии в “Катке”… Я глубоко восхищён вашими костюмами, гримом, занавесом…»

129

Леже был горд похвалой Эйзенштейна и позднее признавался: «Я чуть не бросил живопись ради кино!»

130

Надя Леже вспоминает, что поэт не воспользовался предложением – видимо, не мог увезти с собой в Москву картины.

131

Есть другая версия первого появления Нади в мастерской, её со слов мадам Леже записал Максим Сагалович. «Это было в 1925 году. Я была очень молода, мне было семнадцать лет, а ему больше сорока… Когда я вошла к нему в мастерскую, он раскатывал на полу картину, свёрнутую в рулон. С одной стороны положил тяжёлые книги, а с другой попросил встать меня. Я смотрю на картину, а он на мои ноги и говорит: “Какие красивые ноги!” Мне это так не понравилось, что я тут же ушла. Где мне, деревенской девчонке, было понять французов? После этого случая я нему в мастерскую одна не приходила».

132

В книге Максима Сагаловича приводятся другие сведения – согласно им, Надя была ученицей Леже с 1925-го по 1932 год, а как преподаватель-ассистент работала с ним начиная с 1932 года.

133

Л. Дубенская пишет о том, что Леже «уговаривал и Надю вместе с Вандой поехать… долго ждал её в Марселе, чтоб вместе сесть на пароход. Напрасно ждал. Надя чувствовала себя солдатом». Вполне возможно, так и было на самом деле, но не верится, чтобы Леже бросил жену, о которой так заботился, на произвол судьбы в оккупированном Париже – и уговаривал поехать с ним ассистентку.

134

Моруа посвятил художнику статью под названием «Мой друг Фернан Леже», где приводились такие слова: «Он был крепкий, спокойный, бесхитростный, как и люди, которых он изображал». Анализируя творческий метод Леже, Моруа пишет буквально следующее: «Никакой двусмысленности. Говорят только формы и цвет, но говорят очень ясно. Этот примитив, искусство которого достигло полного совершенства, обрёл всеобщий язык».

135

Псевдоним (букв. – военное имя).

136

Интересны размышления Леже о портретах: «Художник только тогда может написать картину и даже портрет, когда он властвует над тем, что должен передать, когда над ним не довлеет модель или природа, когда он свободен в своём индивидуальном восприятии и образном воссоздании. Если пишешь портрет, это требует иной раз долгого времени, не мучьте никого позированием! Художник по крохам должен уловить, наскрести, собрать всё, что напитает его уверенностью в надёжном понимании того, что готов отобразить».

137

В поздний период творчества Леже, по словам Нади, «стал заметнее искать сходство, изображая людей».

138

«Строители» или «Строители с алоэ» (1951, ГМИИ им. Пушкина).

139

Вне всяких сомнений, Леже был бы рад узнать о том, что в 1971-м бастующие рабочие как знамя пронесут копию «Строителей» по улицам Парижа.

140

Вместе с Леже над оформлением церкви трудились Анри Матисс, Жорж Руо, Боннар и другие художники – сегодня её называют «храмом религии художников».

141

Существует несколько вариантов этой картины, один из них – «Строители с алоэ» (1951) – находится в коллекции ГМИИ им. А.С. Пушкина. Работу музею передала в дар Надя Леже.

142

Леже рассказывал: «Подготовительная работа берёт у меня много времени… Сначала я делаю массу рисунков, потом – гуаши и, наконец, перехожу к полотну, но, когда я за него принимаюсь, у меня восемьдесят процентов уверенности. Я знаю, куда иду».

143

В других источниках сказано, что Леже скоропостижно скончался от инфаркта 17 августа 1955 года.

144

Согласно другим источникам эта работа называлась «Материнство» – женщина с ребёнком на фоне окна, за которым виднеется жёлтое небо.

145

Надежда Ходасевич-Леже умерла 7 ноября 1982 года в Грасе, в возрасте 78 лет. Её похоронили на кладбище деревни Кальян, где находилась её мастерская.

146

Место расположения музея невольно выбрал сам Леже – за месяц до смерти он купил в этом городе дом.

147

Именно в этом доме был подписан мирный договор США с Вьетнамом. По настоянию вьетнамской делегации в штаб-квартире французской компартии с октября 1972-го по ноябрь 1973-го проходили переговоры, положившие конец кровопролитной войне.

148

Согласно заключённому договору картина называлась «Колхозники празднуют хороший урожай».

149

Увлечение фотоискусством деда, Алексея фон Вика, перешло внуку – в 1940 году Пластов купил для десятилетнего Коли фотоаппарат «Фотокор № 1», и благодаря этому в истории остались снимки семьи художника и фотовиды тогдашней Прислонихи.

150

Когда приходилось работать «по фото» или кинохронике, Пластов редко бывал доволен получившимся результатом. Вымученная картина «Ленин в Разливе», сделанная не по зову сердца, а по принуждению, не принесла ему удовлетворения: «Образ мне не удался, потому что человека этого я не знал, не наблюдал в жизни, фотокарточки и жалкие кинокадры не дают полного впечатления. А я всё время пишу с натуры».

151

Эфир от 18 июня 2006 года.

152

Претенденток на звание «натурщицы Пластова» всегда хватало – в Третьяковку однажды пришла уже очень немолодая женщина, заявившая, что именно с неё художник писал… распущенные волосы красавицы с картины «Весна».

153

Ошибочно однако полагать, что творчество Пластова ограничено деревенскими пейзажами и портретами жителей Прислонихи, – он с удовольствием делал этюды во время поездок в Италию, Францию, Грецию, где впервые побывал уже очень немолодым человеком (в возрасте 63 лет). В поздние годы жизни его стали интересовать мифологические сюжеты («Дедал и Икар», «Похищение Европы» и другие). Но, как признавался сам Пластов, он не любил и не хотел писать «города». В его колоссальном творческом наследии нет ни одной московской ведуты, несмотря на то что художник часто бывал в столице, работал там и жил.

154

Николай Васильевич Синицын вспоминал, что Пелагея Никифоровна, мать Зверева, работала «на кухне в столовой СВАРЗа – завода в Сокольниках, овощи чистила. Благодаря ей семья кормилась».

155

Родина. 2020. № 7 (720).

156

Маляр-альфрейщик – специалист по художественной отделке помещений, выполняющий сложные декоративные работы.

157

«Учителем я избрал себе Леонардо да Винчи, читая коего, нашёл много себе близкого (если, конечно, верить напечатанным переводам этого Гения), – писал Зверев в автобиографии. – Когда читал трактаты оного, был поражён одинаковостью в выражении мыслей наших».

158

У Костаки был греческий паспорт, позволявший работать в иностранных представительствах. Вначале по протекции отца он устроился в греческое посольство водителем – Георгий страстно любил автомобили, а его брат Спиридон был профессиональным мотогонщиком, кумиром Москвы 1920-х. Спиридон трагически погиб в возрасте 27 лет. Георгий же стал позднее заведовать в посольстве Греции хозяйственной частью, во время войны перешёл в посольство Финляндии, а затем Канады, где и прослужил до своей эмиграции в 1976-м.

159

Цит. по: Лобачевская Е. // Зверев. Любовь. М.: Музей AZ, 2016.

160

Влюблённый во всех сестёр Синяковых поэт Велимир Хлебников посвятил им поэму «Синие оковы» (1922).

161

Мария Михайловна Синякова-Уречина (1890–1984) – родная сестра Ксении Асеевой, советская художница, книжный иллюстратор.

162

Зверев часто датировал свои работы сам, оставляя крупные цифры прямо на холсте, в опасной близости к лицу модели.

163

Цит. по: Титарь В.П., Парамонов А.Ф., Фефёлова Л.И. Знаменитые змиевчане. Сёстры Синяковы – харьковские музы футуризма // История Змиевского края. Змиев, 2012.

164

Борис Пастернак. Поверх барьеров (1914–1916).

165

«Для меня Асеев – не поэт, не человек, не враг, не предатель – он убийца, а это убийство – похуже Дантесова», – писала в 1956 году Ариадна Эфрон в письме Борису Пастернаку.

166

В 1968 году дом Зверевых в Сокольниках (Русаковская, 22) снесли, а жильцов переселили в маленькую квартирку в Свиблово.

167

«Снег выпал, и я выпил», «Дождь лил, а я пил» – цитаты из стихотворений Анатолия Зверева.

Content

Анна Матвеева
Картинные девушки. Музы и художники от Веласкеса до Анатолия Зверева

От автора

…и «Менины» Диего Веласкес – Маргарита Тереза

Зеркало французской революции Жак-Луи Давид – Жюльетт Рекамье

Портрет волны Иван Айвазовский – Юлия Гревс / Анна Бурназян

Известная Иван Крамской – Неизвестная

Без имени Джон Сингер Сарджент – Виржини-Амели Готро

«Монах» и «мадонна» Эдвард Мунк – Дагни Юль

Оставьте руки! Борис Кустодиев – Юлия Прошинская / Ирина Кустодиева / Фаина Шевченко

Замуж за работу Фернан Леже – Надя Ходасевич

Вечная весна Аркадий Пластов – Наталья фон Вик

«Старуха! Я тебя люблю» Анатолий Зверев – Ксения Асеева

Благодарности

Библиография

Иллюстрации

Картины, воспроизведённые в разделе иллюстраций, и места их хранения

Примечания