Стефани Вробель

Будет больно

Посмотрите на меня сверху вниз, и увидите глупца.

Посмотрите на меня снизу вверх, и увидите бога.

Посмотрите мне прямо в лицо, и увидите себя.

Чарльз Мэнсон[1]

Привет, дорогие читатели!

Вы держите в руках книгу редакции Trendbooks.

Наша команда создает книги, в которых сочетаются чистые эмоции, захватывающие сюжеты и высокое литературное качество.

Вам понравилась книга? Нам интересно ваше мнение!

Оставьте отзыв о прочитанном, мы любим читать ваши отзывы!

Copyright © Stephanie Wrobel, 2022

Книги – наш хлѣбъ

Наша миссия: «Мы создаём мир идей для счастья взрослых и детей».

Пролог. Надрез

ГАЛЕРЕЯ РАЗМЕРОМ со школьный спортзал. Сводчатый потолок, белые стены, на двух из них висят большие киноэкраны. По периметру полутемного помещения сидит не так много зрителей – около дюжины. Лопатки упираются в стены. Зал в ожидании наполняется тихим гулом разговоров.

В центре стоят стул и столик. На столе – хирургический поднос с перчатками, марлей, садовыми ножницами. На пустой стул направлен прожектор. Кривоносый оператор ждет с небольшой переносной камерой на плече.

Открывается дверь. Когда выходит артистка, зрители затихают. Она выплывает в центр зала. Оператор наводит на нее объектив. На экранах появляется ее изображение: густые ресницы, длинная шея, стальной взгляд. Это не первое ее выступление и далеко не последнее.

Артистка натягивает перчатки и смотрит прямо в камеру.

– Страх нереален, – говорит она, – если мы сами не делаем его реальным.

Она садится за стол. Берет ножницы. Высовывает язык. Разрезает. Ахает, но не плачет.

Камера снимает все происходящее. Зрители видят на экранах разрезанный пополам язык. Кто-то падает в обморок. Другие кричат. Но не артистка. Она сидит неподвижно. Кровь течет у нее изо рта.

Часть первая

Я хочу прожить жизнь, в которой буду свободна.

Мир сошел с ума. Так все говорят. На самом деле все наоборот: мы слишком разумны. Однажды мы все умрем, все до единого. Никогда больше не почувствуем дуновения ветра. Не увидим розовеющее на закате небо. И все равно каждую осень мы сгребаем в кучи опавшие листья. Стрижем газоны и убираем снег. Тратим время на ненужные мелочи. Ведем себя так, будто у нас впереди вечность.

С другой стороны, а что еще делать бомбе замедленного действия? У нее только два варианта. Либо тикать, либо взрываться.

Глава первая

Натали

6 января 2020 года

Я СТОЮ ВО ГЛАВЕ стола в конференц-зале. Стулья вокруг меня занимают мужчины: низкие, высокие, толстые, лысые, вежливые, скептичные. В конце выступления обращаюсь к директору компании, который из шестидесяти минут моей презентации пятьдесят играл в телефон, а остальные десять – хмурился, глядя на меня. Его лучшие годы давно прошли, и теперь он пытается это скрыть с помощью пересадки волос и автозагара.

– Мы не сомневаемся, что новая стратегия, – говорю я, – поможет вам занять первое место среди пивных брендов по популярности у мужчин от двадцати одного до тридцати четырех лет.

Директор наклоняется вперед, слегка приоткрыв рот, как будто привык держать зубами сигару. Он управляет крупным пивным брендом, который уже многие годы катится вниз, уступая долю на рынке крафтовым пивоварням. Продажи существенно упали, и мое новое агентство все больше теряет доверие этих клиентов.

Директор окидывает меня взглядом с головы до ног, презрительно скалясь.

– При всем уважении, почему вам кажется, что именно вы, – он выплевывает это слово, будто испорченный сэндвич, – способны залезть в голову к нашему покупателю?

Я смотрю в окно конференц-зала, вглядываюсь в реку Чарльз в отдалении и считаю до трех. Команда предупреждала меня насчет этого перца – динозавра из недр корпоративной Америки, который до сих пор уверен, что дела делаются на поле для гольфа.

Что мне хочется сказать: «О да, как же я проникну вглубь такого сложного многослойного сознания? Разве способна плебейка в полной мере понять гениальные мысли благородных крутых парней? Это пока они мнут лбами пустые банки из-под пива, но однажды им суждено стать главными в конференц-залах. Однажды они сядут на ваше место и будут утверждать, что добились всего исключительно тяжелым трудом. К тому моменту они променяют водянистые помои, которые вы называете пивом, на трехсотдолларовые бутылки пино-нуар. По выходным они все так же будут валиться с ног и блевать, только теперь это начнет происходить в номерах отелей в компании жен их лучших друзей. В очередной понедельник они плюхнутся за этот стол и, глядя на меня, подумают: чего это она так мало улыбается? Они будут всеми руками и ногами за то, чтобы я проломила-таки свой стеклянный потолок, но только при условии, что осколки их не заденут. Они станут вздыхать о том, что им больше нельзя говорить все это вслух – разве что на поле для гольфа».

Что говорю на самом деле:

– Чтобы войти в курс дела, на протяжении двух последних месяцев я проводила фокус-группы на выборке из шестисот мужчин, соответствующих профилю вашей целевой аудитории. – Я пролистываю презентацию до приложения: сорок слайдов подробных таблиц и графиков. – В будни, по вечерам, я сопоставляла данные, а по выходным анализировала, что все это означает. Я знаю, где эти мужчины работают и сколько зарабатывают. Я знаю их уровень образования, религиозные взгляды, расовую принадлежность. Я знаю, где живут ваши ребята, их образ жизни и ценности, отношение к вашему бренду, а также к конкурирующим брендам. Я знаю стадии их покупательской готовности, а также то, как часто они пьют пиво и в каких ситуациях покупают его. Я знаю степень их лояльности к бренду. Отправляясь на поезде на работу и лежа в кровати перед сном, я переслушиваю свои интервью в поисках инсайтов, которые могла пропустить. Я с уверенностью говорю, что знаю вашего покупателя не хуже, чем собственного отца. – Невольно морщусь. – А значит, я знаю его не хуже, чем вы. Мне не кажется, что я могу залезть в голову к нашему покупателю. Я знаю, что могу. Потому что уже залезла. При всем уважении. – Выдавливаю из себя широкую улыбку, чтобы подколка прозвучала игриво, а не агрессивно.

Все остальные в зале, похоже, находятся под впечатлением. Мой ассистент Тайлер, забывшись, начинает хлопать. Я бросаю на него косой взгляд, и этого достаточно, чтобы он прекратил, но к аплодисментам уже успевают присоединиться остальные – как клиенты, так и моя команда. Директор смотрит на меня – я его позабавила, но еще не убедила окончательно. Пошла на риск, прилюдно бросив ему вызов, чтобы раззадорить остальных, но мне не так уж часто потребуется с ним пересекаться. Слышала, что он заявляется на встречи по рекламе тогда, когда ему больше некого позлить. Мне важно, чтобы команда маркетинга была на моей стороне. Директор откидывается на спинку стула, уступая инициативу подчиненным, и в итоге уходит, не дослушав вопросы и ответы.

Уже через пять минут клиенты подписывают нашу стратегию на год. Все обмениваются рукопожатиями и похлопывают друг друга по плечу. Впервые за много месяцев нас приглашают на ланч. Моя команда остается с клиентами, но я откланиваюсь. Обеденный час обычно посвящаю чтению электронной почты. Если ящик оказывается пуст, иду в спортзал.

Мы с Тайлером спускаемся на лифте с сорокового этажа в фойе башни Пруденшиал. Я усмехаюсь, пока он в красках расхваливает мою презентацию. Ассистента сама не выбирала, мне его выдали. Нехватку амбиций (как и полезных навыков) он старается компенсировать приятным характером.

Пока Тайлер вызывает нам такси, мне приходится ждать, дрожа от холода на Бойлстон-стрит. Как только забираемся в машину, поворачиваюсь к нему:

– Мне нужно, чтобы ты купил упаковку сигар «Кохиба» в табачном салоне на Ганновер-стрит. Заверни ящичек в темно-синюю бумагу. Отправь его с запиской на оборотной стороне моей визитки. Только возьми не из тех дурацких, что выдало агентство, а из моих личных, на плотном картоне с тиснением. У тебя есть ручка? Тогда доставай телефон. В записке напиши вот так, слово в слово: «В честь продуктивного сотрудничества». В конце поставь точку, а не восклицательный знак. Потом, строчкой ниже, тире и «Натали». Понял? Никаких «с уважением», «с наилучшими пожеланиями» и «всего хорошего». Просто тире и мое имя. И отправь их директору.

Тайлер смотрит на меня, разинув рот:

– Но он так грубо с тобой разговаривал. Прямо при всех.

Я открываю в телефоне список всего, что запланировано на остаток дня после встречи, и отвечаю, не поднимая взгляда:

– Когда я карабкалась по карьерной лестнице в этой сфере, знаешь, на что я тратила большую часть времени? Я слушала. И записывала.

Уголком глаза вижу, как его лицо принимает слегка кислое выражение. Он всего на три года моложе меня.

– Чтобы в течение часа у меня на столе был протокол собрания. Пожалуйста.

– За два года, что работаю в «Ди-Си-Ви», никто не делал протоколы собраний, – бормочет он.

– Может, как раз поэтому вы чуть не потеряли клиента, который всем нам платит зарплату. – Жду, что Тайлер огрызнется. Он молчит, и тогда я достаю из сумки папку. – Посмотрела твой отчет по «Старбасту». Очень много опечаток. – Нахожу страницы с пометками и передаю ему. – Когда работа сделана кое-как, это сказывается на нас обоих. В другой раз вычитывай тщательнее, хорошо?

Он сжимает зубы.

– И я тебе говорила: все подзаголовки заглавными буквами и жирным шрифтом. Не одно из двух. И то и другое. Ты сам удивишься, как далеко пойдешь, если будешь внимательнее к деталям.

Машина останавливается у здания нашего офиса. Мы едем на еще одном лифте – на этот раз в молчании. Выходим на шестом этаже. Прежде чем мы расходимся, Тайлер шмыгает носом:

– Если ты сегодня впервые видела этого директора, как мы можем быть уверены, что он курит сигары?

– Я знаю свою аудиторию. – Сворачиваю в женский туалет.

Через минуту уже иду по коридору, просматривая календарь (на сегодня запланировано еще три собрания). Почти дохожу до поворота к своему кабинету, как вдруг до меня доносятся приглушенные голоса из-за ближайшей перегородки. Первый голос принадлежит одной из ассистенток – женщине, которая не знает, что ее планируют повысить.

– Я бы с удовольствием с ней поработала. Такая крутая офисная стерва.

– Ну или просто стерва. – А это Тайлер.

Другие ассистенты издают смешки.

– Относится ко мне так, будто я ребенок, – говорит он, распаляясь от их одобрения, и пытается изобразить визгливый голос: – «Тайлер, я хочу, чтобы ты сходил в туалет. Когда будешь вытирать задницу, возьми четыре секции туалетной бумаги, только обязательно трехслойной, а не двухслойной. Если возьмешь двухслойную, ты уволен».

Все они хихикают – взрослые люди, почти мои ровесники, зарабатывающие втрое меньше.

Я выпрямляюсь, расправляю плечи и прохожу мимо отсека. Не сбавляя шаг, бросаю:

– По-моему, у меня не настолько высокий голос.

Кто-то ахает. В полной тишине закрываю за собой дверь в кабинет.

Сажусь за стол, снимаю крышку с поцарапанного контейнера и смотрю на свой ланч – такой же, какой я ем изо дня в день уже несколько лет: горстка капусты кале, два ломтика бекона, жареные грецкие орехи, нут и пармезан, политые луковым соусом. С нетерпением жду дня, когда ученые выяснят, что кале вреднее для здоровья, чем никотин. Ну а пока я выбираю суперфуд. Я вздыхаю и принимаюсь за еду.

В рождественские праздники у меня было много времени, чтобы обдумать, что пообещаю себе в новом году. В прошлом году откладывала дополнительные два с половиной процента от зарплаты. В позапрошлом начала стирать постельное белье два раза в месяц вместо одного. Каждый год (кроме этого) в январе Кит говорит мне, что лучше бы я пообещала себе побольше расслабляться. Каждый год (кроме этого) мне хочется огрызнуться, что обещания должны в чем-то измеряться, иначе будет непонятно, получилось ли их выполнить, – но так я бы только подтвердила ее слова.

В канун Нового года я сидела в одиночестве в своей квартире, смотрела на хвою, опадающую с метровой пихты под шум снегопада за окном, и с тоской думала о том, что моя сестра, похоже, была в чем-то права. В этом чужом городе я не знаю никого, кроме коллег. Где еще знакомиться с людьми в тридцать один год, если не на работе? Я лучше сквозь землю провалюсь, чем пойду в какой-нибудь клуб знакомств, где ты топчешься в окружении незнакомцев, пытаясь понять, кто из них с наименьшей вероятностью хочет убить тебя и освежевать.

В этом году я пообещала себе побольше вкладываться в общение на работе, поменьше зацикливаться на задачах и сосредоточиться на людях. Прошло всего три часа, и вот уже отменяю свое обещание. Какой смысл тратить время на болванов вроде Тайлера?

На секунду позволяю себе вздохнуть о том, что рядом нет Кит, но тут же гоню от себя эту мысль. Проверяю, который час сейчас дома (девять утра), и отправляю сообщение своей лучшей подруге Джейми: «С коллегами так ничего и не выходит».

Ответа нет: наверное, занята с малышом. Я накалываю на вилку горошину нута и провожу пальцем по тачпаду ноутбука.

Разобравшись с рабочей почтой, перехожу в личный профиль. Просматриваю строчку с темами: несколько подборок новостей, купон от супермаркета, спам от пользователя с именем Мерлин Волшебные Ягодицы. И сообщение с адреса info@wisewood.com. Я замираю.

Шесть месяцев назад Кит уехала в «Уайзвуд».

Сестра почти ничего не рассказала мне перед отъездом, просто позвонила в июле прошлого года и объяснила, что нашла программу по самосовершенствованию на островке в штате Мэн. Курс рассчитан на шесть месяцев. В это время нельзя общаться с родственниками и друзьями, потому что цель – направить фокус внутрь себя. Сказала, что она уже записалась и через неделю уезжает в Мэн, поэтому долго не будет выходить на связь со мной.

Я начала спорить. Она не могла позволить себе прожить полгода, не работая. Как она будет жить без медицинской страховки? И как можно просто взять и отрезать от себя всех, кого знаешь столько лет?

Я живо представила, как она пожимает плечами на другом конце провода. Если бы мне давали по доллару каждый раз, когда Кит пожимала плечами в ответ на мои вопросы, этого хватило бы, чтобы оплачивать ей проживание в «Уайзвуде» до скончания века.

– О чем ты думаешь? – спросила я. – У тебя наконец появилась надежная работа, соцпакет, квартира. И ты готова все это выбросить из-за очередной прихоти?

Ее тон резко похолодел.

– Я не говорю, что «Уайзвуд» решит все мои проблемы, но, по крайней мере, я пытаюсь найти решение.

– Работа – вот лучшее решение. – Я не могла поверить, что она этого не понимает. – Сколько стоит программа? Откуда возьмешь на нее деньги? У тебя и без того невыплаченный кредит за учебу.

– Может, в кои-то веки лучше о себе подумаешь, Натали? – Она никогда меня так не называет, так что я сразу поняла, как сильно ее взбесила. – Почему не можешь просто за меня порадоваться?

Я не могла порадоваться, потому что прекрасно знала, чем все закончится: Кит разочаруется в «Уайзвуде», застрянет на острове в глуши и будет умолять меня спасти ее. Сестру то и дело приходится спасать. В прошлом году она позвонила мне в слезах из-за потерянного шарфа (через час я нашла его у нее в шкафу). С другой стороны, нередко она и впрямь попадает в беду. Однажды Кит осталась одна посреди пустыни, когда никчемный парень-гитарист кинул ее посреди гастрольного тура, в который она отправилась вместе с ним, бросив учебу. В другой раз у них с лучшей подругой случилось недопонимание, а мне в итоге пришлось забирать их обеих из полицейского участка. Сестра не хочет, чтобы я ее опекала, но только до тех пор, пока ей самой потребуется помощь, и тогда она ждет, что я брошу все и помчусь ее спасать.

Мы так и закончили разговор на повышенных тонах. С тех пор от нее не было вестей. Она даже не знает, что я переехала на другой конец страны, в Бостон, последовав ее собственному кредо: когда становится слишком тяжело, бросай все и беги. Когда я только начинала задумываться о переезде, то представляла, что мы сможем чаще видеться с сестрой; теперь мы могли бы добраться друг к другу на поезде. Но она уехала из Нью-Йорка раньше, чем у меня появилась такая возможность. В редкие минуты особой честности с собой признаю, что с ее отъездом мне стало проще. Чем реже я с ней разговариваю, тем меньше чувствую себя виноватой.

В теме письма ничего не указано. Я открываю его. «Не хочешь приехать и рассказать своей сестре, что ты сделала? Или доверишь это нам?»

Волосы встают дыбом у меня на загривке. Рука на тачпаде начинает подрагивать. Сообщение не подписано, но внизу указан номер телефона. К письму прикреплены два pdf-файла. Первый объясняет, как добраться до острова: различные маршруты на автобусе, поезде и самолете, ведущие в гавань в Рокленде, штат Мэн. Там нужно пересесть на паром. Ближайший отправляется в среду, в полдень.

Открываю второй файл и хмурюсь при виде жирного заголовка. Пробегаюсь взглядом по тексту, чувствуя нарастающую тошноту. В середине страницы внимание привлекает приписка от руки синими чернилами. Кровь отливает от лица. Отодвигаюсь от компьютера. Кто мог такое прислать? Откуда они узнали? Что, если ей уже все рассказали? Я крепко прижимаю ладони к глазам и жду, пока мое тело успокоится.

У меня все под контролем. Просто нужен план. Я перечитываю письмо два, три раза, а потом набираю номер, указанный внизу. Мне отвечает расслабленный гортанный голос:

– Оздоровительный терапевтический центр «Уайзвуд». Гордон слушает.

Я перехожу сразу к делу:

– Моя сестра находится в «Уайзвуде» почти шесть месяцев…

– Прошу прощения, мэм, – перебивает Гордон. – Мы не помогаем родственникам связываться с нашими гостями. Гости сами могут связаться с близкими, когда будут готовы.

От обиды начинаю моргать. Кит об этом не говорила и ни разу не попыталась со мной связаться. Заставляю себя сосредоточиться на первостепенной задаче. Может, он согласится позвать ее к телефону, если будет думать, что она первая ко мне обратилась.

– Она и связалась. Прислала письмо и попросила приехать.

– Не советую. Сюда могут попасть только гости, получившие допуск.

Я не сдаюсь:

– Ее зовут Кит Коллинз.

Молчание затягивается, и я уже начинаю думать, что он повесил трубку.

– Вы, должно быть, Натали.

Я вздрагиваю:

– Кит упоминала обо мне?

– Я все о вас знаю.

Я сглатываю. Может, он в числе тех самых «нас», которые рассылают письма с угрозами? Жду, не желая сразу выкладывать все свои карты. Он не уточняет. Приподнимаю подбородок, направляя в трубку всю свою уверенность:

– Вы можете позвать ее к телефону?

– Вам не кажется, что вы и так уже достаточно сделали? – нарочито вежливым тоном возражает он.

– Что вы хотите этим сказать?

– Возможно, вашей сестре нужно, чтобы вы не мешали ее счастью. Хорошего дня вам.

Звонок обрывается.

Что она наговорила обо мне этим людям? Гордон как будто что-то знает, но если письмо прислал он, то зачем сначала зазывать меня в «Уайзвуд», а потом отговаривать по телефону? Смотрю на экран, пока он не гаснет, и размышляю. Сперва отвечу на письмо. Если ответа не будет, еще раз позвоню в «Уайзвуд». Если не получится дозвониться…

Снова просматриваю файл с маршрутами. Чтобы добраться до Кит, нужно ехать на машине сто сорок пять километров, а потом семьдесят пять минут плыть на пароме. Могу до тошноты ворчать на Кит, но она все еще моя младшая сестра. К тому же давно пора. Я столько раз обещала себе, что расскажу ей правду, но все время трусила.

Понятия не имею, что сделает Кит, когда все узнает.

Глава вторая

ЗА ВСЕ ВРЕМЯ поездки никто в машине не сказал ни слова. Хорошее начало. Нет, благополучное начало. Благополучный – сопровождаемый успехом, удачный. Слово дня из моего ярко-желтого календаря. Его подарили мне родители на прошлое Рождество.

Я прижала к себе Мистера Медведя, выбралась из пикапа и остановилась на дороге, уставившись на открывающийся вид. Одноэтажный домик на озере, принадлежавший тете Кэрол, обшит красной вагонкой. Окна закрывали темно-зеленые ставни. Дом не такой большой и роскошный, как многие другие особняки, которые мы видели по дороге сюда. Но в нем имелось целых три спальни. Всю неделю у меня будет своя комната.

– Помоги матери с сестрой отнести продукты, – сказал Сэр, направляясь к двери с охапками сумок.

Я бросила Мистера Медведя на заднее сиденье и подошла к багажнику, где мама выдала мне бумажный пакет с едой.

– Возьми два пакета, – сказала Джек.

– Слишком тяжело. – Я поспешила к дому, пока она не успела всучить еще один.

Сэр открыл дверь. Я заглянула внутрь из-за его спины. В домике было затхло, но чисто. Отнесла продукты в уютную кухню. В окна лился солнечный свет. Взяла с разделочного стола приветственную записку и почувствовала, что Сэр читает поверх моего плеча.

– Ну конечно, у нее целый список домашних правил. – Он издал смешок, а потом поддел меня локтем и понизил голос: – Обязательно нарушим их все до единого.

Я не понимала, шутит он или говорит всерьез, так что издала звук, который мог означать что угодно.

Сэр не любил тетю Кэрол, потому что она была родственницей мамы и имела наглость обзавестись вторым домом без помощи мужчины. В последнее время он почти не позволял нам с ней видеться, но, судя по всему, не настолько ее ненавидел, чтобы отказаться от предложения заселиться в ее домик.

Я едва успела разложить продукты и сунуть нос в гараж, прежде чем Сэр устроил собрание в уютной гостиной. Повсюду были разбросаны подушки с вышитыми надписями вроде: «Живи, смейся, люби» и «Я просто хочу пить вино и гладить кота».

Сэр хлопнул в ладоши, сверкая глазами:

– Давайте устроим небольшую семейную вылазку, что скажете?

Мы с Джек кивнули. Никто не называл мою сестру ее настоящим именем. Сэр надеялся, что родится мальчик. Когда акушерка вручила ему девочку, это не помешало ему назвать ее именем, которое он выбрал для сына. Кличка приклеилась намертво, к ужасу моих матери и сестры.

Мама обхватила себя руками:

– Я, пожалуй, прочитаю молитву по четкам и прилягу, пока вы трое погуляете.

Лицо Сэра помрачнело.

– Мы впервые выбрались на отдых всей семьей, а ты собираешься все проспать?

– У нас же много времени, разве нет? – спросила мама. – Я посплю всего часок. Устала с дороги. – Не дожидаясь ответа, она повернулась, прошла по коридору и тихонько прикрыла за собой дверь спальни.

Джек встревоженно покосилась на отца, покручивая между пальцами прядку каштановых волос.

Сэр покачал головой:

– Поверить не могу.

Он направился к выходу на задний двор. Мы с Джек поспешили следом, захлопнув за собой дверь. Втроем мы шли по траве, достающей до щиколоток. Проходили мимо вековых деревьев, в сравнении с которыми флагшток во дворе казался совсем крошечным. Звездно-полосатый флаг весело развевался на ветру.

– Эта женщина вечно жалуется на усталость, – проворчал Сэр.

В десяти метрах впереди виднелось искусственное озеро: мутное, оливкового цвета. Над водой возвышался причал с навесом для лодок. Под ним скрывалась моторная лодка тети Кэрол.

Сэр заметил лодку и ухмыльнулся:

– Что скажете, девочки?

– Видела в гараже подковы, – сказала я.

Он поправил свои очки в тонкой оправе и облизнул зубы, прожигая меня взглядом. Отец стригся так коротко, что его светлых волос почти не было видно.

– Хочу научиться их метать, – соврала я.

– Мы два часа сюда ехали, чтобы ты сидела на суше? Ну уж нет. – Сэр зашагал к навесу, бросив через плечо: – Джек, давай-ка спустим эту штуковину на воду.

Она пошла за ним следом по переросшему газону. Сестра всего на три года старше меня, но внешне мы уже сильно различались. Когда мы были маленькими, Сэр обзывал нас щепками, но Джек уже не соответствовала этому ярлыку. Ее тело начало приобретать округлые формы. Я ужасно завидовала.

Оставлять их наедине было бы неразумно. Никогда не знаешь наверняка, в какой момент она решит снова наябедничать. Я поспешила вслед за ними по причалу.

Как и домик тети Кэрол, лодка не отличалась особой роскошью, но была в приличном состоянии. Сэр и Джек столкнули ее на воду. Отец прыгнул, сестра – следом. Они повернулись ко мне в ожидании. Разгневанные волны толкали лодку в бока. Четырехместное суденышко оказалось меньше, чем я ожидала. Я закусила губу.

– Поторапливайся, дорогая. – Сэр завел мотор.

Я открыла рот и сглотнула:

– Я лучше…

– Усади сестру в лодку, – сказал Сэр, обращаясь к Джек. Он отошел в сторону и окинул взглядом озеро, прикрывая глаза от солнца.

Джек подала мне руку. Я едва заметно покачала головой. Она протянула руку ближе ко мне. Я опять замотала головой. Ее глаза широко раскрылись – сперва от гнева, потом от страха.

«Живо», – произнесла она одними губами.

«Не могу», – точно так же ответила я.

Ее взгляд метнулся от меня к Сэру. Тот изучал панель управления лодкой. По лицу Джек было ясно, что она прикидывает: как долго еще отец будет занят? Что он сделает, когда поймет, что она не выполнила его указания?

«Пожалуйста!» – взмолилась она.

На одном из сидений я заметила ярко-оранжевый спасательный жилет. Как только окажусь на борту, сразу же его надену. Мне не хотелось снова навлекать на сестру неприятности – кто знает, каким будет наказание в этот раз?

Я протянула ей руку. На ее лице мгновенно отразилось облегчение. Она затянула меня в лодку.

– Все будет хорошо, – сказала Джек.

Я не ответила – слишком спешила добраться до кормы. Я почти успела натянуть на себя спасательный жилет, когда громкий голос Сэра заглушил звук мотора:

– А ну, снимай.

Я замерла, потом обернулась к нему. Он изогнул светлую бровь:

– Боишься, что не справлюсь с лодкой?

– Нет, – пискнула я, вцепившись в жилет.

Отец ткнул пальцем в сторону дома:

– Все трусы остались сидеть на суше. Если ты моя дочь, тебе эта штука не нужна.

Я не шевелилась, продолжая держать жилет над головой.

– Повторять не буду, – добавил Сэр.

Джек бросилась ко мне, вырвала жилет и бросила его обратно на сиденье.

– Поехали, – сказала она.

Сэр отвел лодку от причала тети Кэрол и направил ее к середине длинного и узкого озера Миннич. «Шестнадцать километров береговой линии», – сказала нам мама вчера, пока мы паковали вещи. Сэр опасался, что все озеро займут семьи, спешащие насладиться последними проблесками лета, но мама заверила его, что большинство детей уже вернулись в школу – учебный год у них начинался раньше, чем в нашем районе. Она оказалась права. В сентябрьский понедельник на озере было пусто. Сэр и Джек махали редким лодкам, которые встречались нам на пути, а я тем временем обеими руками сжимала металлический поручень.

– Ну и как вам такой вид? – воскликнул Сэр, жестом обводя окрестности.

Мы с сестрой послушно осмотрелись: несколько небольших пляжей, особняков и фургонов располагались по берегам, а огромные платаны едва не проглатывали дома целиком. Гонялись друг за другом белки. Где-то квакала лягушка. На секунду я даже забыла, что нужно бояться.

Через двадцать минут мои пальцы на поручне расслабились. Я откинулась на мягкую спинку сиденья и подставила лицо теплому солнцу. Я даже почти не вздрогнула, когда на меня упала капля воды.

Лодка замедлилась. Я открыла глаза. Оказалось, что мы зашли в бухту, слегка отгороженную от основного водоема. Джек стояла на коленях рядом с моим сиденьем, окунув пальцы в воду. Я поморщилась, глядя на то, как она перегнулась через борт, и на всякий случай схватила ее за футболку. Сестра бросила взгляд на меня и подмигнула.

Сэр остановил лодку в бухте и достал из-под сиденья пакет с едой. Джек сделала нам сэндвичи с колбасой, старательно срезав с моего все корки, как я люблю, – она почти никогда так не делала. Мы смели бутерброды и легли любоваться небом. Сэр подложил свою куртку мне под голову вместо подушки. Джек лежала и покусывала губу в ожидании неизвестно чего, а мы с отцом искали облака, похожие на животных.

Он показал на облако, которое как раз направлялось к нам:

– Вон там единорог.

Я хихикнула:

– Единорогов не бывает.

Он изобразил шутливое возмущение:

– И что это тогда, по-твоему?

Я задумалась:

– Носорог?

– Носо-во-рог? – переспросил он.

Так я произносила это слово, когда была совсем маленькой. Я покосилась на него. Сэр продолжил смотреть на небо и поддел меня плечом. Я представила, как сердце разрастается вдвое, как у Гринча. Может, это будет такой день, который я запомню навсегда. Часто ли мы понимаем, что создаем лучшие воспоминания прямо в тот момент, когда они происходят?

Сэр поднялся, хрустнув коленями, упер руки в бока и поджал губы, окидывая взглядом воду. Так он казался почти красивым. Метр восемьдесят ростом, крепкий и загорелый – все лето он строил бассейны для богатых семей. Под таким углом не было видно, что у него потихоньку начинает обвисать кожа на щеках, а на подтянутом теле все же отрастает животик. Интересно, подумала я, о чем он думает.

Сэр сел на корточки передо мной:

– Вот что я тебе скажу, милая.

Внутри потеплело. Он называл меня так только тогда, когда был особенно мной доволен.

– Если продержишься на воде в озере один час, можешь не ходить на занятия по плаванию.

Джек, лежавшая рядом, напряглась.

– Я дам тебе шесть баллов. – Сэр погладил свою щетину. – Невероятно щедрое предложение.

Я сегодня уже заработала девять баллов. Чтобы дотянуть до пятнадцати, мне хватило бы помочь с ужином и дочитать книгу, которую выдал мне Сэр, – ту, что написал Карнеги. Я приподнялась и заставила себя посмотреть ему в глаза:

– Я лучше пойду на занятия.

– Ты их уже два года откладываешь. – Он скривился. – Тебе почти девять, а плавать совсем не умеешь. Стыд какой.

Я залилась краской:

– Мне восемь и три четверти.

Он показал на Джек:

– Твоя сестра одним махом прошла все шесть уровней и через пару лет сможет подрабатывать спасателем.

Джек отвела взгляд. Я сглотнула:

– Но у меня с собой нет купальника.

Сэр отмахнулся:

– И так сойдет. Дома полно сухой одежды.

Меня охватила дрожь. Я знала, что в каких-то случаях можно прибегнуть к аргументам, но в других – остается только умолять.

– Пожалуйста, Сэр. Пожалуйста, не надо.

Он заставил меня подняться:

– Твой страх только в очередной раз доказывает, что это нужно сделать. Так и будешь всю жизнь бояться каждой ванны? Я понимаю, сейчас тебе страшно, но сама увидишь, что все не так ужасно.

Я обернулась на Джек, безмолвно умоляя, чтобы она вступилась за меня. Сестра перевернулась на живот. По моей щеке скатилась слеза (минус четыре).

– Минус четыре, – сказал Сэр, вторя моим мыслям. – Не заставляй выталкивать тебя силой.

Стало ясно, что он не отступит. Мой взгляд забегал и снова остановился на спасательном жилете.

Сэр фыркнул, не дав мне сказать ни слова:

– Так никакого смысла не будет.

Я поняла, что придется лезть в воду. У меня застучали зубы, задрожали плечи, потом руки – все тело затряслось.

– Ты должна успокоиться, иначе ни за что не продержишься. Я показывал тебе, как плавать по-собачьи. Ты знаешь, что делать. Сейчас просто позволяешь страху взять над тобой верх. Это воображение убеждает тебя, что все хуже, чем есть на самом деле. Вот увидишь.

Я кивнула, хотя и не поверила Сэру. Сняла кроссовки, но оставила носки, а потом побрела к лесенке, которую он свесил с борта. Шагнула на верхнюю перекладину, высматривая в озере чудовищ с острыми зубами и чешуей. Водятся ли пираньи в озере Миннич? Повернулась, чтобы спускаться лицом к лестнице и не смотреть на воду. Сэр в два огромных шага оказался рядом и с сердитым видом навис надо мной.

Парадокс – человек, предмет или ситуация, содержащие противоречия. Слово дня с прошлого понедельника.

Спустилась на вторую ступеньку. Холодная вода пропитала носки и лизнула голые щиколотки.

Сэр цокнул языком.

Шагнула ниже, погрузив колени и краешек розовых шорт в воду, мысленно молясь маминому богу.

Ноздри Сэра раздулись.

Опустилась на последнюю ступеньку и вздрогнула, когда шорты полностью оказались под водой. Они мгновенно потяжелели и начали тянуть меня вниз. Уставившись на отца, я понадеялась, что он передумает: решит, что этого довольно. Я справлюсь со страхом как-нибудь в другой раз. Выше пояса я все еще была сухая.

Лицо Сэра стало суровым.

– Да черт тебя подери. – Он поддел мои пальцы ботинком.

От неожиданности я разжала обе руки и упала в озеро, по шею окунувшись в воду. Я вскрикнула и потянулась к лестнице, но Сэр с грохотом бросил ее на дно лодки. Обратно он меня не пустит.

Мочевой пузырь расслабился, и ледяная вода вокруг потеплела. Я забарахталась и оттолкнулась от лодки, испугавшись, что он каким-то образом все поймет. Я не знала, сколько баллов он вычтет за то, что я обмочила штаны, но готова была поспорить, что немало.

Отец вытащил из кармана ужасный секундомер. Неужели он повсюду носит его с собой?

– Только попробуй дотронуться до лодки, и время пойдет заново. – Он нажал на кнопку. Секундомер издал писк.

Я начала хватать воздух ртом, пытаясь унять бешеный стук сердца. Вода на самом деле совсем не склизкая. Все у меня в голове. Вытянула ноги, чтобы проверить, не получится ли нащупать дно. Не получилось. Представила, как меня опутывают водоросли и я тону, тону, тону, навечно опускаясь на дно озера. Мои волосы развеваются, как ламинария, а кожа рассыпается на хлопья, превращаясь в корм для рыб, и они объедают меня до костей. Сэр возьмет рыболовную сеть и вытащит то, что от меня останется, – свою самую крупную добычу. Или, может, он так и бросит меня гнить на ложе из ила, потому что ему будет стыдно забирать такую бесхребетную дочь.

Дрожа, я начала грести руками, бить и дергать ногами, как показывал Сэр. Он смотрел на меня с сиденья на корме:

– Думаешь, мне нравится тратить первый отпуск за десять лет на то, чтобы научить дочь дисциплине?

Я еще много лет назад усвоила, что такое риторический вопрос.

Продолжила брыкаться, плескаться и сопротивляться воде, не сводя глаз с лодки. Гнала от себя мысли о том, что находится у меня за спиной и под ногами и каково это – когда с тебя по кусочку сдирают кожу.

– Видит Бог, на талантах тебе не выехать. Господь обделил наших предков, когда раздавал дары, это уж точно. Если у твоего деда появилась бы какая-нибудь идея, она бы зачахла от одиночества. Да и твой старина отец умом не вышел, что греха таить. Мы не выбираем мозги, которые нам достались, а что мы выбираем?

Сэр сделал достаточно большую паузу, и я поняла: на этот раз он ждет ответа.

– Как сильно мы стараемся, – пропыхтела я.

– Не мямли.

– Как сильно мы стараемся, – повторила я уже громче.

– А каким образом ты сможешь достичь успеха?

– Через готовность стойко переносить трудности, – процитировала я.

Сэр удовлетворенно кивнул:

– В судьбу я не верю, зато верю в потенциал. У тебя достаточно потенциала для великих достижений, милая. Не позволяй никому убедить тебя в обратном. – Он проверил секундомер. – Десять минут.

Прошло еще несколько минут, и на его лице появилось скучающее выражение. Сэр встал и потянулся. Может, он отменит испытание и отвезет нас домой. Я была готова отказаться от отдыха, лишь бы мне позволили выбраться из воды.

– Отлично держишься, милая. Уже пятнадцать минут. Пусть Джек последит, а я пока вздремну.

У меня подпрыгнуло сердце, когда я увидела, как Джек переходит на корму. Она плюхнулась на сиденье, которое еще несколько секунд назад занимал Сэр, а потом посмотрела на секундомер с тревогой и раздражением одновременно.

– Дай мне…

Она бросила на меня недовольный взгляд, покосилась назад и поднесла палец к губам. Мое сердце забилось чаще.

Ничего не произошло. Похоже, он ничего не услышал. Она откинулась на спинку и уставилась в небо, упрямо не глядя на меня. Я барахталась, кажется, целую вечность, выжидая и стараясь не впадать в панику от того, как немеют пальцы рук и ног. Не мог же он до сих пор не заснуть?

– Дай мне отдохнуть, – попросила я сестру.

Она покосилась на Сэра, бросила взгляд на меня, а потом снова уставилась в небо:

– Не могу.

– Я устала.

– Прости. – Джек закрыла глаза – вот тебе и благодарность за то, что я добровольно села в лодку, чтобы не навлекать на нее гнев отца.

Я медленно подобралась ближе, а потом резко схватилась за борт. Джек вскочила с сиденья, готовясь мне помешать, но край лодки оказался слишком скользким. Я сорвалась, провалилась с головой в холод, ахнула от неожиданности, хлебнула воды и наконец вынырнула, давясь воздухом.

– Еще раз так сделаешь – я перезапущу отсчет.

– Пожалуйста. Мы ему не скажем.

– Он все равно узнает. – Она снова оглянулась через плечо. – Он всегда все знает.

Я закашлялась, пытаясь выплюнуть воду:

– Я тихонько.

– Ш-ш. Из-за тебя нам обеим попадет.

– Я не могу, – захныкала, дрожа.

Она посмотрела на секундомер:

– Уже тридцать пять минут прошло. Больше половины.

Заболел бок. Один носок соскользнул, оставив ногу без малейшей защиты от зубов и когтей чудовищ. Я так и видела, как нечто утягивает меня на дно озера. Это существо, кем бы оно ни было, станет пожирать меня не понемногу, а сразу огромными кусками. Словно наяву почувствовала, как острые зубы отрывают руку, представила, как озеро приобретает красновато-ржавый оттенок, и беззвучно заплакала.

У Джек на глазах тоже выступили слезы. Она повернула стул таким образом, что теперь я видела только ее профиль.

– Ну что ты как маленькая. – Джек вытерла щеки.

«Как маленькая»? Мне доводилось видеть, как Джек плакала навзрыд из-за более простых заданий, чем мое. Откуда сестре знать, что такое храбрость? Ей все давалось легко: заводить друзей, получать хорошие оценки, учиться плавать. Легко ничего не бояться, когда у тебя все получается.

В воде рядом с лодкой проскользнула какая-то живность. Я вскрикнула и забарахталась, пытаясь отплыть как можно дальше. Кружась на месте, высматривала эту тварь, окунув подбородок в воду. Наконец я снова увидела ее уголком глаза. Я издала вопль и поплыла в сторону, изо всех сил дергая ногами, пока совсем не запыхалась.

Представила, как это существо дотрагивается до ног, и поджала пальцы. Насколько оно большое? Кусается ли? Его укус больнее, чем удаление зуба? Сэр каждый раз заставлял нас вырывать зубы с помощью веревочки и дверной ручки. Потихоньку расшатывать их нельзя – это для слабаков. Может, когда тебя едят, ощущаешь примерно то же самое? Может, боль не такая сильная, как страх? Долго ли придется терпеть, прежде чем я перестану ее чувствовать?

Что-то коснулось правой лодыжки. Я снова завопила и провалилась под воду. Было слишком страшно открыть глаза. Я издала крик, похожий на мычание. Вынырнула, глотнула воздуха, давясь, крича и вращаясь вокруг своей оси в поисках лодки. Почему она вдруг оказалась так далеко? Сиденье на корме пустовало. Где же Джек? Я закашлялась и снова ускользнула под воду.

На этот раз открыла глаза. Вода была мутной, рвотно-зеленой. Я снова хлебнула ее. Горло заболело, а голова закружилась. Руки и ноги стали тяжелыми, будто бетонными. Я не могла заставить их делать то, что мне нужно. Они слишком устали. Я замерзала, ничего не видела, не слышала, просто тонула в полном одиночестве. Неужели это и есть смерть? Я молилась только о том, чтобы скорее перестать чувствовать.

Все погрузилось в темноту.

Я очнулась, хрипя и хватая воздух ртом. Открыла веки, и в глаза ударило ослепительное солнце. Взгляд сфокусировался на лицах Сэра и Джек, нависших надо мной. Я лежала на дне лодки. Джек смотрела на меня красными глазами. Вода капала с ее мокрых волос мне на лицо. Я моргнула.

Сэр упер руки в колени и усмехнулся:

– Похоже, придется тебе все-таки пойти на плавание, милая.

Глава третья

Натали

8 января 2020 года

СПУСТЯ ТРИ С ПОЛОВИНОЙ часа дороги автобус въезжает на парковку паромного терминала Рокленда. По пути мы проезжали мимо фермерских прилавков, кафе, магазинов снаряжения для ловли лобстеров и лавки товаров для рукоделия «Швейный СуперМэн». Табличка рядом с ларьком фастфуда гласила, что они продали более пяти миллионов хот-догов. В обычном состоянии меня бы позабавил этот причудливый ландшафт, но теперь я никак не могла перестать думать о сестре.

Наш последний телефонный разговор шел хорошо, пока она не объявила, что уезжает в «Уайзвуд». Мы успели обсудить, кто может победить в этом сезоне «Последнего героя». (И какая разница, что у этого шоу не осталось фанатов, кроме нас двоих; мы неизменно поддерживали труды Джеффа Пробста.) Я рассказала сестре про любимое приложение для защиты данных, потому что она опять потеряла все пароли. (От мысли об этом у меня начинается нервный тик.) Она упомянула стартап с персональными стилистами, которые подбирают тебе одежду и присылают прямо на дом, чтобы не нужно было каждый раз переживать изысканную пытку шопингом в торговых центрах. Сестра была уравновешенной – в хорошем настроении. Пока я не разнесла в пух и прах ее решение уехать.

«Не хочешь приехать и рассказать своей сестре, что ты сделала? Или доверишь это нам?»

Я морщусь. Рассказать ей свою тайну страшно, но будет еще хуже, если это сделает автор письма или кто-то другой. Придется принять на себя всю тяжесть ее боли и попытаться оправдаться, если она согласится меня выслушать.

Встаю с места на дрожащих ногах и выбираюсь из автобуса в солнечное, но холодное утро. По краям парковки лежат горки грязного снега. Меня тут же охватывает чувство незащищенности. Вдруг сотрудники «Уайзвуда» уже здесь и наблюдают за мной? Всматриваюсь в немногочисленные автомобили, стоящие на парковке, потом пригибаю голову и направляюсь к зданию терминала со спортивной сумкой в руках.

Два дня назад, после того как Гордон бросил трубку, я отправила короткий и простой ответ на письмо: «Кто это? Пожалуйста, попросите сестру мне позвонить». Потом погуглила «Уайзвуд». В поиске высветился адрес и номер телефона, совпадавший с тем, по которому я уже звонила, а также ссылки на маршруты и три отзыва. Первым в результатах поиска оказался сайт ihatemyblank.com[2]. Я открыла его.

Показалась пустая черная страница. Я уставилась на нее в ожидании. Через несколько секунд одна за другой начали появляться крупные белые буквы, как будто кто-то набирал их на экране.

[Я ненавижу ]

В конце пропуска замигал курсор. Предполагается, что я сама что-то должна вписать? Наклонилась поближе к экрану, прищурив глаза. Снова начали появляться буквы: с-в-о-ю р-а-б-о-т-у. Едва закончив фразу, сайт продолжил подставлять другие слова. Они менялись все быстрее и быстрее, так что я едва успевала их читать.

[Я ненавижу свою работу]

[Я ненавижу своего партнера]

[Я ненавижу своих друзей]

[Я ненавижу свою семью]

[Я ненавижу свою школу]

[Я ненавижу свои долги]

[Я ненавижу свою болезнь]

[Я ненавижу свое тело]

[Я ненавижу свой город]

[Я ненавижу свою зависимость]

[Я ненавижу свою депрессию]

[Я ненавижу свою тревожность]

[Я ненавижу свое горе]

[Я ненавижу свою жизнь]

На слове «жизнь» буквы задрожали: сперва легонько, потом сильнее, пока наконец не взорвались, рассыпавшись на маленькие кусочки. Когда осколки на черном экране растаяли, появилось новое предложение.

[Не пора ли что-то менять?]

[Чего ты боишься?]

[Какой станет твоя жизнь,]

[Если ты начнешь жить по-настоящему?]

[Приезжай – и узнаешь.]

[«Уайзвуд»]

Появилось окошко для ввода электронной почты, а ниже кнопка подтверждения с надписью «СТАТЬ БЕССТРАШНЫМ». Я откинулась на спинку стула и выдохнула, представляя, как Кит просматривала эту презентацию. Я попыталась угадать, на каком моменте ее затянуло, что из написанного она ненавидела: свою работу? Свое горе? Нашу семью? Я закрыла сайт, так и не оставив почту: не хотелось потом каждую неделю получать мотивационные письма или проходить все круги ада в попытке отменить подписку.

Вместо этого я вернулась в поисковик и кликнула на «Гугл отзывы клиентов». Двое поставили пять звезд, третий – одну. Анонимные пользователи не оставляли комментарии, только оценки. Я проверила «Уайзвуд» на «Трипадвайзоре» и «Букинге». Объявления там были, но без отзывов. Как «Уайзвуд» до сих пор не закрылся, если у них так мало клиентов? Мне пришло в голову, что если ты из тех, кто способен на шесть месяцев отказаться от любых гаджетов, то, скорее всего, не побежишь к компьютеру писать отзыв, едва вернувшись домой.

Остаток понедельника я проверяла почту каждые пять минут, постоянно отвлекаясь от рабочих встреч. Сообщений не было, и у меня внутри начинал затягиваться узел тревоги. Наступило утро вторника. Я снова позвонила в «Уайзвуд». Но трубку никто не взял. Прошел еще один рабочий день. В пять вечера я позвонила в третий раз, и снова не было ответа. Узел затягивался все туже. Я подумала, не подать ли мне заявление о пропаже человека в полицию, но ведь Кит на самом деле не пропала. Я представила, как захожу в полицейский участок и начинаю объяснять, что знаю, где находится сестра, но что она отказывается со мной связываться. Они просто отправят меня к ближайшему психиатру.

Уходя с работы вчера вечером, я уже знала, что ни Кит, ни Гордон мне не позвонят и не напишут. Дома я села на кухне и уставилась на телефон. Часы укоризненно тикали, и в конце концов мне захотелось сорвать их со стены. Я отправила письмо начальнику и предупредила, что по семейным обстоятельствам не смогу быть в офисе несколько дней, в худшем случае – неделю. Тот ответил, что готов дать мне столько времени, сколько нужно. Когда работаешь день и ночь, не отвлекаясь на личную жизнь, наверху очень быстро начинают тебя любить.

В здании Роклендского терминала чисто и тихо. С балки свисают флаги США и штата Мэн. Четыре ряда скамеек развернуты к порту. Окна украшены витражными изображениями птиц и растений, судя по всему особо значимых для Мэна.

Захожу в туалет, а потом снова возвращаюсь на улицу. К гавани подбираются серые тучи. Прячу руки в карманы и выдыхаю – изо рта вырывается облачко пара. Останавливаюсь возле двух погрузочных трапов в форме буквы Н. Возле первого готовится к отплытию паром до острова Виналхейвен. Мужчины в джинсах и неоново-желтых толстовках подают сигналы водителям, загоняющим машины в трюм. Вода поблескивает. Она синее, чем вода в подобных судоходных местах.

На другом конце гавани покачиваются несколько десятков парусных лодок. Поблизости виднеются красное здание забегаловки с блюдами из лобстера, бетонные столы и красные барные стулья. К фонарному столбу приклеена написанная от руки табличка: «Гости “Уайзвуда”, пожалуйста, ждите здесь».

Сажусь на один из стульев, стараясь убедить себя, что мне ничего не угрожает. Надеюсь, что кроме меня на судне будут еще пассажиры; нелепо выйдет, если вместо спасения сестры я отправлюсь на дно в мешке.

Постукиваю ногой и проверяю телефон. Водное такси должно прибыть через шесть минут. Подумываю о том, чтобы разослать несколько писем, пока жду (Тайлер весь день будет отрабатывать свой стендап, если не завалить его работой), но не могу сосредоточиться из-за взвинченных нервов. Какая-то полная женщина лет шестидесяти в панаме цвета хаки направляется в мою сторону, волоча за собой фиолетовый чемодан. Я вздыхаю с облегчением. Лучше уж потерпеть пустую болтовню, чем сидеть и воображать, как глава «Уайзвуда» заворачивает меня в мешковину, будто ролл с ветчиной и сыром.

Женщина машет мне рукой. Поясная сумка у нее на талии трясется в такт движениям.

– Вы в «Уайзвуд»?

Киваю.

– Я тоже. – Она протягивает руку. – Я Шерил.

– Натали, – говорю, пожимая ей руку. – Что привело вас в «Уайзвуд»?

– Хочу отдохнуть, развлечься, подумать о жизни. – Шерил, задумавшись, покусывает губу. – А, черт с ним, тут же все строится на честности. – Она наклоняется поближе и понижает голос: – Мы с моей напарницей по бизнесу собирались в следующем году уйти на пенсию, продать наш цветочный магазин. Вместо этого она вышвырнула меня за шкирку и нашла мне замену. И это после двадцати лет совместной работы. – Она так крепко сжимает ручку чемодана, что та едва не трескается. Усилием воли Шерил разжимает челюсти и разминает шею. – Я пыталась медитировать. Делала упражнения. Ходила на терапию. Очень-очень долго. – Она издает горький смешок. – Никак не могу выбросить это из головы. Бывает, присяду на диван на минутку, потом прихожу в себя – а уже несколько часов прошло. – Ее лицо мрачнеет. – Вы бы видели, какие гроши она мне заплатила при увольнении, нахалка. А сам магазинчик – это вообще моя идея, и открыли мы его на мои сбережения. Если бы у мужа не было пенсии, мне бы пришлось начинать все заново в шестьдесят четыре года.

Шерил снова втянула голову в плечи.

– Мне очень жаль.

Она касается моего плеча:

– Спасибо, милая. Я подумала: если уж обычная терапия не помогла, может, мне нужно что-то нетрадиционное. Про «Уайзвуд» мне рассказала сестра. Она приезжала сюда после тяжелого развода. Муженек ее был редкостным подонком. Я ее предупреждала еще до свадьбы тридцать лет назад, но разве она меня когда-нибудь слушает? Так вот, «Уайзвуд» как будто не похож на обычный дом отдыха – пафосный курорт с йогой на рассвете. Помните анкету, которую мы заполняли при подаче заявки? Мне со школьных лет не приходилось писать так много текста. – Она приподнимает бровь. – Я слышала, что они одобряют всего десять процентов заявок. Мне понравилось, как у них в брошюре сказано: «Мы не первый санаторий, куда вы поехали».

Что рассказала Кит в своей анкете? Интересно, думаю я, десять процентов одобренных заявок – это правда или маркетинговый ход, придающий эксклюзивности?

– Мне вот это понравилось, – повторяет Шерил. – Сразу понятно, что «Уайзвуд» создан для тех, кому действительно нужна помощь. Не то что обычно: четыре дня тебя заставляют падать спиной вперед и бормотать какие-то фразы для самовнушения, а потом все – отправляйся домой. Не так-то просто изменить жизнь за неделю, правда? Если хочешь настоящих, устойчивых перемен.

Рассеянно киваю. Похоже, Кит была в отчаянии. Чувствую укол вины – я понятия не имела, что она настолько несчастна.

– Моя сестра теперь счастлива как никогда, так что я тоже решила попробовать «Уайзвуд».

Следовало рассказать все Кит с самого начала. Нет, я в принципе не должна была совершать то, что сделала.

«Если расскажешь ей, она тебя возненавидит».

Тру лицо ладонью. К нам приближается еще одна группа: двое взрослых лет за пятьдесят и девочка-подросток. Мужчина с женщиной объясняют, что записали в «Уайзвуд» свою дочь Хлою. Шесть месяцев она побудет здесь, а осенью поедет на учебу в университет. Зачем это нужно, они не уточняют.

– Она еще никогда так надолго от нас не уезжала, – говорит отец, приобняв Хлою за плечи.

Девочка представляет собой нечто среднее между Уэнсдей Аддамс и кузеном Иттом: бесцветная кожа, копна темных волос.

Хлоя выскальзывает из его объятий:

– Все со мной будет нормально.

Услышав рычание мотора, мы все поворачиваемся к гавани. Высматриваю источник шума, но горизонт окутан туманом, и вода, еще недавно такая синяя, теперь кажется льдисто-серой. Дымка обездвижила парусные лодки и заслонила собой паромных грузчиков. Мы совсем одни на пирсе. В сотый раз прокручиваю в голове один и тот же вопрос: если сотрудникам «Уайзвуда» ничего не стоит рассылать угрозы незнакомым людям, что они делали с сестрой все эти шесть месяцев? Руки, спрятанные в карманы, сжимаются в кулаки. Застыв, мы ждем, пока из тумана не появляется белое судно с темно-синей полосой по борту. Проверяю время: ровно двенадцать.

На борту двое мужчин. У руля стоит человек лет под семьдесят: невысокий, грудь колесом и бритая голова. Его спутник ростом примерно с меня – метр семьдесят пять. На нем мешковатые джинсы, свободная куртка и плотные рабочие перчатки. Под курткой – фиолетовая толстовка с натянутым на голову капюшоном. Я бы сказала, что этому мужчине под тридцать – идеальный представитель целевой аудитории, которую я изучала специально для пивной компании. И тот и другой смотрят прямо на меня. Что, если эти двое и прислали мне письмо?

Рулевой сходит с парома. Когда парень в капюшоне пытается выйти следом, тот, что старше, припечатывает его злым взглядом. Парень в капюшоне вздрагивает и опускается обратно на сиденье. Рулевой привязывает паром, грозит пальцем напарнику, а затем направляется к нам неожиданно моложавой походкой. Мое сердце колотится где-то в горле. Остановившись возле нашего кружка, рулевой закладывает руки за спину и наклоняет голову:

– Добро пожаловать в «Уайзвуд». Сегодня мы с моим коллегой доставим вас на остров. Я Гордон.

Черт. Гордон указывает на судно у себя за спиной. На борту изображены черно-белые песочные часы с крыльями.

– Это «Песочные часы». Если вопросов нет, то можете попрощаться с близкими. А затем мы отправимся.

Гордон постукивает ногой по полу, пока Хлоя быстро обнимается с родителями. Когда те уходят, он окидывает взглядом нас троих и хмурится. Я упираю руку в бок и выпрямляю спину.

– Мы ждали Шерил Дуглас, – поворачивается он к Шерил еще до того, как та поднимает руку, – и Хлою Салливан. – Гордон смотрит на Хлою так, будто тоже знает, кто она такая. Потом переводит взгляд на меня и растягивает губы в тонкой улыбке. – А вы кто такая?

Судя по нашему телефонному разговору, я подозреваю, что дружелюбие тут не поможет, но все равно широко улыбаюсь:

– Натали Коллинз.

На лице Гордона мелькает что-то неприятное.

– Дамы, почему бы вам не перебраться на борт? – говорит он Шерил и Хлое.

Те бросают на меня любопытные взгляды, но послушно направляются к воде, волоча за собой чемоданы. Гордон кивает парню в капюшоне, который все это время с тоской наблюдал за нами с парома. Он принимает багаж, а затем помогает женщинам забраться на «Песочные часы». Гордон неотрывно смотрит на него, пока тот не плюхается обратно на сиденье.

Убедившись, что все трое на местах, он снова поворачивается ко мне:

– Мы предложили Кит стать нашей сотрудницей.

У меня перехватывает дыхание.

– Она работает в «Уайзвуде»?

– Уже три месяца. У нее все отлично.

Уже три месяца – а она и не подумала мне сообщить. В горле вот-вот встанет ком, но я упрямо сопротивляюсь:

– Тогда почему мне пришло это письмо?

Нас царапают холодные когти ветра. Призываю на помощь все свое самообладание, чтобы сдержать дрожь, но Гордона погода ничуть не тревожит. Он смотрит на меня изучающим взглядом:

– Вы мне так и не сказали, что было в письме, которое вы якобы получили.

Я решила по возможности никому не рассказывать о содержимом письма. Иначе мне непременно зададут вопрос, на который я не хочу отвечать. Я отбрасываю ложное дружелюбие:

– Ничего и не якобы. Я сказала вам по телефону: она попросила меня приехать в «Уайзвуд». Хочу убедиться, что с ней все хорошо.

– Я проверил папку «Отправленное» в корпоративной почте. Там не было писем, адресованных вам.

– А я и не говорила, что письмо пришло с корпоративной почты.

– К другому профилю ни у гостей, ни у сотрудников доступа нет.

Я отступаю:

– Значит, кто-то его удалил.

– Или вы придумали повод, чтобы влезть не в свое дело, – возражает он, теряя терпение. – Вы такая не первая.

– Мне и без того есть чем заняться.

– В таком случае поверьте мне на слово. Я видел ее на утреннем собрании, и, как я вам уже сказал, у нее все прекрасно.

Если бы Гордон имел какое-то отношение к письму, он бы заманивал меня на остров, а не упирался до последнего.

– Я должна сама в этом убедиться. Лично.

Гордон оглядывается через плечо. На пароме парень в капюшоне о чем-то болтает с Шерил и Хлоей, постоянно косясь на парковку. Гордон снова поворачивается ко мне:

– Как я уже говорил вам по телефону, в «Уайзвуд» могут попасть только одобренные гости.

Сжимаю телефон в кармане. Можно выкинуть из головы письмо с угрозой, поверить Гордону на слово, что у моей сестры все замечательно. Больше всего на свете мне хочется отправиться обратно в Бостон. Если уеду сейчас, то, может, даже попаду на вечернее собрание по креативу. Никто не изложит отчет лучше меня самой.

Но если бы мы поменялись местами, Кит бы не отступила. Она бы повисла на Гордоне, как коала, и не отстала бы, пока не добралась до меня. Пусть сестра и не всегда может постоять за себя, зато за близких она будет биться до последнего. Кит никогда не стала бы мне лгать.

Беру себя в руки, не уступая ему в уверенности:

– Ну так одобряйте.

– Процесс одобрения требует…

– Мне все равно. Одобряйте в обход правил.

– Я же вам говорю, с ней все в порядке! – срывается он.

Увидев, что его спокойствие дало трещину, я прихожу в ужас. Почему он так упирается? Я обрушиваю на него стресс, панику и чувство вины, которые держала внутри.

– Откуда мне знать, что она здорова, что ей ничего не угрожает? – взрываюсь я. – Если вы не отвезете меня в «Уайзвуд», я пойду в полицию.

Он замирает:

– Постойте.

– Я отказываюсь тратить на вас время.

Резко разворачиваюсь на каблуках. Гордон хватает меня за запястье – так крепко, что я вскрикиваю.

– Не трогайте меня! – Вырываюсь из его хватки и отшатываюсь на несколько шагов.

Он снова косится на паром. Парень в капюшоне уже поднялся и расхаживает взад-вперед, не зная, куда деть руки. Гордон напрягается.

– Ладно. – Он следит за напарником. – Но завтра же вы уедете из «Уайзвуда».

– С радостью. – Потираю запястье, прожигая Гордона злым взглядом.

– Вы заплатите за ночлег и питание.

– Без проблем.

– И будете следовать правилам.

Закатываю глаза, даже не пытаясь скрыть раздражение, но все же киваю. Гордон делает шаг в сторону, пропуская меня:

– Тогда быстро на борт.

Паром покачивается на волнах, будто игрушечный. Шерил и Хлоя смотрят на меня широко раскрытыми глазами. Даже парень в капюшоне, очнувшись от оцепенения, устремляет на меня внимательный взгляд. Я замираю на полпути, словно приклеившись к бетону.

Гордон откашливается. Чувствую, как его глаза сверлят мой затылок, и толкаю себя навстречу соленому запаху моря, смешанному с бензином. На каждом шагу сопротивляюсь собственной интуиции. Все будет хорошо. Я должна сказать ей правду.

Парень в капюшоне переходит к носу парома, освобождая место для меня. Забираюсь на борт и чуть не теряю равновесие. Внизу беснуется вода. У меня внутри все тошнотворно сжимается.

«Я иду к тебе, Кит».

Глава четвертая

Я ОПАСАЛАСЬ, ЧТО ХЛОПЬЯ из воздушного риса, съеденные на завтрак, вот-вот попросятся обратно. Учитель плавания выжидающе смотрел на меня. Я покосилась на одногруппников, большинство из которых, к моему стыду, были на голову ниже меня. Они плескались в бассейне, как морские выдры, не боясь окунать голову в воду. Я задержала дыхание, зачерпнула воды ладонями и плеснула себе на лицо (+1). Сердце встрепенулось.

– Очень хорошо!

Вытерла лицо и открыла глаза. Учитель плавания – старшеклассник из школы, в которую однажды предстояло пойти и мне, – похлопал меня по плечу и широко улыбнулся:

– За пару недель у тебя большой прогресс.

Учитывая, что перед первыми тремя занятиями меня рвало в раздевалке от страха, наверное, он был прав. Я стояла по грудь в воде, завидуя беззаботности младших детишек. С одной стороны, мне хотелось побыстрее пройти этот уровень, чтобы не торчать здесь с шестилетками. С другой стороны, я видела, как более продвинутые ученики тренировались на глубоком конце бассейна. Они ныряли под воду и находились там слишком долго. Они делали это намеренно. При мысли об этом я содрогнулась.

– И еще одно, последнее упражнение, – сказал мой учитель. – Потренируемся держаться на воде, лежа на спине.

Я вздохнула с облегчением. На спине – это еще ничего. Плавание лицом вниз давалось мне тяжело.

Когда мы закончили последнее упражнение, все расселись вдоль края бассейна, чтобы послушать замечания учителя. Другие дети свесили ступни в воду, но я сидела, скрестив ноги на бортике. Умом я понимала, что на дне городского бассейна не может быть никаких чудовищ с плавниками, но воображение все равно рисовало жуткие картины про нечто скользкое, что вот-вот схватит меня за ноги, ужалит, утащит на дно, обовьет щупальцами и не отпустит, пока я не захлебнусь.

Я прогнала из головы эти мысли. Лучше просто проводить в воде как можно меньше времени. Я стянула с головы шапочку и выжала волосы – светлые, почти белые в любое время года, как у Сэра. Рядом со мной сидел бледный полненький мальчишка. Он был единственным девятилеткой на первом уровне, не считая меня. Как я поняла, Алан разговаривал со мной только потому, что я, как и он, хотя бы умела сама завязывать себе шнурки.

Когда урок подошел к концу, Алан сказал:

– Скорей бы перейти на второй уровень и начать плавать с дощечкой. Надеюсь, в первый раз мне достанется красная. Или синяя. Синие тоже крутые. Нас обоих, наверное, скоро переведут, как думаешь? Какая у тебя любимая часть занятия?

Я посмотрела на Алана как на сумасшедшего:

– Та, которая сейчас.

– Сейчас? – не понял он.

Большинство наших одногруппников уже побежали по скользкому кафелю навстречу родителям, но замедлились, когда услышали окрик учителя: «Шагом, пожалуйста». Мама никогда не заходила внутрь, когда меня забирала, – якобы предпочитала помолиться в машине в свободную минутку, но я подозревала, что она просто не хочет сталкиваться с другими мамами. Ей все казалось, будто они шепчутся у нее за спиной о том, как она целыми днями лежит в кровати.

– Моя любимая часть – это когда оно заканчивается.

Он поднял брови, болтая ногами в воде. На меня попали брызги. Я отодвинулась.

– Зачем тогда ты ходишь на занятия, если тебе они так не нравятся?

– Потому что меня заставляет отец. – Мне хотелось поскорее смыть с себя запах хлора.

– Почему ты ему не скажешь, что больше не пойдешь?

Может, Алан и впрямь сумасшедший.

– У меня не такой отец, которому можно это сказать.

– А какой? – Алан уставился на меня, почесывая свой нос пуговкой.

Наивный – простодушный, обнаруживающий неопытность, неосведомленность.

Я задумалась, как лучше ответить:

– Такой, который заставляет делать всякое против твоей воли, потому что думает, что так лучше для тебя.

– Но что, если для тебя так не лучше?

Я пожала плечами:

– Главный-то он.

Алан тоже пожал плечами:

– Похоже, тебе нужен фокус с освобождением.

– О чем ты?

– Ну, как у Гудини.

– Что такое Гудини?

– Серьезно? – Алан широко раскрыл глаза. – Ты не знаешь, кто такой Гудини?

– Ну я же сказала.

– Прости, прости. Давным-давно был такой знаменитый фокусник. Папа купил книжку про него. Иногда он нам ее читает.

Однажды тетя Кэрол водила нас с сестрой посмотреть на фокусника – давно, когда Сэр еще разрешал ей за нами присматривать. Фокусник вызвал меня на сцену в качестве ассистентки – это событие до сих пор оставалось моим самым счастливым воспоминанием. Он вытащил из моего уха четвертак и подарил мне. Потом превратил бумажного голубя в настоящего и выпустил на волю. Я все думала, куда улетел этот голубь. Может, фокусник научил его возвращаться обратно. После выступления тетя Кэрол купила попкорн. Она подбрасывала воздушную кукурузу в воздух, а мы ловили ее ртом. Никто не считал, кто поймал больше, никто не читал нотации о самоконтроле. Это был один из лучших дней в моей жизни.

Алан воспринял мое молчание как знак для того, чтобы продолжить рассказ:

– Гудини начинал с карточных фокусов, но прославился он сумасшедшими трюками с самоосвобождением. Он мог выбраться из любых наручников, какие только есть на свете.

Я уставилась на Алана:

– Ты врешь.

– А вот и нет. Он разрешал людям надевать на него колодки и заколачивать его в ящик. Затем ящик бросали в море, а он из него выбирался.

Мне стало дурно от одной только мысли об этом. Если бы меня бросили в море, я бы и со свободными руками и ногами не выбралась. Что это за невероятно смелый человек? Не может быть, чтобы он существовал на самом деле.

– Я тебе не верю, – сказала я.

– Я принесу книжку в следующий раз. Можешь сама прочитать. Вот увидишь.

Я кивнула, стараясь выглядеть равнодушно, но уже обдумывая, как спрячу книгу от Сэра. Я не могла поверить, чтобы Алан говорил правду. Не верила, что эта книжка расскажет, как спастись от отца и его заданий. Ни в одной книге не найти ответы на такие вопросы. Но убедиться самой не помешает. На всякий случай.

Глава пятая

Натали

8 января 2020 года

ИЗНУТРИ ПАРОМ «ПЕСОЧНЫЕ часы» выглядит так, будто его облили отбеливателем. Все блестит: белые кожаные сиденья с коричневой каймой, белая палуба, белый пол. На приборной панели лежит свернутая карта. Я сажусь на угловой диванчик рядом с Шерил и Хлоей. Гордон отвязывает судно и запрыгивает на борт вслед за мной. Парень в капюшоне наблюдает за ним, пока тот садится на капитанское сиденье.

– Еще раз добро пожаловать, – обращается Гордон к нам троим. – Я Гордон, а это мой друг Сандерсон. Обычно он один управляет паромом, но сегодня он не очень хорошо себя чувствует. Поэтому на всякий случай я буду за рулем, а он расскажет вам о наших местах. Представьте, что меня вообще здесь нет.

Пока он говорит, Сандерсон почесывает жиденькую поросль на лице, которая не складывается ни в усы, ни в бороду, покрывая его щеки и подбородок редкими клочками. В целом он очень напоминает бездомного кота.

Когда Гордон выводит паром из Роклендской гавани, Сандерсон хмурит лоб.

– Желаю всем улучшенного утра, – оцепенело произносит он. – Я Майк Сандерсон. В «Уайзвуде» живу уже три с половиной года.

– Ого, три года, – отзывается Шерил. – Вам, наверное, здесь очень нравится.

Сандерсон сглатывает:

– «Уайзвуд» спас меня. Держитесь крепче, сейчас мы будем набирать скорость.

В открытом море холод становится злее. У меня стучат зубы, волосы лезут в глаза. Вытаскиваю из сумки флисовую шапочку и смотрю на удаляющийся берег. Меня иррационально тянет обратно в гавань.

Интересно, стояла ли Кит когда-нибудь у руля «Песочных часов»? Боже, это настолько в ее духе: с головой броситься в какую-то новую затею, не думая о том, как ее поступок отразится на других людях. Ей лишь бы следовать своему внутреннему компасу. Она не беспокоится – и, вероятно, вовсе не замечает, – когда бросает близких на произвол судьбы. Кит может позволить себе быть эгоисткой, ведь от нее никогда никто не зависел. Ей всегда есть на кого опереться: на меня.

Я глубоко вдыхаю и выдыхаю, стараясь разорвать тошнотворный узел внутри. Если кому и говорить о безответственном отношении к последствиям собственных действий, так уж точно не мне. У самой в глазу бревно – будь здоров. Стараюсь расслабить руки, но стоит отвлечься, и они снова вцепляются друг в друга.

– Вы все родом не из Мэна, верно? – спрашивает Сандерсон, будто стряхнув с себя оцепенение. – Я тоже. Представьте, в этом штате есть более четырех тысяч шестисот островов.

Шерил ахает. Я приподнимаю брови. Хлоя никак не реагирует – ей все равно.

– Сейчас мы находимся на пятьдесят девятом, который ведет прямо в Атлантику. Вы, возможно, слышали про Виналхейвен, самый густонаселенный из здешних островов – если тысячу двести человек можно считать большим населением. «Уайзвуд» находится в одиннадцати километрах от него. Мы посещаем Виналхейвен только для того, чтобы забрать корреспонденцию…

Шерил издает восторженный возглас, указывая на воду:

– Это тюлень?

Пока все поворачиваются в ту сторону, куда она показывает, Гордон наблюдает за мной. Я делаю вид, что не замечаю его взгляда. Вдалеке покачивается что-то выпуклое и серое.

– Вот так орлиная зоркость, Шерил! – хвалит Сандерсон, вытаскивая бинокль и изображая цифру пятьдесят девять. Сейчас перед нами будто другой человек, разговорчивый и довольный, совсем не похожий на того, кто предстал перед нами в гавани. Он уже не бросает на Гордона нервные взгляды каждые тридцать секунд. – Мы здесь очень часто видим тюленей, а также выдр и морских свиней. Смотрите внимательно. Однажды рядом с нашим паромом даже проплыла стайка дельфинов. Так круто!

Шерил охает и ахает, а Хлоя перегибается через перила. При упоминании морской фауны у меня перед глазами встает Кит, изображающая моржа с двумя зубочистками во рту. Она готова была на все, лишь бы добиться от нас с мамой хоть слабого смешка: танцевала, нелепо виляя пятой точкой, выдавала дурацкие шутки, каталась на велосипеде без рук, распевая песни Мэрайи Кэри. Кит была уверена, что у нее отлично получается петь, хотя на самом деле ее голос напоминал крики испуганной вороны. Замечаю, что думаю о сестре в прошедшем времени, и у меня перехватывает дыхание.

Побережье Мэна уже не разглядеть. Нас окружают необитаемые острова. Вдоль их берегов возвышаются куски гранита: такие огромные, что между ними можно провалиться по самую макушку. Земля за гранитными скалами сплошь покрыта высокими хвойными деревьями. Поросль такая плотная, что сквозь нее ничего не разглядеть. Скалы наклонены в противоположную от воды сторону – и неудивительно. Море ревет и бурлит, серое и упорное, как сталь. Нас окутывает легкий туман, пляшущий на поверхности залива. Он не спускается с серебристого неба, как на суше, наоборот – поднимается из воды. Есть в этом что-то нездешнее. Я заглядываю за борт, пытаясь понять, откуда берется туман. Мне кажется, что внизу что-то есть: оно ждет и наблюдает.

– Почему здесь стоит такой странный туман, Сандерсон? – спрашивает Шерил.

– Это морская дымка. Появляется от соприкосновения холодного воздуха с более теплой водой.

– Значит, в «Уайзвуде» можно плавать? – говорит Хлоя. Ну надо же, она жива. – Вода теплая?

Сандерсон хмурится:

– Температура даже летом поднимается всего до шестидесяти градусов[3], так что вам вряд ли захочется. Но для продвинутых учеников у нас есть курс «Экстремальное противостояние стихиям», который включает плавание в холодной воде.

– Глубоко здесь? – спрашивает Шерил.

– Метра четыре.

Шерил обводит жестом Хлою, себя и меня:

– А у вас всегда такие маленькие группы?

– Зависит от времени года. Зимой мало кому охота сюда ехать. Если ветер слишком сильный, выходить в море нельзя. Это значит, что порой нам приходится сидеть на острове безвылазно по несколько недель. Но вы даже и не заметите разницы. У нас большие запасы еды и медикаментов, не беспокойтесь.

Шерил кивает.

– Внимание сюда, – говорит Сандерсон. – Видите белоголового орлана на верхушке вон того дерева? Здесь их много.

После экскурса в местную фауну Сандерсон начинает перечислять названия окружающих нас клочков суши: Ураганный, Белый, Зрелищный, Паховый (да, серьезно), Лорис, Кедровый, Акулий. На некоторых островках виднеются дома, но на большинстве пусто. Каждый следующий выглядит точь-в-точь как предыдущий: армия елей пронзает небо верхушками, будто копьями, а гранитные волнорезы стерегут берег. Сюда не доносятся ни сирены скорой помощи, ни мобильные уведомления. Мы уже слишком далеко от материка.

После долгого молчания исподтишка бросаю взгляд на Сандерсона. Он сидит, уставившись на горизонт, словно думая о чем-то бесконечно далеком.

– Все в порядке, сынок? – спрашивает Шерил.

Гордон оборачивается – всего второй раз с тех пор, как мы покинули гавань:

– Расскажи им о своей сегодняшней заминке. О чем мы говорили по дороге в гавань.

Сандерсон кривится:

– Я не пью уже три с половиной года. Ни капли. – Он покусывает губы, как будто хочет помешать словам вырваться наружу. – Сегодня утром я проснулся с сильным желанием выпить. Сильнее, чем обычно. Я подумал, что отведу паром в гавань, найду ближайший бар и выпью. Всего стаканчик. – Он закрывает глаза. – Вместо этого я рассказал обо всем Гордону. Он предложил отправиться со мной, чтобы мне не пришлось в одиночку бороться с искушением.

– Взаимопомощь – наше все, – произносит Гордон, снова повернувшись к рулю.

Сандерсон выдавливает улыбку. Несмотря на холод, его бледное лицо покрыто потом.

– Тяжело, наверное, отказаться от старых привычек, – говорит Шерил.

– Ключ к исцелению не в том, чтобы исправить прежнюю жизнь, – отвечает Сандерсон. – А в том, чтобы начать новую.

Гордон указывает на остров в отдалении:

– А вот и наш. – Он бросает недовольный взгляд на Сандерсона. – Дом, милый дом.

В «Уайзвуде» растет такой же густой лес, а вдоль берега торчат все такие же булыжники, но, когда мы огибаем остров, чаща сменяется аккуратно подстриженной живой изгородью высотой в два с половиной метра, не меньше. Посередине кованые ворота, сквозь которые виднеется длинная тропинка, ведущая к дому странной формы.

В здании, кажется, два этажа – сложно сказать наверняка. Из стен торчат другие стены, как будто дом оброс опухолями. С некоторых сторон стекло от пола до потолка, другие же стены выкрашены в глубокий зеленый цвет, сливающийся с лесом.

– Это дом Гуру, – говорит Сандерсон.

«Гуру»? Это они так называют того, кто тут всем заправляет? Я живо представила его: вечно босой, с вьющимися каштановыми волосами, как у Иисуса, с очками в проволочной оправе и с широко открытыми глазами. Я видела подобных людей в куче документалок. Как он ухитрился добиться такой преданности от присутствующих здесь людей?

Паром проходит мимо ворот, и живая изгородь снова заслоняет большую часть здания. Впереди из воды торчит алюминиевый причал: неподвижный, несмотря на разбивающиеся о него волны. На самом его конце лежит что-то небольшое. Присматриваюсь. Это рюкзак.

Гордон останавливает «Песочные часы», и мужчины вместе привязывают паром. С помощью Сандерсона мы втроем со всем своим багажом на нетвердых ногах выбираемся на припорошенный снегом причал. Резкий порыв ветра едва не сталкивает Хлою в воду. Я придерживаю ее за локоть, помогая поймать равновесие. Сандерсон надевает рюкзак – с виду тяжелый, набитый до отказа. На верхней стропе вышиты инициалы МС. Майк Сандерсон.

– Я отнесу. – Гордон тянется за рюкзаком.

– Я справлюсь, – возражает Сандерсон.

– Нет, я настаиваю. – Гордон сдергивает с него рюкзак, сжимает лямки в одной руке, а другой рукой указывает вперед. – Прошу. Веди гостей.

Сандерсон открывает рот и снова закрывает. Он опускает голову, пряча лицо от ветра, и уводит нас от края причала. Зачем ему нужен был этот огромный рюкзак? Почему он оставил его здесь? Почему Гордон отказался отдавать его ему?

Мы ступаем на остров, покрытый слоем снега в несколько сантиметров. Кто-то расчистил лопатой тропинку от причала к воротам – узкую, идти можно только по одному. У нас под ногами хрустят мерзлая земля и сухая трава. Впереди идет Сандерсон, замыкает цепочку Гордон. Снова чувствую, как он буравит меня взглядом.

Когда мы доходим до ворот, Сандерсон вбивает код в электронный замок. Двери открываются. Шерил, Хлоя и Сандерсон спешат нырнуть внутрь. Я медленно поворачиваюсь вокруг своей оси. «Песочные часы» раскачиваются у причала. Вокруг острова не видно больше ни единого клочка суши. Весь «Уайзвуд» кажется просто крупинкой посреди свирепого океана.

– Идем, мисс Коллинз, – говорит Гордон.

Я спешу вслед за остальными. Ворота закрываются у меня за спиной. Передний двор представляет собой модернистский сад: присыпанные снегом топиарии в форме конусов, кубов и сфер. Каждый кустик идеально подстрижен. Ветер воет, словно женщина от ударов ножом, и подталкивает нас вперед по тропинке. Потуже заматываю шарф на шее, невольно воображая удавку, и всматриваюсь в здание перед нами – гротескное месиво из углов.

Мы спешим к дому. Сандерсону приходится перекрикивать ветер:

– Пойдем сразу в столовую, чтобы не стоять на холоде.

Останавливаюсь у ступенек дома. Возможно, здесь живет человек, который мне угрожал. Стекла дрожат в рамах, но движения за окнами не видно. Я словно стою перед картиной. Невозможно представить, что здесь кто-то находит исцеление, духовный рост и любовь.

«Все внутри умерли».

– Мисс Коллинз, – говорит Гордон у меня за спиной.

Я отгоняю эту дикую мысль и вижу, что остальные уже идут к торцу дома. У самой изгороди они сворачивают налево, исчезая из виду. Делаю глубокий вдох, захлебываясь хвойным запахом, и спешу догнать их.

Проход между домом и изгородью такой узкий, что можно расставить руки и одновременно прикоснуться к стене и ветвям. Оборачиваюсь к Гордону.

– Я, пожалуй, пропущу инструктаж, – говорю я. – Скажите, где комната Кит, и я больше не буду вам мешать…

Мы все застываем на тропинке. Я не успеваю договорить – раздается леденящий кровь крик, такой долгий и громкий, что у меня едва не подкашиваются ноги.

Он доносится с другой стороны изгороди.

Глава шестая

Я СНЯЛА С ПОЛКИ книжку в мягком кремовом переплете и села на свою односпальную кровать. Обложку с обеих сторон украшали изображения цепей. Название «ГУДИНИ» было напечатано черными жирными буквами. Прямо под именем находился портрет героя книги в старинной смирительной рубашке с ремнями по всему телу. Корешок книги потрескался. Я осторожно пролистала ее до главы об освобождении из наручников. Некоторые страницы едва не выпадали из переплета.

– Сколько еще раз ты будешь читать эту дурацкую книжку? – спросила Джек с соседней кровати. Она что-то рисовала в записной книжке – наверное, обводила в сердечки имена мальчиков, о которых ни за что мне не расскажет.

– Столько, сколько потребуется, чтобы освоить все его фокусы, – ответила я, не поднимая взгляда. – И никакая она не дурацкая.

– Не понимаю, что такого особенного в этом фокуснике.

На этот раз я все же подняла голову:

– Он выступал перед тысячами людей с такими трюками, каких еще никто никогда не выполнял. – Я закрыла книгу. – И он не боялся их делать. Представь, каково это – ничего на свете не бояться.

Мою сестру это, похоже, не впечатлило.

– Он мог сделать вот так, – я щелкнула пальцами, – и целый слон весом в пять тонн просто исчезал.

Мне все же удалось завладеть ее вниманием.

– Как?

Я помахала книгой у нее перед носом.

– Нет уж, спасибо. – Она наморщила нос. – Ты уже год ее читаешь изо дня в день.

– Год и два месяца.

– Наверное, уже наизусть все выучила.

– Запомнить инструкции и стать великим фокусником – это не одно и то же. – Я схватила с полки колоду карт. – Гарри Гудини заставлял людей верить в волшебство.

Когда Алан одолжил мне свою книжку после занятия по плаванию, я проглотила ее за три дня. А потом прочитала во второй и третий раз, после чего Алан сказал, что отец просит вернуть книгу. Я уговорила маму купить мне свою собственную книжку – сказала, что она нужна мне для школы.

Я перетасовала колоду:

– Хочешь посмотреть мой новый фокус?

– Не особенно. – Джек вернулась к своим каракулям.

Апатичный – равнодушный, лишенный заинтересованности, даже в те моменты, когда ему пытаются показать что-то очень крутое.

– Проверка баллов, – донесся голос Сэра с первого этажа.

Я застыла и покосилась на сестру.

– Я уже сдала, – ответила она.

– Иду! – крикнула я отцу.

Подхватив с пола черную записную книжечку, сунула в задний карман колоду карт и спустилась по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Подошла к креслу Сэра в гостиной и остановилась в ожидании. Чем скорее разделаюсь с этим, тем быстрее смогу потренироваться с веревкой, если только смогу ее найти.

Сэр никак не отреагировал на меня. Я стояла возле него с идеально прямой спиной, а он продолжал читать какой-то старый вестерн, держа в одной руке книгу, а в другой упаковку замороженного горошка. Он снова попал молотком по пальцу, когда работал над домом одного из заказчиков. Я не смела откашляться, чтобы привлечь его внимание.

Мама на кухне гремела ящиками и протирала разделочный стол. Сегодня мы опять ели жаркое в горшочке. Мясо вышло сухим и жестким, как резина. Мама изо дня в день готовила одни и те же безвкусные блюда. Сэр не позволял ей тратиться на специи и приправы. Говорил, что только слабаки живут, чтобы есть; мы должны есть, чтобы жить, – так укрепляется характер.

Дочитав главу, Сэр закрыл роман:

– Как думаешь, пятнадцать набрала?

Я сверилась с записной книжкой, хотя уже четыре раза все пересчитала. За неправильный подсчет вычиталось два балла.

– Да, Сэр, – ответила я и принялась перечислять: – Два балла за заправленную постель; два – за поход в школу; три – за то, что получила «отлично» за доклад по книге «Паутина Шарлотты». – Показала ему странички, не тронутые исправлениями. – Один – за то, что накрыла на стол перед ужином; один – за то, что убрала тарелку после ужина; два – за то, что освоила фокус с предсказанием трех карт; три – за то, что перешла на пятый уровень по плаванию; и один – за то, что сложила белье.

Я протянула ему записную книжку, чтобы он проверил подсчеты. Он некоторое время смотрел на страничку, так долго, что я начала нервничать, не обсчиталась ли я. Мама вошла в гостиную шаркающей походкой, села во второе кресло и с усталым вздохом взяла в руки вышивку.

Сэр поднял взгляд:

– Ну, тогда давай посмотрим фокус с тремя картами.

Я встала на колени возле журнального столика перед его креслом и отодвинула стопку старых газет. Под ними обнаружилась потерянная веревка. Я положила ее поверх газет. Сэр сложил подставку для ног и наклонился вперед, с орлиной зоркостью наблюдая за колодой, которую я достала из кармана. Я разложила перед ним карты, снова собрала в стопку, разделила колоду и перетасовала ее с ловкостью, достойной крупье из Вегаса. Раскрыла колоду веером, выбрала карту и положила ее лицом вниз. Потом предложила Сэру взять карту. Он вытянул семерку червей и положил ее лицом вверх рядом с первой картой. Я выбрала вторую и снова предложила ему взять из колоды. Мы повторили эту процедуру три раза. На столе оказалось шесть карт – три пары. Те, что выбрал Сэр, лежали лицом вверх, а мои – лицом вниз.

Теперь уже и мама наблюдала за фокусом. Я сделала театральную паузу, а затем начала с карты рядом с семеркой червей. Открыла свою семерку бубен. Рядом с четверкой пик оказалась четверка крестей. А рядом с валетом червей – бубновый валет. Весь фокус я провернула меньше чем за две минуты, без запинок и лишней возни (+2 балла). Я с трудом сдержала желание гордо приосаниться. Два месяца назад я освоила фокус с предсказанием одной карты, а теперь уже дошла до трех.

Мама с энтузиазмом захлопала в ладоши, но Сэр даже не переменился в лице. Он провел рукой по своим остриженным под машинку волосам и коротко кивнул:

– Можно считать, освоила. – Затем он снова посмотрел в мою записную книжку.

Я закусила губы, чтобы они не расползлись в улыбке, и убрала колоду обратно в коробочку.

Сэр достал очки из кармана своей клетчатой рубашки и нацепил их на переносицу:

– Вот только с подсчетами тут не все гладко.

Я застыла.

– Два балла за поход в школу? Сейчас в школу ходят даже самые последние остолопы. В детском саду, когда ты боялась выходить из дому, это, может, и считалось достижением, но теперь-то тебе сколько, одиннадцать?

– Десять, – прошептала я.

– Больше никаких наград за то, что ты и так обязана делать. Например, накрывать на стол и убирать после ужина. Мы же не берем с тебя денег за еду и крышу над головой, правильно? Вы с сестрой должны вносить свой вклад другими способами. Что бы я был за отец, если бы воспитал двух лентяек? А то, чего доброго, подрастете и решите, что вам все обязано выдать государство, а трудиться не нужно. Два балла за заправленную постель? Ну уж нет, милая. По моим подсчетам, у тебя всего девять баллов. Что еще покажешь?

Я уставилась на него пустым взглядом. Сэр никогда раньше не отменял баллы за сделанное. Он приподнял брови.

– Мне нечего. Больше ничего нет. Сэр.

Он вздохнул и бросил взгляд на часы:

– Придется тебе сделать что-нибудь существенное, если хочешь лечь спать до полуночи.

Я попыталась вспомнить задания, за которые получила больше всего баллов. Однажды я заработала четыре балла, просидев на снегу без куртки целый час. Четыре за то, что задержала дыхание на две минуты. Пять за то, что встала на колени на битом стекле. Я ждала, что он сочинит на этот раз. На мгновение мне стало жаль, что сестра не спустилась в гостиную со мной. Не то чтобы она когда-то осмеливалась перечить Сэру. С чего бы ей сейчас это делать?

Он окинул взглядом комнату и остановился на сервировочном блюде нашей умершей бабушки. Для мамы это была самая дорогая на свете вещь – ее единственная ценность. Фарфоровое блюдо было расписано английскими розами. Мы никогда не использовали это блюдо – мама боялась его поцарапать. Оно совсем не вязалось c ворсистым ковром и старенькой мебелью, но после смерти бабушки мама повесила его на стену для красоты.

Меня охватила паника, но я постаралась не подать виду. Когда показываешь страх, делаешь хуже себе же, – мама этого никогда не понимала. Я представила на месте себя Гудини. Как бы мастер освобождений выбрался из такой переделки?

Сэр встал с кресла, снял блюдо со стены и покрутил его на пальце, будто раскатанное тесто для пиццы. Мама ахнула. Отец бросил на нее предупреждающий взгляд, чтобы не смела возражать.

– Есть у меня задание на шесть баллов, если ты готова, – сказал он.

Я перевела взгляд с него на мать, ища подсказки, но ее слишком занимало вертящееся блюдо, так что никакого решения она придумать не могла. Ее руки вцепились в подлокотники, а лицо побелело под стать волосам. Она поседела еще задолго до моего рождения.

– О ней не беспокойся, милая, – добавил Сэр. – Барберы от рождения бесхребетные. Ей не понять.

– Библия велит нам почитать мать и отца, – произнесла мама, опустив взгляд. – Это блюдо – драгоценная семейная реликвия.

Он перестал крутить тарелку:

– Хватит нам чушь собачью проповедовать. – Отец сделал два шага к матери. – Как забавно получается: Господня воля почему-то всегда совпадает с твоими желаниями.

Я поднялась с пола:

– Я готова.

Он отвлекся от матери, повернулся ко мне и подмигнул. У меня едва голова не закружилась от облегчения.

– Так вот, ты же знаешь, что для всех фокусов, которые тебя так увлекли, нужна большая выносливость – физическая и моральная. Тебе нужно делать упражнения, чтобы стать такой же большой и сильной, как я сейчас, тогда в моем возрасте ты будешь еще больше и сильнее.

Я кивнула. Эту речь я слышала тысячу раз.

– Как насчет задания на равновесие? Продержишь блюдо на голове сорок минут – дам шесть баллов, и мы оба пойдем спать. Как тебе такое?

Выбор был небольшой: либо я соглашусь, либо он заставит меня не спать всю ночь. Такое уж правило: чтобы заслужить сон, к концу каждого дня нужно набрать пятнадцать баллов. На следующее утро у меня в школе контрольная по математике.

Я задумчиво пожевала губу:

– Давай я продержусь час и мы завтра купим мне кое-что новое в магазине для фокусников?

Сэру нравилась смелость. Если ты слишком долго сомневаешься, прежде чем согласиться, он мог вычесть пару баллов.

– С каких пор ты научилась торговаться? – Он широко улыбнулся. – Ладно, так и быть.

Я кивнула. Мама издала вопль.

Отец пошел на кухню копаться в ящике в поисках бог знает чего. Через минуту он вернулся с рулоном клейкой ленты. У меня в голове всплыло забытое воспоминание: полдня, проведенные с заклеенным ртом. Кажется, за это мне дали пять баллов? Точно не шесть. Может, даже четыре.

Он заметил вопросительное выражение моего лица:

– Чтобы ты точно не жульничала. Барберы могут и сжульничать, но мы из другого теста.

Я бросила взгляд на веревку, лежащую на стопке газет, взяла ее и натянула перед ним:

– Вот это будет покрепче.

Он кивнул, впечатленный моей решимостью.

Сэр поставил блюдо мне на голову, чтобы я привыкала. Мать скрылась наверху в своей спальне. Он проводил ее взглядом, кривя губы от отвращения. Я сняла блюдо, крепко обмотала веревку вокруг правого запястья, а потом Сэр связал мне руки за спиной и закрепил веревку двойным узлом, довольный своей работой. Я стояла на ковре. Поэтому если блюдо упадет, то, может, и не разобьется. Ростом я была всего метр тридцать.

Будто прочитав мысли, Сэр подвинул меня на кафельный кухонный пол. Потом принес блюдо, торжественно держа его обеими руками, будто младенца во время крещения. Он уравновесил тарелку у меня на голове, внимательно наблюдая.

– Кивни, когда будешь готова, – пошутил Сэр. – Ну как, порядок, милая?

Я приготовилась:

– Можешь отпускать.

Он отошел и запустил секундомер. Минут через десять началась традиционная лекция. Сэр принялся обходить меня по кругу, словно стрелок, готовый к дуэли:

– Каким образом ты сможешь достичь успеха?

Я забеспокоилась, не пошатнется ли блюдо от одной вибрации моего голоса. Пока что мне удавалось удерживать его в равновесии. Шея уже начинала ныть от напряжения.

– Через готовность стойко переносить трудности.

– Если будешь пищать, как церковная мышь, твои будущие зрители ничего не услышат. Ты не сможешь собирать полные залы и не увидишь своего имени на плакатах. Нужно раскрывать голос, девочка моя, да поскорее. Мир не станет долго вслушиваться, прежде чем решить, что в тебе нет ничего особенного. Ты любишь магию?

Какой нелепый вопрос! Все равно что спросить человека, любит ли он дышать или глотать. За последние четырнадцать месяцев мои чувства к магии переросли в нечто гораздо более прочное, чем любовь. Вот только зря я рассказала об этом Сэру – он считал фокусы глупостями, пока не сообразил, что может использовать их в своих заданиях.

– Конечно.

Отец кивнул и сел передо мной на корточки, понизив голос:

– Никогда не упускай из виду главный приз, и однажды из тебя непременно получится что-то стоящее. Я это чувствую. – Его рука дернулась, как бы подчеркивая последние слова. – Мир еще никогда не видывал таких, как ты, милая. – Он снова выпрямился в полный рост, потянулся, а потом уселся на кухонный стул.

– Сэр? – позвала Джек с лестницы, как только он устроился поудобнее. – Можешь подняться ко мне?

– Что бы там ни случилось, спроси мать, – ответил тот, не пошевелившись.

– У нее дверь заперта.

– Так спускайся сюда.

– Я не могу. – Она помедлила. – Я пыталась сделать трюк со скакалкой, который ты показывал. Кажется, я подвернула ногу. – Сэр ничего не ответил, и тогда Джек добавила: – Очень больно.

Тот поднялся со стула и схватил часы:

– Осталось пятнадцать минут. – Он не спеша вышел из кухни, поднялся по лестнице и начал ругать сестру.

Я с трудом сдержала желание расслабиться. Блюдо даже не покачивалось. Оставалось только продержать его в том же положении еще пятнадцать минут. Пятнадцать минут – это ерунда, столько я могу вытерпеть в любом состоянии, так ведь?

В сравнении с фокусами Гудини подобная задача была сущей чепухой. Например, во время трюка «Вверх ногами» его заковывали в колодки, а потом опускали в цистерну с водой. Там он находился две минуты, за которые успевал освободиться. Такой трюк он выполнял сотни раз.

В «Подводном ящике» на него надевали наручники и кандалы, а потом он забирался в деревянный ящик. Внутрь клали двести фунтов свинца, все это заколачивали и обматывали цепями, а потом сбрасывали с баржи в нью-йоркский Ист-Ривер, как и рассказывал мне Алан. Ящик тут же шел ко дну. Через пятьдесят семь секунд Гудини всплывал на поверхность, освободившись от оков. Когда ящик вытаскивали на берег, он оказывался полностью цел, а кандалы так и лежали внутри.

Вот на какие крайности мне придется пойти, чтобы прославиться. Сэр говорил правду: нужно быть на две головы выше всех остальных. Я притворилась, что не чувствую, как неприятно трет запястья веревка и давит на макушку блюдо.

И все же я невольно задумалась, не сдвинуться ли мне на десять шагов влево, в гостиную, поближе к дивану – так, на всякий случай, чтобы, если что, блюдо упало на мягкое. Сэр постоянно говорил о том, как вредно перестраховываться. Так мыслят только неудачники, тем самым заранее предопределяя свой провал. Но он ведь и не говорил, что я все шестьдесят минут должна простоять именно здесь.

Я решила, что не буду никуда ходить. Зачем нарушать равновесие? А потом – вот оно. Бывает, что это ощущение нарастает медленно, и тогда успеваешь прижать язык к нёбу или сказать «апчхи». А бывает, как сейчас, что оно возникает резко, из ниоткуда. Я поняла, что вот-вот чихну.

Я кинулась к ковру в ту самую секунду, когда мой нос и рот разразились чихом. Голова вдруг стала ужасно легкой. Словно в замедленной съемке я увидела, как блюдо падает, падает, падает. Тремя быстрыми движениями запястья я высвободила руки из веревок и успела поймать тарелку над самым полом.

С минуту я простояла на месте, скрючившись и тяжело дыша. Когда дыхание выровнялось, я вдруг заметила, как тихо стало на втором этаже. Проповедь Сэра стихла.

По телу прокатилась волна чего-то похожего на тошноту, только намного сильнее. Не могла же я не услышать, как он спускается по лестнице? Я задержала дыхание, но гулкий пульс продолжал отдаваться в ладонях. Ноги онемели и едва не подкосились. Я представила, как меня запирают в чулане, в собачьей клетке, в гробу, в непроглядной темноте, в ярком белом освещении, в красноватых проблесках. От страха не могла ни заплакать, ни даже всхлипнуть. Покрепче сжала блюдо потными пальцами и заставила себя оглянуться на лестницу.

Его там не было. Он еще не спустился со второго этажа. Я тяжело выдохнула, затем на цыпочках вернулась на кафель и снова поставила блюдо на голову. Убедившись, что оно не шатается, снова завязала веревку на запястьях. «Спасибо, Гудини».

Прислушалась, ожидая шагов отца. Через полминуты он спустился по лестнице, ворча:

– Твоей сестре прямая дорога в актрисы. – Он достал из кармана секундомер и бросил его на стол. – Все в порядке с ее ногой.

Через несколько минут секундомер запищал и завибрировал. Сэр посмотрел на экран, потом на мою голову и нажал на «стоп».

– Разрази меня гром, милая. Видишь, что бывает, когда ты всерьез задаешься целью?

Я улыбнулась. Он не спеша подошел ко мне. Когда блюдо исчезло с макушки, голова показалась такой легкой, будто вот-вот улетит. Я задержала дыхание, пока Сэр разматывал веревку. Но если я и завязала ее не совсем так, как раньше, он ничего не заметил.

– Как приятно-то, наверное! – Он отложил веревку на обеденный стол.

Я потерла покрасневшую кожу на запястьях.

– Завтра после школы зайдем в магазин для фокусников. – Он взял блюдо и снова принялся вращать его на пальце. – Что ты, кстати, оттуда хотела?

– Наручники. – Я неотрывно следила за тарелкой.

Он кивнул. Блюдо замедлилось, покачиваясь у него на пальце. Отец вздохнул, будто от скуки, и без предупреждения опустил руку. Мамино блюдо упало на пол так быстро, что я не успела даже шевельнуться. И разлетелось на сотню осколков.

У меня подкосились ноги. Голова вжалась в плечи. Я подняла несколько кусков, словно они могли склеиться обратно. Подумала о маме, которая ушла наверх. Она наверняка слышала грохот и теперь плачет, спрашивает Бога, почему ей не досталась более добрая семья, более сильная дочь. Я вонзила ногти в ладони, чтобы сдержать слезы. Сейчас мне никак нельзя было терять баллы. Я закрыла глаза и велела себе ускользнуть, как великий Гудини.

Убедившись, что не заплачу, я перевела взгляд с пола на отца. Тот наблюдал за мной с любопытством, будто за научным экспериментом.

– Зачем? – выдавила я. Неужели он понял, что я схитрила?

– Не волнуйся, милая. Уговор есть уговор. Завтра все равно сходим в магазин.

Я растерянно кивнула и начала сгребать осколки в кучу.

– Оставь. Пятнадцать баллов ты уже заслужила. Иди спать.

– Но… – Я жестом обвела окружающий меня беспорядок.

Отец подмигнул:

– Утром она сама все уберет.

Глава седьмая

Натали

8 января 2020 года

МЫ МОЛЧА СТОИМ и ждем, но из леса за стеной больше не доносится никаких звуков. Гордон с Сандерсоном переглядываются.

– Это что за чертовщина? – Шерил покрепче сжимает чемодан.

Хлоя оглядывается назад, туда, откуда мы пришли, как будто подумывает сбежать обратно.

Осматриваю живую изгородь: плотно переплетенные листья неестественного зеленого цвета. Протягиваю руку и ощупываю их. Искусственные. Взгляд скользит на два с половиной метра вверх, туда, где заканчивается стена. Наверху торчат маленькие металлические шипы.

– Это от птиц, – произносит Гордон мне на ухо. Я вздрагиваю, а потом представляю на каждом шипе по птичке: воробьи, камышевки, желтогорлые певуны, застрявшие в этом царстве прогресса. Убираю руку от листьев.

Сандерсон снова направляется вперед по узкой тропинке между домом и стеной. Заметив, что за ним никто не идет, что мы так и стоим на месте, бледные от испуга, он останавливается:

– Не волнуйтесь. Скорее всего, это просто занятия идут.

– Скорее всего? – уточняю я.

– В лесу? – спрашивает Хлоя.

Голос Шерил дрожит:

– Ощущение такое, будто кого-то пытают.

Сандерсон шутливо вскидывает руки, словно капитулирует перед противником:

– Ну, мы ведь вам и не обещали, что все будет по-обычному.

– Разве вы не поэтому к нам записались? – добавляет Гордон.

«Приезжайте за самосовершенствованием, бонусом получите ожившие кошмары».

Сандерсон продолжает идти. Мы все, помедлив, следуем за ним.

– Вы не слышали об экспозиционной терапии? В «Уайзвуде» все построено вокруг победы над страхом. Чтобы победить страх, нужно стать уязвимым. Иногда, чтобы поставить себя в уязвимое положение, мы танцуем дурацкие танцы, иногда – кричим во все горло. Я делал и то и другое. Не поверите, каким свободным себя чувствуешь после этого.

Представляю, как Кит уходит в темную чащу и кричит до хрипоты, пока не надорвет горло. У меня снова едва не подкашиваются ноги. Неизменный узел внутри затягивается еще туже, но Шерил и Хлоя приободряются. Они уже не разделяют мою тревогу. Им предложили долгожданное разумное объяснение: все странности служат определенной цели. Эксцентричность как способ лечения.

Когда мы подходим к заднему фасаду большого дома, я окидываю взглядом территорию. Все засыпано снегом. Свинцовые облака затянули небо, так ярко голубевшее утром. Без теплых солнечных лучей холод буквально обжигает. Снова наползает плотный туман, будто пришедший вслед за нами из Рокленда. Ветер воет. У меня стучат зубы. На снегу разбросаны следы, но никаких других людей вокруг не видно. Впрочем, я все же чувствую их присутствие, чувствую скользящие по мне взгляды.

Остров большой, размером не меньше четырех или даже пяти футбольных полей, насколько я могу судить. Перед нами возвышается столб с бежевыми стрелочками. Одна указывает налево («СТОЛОВАЯ»), на длинное темно-зеленое здание, присоединенное к большому дому. Другие повернуты направо. Первая указывает на «ЗАЛ ДЛЯ ЗАНЯТИЙ» в модульном домике. Вторая – «ГОСТЕВЫЕ ДОМИКИ» – направлена на дома, стоящие кольцом в несколько рядов. Я медленно поворачиваюсь вокруг своей оси. Со всех сторон высится стена высотой в два с половиной метра, но и она кажется маленькой в сравнении с нависающими над ней деревьями. Все это вместе полностью заслоняет океан. Отсюда даже волн не слышно, ведь вой ветра заглушает остальные звуки. Я покусываю ноготь на большом пальце.

Гордон поворачивается к Сандерсону:

– Пожалуйста, отведи миссис Дуглас и мисс Салливан в столовую пообедать, а потом отнеси их багаж в номера сорок два и сорок три. После обеда проведешь им обычную экскурсию по острову и покажешь, где их домики. – Он слегка кивает двум женщинам. – Приятного отдыха.

Потом поворачивается ко мне:

– А с вами я сам разберусь.

Сандерсон, спеша скрыться от внимательных глаз Гордона, послушно ведет Шерил с Хлоей в столовую. Он придерживает для них дверь, и все трое исчезают внутри.

Как только они уходят, Гордон переключает все внимание на меня. Он пугающе безмолвный, как и все это место. Где остальные гости? Я подумываю о том, чтобы сорваться с места и побежать к веренице домов, заглядывая в каждый, пока не найду сестру. Гордон, может, и крепкий малый, но меня уж точно не обгонит.

Двери столовой снова распахиваются. Наружу высыпают люди: молодежь лет двадцати с небольшим, удивительно бодрые старички и посередине толпа всех остальных возрастов. Невольно расслабляюсь от облегчения. Наверное, обед только что закончился. Вглядываюсь в лица, высматривая Кит. Обитатели «Уайзвуда» одеты в джинсы, дутые куртки и закутаны в шарфы для защиты от холода. Некоторые несут с собой стопки книг; у других в руках инструменты для уборки. Все выглядят расслабленными, но их движения осмысленные и целенаправленные. Две молодые женщины идут, запрокинув головы и высунув языки, хихикая и пытаясь поймать ртом снежинки. Все выглядят… как нормальные люди.

Даже счастливее, чем нормальные люди, если честно. У большинства нет мешков под глазами. Кожа сияет. Проходя мимо нас, они широко улыбаются. Никто не расхаживает в белых балахонах и не пьет кровь. Может, Кит прекратила общение со мной вовсе не из-за «Уайзвуда». Может, она даже не задумывалась, когда решила остаться здесь. Может, ей просто надоела сестра-всезнайка, критикующая каждый ее шаг.

Мы с Кит часто ссорились (из-за карандашей, велосипедов, мальчиков; из-за того, что она не хотела откладывать деньги на пенсию), но больше всего мы ругались из-за мамы. Кит ходила вокруг мамы на цыпочках. Позволяла ей лежать в спальне целыми днями, в то время как я вытаскивала ее из кровати и заталкивала в душ. Кит была маминой любимицей, потому что она никогда не давила, мирилась с ее слабостью, будто с еще одним членом семьи. Сестра нежничала с мамой, а мама – с ней. Они поглаживали друг друга по спине и договаривали друг за друга фразы. По вторникам мама и Кит обязательно собирали пазлы. Они прекрасно знали, как я ненавижу пазлы. Эти двое были словно одним сознанием, разделенным на два тела. Я пыталась добиться маминой любви достижениями: била рекорды по чтению школьной программы, подрабатывала спасателем в местном бассейне. А она лишь похлопывала меня по плечу и продолжала собирать пазлы.

В шесть лет у меня выпал первый зуб, и я старательно спрятала его под подушку. Зубная фея так и не пришла. Через несколько лет, когда первый зуб выпал у Кит, я уже знала, кто такая зубная фея – точнее, кто должен играть ее роль. Мне невыносимо было видеть на лице Кит разочарование, которое я сама однажды пережила. Поскольку денег у меня не было, я положила спящей сестре под голову свою любимую игрушку (плюшевого слоника, которого Кит давно мечтала заполучить) и спрятала в карман ее крошечный резец. Я как могла брала на себя то, с чем не справлялась мама: перед школой бросала в тостер замороженные вафли, проверяла, сделала ли сестра домашнее задание, умылась ли она перед сном. Может, поэтому Кит и прощала мамины слабости; у нее все-таки было детство.

Три года назад, когда у мамы обнаружили рак легких, мы с Кит начали еще чаще ругаться. Через год после похорон Кит объявила, что едет в «Уайзвуд». Знаю, ей было неприятно видеть, как я реагирую на мамины болезни. Она не знает и половины всей правды. Уже два года этот вирус пожирает меня изнутри.

Вышедшая из столовой группа рассеивается. С виду они, может, и безобидные, но кто-то из них прислал мне письмо с угрозами. Собравшись с мыслями, поворачиваюсь к Гордону:

– Не знаете, где сейчас Кит?

Он качает головой. Скрещиваю руки на груди. Его немногословность меня утомила.

– Как зовут вашего начальника?

Он усмехается:

– Моего начальника?

– Перед кем вы отчитываетесь?

– Мы все отчитываемся перед Гуру, – передразнивает он.

– Если вы отказываетесь мне помогать, тогда я хочу поговорить с ним.

Его голос источает снисходительность.

– Вы ничего не знаете об этом месте.

– Так просветите меня, – огрызаюсь я.

– Видно, что вы привыкли получать желаемое, но здесь не горячая линия для рассерженных клиентов, где вы можете раз за разом требовать менеджера покрупнее, пока не добьетесь своего. Здесь мы все равны. Я прожил в «Уайзвуде» дольше всех, но по-прежнему хожу на занятия, как и остальные.

Пытаюсь перебить его, но его голос заглушает мой:

– Гуру не станет тратить время на таких, как вы, да и все остальные тоже – у нас есть дела поважнее. Кит работает по всему острову. Поскольку маячок она не носит, понятия не имею, где она сейчас. Дабы не продлевать ваш визит дольше необходимого, отправлю ее к вам в номер, как только увижу. – Он указывает на жилые домики. – Прошу.

Спорить с Гордоном – только зря тратить время. Он явно не желает помогать. Лучше уж сама обойду территорию. Если Кит здесь работает, я непременно ее встречу.

– Куда мы идем?

Он указывает на спортивную сумку, висящую у меня на плече:

– Подумал, вам не помешает сбросить багаж.

Мы пробираемся между гостевых домиков, расположенных по периметру в виде четырех концентрических кругов. Это простые, но крепкие здания с окнами в трех из четырех стен. Учитывая близость домов друг к другу, тут, наверное, легко подглядывать за соседями. Если там нет штор, которых не видно снаружи, кто-нибудь может наблюдать за тобой, пока ты спишь.

– Осторожнее здесь, – говорит Гордон, когда мы проходим мимо большой ямы в центре всех кругов.

Должно быть, это бассейн. После такого снегопада легко не заметить его, если не смотреть под ноги, и упасть в бетонную дыру. Или тебя могут туда столкнуть.

– Мне нужно две вещи – потом я вас отпущу. – Гордон хрустит костяшками пальцев. – Во-первых, ваш телефон.

Закусываю щеку изнутри:

– Я его не брала.

Он внимательно наблюдает за мной:

– И где же он в таком случае?

– Оставила дома.

Гордон недоверчиво поджимает губы.

– Подумала, что здесь все равно не будет связи.

Он готовится возразить, но чей-то глубокий голос у нас за спиной зовет его по имени. Мы оба оборачиваемся.

– Где ты был? – спрашивает незнакомец. На вид ему где-то за сорок, он высокий, крепкий и лысый. Борода у него такая густая и длинная, что даже Хагрид позавидовал бы.

Морщинистое лицо Гордона искажает гримаса.

– Я сейчас занят. Не устраивай представление.

Незнакомец разгневанно моргает:

– Постоянно уходишь куда-то, тебя по несколько дней не найти.

– Меня не было всего пару часов, я забирал новых гостей. – Он косится на меня.

– Этим занимается Сандерсон.

– Да, но сегодня он что-то совсем расклеился. А теперь, уж извини, мы тебя оставим. – Он отходит от крепыша и продолжает путь по тропинке.

Незнакомец с разгневанным лицом удаляется в противоположную сторону.

Туман успел поредеть и теперь висит вокруг нас словно дырявые занавески, но снег сыплет все гуще, а тучи спускаются все ниже, удушающе простираясь над головой.

– Значит, ваша доброжелательность распространяется не только на гостей, но и на сотрудников, – замечаю я.

Гордон сжимает челюсти:

– От вашей семейки Коллинз одни неприятности, вы в курсе?

Интересно, чем Кит умудрилась насолить этому типу.

– О нет, значит, на парный велосипед вы со мной не сядете?

Не обращая внимания на мой выпад, он останавливается у шестнадцатого номера и достает из кармана ключ-карту.

– Ночевать будете здесь.

– Ладно. – Я тяну руку за картой.

– Как странно. – Он не спешит разжать пальцы, рассматривая меня. – Вы сказали, что оставили телефон дома, но я точно знаю, что вы им сегодня пользовались на парковке в гавани.

Вздрагиваю и роняю сумку. Мы с Гордоном одновременно наклоняемся, но тот успевает схватить ее первым. Он заглядывает внутрь, потом еще несколько секунд держит ее, прежде чем отдать мне. Наши взгляды встречаются.

– Вы уж как-нибудь определитесь с тем, что отвечать. – Гордон вручает ключ. – Лжецов у нас не жалуют.

Глава восьмая

Я УСТАВИЛАСЬ НА БАРХАТНУЮ бордовую ткань. По лбу стекала капелька пота. Когда занавес раскрылся, я подавила желание убежать со сцены и натянула улыбку.

Сжав покрепче волшебную палочку, вышла вперед по отполированным деревянным подмосткам. Месяц назад прожекторы слепили меня. Теперь я их почти не замечала. Окинула взглядом школьный зал. Из трехсот сидений половина занята – у меня еще никогда не было так много зрителей. В нашем маленьком городке редко устраивали представления. Молва обо мне быстро разнеслась среди жителей.

В самом центре на первом ряду сидели Сэр и мама. Джек в зале не было. Несколько месяцев назад она уехала на учебу – да если бы и не уехала, она все равно не пришла бы на мое представление. Сестра выбрала университет на западе страны, стремясь оказаться как можно дальше от дома. Я старалась меньше ей докучать, берегла звонки до тех ночей, когда мне становилось по-настоящему страшно из-за того, что может сотворить отец. Она ни разу не взяла трубку.

Мама надела свое лучшее воскресное платье. Сэр пришел в джинсах и футболке. Я всякий раз просила их не приходить, желая сперва отточить выступление до совершенства, но вчера отец не пожелал слушать отказов. Мама помахала мне из зала. Сэр подмигнул.

Они волновали меня в последнюю очередь. Я подошла к микрофону и представилась:

– Добро пожаловать на шоу «Земные чудеса». – Я поискала в толпе четыре прыщавых лица, затем схватила микрофон и обвела жестом сцену, на которой заранее расставила пустые цветочные горшки. – Прежде чем мы начнем, давайте добавим сюда красок. – Направила палочку на один из горшков. В нем тут же расцвел красный, как губная помада, тюльпан. Кто-то ахнул. Я пошла от горшка к горшку, выращивая разноцветные цветы – каждый следующий красивее предыдущего. Зрители восхищенно лепетали. Я успела отточить этот фокус настолько, что повторила бы его даже во сне. Я не раз просыпалась, направляя вперед указательный палец вместо палочки. Когда во всех горшках появились цветы, я подняла руки и повернулась к залу. Напитавшись бурными аплодисментами, выдохнула, и мои губы впервые за вечер сами сложились в широкую улыбку.

Я все еще не видела их. Может, у них сегодня репетиция.

После фокуса с цветами я перешла к картонному столику в левой части сцены. Энтузиазм зрителей придавал мне смелости. Я настроилась на знакомый ритм своего шоу – сорокаминутной программы, которую составляла и отрабатывала шесть месяцев. Я схватила со стола старую бечевку, разрезала ее напополам и снова сделала целой. Шары для гольфа появлялись у меня между пальцев и так же быстро исчезали. Я показала несколько фокусов с шарфом. Сначала вытащила изо рта одну длинную разноцветную полоску ткани. Разделила ее на пять маленьких шарфиков – по одному каждого цвета, – а затем снова соединила в один разноцветный. Эти фокусы нельзя было назвать сенсационными, но зал приходил в восторг. Если верить новой книге, которую я сейчас читала, магия заключалась не в трюках как таковых, а в том, чтобы продать себя зрителям, заставить их поверить в то, что ты делаешь.

На каждом представлении я продолжала оттачивать основы. Мне не терпелось перейти к более сложным фокусам, но я поклялась себе, что не буду этого делать, пока не доведу до совершенства программу, которую уже составила. Я тренировалась с веревкой, пока ладони не начинали кровоточить. На пальцах, которыми я держала палочку, образовались мозоли. Каждую ночь, ложась в кровать, я засыпала раньше, чем голова успевала упасть на подушку. У меня не было ни парня, ни лучшей подруги – меня это не интересовало. Я сосредоточилась на одной-единственной цели, и мое старание уже приносило плоды. Я начала увереннее держаться на сцене. Сегодня зал реагировал как никогда активно.

Я уже готовилась перейти к любимой части представления, когда из дальнего конца зала донесся низкий неодобрительный возглас. Внутри все перевернулось. Я прищурилась. Некоторые зрители начали озираться в поисках источника шума. На заднем ряду обнаружились те самые четыре лица, которые я высматривала с самого начала. Все это время они прятались за спинками сидений, выжидая подходящий момент. Обычно они садились на первый ряд. Сердце ухнуло. «Только не сегодня. Только не в присутствии Сэра». Может, он их не услышит. Отец слегка оглох на левое ухо.

Я вернула микрофон на стойку и продемонстрировала залу наручники – те самые, которые Сэр купил после происшествия с маминым блюдом.

– Для следующего фокуса мне нужен ассистент. Есть добровольцы?

Несколько зрителей вскинули руки.

– Может, ты просто исчезнешь? – выкрикнул один из четверых, и по гнусавому голосу я узнала Алана, моего бывшего товарища по урокам плавания.

Я вытерла лоб и пробежалась взглядом по толпе. За родителями сидело семейство с двумя мальчиками. Старший зачарованно смотрел на сцену. У него были медового цвета глаза и крючковатый нос. Он напоминал ребенка, который сидит дома и читает книжки про Гудини, запоминая каждый фокус, каждую подсказку, прямо как я сама. Я ведь и до сих пор так делала. Я вызвала его на сцену, размышляя о том, освистывала ли толпа Гудини, когда он только начинал. В книжках об этом ничего не говорилось.

Гудини впервые получил признание как раз благодаря фокусам с наручниками. В одном из самых ранних представлений он объявил, что может освободиться из любых наручников, какие предоставят ему зрители или местная полиция. И сдержал слово. После этого он перешел к освобождению из тюремных камер, потом начал прыгать с мостов, позже – запирать себя в ящиках, которые бросали в воду. В пятнадцать лет я не представляла, как мне обзавестись реквизитом, необходимым для выполнения более поздних трюков Гудини. Как мне проникнуть в тюрьму? Надо ли получать разрешение на то, чтобы прыгнуть с моста? Такие задачи представляли невероятную сложность для девочки, которая никогда в жизни не уезжала из родного города дальше соседнего округа. Отсутствие других возможностей заставило двигаться мелкими шажками. В детстве я сама научилась карточным фокусам, как Гудини. Если простые трюки с наручниками помогли его звезде взойти, значит, я тоже должна их освоить.

Зачарованный мальчик вышел на сцену.

– Как тебя зовут?

– Гэбриел.

Я вспомнила фокусника, который много лет назад вызвал меня на сцену.

– Вы с семьей приехали сюда издалека, Гэбриел?

Он уставился на маму с неприкрытым испугом на лице. Та ободряюще кивнула. Мальчик открыл рот:

– М… м-мы из Олдсвилла.

Между нами и Олдсвиллом было еще несколько городков. Я подмигнула родителям Гэбриела. Его младший брат сидел буквально на самом краешке сиденья. Его глаза светились от восторга.

– Спасибо, что приехали на мое представление. – Я снова повернулась к Гэбриелу. – Ну что, готов поработать моим ассистентом?

Он с энтузиазмом закивал, немного расслабившись.

Подняла наручники повыше. С этой парой я тренировалась почти пять лет и наизусть знала каждую царапинку и вмятинку на металлических браслетах. Освобождение из них стало моей второй натурой.

Протянула Гэбриелу наручники. Он застегнул их на моих запястьях, а потом показал зрителям ключ, чтобы они могли убедиться, что тот у него, а не у меня в руках. Школьники из драмкружка притихли, когда Гэбриел представился и помог мне с наручниками, но теперь снова продолжили выкрикивать обидные замечания так громко, что даже мой отец явно все слышал.

– Попробуй лучше наколдовать себе друзей, – сказал Алан.

Сэр поджал губы, но продолжил смотреть на сцену. Остальные зрители то и дело оглядывались через плечо. Некоторые издавали неуверенные смешки, надеясь, что все это часть представления. Некоторые кривились, глядя на моих одноклассников. Одна женщина призвала их соблюдать тишину. В основном зрители были озадачены. От моего представления их то и дело отвлекали подростки на заднем ряду, которые, даже когда не насмехались надо мной, все равно перешептывались и поддевали друг друга. У меня запылали щеки.

Гэбриел на сцене продолжал смотреть на меня – единственный из зрителей, кто не обращал внимания на задир. Наручники загремели, привлекая внимание к моим дрожащим рукам. Я замешкалась, ковыряясь в замке. Весь зал уставился на меня. Они наверняка понимали, что у меня что-то не выходит, что я не нарочно нагнетаю напряжение. Ошибки в программу не входили.

За прошедший месяц я что только не предприняла, пытаясь избавиться от задир из драмкружка. Сначала я попробовала поговорить с ними лично. Потом прямо во время выступления подошла к микрофону и громко потребовала соблюдать тишину. Затем попросила о помощи учителя, который последил за порядком пару представлений, но не успевал ходить на каждое. Раз за разом одноклассники продолжали меня донимать. Наказания их не пугали – за них все равно вступалась мисс Кравиц. Наконец я решила, что не буду обращать на них внимания. Так они унимались быстрее всего – если к этим издевательствам три раза в неделю вообще можно было применить слово «быстро».

– Ты никому не нравишься! – крикнул Алан.

Я продолжила возиться с наручниками. Мне никак не удавалось с ними справиться. Обычно я выполняла фокус вдвое быстрее. Я чувствовала, как по мне ползают взгляды зрителей. Пульс отдавался в ушах. Я слишком громко дышала, у меня пересохло горло. Может, даже в зале слышно, как громко у меня стучит сердце.

Наконец я стянула с себя чертовы наручники и протянула их Гэбриелу, который подрастерял энтузиазм, когда фокус затянулся. Я попросила его повыше поднять наручники, чтобы зрители на них посмотрели, а потом проверить, что в них нет никаких скрытых пружин или потайных механизмов. Пока он изучал наручники, я потерла ноющие запястья. Во время фокуса я поранила левое. Из пореза выступила кровь (–2). Все это жалкое представление заслуживало больших жирных –10. Я бросила взгляд на Сэра. Он немного сполз вниз по креслу, как будто не хотел, чтобы кто-то узнал в нем моего отца.

Я указала на Гэбриела и произнесла в микрофон:

– Давайте проводим моего ассистента аплодисментами?

Зрители захлопали, на этот раз уже тише. Теперь уже все, кто сомневался, поняли, что насмешки не были частью программы или каким-то странным проявлением подросткового мазохизма. Я похлопала Гэбриела по плечу – тот широко улыбнулся мне и убежал со сцены. Когда он вернулся на место, младший брат с восторгом схватил его за локоть. Теперь они еще несколько недель будут снова и снова вспоминать это шоу.

– Это все на сегодня. – Я стерла кровь с запястья. – Я выступаю здесь каждый понедельник, среду и пятницу и раз в несколько недель добавляю новые фокусы, так что буду рада видеть всех вас снова. Спасибо!

Я низко поклонилась, чтобы кровь как следует прилила к голове и этим можно было объяснить мое покрасневшее лицо. Гости вежливо похлопали, а потом заторопились к выходу из зала, будто боялись заразиться от меня неудачливостью.

Я покосилась на задний ряд. Пусто. Они всегда уходили до последних аплодисментов, позволяя мне напоследок насладиться овациями без их подколок. Таким образом у меня оставалась надежда, благодаря которой я возвращалась на сцену через пару дней. Перевела взгляд на первый ряд. Мама хмурилась. Сэр сидел с каменным лицом. Занавес закрылся. Я задрожала и зажмурилась.

«Больнее, чем сейчас, уже точно не будет». Сэр постоянно говорил так, когда нам случалось удариться обо что-нибудь мизинчиком на ноге или прокусить губу. Свежая боль всегда самая худшая, но с каждой секундой она ослабевает. Мы мысленно повторяли себе сокращенную версию – «больнее не будет, больнее не будет» – и ждали, что боль вот-вот утихнет. Он был прав. Она проходила.

Я расправила плечи, спустилась со сцены и вышла в зал. Остальные сиденья уже опустели, но мои родители продолжали сидеть на месте.

– Спасибо, что пришли, – выдавила я.

Мама коротко похлопала меня по плечу, как будто боялась слишком открыто меня утешать:

– Ты отлично выступила. Господь направлял твою руку.

Сэр бросил на нее озадаченный взгляд и указал большим пальцем на сцену:

– Только не надо валить то, что там произошло, на какие-то высшие силы. – Он повернулся ко мне. – Значит, вот так твои представления обычно проходят?

Я слишком устала, чтобы прикидываться дурочкой:

– Ты про выкрики с заднего ряда? Это просто школьники из драмкружка. Они злятся, потому что все пришли на мое шоу вместо их премьеры. Они хотят, чтобы я перестала выступать, но я продолжаю, вот они и донимают меня.

Когда я пришла к директору с предложением показывать в школе «Земные чудеса», он согласился предоставить спортзал и назвал три даты на выбор для премьеры. Я, наверное, не стала бы выбирать ту же декабрьскую пятницу, на которую у драмкружка был назначен первый показ мюзикла «Пока, пташка», если бы в тот день их руководительница мисс Кравиц не назвала меня тупой на уроке физики при всех одноклассниках. Она уже не впервые принижала меня на занятиях, так что я не постеснялась занять ее священную премьерную пятницу. Откуда же я знала, что весь город и все ученики нашей школы предпочтут посмотреть на мои фокусы, а не на бездарную игру драмкружка? Обычно на их мюзиклах зал был забит до отказа, поэтому одноклассники возомнили себя великими актерами. Увидев, как мало народу пришло на этот раз, они вынуждены были взглянуть правде в глаза. И даже количество и энтузиазм субботних и воскресных зрителей – по выходным я не выступала – не смогли перекрыть их разочарование от премьеры. Их самолюбие было задето, и они жаждали крови.

Я надеялась, что после зимних каникул получится начать с чистого листа. Новый семестр, новая пьеса. В тот самый день, когда в драмкружке проходили прослушивания к свежей постановке «С собой не унесешь», директор вызвал меня к себе в кабинет. Он сказал, мол, мое шоу снискало такую популярность, что он хочет перенести его из спортзала в театральный зал. Мне предложили три раза в неделю выходить на настоящую сцену с занавесом и прожекторами вместо подмостков из скамеек. Я ушам своим не поверила. Задумалась ли я о том, что подобные перестановки заставят драмкружок менять расписание и переносить некоторые репетиции в другие помещения? В тот момент не задумалась, нет. Я пожала директору руку и осыпала его благодарностями. Я осознала, что натворила, только тогда, когда одноклассники заявились на мое следующее представление. Издевательства продолжились, но я не желала бежать обратно в спортзал, поджав хвост. Кто знает, когда мне еще выпадет шанс выступать на сцене? Если бы одноклассники вместо того, чтобы задирать меня, направили хоть часть этой энергии в мирное русло и научились хорошо играть, может, на их дурацкие спектакли тоже кто-нибудь ходил бы.

Сэр скрипнул зубами:

– Поехали домой.

Все пятнадцать минут до дома мы ехали молча. Я бы предпочла, чтобы отец уже заговорил и назвал наказание. Неведение было хуже всего. Наказанием он это не называл. Подобные задания подавались как «возможность заработать очки» – якобы все делалось ради моего благополучия, во имя самосовершенствования.

Я была уже достаточно взрослой, чтобы понимать – это не так. Но когда уже я смогу пойти ему наперекор? До университета оставалось три с половиной года. Я планировала уехать далеко-далеко, как Джек. Не в тот же университет, конечно. Куда-нибудь в противоположную сторону от западного побережья. Может, во Флориду. Я должна была выяснить, какой город находится дальше всего от нашего дома.

Мечтая о побеге, я старалась не думать о том, что придется оставить маму одну с Сэром. Джек это не помешало сбежать, так почему я должна сомневаться? У мамы когда-то был характер, да только он давно испарился. Однажды, когда Сэр уехал на работу на несколько дней, я спросила у мамы, почему она от него не уйдет. Мать вскрикнула, как будто от удара, и сказала, что принесла обет и что во всем есть промысел Божий. Когда я возразила, ответив, что ей достался какой-то плохой промысел, она возмутилась, мол, как я смею сомневаться в Его мудрости, и начала ругать за то, какая я нахалка и безбожница. В конце концов мать в гневе ушла в спальню, хлопнула дверью и заперлась на замок. Я никогда не видела ее такой злой ни до, ни после этого случая.

Мы втроем устало добрели до дома. В тот год на входной двери облупилась краска, но никто не озаботился тем, чтобы ее обновить. Я как можно медленнее разулась в прихожей; если бы сразу убежала в спальню, Сэр бы все равно позвал вниз, как только я устроилась бы поудобнее. Я покосилась на отца. Он уселся в свое любимое кресло и развернул газету. Неужели мне удастся пережить вечер без потерь? Я на цыпочках направилась к лестнице.

– Милая, – позвал он, как только я дошла до порога спальни.

Я вцепилась в дверной косяк и прониклась всей иронией своего положения: всю жизнь мечтала о собственной комнате, но теперь, когда Джек уехала, я больше всего на свете хотела, чтобы сестра была здесь. Без нее дом напоминал кладбище.

– Иду.

Внутри все сжалось от дурного предчувствия. Интересно, каково это – жить с нормальным отцом, чьи окрики заставляют закатывать глаза, а не широко распахивать их от страха? Я спустилась обратно. Сердце отзывалось громким стуком на каждый шаг. Что ему нужно? Я была слишком разбита, чтобы справиться с каким-то новым заданием. Я встала в полпятого утра, чтобы потренировать фокусы до занятия в бассейне (+1).

Остановилась перед его креслом. Обивка давно покрылась пятнами и протерлась. Он сложил пальцы домиком, как будто впервые решил меня рассмотреть, как будто нам не приходилось изо дня в день смотреть на некрасивые, злые лица друг друга.

«Пожалуйста, лишь бы не наждачка».

– Ты отрабатывала сегодня кроль на спине?

Я от удивления заморгала. Никогда нельзя было заранее угадать, что на этот раз выдаст Сэр, но нормальные вопросы он задавал редко.

– Да, – ответила с полной уверенностью, что меня заманивают в ловушку.

– Время?

– Минута пятнадцать.

Он нахмурился:

– Это твой рекорд.

+2. Тогда почему он нахмурился?

После того как я преодолела все шесть уровней курсов по плаванию – на месяц быстрее, чем Джек, – отцу этого оказалось мало. От меня требовалось стать еще проворнее, быстрее, сильнее. Он решил, что в старших классах я должна соревноваться в школьной команде по плаванию.

– Тебе пора задуматься о будущем, – заявил Сэр. – Хватит с тебя дурацких фокусов.

Я изумленно разинула рот.

– Твоя сестра получила грант за хорошую учебу, который покрывает расходы на университет. Тебе по этой части ничего не светит. Как ты собираешься платить за учебу? Будешь вытаскивать купюры из ушей у зевак?

Грант, который получила Джек, покрывал обучение только частично. Большую часть она оплачивала деньгами из чаевых, ради которых подрабатывала официанткой. У родителей вряд ли хватило бы сбережений, чтобы оплатить нам университет, но, даже если и хватило бы, они бы не стали этого делать. Сэр считал, что мы должны обеспечивать себя самостоятельно.

– Если поднажмешь на плавании, может, получишь спортивный грант. Не в серьезном университете, конечно, но, возможно, в каком-нибудь небольшом институте, где как раз хотят усилить команду.

Меня охватила злость. Любой другой отец пришел бы в восторг от моих успехов: я больше не боялась воды – ни в ванне, ни в бассейне, ни в океане. Я стала более чем уверенной пловчихой, способной спасать утопающих. Но плавание было для меня утомительной работой. Я не планировала заниматься данным видом спорта после окончания школы. Я соревновалась в чертовой команде по плаванию только потому, что отец меня туда записал.

Я откашлялась:

– Я не хочу заниматься плаванием в университете.

– Ну что ж, а я не хочу зарабатывать себе на хлеб, но такова уж взрослая жизнь – приходится заниматься тем, чем не хочется. Что ты планируешь делать со своей жизнью? Твоя сестра уже получает профессию управленца, а тебя тем временем освистывают зрители.

– Это одноклассники, которые просто хотели отомстить. Всем остальным представление очень понравилось.

– Да эти хулиганы были самой интересной частью шоу.

Я дернулась, как от удара. Пожалуй, уж лучше наждачка.

– Так вот, слушай, пока ты была маленькой, я поддерживал твое хобби, но пора переходить к серьезным вещам. Вытаскивая кроликов из шляпы, себя не прокормишь.

– Если я стану очень хорошим фокусником, то прокормлю. Я еще учусь.

– Нет уж, хватит.

Я резко втянула воздух.

– Никаких больше представлений, пока не уложишься в минуту и две секунды кролем на спине.

У меня чуть глаза на лоб не вылезли.

– На тринадцать секунд меньше? Другие девочки в команде каждую секунду зубами вырывают.

– Ну так они занимались плаванием, когда ты еще страдала ерундой на озере Миннич.

Отличное описание для того случая, когда я чуть не утонула.

– Тебе, в отличие от них, еще есть куда расти, – фыркнул отец. – И не нужно подстраиваться под чужие стандарты, милая. По-моему, сократить время на тринадцать секунд к концу учебного года – это вполне выполнимо.

– Каким образом?

Он пожал плечами:

– Поработай над техникой. Нарасти мышцы. Займись кардио. Ты умеешь быть изобретательной, когда очень хочешь. Что-нибудь придумаешь.

Я ошарашенно уставилась на него, отказываясь соглашаться на такие невыполнимые требования.

Он прищурился:

– Я серьезно. Никаких больше шоу, никаких тренировок, никаких фокусов. Пока не сократишь время.

Я сжала зубы:

– Я могу делать и то и другое одновременно. Буду совершенствоваться и в плавании, и в фокусах.

– Да ни черта. Подумай наконец своей дубовой башкой и пойми: здесь у твоих фокусов нет никакого будущего. Такой хренью надо заниматься в каком-нибудь Нью-Йорке. А ты, – он ткнул пальцем в журнальный столик, – живешь здесь.

Меньше чем через год я получу водительские права. Тогда смогу сбежать из дома и уехать далеко-далеко. Можно будет бросить школу, найти себе где-нибудь спальное место и придумать другой способ сдать выпускные экзамены.

– С магией покончено.

Его взгляд словно бросал вызов, мол, попробуй возразить. Спорить было бесполезно. Я понурила голову:

– Да, сэр.

– Сколько раз я тебе говорил, что, если ты приложишь усилия, однажды из тебя выйдет толк? Но ты должна сосредоточиться на серьезных вещах. Хватит заниматься ерундой. – Он покосился на телевизор. – Неси сюда свою тетрадку с баллами.

– Да, сэр, – повторила я.

Я добрела до своей комнаты, плюхнулась на кровать и обхватила Мистера Медведя так крепко, что руки заболели. Потом открыла ящик тумбочки и вытащила тетрадку. Захотелось вышвырнуть ее в окно.

Отныне придется заниматься до того, как проснется Сэр. Выступать я могу с импровизациями в секретных местах для маленьких групп зрителей. Читать и искать новую информацию начну в библиотеке, а родителям скажу, что нам задали групповое задание. Буду оттачивать мастерство до крови, до синяков, пока не стану безупречной и бесстрашной, как Гудини. Если понадобится, перееду в Нью-Йорк. Сэр может сколько угодно мне угрожать, но я не сдамся.

Я никогда в жизни не откажусь от сцены.

Глава девятая

Натали

8 января 2020 года

– А Я НЕ ЖАЛУЮ ТЕХ, кто называет меня лгуньей. – Бросаю на Гордона убийственный взгляд, подношу ключ к сканеру и слышу, как замок открывается. – Тот, кто передает вам информацию, что-то напутал. – Сердце бешено стучит. Толкаю дверь и затаскиваю внутрь сумку, не давая ему шанса ответить.

Что я знаю обо всех этих людях, о том, на что они способны? Откуда мне знать, что их угрозы ограничатся письмами? Ощупываю синяк на запястье и представляю, как Гордон за волосы тащит меня к морю и держит мою голову под водой, пока я не потеряю сознание. Сможет ли кто-то выяснить, куда я поехала? И станет ли кто-то вообще меня искать?

Мотаю головой, прогоняя страшные картины, и осматриваюсь в домике. Комната безупречно чистая: ни пылинки. Интерьер аскетичный, как в жилище лесоруба: функциональный, но без украшательств. К дальней стене придвинута односпальная кровать. Отглаженное белое белье заправлено с идеально ровными уголками. Напротив кровати стоят простой дубовый стол и стул с жесткой спинкой. За раздвижными дверцами обнаруживается небольшой шкаф. Ни ковра на полу, ни гаджетов на тумбочке, ни картин на стенах. Только на сосновых досках древесные узоры, напоминающие пчелиный рой.

– И еще кое-что, – говорит Гордон.

Вздрагиваю и оборачиваюсь. Тот успел перешагнуть через порог и оказаться в моей комнате. Он закрывает дверь, лезет в портфель, висящий у него на плече, и достает пачку листов, прошитую скобами:

– Мне нужно, чтобы вы подписали вот это.

Пролистываю страницы договора. Там сказано, что я не имею права подавать на «Уайзвуд» в суд за травмы и моральный ущерб и обещаю не распространять «во внешнем мире» информацию о происходящем здесь. Никаких оценок и отзывов на сайтах для путешественников и вообще где бы то ни было в интернете.

«Мы не хотим раскрывать секреты фирмы и портить впечатления будущим посетителям».

Это объясняет, почему у «Уайзвуда» так мало отзывов в сети. Последние двадцать страниц сплошь покрыты отупляющим юридическим жаргоном. Поднимаю взгляд и обнаруживаю, что Гордон выжидающе смотрит на меня. Он рассчитывает, что я подпишу все здесь и сейчас. Не то чтобы я читала условия соглашения от «Эппл», прежде чем установить обновления на айфон, но в договоре «Уайзвуда» вполне могут оказаться ежевечерние жертвоприношения животных – кто их знает?

– Мне нужно внимательно все прочитать, – говорю я; он кивает, но и не думает уходить. – Без лишних глаз.

– Как скажете. – Гордон нетерпеливо постукивает ногой по полу. – Но вам придется сидеть в этой комнате, пока не подпишете. Нам нужно защищать свою интеллектуальную собственность.

Сжимаю стопку листов. Чем дольше я стою тут и читаю, тем дальше откладываю встречу с Кит. Не говоря уже о том, что я несколько часов не проверяла почту. Хотя телефон выключен, мне все равно слышится звон встревоженных уведомлений, рекой льющихся в мое отсутствие.

Наскоро пробегаюсь взглядом по страницам. Ничего дикого в глаза не бросается. Ставлю подпись над пунктирной линией и протягиваю договор Гордону.

– Оплатить проживание можете завтра перед отъездом. Ужин в шесть в столовой. – Он направляется к двери.

– Постойте, а что вы имели в виду, когда мы говорили по телефону? – Покусываю нижнюю губу. – Вы тогда сказали, что я и так уже достаточно сделала.

– Когда вы нервничаете, то постоянно кусаете губы и двигаете челюстями. По ночам вы, наверное, надеваете капы, чтобы не скрипеть зубами. – Тут же отпускаю губу, а он закладывает за спину свои медвежьи лапы. – Кит много рассказывала о вашей семье на занятиях.

Я вздрагиваю:

– Что она говорила?

– Спросите у нее сами. – С этими словами он открывает дверь и уходит.

Я прислоняюсь к ней.

– Безграничного вам дня, мисс Коллинз, – доносится с другой стороны.

Дожидаюсь, пока пульс успокоится. Через минуту до меня доходит, что я так и не спросила, в какой комнате живет Кит. Распахиваю дверь, но Гордона уже нигде не видно.

Выругавшись, осматриваюсь в комнате. Рядом со шкафом дверь в уборную, такую маленькую, что можно помыть руки в раковине, не вставая с унитаза. Вздыхаю и поднимаю взгляд, чтобы посмотреть, что стало с моими волосами в такую погоду.

На стене нет зеркала. Обыскиваю крошечную уборную. Зеркала нет нигде. Возвращаюсь в комнату и осматриваю стены своего временного дома размером не больше десяти квадратных метров. Открываю ящики, проверяю шкаф, даже заглядываю под кровать. Ни одного зеркальца.

Смирившись с отсутствием зеркала, осматриваю окна в поисках занавесок или жалюзи. Ничего из этого не обнаруживается. За окном никого не видно, но это не значит, что там никого нет, – можно спрятаться за другим домиком или за деревом. Отхожу от окна, уношу куртку в уборную и закрываю дверь. Убедившись, что установлен бесшумный режим, достаю телефон и включаю его. Скрещиваю пальцы на удачу и проверяю экран.

«Нет сети».

Издаю стон и лезу в настройки. Вайфая, разумеется, нет. Жду еще минуту – вдруг сигнал все же появится, но плашка «нет сети» не исчезает. При мысли о том, как красная цифра непрочитанных уведомлений все растет и растет, у меня все начинает чесаться. Придется найти место на острове, где можно поймать сеть. Окидываю взглядом стены в поисках розеток, чтобы зарядить телефон, и понимаю, что их нет. Стою посреди комнаты в растерянности, пока до меня не доходит, что гостям розетки не нужны, потому что им нельзя пользоваться никакими гаджетами. Будильник на прикроватной тумбочке работает от батарейки.

Вытаскиваю из спортивной сумки вещи, которых мне хватит на одну ночевку. Бюстгальтер и белье, как обычно, кладу на верхнюю полку, пижама отправляется на вторую, а джинсы и любимый бирюзовый свитер – на третью. Раньше я хранила свитера на вешалках, но потом прочитала, что от этого растягиваются плечики; теперь складываю их пополам, а потом еще втрое. Если в домике нет зеркала и розеток, то утюг искать точно бессмысленно, но я все же проверяю ради джинсов. Потерпев неизбежную неудачу, вздыхаю. Хоть убейте, не понимаю, почему большинству людей лень потратить три минуты на то, чтобы привести себя в приличный вид. Прячу телефон в пижаме и закрываю дверцу шкафа.

В ящике стола обнаруживается карта комплекса. Кладу ее в карман вместе с ключом и снова натягиваю тяжелую куртку. Выхожу на улицу, проверяю, что замок закрылся, и отправляюсь в путь. Как это ни абсурдно, я испытываю облегчение, заметив, что ползучий туман растаял. Ему на смену пришли кружащиеся хрустальные снежинки. Запрокидываю голову и смотрю, как они летят. На секунду мир кажется спокойным и безопасным. Потом на меня со свистом налетает порыв ветра, и чары развеиваются. Направляюсь к внешнему кругу домиков. Шагая по свежим сугробам, невольно вспоминаю Кит. Она ненавидит ходить по нетронутому снегу, ей не хочется нарушать его безупречную гладь. По настоянию сестры мы с ней не раз ходили в обход, лишь бы этого избежать. Интересно, как она решает эту проблему на острове. Улыбаюсь, представляя, как она каждое утро просыпается пораньше, чтобы почистить дорожки. Кит всегда умела находить в жизни какое-то волшебство.

Заглядываю в каждое окно в поисках сестры или хотя бы ее вещей. Во всех комнатах пусто и чисто, будто в отеле, который еще не открылся. Где же вещи гостей? Не может быть, что они все повернуты на порядке. Нигде не видно ни купальников, ни очков для плавания, ни карточных колод, ни потертых книжек в мягкой обложке. Ни следа Кит. Несмотря на холод, у меня потеют подмышки.

Где все? Я чувствую, что они где-то рядом. По мне скользят взгляды чьих-то блестящих глаз, но, обернувшись, никого и ничего не обнаруживаю.

Закончив с внешним кругом, перехожу ко второму. Чувствую себя каким-нибудь Ночным охотником, который заглядывает в чужие окна, это быстрее, чем стучаться в каждую дверь. Снаружи все снова притихло. Никто не бродит по острову. Задумываюсь о том, как редко случается выйти на улицу и никого не увидеть. Если прямо сейчас какое-нибудь стихийное бедствие сотрет человечество с лица земли, я даже ничего не узнаю. Пульс снова учащается.

Что, если Кит попросит поскорее увезти ее отсюда, как только мне удастся ее найти? До материка больше часа по воде. Что, если «Песочные часы» перевернутся в шторм? Понятия не имею, далеко ли отсюда до ближайшей суши, и уж тем более – как до нее добраться. Что, если этот остров сам канет под воду, целиком проглоченный Атлантикой? Что, если я так и не успею ей рассказать? Что, если кто-то меня опередит?

Останавливаюсь между домами и упираюсь руками в колени, пытаясь отдышаться. Я всегда ненавидела секреты: ненавидела иметь свои собственные, узнавать и хранить чужие. Тайна грызет меня изнутри, как червь, проедая дыру прямо в сердце. Глубоко вдыхаю. Если одна из двух сестер Коллинз и может позволить себе потерять самообладание, то точно не я. Приходится подождать, пока дыхание выровняется.

Меня охватывает странная уверенность, что за мной наблюдают, и я поднимаю голову. На тропинке в нескольких метрах от меня две женщины. У той, что постарше, доброе лицо. Вторая, средних лет, буквально излучает неуемную энергию. Они закутаны в зимнюю одежду, но обе без шапок, благодаря чему замечаю их одинаковые стрижки.

Обе обриты налысо. Кожа обтягивает их черепа, подчеркивая каждую вмятинку, выпуклость и борозду. Голову пожилой женщины покрывают пигментные пятна, но вторая выглядит хуже – у нее продолговатый череп и несимметричные уши. Обе они напоминают отражения в комнате смеха: два яйца, которые вот-вот треснут. Морщусь, глядя на их незащищенные головы, и представляю хрупкое серое вещество, скрытое под тонкой корочкой.

Старшая женщина улыбается:

– Все хорошо, милая?

Они могут знать, где найти Кит. Я подхожу к ним:

– Спасибо, порядок.

Вторая женщина рассматривает меня. Ее глаза едва не светятся. Вблизи замечаю, что у нее полные губы и острые скулы.

– Свежая кровь?

Я не успеваю ответить – встревает старшая:

– Она имела в виду, что мы вас тут раньше не видели? Я Рут? – Она наклоняет голову и произносит все фразы с вопросительной интонацией. – Я веду у всех гостей вводный курс и пока не видела вас на занятиях? Вы, случайно, не Хлоя или Шерил?

Качаю головой:

– Я здесь ненадолго, приехала кое-кого навестить.

Рут растерянно моргает:

– Навестить?

Вторая женщина дергается:

– В «Уайзвуде» никого не навещают.

– Как вы сюда попали?

– В «Уайзвуде» никого не навещают, – не унимается вторая, слегка пружиня на носочках.

– На пароме с Гордоном. Сегодня днем, – отвечаю я Рут, стараясь не обращать внимания на ее сумасшедшую спутницу.

– С одним Гордоном? – пищит Рут.

– Нет, там был еще парень, которого зовут Сандерсон.

Рут выдыхает и опускает взгляд вниз, рассматривая собственные ботинки.

– Вы не знаете, где найти Кит Коллинз? – спрашиваю я.

Рут вскидывает голову:

– Так это к ней вы приехали?

– Друзья и родственники не должны вместе находиться в «Уайзвуде», – предупреждает вторая.

Рут потирает лоб, будто пытаясь отогнать подступающую головную боль.

– Вы ее не видели? – продолжаю допытываться.

– Простите, милая, не видела. К сожалению, не могу сказать ничего полезного.

Киваю и уже готовлюсь отвернуться и пойти своей дорогой, когда та, что моложе, вдруг говорит:

– Я знаю, где она.

Жду продолжения.

– На пути к бесстрашию. – Она подмигивает Рут.

Я хмурюсь:

– Как насчет конкретной точки на карте?

– А мы кто, по-вашему, – Льюис и Кларк? – Она взвизгивает от смеха, как какая-нибудь банши. Ее высокий голос режет уши.

– Господи, София, прекрати. Наша гостья что-нибудь не то о тебе подумает.

София многозначительно смотрит на меня. По-моему, тут и думать нечего: она сумасшедшая.

– Буду рада, если вы заглянете ко мне на занятия, – добавляет Рут. – Курс для начинающих будет завтра в семь утра.

Да уж, звучит увлекательно. В памяти невольно всплывает тот злополучный день в старшей школе, когда на глазах у всего класса у меня из кармана выпал тампон.

– Спасибо. Ну, я пойду. – Машу им рукой и спешу покинуть эту парочку.

– Если передумаете, – кричит вслед Рут, – мне кажется, я могу помочь вам справиться с грузом одиночества.

Откуда она это взяла? Оборачиваюсь и вижу, что обе женщины стоят неподвижно, уставившись на меня. Никто не смеется. Продолжаю идти дальше. Просто не могу понять, как Кит умудрилась вписаться в эту компанию, почему ей здесь настолько понравилось, что она осталась у них работать. Кит доверчива, но способна остановиться, когда всякая хрень начинает зашкаливать. Она ко всем относится хорошо, пока не убедится, что человек этого не заслуживает. Кит позволяет другим пользоваться ее добротой, но до определенного предела. Как она могла подумать, что «Уайзвуд» даст ей ответы на все вопросы? Я всю жизнь старалась научить ее быть более скептичной, даже бесчувственной, если придется. Она не поддается; ей хочется верить, что все люди по природе своей хорошие. И вот чем все заканчивается: мне приходится мчаться невесть куда и силой возвращать сестру к суровой действительности. Не знаю никого, кто отрывался бы от реальности чаще, чем Кит.

Поскольку до темноты у меня не так много времени, решаю не обходить остальные гостевые домики. Вместо этого направляюсь в северо-западный угол территории, где стоит второй модульный домик. Подкрадываюсь к нему, опасаясь, как бы меня не заметили изнутри, но на окнах опущены жалюзи. Почему в домиках для занятий они есть, а в жилых – нет? Стою снаружи, прислушиваясь, но не могу разобрать ни одного слова. Вместо пылких речей или инструкций для медитации из-за двери доносятся стоны и крики. По позвоночнику пробегает дрожь. Торопливо отхожу от домика.

Теперь у меня не то что мурашки по коже – мурашки по мурашкам. Снег сыплется унылыми комками. Слякоть попадает в обувь, пропитывает носки. Ругаю себя за то, что не оделась потеплее, и решаю заглянуть к себе в номер, надеть еще один слой одежды, а потом уже продолжать поиски.

Трусцой пересекаю остров, добираюсь до своего домика, стряхиваю снег с обуви и оставляю ее на коврике у входа. В комнате снимаю куртку и перчатки и растираю ладони друг о друга. Номер, может, и пустоват, но, по крайней мере, здесь тепло.

Резко останавливаюсь, учуяв незнакомый запах. Женский парфюм с резкими нотками, которые не могу точно определить. Неужели здесь кто-то был? Отгоняю от себя подозрения. Это уже паранойя. Остров расшатал мне нервы. Подхожу к шкафу и раздвигаю дверцы. Надену еще один свитер, и будет теплее. Наклоняюсь к третьей полке, но обнаруживаю там только джинсы. Место, где лежал свитер, пустует. Я хмурюсь.

Выпрямляюсь и краем глаза замечаю бирюзовую полоску. Поворачиваюсь к ней и тут же отшатываюсь от шкафа, будто от огня. Сердце колотится где-то в горле, не выпуская рвущийся наружу крик.

На вешалке, слегка покачиваясь, висит мой любимый свитер.

Глава десятая

ЕЩЕ ОДИН ЗАПЛЫВ. Я нырнула и всплыла на спине, рассекая воду пальцами.

«И это все, на что ты способна?» – раздался в голове голос отца.

Я отогнала его, но все же ускорилась.

Красные и белые флажки, натянутые над шестью дорожками бассейна, покачивались у меня над головой. На каждом красном флажке был изображен герб моего университета. Добравшись до конца дорожки, я бросила взгляд на секундомер. Этот подход оказался на одну секунду медленнее, чем прошлый. Я вычла у себя балл, потом прогнала эту мысль.

Попробую еще раз. Сделала глубокий вдох и начала заново. Я успела полюбить стерильный химический запах хлорки. Он заглушал остальные запахи. Хлорка очищала все вокруг. Я наполовину преодолела дорожку, когда к краю бассейна подошел кто-то в неоново-желтых шортах. Я помахала своей соседке и ускорилась. Доплыла до Лизы и сдвинула очки на шапочку, пытаясь отдышаться.

– Смотри не выдохнись совсем, оставь немного сил на вечер, – сказала она.

– И на какой же обшарпанный склад мы пойдем сегодня? – поддразнила я.

– Эвелин Сияющая – настоящий бриллиант. Вот увидишь.

– Это ты нарочно скаламбурила?

Она высунула язык:

– Увидимся в общежитии.

Я кивнула и осталась еще на несколько заплывов, пообещав себе поставить новый рекорд на сегодня.

Через тридцать минут, добившись цели, я побрела к себе в комнату. Идти куда-то вечером уже не хотелось. Когда я вошла в дверь, Лиза, чьи темные волосы и кожа выглядели идеально безо всякой косметики, возилась с макияжем глаз. Без боя она не сдастся.

Простыня на моем односпальном матрасе слегка выбилась с одного конца. Я проигнорировала голос в голове, требующий вычесть один балл, подоткнула простыню идеально ровным уголком и плюхнулась на кровать:

– Кажется, я сегодня никуда не пойду.

Лиза резко отвернулась от зеркала, держа в одной руке щеточку для туши, в другой тюбик:

– Ну уж нет. В прошлые выходные я ходила с тобой на выступление этого ужасного фокусника, которого ты выбрала. Возможно, ты забыла, как он попытался вытащить голубя у меня из-под юбки?

Воспоминание вызвало у меня смешок.

– А я всего-то прошу тебя сходить со мной на перформанс.

Я недавно раздобыла новую биографию Гудини, и мне больше всего на свете хотелось на весь вечер погрузиться в его мир.

– Я устала.

– Ради чего ты так вкалываешь в бассейне? Ты ведь даже не состоишь в дурацкой команде по плаванию.

Я занималась плаванием все четыре года старшей школы, как велел Сэр. На выпускном я светилась от счастья главным образом потому, что мне больше никогда не придется надевать шапочку и очки. Вообразите мое удивление, когда через шесть месяцев свободы от бассейна я вдруг осознала, что скучаю по плаванию. Несколько недель назад я попробовала вернуться и с тех пор не пропустила ни дня. Оказалось, что заниматься спортом намного приятнее, когда сам решаешь, сколько тебе тренироваться.

– Просто старая привычка.

Лиза повернулась обратно к зеркалу и продолжила наносить тушь.

– Так заведи новые привычки. Тебе девятнадцать лет, и, насколько мне известно, в монахини ты не постриглась. Я люблю тебя, подруга, но иногда ты живешь так, будто отбываешь тюремное наказание.

Я знала, что она права, но ничего не ответила.

– Какой смысл жить в получасе езды от Нью-Йорка, если в пятницу вечером ты планируешь сидеть в общежитии?

Потому что Гудини выбрался из ящика, сброшенного в Ист-Ривер, и я хотела сделать то же самое?

Я подняла руки, сдаваясь перед ее напором, и нацепила шлепанцы для душа:

– Да иду я, иду.

* * *

Мы с Лизой встали в длинную очередь возле неприметного кирпичного здания в темном манхэттенском переулке. Это был теплый вечер – день в конце марта, когда в воздухе впервые повеяло настоящей весной. Я покосилась на свою соседку по комнате и взяла ее под локоть, радуясь тому, что она так настойчиво стремилась со мной общаться. Лиза стала моей самой близкой подругой за всю жизнь. Она училась на искусствоведа и мечтала работать директором художественной галереи. Ей нравились собаки, караоке и греческая кухня. Она не посмеялась надо мной, когда я призналась, что хочу стать фокусницей. Всего после двух месяцев знакомства Лиза пригласила к себе в гости в Пенсильванию на День благодарения, а затем позвала и на празднование Рождества, чтобы мне не пришлось ехать домой. Она, правда, не говорила, что дело в этом; просто сказала, что ее бесит младший брат, а я смогу быть своего рода буфером между ними. Когда ее отец начал расспрашивать меня о моей специальности (психолог) и о планах на жизнь после университета, я, помедлив, призналась, что мечтаю стать фокусницей. Никто из ее семьи тоже надо мной не посмеялся.

– Она не просто мечтает, – встряла Лиза. – Она четыре года выступала с собственным шоу. Она и так уже настоящая фокусница. – И подмигнула мне с другого конца стола.

Снова и снова Лиза убеждала меня в том, что ярлыки, которые вешал на меня Сэр, не соответствуют действительности. Она первая, кто прямо сказал, что он придурок.

Я не появлялась дома с начала учебы. Больше не было нужды питаться воздушным рисом и бутербродами с колбасой. Раз в пару недель я набирала маме, и пару раз за семестр мне удалось дозвониться до Джек. Каждый раз она заканчивала разговор через пять минут – якобы ей нужно было делать домашнее задание или идти на вечеринку. По неловкому отрывистому тону сестры я понимала, что ей просто не хочется говорить, что для нее я являлась частью нашего неблагополучного детства. Она нас стыдилась – осознала я наконец. Через некоторое время я оставила попытки общения с Джек. Я больше не желала навязываться ей.

С Сэром я не разговаривала с самого переезда в университет. К концу старшей школы я ускорила кроль на спине на семь секунд, но он все равно продолжал отчитывать меня за недостаточное старание. Отец не знал, что я выигрывала школьные конкурсы талантов со своими шоу фокусов все три последние года старшей школы. Да если бы и знал, ему было бы все равно.

К моменту отъезда я была ростом с него – метр восемьдесят, а мои руки окрепли от плавания. Со временем я осознала, что отец не был ни мудрым, ни смелым. Он исчерпал весь свой кредит доверия. Я перестала надеяться, что его наказания каким-то образом сделают меня сильнее. Призналась самой себе: он просто садист, ничтожный человек, у которого не было никакой другой власти, кроме возможности помыкать двумя маленькими девочками, которые больше всего на свете хотели угодить папочке. Мне надоело на каждом шагу подсчитывать очки и не терпелось убраться от него подальше.

Остатки его контроля еще довлели надо мной. Я по-прежнему не умела расслабляться. Если за дверью нашей комнаты в общежитии раздавались шаги, я спрыгивала с кровати и делала вид, что привожу в порядок рабочий стол или убираюсь в комнате. Приходилось напоминать себе (или это делала Лиза), что никто на меня не накричит и не назовет лентяйкой. Мне не нужно зарабатывать право на отдых. Я надеялась, что со временем избавлюсь от этого рефлекса.

Дверь кирпичного здания распахнулась. Очередь потекла внутрь. Лиза захлопала в ладоши. Ее радостное волнение вызвало у меня улыбку.

– Иногда ее шоу бывают интерактивными, – сказала Лиза, когда мы вошли внутрь.

Это что-то хорошее? Я окинула взглядом помещение: бетонный пол, белые стены, высокие потолки. Внутри пусто, если не считать зрителей. Обычно, когда Лиза водила меня в галереи, там были какие-нибудь… произведения искусства.

Я толкнула ее локтем и указала на пустые стены:

– Мне кажется или тут чего-то не хватает?

Лиза пожала плечами, жадно осматривая каждый сантиметр зала. Охранник на входе закрыл дверь. Минуты утекали, ничего не происходило, и всеобщее благоговение пошло на убыль. Разговоры гудели все громче. Потом дверь снова открылась, и в помещение вошла женщина – как я поняла, артистка, которая должна исполнять перформанс.

Она была миниатюрной женщиной лет шестидесяти. Ее неопрятные угольно-черные волосы, с заметной седой прядкой, доставали до пояса. Просторное радужное платье напоминало детский парашют. На лице было серьезное, даже мрачное выражение. Женщина, будто в трансе, босиком прошла в центр зала. В одной руке она держала черный лоскут.

Лиза толкнула меня локтем в бок:

– Это она! Эвелин Сияющая.

Я погладила подругу по руке.

Эвелин остановилась в середине зала и заговорила гипнотическим голосом, поворачиваясь вокруг своей оси и заглядывая в глаза каждому зрителю:

– Мы слишком привыкли к насилию. Скажи нам, что где-то на войне погибло больше миллиона человек, – мы и не вздрогнем. Будет ли наша скорбь из-за миллиона погибших в десять раз сильнее, чем из-за ста тысяч жертв? Нет. Да и должна ли она быть сильнее? – Эвелин сделала паузу. – Сколько человек должно пострадать, чтобы мы решились положить конец этой бессмыслице?

Она перестала поворачиваться и встретилась взглядом со мной.

– А что, если всего один? Что, если мы придадим насилию личный характер, поставив себя на место жертвы?

Эвелин отвела взгляд от меня и помяла в руках черный лоскут.

– Предлагаю вам оскорбить меня. Можете критиковать что угодно. Мое искусство, мою внешность, любые предположения обо мне. Не важно, верите вы в то, что говорите, или нет. Не сдерживайтесь. – Она склонила голову. – Прошу вас, начинайте.

Зрители начали переглядываться, неловко переступая с ноги на ногу. Кто-то из них непременно знал, на что подписывается. Я недовольно уставилась на Лизу – та уже приняла виноватый вид, она понимала, что по возвращении в общежитие я как следует ее отчитаю. Что это за сумасшедшая, просящая зрителей унизить ее?

Молчание затянулось.

– Я предполагала, что так и будет. – Эвелин подняла черный лоскут и завязала себе глаза. – А сейчас? Так лучше?

Прошло еще двадцать-тридцать секунд. Все в зале словно одновременно задержали дыхание. Никому не хотелось наносить первый удар, но неловкое молчание тоже начало надоедать.

Наконец мужчина на другом конце зала робко произнес:

– Вам бы подстричься.

Несколько человек захихикали. Эвелин поклонилась, словно выражая благодарность.

– У вас нос слишком большой.

Эвелин кивнула.

– Платье уродское.

– Поверить не могу, что я притащилась сюда издалека смотреть на эту чушь.

Оскорбления лились без перерыва, будто прорвало плотину. Я снова покосилась на Лизу. Та нервно кусала ногти.

– Вы под чем-то?

– Ваши взгляды меня оскорбляют.

– Мой отец умер на войне, чтобы у вас была возможность свободно выступать. Иногда насилие необходимо.

– Твой муж тебя не любит.

– Ты никому не нравишься.

Я замерла, а потом вытянула шею, всматриваясь туда, откуда донеслась издевка, почти ожидая увидеть Алана, который снова высмеивает меня во время представления: «Ты никому не нравишься».

Зрители продолжили оскорблять Эвелин, но я уже не слушала. Мое лицо вспыхнуло: вспомнила, как Сэр ссутулился от стыда на первом ряду, а на последнем Алан с дружками дали друг другу пять. Каждое выступление он издевался надо мной, не зная пощады.

Пока однажды я его не спасла.

Шла последняя неделя девятого класса. Я задержалась после урока алгебры, чтобы задать учителю вопрос. Когда прозвенел звонок, означающий начало следующего урока, я помчалась по коридору, надеясь, что не опоздаю на историю. Завернув за очередной угол, я увидела двух школьников в конце коридора. Это были Алан и Питер Левайн, восемнадцатилетний одиннадцатиклассник, который со своим мощным телосложением отлично вписался бы в команду по американскому футболу, если бы не хулиганил так часто, что его никуда не брали. Питер Левайн засунул голову Алана в питьевой фонтанчик и держал его лицо под струей, пока тот беспомощно трепыхался.

Я резко развернулась и пошла в обратную сторону. В школе я никогда не претендовала на звание популярной девчонки, но проявляла ко всем сдержанную враждебность, которая в основном вызывала уважение у моих одноклассников, за исключением драмкружка. Я не совала нос в чужие дела, и мне отвечали тем же. Мелкого вредителя типа Алана я вполне могла потерпеть. Не хватало еще, чтобы на меня начал точить зуб настоящий школьный хулиган.

Я пошла на историю длинной дорогой и, должна признать, испытала удовлетворение при мысли о том, что Алан наконец получает по заслугам. Пусть помучается от унижения. Поэтому я удивилась, когда в итоге свернула обратно к фонтанчику. Я была ниже Питера Левайна, может, на полголовы, а вот Алан – на целую голову. Он бы ни за что не освободился сам, пока Питеру не надоело бы это развлечение.

– Эй! – крикнула я, приблизившись к фонтану на такое расстояние, чтобы меня услышали. Ближе я подойти не осмеливалась. Если кто и был способен врезать девчонке, так это Питер Левайн. – Отпусти его.

Замечу, что я впряглась за Алана не потому, что так правильно. Я выросла в семье, где в альтруизм не очень-то верили. Я вмешалась потому, что увидела шанс спасти свое шоу. Я хотела иметь возможность спокойно выступать следующие три года.

Питер Левайн повернулся ко мне, не выпуская волосы Алана:

– Захлопнись. Тебя никто не спрашивал.

Я подошла на пару шагов ближе и уперла руки в бока, пытаясь соответствовать слухам, которые ходили обо мне в школе: что у меня дома живет ручная летучая мышь, что я сплю в гробу, что у меня язык как у змеи. И все потому, что я ходила в черной одежде и с черным макияжем. Алан подавился водой, всхлипывая и дергаясь.

– Тебе заняться нечем? Ну, там, контрольную завалить или заделать ребенка очередной несовершеннолетней?

Ухмылка Питера сменилась гневным оскалом. Его хватка на мгновение ослабла.

– А не пошла бы ты на хрен!

Алан понял, что другого шанса не будет, вырвался и, не оглядываясь, побежал по коридору быстрее, чем я успела глазом моргнуть. У Питера Левайна на лбу выступила вена. Мы остались один на один.

Я расслабила плечи и постаралась придать тону непринужденность. Питер Левайн в подметки не годился мучителю, который ждал меня дома каждый день.

– Я учту твое пожелание. – Я прошла мимо него в кабинет истории; Питер не пошевелился.

На следующее утро я обнаружила первое издание редкой книги о фокусах Гудини у себя в шкафчике. С тех пор никто из драмкружка меня больше не тревожил.

Пока я предавалась воспоминаниям, поток издевательств в галерее не прекращался вот уже десять минут. Я думала, что зрители устанут от этой игры и сдуются, но они продолжали с энтузиазмом выкрикивать оскорбления.

Все это время Эвелин стояла в центре зала с завязанными глазами и безмятежным выражением на лице. Чем дольше это продолжалось, тем сильнее разгоралось любопытство зрителей. Отсутствие реакции интриговало их. Словно тяжелый кулак отца, меня сразило озарение: самые лучшие шоу не те, где артист показывает, как быстро может освободиться. На это способен кто угодно – достаточно блефа и инструкции. Самые лучшие шоу – те, где артист держится до последнего.

Фокусы Гудини были просто фокусами. Он применял секретные панели, люки и потайные ключи. Он являлся в первую очередь изобретателем, торгашом. Он так хорошо торговал волшебством, что ослепленная толпа не замечала дым и зеркала прямо у себя под носом.

Но что, если я смогу создать настоящее волшебство? Шоу без простых объяснений и потайных люков. Представление, у которого не будет разгадки. Мне не хотелось, чтобы мою работу мог воспроизвести любой болван с набором инструментов. На то, чтобы повторить трюки Гудини, достаточно нескольких минут. Для того, чтобы скопировать мои, потребуются месяцы тренировок. Меня уже переполняли идеи.

Даже тогда я понимала, что риск, которому подвергал себя Гудини, объяснял его успех лишь частично. Главным образом зрители жаждали узреть триумф. Они хотели видеть храбрость перед лицом этой самой опасности, героя, которому можно рукоплескать, человека, который совершит невозможное и не заплачет, не дрогнет, не искусает губы от напряжения. Разве найдется кто-то, кто привык взращивать в себе бесстрашие с большим упорством, чем я? Теперь я редко чего-то пугалась – все детство я вынуждена была искать в себе смелость, чтобы выполнить очередную безумную задачу Сэра. С другой стороны, я еще не достигла совершенства. Но очень хотела. Как Эвелин смогла стать невосприимчивой к боли? Как я могу закалить себя до такой степени?

Артистка подняла руку, и зал мгновенно притих. Она сняла повязку, под которой обнаружились покрасневшие глаза и дорожки слез на щеках. Слова присутствующих и впрямь причинили ей боль.

Лица зрителей наполнились стыдом, даже ужасом. Они сожалели о сказанном, несмотря на то что Эвелин сама их попросила высказаться. Теперь, снова взглянув ей в глаза, они вспомнили, что под повязкой скрывался живой человек. Вся наша человечность содержалась в двух этих маленьких сферах – и из них же проливалась наружу.

Стало так тихо, что можно было бы расслышать звон упавшей на пол булавки.

– Теперь мы видим, как ощущается насилие, когда мы придаем ему личный характер. – Эвелин вытянула руку с повязкой. – Есть тут кто-нибудь, кто готов встать на мое место?

Толпа попятилась. Издеваться над незнакомым человеком – одно, подставить под удар себя – совсем другое. Но я была больше похожа на саму Эвелин, чем на остальных зрителей. Я знала, каково это – стоять под градом насмешек и все равно не сдаваться. Толпа может ранить меня, но ничьи слова не способны нанести мне смертельный удар. Возможно, однажды я передам другим людям этот урок, научу их ничего не бояться.

Меня охватило спокойствие. Я подняла руку:

– Я готова.

Глава одиннадцатая

Натали

8 января 2020 года

ПРОТЯГИВАЮ РУКУ К качающейся вешалке, останавливаю ее и смотрю на свитер разинув рот. Кто-то заходил в мой номер. Копался в моих вещах.

Задерживаю дыхание и сую руку в пижаму. Телефон все еще на месте. Выдыхаю и закрываю глаза. Спокойствия хватает всего на несколько секунд, потом в голове проносится новая мысль: тот, кто это сделал, возможно, наблюдает за мной прямо сейчас. Внутри все переворачивается. Поднимаюсь и пробегаюсь взглядом по окнам.

В первом пусто. Во втором тоже. В третьем я замечаю ускользающую тень. Кровь стучит в висках. Подхожу к окну, но к тому моменту, как я распахиваю его, незваный гость успевает скрыться.

– Что вам нужно? – кричу я.

В ответ тишина. Стискиваю кулаки, бормоча под нос все известные мне неприличные ругательства. Проверяю сумку, ящик тумбочки и ванную, перебирая в уме свои вещи и пытаясь понять, что пропало. Что-то должно было пропасть, но нет, все на месте. Ничего не украдено, и нет ничего лишнего. Номер выглядит так же, как перед моим уходом, за исключением свитера на вешалке.

Тот, кто побывал здесь, сделал это просто для того, чтобы напугать меня. Это осознание пробуждает во мне злость, а злость намного приятнее страха. Злость можно направить в продуктивное русло. Вспоминаю письмо, недружелюбное поведение персонала, безответственный поступок сестры. Все это подпитывает мой гнев. Я не сдамся. Я найду ее. Расскажу то, что ей нужно знать, а потом как можно скорее уеду из этого богом забытого места.

Сдергиваю свитер с вешалки, а потом снова надеваю все верхние слои одежды. В голове мелькает мысль взять телефон с собой, но потом я представляю, как он выпадает у меня из кармана или как кто-нибудь из персонала решает обыскать меня. Я уже оставляла его здесь, и никто его не забрал. Тут безопаснее, чем у меня в кармане. Так и не забрав телефон, запираю дверь домика и направляюсь к северному краю территории.

Чтобы не заблудиться, держусь поближе к изгороди. Помимо домиков в отдалении, смотреть здесь не на что. Небо затянуто угрюмыми стальными тучами. Ветер гнет ели за стеной, грозя вырвать их с корнем и бросить в воду. На мгновение мне кажется, что я слышу бурление моря, бьющегося о гранитный берег, оно словно нарывается на драку. Я шагаю, пока нос не начинает хлюпать, а пальцы не замерзают, – даже второй свитер не спасает от холода. Снег сыплется в ботинки. Каждые несколько минут я останавливаюсь и вжимаюсь в изгородь, сопротивляясь порывам ветра. Хватаюсь за дрожащие искусственные листочки. Идти тяжело, утомительно и тревожно. Несмотря на всю злость, я жалею, что рядом нет Кит. С ней было бы веселее. Она бы заставила меня спеть песню из «Полного дома» задом наперед или сочинила бы свою версию танца маленьких утят. С другой стороны, если бы Кит была рядом, мне и не пришлось бы ее искать.

Кода добираюсь до угла изгороди, то замечаю дверь в искусственных кустах. Ее легко пропустить – она окрашена в тот же цвет, что и листва вокруг. Черные буквы на двери гласят: «Только для персонала».

Я тянусь к ручке. Дверь заперта. Я тихонько ругаюсь себе под нос. Приходится снова идти вдоль изгороди обратно к домикам. Я начинаю лучше ориентироваться на территории, но Кит все еще нигде не видно. Да и никого не видно. Сандерсон упоминал, что сейчас не сезон. Я шевелю пальцами ног. Надо было взять с собой шерстяные носки.

Пытаюсь подготовить себя к встрече с сестрой. Как она будет выглядеть, когда я ее найду? Говорю себе, что надо сохранять оптимизм. Представляю ее заразительную улыбку, ямочки на щеках, но пугающие картины упорно перекрывают приятные образы. Залитые слезами щеки, мокрый от слюны подбородок. Окровавленное лицо, избитое до неузнаваемости. Нос, торчащий из влажной земли. Погасшие глаза. Выколотые глаза.

Говорю себе, что не надо выдумывать глупости. Ничто не указывает на то, что ей здесь могли навредить.

«Только дайте мне ее найти. Я все ей расскажу. Я исправлюсь».

Интересно, бывает ли столько недосказанности между другими сестрами? В детстве мы никогда не извинялись друг перед другом за обиды. Порой мы случайно причиняли друг другу боль, но чаще всего это было намеренно. Мне все еще стыдно за то, что я не разрешала Кит играть со мной и моими друзьями, кричала, чтобы она отстала от нас. Однажды я предложила сделать ей макияж. Сестра запрыгала от радости, но я специально накрасила ее как можно хуже, чтобы она стала похожа на клоуна. Кит с восторгом схватила протянутое ей зеркало – она была еще слишком маленькой, чтобы предвидеть мое предательство. Ей просто хотелось провести со мной хоть часок. В другой раз я заперлась от нее в доме, когда мы остались вдвоем. Я рассчитывала, что устрою невинный розыгрыш, но потом забыла про нее. Через тридцать минут я обнаружила, что она сидит на крыльце, сжавшись в комочек, и плачет.

Столько всего было, о чем мы никогда не говорили. Например, о парне из старшей школы, с которым я начала встречаться, несмотря на то что он ей нравился. Или о том вечере, когда я узнала, что Кит рассказывает своим друзьям всякие гадости обо мне. О сексе мы тоже не говорим. Может, у других сестер все иначе? Мы не говорим о маминой смерти. Мы не говорим об отце. Кит никогда не пыталась понять мою боль, а я, наверное, тоже не задумывалась о ее страданиях. Когда знаешь кого-то всю жизнь, легко поверить, что ты понимаешь, как этот человек мыслит. Чаще всего я заранее угадываю не только то, что она скажет, но и каким тоном и с какими жестами. Где-то в глубине души я всегда буду видеть в ней вредную мелюзгу, которую нужно приструнить, а она будет видеть во мне помыкающую ею зануду. Может, ее тоже до сих пор терзают причиненные мне большие и мелкие обиды? Утешаю себя тем, что почти не помню ее проступков, только свои собственные. Остается надеяться, что и она тоже не помнит моих. Почему мы не могли просто попросить прощения? Потому что обычного «прости» в моем случае никак не хватит. Если бы я знала, какие слова помогут хоть как-то загладить мою вину, я бы давно уже их сказала.

Снег продолжает сыпаться так густо, будто на небе прорвало дамбу. Он собирается горкой на голове, вцепляется в плечи, грозя похоронить меня заживо, как бы быстро я ни шагала. Угольные облака расступаются, открывая взгляду безразличный лик луны. Проверяю часы и решаю, что пора сделать перерыв на ужин. Большой дом высится впереди: притихший, словно безмолвный наблюдатель. Прибавляю шаг, направляясь к его темной пустоте.

Через десять минут дохожу до огорода. Крошечные фонарики подсвечивают дорожки, отбрасывая на сугробы призрачные тени. Грядки пустуют. Пытаюсь представить «Уайзвуд» в летний сезон. Может, когда все расцветает, здешние виды не так сильно напоминают творения Тима Бертона.

Промерзшая до костей, открываю дверь в столовую. Меня окатывает волной тепла. Безуспешно пытаюсь пригладить взлохмаченные волосы, а потом решаю: наверное, не так уж плохо, что здесь нет зеркал.

В столовой стоят шесть длинных деревянных столов. В дальнем конце зала – прилавки с едой. За ними виднеется промышленная кухня. В столовой царит шумная суета, за всеми столами кто-то сидит, хотя и не все места заняты. Навскидку здесь наберется человек двадцать. Большинство знакомы друг с другом. Они переговариваются и смеются, возвращаясь от прилавка с подносами, полными горячей еды. В воздухе висят ароматы тмина, орегано и базилика. У меня урчит в животе.

Ищу взглядом Кит. С каждым незнакомым лицом у меня внутри все обрывается. Гости наблюдают за мной, когда я прохожу мимо. Спешу к прилавку, хватаю тарелку и встаю в очередь, в которой уже ждут четверо гостей. В двух емкостях с подогревом обнаруживаются пенне и томатный соус. В третьей лежат булочки. Вздрагиваю, заметив работницу столовой.

Она тоже лысая. Свет флуоресцентных ламп отражается от ее блестящей макушки. Какова вероятность, что все здешние сотрудники обрили головы, чтобы поддержать больного раком родственника? Когда подходит моя очередь, внутри все переворачивается.

– У вас чудесные волосы, – говорит она. – Как вы добились такого блеска?

Меня сбивает с толку обыденность этого вопроса.

– Делаю маски. Звучит дико, но раз в неделю я взбиваю яйцо, распределяю по волосам расческой, а через пятнадцать минут смываю. Намного дешевле, чем салонный уход.

– Боже, такая красота. – Она поглаживает свою гладкую макушку. – Вы, наверное, новенькая. Добро пожаловать в «Уайзвуд». Я Дебби. Я здесь все готовлю.

На вид Дебби лет за пятьдесят. У нее золотисто-коричневые глаза с опущенными уголками. Такое ощущение, что их тянет вниз вся жесть, которую Дебби успела повидать за свою жизнь.

– Натали. – Тянусь за рукопожатием, но женщина продолжает держать руки по швам. Я неловким жестом указываю на еду. – Соус очень вкусно пахнет.

Дебби отвечает, не глядя мне в глаза, словно обращается к красной жидкости в кастрюле:

– Ой, да что вы. Я ужасно готовлю. Хоть и очень стараюсь исправиться.

– Уверена, все просто чудесно. – Протягиваю ей тарелку. – Вы ведь работаете с Кит, верно?

Она напрягается:

– Откуда вы ее знаете?

– Не подскажете, где ее найти?

Дебби сжимает мою тарелку. Готова поспорить, она выглядит уставшей даже после десяти часов сна.

– Как, вы сказали, вас зовут?

Помедлив, я отвечаю:

– Натали Коллинз.

Она резко поднимает взгляд на меня, а потом принимается наполнять тарелку. Заглядываю на кухню поверх ее плеча, высматривая сестру. Дебби протягивает мне полную тарелку:

– Я не знаю, где она, но здесь вы ее не найдете. Она слишком ценная сотрудница, чтобы работать на кухне.

Дебби потирает запястья, а затем заговаривает со следующим человеком в очереди, показывая мне, что разговор окончен.

Я ошарашенно поворачиваюсь лицом к залу. «Слишком ценная сотрудница» – это что вообще значит? Тарелка подрагивает в руках, когда я воображаю свою сестру в числе дюжины наложниц, принадлежащих этому непонятному Гуру. Если я смогу найти его, то и Кит наверняка будет где-то рядом.

Я снова пробегаюсь взглядом по столам и с облегчением замечаю Хлою рядом с двумя молодыми женщинами.

– Не против, если я подсяду? – спрашиваю я.

Хлоя похлопывает по соседнему стулу. Сейчас она держится намного дружелюбнее, чем на пароме. Она знакомит меня с двумя девушками, с которыми сидит за одним столом, Эйприл и Джорджиной. На вид они ровесницы Кит. Девушки хорошо одеты – явно при деньгах.

Хлоя продолжает говорить:

– Эйприл и Джорджина завтра едут домой.

Эйприл (невысокая, пухлая, веселая, одетая, как манекен в магазине спортивной одежды «Лулулемон») кивает и встряхивает каштановым каре:

– Это место реально перевернуло мою жизнь, но пора домой.

Джорджина, гибкая, в шелковом платье, с огромными солнечными очками на макушке (нелепый наряд для такой погоды), смеется:

– Знаю, прозвучит ужасно, но, кажется, заполучить назад телефон мне хочется почти так же сильно, как увидеть родных.

Наконец-то нормальные люди.

– А почему вы сюда записались? – спрашиваю у обеих.

Они работают в разных сферах, но истории у них похожи. Джорджина инвестбанкир и работает по восемьдесят часов в неделю. Эйприл юристка, специалистка по интеллектуальной собственности, и тоже пашет день и ночь. У обеих были панические атаки, после которых они и подали заявки в «Уайзвуд».

Джорджина покручивает тонкое серебряное колечко, продетое в прокол в ушной раковине.

– Я впервые взяла отпуск с тех пор, как устроилась на работу шесть лет назад. Поначалу я и не хотела отдыхать – знала, что тогда не достигну годовой цели. Когда начальница конкретно насела на меня насчет отпуска, я готова была недельку отдохнуть где-нибудь в Греции или Монако, желательно с джин-тоником в руке. Она уставилась мне в глаза и сказала: «Джордж, тебя шесть лет мучают панические атаки. Думаешь, неделька на европейском пляже тебе поможет?» И предложила мне поехать в «Уайзвуд». – Джорджина разводит руками. – И вот я тут.

– А я, наоборот, – говорит Эйприл, – увлекаюсь самосовершенствованием. Перечитала большинство книг о саморазвитии и перепробовала почти все существующие виды отдыха. Терапия молчанием, йога, женская сила, несколько роскошных курортов, о которых упомянула Джорджина. Даже в самых шикарных отелях у меня начинало покалывать в груди, как только я брала в руки телефон. Пока я поддерживала связь с повседневной жизнью, улучшений не было. Просто катила дальше эту банку с тревожными мыслями и не могла перезагрузиться.

– Вы рады, что приехали?

Обе кивают с энтузиазмом.

– У меня не было панических атак с самого приезда. Этот результат сам по себе стоит потраченной суммы, – добавляет Джорджина. – Плюс я поняла, как перестать из-за них беспокоиться.

– И как перестать приравнивать себя к своим достижениям, – вставляет Эйприл.

– И еще я нашла неплохую подругу. – Джорджина подмигивает Эйприл.

– Это были самые насыщенные шесть месяцев в моей жизни. – Эйприл широко улыбается. – Но насыщенные хорошими событиями. Каждый день ты стараешься проработать собственные проблемы и помочь другим, но одновременно ты делаешь кучу всяких сумасшедших упражнений, типа катания на деревьях и огненного чистилища.

Хлоя округляет глаза.

– Знаю, звучит дико. Все из наших однокурсников как минимум один раз отказывались выполнять задания, но в конце концов мы все до единого со всем справились. Ты даже не представляешь, насколько страх управляет твоими решениями, пока не окажешься здесь. Чем дольше я тут находилась, тем больше убеждалась, что мне все по плечу.

– Но! – Джорджина поднимает указательный палец. – Некоторые в этом деле заходят слишком далеко. Думают, что бесстрашие может решить все проблемы. В теории звучит отлично, но на практике у них просто едет крыша.

Эйприл кивает.

Над столом повисает напряженное молчание.

– Где я могу найти этого Гуру, который здесь всем заправляет?

Эйприл и Джорджина переглядываются.

– Ее зовут Ребекка, – отвечает Эйприл.

Я вздрагиваю. Разве не мужчины обычно руководят такими странными коммунами чудаков, убежденных в своем моральном превосходстве и не желающих взаимодействовать с нормальным обществом? Меня накрывает облегчение.

Джорджина фыркает:

– И удачи с поисками.

Обращаю на нее вопросительный взгляд.

– Мы не видели ее уже несколько недель, – говорит Эйприл. – Когда мы только приехали, то видели ее постоянно.

– Теперь она слишком зазналась, чтобы возиться с нами, – встревает Джорджина, – готовит какой-то новый проект. Якобы заправляет всем из-за кулис. По-моему, это уже какая-то чушь в духе «Волшебника страны Оз».

Джорджина прямо-таки излучает харизму Джордана Белфорта из «Волка с Уолл-стрит». Думаю, если бы я сказала ей об этом, она бы усмехнулась и послала меня куда подальше.

– Джорджина, – с упреком произносит Эйприл.

– Она говорила, что «Уайзвуд» для нее на первом месте.

– И что с того? – возражает Эйприл. Она явно больше прониклась здешним учением, чем ее подруга.

Уверена, что, если бы мне довелось еще пару раз посидеть за одним столом с Эйприл, она бы заявила, что книга «Не бойся действовать» перевернула ее жизнь, и поклялась в вечной любви всем продуктам с тыквенным вкусом.

– А вот что: люди платят немалые деньги, чтобы приехать на этот остров и поработать с ней, а не с Рут. Так вот, – продолжает Джорджина, – теперь, чтобы добиться у нее аудиенции, нужно быть конкретной подлизой.

Эйприл вздыхает:

– Как одна бедняжка, с которой мы поначалу дружили.

Джорджина оживляется:

– Крутая девчонка. Наша ровесница, до приезда сюда жила в Бруклине. У нее в жизни была куча каких-то невероятных историй – хотя еще не факт, что это все правда. Типа, она бросила учебу, чтобы поехать в тур с парнем и его группой. Кто вообще так делает?

У меня внутри все обрывается.

– Помню, я ей завидовала. Ее жизнь была такой спонтанной, не то что моя. Мы трое быстро сблизились. Здесь мало женщин нашего возраста, – добавляет Эйприл. – Но прошло несколько недель…

– И внезапно ей стало безразлично все, кроме Ребекки. Она была готова на все, лишь бы ее впечатлить. – Джорджина кривится, и я чувствую, как к горлу подкатывает тошнота. – Жалко было смотреть на то, как она превращается в услужливую рабыню. Не поймите меня неправильно… Мы все благодарны Ребекке за то, что она здесь организовала. Но она же не Господь Бог.

– Некоторые люди просто не знают меры.

Глава двенадцатая

Я СИДЕЛА В ЧУЛАНЕ, который назвали громким словом «гримерка», сжимала подлокотники кресла и пыталась заставить пульс успокоиться. Я сотни раз выступала перед большой толпой и целый год выходила на сцену в залах намного больше этого. Но тогда я не была гвоздем программы.

В дверь постучали. Я вытерла ладони о брюки:

– Войдите.

В дверях стояла Эвелин Сияющая, облаченная в балахон цвета индиго и венок из цветов. Она широко улыбалась.

– Эви? – Я заключила ее в объятия. – Что ты здесь делаешь?

– Не могла же я пропустить твое первое сольное выступление, верно? – Она плюхнулась на протертый диван и скривилась, осматривая тесную комнатку. – Ну, у тебя все еще впереди.

– Как я выгляжу? – Я показала на свой костюм.

Она смерила меня взглядом:

– Как будто собралась на похороны. – Она достала из кармана платья связку трав и зажигалку. – Как обычно.

Я посмотрела на свои черные брюки-сигареты и черную кофточку и нахмурилась. Эвелин отмела мои сомнения еще до того, как я успела их озвучить:

– Черная одежда – это твоя визитная карточка. Так же, как моя – образ эзотерической жрицы природы.

Я рассмеялась. Эви подожгла травы и начала перышком разгонять дым по комнате. Я в сотый раз задумалась о том, какие бездонные у нее карманы. У нее было больше всяких безделушек, чем у всех моих знакомых, вместе взятых. Я давно перестала спрашивать ее о смысле всех этих ритуалов. Они всегда предназначались «для удачи» или «для защиты от демонов».

– Как ты себя чувствуешь?

– Нервничаю, – призналась я. Ладони уже снова покрылись по́том.

– Это нормально. На своем первом шоу я поменяла три кафтана еще до того, как вышла на сцену, – настолько взмокла от страха.

Эви выступала с шоу уже двадцать лет. Летом между первым и вторым курсом университета я пошла на ее новый перформанс и убедила разрешить мне выступить у нее на разогреве с десятиминутной программой. Когда Эвелин согласилась, я бросила учебу и присоединилась к ней. Она была довольно известна на восточном побережье, поэтому мы проводили большую часть времени там. После года совместных выступлений она сказала, что ей пора где-нибудь осесть. Теперь она выступала только в Нью-Йорке и окрестностях.

За день до того, как Эви сообщила о своем желании завязать с гастролями, ко мне обратился агент и предложил свои услуги. Он увидел мое выступление на разогреве у Эвелин и пообещал, что превратит меня в самостоятельную артистку. Прошло десять месяцев, и он выполнил свое обещание. И теперь я в двадцать один год сидела в гримерке и готовилась к дебютному перформансу.

– От сегодняшнего выступления зависит очень многое, – сказала я.

Никто не одобрил мое решение бросить университет. Когда я сообщила эту новость Джек, та спросила, почему я не могла выбрать менее позорную профессию. Лиза, которая вроде бы должна была меня поддержать, три раза заводила неприятный разговор, утверждая, что с фокусами лучше подождать до получения диплома. «Тебе пригодится запасной вариант, когда все это полетит к чертям», – сказала она, а потом быстро поправилась, заменив «когда» на «если». С тех пор мы не разговаривали. Сэру и матери я даже не пыталась звонить.

– В университет всегда можно вернуться, – сказала Эви. – Такая возможность выпадает редко.

Вот именно. С чего бы мне расстраиваться из-за учебы, когда у меня перед самым носом возник настоящий шанс проявить себя? У меня наконец появилась возможность сделать что-то важное, помочь таким же, как я: людям, у которых было тяжелое детство. Миллиарды людей по всему миру утопали в самых разнообразных страхах, проистекающих из самой человеческой природы, из боли, которую приносит жизнь. Я могла облегчить их ношу, унять страхи. Им нужно только открыться мне и слушать.

Многие – может, даже большинство – только отмахнутся от меня. Скажут, что я всего лишь фокусница, шарлатанка, ведьма. Пусть смеются. Их боль не найдет исцеления.

Наверное, я все еще заметно нервничала, потому что Эви наклонилась ко мне поближе.

– Маленький совет. – Она встряхнула копной черных волос. – Тебе нужна мантра.

Затем она снова откинулась на спинку дивана, довольная собой, как будто только что сообщила мне, где находится ковчег Завета.

– Что? – Я проверила часы. Визитной карточкой Эви были благовония, а не благоразумие.

– Придумай фразу, которая поможет поддержать присутствие духа, придать уверенности, все такое. А потом повторяй ее много раз, по часу в день, пока не поверишь в нее. И каждый раз, когда начнешь падать духом, вспоминай эту фразу.

Эви заинтриговала меня.

– И какая фраза у тебя?

Она шутливо нахмурилась, изображая возмущение:

– Рассказывать свою мантру другим – к беде.

Я снова посмотрела на часы. На этот раз она поняла намек.

– Ладно. – Эви убрала перышко, связку шалфея и зажигалку куда-то в складки платья. – Пойду. Буду сидеть прямо на первом ряду и поддерживать тебя все выступление. – Она похлопала меня по плечу. – Ты отлично потрудилась, малышка. Наслаждайся триумфом.

С этими словами она ушла. Я снова окинула взглядом свое отражение и глубоко вздохнула. Я тысячи раз отрабатывала свое выступление. Оно было безупречным, революционным. Я ни разу не слышала, чтобы кто-то еще делал что-либо подобное. Я подумала о собственных возможностях, о множестве жизней, которым нужны перемены. Я их не подведу. Меня охватила уверенность: «Я непобедима, черт возьми».

Мне понравилось, как это звучит. Я расправила плечи и подняла подбородок. Я часто забывала о своем высоком росте. Сегодня буду держаться на все метр восемьдесят.

«Я непобедима, черт возьми».

Я отправилась к сцене, остановилась за кулисами и бросила взгляд на свою свежую татуировку на внутренней стороне левого запястья – одно-единственное слово, набитое белым пигментом. Его невозможно заметить, если не знать, что оно там есть. Я потерла буквы.

«Я непобедима, черт возьми».

Из динамиков загремел голос конферансье:

– Дамы и господа, мы рады приветствовать вас сегодня в театре имени Люка Гиллеспи.

«Я непобедима, черт возьми».

Он попросил зрителей сложить руки ладонь к ладони. Ноги сами вынесли меня в середину сцены. Я уставилась на своего старого друга – луч прожектора – и подождала, пока стихнут аплодисменты. Потом окинула взглядом новых учеников. Уже не терпелось завладеть их вниманием.

– Позвольте представиться. Меня зовут Мадам Бесстрашная.

Глава тринадцатая

Натали

8 января 2020 года

СГЛАТЫВАЮ. В ГОРЛЕ ПЕРЕСОХЛО.

– Как ее зовут?

Джорджина и Эйприл переглядываются через стол.

– Не хочу о ней сплетничать. – Эйприл почесывает шею. – Мы просто хотели сказать, что некоторые здесь слишком увлекаются.

Джорджина, похоже, расстраивается, как будто ей очень хотелось перемыть кому-нибудь косточки:

– Вы сразу поймете, что это она, когда ее увидите. У нее глаза блестят, как у сумасшедшей.

Эйприл бросает на нее хмурый взгляд, но Джорджина просто пожимает плечами. Что же такое «Уайзвуд» сделал с Кит? С моей сестренкой, которая всегда уступала мне девчачьи партии в диснеевских песнях, которая знала, когда можно пошутить, а когда нужно просто подержать меня за руку?

Я почти уверена, что речь о ней. Нет ничего удивительного в том, что они не узнают во мне ее сестру. У Кит длинные светлые волосы, а я брюнетка. У нее округлое лицо с щечками как у яблочка, а у меня лицо длинное, с острыми углами. У меня карие глаза; у нее зеленые. Мы вообще не похожи на родственниц, тем более на родных сестер. Она пошла в отца, я – в мать.

– Это Кит Коллинз? – спрашиваю я.

Они разевают рты.

– Я ее ищу. Вы не знаете, где она?

Джорджина всматривается в меня изучающим взглядом:

– Смотрю, вы много кого тут ищете.

Пожимаю плечами.

– Откуда вы знаете Кит?

Я не отвечаю и поворачиваюсь к Эйприл.

– В последнее время мы ее почти не видим, – говорит та. – Но она живет в четвертом номере.

Внутреннее кольцо. Во время поисков я до него не добралась. Встаю из-за стола, забирая поднос.

– Была рада знакомству. – Поворачиваюсь к Хлое. – Ну, увидимся.

– Можем вместе сходить на занятия, – предлагает та.

Вспоминаю крик, который недавно доносился из леса. Нет уж, спасибо, только саморазвития в стиле «Ведьмы из Блэр» мне и не хватает.

– Хорошо, посмотрим.

Должно быть, они озадаченно провожают меня взглядами, удивленные моим внезапным уходом, но я так рада, что мне все равно. Сдаю тарелку и поднос на кухню и спешу к выходу из столовой – обратно в лютую ночь. Звезды падают с неба и летят прямо на меня. Запоздало осознаю, что это снег. Отсюда не разглядеть маленькие блестящие булавочки на черном полотне неба, не отличить звезды от снежинок.

Кто-то недавно почистил дорожки, но на камне уже успел вырасти тонкий слой свежей белой пудры. Как можно быстрее, насколько позволяют тяжелые ботинки, бросаюсь бежать к домикам, а затем пробираюсь между кругов, чувствуя себя так, будто оказалась у всех на виду без одежды. На домиках висят фонари, подсвечивающие их номера. Пробегаю мимо первого, второго и третьего и резко останавливаюсь возле четвертого. Поднимаю дрожащую руку, подношу кулак к двери. Стучу и задерживаю дыхание.

Представляю Кит, которая сидит на кровати, подобрав под себя ноги в пушистых красных носках. Сейчас она, наверное, кладет импровизированную закладку (старый чек или обрывок туалетной бумаги) в бежевую книжку в мягком переплете, которую она читала миллион раз. На ней шорты-боксеры и два свитера, но Кит наденет еще и третий, прежде чем открыть дверь. Что бы ни ждало ее по ту сторону, она не боится действовать. Она никогда не боится.

Но шагов не слышно. Дверь не открывается. Из комнаты не льется свет. Снова стучу, на этот раз громче. Все еще ничего.

– Черт.

Огибаю домик и подхожу к окну в задней части, придерживая шапку от дуновения ветра. Не заботясь о том, что меня могут увидеть, я заслоняю глаза ладонями от уличного света и прижимаюсь носом к стеклу. Почти ничего не видно, но то, что находится в поле зрения, выглядит опрятно, как и во всех остальных номерах. Жду, пока глаза привыкнут к темноте, пытаясь высмотреть что-нибудь из ее вещей, но, если не считать полотенца, брошенного на спинку стула, комната кажется необжитой.

Устало моргаю. Ветер сушит глаза. Большую часть дня я бегала по острову, не чувствуя пальцев от холода. Понятия не имею, где найти местный персонал, к тому же, судя по опыту, они все равно мне не помогут. Пора закругляться. Завтра найду эту Ребекку и потребую встречи с сестрой. Что бы ни случилось, я найду Кит, все ей расскажу, чтобы она осыпала меня всеми самыми грязными ругательствами и поклялась никогда больше со мной не разговаривать. Я приму любое наказание, которое она сочтет нужным. Может, тогда я перестану видеть во сне, как моя грудная клетка схлопывается, и обрывать заусенцы до крови.

За спиной хрустит ветка. Резко оборачиваюсь, и в то же мгновение какая-то темная фигура скрывается за одним из домов. Сквозь завесу снегопада не могу ничего рассмотреть, только вижу, что это кто-то невысокий и подтянутый, явно мужчина. Гордон? Значит, он сегодня подглядывал за мной в окно? Направляюсь в его сторону, заставляя себя действовать смело, несмотря на страх. Когда поворачиваю за угол, его уже нет.

Озираюсь по сторонам, но не вижу его. Обхожу соседний домик, но все еще никого не обнаруживаю. Куда он делся? Зачем следит за мной? Может, он до сих пор где-то здесь?

Храбрость, которой я набралась у себя в номере, в темноте окончательно улетучивается. Бросаюсь бежать обратно в свой домик под номером шестнадцать. Добравшись до коврика у входа, нашариваю в кармане ключ-карту. Потом замираю. Из-под двери льется свет. Пытаюсь вспомнить, не оставила ли я включенную лампу. Но нет, все источники света в комнате включаются с помощью ключ-карты. Прижимаюсь ухом к двери, но в комнате тихо.

Не знаю, как у них тут все устроено. Может, в домиках есть автоматическое освещение, которое включается с наступлением темноты. Или, может, в номере кто-то прибирается, хотя я в этом сомневаюсь. Или, может, тот, кто уже заходил в мою комнату, снова сюда пришел.

Подношу карту к считывателю. Ветер упрямо колотит в спину. Замок щелкает. Делаю глубокий вдох, вздрагиваю и толкаю дверь. Шагаю внутрь и вскрикиваю.

На кровати, сверкая глазами, сидит моя сестра.

Часть вторая

Пока я испытываю страх, я не могу освободиться.

ПОЧЕМУ Я ПОДАЛА ЗАЯВКУ

Почти каждый день я просыпаюсь с головной болью. Из каждых ста шестидесяти восьми часов я живу только сорок восемь. Иногда забываю, сколько мне лет, какой сейчас год. Мое имя мелькает только в электронной почте и налоговых декларациях, а когда я умру, оно окончательно исчезнет. Все, что я собой представляю, можно описать номером социального страхования: человек номер такой-то из семи миллиардов.

Я подаю заявку, чтобы доказать сестре, что она неправа. В жизни есть вещи важнее, чем стабильная зарплата.

Я подаю заявку, чтобы забыть о лайках, историях, фильтрах и подписчиках.

Я подаю заявку, чтобы понять, смогу ли дотянуться до мамы, твердо стоя на ногах.

Чтобы понять, хочу ли я ходить по земле или лежать под землей.

Мне страшно, что я захочу оказаться под землей.

Чтобы вырваться из оков собственного сознания. Мне было бы проще жить в чьей угодно голове, кроме своей.

Чтобы понять, могу ли я быть чем-то большим, чем сосуд. Могу ли я делать нечто большее, а не просто принимать от других людей букеты и приглашения на ланч.

Я подаю заявку, потому что путешествия, психотерапия, религия, акупунктура, смена места жительства, смена работы, новые друзья, пазлы, журналы, свечи, теплые носки, маски для лица, длинные прогулки на природе, ванны, наркотики, секс, спорт, растяжка, сон, алкоголь, бег и медитация мне не помогли.

Потому что мне нравится, как звучит слово «бесстрашие».

Потому что должно же быть в жизни что-то большее.

Глава четырнадцатая

Кит

шестью месяцами ранее, июль 2019 года

Я РАСПАХНУЛА ДВЕРЬ МОДУЛЬНОГО домика и заглянула в полутемное душное помещение. Жалюзи на окнах были опущены. Стены увешаны мотивационными плакатами. Тлеющая ароматическая палочка наполняла пространство головокружительным запахом. Семь стульев стояли вкруг. Все, кроме одного, были заняты. Я поспешила сесть на него. Эйприл и Джорджина, две девушки, с которыми я познакомилась на пароме, помахали мне. Я широко улыбнулась им.

Вчера, когда я сошла с «Песочных часов» и встала обеими ногами на причал «Уайзвуда», меня окутало оцепенение, спокойствие, какого я не чувствовала за всю взрослую жизнь. Болтовня таких же, как я, новичков слилась в фоновый шум. Я вдохнула сосновый аромат полной грудью, а потом запрокинула голову и посмотрела в ясноглазое небо. В вышине парила птица, посылая песню морским жителям. Ленивые облака любовались своим отражением в аквамариновом зеркале, раскинувшемся на многие километры. Изумрудный, салатовый, лаймовый, болотный: я никогда не видела такого разнообразия зеленых оттенков. И в то же время меня охватило странное чувство – дежавю, как будто я знала это место всю жизнь, как будто внутри этих деревьев ветвятся мои вены и бежит моя кровь.

По телу пробежала радостная дрожь: может, это мой шанс, может, здесь я найду ответы. Я сама толком не понимала, чего ищу, – только знала, что плыву по течению, став второстепенным персонажем в собственной истории. В первые мгновения на причале передо мной вдруг промелькнуло то, за чем мы все гонимся.

Надежда.

В домике стоит пожилая женщина. Если не считать обритой налысо головы, она могла бы быть бабушкой любого из моих друзей или одноклассников. Одетая в капри, розовый кардиган на пуговицах и шарф с цветочками, она напоминала благонравную тетушку, которая называет рубашки «блузами». До переезда в «Уайзвуд» она, наверное, виртуозно играла в «Скрабл» и волонтерила в городской библиотеке. Интересно, что привело ее сюда? Она была не похожа на тех, кто легко сходит с проторенной дорожки.

– Вот мы все и собрались. Начнем, мои хорошие? – Улыбаясь, она посмотрела на каждого из нас. Ее голос был теплым и звонким. – Добро пожаловать на первое занятие по Поиску Своего Улучшенного Бытия. Меня зовут Рут. Если вы не против, давайте назовем по кругу наши имена, откуда мы и зачем приехали в «Уайзвуд»? Что мы надеемся получить из этого опыта?

Рут жестом попросила женщину справа от себя представиться. Я задумалась о том, что скажу, когда подойдет моя очередь. Я впервые узнала об «Уайзвуде», подслушав разговор сотрудниц бухгалтерии в столовой. Две женщины сидели за соседним столом, болтали и листали что-то в телефонах, поедая сэндвичи из «Бургер Кинга». Я не знала их – в нашем нью-йоркском офисе работали тысячи человек, – но восторженный тон одной из них привлек мое внимание.

Она отложила телефон:

– Я серьезно тебе говорю, Эми, это было лучше, чем ночь с итальянским гимнастом. – Она издала смешок. – Впервые в жизни я почувствовала, что могу быть собой. Со всеми своими недостатками. – Она покрутила в руках букву «джей», висевшую у нее на шее на тонкой золотой цепочке. – Ну, ты в курсе, что я поехала туда, чтобы за шесть месяцев пережить расставание сама знаешь с кем, но прошел месяц, и я уже думать об этом забыла. У меня уже была совсем другая цель.

– Вот и молодец. – Эми похлопала «Джей» по плечу и высвободила пятку из черной туфли-лодочки, оставив ее висеть на одном мыске. – Но я все еще не могу поверить, что ты продержалась все шесть месяцев. Ты же ненавидишь разговаривать с незнакомыми людьми.

– Как ни странно, это освобождает от рамок. Там никто не знал меня в обычной жизни, так что я могла быть кем угодно. Вместо скучной бухгалтерши, которая смотрит «Корону» и ложится спать раньше десяти, я стала сорвиголовой. Можно сказать, душой компании.

Эми посмотрела на нее со слегка недоверчивой улыбкой. «Джей» наклонилась к ней поближе:

– Я забралась на шестиметровое дерево без посторонней помощи, своими руками и ногами. Искупалась в океане голышом и уговорила еще нескольких человек ко мне присоединиться. Это я-то! Женщина, которая ненавидит говорить на публику и не валялась на пляже лет пять, потому что ненавидит купальники. Как будто эта более дикая, более живая версия меня только и ждала возможности вырваться на свободу. – Она помедлила, а потом добавила: – Я собираюсь уволиться.

Эми широко раскрыла глаза, когда до нее дошло, что ей говорит подруга.

– Уволиться с работы? Отсюда? – пискнула она; «Джей» попросила ее понизить голос и кивнула. – И чем ты тогда займешься?

– Может, наконец поступлю в ту французскую кулинарную школу. – Эми изумленно зажала себе рот ладонью, и «Джей» задумчиво прожевала кусочек картошки фри. – Я двадцать лет просидела на этой работе и сама не понимаю зачем. Чего я так боюсь? Что меня осудят за то, что решила начать все заново в сорок лет? Что у меня не сложится со следующей профессией? До «Уайзвуда» я еще могла убедить себя, что мне важны стабильная работа и комфортная, хоть и скучноватая жизнь. Теперь же я совсем другой человек. Мир полон возможностей, а я могу выбирать то, чего хочется мне.

Меня подкупила искра в глазах «Джей», ее новообретенная уверенность в том, что жизнь – это не просто набор бессмысленных рутинных действий. Мелкие улучшения, которые я попыталась включить в повседневную жизнь, – десять минут дыхательных практик, поход к психотерапевту, отказ от алкоголя по будням – не помогли мне добиться заметного результата. Я поправила здоровье, но собственное будущее все равно не вызывало у меня энтузиазма. Мне хотелось существенных перемен. Хотелось перевернуть свою жизнь, как сделала эта женщина.

Я помчалась обратно на рабочее место, загуглила «Уайзвуд» и запросила подробную информацию на почту. Вскоре мне пришла электронная брошюра. Я долго вглядывалась в напечатанные слова, пока не запомнила их наизусть: «Недели 1–8: Поиск. Недели 9–16: Применение. Недели 17–24: Совершенствование». К каждой фазе прилагался план групповых курсов, индивидуальных занятий и семинаров. На каждой странице приводились восторженные отзывы. В самом конце была указана цена: четыре тысячи долларов за шесть месяцев, проживание, питание и программа включены в стоимость.

Я вздохнула сквозь зубы и уже было закрыла файл, но потом начала прикидывать в уме. За шесть месяцев аренды студии в Бруклине я отдавала больше. Психотерапевтка, к которой я пару раз ходила, брала по сто долларов за каждый прием. Если бы я ходила к ней каждый день на протяжении шести месяцев, это обошлось бы мне в восемнадцать тысяч четыреста долларов. «Уайзвуд» стоил меньше четверти этой суммы, к тому же проживание и питание были включены. Я там даже сэкономлю, если получится расторгнуть договор на аренду.

В конце брошюры прикреплялась ссылка на трехстраничную онлайн-анкету, где нужно было ввести основные личные данные, описать семейную историю и медицинский анамнез, а также приложить эссе. «Какие трудности у вас возникли? – спрашивалось в анкете. – Какими способами вы уже пробовали решить свои проблемы? Какого результата вы надеетесь достичь в “Уайзвуде”?»

На неделю я отложила письмо, даже один раз удалила его, но через двенадцать часов вытащила из корзины обратно. Я никак не могла выбросить из головы эту идею: чистый лист, новая жизнь в месте, где никто меня не знает. Шанс построить жизнь так, как мне хочется. Да, я сама толком не понимала, как должна выглядеть моя новая жизнь, но, может, «Уайзвуд» даст подсказку. Однажды в пятницу, мучаясь бессонницей, я заполнила анкету в два часа ночи и сразу нажала на «отправить», пока не передумала. «Благодарим вас за подачу заявки, – гласило подтверждение, упавшее на почту. – Мы стараемся отвечать в течение 48 часов. Если ваша заявка будет одобрена, вы получите письмо с указанием даты вашего приезда. Если для вас не подходит предложенный период, мы предложим еще два варианта. Вы должны выбрать один из трех предложенных периодов. Оплата вносится по прибытии».

Проснувшись на следующее утро, я обнаружила на почте приглашение. С того самого момента я жила предвкушением.

Все это объясняет, как я попала в «Уайзвуд», но не почему. С чего я вдруг решилась перевернуть жизнь с ног на голову? Потому что последние полтора года каждое утро плакала в душе? Потому что обычно говорят, что горе накатывает приливами, но мое накрыло меня десятиметровым цунами, которое никак не отступало? Потому что единственным способом избавиться от чувства вины для меня было завалить себя таким количеством задач, чтобы некогда было думать? Я щелкнула резинкой, надетой на запястье, по уже покрасневшей коже.

Женщина справа от Рут сказала, что сорок лет жила с тревожностью. Второй участник занятия страдал от одиночества – в прошлом году он ушел на пенсию, переехал в Мэн и хотел собрать сообщество активных пенсионеров. Третий надеялся ослабить свой страх смерти. У него была медленно прогрессирующая смертельная болезнь.

Пока они говорили, я рассматривала мотивационные плакаты на стенах. Некоторые были довольно обычными – например, с котенком, который висит на ветке дерева на одних когтях, и большими округлыми буквами, гласившими «ДЕРЖИСЬ!». Другие были явно созданы специально для сотрудников и гостей «Уайзвуда» их же собственными усилиями. На одном изображалась сложная пирамида Маслоу с надписью «УЛУЧШЕННОЕ БЫТИЕ» на самом верху. На другом плакате перечислялись три принципа «Уайзвуда»:

I. Я хочу прожить жизнь, в которой буду свободен.

II. Пока я испытываю страх, я не могу освободиться.

III. Я должен устранить любые препятствия, которые стоят на моем пути к свободе.

Подошла очередь Джорджины. Высокая и стройная, одетая в кожаные штаны и белую футболку, она напоминала модель с подиума.

– Я Джорджина. – Она пригладила прямые как палки волосы рукой, унизанной крупными золотыми кольцами. – Я живу в Нью-Йорке, и у меня постоянные панические атаки. Некоторое время старалась этого не замечать, но последняя меня подкосила. – Она прикрыла глаза. – Мне нужно поменять образ жизни. Я не уверена, что справлюсь самостоятельно, поэтому приехала сюда. – Она открыла глаза и пожала плечами.

Группа поприветствовала ее.

Миниатюрная девушка между Джорджиной и мной ковыряла и без того изгрызенные ногти.

– Я Эйприл. – Она покраснела. – Я из Бостона. У меня такая же проблема, как у Джорджины. – Она не отводила взгляда от пола. – У меня была всего одна паническая атака, но она так меня напугала, что я решила действовать.

Мы поприветствовали Эйприл, а потом все повернулись ко мне. Я пригладила свои светлые волосы:

– Я Кит. В последнее время жила в Бруклине и работала администратором в аудиторской компании. Пожалуй, моя проблема в том… – я сделала паузу, подбирая подходящие слова, – что я не знаю, в чем смысл моего существования. – Я покрутила резинку на запястье. – Раньше я рассчитывала на то, что мои проблемы решат другие люди – сестра или партнеры. Я бросила университет и уехала с парнем на гастроли, надеясь, что он волшебным образом сделает меня счастливой. Думаю, вы понимаете, чем это закончилось. – Я выдавила смешок. – Я приехала сюда, чтобы попытаться взять свою жизнь в свои руки.

Эйприл и Джорджина сочувственно покосились на меня. После вчерашней совместной поездки на пароме мы расселились по номерам и вместе поужинали. Мне понравился суховатый юмор Джорджины и теплота Эйприл. Мы трое вполне могли бы подружиться.

С противоположной стороны круга раздался голос Рут:

– Спасибо, что нашли смелость поделиться своими историями. – Она скрестила лодыжки, положила руки на колени и переплела большие пальцы. – Как я уже сказала в начале занятия, меня зовут Рут. Я приехала в «Уайзвуд» шесть лет назад, потому что, если честно, моя жизнь рассыпалась в труху. Муж, с которым мы прожили тридцать лет, узнал, что я ему изменяю.

Я уставилась на нее, не в силах поверить, что вот эта милая женщина могла сбиться с пути истинного. Остальные, похоже, были шокированы не меньше.

– Опустим неприятные подробности, скажу просто, что все близкие полностью прекратили общение со мной. – Она поднесла руку к ключице, хотя у нее на шее не было никаких украшений. – Сыновья, соседи, друзья. Даже брат. И тот человек, которого я любила. – Она шмыгнула носом. – Мы жили в религиозном сообществе, где все тесно общались между собой. И поскольку я была домохозяйкой, сами понимаете, у меня не нашлось другой сферы, в которую я могла бы уйти с головой. С тех пор как мне исполнилось двадцать лет, я всю себя отдавала мужу и сыновьям.

Она потерла шею.

– Это были ужасные три месяца. Я перестала есть и сильно похудела. В конце концов мне стало так тяжело выносить презрительные взгляды, что я вообще перестала выходить из дому.

В домике воцарилась тишина – кажется, все затаили дыхание. Рут покрутила пуговицу кардигана, потом одернула себя и снова положила руки на колени:

– Я решила, что давно пора уезжать из Юты. Мне всегда хотелось побывать в Мэне. Виды океана, маяки, забегаловки с рыбным меню – все такое непохожее на мою привычную жизнь.

Ее поза стала более расслабленной.

– Я не была уверена, что следую Божьему промыслу, но все равно переехала в Рокленд. Прожила там месяц, а потом встретила на фермерском рынке Гордона. Тогда у «Уайзвуда» еще не было объявлений на сайтах для путешественников, но он сам рассказал мне о том, что они тут строят новое сообщество. – Она улыбнулась. – Я подумала, что это идеальный вариант, расторгла договор аренды и отправилась в «Уайзвуд».

Ее глаза заблестели.

– Когда я прибыла сюда, то познакомилась с Гуру. Она слушала меня, слушала, – Рут усмехнулась, – и так до бесконечности. Я излила ей душу, рассказала обо всем, чего боялась: что сыновья никогда меня не простят, что мои лучшие дни навсегда остались в прошлом, что я действительно такая плохая, как все говорят. Она осушила мои слезы и предложила план. Гуру сказала, что я еще на многое способна.

Я покосилась на Эйприл и Джорджину, чтобы проверить, не кажется ли им странным слово «Гуру», но обе завороженно слушали Рут.

– Она сказала, что я могу помочь другим людям облегчить их страдания, что, конечно же, мои лучшие дни еще впереди. Пообещала, что здесь я обрету новую семью.

Рут обвела нас взглядом. Интересно, что она прочитала в наших глазах?

– Она была права. Прошло шесть месяцев, и «Уайзвуд» стал мне роднее, чем Юта. – Она откинулась на спинку стула. – Другие ученики любят меня безусловно, и я тоже их люблю – некоторых так сильно, будто они мои дети. Теперь я понимаю, что мне незаслуженно сломали жизнь. Я больше не боюсь. Ничего не боюсь. – Она гордо вздернула подбородок.

Эйприл принялась искренне аплодировать. Остальные к ней присоединились. Мы все приуменьшили свои проблемы, подали их аккуратно, чтобы никто не счел нас слишком сломленными. Рут же, наоборот, не дрогнув, раскрыла свои неприглядные тайны перед группой незнакомых людей. Она не идеальная, зато очень смелая.

Рут склонила голову:

– Вы тоже к этому придете, поверьте. Мне проще, я каждые несколько недель выставляю напоказ свои грязные секреты перед очередной группой новичков.

Мы засмеялись.

– Теперь, когда мы немного узнали друг о друге, я бы хотела побольше рассказать вам о «Уайзвуде». – Она поднялась, разглаживая складки на капри. – Что же такое «Уайзвуд»? Зачем мы здесь собрались? – Рут сложила пальцы домиком. – Наша миссия заключается в том, чтобы помочь нашим ученикам устранить свои страхи. – Теперь она говорила медленно, вкладывая равный вес в каждое слово. – Мы полагаем, что, избавившись от страхов, вы сможете зажить более полной и счастливой жизнью. Мы называем это состояние Улучшенное Бытие.

Она поджала губы.

– Первую неделю занятий мы потратим на то, чтобы выяснить, как выглядит ваше Улучшенное Бытие. У всех получатся разные ответы, но мы вместе начнем работать над их поиском. Прежде чем мы приступим, я должна обсудить с вами правила «Уайзвуда».

Эйприл так сильно подалась вперед, что казалось, вот-вот упадет со стула. Джорджина откинулась на спинку, скрестив руки и закинув одну ногу на другую.

– Поскольку смысл пребывания в «Уайзвуде» заключается в том, чтобы сосредоточиться на внутреннем мире, мы стараемся исключить все, что могло бы вас отвлечь. Мы воспринимаем наши правила не как ограничения, а как свободу. Например, вместо того чтобы сказать: «Курить и пить запрещено», мы называем нашу территорию свободной от наркотических веществ. Освободившись от наркотиков, вы можете сосредоточиться на работе над собой, которая позволит достичь Улучшенного Бытия. Некоторые из наших гостей борются с зависимостями, поэтому к этому правилу мы относимся с максимальной строгостью.

Женщина рядом с Рут серьезно закивала.

– Также у нас здесь территория, свободная от электроники и соцсетей. Думаю, объяснять ничего не нужно. Как только наши гости осознают, какую пользу от этого получат, большинство сами с радостью отключают телефон на все шесть месяцев.

– Аминь, – сказала Эйприл.

Рут покосилась на нее, и та покраснела.

– Мы также считаем важным воздержание. Довольно сложно сосредоточиться на себе, когда вы думаете о чужом теле.

Джорджина приподняла бровь, но ничего не сказала.

– Поэтому мы не разрешаем парам вместе приезжать в «Уайзвуд». По этой же причине мы не приветствуем поцелуи, объятия и прикосновения – в том числе между персоналом – даже с платоническими намерениями. Некоторые программы запрещают улыбаться, здороваться и смотреть друг на друга, но мы считаем такие правила слишком жесткими для нашего сообщества. Потому что мы здесь все же выстраиваем сообщество. – Рут встретилась со мной взглядом, и у меня в груди что-то дрогнуло. – Мы хотим, чтобы вы помогали друг другу на пути к самосовершенствованию, но на первом месте стоят наши отношения с собой, а не с окружающими. Справедливо?

Мы покивали. Рут улыбнулась:

– Теперь перейдем к моему любимому правилу: дамы, здесь мы свободны от макияжа. Макияж создан для того, чтобы породить в женщинах страх – ощущение, что наши недостатки необходимо скрывать, что наши черты требуют улучшений. Мы с этим не согласны. Мы ценим вас такими, какими вы родились, и надеемся, что вы больше ни секунды своего времени не потратите на заботу о соответствии невозможным стандартам красоты, которые задает общество. Соблюдайте базовую гигиену, в остальном же – не нужно укладывать волосы, надевать украшения и пользоваться духами. – Рут посмотрела на Джорджину. – Воспользуйтесь этим правилом как поводом не бриться ближайшие шесть месяцев.

Эйприл наморщила нос, но спохватилась до того, как это заметила Рут.

– Последняя тема, которой я хочу коснуться, – это ваши обязанности. Стоимость нашей программы остается доступной как раз благодаря тому, что мы просим гостей помогать с поддержанием быта. Надеюсь, вам очевидно, что «Уайзвуд» создан не для получения прибыли. Гуру регулярно выделяет бесплатные места для обитательниц женских приютов и людей, оставшихся без постоянного жилья, тем самым помогая им преодолеть тяжелые времена и снова нащупать почву под ногами.

Рут бросила взгляд на доску с фотографиями улыбающихся людей. Затем она снова повернулась к нам:

– Большинство наших гостей, как правило, сами хотят чем-нибудь помочь. Работа по хозяйству занимает пару часов в день, и, таким образом, обменивая свой труд на самосовершенствование, все еще больше проникаются идеями «Уайзвуда». Мы просим совсем немного: приходить вовремя и работать как следует. Также не забывайте: мы рассчитываем, что гости сами будут следить за соблюдением правил. Поверьте, так всегда и происходит.

Рут вернулась на свое место и снова скрестила лодыжки:

– Знаю, сложно запомнить все сразу, но постепенно вы усвоите сказанное мною. – Она подмигнула. – На следующей неделе у вас пройдут первые индивидуальные занятия с Гуру. К этому времени вы должны будете знать все правила назубок. – Все начали ерзать – кто-то от нетерпения, кто-то от волнения, а кто-то и от того, и от другого сразу; Рут посмотрела на часы. – На сегодня время вышло. Вопросы вы сможете задать завтра.

Мы начали собираться. Нат хватил бы удар, если бы она услышала некоторые из этих правил. «Что дальше? – звенел ее голос у меня в голове. – Нельзя пользоваться дезодорантом? Нельзя смеяться? Нельзя думать своей головой? Что это, на хрен, за место?»

Я снова щелкнула себя резинкой – на этот раз посильнее.

Глава пятнадцатая

В СЕРЕДИНЕ СЦЕНЫ СТОЯЛА черная табуретка, освещенная прожектором. Зал притих, затаив дыхание и вглядываясь в тени. С правой стороны сцены посыпались розовые искры. Толпа ахнула. Новый сноп искр, теперь слева. Зрители снова ахнули. Прожектор на мгновение померк. Когда он снова загорелся, в центре сцены, вытянув вперед руки, неподвижно стояла я.

Зрители поприветствовали меня восторженными возгласами, не веря своим глазам. Я не вышла на сцену, не спустилась с потолка и не поднялась из-под пола. Я просто материализовалась.

– Дамы и господа, – промурлыкала я, – спасибо за то, что вы сегодня здесь. Я Мадам Бесстрашная. Прежде чем начать, позвольте напомнить вам, что я не использую актеров и подсадных зрителей. Все, что вы увидите в этом зале, на сто процентов реально. – К моему черному платью в пол крепился плащ с вышитым кристаллами огромным фениксом, расправившим крылья. Я взмахнула им. – Также позвольте напомнить вам, что я не показываю фокусы. Скорее меня можно назвать менталистом. Чтобы вы не подумали, что я подчеркиваю какую-то незначительную разницу из профессионального снобизма, позвольте объяснить. Сегодня я не буду распиливать людей пополам, хотя, признаюсь, есть несколько человек, с которыми я бы не отказалась это проделать. – Я изогнула бровь и подождала, пока зрители закончат смеяться. – Не гарантирую, что сумею собрать их обратно.

Толпа продолжила посмеиваться. Я сделала несколько шагов вправо. Пятно прожектора проследовало за мной.

– Также я не стану показывать карточные фокусы, демонстрировать ловкость рук и вытаскивать изо рта бесконечную связку шарфов. – Я коснулась горла, как будто воображая этот трюк, а затем сделала несколько шагов влево, и зрители снова притихли. – Если вы все же склонны называть то, что я делаю, фокусами, то будем считать это ментальными фокусами. – Я вернулась в середину сцены и сложила руки домиком, всматриваясь в море лиц. – Что ж, начнем. В зале есть желающие выйти ко мне на сцену?

В воздух взмыли сотни рук.

За два с половиной года, что я выступала с этим шоу, я поняла, выбор ассистентов – особое искусство. Поначалу я вызывала на сцену самых активных зрителей, которые размахивали руками и привставали с сидений, мечтая, чтобы выбрали их. Методом проб и ошибок я выяснила, что многие из таких людей выходят на сцену с определенной целью. Они только и ждали возможности покрасоваться и украсть у меня кусочек всеобщего внимания. Выступая изо дня в день, совершенствуя свое представление с каждым разом, я осознала, что ключ к правильному выбору – это глаза. Иногда я спускалась со сцены и проходила между рядов в поисках самых широко распахнутых, самых сияющих глаз в зале. Стоило мне их увидеть, и я сразу же понимала: вот он, человек, который отчаянно хочет поверить. Именно таких помощников я искала.

Пока я расхаживала вдоль края сцены, всматриваясь в толпу, два техника у меня за спиной вынесли длинный стол. Третий выкатил тележку с разнообразными предметами. Все они ушли в левую кулису к тому моменту, как я выбрала первого ассистента. Я пригласила на сцену молодую женщину с кудрявыми рыжими волосами, она была одета в пиджак с подплечниками, я попросила ее представиться и рассказать, откуда она. Поскольку до сих пор я выступала только на восточном побережье, большинство моих ассистентов оказывались из Новой Англии, иногда со Среднего Запада. Скоро все должно было измениться. На прошлой неделе мой агент согласовал для меня тур по всей стране.

Я протянула Рыжей стеклянную вазу без воды с одной-единственной розой:

– Вы не против подержать это?

Она кивнула, вцепившись в вазу.

Я заслонила глаза ладонью от слепящего света прожектора, вглядываясь в толпу с притворной задумчивостью, хотя на самом деле давно выбрала остальных ассистентов. Я вызвала на сцену пожилого мужчину с большой бородавкой на щеке и вручила ему ящик с инструментами.

Последним – но не по значимости, потому что третий ассистент был самым важным, – я выбрала человека средних лет в бифокальных очках. После того как Очкарик представился, я протянула ему небольшую коробку, завернутую в нежно-бирюзовую, как яйцо малиновки, бумагу. Декорации расставлены, игроки на местах. От предвкушения у меня по спине пробежали мурашки. Трое зрителей стояли бок о бок и нервничали.

Я повернулась к залу:

– Поскольку я амбициозная женщина, то, когда начала придумывать свое шоу, подумала: «Разве не было бы здорово, если бы я могла не только развлечь людей, но и сделать их жизнь лучше?» Я начала думать о том, чем могу помочь и что это вообще значит – быть человеком. Я думала о любви, радости и сострадании. – Я сделала паузу. Улыбка медленно, по миллиметру сползла с моего лица. – Но некоторым из нас не повезло испытать даже одного из этих чувств, не говоря уже обо всех трех. А какое чувство знакомо и понятно нам всем? Боль.

Зал охватила меланхолия. Значительная часть работы артиста остается невидимой: она заключается в умении считывать настроение зрителей, добавлять и убирать ингредиенты, как шеф-повар, колдующий над кастрюлей с буйабесом. Настоящий артист может за одно предложение направить эмоции сотен людей в противоположную сторону.

Я усмехнулась:

– Некоторые из вас сейчас думают: «Я сюда пришел не за лекцией по философии. Ну давай уже, показывай фокусы».

Толпа повеселела, по залу пробежали смешки.

– Я начала с этого предисловия не просто так. Я не могу пообещать вам облегчить любую боль. Если вам выстрелят в живот и ударят кулаком по лицу, я не буду утверждать, что вы ничего не почувствуете. Если бы я была на такое способна, я сейчас стояла бы на сцене покрупнее, и платили бы мне за это намного больше.

На этот раз толпа засмеялась уже громче. Контракт между артистом и зрителями требовал обольщения. Мне удалось снова завоевать их внимание.

Я обратилась к пожилому мужчине с бородавкой:

– Откройте, пожалуйста, ящик. Внутри вы увидите молоток.

Бородавка быстро нашел нужный инструмент. Я попросила его передать молоток Рыжей, а затем повернулась к ней:

– На столе перед вами лежит пляжное полотенце. Я прошу вас достать розу из вазы и отложить ее. Затем заверните вазу в полотенце и разбейте ее молотком.

Рыжая удивленно уставилась на меня, решив, что ослышалась. Я поторопила ее, указывая на зал.

– Эти замечательные люди заплатили немало денег за билеты, а у нас осталось всего, – я сверилась с часами, – сорок семь минут.

Рыжая подняла молоток и раскрошила вазу в полотенце на мелкие кусочки, морщась от каждого удара. Я попросила ее развернуть ткань, чтобы показать зрителям разбитое стекло.

Затем я поднесла микрофон к губам Рыжей:

– Можете подтвердить, что здесь то самое стекло, которое вы только что разбили?

– Да.

– Подайте мне один из небольших осколков.

Рыжая выполнила инструкцию. Я подняла осколок повыше, показывая его зрителям. Большой экран у нас над головами транслировал происходящее на сцене для тех, кто сидел на дальних рядах.

– Если помните, всего несколько минут назад мы говорили о боли. Вам известно, что, по мнению ученых, страх усиливает боль? – Я бросила взгляд на Рыжую, ожидая ответа.

Она покачала головой. Ее внимание было сосредоточено на куске стекла у меня в руке, а не на моих словах.

Я поднесла осколок поближе к лицу и покрутила между пальцами:

– Если вы расслабитесь и поверите, что опыт, который вам предстоит пережить, не будет болезненным, то почувствуете лишь малую долю от той боли, которую испытали бы, если бы нервничали.

Я высунула язык и положила на него осколок. Зрители ахнули. Я закрыла глаза, выдохнула и проглотила стекло.

– Таким образом, мы можем значительно уменьшить количество боли в мире, если избавимся от страха перед ней. – Я открыла глаза и продемонстрировала пустой язык. Я даже не почувствовала, как осколок прошел по пищеводу.

Зал пришел в неистовство, разразившись возгласами и аплодисментами. Их вера была в моих руках.

Я попросила Бородавку передать Рыжей ножницы из ящика с инструментами. Затем велела Рыжей отрезать кусочек стебля розы и помогла ей проглотить его вместе с шипами. Поначалу она тряслась, но я подбадривала ее шепотом, и она провернула этот фокус без запинки. В конце она широко улыбалась. Я попросила зрителей поаплодировать Рыжей, затем поблагодарила ее за участие и отпустила.

Когда она вернулась на место, друзья восторженно облепили ее, восхищенные этим крошечным проявлением смелости. Они похлопывали ее по плечу, сжимали руки, словно желая хотя бы так прикоснуться к волшебству. Я видела такое тысячу раз. И еще тысячу раз увижу.

В ближайший год мне предстояло выступить перед всей страной, останавливаясь как минимум в одном городе каждого штата. Долгие часы работы и бессонные ночи наконец начали давать результат. Скоро мне потребуется ассистент, который будет бронировать для меня отели и билеты, следить за моим питанием и техническим оснащением сцены в каждом зале. Через два месяца я буду выступать в зале, который находится в двадцати минутах езды от моего родного города. Я пока не решила, стоит ли приглашать отца, ведь мы с ним уже пять лет не разговаривали.

Я переключила внимание на Бородавку и попросила достать из ящика набор насадок для дрели. Он протянул мне одну из маленьких деталей, которую я проглотила целиком. Зрители снова ахнули – одновременно от ужаса и восторга. Бородавка под моим уверенным руководством проглотил крошечный шурупчик. Я поблагодарила его и отпустила.

Затем я перешла к последнему ученику. Все это время Очкарик терпеливо держал в руках маленькую голубую коробочку. Я закинула руку на плечо растерянного ассистента, приобняв его за шею. Участники представления всегда принимали это панибратство за чистую монету. Они утешали себя мыслью о том, что являются моими напарниками.

– На вашем месте я бы расслабилась. У вас в руках такая маленькая коробочка. Насколько большой там может быть предмет?

Очкарик кивнул. Я убрала руку:

– Открывайте. – Я прошла вперед и остановилась спиной к нему, с улыбкой наблюдая за напряженной толпой.

Очкарик выполнил мое указание, приподняв крышку. Когда он увидел содержимое коробки, то чуть ее не уронил. Его трясущиеся руки встревожили зрителей и заставили их окончательно притихнуть.

Я вернулась к Очкарику и похлопала его по плечу:

– Расскажите им, что внутри. – Я поднесла микрофон к его рту, но он так испугался, что почти потерял дар речи.

– Пауки.

– Сколько?

– Два. – Он утер пот со лба дрожащей рукой.

Оператор навел камеру на содержимое коробки, чтобы весь зал мог рассмотреть двух бегающих по дну пауков.

По толпе прокатилась дрожь. Одна зрительница на первом ряду заслонила глаза рукой, но потом раздвинула пальцы, подглядывая за происходящим на сцене.

Я забрала коробку у Очкарика и сжала его руку:

– Вспомните все, что я говорила про боль. Тревога усиливает ее в разы.

Теперь, когда ему не нужно было держать на ладони пауков, он немного расслабился.

– Страх причиняет мозгу намного больше боли, чем то, чего вы боитесь. Позвольте, я повторю: страх причиняет мозгу намного больше боли, чем то, чего вы боитесь.

С этими словами я достала из коробки одного паука, продемонстрировала его залу, запрокинула голову, бросила его в рот и проглотила. Несколько десятков зрителей вскрикнули. Некоторые зажали рты руками. Я показала залу пустой рот. Аудитория снова взревела.

Любой, кто утверждает, что ему безразлично чужое восхищение, просто лжет. Но выполнение этих трюков было далеко не самой сложной частью шоу. Убедить совершенно незнакомых людей повторить мои трюки – вот в чем заключался главный фокус.

За следующие три минуты, пустив в ход смесь увещеваний и поддразниваний, я убедила Очкарика проглотить второго паука. После этого он остался не очень-то доволен мной и явно с трудом сдерживал тошноту, как и многие зрители. В этот момент шоу я часто задавалась вопросом о том, что они сейчас думают: «Слава богу, что я не поднял руку», «Подумать только, сколько пауков ползает у нее в животе по кускам битого стекла и насадкам от дрелей», «Меня бы она так не продавила».

Кстати, неправда, продавила бы. Среднестатистический человек сильно переоценивал свою силу воли и так же сильно недооценивал мою. Не будем также забывать о силе публичного унижения и о том, на что готовы пойти люди, чтобы его избежать. За шестьсот пятьдесят выступлений второму пауку еще ни разу не доводилось остаться в живых.

Я попросила зрителей поаплодировать Очкарику, а затем отправила его обратно на место. Когда все успокоились, я тихо произнесла:

– Закройте глаза.

Из динамиков заиграла воодушевляющая музыка. Я повысила голос:

– Я хочу, чтобы каждый из вас мысленно взглянул на себя самого. Представьте, как вы проживаете свой обычный день: просыпаетесь утром, идете на работу, собираетесь с друзьями или семьей – или чем еще вы занимаетесь в свободное время. – Я сделала паузу, давая им время для визуализации образа. – Теперь представьте себя такими, какими вы хотите стать. Что бы изменилось? Может, вы нашли бы новую работу? Проводили бы больше времени с супругом? Или даже нашли бы нового партнера? Пробежали бы марафон, как всю жизнь собирались?

Я снова подождала. Молчание играло не меньшую роль, чем слова.

– Представьте все то, что вам мешает. Сосредоточьтесь на тех участках мозга и тела, которые испытывают боль. Может, боль в колене мешает вам бегать? Или застенчивость мешает отправиться на поиски новой любви? Какое препятствие стоит у вас на пути? Беспомощность рождается у нас в голове. Это вопрос точки зрения. Внутренние органы и ткани не реагируют на боль. О ней вам сообщает мозг. Я говорю вам: если вы убедите сознание воспринимать боль по-другому, то сможете изменить и саму боль.

Я знала, что это правда, ведь сама пережила такую трансформацию. Как иначе объяснить тот факт, что я проглотила столько стекла без единой царапинки? Как иначе я бы освободилась от железной хватки отцовского контроля? Боль – это просто иллюзия, костыль сознания.

– Когда вы откроете глаза, я освобожу вас от власти боли. Вы будете готовы начать новую жизнь. Жизнь, построенную на бесстрашии.

Разумеется, эта речь не могла исцелить всех зрителей. Гипноз работает только на тех, кто хочет ему поддаться. Скептики высокомерно заявят, что неподвластны моим чарам. Они вернутся домой с той же болью в бедре или с той же мучительной тревогой, с которой ковыляют по жизни уже много лет. И кто тут кого перехитрил?

Музыка стихла.

– Откройте глаза.

Зрители послушались, ошеломленно моргая.

– Разомните шею. Вытяните руки и ноги. – Я сделала паузу. – Если ваша боль отступила, пожалуйста, встаньте.

На шее выступили мурашки. Это была моя любимая часть шоу. И сотни зрителей как один, словно мертвецы, которых я подняла из могил, – в каком-то смысле так оно и было, разве нет? – встали со своих мест. Зал наполнился радостью, когда все увидели, сколько среди них Лазарей. Вот ради чего я терпела лишения, связанные с кочевой жизнью артиста: хот-доги на заправках, неприятные владельцы мотелей, неизбежно угасающие отношения с близкими. Да, мне было весело играть в Господа Бога: проверять, насколько я способна подчинить себе другого человека. Но главная цель, ради которой я из раза в раз выходила на сцену, заключалась в том, чтобы помочь людям: научить их ослаблять боль, чтобы в трудную минуту они могли найти в себе силы держаться. «Я была на вашем месте, – хотелось прокричать мне. – Если вы продержитесь еще немного, а потом еще немного…»

Оператор перевел камеру со сцены на толпу изумленных лиц. Очень скоро я смогу повелевать залом со сцены Мэдисон-сквер-гардена[4]. Нет, что это я? Мэдисон-сквер-гарден слишком маленький, всего-то на двадцать тысяч мест. Футбольный стадион Университета Мичигана вмещает сто семь тысяч зрителей. Вот это другое дело. Я просияла.

Экран у меня над головой показал восторги зрителей, а затем погас. Я вышла на середину сцены и низко поклонилась:

– Спасибо.

На темном экране высветилось одно-единственное слово, напечатанное жирными белыми буквами:

БЕССТРАШИЕ

Толпа взревела. Занавес опустился.

«Я непобедима, черт возьми».

Глава шестнадцатая

Кит

июль 2019 года

ДЖОРДЖИНА ПОКРИВИЛАСЬ, УСТАВИВШИСЬ на миску с воздушным рисом, стоящую перед ней.

– Волнуешься?

После завтрака мне предстояло отправиться на первое индивидуальное занятие с Ребеккой.

– Скорее, радуюсь.

– И правильно, – сказала Эйприл. – Она замечательная. – Вчера у нее уже было индивидуальное занятие, и с тех пор она без умолку восхищалась Ребеккой.

Я покрутила в руках тарелку:

– О чем мне с ней говорить?

– О маме? – предложила Джорджина.

И что я ей скажу? Что одним махом потеряла единственного родителя и лучшую подругу? И меня заживо пожирает чувство вины за то, что в тот день меня не было рядом? Это как-то слишком для первой встречи. С другой стороны, я устала притворяться счастливой. Я всегда являлась для всех отдушиной. Даже когда мне было плохо, я пела или придумывала смешные танцы, чтобы развеселить маму и сестру. Я играла роль семейного клоуна, поддерживая иллюзию, пока мама не умерла, а я не выбилась из сил, истратив все козыри. В последнее время мне хотелось только одного – спокойно поплакать, от души, не стесняясь. Мне до смерти надоело искать во всем плюсы.

– Думаешь, стоит? – спросила я.

Эйприл сунула в рот ложку хлопьев и задумчиво прожевала.

– Это ведь твоя самая главная проблема. Правильно?

Я кивнула. Я пока ни с кем здесь не говорила о маме, кроме Эйприл и Джорджины. И даже им я рассказала о ней только в общих чертах, без подробностей, которые делали ее такой особенной. Я не рассказывала им о наших состязаниях по поеданию мороженого. Мы ловили грузовик с мороженым у нас на квартале, уплетали лакомство наперегонки, и тот, у кого первым «замерзал мозг», выигрывал. Я не рассказывала им, что, в то время как всем другим детям зубная фея дарила четвертак, мне достался плюшевый слоник, прямо как у Нат. Я не рассказывала им про пазлы по вторникам. Как бы плохо мама себя ни чувствовала, по вторникам мы обязательно садились за пазлы. Мы звали Нат, но она всегда отказывалась. Она не понимала, почему я не требую от мамы большего, почему мне достаточно просто сидеть с ней рядом.

– Может, я лучше начну с работы, – сказала я.

Эйприл кивнула:

– Вчера Ребекка помогла мне понять, почему я так цепляюсь за работу. Потому что боюсь увидеть, кем стану без нее и без высокой зарплаты. Невольно задумываешься: а что бы я делала со своей жизнью, если бы перестала беспокоиться о чужом мнении?

Я вспомнила бухгалтершу, которая решила стать французским шеф-поваром.

– Это первый из пяти шагов к твоему переезду в юрту, – сказала Джорджина.

Я рассмеялась. Эйприл в шутку стукнула ее по плечу. Высокая женщина с бритой головой привстала с табуретки в углу:

– Прикосновения запрещены.

Эйприл замахала руками, извиняясь. Привыкнуть к правилам оказалось непросто.

Джорджина жестом показала нам наклониться поближе:

– Как думаете, когда у Рейанны в последний раз кто-то был?

Я подавилась глотком воды.

Рейанну можно было сравнить со стервятником: лет пятидесяти, с крючковатым носом, вечно нахмуренная. Она постоянно выискивала у всех ошибки. Ее кожу покрывал золотистый загар, но он не придавал ей здорового сияния. Ее кожа казалась сморщенной, будто Рейанна загорала прямо на поверхности солнца. Эта женщина меня искренне пугала.

Эйприл подавила смешок:

– Она просто выполняет свои обязанности.

– Зуб даю, у нее там лежат пакетики с нафталином, чтобы моль не съела все, чем она давно не пользуется, – сказала Джорджина.

Я широко улыбнулась и встала, чтобы отнести поднос:

– Ладно, увидимся позже.

– Удачи, – бросила мне вслед Джорджина.

Я вышла из столовой и направилась к дому Ребекки. Погода в этот июльский день была как раз такая, как я люблю: и в шортах не замерзнешь, и в джинсах не вспотеешь. С самого моего прибытия небо оставалось ослепительно-голубым, с редкими облачками, как на картинах Моне. Лучи солнца заливали сад нежным сливочным светом. На нескольких грядках пышно цвели форзиция, магнолия и золотарник. На остальных росли помидоры, стручковая фасоль, репа и кабачки. Эта радуга изобилия отлично смотрелась бы на фото. Я потянулась к заднему карману, уже перебирая в уме подходящие подписи, – но телефона в кармане не оказалось. Избавлюсь ли я когда-нибудь от этого рефлекса?

Глубоко вдохнула аромат сосен, смешанный с запахом морской соли. Я провела здесь всего неделю. Нужно проявить терпение. В лучах солнца парила крачка с серебристыми крыльями. Это она. Присматривает за мной.

Я оказалась именно там, где нужно. За первую неделю в «Уайзвуде» я познакомилась с множеством приятных людей и сложила несколько десятков партий белья. На занятиях мы все составили списки того, что нас пугает, и зачитали их вслух. Я записала боязнь публичных выступлений, страх впустую потратить жизнь и страх смерти – своей собственной и моих близких. На следующем занятии мы придумали, как можно победить эти страхи. Мне уже не терпелось перейти к делу.

Сделав глубокий вдох, я открыла раздвижную стеклянную дверь в задней части дома и шагнула внутрь. Первый этаж оказался ярким, минималистичным и монохромным – голые стены, высокие потолки, открытая планировка. Слева виднелась идеально чистая кухня.

– Интересно, и чем же вас так нервирует Рейанна?

Я вздрогнула. Гордон стоял, прислонившись к столу и скрестив руки на крепкой груди. Я всего пару раз видела заместителя Ребекки на острове, но он никогда лично со мной не заговаривал. Он уставился на меня долгим взглядом. Мне показалось, будто прошло несколько часов, но его глаза, защищенные очками в толстой оправе, словно ни разу не моргнули.

– А кто сказал, что она меня нервирует? – спросила я, когда пульс успокоился.

– Вы умолкаете в ее присутствии, хотя все остальное время держитесь бодро, даже оживленно. Но, может, так совпало. – Он пожал плечами. – Только крайне ограниченные умы чувствуют необходимость тявкать так громко, как она. – Гордон указал на коридор. – Я провожу вас на занятие.

Насколько внимательно он за мной следил?

Гордон передвигался походкой человека, который на голову выше, чем он сам. Я проследовала за ним через кухню в фойе. Дом Ребекки в архитектурном плане был полной противоположностью наших спартанских жилищ – тут она явно не экономила. Слева находилась столовая, в которой можно было усадить человек двадцать. Впереди возвышалась изящная винтовая лестница, за которой виднелась просторная комната с двумя огромными продавленными диванами.

Дом напоминал музей – просторный и тихий. Пространство прихожей не засоряли ни куртки, ни шарфы, ни ботинки. Не было ни ключей на крючке, ни сумки, брошенной на полку. Не было даже зеркала, в котором я могла бы увидеть свое отражение и убедиться, что в зубах не застряли остатки завтрака.

Гордон остановился возле винтовой лестницы. Она выглядела весьма скульптурно – белые оштукатуренные стены, мягкая ковровая дорожка. С потолка до середины лестницы каскадом свисала световая инсталляция: сияющие шары, закрепленные на тонких ниточках разной длины. Мой проводник устремил на эту конструкцию благоговейный взгляд.

– А как вы попали в «Уайзвуд»? – спросила я.

– Я предпочитаю фокусироваться на настоящем, – ответил он, не глядя на меня.

Я почувствовала, что пересекла какую-то невидимую границу. Все остальные охотно рассказывали о прошлом – Гордон был первым, кто ответил так уклончиво.

– Я не хотела лезть не в свое дело.

– Нет, хотели.

Гордон начал подниматься. Наверху вправо и влево от лестницы тянулись коридоры с закрытыми дверями.

– Ее кабинет – вторая дверь справа. Мы все ходим сюда на индивидуальные занятия.

Я все еще думала о том, не нужно ли извиниться. Слово «извините» всегда крутилось у меня на языке, как будто засело там с того самого дурацкого дня, когда я появилась на свет. Я, наверное, даже вылезла из утробы, извиняясь перед матерью и врачом за доставленные неудобства. Больше всего на свете мне хотелось прожить жизнь, не вызывая ни у кого раздражения, не оставив ни одного жирного пятна на стекле, ни одного следа на снегу. Некоторые люди умели признавать, что здоровая доза конфликтов необходима для развития. Большинство умели мириться с тем, что невозможно всем нравиться. Я была не из таких.

Мы остановились перед кабинетом.

– Готовы? – Гордон смерил меня взглядом.

Я нервно кивнула. Он постучал в дверь три раза – быстрые, отчетливые удары, напоминавшие пароль, – а затем толкнул ручку.

За столом меня ждала Ребекка. Она встала и направилась к нам. Мы встретились в середине кабинета. В первую очередь я отметила ее рост. Она оказалась выше, чем я представляла, и даже босиком была бы примерно метр восемьдесят, а на десятисантиметровых каблуках и вовсе возвышалась надо мной как башня. Ребекка держала осанку, словно была балериной.

Она потянулась ко мне и сжала мою руку в своих ладонях:

– Кит, я с таким нетерпением ждала нашей встречи.

У нее была гладкая, как алебастр, кожа без единого несовершенства, если не считать шрамов от ожогов на руках. Глаза фиолетово-серые – наверное, с цветными линзами. Я никогда раньше не видела такого цвета. Ее волосы до плеч были то ли платиновые, то ли седые. Нос длинный, крючковатый, а губы накрашены темно-фиолетовой помадой – видимо, правило, запрещающее макияж, к ней не относилось. Черные брюки и черный кашемировый свитер идеально смотрелись на ее фигуре. На левом плече красовалась вышитая пайетками голова льва с оскаленными зубами. Ребекка держалась так, будто парила над полом.

Она уставилась на меня так внимательно, что я невольно отвела взгляд. Я еще и слова сказать не успела, но уже чувствовала себя обнаженной, словно она успела скачать все мои мысли напрямую в свой мозг.

– Прошу. – Ребекка указала на диванчик напротив стола, не сводя глаз с моего лица. – Садись.

Я послушно села. Она отвернулась, и мне показалось, будто от меня отвели прожектор. Мои плечи сразу расслабились и опустились на несколько сантиметров. Я выдохнула.

– Спасибо, Гордон. Желаю тебе прожить сегодняшний день в бесстрашии.

– Конечно, Гуру, – сказал он и слегка поклонился.

Опять это странное прозвище.

Гордон попятился к выходу и закрыл за собой дверь. Я испытала одновременно облегчение и ощущение, что попала в ловушку. Ребекка подошла к дивану. Ее движения были медленными и плавными.

Она всмотрелась в меня изучающим взглядом:

– Хочешь чего-нибудь выпить?

Я сглотнула:

– Воды, пожалуйста.

– О, так она умеет разговаривать. – На губах Ребекки заиграла усмешка. Она подплыла к барной тележке возле стола. На ней стоял фарфоровый чайный сервиз, хрустальный графин воды с кусочками огурца, ведерко со льдом и дюжина высоких стаканов. Ребекка наполнила два стакана водой и протянула один мне. Я поблагодарила.

Между нами стоял журнальный столик. Ребекка поставила на него свой стакан, подложив сланцевый подстаканник. Она закинула ногу на ногу. Я окинула взглядом комнату. Письменный стол цвета грецкого ореха был сделан где-то в середине прошлого века. Книжные стеллажи, заполненные от пола до потолка, встроены в стены за столом и справа от меня. У меня за спиной, рядом с дверью, через которую я вошла, стоял высокий шкаф с табличкой. Жирная красная надпись гласила: «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА С ДОПУСКОМ». Французское окно слева от меня вело на балкон. Сквозь стекло виднелась территория острова.

Я повернулась к журнальному столику. Посередине стояла стеклянная миска с осколками, оставшимися, судя по всему, от разбитого фарфорового блюда. На некоторых кусочках можно было рассмотреть изящные английские розы.

Ребекка нарушила молчание:

– Они напоминают мне о слабости.

Я подняла взгляд на нее.

– Тебе кажется странным, что меня называют Гуру.

– Я такого не говорила, – заикаясь, пробормотала я.

Она наклонилась ко мне поближе:

– Мне тоже это странно.

Любопытство победило.

– Вы их не просили вас так называть?

– Это гости придумали. Однажды на занятии я назвала их своими учениками. В ответ один начал называть меня Гуру. Так и приклеилось.

Она пожала плечами и продолжила рассматривать меня. Я поежилась.

– У тебя очень красивый шарф.

Я потеребила яркий шелк, повязанный вокруг шеи. Шарф был оранжевый с зелеными, розовыми, бирюзовыми, желтыми и белыми пятнами. Если его развернуть, то можно разглядеть, что на нем изображен большой цветок с разноцветными мазками вокруг. Они всегда напоминали мне ракушки. Нат же говорила, что они похожи на когти.

– Это мамин, – сказала я, не подумав. – Она оставила его мне.

Ребекка подперла подбородок рукой:

– А где она сама?

Я уставилась в пол:

– Она умерла.

– О, Кит. – Ребекка встала с кресла, пересела на диван рядом со мной и сжала мою руку. – Мне очень жаль. В таком случае ты, наверное, очень дорожишь этой вещью.

Я кивнула, уткнувшись носом в шарф. Я понимала, как глупо притворяться, что по прошествии полутора лет он все еще пахнет мамой – фрезией и дешевым лаком для волос, – но мне хотелось в это верить, и я стирала его как можно реже. Однажды мне показалось, что он потерялся, и я в слезах позвонила Нат. Та отреагировала так, будто я расстраиваюсь из-за ерунды: будто это обычный старый шарф и я могу просто купить новый в ближайшем магазине.

Ребекка перевернула мою руку ладонью вверх и начала поглаживать ее большим пальцем. Она наклонилась поближе, так что между нашими лицами осталось сантиметров тридцать. Ее дыхание пахло мятой. Волоски у меня на руках встали дыбом. Я понадеялась, что она не заметит.

– Чего ты больше всего боишься?

Я помедлила. Мне было неловко вот так быстро переходить к личным темам.

– Мы сэкономим кучу времени, если пропустим комфортную ложь и сразу перейдем к неприятной правде. Внешний мир учит нас, что лгать в мелочах и недоговаривать из лучших побуждений – это хорошо, но я считаю, что любая ложь возводит между нами стены. Общество научило нас бояться неловких разговоров, как будто они способны в самом деле нам навредить. Я прошу тебя целиком окунуться в дискомфорт. И задержаться там, чтобы я могла тебе помочь.

Я сделала глубокий вдох:

– Мне страшно, что я никому не нужна. Что в моей жизни нет смысла. – Ну вот, я это сказала. Я подняла взгляд и посмотрела ей в глаза, опасаясь того, что увижу в них жалость, насмешку, отвращение.

Но они смотрели на меня с любовью.

Ребекка заключила меня в объятия:

– Милая девочка, ты нужна. Конечно, нужна. Ты нужна мне. Ты всем здесь нужна. Пока ты этого не понимаешь, но скоро поймешь. Я тебе обещаю.

Я позволила себе уткнуться лицом в ее плечо. Мои плечи подрагивали, хотя глаза оставались сухими. «Ты нужна. Ты нужна. Ты нужна». Я уже знала, что эти два слова будут крутиться у меня в голове, когда я лягу спать. Больше всего на свете мне хотелось поверить Ребекке.

– Ты считаешь себя смелой, Кит?

Я помотала головой. Понимала, что нужно отстраниться, отодвинуться, восстановить дистанцию, – это же незнакомый человек, что я такое делаю? Но мне не хотелось покидать этот уютный кокон. Так она совсем не казалась мне незнакомкой, но я была уверена, что, как только отстранюсь, чары разрушатся. Чувство безопасности и нужности растает. Я снова стану обычной, тусклой Кит.

– Я тебя не гоню. Можешь не отодвигаться. – Она погладила меня по волосам, и я с облегчением расслабилась в ее объятиях. – Я точно знаю, что ты смелее, чем думаешь. Давай я тебе это докажу.

Я слушала, ожидая продолжения. Ее голос напоминал фортепианную музыку, шум океана, шелест дождя по листьям.

– Расскажи мне об одном своем смелом поступке.

– Когда я жила в Таиланде, я пробовала бейсджампинг. Спрыгнула со скалы в Краби с одним парашютом на спине.

– Весьма впечатляюще. Как долго ты прожила в Таиланде?

– Три месяца.

– Ты переехала на другой конец света, где не знала ни одной живой души. Разве тебе не кажется, что это тоже смелый поступок?

Я пожала плечами:

– Я сбежала после того, как умерла мама. Есть у меня такая склонность – убегать, когда становится слишком тяжело или страшно. – Сколько раз Нат мне об этом говорила? – Я бы не сказала, что это смело.

– Иногда самое смелое, что можно сделать в сложившейся ситуации, – это убежать. – Ребекка перестала гладить мои волосы, и я выпрямилась. Наверное, на моем лице ясно читалось сомнение, поэтому она задала наводящий вопрос: – По-твоему, женщина, которая бежит от абьюзера, поступает трусливо?

– Конечно нет. Это другое.

– Ты слишком строга к себе, Кит.

Я покраснела, потянулась к волосам, потом передумала и щелкнула себя резинкой по запястью. Поморщилась.

Ребекка уставилась на резинку, а потом перевела взгляд фиолетовых глаз на мое лицо:

– От чего еще тебе случалось убегать?

– Я бросила университет. – Чувство вины комком встало в горле.

– Я тоже.

Я удивленно уставилась на нее.

– Сбежала от родных, от учебы, от идеи брака и материнства. Отказаться соответствовать ожиданиям, навязанным нам обществом, – это не трусость.

Я задумалась о сказанном, уставившись во французское окно и пытаясь понять, согласна ли я с этим. Внезапно что-то ударилось о стекло, сотрясая раму. Я вскочила на ноги, успев заметить серебристые крылья, сползающие вниз по окну. Ребекка мягко взяла меня за руки и усадила обратно на диван. Потом коснулась подбородка и развернула мое лицо к себе:

– Тебе нечего стыдиться и нечего бояться. Ты добрая, вдумчивая и сочувственная, в тебе много нераскрытого потенциала. Я могу тебе помочь.

Я не ответила. Мои мысли занимала птица – я не видела, куда она делась. Что, если она сломала крыло и больше не сможет летать?

– Позволь мне тебе помочь.

– Как? – спросила я. Меня пугала надежда, разрастающаяся в груди. Я понимала, что одна мысль о счастье вызывает страх, но не понимала почему.

– Я давно встала на путь самосовершенствования. Мне есть чем поделиться. – Она внимательно смотрела на меня. – Ты неудержима, как прилив, Кит, хотя сама этого не осознаешь.

Я открыла рот, но Ребекка мягко коснулась моих губ пальцем, призывая к молчанию. Ее взгляд скользнул по моей шее и задержался на мамином шарфе, Ребекка осторожно его пощупала.

Затем наши взгляды встретились, у меня от волнения пересохло в горле.

Ребекка рассмеялась, на мгновение сжала мои плечи и поднялась на ноги:

– Пора пересмотреть твою историю. Начнем с того, что ты больше не будешь говорить о себе плохо, потом постараешься также не думать о себе плохо. К следующему занятию я попрошу тебя придумать мантру – фразу, которая будет придавать тебе уверенности; слова, которые ты сможешь вспоминать, когда начнешь падать духом. Ты будешь начинать с мантры каждое утро – желательно сразу же после пробуждения начать повторять ее у себя в комнате по двадцать минут.

Она застыла возле двери в ожидании. Я поднялась и на дрожащих ногах подошла к ней. Ее глаза блестели.

– Мне уже не терпится узнать, что ты придумаешь.

Глава семнадцатая

Кит

июль 2019 года

– ПРОСТО, ПО-МОЕМУ, немного странно, – сказала Джорджина, – что она не живет по правилам, которые сама же и придумала.

Эйприл пожала плечами:

– Ребекка работает над собой намного дольше, чем мы. Ей, возможно, уже и не нужен запрет на прикосновения.

Я задумалась об этом. Мы с подругами, закончив завтракать, направились к выходу из столовой. Мое первое занятие с Ребеккой состоялось два дня назад. После сорока восьми часов размышлений я пришла к выводу, что основательница «Уайзвуда» была странной – но в хорошем смысле. Да, она нарушала собственные правила, но с такой уверенностью говорила о том, что ей удалось здесь построить, и о моем потенциале. Мне не верилось, что Ребекка посмотрела на меня и увидела что-то, кроме моих неудач.

Мне хотелось стать неудержимой, как прилив.

– Это верно. – Джорджина заслонила рукой глаза от солнца; от духоты и влажности мои длинные волосы прилипли к шее. – Я чуть не заплакала на своем занятии, так что Ребекка явно знает, что делает. – Она помедлила, задумавшись. – Господи, я не плакала с тех самых пор, как сучка Ким Джонсон сказала всем, что у меня расстройство пищевого поведения.

– А что тебя так расстроило? – спросила Эйприл.

– Ну, начнем с того, что вся школа потом несколько месяцев называла меня Блеворджиной. Разумеется, это было вранье.

– Я имела в виду, вчера, – уточнила Эйприл. – У Ребекки.

Джорджина пожала плечами, не глядя нам в глаза:

– Я пойду. Пора приниматься за работу, не хочу опаздывать. – Она состроила смешную рожицу и помахала нам на прощание.

Мы с Эйприл проводили Джорджину взглядом, пока она не скрылась в доме Ребекки. Затем мы направились в северный уголок острова на занятие. Мы постоянно обмахивались на ходу, болтая о всякой чепухе и смеясь над инсайдерскими шутками, которые уже успели у нас появиться. Было такое ощущение, что мы знакомы всю жизнь.

Через несколько минут мы добрались до домика для занятий. Эйприл взялась за ручку двери. Прежде чем последовать за ней внутрь, я краем глаза заметила какое-то движение. Я повернулась и увидела, как узкий участок стены открылся, – я и не знала, что в стене есть двери. В проеме возник Гордон. Я замерла, уставившись на него. Во время экскурсии по территории нам сказали, что за изгородью нет ничего, кроме леса. Так что же он там делал? Гордон запер за собой дверь, потом обернулся и уставился на меня так недовольно, как будто точно знал, что я за ним наблюдаю.

Я отвела взгляд – пульс участился, лицо покраснело, – но было уже поздно. Он явно меня заметил. Я торопливо нырнула в домик вслед за Эйприл.

Воздух в помещении был еще более влажным, как будто здесь несколько недель не проветривали. Стулья сменились подушками на полу, поделенными на две группы. Остальные гости болтали между собой.

Рут тепло нас поприветствовала:

– Не стесняйтесь, можете пообщаться друг с другом, пока мы ждем еще пару человек.

Эйприл повернулась к двоим парням лет двадцати. Одним из них был Сандерсон, который управлял паромом и которого я все еще ни разу не видела без капюшона, хотя стояла жара. На пароме он показался довольно разговорчивым, поэтому, когда на днях я заметила, как он пропалывает сорняки в огороде, присела рядом и завела беседу. Пока мы работали, я выяснила, что он приехал сюда после того, как его выставили из нескольких реабилитационных центров, и что даже после трех лет в «Уайзвуде» его мучило чувство вины за то, как он злоупотреблял добротой своих родителей. Его голос дрожал, когда он говорил о маме, так что я не стала выспрашивать у него подробности. Сандерсон раза четыре, не меньше, упомянул, как сильно ему нравится «Уайзвуд».

Я не успела подсесть к ребятам и Эйприл – ко мне подошли мужчина и женщина лет сорока. Мужчина был крепкий, в бейсболке с эмблемой «Кливленд Кавальерс»[5], с густой, но аккуратно подстриженной бородкой.

– Улучшенного дня. Я Джереми.

Женщина была лысая, с едва заметным тиком в левой части лица.

– А я София. – Она суетилась, как девочка-подросток на первом свидании.

– Приятно познакомиться. Я Кит.

Джереми приподнял бейсболку и тут же надел обратно. Я мельком увидела голую кожу. Возможно, он тоже лысый.

– Как тебе «Уайзвуд», пока все нравится?

Я кивнула.

– Хорошо. Я здесь всего несколько месяцев, но уже не представляю жизнь в другом месте.

– Ох, и я, – согласилась София, широко раскрыв глаза. – Я приехала три с половиной года назад. Здесь помогаю с медицинскими вопросами.

– Она скромничает. – Джереми широко улыбнулся. – София великолепный доктор.

– Я здорово поработала в Университете Тафтса, но жалею, что не приехала в «Уайзвуд» раньше. Столько лет там потратила на переработки и вечную усталость. – Она махнула рукой в сторону выхода из домика, как будто прямо за порогом ее подстерегала ненормированная рабочая неделя.

– Но зато благодаря многолетним переработкам, – заметил Джереми, – ты смогла пожертвовать некоторую часть своих сбережений «Уайзвуду», верно?

– Не просто некоторую часть. – Она уставилась на меня. – Для Гуру мне ничего не жалко. Она меня спасла.

– Ну а я, – вставил Джереми, – работал сертифицированным аудитором в маленькой фирме в Чикаго. Жил как будто в комиксах про Дилберта[6].

– О! – Я улыбнулась. – Я тоже работаю в аудиторской фирме в Нью-Йорке. Правда, всего лишь администратором.

– Ну ничего себе! – удивился он. – В какой?

Я рассказала про свою жизнь, стараясь не комплексовать, но Джереми и Софии было все равно, что я не оканчивала престижных университетов – вообще никаких. Они внимали каждому слову.

– Сочувствую тебе насчет мамы, – сказал Джереми, когда я договорила. – Четырнадцать лет назад у меня умер брат, и я до сих пор ужасно по нему скучаю. Мне бы так хотелось вернуться в то время, когда он был жив, и столько всего исправить. – Мужчина уставился в пол.

– Мне тоже.

Джереми поднял взгляд и хотел что-то добавить, но дверь домика с грохотом распахнулась. В комнату вошла Рейанна с зубочисткой во рту. Она прошагала прямиком в центр.

– Рейанна, обувь, – напомнила Рут. – Ты разносишь грязь по всему полу. – Рейанна покрутила зубочистку, наклонилась, чтобы развязать шнурки, и Рут вздохнула. – Ладно, оставь. Ты не видела Гордона?

Рейанна покачала головой.

– Значит, придется начать без него. – Рут хлопнула в ладоши. – Ладно, ребята, сегодня мы будем практиковать перенос родителя. Найдите напарника и сядьте друг напротив друга, пожалуйста.

Я нашла взглядом Эйприл и поспешила к ней:

– Будешь моим напарником?

Она поиграла бровями и кивнула. Мы сели на ближайшие подушки. Я окинула взглядом помещение, рассматривая другие пары. Джереми и София. Сандерсон и его товарищ. Дебби и Рейанна. Все они сидели скрестив ноги, почти соприкасаясь коленями. Эйприл тоже заметила это и пододвинула подушку поближе ко мне. От нее исходило влажное тепло.

Рут подошла к одному из окон и закрыла жалюзи, а потом заговорила успокаивающим тоном. В «Уайзвуде» мы без устали трудимся над преодолением своих страхов, чтобы достичь Улучшенного Бытия. Многие из наших глубочайших страхов уходят корнями в детство. Это могут быть уроки, которые мы усвоили на основе неприятного опыта, или прямые угрозы и жестокое обращение, которые мы пережи…

– Эй, Рут! – Рейанна подняла руку. – Мне кажется, Джереми и Софии нужно пересесть к другим напарникам.

Мы все оглянулись на этих двоих. Джереми и София растерялись.

– Почему? – спросил Джереми.

Рейанна поковырялась мизинцем в ухе.

– В последнее время ты что-то очень стараешься быть к ней поближе. – Она поднесла палец к ноздре и шмыгнула носом. – Правила есть правила: романы крутить нельзя.

Джереми покраснел:

– Понятия не имею, о чем ты.

– Могу привести конкретные примеры, – усмехнулась Рейанна.

София отстранилась от Джереми, на лице которого отразился ужас.

– Я хочу поменять напарника.

Рут тяжело вздохнула:

– Эйприл, поменяйся, пожалуйста, с Джереми.

Та с извиняющимся видом пожала плечами и пересела на его место.

– Просто забочусь о вашем самосовершенствовании, – хмыкнула Рейанна.

– Мы тебя поняли, Рейанна, – сказала Рут. – Давайте перейдем к делу. – Она пересекла комнату и закрыла жалюзи на втором окне. На лицо Джереми легла тень, его губы сжались в ниточку. – Перенос – это когда мы перенаправляем свои чувства на другого человека. Суть упражнения в том, чтобы вообразить, что один или оба ваших родителя сидят перед вами. Мы дадим волю неприятным воспоминаниям, которые вы держите в себе. Можно говорить что угодно, начиная с «Меня бесит, что ты критиковала моих друзей» и заканчивая «Для тебя я всегда была недостаточно хорошей» и «Почему ты причинял мне боль?». Не старайтесь успеть все за один подход. – Рут издала смешок. – Некоторые старожилы «Уайзвуда» выполняли это упражнение десятки раз и знают, что нам всегда есть что сказать родителям.

Люди в комнате забормотали, соглашаясь.

– Можете сосредоточиться на любой проблеме, не важно, большая она или маленькая. Через минуту я выключу свет, и вы не будете видеть напарника.

Дверь домика снова раскрылась, наполняя комнату солнечным светом. На пороге возник Гордон. Он тихо прикрыл за собой дверь.

– Спасибо, что почтил нас своим присутствием, – проворчала Рейанна.

Гордон кивнул Рут и сел у двери, прислонившись спиной к стене.

– Соизволишь рассказать, где ты был? – продолжила Рейанна.

Все притихли, а Гордон уставился на нее:

– Нет. Не соизволю.

Настаивать Рейанна не решилась. Рут нажала на выключатель, и нас окутала темнота. Стало тихо. Я прислушалась к дыханию окружающих.

– Напарник нужен вам для того, чтобы подбадривать вас, если будет нужно, и не давать отвлекаться, – сказала Рут. – Теперь закройте, пожалуйста, глаза и не открывайте их до конца упражнения. Сосредоточьтесь на моем голосе и словах. Если у кого-то остались вопросы и сомнения, скажите об этом сейчас.

– Удачи, – шепнул Джереми.

– И тебе, – шепотом ответила я.

Он улыбнулся и закрыл глаза. Хрустнули чьи-то костяшки. По телу, несмотря на жару, пробежала дрожь.

– Представьте свою мать или отца, – гипнотическим тоном произнесла Рут. – Вызовите в памяти цвет их глаз, морщинку между бровей, изгиб улыбки, форму зубов. Вспомните черту лица, которую вы любите больше всего у этого человека. – Она сделала паузу. – Теперь вспомните черту, которая вам меньше всего нравится. Может, улыбка больше похожа на ухмылку? Или зубы слишком желтые? Глаза смотрят сурово, осуждающе? Зафиксируйте лицо этого человека перед своим мысленным взором. Представьте, что он или она сидит напротив вас, что вы соприкасаетесь коленями с мамой, папой или как еще вы их там называли. Представили?

– Да, – прошептал кто-то.

– Хорошо. – Рут еще больше понизила голос. – Теперь вызовите в памяти неприятное воспоминание об этом родителе. Не напрягайтесь. Не обязательно искать самое худшее воспоминание, хотя это может быть и оно.

Дата всплыла в голове еще до того, как Рут договорила: двенадцатое января две тысячи семнадцатого года. Я вытерпела последние несколько часов своей дневной смены в баре «Корриганс», слушая скучные ругательства, которыми осыпали меня несколько напившихся среди бела дня студентов после того, как я проигнорировала их попытки подкатить. Выжатая как лимон, я добралась до дома. Прошло пять лет с тех пор, как я бросила университет. Я провела полдесятка лет, переходя из бара в бар в разных районах Скоттсдейла, в надежде, что в следующем заведении чаевые окажутся более щедрыми, чем в предыдущем. Эти надежды никогда не оправдывались.

Через пятнадцать минут я доехала до Темпе. Припарковалась на подъездной дорожке и ввалилась в дверь нашего дома, злясь на себя прошлую за глупые решения. Я остановилась в прихожей, вздохнула, глядя на отклеивающиеся обои и стопки счетов, которые за несколько месяцев скопились на щербатом столике у входа. Бросила сумочку на пол и побрела в кухню, но резко остановилась, увидев, что за обеденным столом ссутулилась Нат. Она вытирала столешницу тряпкой с антибактериальным средством.

– Что ты здесь делаешь? – сказала я.

– Я вроде тоже тут когда-то жила.

Я бросила взгляд на часы, встроенные в духовку:

– Думала, ты на работе.

– Мама сегодня была на приеме у врача, ты не забыла?

Она раздражалась всякий раз, когда оказывалось, что в любую секунду любого дня я думаю не о том, о чем, по ее мнению, должна. «Да как-то вылетело из головы, – хотела огрызнуться я, – когда трое посетителей начали крыть меня матом». Но промолчала, потому что Нат бы ответила: «А знаешь, где бы тебя не крыли матом каждую минуту? В больнице, если бы ты доучилась в университете. Или в офисе». Она постоянно капала на мозг, уговаривая бросить работу в барах.

– Я отпросилась пораньше, чтобы зайти узнать результаты. – Она устало покосилась на меня. – Она в ванной.

Будто по сигналу, мама появилась из коридора, призрачная и мрачная:

– Рада видеть вас, девочки.

Она всю жизнь через силу натягивала на лицо улыбку. У нее, наверное, уже щеки болели от напряжения. Я чувствовала ее усталость как свою.

Нат прекратила уборку. Я сделала шаг вперед:

– Ты получила результаты биопсии?

Мама несколько раз перевела взгляд с меня на сестру и обратно, будто тянула время. У меня внутри все оборвалось.

– Вам лучше присесть.

– Ну же, мам, – сказала Нат. – Что сказал врач?

Мы уставились на мать. Она переступила с ноги на ногу, устремив взгляд в потолок. Мой мир накренился.

Она вздохнула:

– У меня рак. Простите, девочки.

Из моего горла вырвался вой. Я кинулась к маме и вцепилась в нее – в и без того хрупкую женщину, которая с каждым днем становилась все меньше. Нат осела на стул.

Некоторое время мама просто гладила меня по волосам, всхлипывая. Я не мешала ей плакать, уткнувшись носом в цветастый шарф, который она носила каждый день. Мы все застыли на кухне в ожидании. Что-то должно было произойти, кто-то должен был сказать нам, как жить дальше. Не кто-то, а Нат. Это всегда делала Нат.

Сестра откашлялась. Когда Нат заговорила, я, не глядя на нее, поняла, что она с трудом сдерживает слезы.

– Какие есть варианты лечения?

– Я решила отказаться от лечения.

– Что?! – Нат вскочила на ноги.

Я поморщилась и нехотя отстранилась от мамы.

– Милая, я не хочу, чтобы меня резали и накачивали отравой. Не хочу становиться высохшей скорлупкой. Я примирилась с судьбой.

– А если ты умрешь?

– Пусть так. – Мама посмотрела в глаза сестре. – По крайней мере, уйду так, как решила сама.

Во рту пересохло. Ноги подкашивались.

– Вы обе знаете, что я всегда хотела жить у океана. Я тут начала присматривать квартиры в Сан-Диего.

– Так ты просто искала повод, да? – взбесилась Нат, утирая слезы, которые все же покатились по ее щекам. – Столько лет борьбы, и теперь ты наконец решила уступить победу депрессии.

– Милая, я же не выбирала заболеть раком.

– Ты должна бороться. – Нат стукнула кулаком по столу, подчеркивая последнее слово. – Ты должна быть сильной.

– Я всю жизнь боролась. – Мама опустила голову. – Я устала.

Нат обошла стол и схватила маму за плечи, сверкая глазами:

– Тогда я буду бороться за тебя. Я буду возить тебя на приемы. Возьму отпуск, чтобы за тобой ухаживать. Побреюсь налысо. Сделаю все, что потребуется. Я все исправлю.

Мама потеребила темные прядки Нат, а потом заключила ее в объятия:

– Я так тебя люблю, Натали.

Нат вытерпела несколько секунд объятий, а потом отстранилась:

– Мам, нет. Ты не можешь сдаться. Скажи ей, Кит.

Я открыла рот, но не смогла издать ни звука. Руки и ноги онемели. Мозг будто измельчили в блендере. Мамин взгляд остановился на мне. Ее глаза умоляли проявить понимание, встать на ее сторону.

Когда я ничего не ответила, Нат повернулась ко мне:

– Мне всю жизнь приходилось брать на себя роль главной злодейки, а ты оставалась любимицей. Но если ты сейчас не проявишь к ней строгость, то скоро потеряешь ее навсегда.

Что-то внутри надломилось.

– Мам, прошу тебя. Если не хочешь лечиться ради себя, так хоть сделай это ради нас.

– Ну хватит, девочки. – Мама потянула нас обеих к себе.

Сидя в душном домике для занятий, я заморгала, чувствуя знакомый прилив тошноты. Все мое существо сопротивлялось этому упражнению. Я могла сочинить другую историю, которую проще слушать и рассказывать, – о матери, слишком сильно ругавшей меня за оценки или не разрешавшей водить домой мальчиков. Не успев вовремя остановиться, я выдернула из головы несколько волосков. Меня мгновенно охватило облегчение. Я снова стала собой, как машина на мойке, с которой стекает вода, смывающая грязную пену.

Рут нарушила молчание:

– Расскажите напарнику об этом воспоминании. Можете пересказать историю или сразу перейти к своим чувствам. Главное, чтобы у вас состоялся честный разговор, чтобы вы высказали что-то, что держали в себе все эти годы. Представьте, что пишете маме или папе письмо, которое никогда не отправите. Как легко вам было бы сказать правду, если вы не стали бы думать о том, как она на вас скажется. Сегодняшнее занятие не про осуждение. Оно про то, чтобы расчистить пространство для исцеления. Не ждите своей очереди в паре. Говорите одновременно. Можете кричать. Но оставайтесь на месте. Не пускайте в ход силу. – Она сделала паузу. – Начинайте.

Мы с Джереми помедлили, прислушиваясь к чужим голосам в ожидании подсказок. Большинство наших одногруппников заговорили тихим, шипящим полушепотом. Но София взвыла с самого начала:

– Как ты могла? Твоя внучка умерла. А ты, вместо того чтобы утешить меня, сказала, что она сама виновата.

Глаза невольно распахнулись – настолько меня поразило это обвинение. Голоса вокруг стали громче, злее.

– Сколько раз ты использовал меня вместо боксерской груши? – выплюнула Рейанна.

– Я не должен был красть у тебя деньги, – сказал Сандерсон.

– Как ты мог допустить, чтобы она утонула? – спросила Эйприл. – Ты должен был нас защищать.

Легкий как перышко голос Рут раздался над ухом:

– Пожалуйста, не открывай глаза, милая. Сосредоточься на собственном воспоминании.

Я резко зажмурилась. Голос Джереми дрогнул, когда он заговорил:

– Если бы в тебе была хоть толика сострадания, ничего из этого не случилось бы. – Его голос звучал так холодно, что по моим рукам побежали мурашки. Заметив, что я молчу, он помедлил. – Хочешь что-нибудь сказать, Кит?

Я глубоко вдохнула:

– Ты нас бросила. Ты была нам нужна.

– Вот, молодец, – похвалил Джереми.

– У нас бы все сложилось хорошо, если бы ты осталась жива. – Мне было стыдно винить свою несчастную мертвую мать в собственных неудачах. Ведь она всю жизнь боролась с депрессией, а потом еще с последней стадией рака. Я бы предпочла, чтобы напротив меня вместо Джереми сидела сестра. Нат лучше всех понимала, что такое одиночество и как оно прирастает к тебе, как моллюски к морским обитателям.

К этому моменту комната насквозь пропиталась болью. София и Рейанна кричали. Сандерсон раскачивался, снова и снова извиняясь перед родителями. Он замедлился только тогда, когда Рут шепнула что-то ему на ухо. Я украдкой покосилась на Гордона. Он сидел в углу, выпрямив спину и не шевелясь. Я не видела, открыты у него глаза или закрыты.

– Его смерть тоже на твоей совести, – сказал Джереми.

Я задрожала от переполняющих меня эмоций. Не было времени для раздумий о том, хочу ли я в этом участвовать, – я просто присоединилась, пока никто не заметил, что моего голоса не слышно, как в конце занятия по йоге, когда все хором произносили «ом-м». Если не продолжу говорить, Джереми, возможно, опять заподозрит, что я его подслушиваю.

– Ты должна была бороться, мам, – сказала я погромче, подстраиваясь под остальных. Мысли в голове беспорядочно кружились. – Почему ты не могла остаться? Неужели мы того не стоили?

– Ты молодец, – сказала Рут; я не знала, обращается она ко мне или к Джереми. – Продолжай.

– Я должна была быть рядом. Прости меня, – сказала я, а потом озвучила мысль, которую прокручивала в голове тысячи раз: – Это я во всем виновата. – Я жалела ее, когда надо было проявить строгость, но поступила жестоко, когда следовало проявить сострадание. Я блевала себе под ноги в Вегасе, пока она испускала последний вздох. Она была мне дороже всех на свете, и все же я подвела ее. Я опустила голову, отчаянно обмахиваясь руками.

Рут отошла в сторону, а потом прокричала, заглушая общую какофонию:

– Хорошо, все молодцы, очень хорошо! А теперь тихо.

В комнате воцарилась тишина, пахнущая по́том и немытыми телами. Мне срочно нужно было выйти на воздух.

– Сфотографируйте свое воспоминание и положите фотографию в центр свежей белой простыни.

Я представила, как мама сутулится за кухонным столом, расстроенная тем, что мы объединились против нее. Я положила эту картинку на простыню.

– Сверните уголки простыни внутрь и скрутите в крепкий канат. Вы больше не видите фотографию. Воспоминание пытается высвободиться, дергается внутри свертка. Видите?

Я выполнила инструкцию, замотав мамино обиженное выражение лица простыней.

– Теперь бросьте завернутое воспоминание в стену. Напрягитесь так, чтобы я вас слышала.

Все вокруг начали издавать разные звуки, точно пытались столкнуть с фундамента целое здание. Кто-то взвыл. Джереми рассек рукой воздух, будто отбиваясь от воспоминания. Я помедлила. Мне не хотелось швырять маму в стену. Неужели нельзя открыть хоть одно окошко в этой парилке? Мне ужасно хотелось глотнуть свежего воздуха и вырваться отсюда.

– Давай, Кит. Ты справишься, – сказала Рут.

Я представила, как раскручиваю простыню над головой все быстрее и быстрее и наконец отпускаю. Я даже приподнялась над полом. Я с трудом сдержала болезненную гримасу, когда моя мать ударилась о стену. Вместо того чтобы паниковать из-за своего взвинченного состояния, я постаралась сосредоточиться на чудесах, на которые способен мой мозг, на силе собственного воображения.

– Теперь начинаем приходить в себя, – сказала Рут. – Пусть из вас постепенно вытекают все эти яркие эмоции. Отпустите гнев. Отпустите горе. Отпустите растерянность. Отпустите страх.

Все начали успокаиваться.

– Теперь, когда вы избавились от тяжести воспоминания, вам стало немного легче? Кому-то, может, даже намного легче?

Даже не открывая глаз, я поняла, что в комнате становится светлее. Рут медленно поднимала жалюзи. Одногруппники дышали размеренно и уже не хватали воздух ртом. Только София продолжала всхлипывать, снова и снова повторяя: «Моя бедная малышка».

Недавнее сумасшествие уже начинало казаться сном. Целая комната взрослых людей еще совсем недавно впадала в безумие – а теперь мы должны сделать вид, что все в порядке?

– Поблагодарите напарников за то, что они прошли этот путь с вами вместе, – сказала Рут. – А затем сосредоточьтесь на дыхании.

Джереми пробормотал слова благодарности. Что такого натворили его мать или отец? Он сейчас говорил о смерти брата?

– Теперь лягте на спину и устройтесь поудобнее, – продолжила Рут. – Может, вам захочется закинуть руки за голову или свернуться калачиком. Пусть самая подходящая поза сама вас выберет. Посвятите ближайшие двадцать минут заботе о себе.

Я потратила все это время на размышления о том, что натворила. Почему я не стала сопротивляться? Почему решила поделиться таким болезненным и сокровенным воспоминанием? Стало ли мне лучше после этого? Я до ужаса боялась, что все присутствующие здесь люди, возможно, собрали воедино неприглядные обрывки моей семейной истории. Было не по себе оттого, что я так легко включилась в упражнение.

Но мне действительно стало немного легче оттого, что я озвучила свои чувства, выплеснув часть вины, гнева и страха. Я поняла, как много людей злятся на родителей и волокут на своих плечах неподъемный груз стыда. Я узнала, что не я одна такая ужасная дочь.

Когда прошло двадцать минут, Рут велела нам вернуться в сидячее положение. Она включила свет на полную мощность. Мы подвинули подушки, образовав круг. Рут попросила нас снова закрыть глаза и несколько минут подышать под ее счет.

Прежде чем закрыть глаза, я тайком всмотрелась в каждое лицо. Все выглядели так искренне – они и правда верили в эти упражнения. Джереми так сосредоточенно дышал, что даже нахмурил брови.

– Последний выдох, – объявила Рут. – Теперь все откройте глаза, пожалуйста.

Наши глаза распахнулись.

– Ну вот, – улыбнулась она. – Вам ведь стало лучше, правда?

Глава восемнадцатая

Я ПОКЛОНИЛАСЬ, СТОЯ ПОСРЕДИ сцены, под шум аплодисментов. Для некоторых обязательный вечерний ритуал состоял из теплой ванны, тканевой маски и хорошей книжки. Для меня – из бурных оваций.

– Спасибо, Дейтон. – Я улыбнулась зрительному залу. Лучше всего я чувствовала себя, когда толпа скандировала мое имя. Восторженные крики зрителей крутились у меня в голове перед сном.

«Я непобедима, черт возьми».

Я еще раз обвела взглядом зал, высматривая знакомое лицо. Моя сестра Джек должна была прийти на сегодняшнее представление. Она приложила столько усилий, чтобы уехать на учебу как можно дальше, но в итоге вернулась туда, откуда начинала: она жила в пятнадцати минутах езды от дома, где мы выросли. Я не нашла ее в толпе. Может, она передумала.

Когда занавес опустился, я ушла за кулисы и закрыла за собой дверь гримерки. Прошлась несколько раз взад-вперед, дожидаясь, пока отхлынет адреналин. Три месяца назад начался тур, во время которого я каждый день выступала в новом городе. Мои шоу начали набирать популярность. Одна небольшая радиостанция позвала меня на интервью. Вчера вечером на ужине в ресторане какой-то поклонник узнал меня и подошел поздороваться. Скоро я перестану справляться с объемом писем, которые получаю. Мне было всего двадцать четыре, а у меня под ногами уже нарастала неудержимая волна. Как следует выспаться между выступлениями не представлялось возможным.

В дверь постучали. Я открыла, и весь воздух улетучился из легких.

– Что ты здесь делаешь?

Сэр прошел в гримерку, отодвинув меня плечом:

– В свободной стране живем.

Я не видела отца с тех пор, как он отвез меня в университет шесть лет назад. Меня шокировало то, как заметно он постарел за эти годы. Светлые волосы стали седыми. Брыли заметно обвисли, пивной живот окончательно сформировался. Складки на лице отца были глубокими, как у бульдога, и все они выражали недовольство. Он сердито смотрел на меня.

– Не ожидала, что ты сегодня придешь. – Я сглотнула. – Ты ни разу не пытался со мной связаться.

– Твоя сестра меня заставила.

– Где она?

Он пожал плечами:

– Встретила старую школьную знакомую.

– Где мама?

– Она совсем плоха. Почти не выходит из дому.

Я опустила взгляд:

– Очень жаль. – Я как будто смотрела на себя со стороны, настолько странно было разговаривать с отцом так формально, словно с чужим человеком.

Он фыркнул:

– Ты бы и сама это знала, если бы хоть иногда нас навещала.

Я пообещала, что буду держать себя в руках. Не стану глотать наживку и не позволю Сэру испортить удовольствие от моего виртуозного выступления.

– С моим графиком гастролей сложно найти время.

Он окинул взглядом гримерку, поджав губы:

– Ты никогда не умела правильно расставлять приоритеты.

– Ты говорил, что я должна работать и выбиваться в люди. Всю жизнь повторял это. Вот этим я и занимаюсь.

– Думаешь, тебя делает крутой то, что ты обманом заставляешь людей поедать пауков?

– Суть не в самом действии, а в том, что оно символизирует.

Он скрестил руки на груди:

– Неужели ты не могла найти профессию поприличнее? Обязательно надо было выбрать именно эту?

Внутри все съежилось, но снаружи я ощетинилась.

– Мое имя на афишах, сэр. Я гастролирую по всей стране.

Он ткнул пальцем в дверь:

– Ты расхаживала по сцене, как дешевая уличная шлюха.

Я едва не разинула рот от возмущения, но сдержалась. «Он прав, он абсолютно прав. Я бесполезная, бездарная посредственность».

– П… п-при всем уважении, сэр, – донесся чей-то голос из дверного проема, – вы разговариваете с одним из самых выдающихся менталистов нашего времени.

В гримерку вошел крепкий подросток лет семнадцати-восемнадцати с медовыми глазами и кривым носом. Мы с отцом удивленно уставились на него. Сэр повернулся ко мне, указывая на парнишку большим пальцем:

– Что это за сопляк?

Я пожала плечами. Я видела его в первый раз.

– Так вышло, что я в… в-вас услышал, – заявил парнишка, – потому что подслушивал. Знаете, что билеты на сегодняшнее шоу полностью раскуплены? И кстати, Мадам Бесстрашная – первая женщина-менталист, гастролирующая по всей стране.

Отец окинул парнишку таким взглядом, будто тот явился с другой планеты:

– Вот так достижение.

– Это действительно большое достижение, – возразил тот. – Вам, может, не нравятся фокусы, хотя, честно говоря, не понимаю, з… з-зачем вы тогда пришли сегодня, но сколько раз вам доводилось стоять на сцене? Сколько человек отдали свои заработанные тяжелым трудом деньги, чтобы вас послушать?

Сэр не нашелся с ответом – за всю жизнь я видела такое в лучшем случае пару раз.

– Полагаю, немного. Если вы вот так со всеми обращаетесь.

Сэр заскрипел зубами:

– Не твое дело, как я разговариваю со своей дочерью.

Безупречно чистый лоб парнишки наморщился от удивления.

– А, так вы ее отец? – Он посмотрел на меня. – Похоже, тут вам не повезло. Сочувствую. Мой отец тоже т… т-тот еще ублюдок. – Он пожал плечами.

Уголки моих губ дернулись. Лицо Сэра начало багроветь.

– Всыпать бы тебе хорошенько, паршивец.

Мальчишка широко улыбнулся:

– Я бы на вашем месте в… в-воздержался, сэр. Я играл в американский футбол за команду Олдсвилла, так что удары переношу отлично. Как и раздаю. – Он продолжил улыбаться, угрожая Сэру так весело, будто поздравлял его с днем рождения.

– Как ты смеешь так со мной разговаривать? – взвился тот.

– Как вы смеете т… т-так разговаривать с ней?

– Т-т-т-так, – передразнил его Сэр.

Я поморщилась.

– Правильно, сэр, – кивнул парнишка моему отцу. – Бейте прямо по заиканию. Удар, конечно, ниже пояса и не очень оригинальный, но все-таки удар. Должен вас предупредить, что отпугнуть меня т… т-такими приемами не получится, нужно что-то посильнее. – Он качнулся на пятках и заложил руки за спину, как будто готов был простоять вот так всю ночь.

Сэр гневно уставился на меня:

– И долго ты будешь терпеть здесь этого молокососа?

Отец ошибался: мне было что показать людям; у меня был талант. Однажды я изменю мир.

– Мне кажется, тебе лучше уйти, – ответила я.

– Так и знал, что не надо было сюда приходить. Я и твоей сестре то же сказал.

Никто не ответил. Я уставилась на Сэра, показывая, что жду его ухода.

Наконец он шагнул к двери:

– Можешь больше не показываться в наших краях.

– С радостью, – ответила я так, чтобы Сэр точно услышал.

Он вылетел из гримерки, толкнув мальчишку плечом. Тот почти не пошевелился, крепкий как скала. Когда Сэр исчез из виду, я наконец снова вдохнула полной грудью:

– Спасибо.

Парнишка сочувственно улыбнулся:

– Как я уже говорил, у меня дома живет его точная копия.

В этот момент я пришла в себя и вспомнила, что должна являть собой эталон бесстрашия. Я расправила плечи и повыше задрала подбородок:

– Но я не нуждаюсь в чужой защите. Справлюсь сама.

– Конечно. Вы же Мадам Бесстрашная. Но иногда приятно знать, что кто-то готов за вас вступиться.

У меня внутри что-то разжалось.

– Можешь звать меня Ребекка.

Он кивнул, но так и не объяснил, зачем пришел.

– Чем могу служить?

– Вы меня не помните?

Я присмотрелась.

– Я был на вашем выступлении. Вы т… т-тогда еще выступали в школе.

– Я выступала с тем шоу четыре года подряд по три раза в неделю. – Я уперла руку в бок. – Ты не мог бы немного уточнить?

– Я играл роль вашего ассистента во время фокуса с наручниками, – произнес он как раз в ту секунду, когда я его узнала. Передо мной стоял мальчик со второго ряда на представлении, на которое пришли Сэр с мамой и которое я провалила из-за издевательств драмкружка. С тех пор прошла целая жизнь.

Я пожала ему руку:

– Напомни, как тебя зовут?

– Гэб. – Он широко улыбнулся. – Я несколько м… м-месяцев ждал сегодняшнего представления. Это было невероятно.

– Ты мне льстишь, Гэб.

– Это заслуженная похвала. Вы сегодня блистали.

– Очень великодушно с твоей стороны. – Я помедлила. – Ты пришел взять автограф? Или сфотографироваться?

– Вообще-то я надеялся, что сам могу вам кое-что предложить. Хотел спросить, не н… н-нужен ли вам ученик.

Пока он говорил, я уже начала придумывать, как бы побыстрее ему отказать. Да, мне действительно нужен был ассистент, но я планировала подобрать его через агентство по найму. Этот самоуверенный мальчишка совершенно не вписывался в мои планы.

– Я учусь на факультете связей с общественностью и могу помочь п… п-продвигать ваши шоу.

Стало быть, он учился в университете и был старше, чем я предположила.

– Готов выполнять все ваши поручения к… к-как личный ассистент.

– А какая тебе от этого выгода? – с подозрением спросила я.

– Я в… в-всегда хотел стать фокусником.

– Так почему ты до сих пор не подготовил собственное шоу?

Гэб переступил с ноги на ногу:

– Мой отец т… т-требует, чтобы я выбрал более надежную п… п-профессию. Более прибыльную.

Я посмотрела на него сверху вниз:

– И чем занимается твой отец?

– Держит сеть п… п-пиццерий. – Гэб густо покраснел и уставился на свои потрепанные кроссовки. – Говорит, такому, как я, никогда не стать фокусником, ведь я даже не могу сказать предложение без запинок.

Молчание прокралось в гримерку и неловко повисло в воздухе. «Сколько на свете таких отцов, которые растоптали мечты своих детей? Неужели это никогда не закончится?» Я сжала зубы.

– А мама что говорит?

Он пожал плечами.

– Насколько я помню, у тебя был младший брат, – продолжила я. – Он тебя поддерживает?

– К… к-когда мы остаемся вдвоем, конечно. Но в остальных случаях он п… п-просто соглашается со всем, что говорит отец.

– Братья и сестры ненадежные союзники, правда? – мрачно произнесла я.

Он кивнул, все так же глядя в пол и покусывая губы.

– Что ж, мой опыт подсказывает: родители обычно ничего не смыслят в том, о чем рассуждают.

Гэб поднял на меня взгляд, полный такой неприкрытой надежды, что у меня в груди что-то сжалось. Затем его лицо снова помрачнело.

– Я не из тех, кого п… п-пускают на сцену.

– Совсем недавно женщинам тоже не разрешали выходить на сцену, – спокойно возразила я. – Единственный человек, который может помешать тебе стать тем, кем ты хочешь, – это ты сам. – Он широко улыбнулся, и у меня тут же вырвалось безжалостное продолжение: – Тебе придется стать более толстокожим, если хочешь выжить в мире шоу-бизнеса.

Он кивнул:

– Я хочу научиться всем хитростям ремесла.

Как бы на моем месте поступил ответственный человек: помог бы ему или, наоборот, стал бы отговаривать от такой жизни, полной отказов и неудач? Мне был знаком огонь в глазах Гэба. Разве Эви хоть раз пыталась погасить мой собственный огонь?

Он почувствовал, что я начала колебаться, и добавил:

– Но я не прошу у вас б… б-благотворительности.

Я наморщила нос:

– А я и не гожусь в филантропы.

Одно «да». Больше он ни о чем не просил. Как долго я повторяла, что хочу помогать людям, передать другим все, что сама знаю об искусстве бесстрашия? Я планировала влиять на людей в более крупных масштабах, но, возможно, не стоило ставить телегу впереди лошади. Я могла потренироваться на Гэбе, ослабить его страхи. Я была слишком умна, чтобы верить в такие фантастические понятия, как судьба, но я допускала существование счастливых случайностей. Разве можно представить более подходящего для меня ученика, чем парнишка, на которого давит отец?

– Имей в виду, я выжму из тебя все соки. Учеба в университете покажется детскими играми.

Он снова кивнул. Я некоторое время помолчала, всматриваясь в Гэба, пытаясь убедиться, что не совершаю ошибку. Он показался мне немного раздражающим, заискивающим, излишне улыбчивым и раболепным. Возможно, он ждет, что мы с ним будем дружить или время от времени делиться эмоциями.

Но я все же подошла к туалетному столику, где лежала моя сумка, и достала из нее визитку. Когда я обернулась, в дверях, за спиной у Гэба, стояла моя сестра.

Я вздрогнула. Она была слишком сильно и неумело накрашена, что придавало ей сходство с шахтером, отработавшим долгую смену. Ее лицо расползлось в неаккуратной улыбке.

– Сэр ушел, – сказала я, и Гэб обернулся, чтобы посмотреть, к кому я обращаюсь.

– Я знаю, – сказала Джек. – Я пришла увидеться с тобой.

Я взяла себя в руки и протянула Гэбу визитку:

– Позвони мне в понедельник.

Он сжал мою руку с энтузиазмом только что избранного на первый срок политика:

– Вы н… н-не пожалеете. Обещаю вам.

О, еще как пожалею. Больше всего в жизни я буду жалеть именно об этом решении.

Глава девятнадцатая

Кит

июль 2019 года

Я ОКИНУЛА ВЗГЛЯДОМ СТОЛОВУЮ. У меня оставалось полчаса свободного времени до второго индивидуального занятия с Ребеккой, но Эйприл и Джорджина сегодня отвечали за уборку.

За дальним столом я заметила Джереми. Он сгорбился над каким-то буклетом с карандашом в руке, насвистывая себе под нос. Я осторожно приблизилась, опасаясь, что помешаю. Оказалось, что он разгадывал кроссворд.

– Ничего, если сяду здесь? – спросила я.

Джереми поднял взгляд:

– Только если поможешь мне с отгадками.

Я скривилась, усаживаясь напротив:

– С кроссвордами у меня все плохо. Мозгов не хватает.

– Готов поспорить, ты умнее, чем думаешь. – Он заткнул карандаш за ухо.

– Да неужели? Какой гений умудрился бы чуть не сжечь столовую с помощью микроволновки? – Я покраснела от одного воспоминания.

Джереми поморщился:

– Тут ты права. Может, ты и впрямь не очень умная.

Я рассмеялась.

Он развернул книжечку таким образом, чтобы мы оба видели кроссворд. Половина окошек была уже заполнена.

– Семнадцать по вертикали: запретная приправа в Чикаго.

Я задумалась на секунду:

– Кетчуп.

Он посчитал буквы и снова взял карандаш:

– Бинго. Двадцать три по горизонтали: настольная игра про шопинг, популярная в девяностые.

– «Шопоголики». Ты мне специально легкие вопросы даешь.

Он приподнял бровь, рукой указал, проведя ее вниз, на свою бороду и мощное, как у медведя, телосложение:

– Я похож на целевую аудиторию «Шопоголиков»?

Я снова рассмеялась.

– Никогда не слышал про такую игру. Как я и говорил, похоже, ты умнее, чем думаешь.

Я пожала плечами. Он заглянул в кроссворд:

– Сорок два по вертикали: фамилия главного врага Дуайта Шрута.

– Ой, да ладно тебе. Хочешь сказать, что ты никогда не смотрел «Офис»? Х-а-л-п-е-р-т.

– Я просто не помнил, как правильно пишется. – Джереми вписал буквы. – Смотрел, конечно. Только не говори, что Джим был твоим любимчиком, иначе я попрошу тебя пересесть за другой стол. – Он схватился за сердце. – Или, не дай бог, Пэм.

Я скривилась:

– Майкл, разумеется. Но давай поговорим о том, что Энди Бернард с третьего сезона по пятый заслуживал намного больше внимания.

– Только если сперва мы сойдемся на том, что настоящий герой всего сериала – это Крид. Он с каждой минутой в кадре привносит больше юмора, чем любой другой персонаж.

Мы улыбнулись друг другу. Джереми покрутил карандаш между пальцев и уставился в кроссворд:

– В детстве мне с этим помогал брат. Я брал на себя вопросы по истории и политике. Он знал все про искусство и Голливуд. Он обожал старое кино. – Его лицо поменяло выражение, как будто он перенесся куда-то далеко отсюда. – Однажды летом он заставил меня смотреть все фильмы, взявшие «Оскар». Я ныл из-за каждой черно-белой ленты – неужели нельзя было просто в пятидесятый раз пересмотреть «Супермена», как все нормальные дети? Он меня, конечно, и слушать не желал.

Джереми откинулся на спинку стула и потер шею:

– Теперь каждый год в его день рождения я беру напрокат последний фильм, взявший главный «Оскар». Для себя я покупаю попкорн, для него – «Джуниор Минтс»[7], которые все равно в итоге выкидываю. Какой псих станет есть «Джуниор Минтс»?

Я выставила руки ладонями вперед, как бы говоря: «Точно не я».

– Только мой дурацкий братец. – Джереми принялся рисовать звездочки на полях кроссворда. – Мы с ним были отличной командой.

– Ты скучаешь по нему.

– Ага.

– Я так устала слушать, что со временем станет легче. – Я продолжила смотреть на звездочки. – Но ведь легче не становится, правда?

Он издал неуверенный звук:

– Я уже не задыхаюсь от боли каждую секунду. Она стала менее острой, но никуда не делась. Иногда утром я просыпаюсь и даже не сразу представляю его лицо. И это тоже по-своему больно.

– Я хочу и дальше каждый день представлять ее лицо. Всегда.

– Я знаю.

Я проверила часы:

– Черт, у меня через пару минут индивидуальное занятие. – Я продолжала сидеть за столом, не желая вот так обрывать разговор.

– Лучше не опаздывай. Советую срезать через заднюю дверь.

– Звучит двусмысленно, – бросила я через плечо, пускаясь бегом.

Через несколько минут я уже сидела напротив Ребекки, на диване в ее кабинете. Она встретила меня в черной футболке и брюках по фигуре, босиком. Ногти на ногах были накрашены лаком цвета засохшей крови. Ее взгляд лучился теплотой. Я заставила себя смотреть ей в глаза. Мне хотелось быть неудержимой, как прилив. Через полминуты она задумчиво поджала губы сливового цвета:

– Ты уже придумала мантру?

Я нерешительно кивнула. Каждый вечер, лежа в постели, я ломала над ней голову. Это задание казалось контрольной, которую нельзя завалить. Я даже попыталась придумать что-то про неудержимый прилив, но решила, что в этом будет нечто заискивающее, даже если мантра получится искренней.

Ребекка ждала, наблюдая за мной. Такая ни за что не станет повторять вопрос или постукивать ногтями по подлокотнику – уж слишком хорошо она владела собой. Сколько бы времени ни потребовалось, она будет терпеливо ждать.

Я потеребила резинку на запястье:

– Умри с воспоминаниями, а не с мечтами.

Ее глаза сверкнули.

– Повтори еще раз, увереннее.

Я набрала воздух в грудь и призвала на помощь всю ложную смелость:

– Умри с воспоминаниями, а не с мечтами.

Ее лицо рассекла широкая улыбка.

– Идеально.

Я выдохнула.

– Какая же ты умница.

– Вы так думаете? – спросила я одновременно с сомнением и надеждой.

– Нам нужно поработать над твоей уверенностью в себе. Мы не думаем – мы знаем. Как эта мантра направит тебя?

– Она будет напоминать мне, что не нужно бояться. Нужно рисковать. Прожить жизнь так, как хочется мне, а не так, как якобы надо. – Эту идею я почерпнула из разговоров с Эйприл.

Ребекка коротко кивнула:

– Ну вот, ты уже начинаешь брать жизнь в свои руки. Всего две недели – и посмотри, как ты выросла. Расскажи, какое впечатление у тебя сложилось об «Уайзвуде».

– Здесь замечательно. Все такие добрые и открытые. – Я подоткнула руки под себя. – Гости тут совсем не такие, как я ожидала.

Ребекка ждала, что я объясню подробнее.

– Они настолько уверены в своем решении оставить прежнюю жизнь позади. – Я повернулась к окну – стоял очередной солнечный день. – Большинство не испытывают чувства вины за то, что бросили друзей и семью.

Она остановила меня жестом:

– А почему они должны его испытывать? Это их бросили. Сандерсон попал сюда, потому что родители выгнали его из дома именно в тот момент, когда он особенно в них нуждался. Рут уехала, потому что все вокруг отвергли ее вместо того, чтобы попытаться простить. Дебби сбежала в «Уайзвуд» от партнера-абьюзера. Чтобы нейтрализовать угрозу, не обязательно вступать в борьбу. Иногда нужно спасаться бегством.

Я прикусила губу, обдумывая эти слова.

– Твоих товарищей отвергли соседи, сестры и братья, родители. Так же, как тебя.

Я резко повернулась к ней:

– Откуда вы…

– Я все о тебе знаю, Кит. – Ребекка наклонилась ближе, и я сглотнула. – Все родные дурно с тобой обращались, – ласково произнесла она.

– Это неправда.

– Неужели? – Она откинулась на спинку стула, сочувственно глядя на меня. – А как же твой отец?

Я поболтала ногой:

– Его и родным-то не назовешь. Он закрутил роман с коллегой, когда маму совсем подкосила депрессия, и ушел из семьи, когда мне было три года. – Я поковыряла болячку на тыльной стороне руки – обожглась на прошлой неделе, когда помогала Дебби доставать противни с курицей из духовки. – Он звонит нам на день рождения и на Рождество. Сестра с ним разговаривает, а я даже трубку не беру.

Ребекка покрутила серебряный кулон, висевший у нее над декольте. В середине груди у нее было небольшое родимое пятно.

– А мама?

Я напряглась. Мама никогда сама не выпускала меня из объятий. Она научила нас разводить костер и жарить маршмеллоу. Рассказывала страшилки, от которых мы весело визжали, но после которых нам никогда не снились кошмары. Она устраивала нам кемпинг на заднем дворе и спала с нами в палатке. Мы с сестрой соперничали за последний поцелуй от мамы перед сном – ей приходилось по очереди чмокать нас в щеки, пока мы обе не засыпали, так и не узнав, кого же мама поцеловала последней.

– Она была замечательной, – выдавила я.

Ребекка наклонила голову набок, рассматривая меня:

– Я знаю, но ведь она многое упускала, правда? Не ходила на твои танцевальные выступления, школьные спектакли и все такое?

Я разинула рот. Откуда она знает?

– Она делала все что могла. – Я сжала мамин шарф.

– Но хватало ли этого? – Ребекка уставилась на шелковую материю у меня на шее.

– Я не могу плохо говорить о маме.

Серо-фиолетовые глаза Ребекки заблестели.

– Я знаю, это сложно. Цель наших занятий в том, чтобы помочь тебе достичь бесстрашия. Ступив на этот путь, ты со временем обнаружишь, что чем честнее ты с другими, и особенно с собой, тем быстрее ты будешь продвигаться. У твоей матери были слабости.

– Как и у всех.

– Она выбрала роль жертвы. Отвернулась от тебя в тот самый момент, когда ты так сильно нуждалась в ней.

– Депрессию не выбирают, так же как рак или паралич. Она всю жизнь боролась изо всех сил.

– Кит, кто собирал тебя в школу по утрам? – печально улыбнулась Ребекка. – Кто выкладывал для тебя одежду и заботился о том, чтобы ты поела?

Я опустила голову:

– Мама и Нат.

– Насколько я понимаю, – сочувственно произнесла она, – большую часть ответственности взвалила на себя твоя сестра.

– Откуда вы столько обо мне знаете? – Единственными, с кем я делилась такими подробностями, были Эйприл и Джорджина. Я не думала, что кто-то из них начнет разбалтывать мои секреты, но теперь меня охватили сомнения. Я не просила их прямым текстом никому не пересказывать мои откровения о маме – но это же было очевидно. Ведь я поделилась с ними личным.

– Какая разница?

– Я рассказывала об этом только друзьям по секрету.

Она снова наклонилась поближе. Кулон сполз вниз по груди и закачался.

– Осторожно относись к выбору тех, кого называешь друзьями. И еще осторожнее выбирай, кому доверять. Как хорошо ты знаешь этих людей?

Я вздрогнула. После упражнения с переносом Эйприл ни слова не сказала о том, что у нее кто-то утонул, а мне казалось неправильным выспрашивать подробности. То памятное занятие приобрело сакраментальную окраску – все, чем мы делились в стенах домика, должно было там и остаться. Впрочем, хоть мы и не обсуждали обвинения Эйприл, за две недели мы втроем успели выяснить, как много у нас общего. Родители Эйприл тоже развелись, когда она была маленькой. Джорджина, как и я, попалась на краже в магазине в подростковые годы. Они обе предпочли бы, чтобы их первый раз случился с кем-то другим. Я тоже. Я уставилась в пол. Я-то думала, что мы друзья.

– Послушай меня: этот разговор не попытка вынести приговор твоей матери. У нее явно было много хороших качеств, раз она воспитала такую сильную и умную дочь, как ты. – Ребекка наклонила голову, пытаясь заставить меня посмотреть ей в глаза. – Сейчас ты не должна поддаваться желанию защищать ее. Нам всем навязали привычку мириться с плохим поведением, чтобы поддерживать мир в семейной ячейке. Чтобы представить ее окружающему обществу как счастливую и здоровую единицу.

– Может, это не навязанная привычка, а верность?

– Это навязанная привычка. Приукрашивая собственные воспоминания, мы мешаем себе продвигаться к Улучшенному Бытию. Я не требую, чтобы ты выносила матери приговор, я всего лишь прошу тебя признать, что в трудные моменты она тебя подводила.

Помедлив, я вздохнула:

– Наверное, вы правы. – Если это была правда, то почему мне казалось, что я совершаю предательство?

Ребекка прикрыла глаза:

– Ты сильнее, чем думаешь, Кит. Я не сомневаюсь, что ты быстро преодолеешь этот путь.

Я повеселела. Неприятные ощущения немного утихли.

– Теперь поговорим о твоей сестре. Натали, верно?

Я с опаской покосилась на нее.

– Она всегда готова прийти на помощь при необходимости, но разве она не начинает отчитывать тебя всякий раз, когда ты пытаешься рассказать, как ты несчастна и как тебе хочется получить от мира нечто большее?

Это явно разболтала либо Эйприл, либо Джорджина, либо обе. Недавно мы сидели у меня в номере вечером, и я рассказывала им про отношения с Нат. Больно осознавать двуличие подруг.

Я закусила нижнюю губу:

– Она хочет, чтобы я была здорова и счастлива.

– И что же?

Я уставилась на Ребекку.

– Ты счастлива? – уточнила она.

Я остановила взгляд на книжных полках у нее за спиной. В глаза бросились случайные названия на корешках: «В разреженном воздухе» Джона Кракауэра, «Вы не сделаете мне больно!» Дэвида Гоггинса.

– Скорее да, – запоздало ответила я.

Ребекка наклонилась и коснулась резинки у меня на запястье:

– А что же это?

Внутри все перевернулось.

– А что не так?

– Ты щелкаешь себя резинкой по запястью, чтобы не выдергивать волосы из головы, верно?

Мое лицо густо покраснело от стыда. Я так старалась быть осторожной, чтобы никто не заметил. Пальцы зачесались от желания дернуть резинку. Я снова подоткнула руки под себя.

– Когда это началось?

От разговоров об этом зуд становился только сильнее, как будто меня нарочно заставляли думать о болячке, которую нельзя чесать.

– После ее смерти.

– Мысль о ее смерти вызывает у тебя чувство вины?

– У меня много что вызывает чувство вины.

– Тогда, выходит, ты не счастлива, Кит, так ведь? – Она пересела ко мне на диван. – Раз ты чувствуешь необходимость вот так себя наказывать.

Я постаралась прогнать румянец со щек.

– Не стесняйся. – Ребекка высвободила мою руку из-под бедра и сжала ее. – Мы вместе поработаем над проблемой. К концу твоего пребывания здесь тебе это уже не понадобится. – Она указала на резинку на запястье. – Вот увидишь.

Меня охватила смесь надежды и стыда за свою надежду – за то, как я отчаянно цеплялась за малейший ее проблеск, – и на глаза навернулись слезы. Я поскорее сморгнула их, пока Ребекка не увидела. Я никогда не стану такой сильной, как она.

– Давай вернемся к разговору о твоей сестре. – Ребекка погладила меня по руке. – Она хочет видеть тебя счастливой в своем понимании, а не в твоем. Сколько раз ты пыталась ей это объяснить?

Ничего не сработает, пока я не позволю себе стать уязвимой. Если я и не могу быть такой же сильной, как Ребекка, то, по крайней мере, могу быть честной.

– Много.

– И сколько раз тебе удалось до нее достучаться?

Я поджала губы, мысленно прося прощения у Нат:

– Ни разу.

– Что Натали думает о твоей поездке сюда?

– Она считает, что я зря трачу время и деньги. – Я закусила щеку изнутри. – Она в подобное не верит.

Сестра была такой с самого детства. Я воображала, что детская площадка недалеко от нашего дома – парк аттракционов, а Нат тут же принималась перечислять причины, по которым это не представлялось возможным. Если мне хотелось построить домик из «Лего» на несколько сантиметров выше, она начинала читать мне лекцию об устойчивости конструкции. Бывало, на летних каникулах мы лежали в парке и я говорила, что слышу музыку из грузовика с мороженым, а она тут же возражала, что мороженщик по понедельникам не приезжает.

«Почему ты не можешь просто поверить?» – хотелось спросить мне.

Ребекка понимающе кивнула:

– Значит, Натали тоже отвернулась от тебя, сводя твои потребности к минимуму. Обрати внимание, я говорю «потребности», а не «желания». Потому что считаю, что ты находишься в критическом состоянии. Даже сейчас, когда ты сидишь передо мной, вся такая собранная, в душе ты плачешь о большем.

Я посмотрела ей в глаза. Пока я добилась только того, что почувствовала обиду на семью и поняла, что мои новые «подруги» – сплетницы. Ужасно хотелось, чтобы Ребекка оказалась неправа в своих высказываниях. Но она была права.

Она заправила за ухо прядку жемчужных волос. На внутренней стороне запястья я заметила татуировку – одно-единственное слово, набитое белым пигментом: СТОЙКОСТЬ.

Ребекка закинула ногу на ногу:

– Положи голову мне на колени.

Я уставилась на нее в изумлении.

– Ты очень напряжена. Я должна помочь тебе расслабиться, чтобы ты продолжила делать успехи на сегодняшнем занятии. Быстрый массаж висков обычно снимает напряжение.

Я позволила ей уложить мою голову на колени. Ребекка провела пальцами по моим волосам, аккуратно убирая их с лица. Я закрыла глаза и почувствовала давление на висках. Мягкие подушечки пальцев начали массировать голову маленькими круговыми движениями. Я лежала и нервничала из-за того, что позволяю едва знакомой женщине вот так ко мне прикасаться. Но через несколько минут дыхание успокоилось. Плечи расслабились. Голова стала легкой.

– Ну вот, – проворковала Ребекка. – Другое дело.

Я прислушалась к нашему дыханию. Она подстраивала свое под мое. Мир за дверью кабинета притих. Я прогнала от себя мысли о маме, Нат, Эйприл и Джорджине.

– Опиши момент, когда ты решила поехать в «Уайзвуд».

Я ответила, не открывая глаза:

– Анкета пролежала у меня в почте неделю. В четверг днем я сидела на работе, доедала на обед остатки пасты с ужина, и у меня вдруг случилось странное дежавю. Я попыталась вспомнить, когда в прошлый раз ела зити[8], вчера или позавчера, но не смогла. Я не помнила, когда их приготовила и чем вообще обедала всю эту неделю. – Я повысила голос. – На минуту у меня даже вылетело из головы, какой сегодня день недели – они все слились в один, все дни были одинаковыми, – и тогда я запаниковала.

Мои плечи снова напряглись. Ребекка сжала их и помассировала.

– Расслабься, – напевно произнесла она. – Расслабься.

Я снова понизила голос и попыталась продолжить:

– Я каждый день механически выполняла какие-то действия, жила как будто во сне. Принимала душ, шла на работу, обедала, опять работала, возвращалась домой, смотрела телевизор, ходила с кем-нибудь выпить, ложилась спать и вставала, чтобы повторить заново все то же самое. Каждый будний день. На протяжении целого года. Стало страшно, что в следующий раз я очнусь, а мне уже сорок лет. Или восемьдесят. Или что-то посередине, и у меня какой-нибудь смертельный диагноз. В ту ночь я не смогла заснуть и заполнила анкету.

Я пыталась найти в жизни смысл. После смерти мамы переехала в Нью-Йорк, думая, что жизнь в новом городе поможет. Когда это не сработало, я отправилась в ту самую поездку в Таиланд, останавливаясь в хостелах, чтобы сэкономить. Задумалась, не вернуться ли на учебу, но на мне и так висел долг размером в тридцать три тысячи за неоконченный университет, и мысль о том, что он станет еще больше, пугала меня до тошноты. Вместо этого я нашла работу администратора. Время от времени жаловалась на свою тоску коллегам, а потом и Нат, но никто меня не понимал. Все предлагали найти новую работу или уехать из Нью-Йорка. Я пыталась объяснить, что дело не в работе и не в городе – в Темпе и Сан-Диего я тоже чувствовала себя как в ловушке, – но они все равно не понимали. Так прошел еще месяц.

Я открыла глаза. Ребекка смотрела на меня сверху вниз. Я села, отодвинулась на другой конец дивана и обхватила колени руками:

– Я все думала: что, если мне придется вот так прожить остаток лет? Что, если я оглянусь и окажется: последние сорок лет я только и делала, что ела вчерашние зити?

– И поэтому ты приехала сюда.

– Да. Мне нравится, что здесь каждый день проходит по-разному. Я снова слышу внутренний голос.

Она посмотрела на меня сквозь длинные ресницы:

– Такое ощущение, что ты хочешь добавить какое-то «но».

Я расцепила руки и опустила ноги на пол:

– Я скучаю по сестре. – Я снова поковыряла болячку. Я знала, что нельзя ее сдирать. Нат велела бы оставить ожог в покое. Или, скорее, покопалась бы в сумочке в поисках «Неоспорина» или пластыря. Я никогда не носила с собой пластырь. – Да, иногда она меня не поддерживает, – признала я, продолжая теребить болячку, – но она на все ради меня готова. Мы мало общались после того, как мама… ну, вы понимаете. Я вела себя так, будто Нат виновата в ее смерти, но это не так.

– Сорвешь ты уже эту болячку или так и будешь себя терзать? – Ребекка уставилась на мои руки.

Я поморщилась и перестала ковырять ранку:

– Она уже заживает. Нужно подождать, пока она сама отвалится.

– Но ведь сорвать приятнее, разве нет? – Она подмигнула.

Ребекка пригладила платиновые волосы. Ее ногти, накрашенные черным лаком, напоминали паучков, бегающих по голове.

– В первые месяцы наши гости нередко страдают от одиночества или тоски по дому. Но я тебе обещаю, если ты с головой погрузишься в нашу программу, то обретешь здесь свое племя. И что самое главное, твои товарищи по «Уайзвуду» не планируют идти по жизни бездумно, как стадо овец. Они, как и ты, хотят оставить после себя след. Им неинтересно ходить на работу, а после пьянствовать и запоем смотреть телевизор. Они помогут тебе в поиске своего пути и поддержат намного лучше, чем это делала твоя сестра.

Я пожевала губу. Каково это – когда тебя не высмеивают каждую минуту, когда ты проводишь время с людьми, которые понимают, чего я ищу? Я вспомнила упражнение на перенос родителя – тогда вокруг меня сидели люди, готовые на все, чтобы начать более осмысленную жизнь.

– И еще у тебя есть я. – Она подвинула ноги так, что теперь ее колени задевали мои. – Между прочим, мы можем помочь друг другу.

Я подняла взгляд на ее лицо.

– Мне кажется, ты – тот самый человек, которого не хватало «Уайзвуду».

Глава двадцатая

ГЭБ, ЗАИКАЯСЬ, ПОБЛАГОДАРИЛ меня, попрощался и вышел из гримерки, улыбаясь. Его шаги стихли в конце коридора, и мы с Джек остались одни. Она вошла в гримерку и заключила меня в объятия, как будто не избегала меня всю свою взрослую жизнь. Я же держала руки по швам.

Она отстранилась:

– Я так тобой горжусь. Зрители были от тебя в восторге, Мадам Бесстрашная.

Я кивнула:

– Спасибо, Джек. – Я сто лет не видела сестру. С неумелым макияжем она выглядела намного старше своих двадцати семи. В какой-то момент между нашей последней встречей и этим воссоединением она успела проколоть нос и вставить в него колечко – выглядело это отчаянно скучно.

Она помедлила:

– Я теперь использую свое настоящее имя.

От удивления я приподняла брови. Моя сестра наконец отрастила какие-никакие бубенцы?

– Понятно. А как тебя называет Сэр, Эбигейл?

Ее лицо предсказуемо помрачнело. Постоять за себя перед лицом всего мира – это одно дело. Постоять за себя перед лицом собственного отца – совсем другое.

– Хочешь вместе поужинать? – спросила она, спеша сменить тему. – Я угощаю. Только сперва отвезу Сэра домой.

По крайней мере, ей хватило здравомыслия не звать его с нами.

Через тридцать минут мы встретились в траттории, которой владело какое-то местное семейство. Мы обе быстро выпили по первому бокалу красного вина, но Джек выхлебала свой бокал так, будто в Тоскане случилась засуха. Потом она уставилась на пустой бокал. Она ждала, что я скажу что-нибудь, хотя я понятия не имела, что говорить.

К тому моменту, как принесли наши заказы – спагетти болоньезе для нее, курицу каччиаторе для меня, – я в мельчайших подробностях узнала все о нынешней жизни Джек. Судя по тому, что она рассказала, теперь у нас с сестрой было еще меньше общего, чем в детстве. Она собиралась выйти замуж за парня, с которым начала встречаться еще в университете, родить несколько отпрысков и продолжать заниматься своей мелкой маркетинговой фирмой, обслуживающей клиентов на западе штата Огайо. В общем, ее ждала судьба типичного жителя Среднего Запада. Я поверить не могла, что человек, переживший такие перипетии в детстве, с возрастом превратился в скучную личность.

– Жаль, мама не смогла сегодня приехать, – сказала Джек на третьем бокале вина. – Ей бы очень понравилось шоу.

– Да неужели? – Я откинулась на спинку липкого диванчика в красной кожаной обивке. – Она слишком пресмыкается перед нашим отцом, чтобы отрастить собственное мнение. А судя по его сегодняшнему устному отзыву, он скорее полезет в огонь, чем посетит еще одно мое выступление.

Джек вскинула брови:

– Божечки. Что он такое сказал?

– Как обычно. Что я жалкая неудачница и карьера у меня позорная. На сей раз еще и сравнил меня с дешевой уличной шлюхой – это что-то новенькое.

Она поморщилась:

– Я думала, он станет прилично себя вести.

Я устремила на сестру долгий взгляд:

– Это когда же такое бывало?

Она поерзала.

– Зачем ты вообще его привезла?

– Думала, будет здорово собраться всей семьей. Разве ты не сама его пригласила?

И уже пожалела об этом.

– Хотелось как-то по-доброму, – добавила она.

Я смяла салфетку и бросила ее поверх недоеденного блюда. У меня и до этого особо не было аппетита, а теперь он и вовсе испарился.

– Вовремя ты этим озаботилась.

Сестра уставилась на меня, поджав губы. Я хотела ранить ее этими словами, но получилось так, будто я сама вонзила нож себе в живот.

– Теперь ты скажешь, что я сама во всем виновата? – Я посильнее надавила на комочек из салфетки, наблюдая за тем, как белая бумага краснеет, пропитываясь томатным соусом. – Что, если бы в детстве я была чуть больше похожа на тебя, он бы вел себя не так ужасно?

– Вовсе нет. – Джек сглотнула. – Не знала, что детские воспоминания тебя до сих пор задевают.

Я нахмурилась, глядя на других посетителей, которые чавкали лапшой, стирая салфетками оранжевый соус с обветренных губ и рябых подбородков.

– Меня задевает, что ты пришла на мое шоу и ведешь себя так, будто мы лучшие друзья, хотя большую часть жизни ты делала вид, что меня вообще не существует.

Она покраснела:

– Я пыталась вырваться. Начать с чистого листа.

– А некоторые из нас продолжали сидеть в клетке. Ты была нужна мне.

– Я неправильно поступила, что списала тебя со счетов заодно с ним. Теперь я это понимаю. Прости, что отгородилась от тебя тогда.

Некоторые извинения, даже принесенные от всего сердца, оказываются до смешного неуместными.

– Я все время за тебя впрягалась. – Я с трудом сдержала дрожь в голосе. – Полезла в лодку на озере Миннич, чтобы тебе не влетело. Ты знала, как я боялась воды, но все равно почти позволила мне утонуть.

– Я нырнула за тобой. Я спасла тебя.

Спасла меня?! И гнев, и печаль были проявлениями слабости, разными выражениями страха, но злиться было, вне всякого сомнения, проще.

– Меня и не пришлось бы спасать, если бы ты изначально ему возразила, – сказала я. Мне хотелось одновременно причинить сестре боль и защитить саму себя от боли. Почему я не могу отпустить эту ситуацию? Какое имею право учить мудрости других, когда сама раз за разом продолжаю бередить старые раны?

– И чем бы все закончилось? Он скинул бы в воду нас обеих. Или бросил бы меня на каком-нибудь берегу, чтобы я сама искала дорогу домой. И мама в панике бегала бы в темноте с фонариком, высматривая меня по кустам.

– Он ни разу нас пальцем не тронул.

– Я боялась, что однажды дойдет и до этого. Послушай, мне жаль, что я тогда за тебя не вступилась. И что игнорировала тебя, пока училась в университете. Теперь я хочу все исправить. – Она жестом обвела еду на столе. – Я хотела бы, чтобы мы сблизились.

Я подумала о том, чтобы обнять ее, но скрестила руки на груди:

– Почему сейчас? Почему ты не пыталась со мной связаться до того, как моя звезда начала восходить?

Джек закатила глаза:

– Я восхищаюсь твоими успехами, но давай не забегать вперед. Тебе еще далеко до того момента, когда люди начнут пользоваться тобой из-за «славы».

Мне захотелось расцарапать ей лицо. Что сестра сказала, когда я позвонила и рассказала ей, что бросаю учебу и еду на гастроли? «Неужели ты не могла выбрать менее… позорную профессию?» Она всегда во мне сомневалась.

– Я весь последний год пыталась наладить с тобой контакт, – сказала Джек. – Это ты меня все время отшиваешь.

«И как ощущения, сестричка?» Я пришла на этот ужин с двумя вариантами развития событий: можно было либо возобновить отношения, либо заставить ее почувствовать себя такой же ненужной, какой чувствовала себя я в детстве. Сделанный выбор не принес мне удовлетворения, но отказываться от принятого решения я не собиралась. Ее боль была нужна мне больше собственного счастья.

Я уже не видела в сестре ту девочку, с которой мы строили домики из подушек и гонялись за светлячками. Я сотню раз невольно вспоминала моменты, когда она не брала трубку или отводила взгляд. В восемнадцать лет Джек переехала на другой конец страны, чтобы начать заново, но с тех самых пор она все сильнее вязла в зыбучих песках собственного страха. Вернувшись в Огайо, она наверняка ужинала с Сэром, играла с ним в карты, смотрела кино. Как сестра могла впустить его обратно в свою жизнь после всего, что он сделал? Она оказалась слабее, чем я могла представить.

Я опустила руки под стол и ущипнула себя за сгиб локтя так сильно, что выступила кровь.

– Мне кажется, ты не заслуживаешь места в моей жизни, – сказала я.

Не всех можно спасти. Не все этого достойны.

Джек разинула рот и заморгала, лишившись дара речи:

– Это жестоко.

Я надела сумочку на плечо и вышла из-за стола:

– Что поделать, наследственная черта.

Глава двадцать первая

Кит

июль 2019 года

Я ВЫШЛА ИЗ КАБИНЕТА Ребекки и в оцепенении побрела вниз по винтовой лестнице. Ноги сами понесли меня к столовой. На улице светило солнце, я смутно осознавала, что иду мимо гостей, работающих в огороде: слева росли морковь и кале, справа – цукини и горох.

Противоречивые мысли бились друг с другом за право обосноваться в моей голове: «Никто не имеет права критиковать мою семью, кроме меня самой», «Она права: они подвели меня. Они любили, защищали и спасали меня. Но в то же время подводили меня сотни раз как в мелочах, так и в важных вопросах», «Разве это не нормально? Разве не все родители и сестры так или иначе ошибаются в какой-то момент?», «Но все ли родители ошибаются настолько сильно, как мои?», «Что плохого в том, чтобы взять отпуск на шесть месяцев и попытаться сделать свою жизнь лучше? Кто дал Нат право меня стыдить?».

Я остановилась в дверях столовой, пытаясь привести мысли в порядок. Джорджина помахала мне с другого конца зала. Я нахмурилась и направилась к столу, где она сидела с Эйприл.

– Снова простые бутерброды, – сказала Джорджина вместо приветствия. На ней было бирюзовое платье в пол, оттеняющее ее зеленые глаза. Она сморщила нос. – Как бы здесь добыть немного майонеза?

– А еще лучше горчицы, – ответила Эйприл.

Они начали спорить, какая горчица лучше: дижонская или медовая. Я сходила за бутербродом и села рядом с Эйприл, напротив Джорджины.

Эйприл восторженно делилась впечатлениями о лекции, на которой объясняли, как отделить самооценку от карьерных успехов и неудач.

– Как раз это меня и удерживало. – Она ткнула пальцем в свои записи в тетрадке. – Вот из-за этого я до сих пор не уволилась с работы.

Джорджина слушала, кивая головой в тех местах, где слова Эйприл перекликались с ее собственным опытом. Кто из них проболтался Ребекке? Джорджина больше любила сплетничать, зато Эйприл серьезнее относилась к программе. Я откусила сухой бутерброд.

Джорджина толкнула меня костлявым локтем:

– Ты сегодня какая-то тихая.

Эйприл начала озираться, высматривая Рейанну, опасаясь, что нас опять отругают за нарушение запрета на прикосновения, но та была занята – отчитывала двух подростков.

Я пожала плечами и продолжила есть. Стоит ли спрашивать их о произошедшем? Мне не хотелось раскачивать лодку. Уже несколько недель мы проводили почти все свое время вместе, и эти двое стали мне ближе школьных и университетских подруг, с которыми я давно потеряла связь.

– Как прошло занятие? – спросила Эйприл.

– Разговоры с ней выматывают. – Обе закивали. – Она много знает обо мне и моей семье. – Я помедлила, но в итоге решила, что должна знать. – Даже то, что я ей не рассказывала.

– У нее прекрасная интуиция, – сказала Эйприл. – Про мою семью она тоже многое угадала.

– Это были не догадки. – Я сунула в рот последний кусок бутерброда; подруги уставились на меня, ожидая объяснений. – Вы ей, случайно, ничего не говорили? – Я постаралась произнести вопрос ровно. Вытерла ладони о джинсы.

Джорджина попыталась поймать взгляд Эйприл, но та смотрела на меня.

– Из того, что я вам рассказывала о маме и сестре? – уточнила я.

Их глаза широко раскрылись. Несколько секунд тишины между моим вопросом и их ответами показались настоящим мучением. Сердце колотилось в горле.

– Нет, конечно, – сказала Джорджина.

– Это не наша история, не нам ее и рассказывать, – добавила Эйприл.

Я кивнула, отодвинула тарелку и подумала, что стоит закончить разговор – но не смогла:

– Не понимаю, откуда еще она могла узнать. Вы единственные в «Уайзвуде», кому я говорила.

Эйприл и Джорджина на мгновение переглянулись и снова повернулись ко мне.

– Она занималась со множеством гостей, – сказала Эйприл. – Наверное, Ребекка знает, как найти в твоем поведении подсказки. Ясно же, что у нее прекрасная интуиция.

– Она в курсе, что Нат собирала меня в школу по утрам. Что мама пропускала мои танцевальные выступления. – Я покраснела.

С минуту все молчали. Кровь сильнее и сильнее приливала к лицу.

– Это странно. – Джорджина покрутила на пальцах крупные кольца. – Но, как уже сказала, я ей ничего не говорила. Эйприл утверждает, что тоже не говорила. – Не услышав от меня ответа, она добавила: – Такое ощущение, что ты нас в чем-то обвиняешь. – Когда я продолжила молчать, Джорджина вытянула шею, словно лебедь. – Мне неприятно.

– Я никого ни в чем не обвиняю. Я просто в растерянности.

– А ты спрашивала у нее, откуда она знает? – уточнила Эйприл.

Я кивнула:

– Она сказала, что это не имеет значения.

Последовавшее за моей репликой молчание намекало, что в этом они с Ребеккой согласны. Вероятно, подруги правы, а я делаю из мухи слона.

– Мы бы никогда с тобой так не поступили, – сказала Эйприл. Ее лицо в форме сердечка так и лучилось искренностью. – Нам ты можешь доверять.

– Может, это и хорошо, – добавила Джорджина. – Теперь тебе не нужно ничего скрывать.

– Вы правы. – Я неуверенно кивнула. – Простите. Не знаю, о чем я думала. У меня здесь крыша едет. – Я откашлялась. – Возвращаясь к теме соусов, хочу сказать, что я убить готова, лишь бы раздобыть капельку чолулы[9]. Он бы заглушил вкус колбасы.

Мои собеседницы засмеялись. Напряжение за столом рассеялось.

Я посидела еще несколько минут, чтобы убедиться, что Джорджина и Эйприл на меня не обижаются, и ушла, не дожидаясь окончания обеда. Я сослалась на то, что не успеваю выполнять бытовые обязанности. Я отнесла их подносы заодно со своим – хотела продемонстрировать хорошее отношение к подругам. Помахала им на прощание, надеясь, что не положила начало разладу. Эйприл и Джорджина были интересными, остроумными женщинами, и мне нравилось проводить с ними время.

Но, какой бы мудрой ни казалась Ребекка, всеведущей она точно не была. Я не верила, что она могла разгадать все секреты моей личной жизни после одного занятия длиной в час. Кто-то из них врет. Только я пока не понимала кто.

Я вышла из столовой. Солнце жгло плечи. Я начала обмахиваться, потом собрала волосы в хвост и тут же распустила его. Хотелось, чтобы началась гроза, которая прекратила бы жару. Хотелось, чтобы здесь наступила осень – или хотя бы появился кондиционер. Когда погода так упрямствовала, скрыться от нее не представлялось возможным.

Я открыла заднюю дверь дома Ребекки и свернула направо. В прачечной стояли двенадцать корзин с одеждой и полотенцами, которые нужно было постирать, просушить и сложить. Я открыла дверцы четырех промышленных стиральных машин и загрузила барабаны. Отмерила нужное количество порошка, пытаясь отвлечься от навязчивых мыслей.

Так или иначе я бы поделилась этими историями во время групповых или индивидуальных занятий. Ну и что с того, что кто-то начал сплетничать и увлекся? Я сказала себе, что произошедшее не имеет значения, поклялась забыть всю эту неловкую ситуацию. Но неприятный холодок внутри никуда не уходил.

Мне не повредит наладить другие связи, найти новых друзей. Я так сосредоточилась на Эйприл и Джорджине, что почти не обращала внимания на остальных гостей. Пора перестать волноваться о прочих людях – о том, что подумала бы Нат об «Уайзвуде»; о том, что обо мне думает Ребекка. Нужно сосредоточиться на собственном мнении.

Я закрыла дверцы четырех машинок. Барабаны закрутились. Я села на кафельный пол и прислонилась к сушилке. Бросила взгляд на потолок – сейчас только он отделял меня от Ребекки. Интересно, как она проводит час обеденного перерыва? Я никогда не видела ее в столовой. Чем она занимается прямо сейчас? Что она имела в виду, когда сказала, что я тот самый человек, которого не хватало «Уайзвуду»?

Я рассеянно дотронулась до волос и уже намотала первую прядку на пальцы, когда осознала, что делаю, и потянулась к резинке. Посмотрела на свои руки, на маленький красновато-коричневый участок кожи с розовыми краями.

И сорвала болячку.

Глава двадцать вторая

ГЭБ В ТРЕТИЙ РАЗ поправил черную обивку гроба. Я стукнула его по руке.

– Прекращай возню, – сказала я. – Все великолепно.

Мы осмотрели галерею, которая стала нашим вторым домом. Крыша, расположенная на высоте шести метров, состояла из окон и деревянных перекрытий. Колонны размером со стволы вековых деревьев поддерживали потолок, с которого тут и там свисали лампочки на длинных проводах. Ночное небо смотрело на нас сквозь крышу глазами-звездами и заинтересованно моргало, будто наслушавшись рассказов о том, какие невероятные вещи здесь творятся.

Как обычно, мы освободили безупречно белые стены от набросков, картин и фотографий. Для этого перформанса мы подготовили двухметровые буквы из черной клейкой ленты и расположили по слову на каждой стене галереи:

СТРАХ

НЕСЕТ

ВАМ

СМЕРТЬ

Гэб хлопнул в ладоши, широко улыбаясь:

– Все благодаря твоим гениальным идеям.

Я обхватила его лицо руками и прижалась лбом к его лбу:

– Где бы я была без тебя?

Теперь мне уже мало было глотать стекло и пауков, как во время тура «Бесстрашие». К середине восьмидесятых такие фокусы всем наскучили. В них не так много риска. Мне хотелось идти дальше: поставить на кон собственную жизнь. Так родилось шоу «Мадам Бесстрашная представляет… Удушение». Разве есть лучший способ продемонстрировать бесстрашие, чем надеть себе на голову пакет и не снимать его, пока не потеряю сознание?

Гэб помог спланировать то первое шоу в восемьдесят пятом. Он нашел эту бруклинскую галерею, которая с тех пор служила почти неизменной локацией для наших представлений. Идею с огромными киноэкранами на двух стенах придумал Гэб – они давали мне возможность возвести в абсолют некомфортное ощущение непосредственного участия зрителей в действии, ставшем моей визитной карточкой. Гэб же придумал превратить мою работу в единичные выступления, вместо программы, которую я повторяла в залах по всей стране. Я старалась выпускать по представлению в год, хоть иногда на отработку уходили и два, и три года.

После того первого шоу я нервничала из-за того, что выступила всего перед дюжиной зрителей. Думала, как же я смогу преобразить жизнь широких масс, если эти самые массы не приходят на мои представления?

Потом я встретила Пятерых. Улыбка сползла с лица Гэба, как только его внимание вернулось к центру зала.

– Ты уверена, что все получится?

Я цокнула языком и убрала руки с его лица. Гэб заводил эту шарманку перед каждым выступлением: беспокоился о моей безопасности, нервничал, что на сей раз мы зашли слишком далеко. Один вид встревоженной складочки между его бровей грел душу, хотя я бы никогда в этом не призналась. Одобрение тревоги прямо противоречило всему, за что я боролась.

– Дорогой мой, я тебя люблю, но у нас нет времени на переживания. – Через десять минут зал должен был открыться для зрителей. Оператор уже расставил оборудование.

– Но…

– Гэбриел, как мы можем проповедовать важность бесстрашия, если сами не готовы подавать пример? – Лучше было сразу пресечь его попытки возразить мне, пока он не разогнался. Если Гэб почувствует, что у его возражений есть шансы, он уже не остановится.

Восемь лет подряд мы с Гэбом просиживали вечера в моей унылой студии и придумывали, как еще можем довести мои сознание и тело до предела возможностей. Питались мы при этом одними макаронными изделиями. Спагетти, трубочки, лапша – мы брали то, что подешевле, и ели из пластиковых мисок. Мои ступни лежали у него на коленях, а на полу были разбросаны наброски, идеи, фантазии. Когда он нервничал из-за копившихся долгов, я обнимала его до тех пор, пока его плечи не расслаблялись; когда же я заходила в творческий тупик, он массировал мне виски. Часто в такие вечера Гэб не возвращался в свою квартиру и спал мертвецким сном на моей кровати. Когда солнце начинало снова карабкаться в небо, мы продолжали работать.

Я облизнула зубы. В том месте, где две половинки языка срослись обратно, ощущались небольшие бороздки. Если я смогла разрезать себе язык секатором, если я смогла замотать голову пакетом, если я смогла прожить год, не разговаривая ни с одной живой душой, то чем сегодняшнее представление отличается от предыдущих? Каждый день я выползала из постели с первыми лучами солнца главным образом ради этих перформансов. Больше ничто меня так не будоражило.

Гэб вздохнул:

– Неужели ты ничего не боишься?

Иногда я задумывалась о том, почему он так долго оставался со мной. Я не понимала, почему человек, который развлекался катанием на роликах, предпочел жить в моем невзрачном мире. Как только он перебрался в Нью-Йорк, чтобы работать на меня, я нашла ему лучшего логопеда на Манхэттене и потратила почти все свои сбережения, оставшиеся после тура «Бесстрашие», чтобы Гэб начал нормально говорить, хотя могла вложить эти деньги в свою работу. Во время каждого сеанса я ждала его в коридоре, прижавшись ухом к двери, чтобы убедиться, что логопед не слишком жестко его муштрует. После занятий Гэб быстро приобрел уверенность в себе, и я каждый вечер ложилась спать с улыбкой на лице.

После нескольких лет в Бруклине он оставил разговоры о том, чтобы стать самостоятельным артистом. Сказал, что мы сильнее, когда действуем в команде. Ему больше нравилась закулисная работа. Я поддержала его, потому что знала, что это решение принял он сам, а не его проблемы с речью. Он один заменял мне целую группу поддержки и был единственным, кто никогда не сомневался в моем стремлении снова и снова наносить себе увечья. В обмен на его верность я терпела его тревоги.

Я повернулась спиной к Гэбу и жестом велела застегнуть до конца мое черное боди. Костюм изготовили на заказ, он облегал каждый изгиб. Впервые за несколько лет я словно ожила, пробудилась ото сна. Я была готова.

– Узнай у охранника, не явились ли какие-нибудь нежданные гости, ладно? – попросила я.

Гэб подошел к двери и ускользнул в ночную темноту.

На прошлой неделе я столкнулась со старой университетской соседкой Лизой, с которой довольно редко разговаривала за последние десять лет – отчасти потому, что все еще злилась на то, что она отказалась поддержать мой выбор профессии, но главным образом потому, что вот так бывает. Люди расходятся, если жизнь ведет их разными дорогами. При встрече она сразу же позвала меня на обед. К тому моменту, как нам принесли салаты нисуаз, она успела вывалить передо мной все обломки собственной жизни. Три года назад Лиза вышла замуж за надежного добродушного мужчину, который начал ей изменять через шесть месяцев после свадьбы. Я подумала, что единственная дилемма, мучающая ее, в том, хватит ли ей средств купить себе отдельное жилье. Я уже было занервничала, что Лиза попросит одолжить ей денег, чего я никак не могла себе позволить. Но вместо денег Лиза попросила совет: как найти в себе силы дальше жить с мужем, который обманывал ее три четверти совместно прожитых лет. «Ты все время раздаешь советы о бесстрашии, – сказала она. – Как мне перестать бояться, что он снова изменит?» Когда мне удалось подобрать с пола отвисшую челюсть, я ответила, что она неправильно поняла мое учение. С чем ей сейчас действительно следует справиться, так это со страхом одиночества. Ее муж, отметила я, перестал изменять только потому, что Лиза поймала его на измене. Точнее, не она, а восьмидесятилетняя владелица прачечной, которая нашла в рукаве костюма ее мужа кружевные трусы с вырезом. Ей пора было уходить от него, причем еще вчера. Лиза упрямо отказывалась, настаивая, что сумеет спасти брак. Я попыталась достучаться и до ее головы, и до сердца. Но не помогло. Она сидела передо мной, цепляясь за давно надломившуюся соломинку. Какой слабой оказалась женщина, которую я когда-то считала близкой подругой. Ее было уже не спасти. Я завершила обед, сказав ей, что для половой тряпки она слишком высокая. Я подозревала, что Лиза больше никогда не захочет со мной разговаривать, но в глубине души опасалась, вдруг она проберется на сегодняшнее представление и устроит какой-нибудь саботаж. Потому что у меня есть все, чего я хотела, а у нее – ничего, даже художественной галереи, которую она когда-то мечтала открыть. Лиза теперь работала в банке.

Что поделать, всех не спасти.

Дверь в галерею открылась. Начало шоу приближалось. Скоро меня по-настоящему охватит мандраж перед выступлением. Только он и помогал мне оставаться честной с собой, только он доказывал мне, что в том, что я собираюсь сделать, достаточно риска. Тошнотворный холодок в животе, липкие ладони, дрожь в ногах: раньше я считала все подобные ощущения проявлениями слабости. Теперь же понимала: так наши тела напоминают о том, что мы еще живы. Или, может, я просто убеждала себя в этом, когда не справлялась со страхом. Я не сводила глаз с Гэба, пока он шел через зал. Чем ближе он подходил, тем спокойнее мне становилось.

– Ее там нет, – сказал он.

Я постаралась не выдать своего облегчения:

– Большая там очередь?

– Можно сказать, толпа. – Он широко улыбнулся.

– Так бы тебя и расцеловала.

Гэб покраснел – он был из тех несчастных дурачков, у которых все эмоции на лице написаны. Кажется, он был немного влюблен в меня, хотя я еще много лет назад дала ему понять, что между нами невозможны никакие романтические отношения. Я бы ни за что не рискнула нашим сотрудничеством ради мимолетного чувства.

– А Пятеро? – спросила я.

– Ждут снаружи вместе с остальными. – Он покопался в рюкзаке. – Ты еще не ела злаковый батончик?

Я вздохнула:

– Гэбриел, как, по-твоему, я должна настроиться на нужный лад, когда ты бубнишь про батончики?

– Точно не ела. – Он продолжил копаться, пока не извлек из недр сумки вышеупомянутый батончик. Изучив обертку, Гэб поднял на меня растерянный взгляд. – Думал, черничные твои любимые.

Я откашлялась и напрягла ягодицы – это всегда помогало почувствовать себя сильнее.

– Твоя задача заключается не в том, чтобы кормить меня. Она заключается в том, чтобы выжать максимум стойкости из моего тела, чтобы я могла вложить ее в работу. Всё…

– Во имя работы, – закончил за меня Гэб. И добавил вполголоса: – На голодный желудок долго не выстоишь.

Я всмотрелась в синяки под глазами моего ассистента. Пот у него на лице подсох, и кожа перестала блестеть. Он постоянно ворчал, что я должна лучше питаться, делать зарядку и высыпаться, но сам к собственным советам не прислушивался. Гэб опять перенапрягся. Я с трудом сдержала желание пригладить его песочно-русые волосы и потрогать лоб тыльной стороной руки:

– Пожалуй, после сегодняшнего шоу тебе лучше отдохнуть несколько дней.

Он посмотрел на часы:

– Тридцать секунд до открытия дверей. На старт.

Я кивнула и заняла место перед пьедесталом и лестницей. На вершине пьедестала стоял гроб – черный, богато отделанный. Гробовщик постарался на славу, зная, что фотография его работы может попасть в завтрашние газеты.

Зрители начали просачиваться в зал, восторженно перешептываясь. Мурашки побежали по коже. Сердце громко колотилось. Вот он, мой очередной шанс оставить след в анналах истории.

Как долго я смогу терпеть боль на этот раз?

Я заметила Пятерых, как только они вошли в дверь. Два парня с длинными неопрятными волосами; три девочки, остриженные под машинку. На всех была мешковатая одежда и массивная обувь.

На первом шоу я почти не обратила внимания на пятерых молодых людей, одетых в черное и смотревших на меня широко раскрытыми глазами, как истинные верующие. Уже потом я узнала, что тогда им было всего по семнадцать. Некоторые из них, чтобы попасть на шоу, обманули родителей, которые не разрешали им выходить из дому так поздно вечером.

После второго шоу, год спустя, они взволнованно подошли ко мне познакомиться и сказали, что учатся неподалеку от моей галереи. Они увидели рекламные листовки, которые Гэб разбросал на территории школы, и заинтересовались. Кто-то из них выпалил, что им нравится, как я рассказываю про страх. Остальные закивали.

Перед третьим шоу они смущенно признались, что носят черное в знак уважения ко мне. Сказали, что не хотят идти по стопам родителей, сомневаются, что университет – это верный путь, хотя ходят на лекции и сдают экзамены. Им было скучно напиваться каждый вечер, но им больше не на что было спускать свою почти маниакальную энергию; их переполнял энтузиазм, но они не могли понять, куда его направить. Я была всего на восемь лет старше них, но они почитали меня словно провидицу. Они объяснили, что раз за разом пересматривали старые записи «Бесстрашия». Я сразу же поняла, какой в них кроется потенциал.

После четвертого выступления мы с ними начали видеться каждую неделю. Я часами говорила с ними, разбирая их вопросы и сомнения. Они боялись всего на свете, но очень хотели перестать. Я помогла им найти в себе силы жить без страха. Когда одна из девушек решилась рассказать родителям о [10] те от нее отказались. Я пустила ее к себе пожить, а позже помогла найти съемную квартиру. Когда один из ребят, прямо как я, отчислился из института, я предложила ему работу, чтобы он не чувствовал себя неудачником. Когда третья участница их маленького кружка рассталась с парнем, с которым встречалась со школы, я утешала ее, рыдающую, поглаживая по волосам. Мы по очереди отметили их двадцать первые дни рождения походом в бар неподалеку. Они не верили своему счастью: первый легальный алкоголь в их жизни оплатила сама Мадам Бесстрашная.

И вот уже на пятом шоу они стояли передо мной, по традиции одетые в черное, как и все предыдущие семь лет. Они знали, что не следует подходить ко мне перед шоу, но едва заметно помахали мне вместо приветствия. Я подмигнула.

Теперь они все работали на меня. Их задача заключалась в том, чтобы распространять весть о моей миссии в как можно более широких кругах. Даже если бы мне было чем им платить, они бы никогда не взяли от меня деньги.

Пока что труды Пятерых смогли лишь удвоить посещаемость – не очень впечатляющее достижение. Но, глядя на их восторженные, сосредоточенные лица, я напомнила себе, что важна глубина, а не широта моего влияния. Если я сумела изменить пять человеческих жизней, разве это не важнее, чем забитые до отказа галереи и хвалебные отзывы в прессе?

Дверь на дальнем конце зала с грохотом захлопнулась. Когда аудитория притихла, я повернулась к лестнице и освободила голову от всего, что не касалось стоящей передо мной задачи. Стремянка состояла из трех перекладин, которые мы заменили на мясные ножи. Должна признаться, данный трюк был добавлен главным образом ради зрелищности.

«Никогда не упускай возможность лишний раз блеснуть в лучах софитов».

Я задержала дыхание и встала на первую перекладину, равномерно распределяя вес, как делала тысячу раз во время тренировок. Зрители ахнули. На втором ноже меня ждал такой же успех, но на последний я наступила слишком быстро, торопясь добраться до гроба. Лезвие рассекло свод правой ступни, но я не позволила себе поморщиться и не издала ни звука, ведь камера проецировала мое лицо на потолок, а последователи рассчитывали на меня.

Я устроилась в гробу и не спеша разложила волосы по черной шелковой подушке. Меня можно было бы сравнить с диснеевскими принцессами, если бы среди них находились предприимчивые женщины, а не исключительно бесполезные леди. Всего через несколько минут крышка закроется. Зрители столпятся вокруг гроба, делая фотографии. В этот момент на моих губах будет играть улыбка. Я покажу им всем, что меня совсем не пугает тающий запас кислорода. Пусть однажды они покажут внукам лицо самого бесстрашного человека в истории.

«Я непобедима, черт возьми».

Я закончила приготовления, почти не замечая, как со стопы стекает теплая кровь. Сложила руки на животе, как будто уже умерла, и в последний раз легко вздохнула.

– Я готова, – сказала Гэбу.

Страх отпечатался в каждой черте его лица, но он послушно принялся за работу. Медленно, сантиметр за сантиметром, опустил плотную крышку из оргстекла. Гроб закрылся. Я тут же ощутила тесноту окружающего пространства, но напомнила себе, что здесь я не в ловушке, а под защитой. Вся разница между коконом и смирительной рубашкой сводилась к точке зрения.

Гэб не должен был освобождать меня ни при каких условиях. Ему запрещалось вмешиваться, пока не истечет условленное время. Он застыл надо мной с вытянутыми руками – мальчишка, изображающий распорядителя цирка. Гэб поднял повыше секундомер, показывая его зрителям. Оператор навел объектив на циферблат, и на потолке отразились цифры 00:00.

– Добро пожаловать на шоу «Мадам Бесстрашная представляет… Погребение», – объявил Гэб, а затем нажал на кнопку.

Цифры побежали, отсчитывая секунды. Мне было практически нечем дышать.

Глава двадцать третья

Кит

июль – октябрь 2019 года

ПОЧЕМУ Я РЕШИЛА ОСТАТЬСЯ

ВО ВРЕМЯ ЗАНЯТИЯ по работе с горем я поведала эту историю. Рассказала, что проводила рядом с мамой все свободное время, пока она умирала от рака. Я планировала пропустить девичник подружки, но мама убедила меня, что я могу спокойно оставить ее на одни выходные. У нее была сиделка, к тому же еще и Нат приехала, чтобы присмотреть за ней. Так что я отправилась в Вегас. Оторвалась на полную катушку. Двенадцать часов спустя позвонила сестра, и меня вырвало. Нат не хотела сообщать мне по телефону, но я ее заставила, потому что просто не смогла бы сдвинуться с места, пока не услышала бы то самое страшное слово. Когда она сдалась, я рухнула на бетон, обдирая колени. Я рассказала своим одногруппникам, что с тех пор не было ни дня, когда я не жалела бы о той поездке. Я хотела попрощаться.

Рут велела Софии пересказать мою историю от первого лица – так, будто она произошла в ее жизни. После этого Рут спросила, считаю ли я Софию плохой на основании ее поступков. Нет, конечно, ответила я. Как она могла предвидеть такой конец? Сандерсон предложил написать маме письмо. Дебби заверила, что я могу просто разговаривать с мамой так, будто она рядом, и в этом нет ничего плохого. Ребекка сказала, что лучше всего я почту память мамы, если проживу жизнь, полную безграничных возможностей и сияющую бесстрашием. Сказала, что мне нужно стать такой же яркой, как мамин шарф.

Я начала ходить на йогу в пять утра. Поначалу я пряталась в заднем ряду, зная, что заржавела за несколько месяцев без тренировок. Я сосредоточивалась на дыхании и обливалась по́том, не заботясь о том, чтобы стирать его с лица. И так, выполняя асану за асаной, мои мышцы сожгли чувство вины, осушили страх. Через неделю я пересела в средний ряд. Еще через неделю оказалась в первом ряду. Новые гости видели во мне пример для подражания.

Рут предложила мне попробовать самой провести урок. Сперва я отнекивалась, но она продолжала настаивать и даже заручилась одобрением Ребекки. «Гостям обычно не доверяют вести занятия, – сказала Рут. – Мы все видим в тебе огромный потенциал». Я потратила целый день на подготовку урока – хотела довести каждую связку до совершенства, прежде чем показывать ученикам. Больше всего мне понравился конец занятия, когда я сказала остальным, что они очень сильные и заслуживают любви.

Благодаря тренировкам я стала энергичнее, начала брать на себя больше обязанностей. Каждый день после обеда я работала в саду: собирала чеснок и руколу, копала картошку. Время от времени делала перерыв и просто мяла пальцами мягкую землю, подставляя лицо солнцу. За то время, что я проводила под открытым небом, мою кожу покрыл загар. Руки окрепли от физического труда. Лицо оставалось округлым и пухленьким – впервые в жизни меня это не волновало. Я перестала критиковать собственное тело и приписывать ему сходство с различными фруктами.

По вечерам, закончив с повседневной работой, я бродила по острову. Запоминала номера домиков и гостей, живших в каждом из них. Я часами бродила вдоль внутреннего периметра изгороди, касаясь пальцами листьев и размышляя. Я обнаружила вторую дверь, также скрытую в кустах, на другом участке изгороди. Интересно, думала я, что делают сотрудники, когда уходят за стену.

Чтобы помочь мне справиться с боязнью публичных выступлений, Рут назначила меня ответственной за вводный курс для очередной группы новичков. Хотя Джереми и так хватало работы с бухгалтерией «Уайзвуда», он предложил помочь мне подготовиться. Как и моей сестре, ему была свойственна организованность, но, в отличие от Нат, он на меня не давил и не занудствовал – даже насвистывал песню во время работы. С его помощью курс подготовился быстро. В первый день моего преподавания он пришел и сел на заднем ряду. Когда я задала вопрос, ответом на который стало смущенное, но неловкое молчание, Джереми поднял руку и заполнил паузу, не дав панике меня парализовать. После занятия он сказал, что отлично провел время и продолжит ходить ко мне до конца курса.

Каждый день я вставала перед десятком человек и спрашивала, чего они боятся. Я говорила им, что мы здесь не стыдимся набитых шишек. Наблюдала, как мои ученики делают первые шаги навстречу собственным страхам. В процессе занятий я забыла, что привыкла бояться публики. Я уже не трепетала перед лицом толпы. Мне начал нравиться собственный голос.

Во время одного занятия Джереми рассказал о чувстве вины, терзающем его из-за того, что его не оказалось рядом, когда погиб брат. Это был несчастный случай: Джереми никак не мог предвидеть или предотвратить произошедшее. Тем не менее он мучился мыслью о том, что должен был как-то спасти брата. Я рассказала ему, что разговариваю с мамой каждое утро. Я изо дня в день просила у нее прощения, пока не почувствовала, что мне это больше не нужно – она меня простила. Джереми последовал некоторым из моих рекомендаций, а через несколько недель отвел меня в сторонку и поблагодарил – сказал, что ему помогает. У меня получилось. Я помогла ослабить чужую боль.

Каждое утро я смотрела, как восходит солнце, а на закате провожала его взглядом за горизонт. Удивлялась тому, как мало я замечала раньше, как редко обращала внимание на такие вещи. Особенно мне запомнился один вечер: месяц был тоненький-тоненький, а на фоне облаков уже не носились птицы. Солнце только что скрылось, окрасив половину неба в кирпичный цвет. Там, где красная полоса сливалась с прохладной синевой, получался невероятный янтарный оттенок. «Как на картине», – подумала я. Как же мне так повезло оказаться здесь?

Наступила осень. Начало холодать. Я затолкала шорты поглубже в шкаф. Осушила бассейн и убрала уличную мебель в сарай, сильнее вдыхая холодный воздух. Я все реже садилась за стол с Эйприл и Джорджиной: сначала пять раз в неделю, потом – три, потом – всего один. Я простила их за то, что они проболтались обо мне Ребекке, – хотя так и не выяснила, кто из них это сделал. Но я не могла не обращать внимания на то, как часто их разговоры обращались к жизни за пределами острова. Они вслух размышляли о том, какие новости пропускают; спорили, какое приложение откроют первым, когда получат обратно телефоны; рассказывали про членов семьи, которых им не терпелось обнять. Об «Уайзвуде» им говорить не хотелось – по крайней мере, не все время.

Вместо этого я начала садиться за стол к Джереми, который всегда носил карандаш за ухом и книжечку с кроссвордами в заднем кармане. Между поиском ответов на пятый вопрос по вертикали и насвистыванием «Покерфейса» Леди Гаги он успел рассказать мне о своем разводе, о тяжелых отношениях с уже почившим отцом, о том, как с самого университета у него не получалось сбросить вес. Сблизившись с ним, я начала больше общаться и с остальным персоналом – с теми, кто прожил здесь уже несколько лет и для кого не существовало никакой жизни после «Уайзвуда». Когда мы с Рейанной вместе приводили в порядок газон, она рассказала мне, какие ужасы пережила в детстве и позже, в сознательном возрасте, работая дальнобойщицей. После этого я начала понимать, откуда взялся ее образ железной леди. Я видела, как Рут возилась с Сандерсоном, как крепко обнимала его, когда думала, что никто не видит, как его плечи расслаблялись от объятий. Вместе с другими одногруппниками мы изучили список курсов продвинутого уровня, выбирая, какой тренинг пройти следующим. Я вздрогнула, осознав, что голос Нат больше не комментирует происходящее. Я уже давно ее не слышала. И маму тоже. Я осталась одна в своей голове.

Здесь я просыпалась под щебет воробьев вместо воя сирен. Никакой стрельбы, никаких вирусов, никаких самолетов, падающих с неба. Мне больше не нужно было носить с собой перцовый баллончик и зажимать ключ между пальцами. Я находилась в безопасном месте.

Мои руки теперь всегда были при деле, зато мысли, наоборот, успокоились. Желание дергать себя за волосы ослабло. Я выбросила резинку в мусорное ведро. Поначалу казалось, что без нее запястье стало слишком легким, слишком свободным. Через неделю я уже этого не замечала. Я вспомнила, как на нашем втором занятии Ребекка пообещала, что скоро я смогу обходиться без резинки. Она оказалась права. Розовые следы зажили, кожа выровнялась, на ней отросли волоски.

После трех месяцев в «Уайзвуде» Ребекка предложила мне воспользоваться ее компьютером. Я могла проверить почту, новости, соцсети – что захочу. Ноутбук стоял у нее на столе и словно звал к себе, но мне не хотелось отвечать на его зов. Что ждало меня на той стороне? Уведомления об истечении срока страховки, новости о чужих свадьбах, вылизанные фотографии из путешествий, выложенные незнакомыми людьми, которыми я когда-то восхищалась. Какое мне дело до того, что Конгресс все никак не выйдет из тупикового положения, а Рейчел ждет второго ребенка? Механизмы внешнего мира продолжили работать без меня, а я – без него. Я поблагодарила Ребекку, но отказалась воспользоваться компьютером. Ее глаза засияли. Она достала из ящика стола телефон и спросила, не хочу ли я кому-нибудь позвонить. Может, бывшей коллеге? Соседу? Натали?

Впервые в жизни мне всего хватало. Я наконец перестала каждую минуту тянуться за телефоном. Да и что бы мне дал один звонок? У меня есть Джереми, Рейанна, Рут и мои ученики, ответила я.

У меня есть вы, Гуру.

Глава двадцать четвертая

Кит

октябрь 2019 года

Я ВОШЛА В КАБИНЕТ Гуру с картонным планшетом под мышкой ровно в четыре часа дня:

– Сток на западной части дома починили. – Я проверила свои записи. – Четвертую сушилку тоже. Сандерсон отправился закупать продукты. Я напомнила ему взять побольше непортящихся товаров на случай, если шторм продлится дольше, чем ожидается.

Гуру оторвала взгляд от блокнота на столе:

– Что бы я без тебя делала?

В лучах ее одобрения я согрелась, как ящерка на камне в пустыне.

– Что касается учеников, мне кажется, девять из них уже готовы перейти к курсам среднего уровня. – Я перевернула страницу. – Джослин особенно хорошо справляется. Вчера в бассейне она установила новый рекорд среди гостей – шестьдесят пять заплывов без перерыва.

– Ты меня гипнотизируешь, ты в курсе?

За три месяца в «Уайзвуде» я привыкла к таким проявлениям внимания от Гуру, но внутри по-прежнему все переворачивалось.

– А что десятый ученик?

Я нахмурилась:

– Может, отправить его повторно на курс для начинающих к другому инструктору? Он продолжает опаздывать на занятия и почти не старается. – Я потуже затянула мамин шарф. – Джереми осмотрел его комнату, как вы велели, и нашел в ящике стола мобильный телефон.

– Отправь его домой.

Я широко раскрыла глаза:

– Но…

Она отвесила самой себе тяжелую пощечину. Я уставилась на нее, разинув рот.

– Вот что делает со мной человек, который тайком проносит сюда телефон. Программа должна быть превыше всего. Мы здесь не выносим по три предупреждения. – Она успокоилась. – Ты это знаешь, Котенок.

Я чуть не упала в обморок. Ребекка никогда раньше не называла меня никакими ласковыми прозвищами. Она встала из-за стола и жестом пригласила меня присоединиться к ней на бархатном диванчике. Мы сели рядом. На ее правой щеке остался красный след от пощечины. Ребекка положила руку мне на колено и ласково погладила одним пальцем:

– Мне нужно быть уверенной в твоей способности принимать правильные решения, если я приму тебя в ряды моих сотрудников.

Я ахнула. Она с трудом сдержала улыбку.

– Серьезно? – Я надеялась на это, но знала, что Гуру предпочитает не расширять штат сотрудников. По словам Джереми, его взяли в штат только для того, чтобы привести в порядок финансы «Уайзвуда». Он утверждал, что не слишком-то впечатлил Гуру, просто у нее в бухгалтерии творился такой хаос, что ей потребовался специалист.

Ребекка указала на мой планшет:

– Ты и так, по сути, взяла на себя роль помощницы. Думаю, пора официально это оформить.

У меня закружилась голова.

– То есть я буду жить здесь…

– На постоянной основе. Тебе не придется уезжать, когда истекут шесть месяцев. У тебя не будет зарплаты, но ты получишь бесплатное проживание, питание и занятие. Больше не нужно будет волноваться о налогах и прочих бюрократических пытках. Со студенческим кредитом мы тебе поможем. Мы тебя не бросим. – Она ободряюще сжала мое колено.

Я подумала о том, с чем придется проститься навсегда: посиделки в баре с коллегами, прогулки в Центральном парке, зеркала, интернет, походы в «Доминос» в два часа ночи. Когда я отправилась сюда, я не планировала оставаться навсегда.

В последние несколько недель я пыталась представить, где начну работать. Может, разгадка в том, чтобы не ввязываться больше в офисную историю. Я предположила, что мне понравится работать на свежем воздухе или с животными. Подумывала даже переехать в Колорадо или Вайоминг. Я могла бы водить группы в походы или устраивать сплавы по горным рекам. Когда я поделилась своими идеями с Гуру, та предостерегла меня, что миру за пределами «Уайзвуда» не будет дела до моего Улучшенного Бытия. Куда бы я ни переехала и на какую бы работу ни устроилась, окружающие попытаются меня изменить. Тогда я расстроилась, но теперь задумалась: возможно, она уже тогда готовила меня к этой должности.

Лицо Гуру окаменело.

– Если тебе не интересно, я найду кого-нибудь другого.

Она вновь стиснула мое колено, но гораздо сильнее, чем до этого. Когда я пискнула от боли, Ребекка отпустила меня и отодвинулась.

Здесь я наконец обрела покой. Встретила людей, которые меня понимают. Но я все еще не извинилась перед Нат за то, что винила ее во всем после смерти мамы – да и до этого, честно говоря. По крайней мере, я должна буду сообщить ей, что не вернусь в Нью-Йорк в январе. Смогу ли я прожить здесь много лет? Всю оставшуюся жизнь?

– Не заставляй меня повторять вопрос.

Я помирюсь с Нат. Я всегда могу уехать из «Уайзвуда», если передумаю. Мне не обязательно оставаться здесь навсегда.

Я заморгала от подступивших слез:

– Я просто потрясена.

Ребекка смягчилась:

– В чем дело? – Она наклонилась поближе и погладила меня по спине, прямо как мама.

Теперь я могла вспоминать о маме и не чувствовать зияющую пустоту в груди. И все благодаря «Уайзвуду».

– Вы первая, кто сказал мне, что я особенная. Всю взрослую жизнь мне приходилось ломать голову над тем, как вписаться в общество. Я никогда не думала, что мне не нужно ничего в себе менять.

– В этом сила нашей программы. – Гуру сжала мои руки в своих и погладила костяшки пальцев. – Так ты согласна? – В ее голос закралась нотка надежды.

– Я в деле, – просияла я. – На сто процентов.

– Отлично. – Она выпустила мои руки и встала с дивана. – Я скажу Гордону, чтобы принес тебе договор. – Она вернулась за стол и продолжила писать в блокноте.

Я поднялась на дрожащих ногах:

– Спасибо вам за такую возможность, Гуру. Я вас не подведу.

Она жестом дала понять, что услышала, но не подняла взгляда – настолько для нее важна работа.

Когда я повернулась к выходу, Ребекка сказала:

– Сомневаюсь, что твои подруги одобрят это решение.

Я остановилась на полпути:

– Эйприл и Джорджина?

– Они общаются с тобой не из лучших побуждений. – Она продолжала что-то записывать в блокнот. – Поверь мне.

Они опять обо мне что-то рассказывали?

– В последнее время я редко с ними вижусь.

Я подождала, но Гуру так ничего и не ответила, поэтому я вышла из кабинета и торопливо спустилась по лестнице. Я постаралась не обращать внимания на тяжесть в груди и сосредоточилась на хорошей новости. Не терпелось сообщить остальным.

Я выбежала на улицу в мрачный октябрьский вечер. Температура опустилась ниже плюс пятнадцати. К пяти часам небо уже темнело. На меня налетел порыв холодного ветра, словно намекая, что грядут холода. Светильники с датчиками движения по очереди включались, пока я петляла по огороду. За последние пару недель мы успели собрать большую часть овощей и фруктов. Без урожая грядки напоминали кладбищенские холмики. Я подумала о маме, которая ждет, когда я принесу цветы к ней на могилу в Калифорнии. Когда Нат в последний раз ее навещала?

Я помотала головой. Сегодня мне положено радоваться. Вот, значит, каково это – когда ты в чем-то преуспеваешь, когда тебя ценят! Я издала тихий радостный возглас и потянулась к двери столовой. Я ужасно проголодалась.

Большая часть персонала сидела за обычным столом. На головах у всех были праздничные шапочки. Может, у кого-то день рождения? Я направилась прямиком к ним:

– У меня новости!

На всех лицах мгновенно засверкали улыбки, только Джереми слегка помедлил. Нужно поговорить с ним позже, убедиться, что все в порядке.

– Это то, что я думаю? – София едва не подпрыгивала на месте от нетерпения.

Я кивнула и исполнила короткий танец победителя. Все захлопали.

– Мы так тобой гордимся, милая. – Рут наклонилась ко мне и подмигнула. – Это я предложила взять тебя в штат.

Я начала благодарить ее, когда из кухни вышла Дебби. Ее фартук был заляпан яичным желтком, а щеки измазаны мукой, но она вся сияла, направляясь к нам с неказистым тортом в руках. Дебби протянула его мне.

– Трехслойный, – объявила она. – С твоими любимыми вкусами: шоколад, арахисовое масло и чизкейк. Пришлось несколько раз переделывать, но, кажется, в итоге получилось. – Торт был покрыт корявой желтой глазурью – мой любимый цвет. Фиолетовой глазурью она написала «Поздровляем, Кит!» и нарисовала фиолетовый смайлик. У меня в горле встал ком.

Рейанна бросила взгляд на торт:

– Ты неправильно написала слово «поздравляем».

Та сразу же сникла.

– Мне очень нравится, Дебби, – сказала я. – Спасибо тебе огромное.

Они знали, что мне предложат работу, и не сомневались, что я соглашусь. Как они могли быть настолько уверены?

Дебби снова повеселела:

– Я отрежу всем по кусочку?

– А где Гордон? – спросил Джереми. – Разве он не должен находиться с нами?

Рейанна закатила глаза:

– Видимо, снова на секретном задании.

– Давайте немного его подождем, – сказала Рут. – Это будет милый жест с нашей стороны.

– Почему ему можно исчезать и появляться когда вздумается? – спросила Рейанна. – В то время как мы должны следовать правилам?

– Нужно как-то отметить, – сказала София. Сверкая глазами, она вскочила с места. – Давайте все искупаемся нагишом!

Сандерсон и Джереми рассмеялись, но женщины промолчали.

– Или вместе прыгнем с балкона, – предприняла еще одну попытку София, подпрыгивая на носочках; я подумала, что она шутит, но никто уже не смеялся.

– Успокойся, милая, – сказала Рут. – Скоро начнем есть торт.

София замотала головой:

– Мы здесь должны быть живее всех, разве нет? Разве мы не обязаны подавать всем пример? – Когда никто не ответил, она вскинула руки. – Ладно, тогда я одна отмечу назначение Кит. – София с поразительной скоростью устремилась к двери.

Рут вздохнула, откинувшись на спинку стула:

– Изо дня в день я ради вас надрываюсь, детишки, и что я получаю взамен?

– Я пойду, – сказал Джереми. Рейанна приподняла бровь, но он не обратил на это внимания. – Горжусь тобой, девочка, – обратился он ко мне и трусцой побежал вслед за Софией.

Меня охватило желание обнять его – но, разумеется, я бы не стала этого делать.

Я указала на кухню:

– Возьму себе что-нибудь поесть, пока мы ждем Гордона. Спасибо вам всем еще раз. – Я широко улыбнулась своему новому причудливому семейству и пошла за подносом. Снова жаркое с тушенкой. Я наполнила тарелку и собралась уже вернуться к столу персонала, когда меня позвал чей-то голос неподалеку. Эйприл.

Она сидела с Джорджиной и махала мне рукой. Я остановилась возле их стола.

– Улучшенного вам дня, – сказала я, примеряя на себя эту фразу. Она звучала как-то неловко, но я была уверена, что скоро привыкну.

– Поешь с нами. – Джорджина похлопала по соседнему стулу. – Мы сто лет не общались.

Я с тоской посмотрела на столик для сотрудников. Они увлеченно разговаривали – вероятно, обсуждали планы на новый курс, который Гуру решила открыть для продвинутых учеников, «Повышение терпимости к боли». Смирившись со своей участью, я села рядом с Джорджиной и начала есть.

– Почему они в шапочках? – спросила она. До этого мы с минуту просидели молча.

– Вообще-то у меня отличные новости. – Я улыбнулась. – Гу… Ребекка предложила мне остаться работать. – Что-то подсказывало, что им покажется странным мое желание называть Ребекку Гуру. Меня не должно волновать, что они подумают, но страх быть отвергнутой взял верх.

– Здесь? – уточнила Джорджина.

– Насовсем? – спросила Эйприл.

Я кивнула. Сомнение на их лицах заставило мою улыбку померкнуть.

– Поздравляю, – ответила Эйприл.

– Да, мои поздравления, – без энтузиазма откликнулась Джорджина.

Еще около минуты мы ели молча. Слышно было, как Эйприл прожевывает жесткое мясо.

– И что, ты будешь просто жить тут всю жизнь? – спросила наконец Джорджина.

Я пожала плечами:

– Пока мне здесь нравится – почему нет?

Эйприл кивнула:

– Я тут тоже многому научилась. – Она помедлила. – А как же твои планы наладить отношения с Нат?

– Я пока еще работаю над самосовершенствованием, рано втягивать в это ее.

– А как же карьера? – возразила Джорджина.

Я хмыкнула:

– Какая карьера?

– Ну, тогда замужество? Дети? Секс? – Она поняла, что шутка не удалась, потому что я не засмеялась.

Я снова пожала плечами:

– Я меняю жизни людей. – Я наколола картофелину на вилку и добавила, обращаясь к клубню: – Думала, вы поймете.

– Если ты рада, то и я за тебя рада, – сказала Эйприл. Она потянулась к моим пальцам.

Я отдернула руку. Эти двое вечно забывали про запрет на прикосновения.

– Мы просто за тебя волнуемся. Вот и все, – добавила Джорджина.

Нет, они тянули меня вниз. Для них это всего лишь развлечение на шесть месяцев – история, которую они потом расскажут внукам. Они забудут все, чему научились, как только паром доставит их в Рокленд. Гуру была права на их счет.

– Некоторые из нас относятся к программе серьезно.

– Я бы никогда сюда не записалась, – возразила Джорджина, – если бы знала, что за серьезное отношение тут считается добровольное пожизненное заключение в «Уайзвуде».

Эйприл бросила на нее испепеляющий взгляд. Я заморгала, стараясь сдержать слезы:

– Почему вы не можете просто за меня порадоваться? – Я встала и взяла поднос.

Эйприл вздрогнула. Джорджина разинула рот. В кои-то веки ей нечего сказать.

Я направилась к столу для персонала:

– Приятного времяпрепровождения.

Глава двадцать пятая

ГЭБ ОКИНУЛ МЕНЯ взглядом, прижимая к груди огнетушитель.

– Ты похожа на призрак. – Его глаза засияли. – Паришь в воздухе. Никогда в жизни не видел такого потрясающего зрелища.

Обычно бетонный пол галереи холодил ступни, но сегодня я стояла не на полу. Сегодня я поднялась на метровую металлическую табуретку. На мне было платье в пол с длинными рукавами и двухметровой юбкой, чтобы скрыть табурет. Простое платье белого цвета не отличалось интересным кроем – его могли спутать с простыней. Однако материал, из которого оно было сделано, играл очень важную роль, как и материал табуретки. Это была хлопчатобумажная ткань, похожая на ту, из которой шьют постельное белье, шторы и одежду по всему миру. Легковоспламеняющаяся ткань.

– А если что-то пойдет не так? – сказал Гэб. Его лицо, несмотря на потный блеск, смотрелось красиво.

Я указала на огнетушитель.

– Мне это не нравится. – Он опустил голову.

В те редкие моменты, когда Гэб начинал отстаивать свое мнение, он всегда отводил взгляд. Я предупреждала его, что такое поведение сразу же ставит противника в более выгодное положение, но Гэб ничего не мог с собой поделать. Он был ягненком, а не львом.

Мягкая ткань платья раздувалась, не касаясь кожи.

– Как удачно, что поджигать мы будем не тебя. – Я подмигнула.

Он вздохнул. В схватке со мной у него никогда не оставалось шансов на победу. Он покопался в сумке и достал две помады:

– «Подстрекательница» или «Икра»?

Я указала на черный оттенок, нанесла его на губы и вернула помаду:

– Приступим? – Я приподняла одну бровь.

Гэб кивнул, но так и не посмотрел мне в глаза. Он отложил огнетушитель и достал из кармана зажигалку. Во время подготовки Пятеро расставили вдоль периметра зала чайные свечки – это все, что будет отделять меня от зрителей. Гэб прошелся от свечки к свечке, поднося зажигалку к каждому фитильку.

Закончив, Гэб подошел к электрощитку. Через несколько секунд лампочки погасли. Галерея, освещаемая только дрожащими огоньками свеч, погрузилась в полумрак. Многим эта обстановка могла показаться романтичной – по крайней мере, до того момента, пока не начнется представление. Я неподвижно стояла на табуретке – трехметровая мрачная жница в наряде херувима с черными губами.

– Ни пуха ни пера, – пронесся по залу шепот Гэба.

Я послала ему воздушный поцелуй. Он направился к двери.

Через несколько минут зрители расползлись по залу, как муравьи по одеялу для пикника. Большинство лиц были незнакомыми; в последние несколько месяцев Пятеро не теряли времени даром. Я опасалась, что, когда им исполнится тридцать, они устанут от нашей миссии и вежливо прекратят общение со мной. Но нет, их решимость оставалась неизменной, хотя один из них женился, а двое начали встречаться друг с другом. Все они нашли постоянную работу, но служение нашей общей цели оставалось их истинным призванием. Их предназначение заключалось во мне.

Две фигуры подошли ко мне. Одна из Пятерых держала на плече камеру с горящим красным индикатором. Вторым был Гэб. Он взял в руки огнетушитель и настоял на том, чтобы мазь была у него.

– Я рядом. – Гэб снова достал из кармана зажигалку. – Ты уверена?

Я провела руками по платью. Жаль, что оно пропадет. Я в последний раз расправила юбку, а потом, приняв непринужденную позу, опустила руки, позволила им расслабленно повиснуть. Я была готова и полна решимости сделать что угодно, чтобы просветить моих последователей.

– Начинай, – сказала я.

Гэб шагнул ко мне. Зажигалка, открываясь, щелкнула. Крошечный огонек осветил его испуганное лицо. И вот он, антипод бесстрашия, опустился на корточки, поднес зажигалку к задней части юбки и подождал, пока белый хлопок загорится. Зрители ахнули. Они пришли сюда, зная только название шоу: «Мадам Бесстрашная представляет… Сожжение». Может, они видели абстрактные афиши. Может, подозревали что-то. Может, теперь они уже жалели, что купили билеты. Теперь стало поздно идти на попятную – и им, и мне.

Пламя подбиралось все ближе к моей идеальной коже, но я не кричала. Когда оно охватило меня, мне захотелось закричать.

Мои веки дрогнули и открылись. Одна из Пятерых стояла в углу комнаты, направив на меня камеру. Мой нос и рот закрывала кислородная маска.

– Она очнулась, – сказала девушка с камерой.

Я перевела взгляд на того, к кому она обращалась. Рядом с моей кроватью, свернувшись клубочком на двух стульях, спал Гэб. Воздух вокруг пропитался запахом поражения. Мы находились в больнице. Девушка с камерой растолкала Гэба. Тот вскочил на ноги и наклонился надо мной:

– Если тебе что-нибудь нужно…

Я закрыла глаза. Через некоторое время я снова их открыла. Меня поразила монотонность этого занятия. Открывать и закрывать, открывать и закрывать, снова и снова, пока в какой-то момент глаза уже не смогут открыться.

Я заметила, что кислородную маску сняли, но что-то еще мешало мне двигать мышцами лица. Я потянулась, чтобы ощупать щеки, и увидела, что мои руки забинтованы. Я пошевелила подбородком. Лицо тоже было замотано повязками с дырками для глаз, ноздрей и рта. Я ждала, что меня охватит пронизывающая боль, что пламя вспыхнет снова. Но нет, я ничего не чувствовала. Возможно, меня просто накачали морфином. Я опустила взгляд на свое тело. Все видимые части были покрыты чистыми белыми бинтами. Боль все еще не спешила накинуться на меня.

«Неужели получилось? – мелькнула в голове дикая мысль. – Неужели я обрела иммунитет к боли?»

Я уже начала представлять семинары, конференции длиной в неделю, исследования, которые оформят методологию моего достижения. Мне нужно будет компактно описать весь процесс, чтобы другие могли повторить мой успех. Я волшебница. Я создала настоящую магию.

Я повернула голову, чтобы посмотреть в окно. Рядом со мной стояли Пятеро. То, что они видели перед собой, явно вызывало у них ужас, но они старались этого не показывать. Несколько из них держали в руках букеты и шарики с надписью «Поправляйся скорее».

– Мы уже открыли сбор денег в интернете, чтобы оплатить ваш больничный счет, – сказал один из них.

– Пока набралось шестьсот долларов.

– И еще тысяча баксов от нас.

– Что бы я без вас делала, мои ангелы? – Я поморщилась. Горло горело.

– Ладно, хватит. Дайте ей отдохнуть, – сказал Гэб, сидевший на другой стороне кровати, и я с огромным трудом повернулась к нему. Он, стараясь не задеть меня руками, указал на еду, которая стояла на откидном столике. – Я добавил побольше меда в йогурт, как ты любишь.

– Сколько я продержалась?

– Давай-ка сперва тебя накормим. – Гэб зачерпнул ложку йогурта и поднес к моему рту. Когда я недовольно посмотрела на него, он уронил ложку обратно в пластиковый стаканчик. – У тебя ожоги третьей степени на семидесяти процентах тела.

– Платье сгорело полностью?

Он стер крупную слезу:

– В машине скорой помощи у тебя произошла остановка сердца. Врачам пришлось реанимировать тебя дефибриллятором. Теперь придется делать пересадку кожи. Возможно, понадобится переливание крови.

Мы ожидали, что будут ожоги, вероятно, даже несколько серьезных ран. Но мы и подумать не могли, что дойдет до дефибрилляторов и что огонь настолько меня изуродует. И все же я вновь продемонстрировала свое бесстрашие. В качестве доказательства у меня навсегда останутся шрамы.

Я ни на секунду не забывала о немигающем красном огоньке камеры. Гэб никогда этого не понимал: шоу должно было продолжаться. Я откашлялась:

– Если твоим следующим словом не будет «да» или «нет», ты уволен.

Он отшатнулся:

– Да. Платье сгорело полностью, до самого ворота, как мы и планировали.

Через несколько дней я велела Гэбу вызвать Пятерых ко мне в палату.

– Вы уже столько всего для меня сделали, – сказала я, когда они собрались, – так что мне претит мысль о том, чтобы просить вас о большем.

– Что угодно, – прощебетали они.

Я посмотрела на каждого из них серьезным взглядом:

– У кого из вас первая группа крови?

Одна из девушек подняла руку, явно нервничая. Я посмотрела на нее:

– Я хочу, чтобы ты сдала кровь. На случай, если мне потребуется переливание во время операции.

Девушка побледнела:

– Я ужасно боюсь игл.

– Я знаю, что прошу о большой услуге, – тихо ответила я. – Я бы не стала обращаться к вам, если бы это не было необходимо.

– В больнице наверняка и так огромные запасы крови, – проговорила она, запинаясь.

– Но суть ведь не в этом, верно? – Я наклонила голову набок. – Вы сказали, что сделаете для меня что угодно.

– Я бы и сделал, – ответил один из ребят.

– Я бы с удовольствием сдала кровь, – заявила вторая девушка. Она повернулась к своей подруге, которая позеленела от испуга. – Подумай, какая это честь: твоя кровь будет течь по венам Мадам Бесстрашной.

Все устремили на позеленевшую девушку осуждающие взгляды.

– Конечно, это большая честь. – Ее руки задрожали. – Но я всю жизнь до смерти боюсь иголок.

– Ой, да брось ты, – возмутился один из ребят.

Я подняла руку:

– Оставьте нас.

Они послушно удалились из палаты.

– Ты тоже, Гэб, – добавила я, заметив, что тот задержался.

Он помедлил:

– Это как-то неправильно.

– Вон отсюда, – процедила я сквозь зубы.

Я не стала оборачиваться, чтобы посмотреть на его обиженное лицо, с которым он, вне всякого сомнения, вышел за дверь. Чужую слабость можно терпеть только в ограниченных количествах.

Когда мы остались наедине с позеленевшей девушкой, я похлопала ладонью по кровати. Она села рядом, но не смела взглянуть мне в глаза. Я взяла ее за руку.

– Простите, – сказала она. – Я не хочу вас разочаровывать.

– Ты не можешь меня разочаровать. – Я заправила прядку темно-рыжих волос ей за ухо. За прошедшие годы все девушки успели отрастить длинные локоны. – Но о чем я сейчас должна тебе напомнить?

Она шмыгнула носом:

– Что страх перед болью хуже, чем сама боль.

– Вот умница. – Я коснулась ее подбородка, заставляя повернуться ко мне. – Ты помнишь, как много лет назад боялась признаться родителям, что ты [11]? Ночами не спала. В перерывах между занятиями блевала в туалете. Скатилась по учебе. А потом мама с папой тебя вышвырнули, и это было очень больно. Но чем все закончилось?

– Они сами мне позвонили, – тихо ответила она. – Извинились, признали, что были неправы, когда так отреагировали, что это их самая страшная родительская ошибка. Сказали, что любят меня безусловно. – Она выдавила слабенькую улыбку. – Попросили у меня прощения.

Тепло растеклось у меня в груди.

– Ты знаешь, почему они тебе позвонили?

– Наверное, за пару месяцев их загрызла совесть.

– Вполне вероятно. И еще, может быть, одна пташка названивала им каждую неделю, напоминая о том, какая чудесная у них дочь и как сильно они пожалеют, если вычеркнут ее из своей жизни.

Она замерла:

– Так это вы заставили их передумать?

Я подтолкнула ее:

– Нельзя позволять страху мешать нам совершать правильные поступки.

В палате повисла тишина, прерываемая лишь писком больничного оборудования. Страх начал отступать – я поняла это по ее чуть более расслабленному лицу. Она окинула взглядом мое забинтованное тело и наклонилась поближе.

– Я все сделаю, – решительно произнесла она. – Я сдам для вас кровь.

Я погладила ее по руке:

– Умница.

В итоге мне не потребовалось переливание, но знать это ей было не обязательно.

Позже, когда мы остались наедине, Гэб спросил, сцепив зубы:

– Какого черта ты не остановилась, когда поняла, что вот-вот отключишься?

Я стиснула стаканчик с недоеденным желе. Какая наглость – бросать мне вызов, пока я борюсь с бактериальной инфекцией.

– Это не «остановиться». Это «сдаться».

Он прищурил один глаз и повернулся ко мне ухом, как будто не расслышал:

– Что-что?

– Я не сдаюсь. Мое имя и вся моя работа построены на том, что я не сдаюсь. Я проявляю стойкость – в этом моя суть. Я не могу завершить выступление неудачницей. – Я отбросила стаканчик с желе.

Он хохотнул:

– Ты хочешь сказать, что предпочтешь быть мертвой победительницей?

– У меня даже ничего не болит. Кажется, у меня наконец получилось, Гэб. – Я попыталась смягчить истеричные нотки в собственном голосе. – Я избавила свое тело от боли.

– Ты вообще себя слышишь? – нахмурился он. – Ты сейчас не корчишься от боли, потому что сожгла все клетки кожи, которые способны ее ощущать. Ты настолько сумасшедшая, что уже возомнила себя бессмертной?

– Следи за языком.

– Не надо так со мной разговаривать. – Он прищурился. – Ты мне напарница, а не мать.

Напарница? Сколько раз Гэб рисковал собственной жизнью? Слава богу, что наше благополучие зависело от моей храбрости, а не от его. Судя по всему, его уверенность основывалась на том, что Гэб пару раз оплатил наши счета из собственного наследства. И после этого он решил, что мы равны.

Оказалось, что сеть пиццерий может приносить немалый доход. Когда отец Гэба скончался в прошлом году, он оставил сыну несколько миллионов. Гэб мудро инвестировал средства, и мы всего пару раз воспользовались этими деньгами в те месяцы, когда не хватало на жизнь. Но такую карьеру, как у меня, на одних капиталах не построишь. Если бы Гэб не выехал на моем горбу, он сейчас был бы никем – ничтожеством.

Я хлопнула рукой по больничному подносу, опрокидывая все, что на нем стояло:

– Почему я не слышала таких разглагольствований о твоей независимости, когда оплачивала тебе логопеда? Где тогда было твое праведное возмущение?

Он заморгал:

– Я предлагал вернуть тебе деньги за те занятия. Несколько раз.

Неблагодарный паршивец – вот он кто.

– Да ты бы до сих пор согласными давился, если бы не я.

Я пожалела об этих словах сразу же, как только они сорвались у меня с языка. Где-то в глубине души мне хотелось сжать его руку и извиниться, но гнев оказался сильнее: столько лет, столько часов я потратила, обучая его и подавая пример, но Гэб продолжал поддаваться страхам. Он должен был стать сильнее, должен был поддерживать меня безусловно. Если бы я хотела иметь дело с мужчиной, который указывает, что мне делать, я бы продолжила общение с отцом.

– Возьми свои слова обратно. – Сейчас он заикался только тогда, когда сильно расстраивался.

– Ты ко мне не прикован. Дверь вон там.

– Ну и ладно. – Он направился к выходу. – Я увольняюсь.

– Скатертью дорожка.

Дверь хлопнула.

Я опустила голову на накрахмаленную наволочку. Чем дольше я проповедовала бесстрашие, тем отчетливее понимала: миру необходимо мое учение. Вместо того чтобы искоренять свои страхи, большинство людей позволяло им разрастаться все сильнее и сильнее, пока не теряло в зарослях собственный путь и не забывало о своих мечтах.

Взять, к примеру, Эвелин Сияющую. Эта женщина была моей наставницей. Смелость ее искусства преобразила мое собственное. В свои лучшие годы она говорила и делала то, на что немногие осмеливались, ставила искусство превыше любви – превыше всего. И где она теперь? Учит трехлетних детей в яслях для богачей в Верхнем Ист-Сайде рисовать пальцами. Она сказала мне, что в ее годы нужна стабильность – как финансовая, так и эмоциональная. Меньше потрясений, больше предсказуемости. Я знала, что кроется за этой резкой сменой взглядов: страх неудачи. Она боялась медленно кануть в забвение как артистка. Чтобы не ждать поражения, она сама удалилась со сцены. Мир от этого решения многое потерял.

Я сидела на больничной кровати в одиночестве, осознавая, как медленно подкрадывается боль, желающая сожрать меня заживо. Но сознание превыше материи; я создам собственную реальность. Пока я верю, что неподвластна боли, так оно и будет. Гэб заблуждается, но не я.

Я включила телевизор, чтобы отвлечься. На экране замелькал черно-белый вестерн, который напомнил об отце, и я невольно задумалась, слышал ли тот о моих перформансах. Если да, то трюки под секундомер и лекции о стойкости показались бы Сэру знакомыми, хоть и приукрашенными. Он, несомненно, являлся садистом, но в сорок лет я была готова признать, что именно отец научил меня почти всему, что мне известно о бесстрашии. Это из-за него я стала невосприимчивой к страху. Знала, как проглотить боль и превратить ее в источник силы. Впрочем, ему бы я точно об этом не сказала. Мы шестнадцать лет не разговаривали.

Пока я ждала, когда медсестра зайдет меня проверить, мысли, заполоненные чувством вины, то и дело возвращались к Гэбу. Он всегда по-доброму относился ко мне. Он не заслуживал жестокости. И все же вечно забывал один простой факт: на планете хватало Гэбов, Лиз и Эвелин – людей, которые вцеплялись в свои страхи, как в почивших возлюбленных, и понятия не имели, как их отпустить. Ему пора было понять, что из нас двоих незаменима только я.

Никому никогда нет дела до пешек. Все заняты тем, что смотрят на ферзя.

Глава двадцать шестая

Кит

октябрь 2019 года

В ПОНЕДЕЛЬНИК, В КОНЦЕ ОКТЯБРЯ, мы с Гуру сидели на бархатном диванчике у нее в кабинете, закрыв дверь, и обсуждали прогресс, которого я достигла в вопросе отношения к маминой смерти.

– Я не виновата в том, что она умерла. – Я пощупала прохладный шелк, обмотанный вокруг моей шеи. – Вы помогли мне это понять.

– Я очень тобой горжусь. Ты начала отпускать эмоциональные привязанности, за которые некогда так крепко цеплялась.

Я склонила голову:

– Спасибо, Гуру.

Я уже почти месяц официально работала в «Уайзвуде». В этот период я работала по четырнадцать часов в день: прибиралась в сарае, мульчировала грядки и наводила порядок в кухне и кладовке Гуру. Так я узнала, что она ест совсем другие продукты, не из нашей столовой: сыр бри и ветчину, натуральный джем из инжира, продающийся в фермерской лавке в двадцати минутах от Рокленда. Гордон ездил туда на автобусе; неудивительно, что он вечно где-то пропадал.

Сотрудники «Уайзвуда» вместе составили программу для нового курса про повышение терпимости к боли. У всех засветились глаза, когда я предложила применять на занятиях суперклей. Они назвали меня гением – секретным оружием «Уайзвуда». Остаток дня я порхала, едва касаясь земли.

По вечерам я по-прежнему бродила по территории. Часто ноги приносили меня к дверям для персонала. Я прижималась ухом к дереву, но не слышала ничего, кроме звуков леса. Каждый раз я тянулась к матовым металлическим ручкам и задерживала дыхание. Каждый раз двери оказывались заперты, и я не знала, радоваться ли этому или расстраиваться. Ведь я теперь тоже входила в число персонала – когда же меня туда пустят?

Гуру наклонилась ко мне. Я уловила свежий аромат ее духов.

– Следующий шаг – это избавление от материальных привязанностей.

Я посмотрела на нее:

– Я уже избавилась. Вещи лежат на складе. Я отнесла туда все перед тем, как прийти сюда.

– Не все. – Она посмотрела на мою шею.

Я разинула рот:

– Мой шарф?

– Тебе это пойдет на пользу. – Она проследила за моими пальцами, которые невольно покрепче стиснули ткань. – Шарф для тебя как удавка.

– Нет. – Я разжала пальцы. – Я просто берегу память о ней.

Она коснулась татуировки-звездочки у меня на виске:

– Память о Маргарет ты можешь хранить вот здесь. Ты слишком цепляешься за прошлое.

Может, она и была права, но мне все еще не хотелось расставаться с шарфом.

– Что, если я стану хранить его в шкафу? Если я не буду носить его с собой весь день?

Гуру покачала головой:

– Твое нежелание избавляться от него только подтверждает мою правоту. – Ее тон стал жестче. – Не позволяй страху управлять тобой.

Я погладила шелк и посмотрела в окно. Плотный туман ближе подбирался к дому, грозя поглотить нас.

– Ты мне доверяешь?

– Вы же знаете, что да.

– Тогда избавься от него. Ты никогда не станешь свободной, пока носишь его.

Мы застыли в мучительном молчании. Я высматривала в ее лице проблеск неопределенности – может, мне удастся ее переубедить? Глупая мысль; с каждой секундой Гуру казалась все более непоколебимой.

– У Дебби ушел всего месяц на то, чтобы попрощаться с обручальным кольцом, – сказала она. – Двенадцать лет она провела со своим мучителем, но все же нашла в себе силы практически сразу отбросить все напоминания о нем. А ты здесь почти четыре месяца.

Я не могла придумать, что ответить, поэтому просто сцепила руки на коленях и уставилась на них. Гуру сверлила меня взглядом.

Потом она вздохнула и отвернулась:

– Остальные так и знали, что ты этого не сделаешь.

Я от удивления подняла взгляд. Они так тепло меня встретили и поддержали! Я вспомнила неказистый торт Дебби и как мы все в конце концов собрались в тесный кружок за столом и, смеясь, съели угощение.

– Я вступилась за тебя, сказала им, что нужно дать тебе шанс. Получается, я выставила себя дурочкой?

Когда ко мне вернулся дар речи, мой голос задрожал.

– Что вы с ним сделаете?

– Не волнуйся, я буду его беречь. – Гуру вытянула руку, ожидая, что я подчинюсь. Было ясно, что отказа она не потерпит.

Может, она и права, – во всем остальном она ведь не ошиблась. Как я стану по-настоящему бесстрашной, пока изо дня в день ношу на шее напоминание о маме? Оно будет отвлекать меня от нашей миссии до тех пор, пока я не извинюсь перед Нат, не исправлю наши отношения и не оставлю в прошлом свои ошибки, касающиеся маминой смерти. Настало время заканчивать эту главу.

Я развязала шарф и, помедлив, уронила его в протянутую руку Гуру. Она сжала ткань. Я почувствовала укол сожаления – еще одна слабость, которую нужно преодолеть.

– Молодец, Котенок, – сказала Гуру. Ее настроение мгновенно улучшилось, и я тихонько вздохнула с облегчением. – Ты такая смелая. Можешь поделиться своими успехами на занятии.

Мне на ум пришел один из моих учеников – мужчина, которого лишили родительских прав. Все напоминало ему о дочери: и то, как Сандерсон ел бутерброды, начиная с корки, и созвездие Ориона в ночном небе, и носки с фламинго, которые надела его одногруппница. Он пролетел почти тысячу километров в поисках спасения, но никак не мог убежать от воспоминаний. Я пыталась служить для него примером – светом в конце тоннеля горя.

Я кивнула, уставившись на мамин шарф, сжатый в руке Гуру. За последние два года я его почти не снимала. Без него шея казалась слишком голой.

Гуру подошла с шарфом к столу и бросила его в один из ящиков – я не видела, в какой. Потом она оперлась ладонями о стол, дожидаясь, пока я снова сосредоточусь на ней. Когда это произошло, она выдвинула ящик с письменными принадлежностями:

– У меня для тебя есть награда.

Она достала темно-синий конверт, проплыла обратно и вложила его мне в руки. На нем неопрятным почерком было выведено одно слово: «Кит». Гуру жестом пригласила меня вскрыть конверт.

Внутри лежала плотная карточка, исписанная тем же заковыристым курсивом.

«Дорогая Кит, – гласило письмо, – за время, проведенное здесь, ты проделала большой путь. Четыре месяца назад ты бы ни за что не согласилась отказаться от маминого шарфа».

Я пробежалась взглядом по остальному тексту, выхватывая словосочетания «рады пригласить тебя», «уникальная возможность» и «абсолютно секретно». Взгляд Гуру прожигал меня словно лазер. Я перечитала письмо, на этот раз медленнее.

Закончив, я подняла взгляд:

– Что такое Внутренний Круг?

Часть третья

Я должна устранить любые препятствия, которые стоят на моем пути к свободе.

Глава двадцать седьмая

Натали

8 января 2020 года

КИТ СИДИТ ЗДЕСЬ, в моем домике, на моей кровати. Я застываю на пороге. Большую часть жизни у сестры были прямые светлые волосы длиной по грудь. Теперь они острижены под машинку. Как у всех сотрудников «Уайзвуда».

В остальном она выглядит как обычно: круглые щеки, блестящие глаза, татуировка-звездочка на левом виске. Кит одета в джинсы и линялую футболку, а ее куртка висит на стуле возле стола. У нее здоровый, довольный вид, на теле нет ни царапин, ни синяков. Взгляд не затуманен, как у наркомана. Ни следа слез, которые намекнули бы, что ее обижают. Наоборот, ее глаза сияют.

«Она цела».

«Она цела, цела, цела».

Мои плечи опускаются, словно с груди свалился камень. В горле скребет. Где-то в глубине души я боялась, что больше никогда не увижу сестренку.

Бросаюсь к ней с распростертыми объятиями. Она отшатывается, и я резко останавливаюсь.

– У нас тут правило – прикосновения запрещены, – говорит Кит.

Так вот почему Гордон все время отдергивал руку, когда я до него дотрагивалась. От удивления делаю шаг назад. Из нас двоих Кит всегда была более тактильной: забиралась ко всем на колени, брала подруг под локоть, играла с волосами.

Большинство людей обнимаются без энтузиазма. Наши объятия чаще всего быстрые, будто мы выполняем простую формальность для галочки. Кит не такая. Она вцепляется в тебя, как в спасательный плот, и не отпускает, не оставляя тебе шанса усомниться в ее любви. Никто не умеет обниматься так, как Кит. Этому она научилась у мамы.

Так хочется обнять их обеих; или, точнее, оказаться в их объятиях. Хочется уткнуться носом в обрубки волос Кит и убедиться, что они все еще пахнут яблоками. Знаю, что нарушила правила, приехав сюда, но все же я надеялась на более теплый прием. «Она даже не рада тебя видеть». В горле скребет с удвоенной силой. Я стараюсь держаться.

Кит приподнимает бровь:

– Ну так что? Ты тут проездом или как?

Внимательно рассматриваю ее. Взгляд то и дело возвращается к ее пушистой макушке, голой шее и ушам, к чертам лица, которые теперь кажутся слишком крупными. Приходится признать: эта стрижка ужасна.

– Что с волосами? – вырывается у меня.

Она смущенно проводит ладонью по голове, но тут же ощетинивается. В ее голосе слышатся чужеродные нотки.

– Что ты тут делаешь, Нат?

Внутри все обрывается, как только я вспоминаю про письмо с обвинениями. Я проглатываю правду и подбираю другое объяснение:

– Я волнуюсь за тебя. – Она ждет продолжения, уставившись на меня. – От тебя шесть месяцев нет вестей. Я все перепробовала: письма, сообщения, звонки, но ты ни на что не ответила.

– У меня нет с собой ни телефона, ни компьютера. Я же тебя предупреждала. – Кит оживляется. – В любом случае тебе не о чем беспокоиться. Здесь просто невероятно. Впервые после маминой смерти я наконец нашла способ двигаться дальше.

На меня накатывает тошнотворное чувство вины, но я пока не в силах сделать шаг в нужном направлении. Еще слишком рано. Я не готова. Говорю себе, что не стоит с порога все критиковать. Нужно собрать информацию, оценить положение, составить план – и больше ничего.

– Что ты делала все эти месяцы?

– Боже, у меня тут столько дел. Я веду занятия и йогу, привожу в порядок личное расписание Гуру, по утрам ношу ей завтрак. Планирую мероприятия в «Уайзвуде». В прошлом месяце я организовала вечеринку в честь шестидесятилетия Гуру. Такой волшебный получился праздник, мы все танцевали на пляже под луной. Еще она приглашает меня на некоторые свои занятия, а после ухода ученика я делюсь с ней тем, что заметила. Мне не хватает часов в сутках.

– Получается, ты учишься на психотерапевта? – Я никогда не видела ее такой замотивированной, такой заинтересованной.

Кит пожимает плечами:

– Я помогаю там, где нужна моя помощь. Я не планирую стать лицензированным психологом, если ты об этом спрашиваешь.

– А что тогда ты планируешь? – Пытаюсь задать вопрос так, будто он продиктован любопытством.

– Достичь Улучшенного Бытия. Это не карьерная лестница, Нат. Здесь мне не нужно ломать голову над тем, кем я хочу стать. Мне необязательно выбирать что-то одно. Твоя сестра теперь настоящая женщина эпохи Возрождения. – Кит впервые улыбается мне.

«Моя сестра полная идиотка», – думаю я.

– Тебе тут платят?

– Мне платят бесплатными занятиями, проживанием и питанием, – заявляет Кит с таким видом, будто выиграла в лотерею.

Сестру не смущает работа на полную ставку без оплаты. Она не против отрезать себя от реального мира. Она не планирует уезжать из «Уайзвуда» – возможно, никогда в жизни. Я ее теряю.

Кит встает с кровати:

– Мне нужно выполнить еще пару поручений Гуру.

Я бросаю взгляд на часы на стене:

– Она на тебе пашет.

– Она ни к чему меня не принуждает. Свой путь я могу пройти только сама.

Сдерживаю отчаянное желание вырвать ее из этого места и напоминаю себе, что не нужно устраивать скандал.

Она бросает взгляд на меня:

– Если это все, я, пожалуй, пойду.

Думаю о том, что необходимо сказать ей все здесь и сейчас, выпустить тайну на свободу. Но теперь, когда Кит стоит прямо передо мной, решимость ускользает. Не могу допустить, чтобы наш первый за полгода разговор уничтожил Кит на месте. Лучше я признаюсь ей утром, а потом отправлюсь обратно в Рокленд.

– Я так рада, что с тобой все хорошо. Слушай, я завтра уже уеду. Мне пора возвращаться на работу.

– Вообще-то тебе придется остаться на несколько дней.

Устремляю на нее вопросительный взгляд.

– Приближается сильный шторм, так что «Песочные часы» не будут выходить в море. Это слишком опасно.

– О, – выдыхаю я. Мне не хочется задерживаться здесь дольше одной ночи. Наша встреча получилась холодной и неловкой – совсем не такой, как я себе ее представляла.

– Когда шторм закончится, Гордон доставит тебя обратно. – Она направляется к двери, потом оборачивается. – Почему ты ему сказала, что я прислала тебе письмо?

У меня пересыхает во рту.

– Он заявил, что родственникам нельзя связываться с гостями. Я подумала, если скажу, что ты сама со мной связалась, может, он согласится помочь.

– Значит, письма не было?

Я медлю. Мне очень не хочется снова врать сестре, но в конце концов я все же качаю головой. Кит задумчиво кивает:

– Знаешь, Гордон на самом деле не такой бесчувственный, как может показаться. – Она открывает дверь. – Надо было сказать ему правду.

Глава двадцать восьмая

Кит

десятью неделями ранее

октябрь 2019 года

Я ПРОСНУЛАСЬ ОТ ГРОМКОГО стука в дверь. Кое-как разлепив глаза, повернула к себе будильник. Неоновые цифры показывали три пятнадцать утра. Стук повторился.

– Кит. Открывай.

Я вытащила себя из кровати, добрела до двери и распахнула ее. На пороге стояла Рейанна, одетая в мешковатые джинсы и фланелевую рубашку. Судя по выражению ее лица, дело было срочное, буквально вопрос жизни и смерти. Тревога прогнала сонливость.

– Что случилось?

– Тебя ждет инициация, – заявила она, с трудом сдерживая радостное волнение. Я посмотрела на нее озадаченно, и тогда Рейанна добавила: – Переход в ВК – Внутренний Круг.

– Прямо сейчас? – Сердце громко застучало. Инициация посреди ночи?

– Тебя все ждут. – Она ворвалась в комнату. – Скорее, одевайся.

– Все – это кто? – Я потерла глаза. – Что за инициация?

Она вздохнула:

– Ты будешь одеваться или нет?

Я ушла в ванную, чтобы переодеться в джинсы и свитер. Когда вышла, Рейанна копалась в ящике моего стола. Она тут же его захлопнула.

– Извини, – виновато произнесла Рейанна, направляясь к двери. – Гуру попросила меня кое-что поискать.

– Что поискать?

Рейанна отмахнулась:

– Забудь. Мы опаздываем. – Она сунула мне в руки ключ-карту и распахнула дверь в прохладную осеннюю ночь.

– Я что-то не то сделала? – Я натянула рукава свитера на ладони, чтобы защитить их от холода.

– Ш-ш. Разбудишь массовку.

Оказавшись в штате «Уайзвуда», я узнала, что Гуру и мои коллеги называют гостей «массовкой». Название показалось мне довольно безобидным, но за ним словно скрывалось чувство превосходства над остальными – массовка менее серьезно относилась к программе.

Рейанна резко развернулась на пятках и пустилась трусцой. Я бросилась за ней. Территория «Уайзвуда», залитая ночной синевой, пустовала. Я бросила взгляд на небо, с которого на меня смотрели миллионы далеких холодных звезд.

– Рейанна, так что ты искала?

Она продолжала петлять между гостевыми домиками, не думая замедляться:

– Гуру регулярно посылает нас проверять комнаты друг друга, чтобы убедиться, что все соблюдают правила. Уверена, скоро ты тоже покопаешься в моих вещах.

Это должно было меня успокоить? Может, и правда успокоило? Я проследовала за ней мимо огорода к изгороди на западной стороне острова. Мы остановились возле одной из дверей для персонала, и у меня перехватило дыхание. Вот оно – сейчас я наконец-то выйду за стену.

Рейанна оглянулась через плечо, осмотрела территорию, а потом достала из кармана связку ключей. Она вставила один из них в замо́к, толкнула дверь и жестом пригласила меня войти первой.

Я успела изучить каждый сантиметр острова, но никогда не была за этими дверями. Когда я раз за разом дергала ручки, любопытство уничтожало страх, но теперь он пронзил меня насквозь. Что ждало меня по ту сторону? Я стряхнула с себя слабость. Мои коллеги никогда не станут мне вредить.

– Куда мы идем? – снова поинтересовалась я.

– Это сюрприз.

Рейанна заперла дверь и достала из кармана фонарик, освещая нам путь. Воздух вокруг был пропитан ароматом сосен и сырой земли. Где-то поблизости заухала сова. Мы торопливо зашагали сквозь лес по узкой тропинке, покрытой хвоей и мхом. Я шла так быстро, что не успевала рассмотреть ничего вокруг, кроме сосен, высоких и густых, заслонявших собой звездное небо. Я вообразила на месте деревьев толпу Слендерменов – безликих, с длинными паучьими лапами, ждущих, наблюдающих, преследующих меня – и постаралась держаться как можно ближе к Рейанне. Насекомые звенели, сплетничая между собой, веточки хрустели под ногами. Я еще сильнее натянула рукава на руки, отмахиваясь от веток, лезущих в лицо.

Через некоторое время лес уступил место огромным гранитным скалам. В темноте я не могла разглядеть океан, но слышала, как волны бьются о берег. Мы дошли до края острова.

На граните стояла группа людей. Они обернулись, услышав наши шаги. Мой пульс участился. Я узнала среди них Рут и выдохнула – она бы точно не стала участвовать ни в чем плохом. Я шагнула на соседний с ней камень и увидела, как она мне подмигнула. Рядом с Рут, натянув капюшон и пряча руки в кармане толстовки, стоял Сандерсон. Я удивилась, увидев здесь кухарку Дебби, которая улыбалась мне, но совсем не удивилась, заметив подпрыгивающую на месте Софию. Рейанна заняла свое место на камнях и достала из кармана зубочистку. Последним был Гордон – он стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. Я бы не сказала, что кого-то из присутствующих только что разбудили.

Рут взглянула на часы:

– Придется начать без Джереми.

Я оживилась, услышав имя друга. Приятно было знать, что он тоже здесь свой.

– Встаньте в круг.

Группа образовала тесный кружок. Меня кольнуло разочарование – я надеялась, что Гуру тоже входит во Внутренний Круг. Рут перевела взгляд на меня:

– Добро пожаловать, Кит, во Внутренний Круг «Уайзвуда». Порой сложно не забывать о том, как нам повезло, когда у нас столько дел. Видит Бог, я едва справляюсь со всей работой: помимо ежедневных задач и занятий, эти собрания каждый раз приходится организовывать мне. – Она окинула кружок укоризненным взглядом, но потом повеселела. – С другой стороны, я самая опытная, поэтому Гуру доверяет такие поручения только мне. – Некоторые напряглись; Рейанна открыла было рот, но Рут строго посмотрела на нее, намекая, что лучше помолчать. – Пусть сегодняшняя ночь напомнит нам о том, какое это замечательное место.

– Такое замечательное, – отозвалась София, уже готовая расплакаться.

Дебби едва заметно отодвинулась от нее.

Океан за спиной у Рут отступил на время отлива. Свет луны, словно прожектор, подсвечивал морскую флору и фауну, разбросанную по камням: водоросли, моллюсков и ракушки.

– Мы так рады, что ты…

Из зарослей донесся шорох, и Рут замолкла, не договорив. Мы все застыли. В лесу кто-то был. Крупная фигура устремилась к камням.

– Простите за опоздание, – произнес Джереми, уперев руки в колени.

– Часы надеть не пробовал? Или они не застегиваются на такой толстенной ручище? – проворчала Рейанна, и остальные снова расслабились.

– Простите, – повторил тот, все еще пытаясь отдышаться. – Дела задержали.

– Какие? – уточнил Гордон.

Джереми выпрямился, не обращая на него внимания.

– Какие дела тебя задержали? – снова спросил Гордон.

Все притихли. Джереми погладил отросшую кустистую бороду. Молчание слишком заметно затянулось.

– Помогал Гуру с налоговыми бумагами.

В три часа ночи? Даже я, будучи новичком, понимала, что он врет.

– В такое время? – возразил Гордон.

Снова неловкое молчание. Я не сомневалась в том, что Джереми опоздал по уважительной причине. Может, он добился каких-то новых успехов на своем пути, но еще не был готов поделиться результатами. Или Гуру попросила его о помощи, но сказала, что нельзя никому раскрывать подробности. Мне хотелось вступиться за друга, но сейчас я являлась низшим звеном – рано было баламутить воду. Я попыталась заглянуть в глаза Джереми, но он пристально смотрел на Гордона.

– Какого хрена ты вечно лезешь не в свое дело? – устало произнес Джереми в конце концов.

Рут ахнула. Рейанна усмехнулась. Все начали встревоженно перетаптываться – все, кроме Гордона, чье лицо оставалось каменным, а фигура неподвижной, как статуя. Он продолжил молча смотреть на Джереми.

София начала подпрыгивать на месте, глядя на горизонт:

– Можно уже в воду?

Ее слова разрядили напряжение. Джереми отвернулся от Гордона, встал рядом со мной и одними губами произнес: «Прости». Я улыбнулась, и его плечи расслабились.

Рут продолжила:

– Если никто не хочет сам вести церемонию, попрошу больше меня не перебивать. – Она хмуро посмотрела на каждого из нас. Все промолчали. – Теперь пойдем в воду.

Мои товарищи сняли обувь и закатали штанины.

– Бомбочкой! – завопила София и побежала к морю.

– София, стой! – крикнула Рут. – Вода не настолько…

Та уже прыгнула в воду. Мы остановились, выжидающе глядя на валуны. Через несколько секунд она вынырнула, крича, что океан очень холодный. Рут вздохнула.

Все остальные спустились с камней. Я ахнула, когда холод впился в пальцы ног, потом – в лодыжки, потом – в колени. Температура воды была, наверное, градусов десять, не больше. Рут и Сандерсон вошли в океан последними. Она сжала его руку, думая, что никто не видит, а он улыбнулся в ответ. Все зашли поглубже и окружили меня, как стая акул. Я ждала продолжения, стараясь сдержать дрожь. Не хватало еще, чтобы они подумали, что мне страшно.

Когда София успокоилась, Рут произнесла:

– Внутренний Круг – это группа учеников, которая с большим рвением, чем остальные гости, стремится к достижению Улучшенного Бытия. Шесть месяцев занятий – это хорошее начало, но нам нужна возможность применить полученные знания на практике. Представь, например, как люди становятся адвокатами. – Она сделала паузу. – После нескольких лет учебы нельзя просто начать работать в суде. Сперва необходимо сдать экзамен для допуска в адвокатскую палату. Понимаешь?

Я кивнула. Мысли метались в голове.

– А мы проверяем себя Испытаниями Бесстрашия. Некоторые члены Внутреннего Круга сокращенно называют их ИБ. Во время каждого испытания мы предпринимаем попытку справиться с каким-то распространенным страхом.

Она снова замолчала. Я почувствовала, что должна что-нибудь сказать.

– Сколько всего испытаний? – Ноги уже онемели от холода.

– Никто не знает, – восторженно произнесла Дебби.

– Гуру знает, – возразила Рейанна.

– С каждым пройденным испытанием ты на шаг приближаешься к Улучшенному Бытию, – сказала Рут. – Никто из нас не знает, в чем заключается испытание, пока кто-нибудь не попытается пройти его в первый раз.

– Они снова и снова переворачивают твою жизнь с ног на голову, – вставила София. С нее все еще капала вода.

Остальные закивали.

– Гуру никогда не предложит тебе пройти испытание, пока не решит, что ты готова, – продолжила Рут. – Чтобы пройти инициацию, тебе нужно выполнить первое ИБ – Испытание Осуждением.

У меня в животе заплясали бабочки.

– Сегодня?

Она кивнула.

Здесь никто не осуждал мои прошлые ошибки – все хотели помочь Кит, которую они видят перед собой, стать лучшей версией себя. Когда я приехала в «Уайзвуд» в июле, я надеялась, что вернусь домой с новыми техниками, которые помогут мне справляться с негативным мышлением. Я хотела ослабить удавку вины на шее. Никогда, даже в самых смелых мечтах, я и подумать не могла, что пройду такой путь и обрету философию, которую искала всю жизнь.

– Я готова. – У меня стучали зубы.

Рут просияла:

– Сначала тебе нужно очиститься.

Она вышла ко мне в середину круга и велела лечь на воду лицом вверх. Я так и сделала. Свитер и джинсы тут же намокли и прилипли к замерзшей коже.

– Из воды ты рождена, в воде и переродишься, – объявила Рут.

Безо всякого предупреждения она окунула мою голову под воду обеими руками. Я вскрикнула от шока и хлебнула ледяной соленой воды. Закашлялась, хлебнула вновь. Хватка Рут стала еще крепче. Эта женщина была сильнее, чем можно подумать. Что, если я захлебнусь раньше, чем она меня отпустит?

Мои руки и ноги задергались, сопротивляясь жидкости, которая заливалась в горло. Легкие протестующе заныли. Силуэт Рут, нависший надо мной, в темноте казался размытым, но жутким. Я начала скрести ногтями по ее рукам.

Наконец она подняла меня из воды. Рут отпустила мою голову и погладила меня по плечу. В лунном свете я различила блеск ее глаз.

– Ты готова к первому ИБ.

Сандерсон сунул два пальца в рот и свистнул. Рейанна торжествующе хохотнула. Джереми закусил губу. Я всмотрелась в их лица, полные радостного волнения, и адреналин постепенно схлынул. Через несколько минут я перестала дрожать. Между приступами кашля я заулыбалась. Горло и ноздри горели, но мне было все равно.

В страхе содержалась вся суть – ради этого я здесь.

– А теперь, – сказала Рут, – пойдем к Гуру.

Глава двадцать девятая

Я ВЫСУНУЛА ГОЛОВУ из палатки цвета хаки, которую установили на берегу заледеневшего водоема. Рассвет окрасил сонное небо в цвет сахарной ваты. На льду замерзшего озера стоял человек в комбинезоне. Он бурил идеальную симметричную прорубь электрическим буром. Подо льдом шумела холодная вода. Пятеро столпились поблизости и следили за работой мужчины. Бурильщик почти закончил.

За палаткой раскинулись бескрайние просторы, укрытые снежным одеялом. Снег был голубой, почти лавандовый – в каждой снежинке отражалось небо. По холмистым полям расположились облысевшие деревья. Крупные участки земли огораживались деревянными заборами, но кого и от чего должны защищать эти загоны, я не знала. Изгороди были самодельные, со столбиками разной толщины и высоты. Некоторые из них покосились под углом в сорок пять градусов, словно не могли больше выносить тяжесть варварских нью-йоркских зим. На невысокой ветке весело постукивал красногрудый дятел – единственный, кого не смущал убийственный холод.

Я спрятала голову обратно в палатку и застегнула молнию на входе. Внутри было тесно – здесь едва помещались два человека и вешалка с гидрокостюмами, обувью для дайвинга и масками. Тепловая пушка работала на полную мощность, заставляя меня потеть в костюме. Я повернулась к Гэбу, который протянул мне обувь.

– Надеюсь, ты сейчас не совершаешь ошибку, – сказал он.

Я положила обувь на пол и ответила вымученно терпеливым тоном:

– Мы это уже обсуждали.

– Ну что тебе стоило выбрать другой трюк?

– Я должна менять свой перформанс, потому что ты волнуешься?

Он с явным трудом держал себя в руках:

– А как мне не волноваться после того, что случилось на «Сожжении»?

Я уставилась на свои руки. Кожа от костяшек пальцев до запястий была покрыта ярко-красными шрамами – единственное увечье, которое осталось мне на память о том выступлении. Остальные шрамы – как телесные, так и психологические – со временем исчезли благодаря пересадкам кожи и физиотерапии. Я все еще считала то шоу удачным. Фотографии были великолепны и стоили каждой секунды боли и долгих месяцев восстановления. Одна из них даже попала в местную газету.

Через десять месяцев после нашего расставания в больнице Гэб вернулся ко мне, как я и ожидала. Наша работа наконец начала обретать популярность, но, учитывая, что каждое следующее представление было опаснее предыдущего, я стала беспокоиться за своих поклонников. Я не могла подвергать их такому риску, поэтому впервые за все время я запретила зрителям присутствовать на шоу. Массам придется довольствоваться видеозаписью. Пока я волновалась за своих фанатов, Гэб волновался за меня. Мы беспрерывно спорили о моей безопасности. Раньше эта забота казалась мне трогательной, но теперь она буквально душила меня.

– Нужно было нанять спасателей для подстраховки, – сказал Гэб.

– Для этого у нас есть Пятеро.

Он закатил глаза:

– У них нет соответствующей подготовки.

– Ты слишком много предаешься мрачным мыслям. – Я натянула капюшон от гидрокостюма, показывая, что дискуссия окончена. Гэб надел на меня обувь, а затем протянул неопреновые перчатки. Я спрятала в них изуродованные руки, любуясь тем, как мое тело вновь обретает совершенную форму. Маска надевалась в последнюю очередь. Общими усилиями мы нацепили ее мне на лицо. Гэб затянул крепление у меня на затылке:

– Ты просто никогда не видела, как твою лучшую подругу охватывает пламя.

– О, Гэбриел, пять лет прошло. Хватит распускать сопли.

Он скрестил на груди дрожащие руки. Столько лет работы, а его по-прежнему мучил страх. Я его подвела.

– Пойдем со мной, – сказала вдруг я.

– Куда?

– В воду. Ты всю жизнь только и делаешь, что слушаешь мои лекции. Пора бы применить знания на практике.

Гэб удивленно заморгал:

– Да ты шутишь. Я не готовился.

Интуиция подсказывала, что именно это поможет ему. Это было бы правильно.

– Тебе необязательно держаться так же долго, как мне. Просто почувствуй, как по венам бежит бесстрашие. Вероятно, тогда ты поймешь, почему я делаю то, что делаю.

Он покачал головой:

– Нет уж, я лучше поверю тебе на слово.

– Ой, да ладно тебе. Любой из Пятерых костьми бы лег за такую возможность.

– Я не они. Если ты забыла, у меня есть конкретная задача. Твоя безопасность – мой главный приоритет.

Я отмахнулась:

– Пятеро возьмут на себя подстраховку. Шестой им не нужен, без командира справятся.

– Я не…

– Можешь сколько угодно выдумывать смехотворные отговорки. Мы оба знаем, почему ты на самом деле не хочешь этого делать. – Я помолчала. – Ты боишься.

Он отвел взгляд.

– Гэбриел. – Я сжала его руки в своих ладонях. – Ты веришь в мою – в нашу миссию?

– Находился бы я здесь, если бы не верил?

– Когда же ты перестанешь подчинять свою жизнь страху? Что стало с Гэбом, который много лет назад постучался в дверь моей гримерки и практически потребовал взять его в ученики? Который назвал моего отца ублюдком? Который переехал в Нью-Йорк, несмотря на предостережения собственного отца?

– Вот только не начинай. – Он выпятил подбородок. – Мне нечего доказывать мертвецу.

– Но тебе есть что доказать другому человеку. Намного более важному. – Я обхватила его за плечи. – Я вижу, как ты на меня смотришь перед началом каждого шоу. С тоской, с завистью. Где-то в глубине души ты жаждешь возможности засиять так же ярко, как я. Сейчас я даю тебе эту возможность. Докажи себе самому, что ты так же храбр, как Мадам Бесстрашная. Я все время буду рядом.

Гэб вздохнул, но в его глазах я увидела какой-то новый блеск.

– Ты не отстанешь, пока я не соглашусь, да?

Я рассмеялась:

– В одном можешь не сомневаться. Ты будешь непобедим, черт возьми.

За прошедшие годы чаще всего я слышала один и тот же вопрос: как перестать бояться?

Совсем перестать – никак. Ты просто учишься игнорировать тревожные сигналы собственного тела, которое требует остановиться, повернуть назад, отказаться от затеи, пока не поздно.

Я смотрела сквозь мутную зеленую воду на круглое отверстие во льду. В голове стучало. При нырянии под лед у многих замерзал мозг: мягкие ткани головы плохо реагировали на холодную воду. «ТермоКлайн», компания, у которой мы приобрели оборудование для дайвинга, гарантировала, что головная боль быстро ослабнет благодаря инновационным технологиям, применяемым для производства их новой линейки товаров.

Моя команда подергала за желтый страховочный канат, к которому я была пристегнута. Я дернула в ответ, чтобы сообщить им: все в порядке. Затем спокойно сделала вдох через регулятор и выпустила пузыри. Я повернулась к Гэбу и показала ему палец вверх. Он ответил тем же. Его тревога оказалась необоснованной. Все шло гладко. Мы сотни часов готовились к шоу, несмотря на приступы головной боли.

Пятеро разразились категорическими возражениями, когда я объявила, что Гэб спустится со мной под воду. Аргументы у них были те же, что у него: это небезопасно. Сколько еще мне потребуется лет, чтобы искоренить установки, которые вбило им в головы общество? Когда они наконец поймут, что способны достичь того же уровня бесстрашия, как я? В этом отношении моя миссия застопорилась. Смысл всех моих шоу заключался в том, чтобы вдохновить других, помочь им поверить, что они тоже могут жить без страха. Вероятно, мне стоит пересмотреть свой подход.

Над прорубью появилась камера. Я подняла руку, но не стала махать. Хотелось поприветствовать своих поклонников с торжественностью, приличествующей случаю. На сей раз мы планировали создать полномасштабный документальный фильм, чтобы обо мне узнало еще больше людей. Пятеро предложили мне записать для фильма комментарий, в котором я поделюсь своими знаниями с толпой. Проект будет называться «Мадам Бесстрашная представляет… Оледенение». Сотни тысяч, даже миллионы зрителей познакомятся с моим учением. Я переверну психологическую жизнь масс, как когда-то это сделали Фрейд и Юнг. Я решительно докажу своему деспотичному старику, как он ошибался.

Я отплыла от проруби и представила, как Пятеро запускают секундомер. Всмотрелась в чернильную воду вокруг. В голове не укладывалось, что тут так темно, в то время как небо надо льдом уже ярко-голубое. Кроме Гэба, в воде со мной не находилось ни одного живого существа – хотя как я могу быть в этом уверена? Вдруг сейчас на дне озера пробуждается ото сна какое-нибудь доисторическое чудовище? С клыками и когтями – помните мои давние страхи? Тогда я была глупой девочкой, которая не понимала, что с ней в лодке сидит монстр пострашнее любых существ, обитающих в воде.

Сколько баллов я бы получила за такое задание, Сэр?

«Зависит от того, удастся ли тебе достичь успеха».

Это тебе не озеро Миннич. На этот раз у меня был выбор.

Я не ожидала, что доказывать свою непобедимость придется так утомительно. За прошедший час мне с каждой минутой все отчетливее казалось, что я дышу через смятую соломинку, словно что-то застряло в шланге. Модель регулятора, которую я выбрала, еще не вышла на рынок, но, как мне сказали, прошла тщательное тестирование.

За канат подергали. Я дернула в ответ. Я готова продержаться долго: как бы тяжело ни было дышать, как бы упрямо ни пронизывал меня холод. Я не вернусь на сушу, пока не побью рекорд.

Могу ли я вообще засчитать себе достижение, если мне не пришлось за него пострадать?

Время замедлилось, по капле вытекая из прохудившегося крана. Я снова и снова повторяла мантру. Еще немного песка просыпалось сквозь песочные часы. Я закрыла глаза и заставила себя растягивать вдохи на четыре секунды, не обращая внимания на ограниченную подачу воздуха, а потом выдыхать также за четыре секунды. Вдох, два, три, четыре. Выдох, два, три, четыре.

Почувствовав прикосновение к плечу, я резко распахнула глаза. Гэб указал на лед, показывая, что ему пора вылезать. Я подняла большой палец. То, что он так долго продержался, удивило меня и заставило испытать немалую гордость. Я начала очередной четырехсекундный цикл: вдох, два…

И подавилась водой, залившейся в трубку. Я выплюнула жидкость, не давая ей проникнуть в трахею и легкие. Канат натянулся. Я попыталась снова перейти на глубокое дыхание. На этот раз я вдохнула кусочек льда и закашлялась. Гэб, уже всплывавший к проруби, обернулся на меня и остановился. Я нажала на кнопку очистки. Дышать все еще не получалось. Похоже, регулятор замерз. Сволочи из «ТермоКлайна» клялись, что их оборудование способно выдержать и более низкие температуры. За сотни тренировочных заплывов такая проблема не возникала ни разу.

Пятеро снова дернули страховку. Я приняла решение перейти на запасной регулятор, заготовленный на случай неблагоприятного развития событий. Посмотрела вниз, но не смогла найти неоново-желтый шланг. Гэб медленно спускался обратно ко мне.

Пятеро дернули канат в третий раз. Я прокляла их настойчивость. Ведь ясно же, что я занята спасением собственной жизни. Неужели нельзя хоть раз в своей жалкой жизни проявить смелость и потерпеть какие-то несчастные пять минут?

Наконец с помощью Гэба я нашла запасной регулятор, который обмотался вокруг моей шеи. Я попыталась распутать его, но пальцы в громоздких перчатках не справлялись с этой задачей. Я запаниковала: не хватало еще захлебнуться из-за собственной неловкости. Многочисленные свидетельства показывают, что от холода люди становятся менее рассудительными. Только данным фактом и можно объяснить мой следующий поступок.

Поскольку мне мешали перчатки, я сорвала правую из них и схватила запасной регулятор голой рукой. Успех! Гэб в ужасе замотал головой. Меня вдруг резко потянуло вверх. Я уставилась на поверхность озера. Пятеро исчезли из виду – они явно решили меня вытаскивать.

Я в отчаянии посмотрела на часы и уперлась голой рукой в лед. «Нужно дольше!» – хотелось закричать мне. Надо мной навис массивный силуэт; я надеялась, что это камера. Я представила кадр: ладонь с распластанными пальцами, покрытая заметными шрамами от ожогов, прижатая ко льду, словно к стеклу, и миллион крошечных пузырьков воздуха вокруг – доказательство жизни, доказательство того, что подо льдом кто-то есть.

«Может, получится напечатать эту фотографию на футболках», – подумала я в полуобморочном состоянии, чувствуя, что рука коченеет.

Страховочный канат дернул меня к проруби. Я слишком усердно и долго тренировалась, чтобы так легко сдаться. Я решила бы возникшую проблему, если бы они дали мне шанс.

«Каким образом ты сможешь достичь успеха?»

Через готовность стойко переносить трудности.

Я выпустила запасной регулятор и начала возиться с обвязкой. Я знала, что тем самым нарушаю правила безопасности подледных ныряльщиков, но я ведь и не являлась обычной ныряльщицей. Сколько бы Гэб ни фыркал, я точно знала, что обрела иммунитет к боли. Пока я сохраняю хладнокровие, опасность мне не грозит. Я отцепила от себя страховочный канат и толкнулась вниз. Гэб что-то замычал и потянулся ко мне, но я рванулась от него вниз, помогая себе руками и ногами. Убедившись, что он до меня не дотянется, я снова поймала запасной регулятор. Мои движения были медленными и неуклюжими.

Гэб несколько секунд повисел надо мной, а потом тоже отстегнул страховку. Я нахмурилась. Это в мои планы не входило. Гэб не тренировался сотни часов, готовясь к нырянию в холодную воду; в чрезвычайной ситуации он не сможет на шесть минут задержать дыхание под водой; его снаряжение не изготавливали специально под него. Он должен был вернуться на поверхность и не мешать мне продолжать перформанс. Он поплатится за свой безрассудный поступок. Я нашлю на него армию морских коньков. Я захихикала над этой мыслью, выпуская изо рта пузырьки, и поплыла еще глубже.

В проруби над Гэбом появились чьи-то руки. Чем они думали, засовывая голые руки в ледяную воду? Гэб оттолкнул их. Я опустилась еще на метр-другой, чтобы никто до меня не добрался. С трудом втягивая воздух, давясь водой и льдом, я прочистила регулятор. Потом снова посмотрела на часы. Сколько еще я хотела подождать? Почему у меня леденеет горло?

Существа надо мной расплывались, шевелились, потом начали спускаться глубже в воду. Голова, плечи, конечности, туловище. Я думала, рыбы-демоны живут на дне моря.

Может, это и есть дно, подумала я. Может, я повисла вверх тормашками. Я посмотрела вниз, потом вверх, снова вниз, снова вверх. Доподлинно установить невозможно, решила я.

Этот грубиян, бледный и раздутый, потянулся ко мне в мутную воду – то ли вниз, то ли вверх. Я попыталась отплыть, честно попыталась, но мои руки и ноги словно были сделаны из битого фарфора. Перед глазами расползлась темнота: черная, как шелковая маска для сна, черная, как отцовское обещание: «Сегодня спать не будешь, милая».

Последний кадр: в прорубь тянется еще один демон, пугающе напоминающий бур, – заостренный низ, широкий верх. Как называлась такая дрель? Кажется, это было так давно, словно вовсе в другом измерении. Была ли я когда-нибудь сухой?

Я очнулась, давясь воздухом, невообразимо замерзшая. Серьезные с виду люди суетились вокруг меня, пристегивали, тыкали и дергали. Откуда-то вынесли, куда-то погрузили. Au revoir![12] Сирены, сирены, сирены – саундтрек к моему пути. Сколько раз Гэб бежал, будто мы играли в догонялки, вслед за машинами скорой помощи, везущими меня в больницу?

На сей раз мы поехали в больницу вместе. Это мне рассказали уже потом; сама я ничего не помнила. Ни посиневшего лица, ни горячих соленых капель, ни катафалка, подъехавшего к больнице.

Через неделю меня выписали и отправили домой. А тем временем мой лучший на свете друг, замерзший насмерть, превратился в пепел.

Глава тридцатая

Натали

9 января 2020 года

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО я выхожу на улицу и обнаруживаю, что небо серой простыней затянули низкие облака. Резкий порыв ветра едва не срывает с меня шапку. Но дождь не льет, молнии не сверкают и гром не грохочет. Судя по виду облаков, они могут в любой момент разразиться бурей, которую предрекала вчера Кит. Пока же на острове все в порядке.

Я дохожу до столовой как раз к тому моменту, как она открывается. Положив безвкусные хлопья и захватив баночку йогурта, я выбираю место, с которого видно обе двери, чтобы не упустить Кит. Сегодня все случится. При первой же возможности я отведу ее в сторону и все расскажу.

Кажется, меня мутит от волнения. Все равно заставляю себя поесть. Все время хочется достать телефон, спрятанный в бюстгальтер. Я почти двадцать четыре часа не общалась со своей командой, и мне не терпится узнать, как вчера прошел вечерний брифинг. Когда я в последний раз так долго не проверяла почту? В университете? У меня перехватывает дыхание, стоит только подумать о трехзначном количестве уведомлений и представить экран, усыпанный красными кружочками, будто оспинами. «Что, если я кому-то нужна?» Стискиваю переносицу.

Дверь со скрипом открывается, и в столовую входит Гордон. Он проходит между рядов и останавливается возле моего стола. Выдавливаю неискреннюю улыбку. Он наклоняет голову набок:

– Вы сегодня сделали пробор с другой стороны.

Киваю. Меня охватывает смутное жутковатое ощущение. Я все еще не знаю наверняка, не он ли следил за мной.

– Я слышал, вы нашли сестру?

– Да.

– И?..

– Она в хорошем настроении, – признаю я.

Он бросает взгляд на мою почти нетронутую тарелку с хлопьями:

– Когда закончите с завтраком, я отвезу вас обратно.

– Кит что-то говорила про сильный шторм.

– У нас есть еще день-другой. Отправимся сегодня.

Почему он так спешит от меня избавиться?

– Кит сказала…

– Мисс Коллинз не метеоролог, – перебивает Гордон. – И не моряк. Отправляемся сегодня утром.

Мне очень хочется воспользоваться его предложением: сбежать с острова сломанных игрушек и выбросить из головы все мысли о признании. Столько раз я задавалась вопросом о том, хотела бы Кит знать правду. Здесь она счастлива и не хочет, чтобы я вмешивалась. А дома у меня много работы.

Но что-то на этом острове не так. Тот, кто написал мне письмо, преследовал какую-то цель. Предполагаю, что тот, кто следит за мной и копается в моих вещах, и есть автор письма. Но что дальше? Здесь полно странных и скрытных людей: Гордон и тот крупный тип, который накричал на него, лысая женщина, болтавшая про свежую кровь, Сандерсон, сопровождавший нас на пароме. Любой из них мог отправить письмо.

Чем дольше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что письмо отправил, скорее всего, не Сандерсон. Я почти уверена, что он пытался отсюда сбежать; если вчера он просто собирался весь день шляться по барам, то зачем бы ему брать с собой такой большой рюкзак?

Ничего со мной не случится, если я проведу в «Уайзвуде» еще несколько дней. За это время мне, вероятно, даже удастся уговорить Кит вернуться домой. Сколько бы я ни фантазировала о других сценариях, я не смею уехать, не рассказав ей о маме. Решительно киваю сама себе. Отправлю письмо начальнику и предупрежу его, что не выйду на связь до конца недели. Можно еще отправить сообщение Джейми, хотя она, наверное, даже не заметила, что меня нет, – занята с малышом и все такое. Задумываюсь о том, кого еще нужно уведомить о моем отсутствии, но, к стыду, больше никого не вспоминаю.

– Не-а, – говорю я, – никуда я не поеду, пока шторм не пройдет.

Ноздри Гордона раздуваются. Беру ложку и кладу в рот хлопья:

– Мне нужно сообщить об этом Ребекке?

Гордон так долго не двигается с места – я уже начинаю думать, что он сочиняет креативные способы убить меня во сне.

– Я ей сообщу. – Он резко разворачивается.

Тело расслабляется, как только Гордон уходит из столовой. Я продолжаю ковырять хлопья, поджидая сестру. Проходит сорок пять минут, она так и не появляется, так что я освобождаю место и выхожу на улицу.

Обхожу домики. Гости общаются группками по двое-трое. Все машут мне и возвращаются к своим разговорам. Кит нигде нет. Я уже готова сдаться и вернуться в свою комнату, как вдруг замечаю ее возле домика для занятий. Она держит в руках открытую картонную коробку.

– Кит! – зову я, подбегая к ней. Сердце бешено стучит. – Мы можем поговорить?

– У меня всего минутка. – Она кивком указывает на домик. – Но после занятия я свободна. – Вероятно, я принимаю желаемое за действительное, но я готова поклясться, что слышу в ее голосе нотки надежды. – А в чем дело?

Момент неподходящий. Придется подождать до конца занятия. Вместо ответа спрашиваю:

– Сотрудники «Уайзвуда» убираются в номерах?

– Только вещи в стирку забирают по воскресеньям.

Втягиваю воздух сквозь зубы:

– Значит, кто-то влез ко мне в номер, пока я искала тебя вчера. Забрал мой свитер с полки и повесил на вешалку.

Кит замирает, уставившись на меня:

– И что? Наверное, тот, кто забирал вещи в стирку, решил помочь тебе и немного прибрался.

– Ты вроде сказала, что они заходят только по воскресеньям.

Она пожимает плечами:

– Наверное, кто-то зашел убедиться, что в номере все готово. Твой приезд оказался несколько неожиданным.

– Дело не только в этом. – Я понижаю голос. – Кто-то ходит за мной по острову. Заглядывает в окна моего номера.

– Да ладно тебе, Нат. Ты же не всерьез? – Она подпирает коробку бедром, встряхивая содержимое.

Заглядываю внутрь. Там лежат тысячи кнопок. Недовольно смотрю на сестру:

– Для чего тебе это?

– Если хочешь знать, придется сходить на занятие. Мне пора.

Бросаю взгляд на окна домика. На нас смотрит человек с бородой, вытянув шею, чтобы лучше слышать. Он кажется мне смутно знакомым. Когда наши взгляды встречаются, тот отшатывается от окна.

– В другой раз. Но давай поговорим после занятия.

Она пожимает плечами и скрывается в домике. Еще несколько отстающих спешат внутрь вслед за ней. Я снова остаюсь одна. Свернув с дорожки, направляюсь к изгороди и пытаюсь придумать план. Где здесь может ловить сеть? В кабинете Ребекки, если он у нее есть? В ее спальне? Пользуются же сотрудники компьютерами или телефонами, чтобы подтверждать бронирования. Может, техникой разрешено пользоваться в специально отведенных местах?

В голове загорается лампочка. Прибавляю шагу, направляясь вдоль изгороди к двери с табличкой «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА». Снова трогаю ручку. На этот раз она поворачивается. Толкаю дверь и выхожу наружу.

Меня окружают сотни хвойных деревьев. Среди них вьется узкая мягкая тропинка, покрытая хвоей и слякотью. Иду по ней. В лесу тихо. Где-то вдалеке чирикают птички, но никаких признаков присутствия людей я не слышу. Ни шорохов, ни дыхания, ни шагов. Я совсем одна. С минуту иду среди долговязых вечнозеленых деревьев, поле чего оказываюсь на развилке. Выбираю дорожку, ведущую направо.

Едва удалившись от изгороди метров на десять, расстегиваю куртку, лезу под футболку и вытаскиваю из бюстгальтера телефон, а потом зажимаю кнопку включения. Нетерпеливо постукиваю ногой по земле, глядя то на экран, то по сторонам. Лес остается неподвижным. Тишина начинает казаться мне неестественной. Хочется, чтобы рядом кто-нибудь был. Нет, мне хочется убраться отсюда поскорее.

Наконец главный экран загружается: «Нет сети». Тихонько ругаюсь себе под нос. Если пройти поглубже в лес, наверняка найду там какое-нибудь здание для персонала. Вряд ли они ходят на перерыв просто в лес. Убираю телефон в карман и продолжаю идти. Легкие ноют от холода.

Через минуту тропинка теряется. Я могла бы пролезть между несколькими группками деревьев, но ни один участок не выглядит более притоптанным, чем остальные. Выбираю направление и иду какое-то время, пока лес не становится слишком густым. Тогда я возвращаюсь по своим следам, опасаясь потерять ориентацию в пространстве и забыть, откуда начинала. Выбираю другую группку деревьев и начинаю протискиваться сквозь нее. Впереди замечаю что-то белое, резко выделяющееся на фоне зеленого и коричневого. Осторожно приближаюсь и давлюсь возгласом, осознав, что передо мной.

Череп. Это птица – точнее, ее скелет. Длинный клюв, как у пеликана, пустые глазницы. Интересно, как она сюда попала и где остальное тело. Весь цвет и следы жизни давно сгнили, но я не могу заставить себя пройти дальше. Поворачиваю назад и прибавляю шаг, проверяя часы. Я потратила всего двадцать минут, но кажется, будто несколько часов. Я перехожу на бег трусцой.

Что, если тропинка никуда не ведет? Что, если я так и буду упираться в тупик? Может, это часть какого-нибудь странного упражнения на доверие, которое выполняют во время занятий? Воображаю, как Гордон выводит сюда группу учеников с завязанными глазами и оставляет их одних, чтобы они самостоятельно искали дорогу назад. Я бы тоже закричала.

Поблизости раздается хруст. Замираю. Сердце колотится. Медленно оборачиваюсь. Гордона здесь нет. Никого нет. Опускаю взгляд. Под правой ногой лежит сломанная веточка. Никто за мной не следит. Вытираю лоб и подумываю о том, чтобы вернуться к двери. Я не знаю эти места. Какие животные обитают на островах у берегов штата Мэн? Что, если я потеряюсь и никто не сможет меня найти? Остров показался мне довольно крупным, когда нас везли сюда на пароме.

Еще с минуту я иду, потом резко останавливаюсь. Впереди виднеется старый домик, покрытый дранкой. Выглядит он так, будто никто им не пользовался несколько десятков лет. В стереотипном триллере внутри такого домика непременно сидел бы огромный, похожий на гризли мужик с топором, а на полу истекала бы кровью его семья. Каждая клеточка тела твердит мне, что идти туда нельзя.

Крадусь по тропинке, останавливаюсь перед домиком и трогаю ручку двери. Заперто. С облегчением выдыхаю и начинаю обходить постройку по кругу в поисках окна. Оно обнаруживается с левой стороны. Прикладываю ладони к лицу, заслоняя глаза от света, и заглядываю внутрь. Там никого нет.

Это старая школа. Вдоль одной стены стоят невысокие книжные шкафы, набитые пыльными томиками. В середине помещения мне удается насчитать три ряда деревянных парт – по четыре стола в каждом. На некоторых лежат раскрытые учебники. В передней части класса стоит учительский стол с голубым глобусом. Меловая доска исписана беспорядочными каракулями, которые невозможно разобрать. Над доской висит карта Соединенных Штатов в оттенках сепии. В углу стоит метла. От кабинета веет чем-то в духе «Маленького домика в прериях»[13]. Кажется, будто учитель и ученики вот-вот вернутся в класс.

Внутри все съеживается. Интуиция подсказывает, что нужно уходить отсюда и выбираться из леса. Достаю из кармана телефон и смотрю, как статус «Нет сети» сменяется строчкой «Поиск сети». Нетерпеливо топаю ногой. Снова «Нет сети». Проверяю наличие вайфая. Ничего. Остается всего тринадцать процентов зарядки.

Я так сосредоточена на телефоне, что не слышу чужих шагов, пока кто-то не оказывается прямо у меня за спиной. Чей-то глубокий и разгневанный голос рычит:

– Ты кто такая, черт возьми?

Глава тридцать первая

МОЯ ЖИЗНЬ РАСКОЛОЛАСЬ на две части: до смерти Гэба и после.

Потом я рассказала полиции о всех промахах, которые мы допустили на озере: неисправный регулятор, неудобные перчатки, неопытные страховщики. Я объяснила, что Гэб пытался меня вытащить, когда каким-то образом у меня отстегнулся страховочный канат. Полиция признала это несчастным случаем. Все сочувствовали мне. И дело закрыли.

Но Пятеро оказались не такими понимающими. Через день после того, как меня выписали из больницы, они явились в мою квартирку, но не для того, чтобы поддержать и помочь мне справиться с горем, а чтобы уволиться. Они не знали подробностей того, что произошло подо льдом, но сказали, что смерти Гэба нет оправданий. Они больше не хотели быть частью моей миссии. Они уже и сами не понимали, в чем она заключалась. Они посвятили ей многие годы, точнее впустую потратили огромное количество времени на дело, которое никуда не вело. Сказали, что я использовала их, манипулировала ими и превратила их в невольных соучастников преступления. Им пора двигаться дальше. Пока я лежала на диване, задыхаясь от горя, Пятеро сквозь слезы прощались со мной. Я умоляла их остаться, но в их словах слишком явно читалось отвращение. Их черствость залила мои легкие цементом.

Потом невыносимо больно было осознавать, что я потеряла своих самых преданных последователей и лучшего друга одновременно. Кто, как не они, понимал, чего я пыталась достичь, какую революцию готова была совершить? С Гэбом и Пятерыми моя мечта находилась в поле досягаемости. Без них я уже ни с чем не справлялась.

Потом я сбежала. Лишившись приближенных, я не видела смысла в том, чтобы оставаться в Нью-Йорке. Мне хотелось сбежать как можно дальше, укрыться в тихой гавани от воспоминаний. В последние десять лет своей жизни моя тетя Кэрол каждое лето уезжала отдыхать на остров у побережья Мэна. К большому огорчению моей матери и на радость отцу тетя Кэрол пропадала там по несколько месяцев, никак не давая о себе знать; она стремилась отдыхать там, где практически отсутствовала цивилизация. Я сняла однокомнатный домик у той же женщины, что и тетя Кэрол.

Потом я не покидала свое новое убежище. Какой был в том смысл, если все вокруг напоминало о Гэбе? Я снова начала считать баллы: –10 за то, что не ем, –20 за то, что не сплю, –30 за каждый приступ боли в груди оттого, что трудно дышать. Я проводила дни в полубессознательном состоянии, иногда дремала, но всякий раз просыпалась, слыша, как кто-то захлебывается водой и хватает ртом воздух.

«Поделом тебе».

Не было на свете столько баллов, сколько бы я могла дать себе за все свои слабости.

Через несколько месяцев после смерти Гэба меня нашел его нотариус. Гэб оставил мне все. Я была в курсе, что отец завещал ему большое наследство, но не знала, насколько большое. Когда нотариус протянул чек на четырнадцать миллионов долларов, я сначала смеялась до слез (–2), а потом плакала до рвоты (–3). Я положила чек в верхний ящик ветхого комода.

Ждала, пока туман рассеется, не зная, настанет ли вообще такой день. Что, если Пятеро были правы? Что, если принципы, в которые я верила, ошибочны? Что, если у меня не было никакой мудрости, которой я могла бы поделиться с миром? В чем тогда смысл моего существования? И стоит ли вообще продолжать существовать? Недели, потом месяцы, потом и годы одновременно пролетали в мгновение ока и тянулись бесконечно, словно некая высшая сила не могла решить, как лучше меня наказать. Я не верила в такое, но в то время мне хотелось верить.

Моя мать так и не простила мне недостаток веры – мне до сих пор хотелось ее за это придушить. Неужели она не понимала, насколько проще была бы моя жизнь, если бы я проглотила ложь о том, что всё в мире подчиняется доброжелательному диктатору? Разве я не страдала бы намного меньше, если бы верила в волшебное место под названием «рай» и не осознавала, что Гэб просто навсегда рассыпался в прах? Религия являлась утешением. Способность верить – привилегией. Мама могла до посинения твердить, что «во всем происходящем скрыт замысел»; верующие убеждали себя в этом, чтобы не осознавать, как жестока жизнь в своей случайности. Я не могла заставить себя довериться высшей силе – точно так же, как верующие не могли признать, что никто не заботится о них свыше, что нет никакого великого плана, созданного специально для каждого из них.

Однажды я от скуки пошла бродить по острову и обнаружила на дальнем конце участка старое каноэ. Заручившись разрешением хозяйки, я вышла на нем в море. На следующий день я ощутила давно забытую боль в мышцах, которая не давала о себе знать уже несколько лет. Это была приятная боль: намного более выносимая, чем та, что терзала меня в последнее время.

Я начала выходить в море каждое утро на три-четыре часа. Поначалу просто сидела в лодке и смотрела, как солнце разжигает пожар в небе, окрашивая воду в кроваво-оранжевые оттенки. Затем начала исследовать незнакомые берега, повсюду обнаруживая мертвые тела: пустые раковины, замерзших морских звезд, птичьи черепа. Собирала их все, выкладывая букет из мертвецов на дне каноэ. Рвала морской горох и сельдерей, снимала с веточек фикуса крабов с мягким панцирем и ела. Со временем я еще больше осмелела и начала вытаскивать каноэ на берег, чтобы побродить по островам, по нетронутым лугам и замшелым зарослям, среди заброшенных каменоломен и обветшалых кладбищ. Я находила целые поляны дикой моркови, изгороди из шиповника. Замечала щеглов, тýпиков, черных чистиков. Вокруг кипела жизнь, безразличная к моему горю и боли. Отчего-то это безразличие приносило мне утешение. Я словно очнулась впервые за несколько десятилетий. Не терпелось начать все с чистого листа.

В пятую годовщину смерти Гэба я наконец поняла, в чем ошиблась.

Дело было не в моих принципах. Поначалу Пятеро внимали каждому моему слову. Я до сих пор, словно наяву, слышала, как грохотали сотни сидений в залах, когда мои поклонники вскакивали с мест в конце «Бесстрашия». Я до сих пор чувствовала запах пота, которым они покрывались от восторга, освободившись от боли и страха. Я помнила, как после каждого шоу спешила к зеркалу в гримерке, чтобы увидеть румянец удовольствия на своем лице и понять, что сама тоже преобразилась.

Нет, в моем учении содержалась непоколебимая истина. Я только неправильно выбрала место для проповедей. Как я могла достучаться до масс, когда им в затылок дышала более мощная и убедительная сила? Обладала ли я способностью повлиять на сердца и умы людей, пока эти несчастные простофили продолжали вязнуть в болоте чужих ожиданий? Если бы я имела возможность вырвать их из привычной среды, из городов, офисов и семей, тогда у меня появился бы шанс по-настоящему изменить их жизни.

Если бы Лиза не боялась одиночества, она была бы счастлива. Если бы Эвелин не боялась неудачи, она по-прежнему была бы артисткой. Если бы Джек не боялась разорвать отношения с родителями, она была бы свободна.

Если бы Гэбриел не боялся опасности, он был бы жив.

Я не могла позволить страху и дальше забирать людские души. Наследства Гэба хватало на то, чтобы перейти ко второму акту моего представления, перенаправить луч прожектора в другую сторону. Я окинула взглядом бушующие вокруг волны и подумала: «Почему бы и не здесь?» Разве есть более подходящее место, чем океан, для того, чтобы доказать: я не боюсь ни собственной смерти, ни чужой? Разве не будет оно служить идеальным напоминанием о том, что контроль над страхом требует неустанной бдительности? Пять лет могли пролететь в мгновение ока, утечь, как песок сквозь пальцы. Мои последователи, отрезанные от материка океаном, сумеют избавиться от нездоровых привычек и отношений. Они смогут начать с чистого листа.

Я вернулась в домик и поделилась планами с хозяйкой. Та рассказала об острове, который недавно выставили на продажу. Семейство, владевшее им, остро нуждалось в деньгах. Эта земля принадлежала им на протяжении нескольких поколений, но уже полвека там никто не жил. Я выложила за остров немалую сумму, учитывая, в каком запущенном состоянии он пребывал. Нанятые строители снесли ветхий хозяйский дом и соорудили на его месте мой личный стеклянный дворец. Также они расчистили территорию под пятьдесят номеров для гостей и два домика для занятий. Причал, ворота и изгородь появились позже. Старое здание школы я решила оставить, чтобы оно напоминало нам о важности саморазвития.

Летом две тысячи двенадцатого года я распахнула свои двери для гостей. Здесь моя новая паства могла забыть о прошлых бедах. Благодаря повышенным мерам безопасности мы были надежно защищены от скептиков. Это был наш шанс спастись от порочности внешнего мира. Мадам Бесстрашная умерла, но из ее пепла восстал феникс по имени Ребекка.

«Я непобедима, черт возьми».

Я могла помочь маленькому человеку, если он даст мне еще один шанс. Широкие массы вращали планету своими шагами, но не могли изменить ход собственной жизни. Если бы люди научились бросать вызов страхам, они сумели бы превратиться в совершенную версию себя, о которой всегда мечтали, достичь того, о чем я говорила в «Бесстрашии» и к чему сама стремилась всю жизнь – к улучшенному бытию, так сказать.

Я знала дорогу к нему. Им оставалось только следовать за мной.

Глава тридцать вторая

Натали

9 января 2020 года

Я ПОДСКАКИВАЮ, ПРЯЧУ ТЕЛЕФОН в карман и оборачиваюсь. На тропинке стоит женщина лет пятидесяти, с ног до головы одетая в «Кархарт»[14]. Вид ее обритой головы вызывает у меня бешенство. Незнакомка отпускает тачку, нагруженную хворостом, и упирает руки в бока. Заметила ли она телефон?

– Я искала туалет и заблудилась, – говорю я. – Я здесь новенькая.

Женщина хмурится и отвечает с мяукающим южным акцентом:

– Ты искала туалет за дверью с надписью «Только для персонала»? Милочка, я не вчера родилась.

– Я честно ошиблась.

Она подходит ко мне вплотную:

– По-моему, тут все ясно: ты тут что-то вынюхивала, а я тебя поймала. – Она вытаскивает изо рта зубочистку, и я замечаю, какие у нее желтые и неровные зубы. – А ну-ка, пойдем.

Незнакомка устремляется к стене огромными шагами, схватив меня за рукав куртки, но не притрагиваясь к руке. Я пытаюсь вывернуться из ее крепкой хватки:

– Это обязательно?

Она хмыкает:

– Я тут на таких, как ты, вдоволь насмотрелась. Считают, что им все должны и что правила их не касаются.

Я вырываюсь и останавливаюсь:

– Вы ничего обо мне не знаете.

– Ну, стой тут, принцесса. Посмотрим, как быстро ты найдешь дорогу обратно.

В этом она права. Я спешу последовать за ней.

– Такие, как ты, приезжают сюда с кучей требований, дизайнерскими шмотками и шикарными волосами. Попробуй вас не заметь. А вот меня никто не замечает, хотя я на целую голову выше тебя. Ты когда-нибудь думала, почему так? – Она не дает мне времени ответить. – Потому что я не шарахаюсь по гребаному лесу, ломая ветки, матерясь и хныкая, что весь мир ополчился против меня. Тихие нарушители обычно добиваются намного больших успехов, чем громкие.

Она постукивает себя по виску, продолжая идти по лесу, не замедляясь и не останавливаясь. Через несколько минут замечаю ту самую дверь, через которую попала сюда, и выдыхаю. Теперь, снова оказавшись в безопасности, я почти ее не слушаю.

Незнакомка открывает дверь и толкает меня в проход:

– Если хочешь остаться незамеченной, нужно быть лисой, а не гончей. – Она закрывает за нами дверь и тычет пальцем в крупные черные буквы: «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА». – В следующий раз прислушивайся к знакам свыше.

Моя провожатая направляется к дому Ребекки. Я уже думаю, что на этом мучения закончатся, но потом она оборачивается, размахивая руками:

– Прохлаждаться мне некогда, принцесса. Пойдем.

Уже надоело, что эта женщина меня так называет, но я боюсь ее злить. Мы быстрым шагом пересекаем территорию «Уайзвуда». Гости успели высыпать на улицу и теперь с любопытством смотрят на нас.

– Я сестра Кит, – говорю я, надеясь, что сей факт как-то на нее повлияет.

– Я прекрасно знаю, кто ты такая.

Сердце вздрагивает. Может, она отправила мне письмо?

Пока я предаюсь сомнениям, мы успеваем дойти до огорода за домом Ребекки. Облака висят низко, плотные и готовые разразиться бурей в любую минуту. Я никогда не видела столько серого цвета в одном месте.

Незнакомка достает из заднего кармана рацию и подносит ее ко рту:

– Кит, ты меня слышишь?

Через несколько секунд моя сестра отвечает:

– Кит на связи. Слушаю.

– Это Рейанна. Мы тут в огороде с твоей сестрой. Поймала ее в лесу. – Она бросает на меня острый как кинжал взгляд. – Куда мне ее отвести?

– Я подойду через пять минут. – В голосе Кит слышится раздражение.

– Принято. – Рейанна убирает рацию обратно в карман, скрещивает руки на груди и продолжает прожигать меня взглядом.

Нас то и дело хлещет порывами ветра. Мы ждем в напряженном молчании. Я смотрю куда угодно, только не на лицо Рейанны, в то время как она, наоборот, прожигает меня взглядом. Через несколько минут появляется сестра:

– Спасибо, Рей. Дальше я сама разберусь.

Рейанна качает головой и удаляется. Сестра хмурится:

– Что ты делала в лесу?

Щупаю телефон в кармане:

– Я пошла осмотреться и заблудилась.

Она с подозрением смотрит на меня.

– Что это за школа там в лесу?

– Тише. – Она оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что никто нас не подслушивает.

Мы направляемся к домикам. Кажется, что небеса вот-вот разверзнутся, но дождя все нет и нет. Гордон был прав насчет шторма. Мы останавливаемся возле четвертого номера. Кит открывает дверь и приглашает зайти внутрь, наблюдая за мной. Волнение трепещет в груди при мысли о том, что мы остались наедине. Это шанс, которого я ждала.

Ее комната выглядит так же, как вчера, когда я заглядывала в окно.

– Когда ты успела помешаться на аккуратности?

– Больше тебе нечего мне сказать? – Она опускает голову, собираясь с мыслями. – Тебе нельзя ходить где попало и лезть туда, куда запрещено. Некоторые из сотрудников и так уже недовольны твоим присутствием.

Я сажусь на ее кровать:

– Гордон?

Она кивает, устроившись на стуле и поджав под себя ноги.

– Сегодня утром он заявил мне, что шторм начнется только завтра или послезавтра. Уверял, что сегодня плыть совершенно безопасно. Когда я передала ему твои слова, он сказал, цитирую: «Кит не моряк».

– Он ничего не понимает. Я много раз была за штурвалом парома.

– Я чувствую между вами какую-то враждебность.

– Он много лет был правой рукой Гуру. А потом появилась я. – Уголки ее губ дергаются.

– Кит, на острове происходит какая-то чертовщина. Эти люди либо сумасшедшие, либо опасные, либо и то и другое. Как ты можешь с ними работать?

Она скрещивает руки на груди. Ее лицо каменеет. Я указываю на окно:

– В номерах даже жалюзи не повесили.

– У нас здесь нет друг от друга секретов. – Она смотрит на улицу. – Это я предложила убрать жалюзи.

Мои глаза чуть не вылезают из орбит. Я-то думала, моя сестра – рядовой, слепо выполняющий приказы. Теперь, зная то, что она ходит с рацией, ведет занятия, имеет доступ к Ребекке, я с ужасом понимаю, как быстро она вскарабкалась по карьерной лестнице, как высоко забралась.

– Каков твой план, Кит? Ты хочешь остаться здесь навсегда?

– Не знаю. – Она напрягается. – Я чувствую себя намного свободнее, когда у меня не расписана жизнь на сто лет вперед.

– Есть множество профессий, которые оставляют место для импровизации. – Она открывает рот, чтобы возразить, так что я начинаю говорить быстрее: – Я знаю, дело не только в работе. Тебе нравится не зависеть от технологий. Ну так ограничь пользование телефоном, не включай ноутбук по выходным, по субботам ходи в поход или на пляж вместо того, чтобы смотреть телевизор. Хочешь меньше обязательств? Переезжай ко мне. Ты знала, что я переехала в Бостон? – Ее глаза широко раскрываются. – Нет, не знала, хотя я несколько раз тебе об этом писала, звала в гости.

Она всматривается в мое лицо:

– Почему в Бостон?

Я ковыряю ноготь большого пальца:

– По той же причине, по которой ты уехала в Нью-Йорк. Хотела сбежать от воспоминаний о маме. Из всех наших отделений только в Бостоне была вакансия для рыночного стратега, поэтому я перевелась туда.

– Тебе там нравится?

«Нет», – думаю я.

– Да, – говорю я, а потом делаю большой вдох, чтобы выпалить заготовленную речь. – Мы можем снять квартиру с двумя спальнями. Я буду оплачивать счета, пока ты не найдешь работу, на которой сможешь стать счастливой. – Совместная жизнь с подругой, а тем более с сестрой, в новом городе – это воплощение всех моих самых смелых надежд. Я тянусь к ней, чтобы взять за руку, но Кит уворачивается от моего прикосновения. – Твои друзья по тебе скучают. И я тоже.

Кит качает головой:

– Ты не понимаешь. Я и так счастлива. «Уайзвуд» делает меня счастливой.

– Ты всерьез решила остаться здесь на неопределенный срок? – Мечты о совместных пятничных просмотрах «Парков и зон отдыха»[15] меркнут. – А как же поиск партнера, создание собственной семьи? Для тебя ведь раньше это имело ценность. Теперь уже нет?

Она откашливается:

– Не особенно.

Сердце колотится в груди. Нет ничего, что было бы для нее важнее «Уайзвуда». Не знаю, что делать дальше, понятия не имею, как ее переубедить.

– Ты меня не переубедишь, Нат. И дело не в тебе. Не представляешь, как я рада тебя видеть, хоть мне и влетело за твой приезд.

– Тогда почему ты мне ни разу не позвонила и не написала за все шесть месяцев? Гордон говорил мне, что гостям разрешается связываться с родными.

– Я не пыталась причинить тебе боль, но я так и знала, что все закончится этим разговором. Тогда я бы не выдержала его. Гуру предполагала, что ты попытаешься меня отговорить. Тогда я бы вернулась с тобой обратно и осталась совершенно несчастной. Знаю, ты считаешь, что, решив остаться здесь, я поступаю эгоистично, но я никогда в жизни не была так счастлива. Я не знаю, что сделать, чтобы ты это поняла.

– Что такого особенного в этой женщине? Я ее до сих пор не видела.

– Она занята сейчас новым проектом. – Глаза Кит сияют. – Ребекка способна изменить твою картину мира, Нат.

– Вы все пляшете под ее дудку, как цирковые зверушки. Некоторым здесь словно мозги промыли.

«В том числе тебе», – хочется добавить мне, но я сдерживаюсь.

Кит кривится:

– Ученые доказали, что невозможно зомбировать человека против его воли. Невозможно контролировать чужое сознание. Промывание мозгов – образ, растиражированный Голливудом. Людям нравится винить какую-то внешнюю силу в случившемся вместо того, чтобы принять факт того, что это осознанный выбор их близкого человека.

Как раз так бы мне и ответил тот, кому промыли мозги.

– Все, кто остался в «Уайзвуде», сделали это по доброй воле. Никого ни к чему не принуждают.

– Если тебе не угрожают пистолетом, еще не значит, что тебе не пытаются вживить в мозг чужие идеи.

– Но мы сами хотим, чтобы нам подсказывали новые идеи! В этом вся суть программы самосовершенствования.

– Я просто скажу как есть, Кит. – Делаю паузу. – «Уайзвуд» очень похож на секту.

С минуту она молчит, то открывая, то закрывая рот:

– «Секта» – уничижительный ярлык, который общество навешивает на группу людей, чьи взгляды не понимает или не принимает.

– Это какое-то ненормальное место. Нет интернета, нет телефонов, нет никакой связи с остальным миром.

– А что хорошего в том, чтобы быть нормальными? Люди сейчас боятся всего на свете. Они карабкаются по корпоративным лестницам, дрожа при мысли, что их хлам недостаточно хорош, потому что он не самый новый, не самый большой или не самый лучший. Они устраивают соковые детоксы из страха, что у них слишком толстая талия, а потом напиваются в стельку, опасаясь провести вечер в скуке. Карабкаются, покупают, едят. Карабкаются, покупают, едят. Как хомяки в колесе. Накачанные веществами, перегруженные впечатлениями, уставшие от жизни, за которой они так гонятся. Тебе обязательно критиковать другой образ жизни? Не отнимай у меня возможность быть счастливой.

Некоторое время мы обе молчим. Слушаю, как сестра глубоко вдыхает и выдыхает. Не хочу оставлять ее здесь. Не хочу возвращаться к жизни без нее. Как она может так спокойно смириться с тем, что больше никогда со мной не поговорит? Неужели наши с ней отношения ничего для нее не стоят? Мы единственные родные люди, оставшиеся друг у друга.

– Я не знаю, как защитить тебя. – Голос дрожит. – Тут ужасно, а ты этого не понимаешь.

Кит шмыгает носом:

– Помнишь то Рождество, когда мне было девять, а тебе двенадцать?

Качаю головой. Все празднования Рождества в наши детские годы сливаются в памяти в одну огромную картину: я заворачивала подарки для Кит, пекла печенье, чтобы она могла оставить его для Санты, потом прокрадывалась вниз на цыпочках, когда она засыпала, чтобы съесть его, писала ей записку с благодарностями крупными печатными буквами и старательно измазывала бумагу углем, чтобы было видно, что она попала в дом через камин. В сам рождественский день после такой бессонной ночи я обычно была вялая от усталости.

– Я много месяцев мечтала об одной Барби. Она носила желтый комбинезон и туфли на каблуках, а волосы у нее были завязаны в хвост, прямо как у меня. Когда утром на Рождество я сорвала обертку и увидела, что внутри, я начала прыгать по комнате, визжа от восторга. Мама пила кофе в том своем халате с котиками. Ты только что распаковала игру «Девчачьи разговоры». – Она закусывает губу. – Я сунула тебе Барби, уговаривала посмотреть. Помнишь, что ты сделала?

У меня внутри все обрывается.

– Нет.

– Ты закатила глаза.

Я морщусь.

– Тогда я предприняла еще одну попытку. Это же была та самая Барби. Мне просто хотелось, чтобы ты заметила, какая она классная. На второй раз ты мне сказала, чтобы я не лезла к тебе.

Я отрываю заусенец. На кутикуле выступает кровь.

– После третьей попытки ты повернулась ко мне и сказала, – Кит переходит на холодный, как у психопата, тон, – «А ты не слишком взрослая, чтобы играть в Барби?»

Я сглатываю.

– И внезапно моя ночнушка с Ариэль и фиолетовыми оборками показалась мне слишком детской. Я достала Барби из упаковки, чтобы продемонстрировать маме, как сильно мне нравится кукла. Каждый раз, когда я расчесывала ей волосы или надевала на нее пластиковые туфельки, я чувствовала себя какой-то двухлеткой. Я знала, что выгляжу глупо, когда заставляю ее ходить и разговаривать. Через месяц я перестала играть в куклы. Насовсем.

Хуже всего даже не сам мой поступок (хотя это было довольно жестоко), а то, что я его совершенно не помню, в то время как моя сестра носила с собой это воспоминание десятилетиями. Моя надежда на то, что каждый помнит только обиды, которые сам причинил другому человеку, а не те, которые причинили ему, не оправдалась. Открываю рот, но не могу совсем ничего сказать в свое оправдание.

Кит смотрит на меня покрасневшими глазами:

– Ты не отнимешь у «Уайзвуда» то сияние, которое я в нем вижу.

– Прости. – Этого недостаточно, я знаю.

– Я не отрицаю, что правила тут странноваты. В любой системе есть недостатки, в «Уайзвуде» тоже. Но мы сосредоточены на положительных сторонах программы.

Чувствую, что растеряла желание спорить с сестрой. Она попала под влияние сообщества и идеологии, которых мне не понять. Если Кит настаивает, что это место делает ее счастливой, то так тому и быть.

– Понятно. – Я поднимаю руки, показывая, что сдаюсь. – Я на твоей стороне, ладно?

Мы обе вздрагиваем от стука в дверь.

– Мисс Коллинз, вы тут? – раздается голос Гордона.

– Я занята, – отвечает Кит.

– Пожалуйста, откройте дверь.

Она прикрывает глаза. Ее тон становится ледяным:

– Я же сказала: я занята.

Пауза.

– Хорошо. Я выйду в море, так что вам придется…

Кит вскакивает со стула и открывает дверь:

– Нам нельзя выходить в море.

Гордон распрямляется во весь свой рост. Даже так он оказывается ниже ее.

– Снег идет, – говорит она.

Гордон все еще молчит.

– Куда вы собрались? – спрашивает она.

Он переводит взгляд на меня:

– Вы уверены, что хотите услышать ответ здесь и сейчас?

Сестра тоже косится в мою сторону.

– Кит, мне нужно тебе кое-что сказать, – говорю я, вспомнив, зачем пришла. – Мы не закончили.

– Закончили. – Она выходит на улицу вслед за Гордоном и закрывает дверь.

Глава тридцать третья

Кит

октябрь 2019 года

МЫ ВЫШЛИ ИЗ ВОДЫ и молча обулись. Дебби протянула полотенце, которое принесла специально для меня. Даже после того, как я вытерлась, зубы продолжали стучать так сильно, что челюсть ныла. Заметив, как мои коленки бьются друг о друга, Джереми протянул свою куртку.

Я помотала головой, указывая на свои мокрые джинсы и свитер:

– Намокнет.

Он пожал плечами:

– Как намокнет, так и высохнет.

Я устало улыбнулась ему и застегнула куртку до самого верха. Сразу же стало теплее, хотя кончики моих волос превратились в сосульки. Члены ВК друг за другом зашагали по тропинке в лес. Я шла за Сандерсоном, а за мной следовал Джереми. По пути я пыталась представить, что может произойти во время Испытания Осуждением. Они что, будут перечислять все мои грехи и назначать за них соответствующее наказание? Я вообразила, как встану перед судейской коллегией, состоящей из моих товарищей. «За то, что украла конфеты из магазина в тринадцать лет, – десять ударов линейкой по рукам. За то, что из-за тебя арестовали твою школьную лучшую подругу, – три дня без еды. За то, что была невнимательной дочерью, – встать на колени на битое стекло и терпеть, пока не выступит кровь».

Может, меня саму заставят кого-то осудить.

– Все не так плохо, как ты думаешь, – сказал Джереми.

Я кивнула. У меня внутри все переворачивалось.

Начался моросящий дождик, и мы прибавили шагу. Словно ребенок, засидевшийся дома, София, крича, побежала по тропинке, усыпанной хвоей, пригибаясь и уклоняясь от торчащих веток. Остальные шли с торжественным видом, что меня ни капли не успокаивало.

Скоро в лесу запахло мокрой корой. Наши ботинки заскрипели, соприкасаясь со скользкой грязью. Легкие ныли от каждого глотка холодного воздуха. Я молилась о том, чтобы следующий этап инициации произошел в помещении – желательно в таком, в котором есть камин. Джереми, нарушив тяжелое молчание, начал насвистывать «Party in the U. S. A.»[16], видимо стараясь успокоить меня.

Он успел дойти до второго куплета, когда Рейанна, шагавшая где-то впереди, сказала:

– Богом клянусь, ты, похоже, проглотил самую фальшивую канарейку в истории.

Джереми прекратил свистеть, и снова воцарилась тишина. Мне не нравилось, что все были какими-то дергаными и пытались скрыть дурное настроение за напускным весельем. Мне хотелось знать, что такое им известно.

Через некоторое время мы дошли до небольшого домика. В темноте я ничего не рассмотрела, кроме того, что его стены были покрыты старой дранкой. Я прислушалась, стараясь различить шум моря, но он уже стих. Мои обветренные щеки горели.

София ждала нас возле деревянной двери, уперев руки в колени. Рут подтолкнула меня вперед.

– Подумать только, ведь когда-то я прошла квалификацию на Бостон, – прохрипела София.

Я вздрогнула. За пределами занятий сотрудники «Уайзвуда» редко упоминали подробности своей прежней жизни.

– На марафон?

Она кивнула, постепенно приходя в себя.

Сделав еще один глубокий вдох, София схватилась за ручку двери и толкнула меня в непроглядную черную пустоту внутри дома. Я пискнула, и в это же мгновение холодную комнату залил теплый свет. Я прищурилась, чтобы дать глазам привыкнуть.

Мы оказались внутри помещения, похожего на старый школьный кабинет. Гуру сидела за учительским столом с красивой укладкой на голове, в сухой одежде. Рядом с ее столом стоял штатив с пустым креплением для телефона.

Она поднялась, указывая на парту в середине первого ряда:

– Прошу, садись.

Я оглянулась через плечо. Остальные члены ВК вошли в класс вслед за мной.

– Об остальных не беспокойся, – сказала Гуру.

Я кивнула и вышла вперед, глядя ей в глаза. Я села на ученический стульчик, деревянный и жесткий. Мои товарищи расселись за другие парты. Я не осмеливалась отвести взгляд от этих фиолетовых глаз, пока Гуру сама не отвернулась. Мои мышцы непроизвольно подергивались, сердце колотилось.

Гуру прошлась по рядам, приветствуя каждого ученика прикосновением. Некоторые члены ВК опускали головы, другие улыбались. Гордон подошел к штативу, достал из кармана айфон и поместил его в крепление горизонтально, тыльной стороной к нам. Он несколько раз нажал на экран, а затем отошел и встал спиной к доске, глядя на телефон.

По спине пополз холодок страха. Он записывал нас на видео. Я в миллионный раз задумалась о том, чем же именно занимается в «Уайзвуде» Гордон. Мы с Рут преподавали. Дебби готовила. София лечила. Рейанна заботилась об огороде, стригла газон, убирала снег, следила за территорией. Сандерсон управлял паромом, ездил за покупками, разбирался с сантехникой и электрикой. Джереми вел бухгалтерию «Уайзвуда». Никто из нас не знал, чем занимается Гордон. Он только ошивался в кабинете Гуру и иногда пропадал на секретных заданиях.

Гуру вернулась к учительскому столу и подождала, пока все успокоятся. Я пошевелила пальцами ног, но по-прежнему их не чувствовала.

– Кит, я рада поприветствовать тебя на твоем первом ИБ – Испытании Осуждением. – Гуру изящно присела на край своего стола, сложила пальцы домиком и нахмурилась. – Почему тебя выбрали в ВК?

Я раскрыла рот, судорожно пытаясь придумать ответ.

– Почему вас всех выбрали? – Она окинула взглядом остальных. – Все присутствующие пережили самые страшные удары судьбы. Вы перенесли невообразимое горе, потеряли самых дорогих людей – одни столкнулись со смертью, другие были отвергнуты, третьи пережили и то и другое. Вас избивали до крови, вас ломали морально. Вы проигрывали битву с зависимостями.

Я быстро оглянулась через плечо. Большинство учеников сидели опустив головы и водили пальцами по партам, но Рейанна и София не мигая и затаив дыхание смотрели на Гуру.

– Когда я смотрю на ваши лица, я вижу не жертв, – сказала она. – Я вижу победителей. Я вижу борцов.

Сандерсон просиял, глядя в стол. Рут кивнула. Рейанна издала радостный клич. Гуру начала расхаживать перед рядами и повысила голос:

– У каждого из вас есть возможность стать примером бесстрашия и помочь другим на пути к величию. – Она остановилась и сцепила руки. – Надеюсь, что ветераны из числа присутствующих сегодня помогут мне. Одна я это сделать не могу. Сейчас мне нужны вы все. – Она всмотрелась в наши лица. – Мы должны сплотиться в стремлении к цели.

– Правильно! – сказала София.

Остальные закивали. Я втянула голову в плечи, стараясь согреть уши в воротнике куртки Джереми. Гуру повернулась ко мне:

– Кит, за то время, что ты находишься здесь, мы с тобой поработали над твоими персональными страхами. Но Испытания Бесстрашия созданы для преодоления универсальных страхов – таких, с которыми рано или поздно сталкивается каждый человек. Первый из этих страхов – страх осуждения. – Она несколько раз разгладила невидимые складочки на черных шерстяных брюках и спрятала руки в карманы. – За нашу короткую жизнь мы столько времени тратим впустую, беспокоясь о том, что думают о нас другие. Мы боимся, что они отвергнут нас за стиль в одежде, набранный вес, выпадающие волосы. Мы беспокоимся о том, что они подумают, если мы начнем танцевать на чьей-нибудь свадьбе или посреди тротуара.

Я кивнула, растирая губы и нос, чтобы согреться, и ругая себя за то, что продолжаю суетиться вместо того, чтобы внимательно слушать.

Гуру глубоко вздохнула:

– Но мы также боимся, что нас осудят за более значимые решения. Мы волнуемся, что окружающие не одобрят наш выбор работы, дома или партнера. Мы в «Уайзвуде» считаем, что невозможно достичь Улучшенного Бытия, пока беспокоишься об осуждении со стороны. Первое ИБ позволяет возвыситься над этим осуждением.

Я записалась в «Уайзвуд» в том числе потому, что устала от страха перед чужим осуждением. Я готова была на все, чтобы избавиться от этого страха. Я поклялась себе стать примером бесстрашия, чтобы Гуру могла мной гордиться.

Она подмигнула мне:

– Не нужно так волноваться. Все будет хорошо.

Я поняла, что крепко вцепилась в край парты. Пришлось разжать пальцы и заставить себя дышать.

– Так-то лучше, – сказала Гуру. – Мы проводим первое ИБ в этом доме, когда-то служившем школой, чтобы напомнить себе, что мы все ученики – да, и я тоже, – которые продолжают узнавать новое и развиваться. – Она сделала паузу. – Закрой глаза.

Я сдержала желание вскочить с места и выбежать за дверь. Дождь усилился, громче застучал по деревянной крыше. Я послушно закрыла глаза.

– Представь самый худший поступок в своей жизни. Возможно, тебе придется покопаться в памяти, но, скорее всего, он всплыл сразу же. Это событие, о котором ты никогда не забывала. Может, что-то, из-за чего тебя терзает чувство вины. Что-то, что не касается твоей матери, – с этой темой мы уже разобрались. Представила?

Я помедлила, затем кивнула.

– Чувство вины давит на тебя, верно?

– Да, – ответила я, не открывая глаз.

Если не считать стука дождя, в классе было тихо, как в гробнице.

– Теперь, – сказала Гуру так неожиданно, что я вздрогнула, – представь, что ты снимаешь с плеч чувство вины. Тебе бы этого хотелось?

Я снова кивнула.

– Мне тоже. – Голос Гуру приближался ко мне; мои веки задрожали. – Сейчас ты поделишься своим проступком со всеми присутствующими, чтобы освободиться от него. Как только ты отпустишь тайну, жгущую тебя изнутри, ты начнешь путь к исцелению. Это приблизит тебя к Улучшенному Бытию еще на один шаг. Можешь открыть глаза.

Когда я подняла веки, то увидела прямо перед собой ее лицо и светящиеся радужки. Она сжала мои пальцы сухими как бумага руками:

– Я знаю, ты справишься.

Я открыла рот, но Гуру перебила меня раньше, чем я успела произнести хоть слово:

– Для начала назови свое полное имя, Котенок.

– Катарина Фрэнсис Коллинз. – Лицо горело. – Однажды я села за руль после ночи в баре и поехала домой. Ехать было недалеко, но все же меня могли лишить прав за вождение в нетрезвом виде. Или могло случиться что-то похуже.

Лицо Гуру помрачнело. Она выпустила мои руки и выпрямилась. Я слышала, как хрустнули ее суставы. Гуру посмотрела на меня с высоты своего роста:

– Я надеюсь, что не ошиблась, пригласив тебя сюда. Мы рассчитываем, что ты расскажешь о серьезном проступке, раскроешь перед нами душу настоящей уязвимой девушки по имени Кит. Ты что-то от нас скрываешь.

Взмокнув от пота, я расстегнула куртку Джереми. Откуда она узнала?

Гуру заскользила взглядом по остальным, снова расхаживая по рядам:

– Почему бы вам всем не поделиться тем, в чем вы сами признались во время первого ИБ? Давайте успокоим Кит, показав ей, что она здесь не единственное несовершенное создание?

Я никак не могла согнать страх с лица. Мне дали единственный шанс, а я уже умудрилась все испортить. Пальцы зачесались от знакомого желания: я хотела сделать себе больно.

Первой заговорила Дебби:

– Я украла деньги из кассы ресторанчика, когда мне не хватало на аренду.

Гуру мягко коснулась спины Дебби.

– Я подложил свои наркотики в шкафчик другого работника, чтобы мой отец уволил его, а не меня, – сказал Сандерсон, и Гуру подмигнула ему.

Рут покраснела:

– Я выписывала недействительные чеки, чтобы накопить денег на переезд в Мэн.

Гуру одобрительно кивнула ей. Я с огромным трудом удержалась от того, чтобы не перемениться в лице. Неужели Рут, с виду порядочная женщина, виновна в мошенничестве?

София начала было говорить, но Гуру остановила ее жестом и переключила внимание на меня. Желание дернуть себя за волосы и вырвать клок молнией пробежало по рукам. «Не сейчас». Заскрипела парта – кто-то поерзал на стуле.

Я опустила голову:

– Вы правы, я рассказала не все. Будучи пьяной за рулем… – Я втянула воздух. – Я разбила машину.

Лицо Гуру стало еще суровее.

– Ты насмехаешься над нашими принципами. – Она наклонилась ближе и понизила голос, чтобы слышала только я. – Первые испытания созданы в том числе для того, чтобы сплотить коллектив. Если ты будешь строить из себя святую, которая лучше всех остальных, это вряд ли вас сблизит, верно?

Желание причинить себе боль мурашками пробежало по моей шее и стиснуло горло. Гуру снова отстранилась и жестом дала понять Софии, что можно продолжать. Рассказчица так сильно начала дергать ногой, что все ее тело задрожало.

– Каждый раз, когда моя дочь пропадала, я впадала в отчаяние. – Голос Софии сорвался, и Гуру мгновенно оказалась рядом с ней. Она достала из кармана упаковку платочков и протянула один Софии, а потом наклонилась к уху расстроенной женщины. София выслушала ее и распрямила плечи. – Я выписывала дочкиным дружкам-наркоманам рецепты на определенные препараты, чтобы они рассказали мне, в каком наркопритоне Роза прячется на сей раз.

Я до крови закусила губу. Металлический привкус принес облегчение. Дождь колотил по крыше. Гуру заключила Софию в объятия, а затем повернулась к Джереми.

Тот произнес дрожащим голосом:

– Я подделывал бухгалтерскую отчетность на работе.

Разинув рот, я уставилась на своего друга, побелевшего, как полотно. Я никак не могла поймать его взгляд – он смотрел на сочувственное лицо Гуру. Она сжала руку в кулак, призывая его не терять самообладание, а затем похлопала Джереми по плечу. Тот кивнул и слегка выпрямил спину.

– Эх вы, мелкая рыбешка, – сказала Рейанна, закинув руки за голову и откинувшись на спинку стула. – Вот я убила двух человек.

Я изумленно обернулась на нее. Она назвала самое дикое преступление из перечисленных, но я легко могла представить, как Рейанна кого-то убила. Гуру остановилась перед партой Рейанны. На секунду приложила руку к своей груди, а потом коснулась груди Рейанны. Я не видела лица Гуру, но по тому, как сияли глаза Рейанны, я догадалась, что наша наставница ей улыбается. Мне ужасно хотелось заслужить такое же безоговорочное одобрение.

Все еще глядя на Рейанну, Гуру произнесла:

– Я дам тебе еще один шанс, Катарина. Если ты хочешь стать членом этой группы, то должна поделиться с нами достойным вступительным признанием. Перестань тратить наше время.

Сердце громко застучало. На лбу выступил пот. В груди все горело. Для чего это вообще нужно? Я потеряла нить рассуждений. А вдруг то, что мы здесь делаем, неправильно?

Здесь присутствовали врач и сертифицированный аудитор: никому из них происходящее не казалось странным. Если забыть о мошенничестве Рут, то она была одной из самых добрых, самых порядочных людей в кругу моих знакомых. И она тоже не испытывала тревогу от того, что здесь происходит. Если бы с «Уайзвудом» было что-то не так, остальные не задержались бы в этом месте так надолго, не стали бы посвящать пять-шесть лет жизни миссии, которую проповедовала Гуру. Я помотала головой, стараясь сосредоточиться. Гуру предупреждала меня о подобных мыслях. О том, что они способны сбить меня с верного пути.

Я пододвинулась ближе к краю стула, оставляя на парте следы потных ладоней. По окнам стекал дождь.

– Я разбила машину, потому что врезалась во что-то. – Я обхватила голову руками. Перед глазами все плыло. – В кого-то.

Присутствующие разом подались вперед, жадно вслушиваясь.

– Я не стала возвращаться и проверять… – Я умолкла. – Из леса на плохо освещенную дорогу выскочил олень. Я заметила его слишком поздно. Все произошло за несколько секунд. Когда я смогла затормозить, животное, хромая, уже скрылось в лесу. Я задела оленя, не человека.

Так ведь?

Гуру подошла ко мне. По ее лицу медленно расползлась улыбка. Мое чувство вины уступило место облегчению.

– Кит, – сказала Гуру, взъерошив мне волосы, – ты стала на шаг ближе к Улучшенному Бытию.

Класс разразился аплодисментами. Я почувствовала подступающую к горлу тошноту.

– А что же ты, Гордон? – спросила Рейанна, когда все притихли. – Ты вечно по ту сторону камеры, а не в кадре. – Она нервно покосилась на Гуру.

Гордон откашлялся. Он ни разу не пошевелился с тех пор, как прислонился спиной к доске.

– Сегодня первое ИБ проходит Кит, а не я.

– Все остальные поделились своими тайнами, – возразила Рейанна.

– Я подчиняюсь Гуру, а не тебе.

Та наклонила голову набок:

– Ты считаешь себя лучше остальных?

Впервые с тех пор, как я приехала в «Уайзвуд», на лице Гордона промелькнули удивление и боль. Он вышел вперед и произнес прямо в камеру:

– Мой самый худший поступок заключается в том, что во время работы я нажил себе врага, который затем убил моих жену и сына, пока они спали в своих кроватях.

Некоторые ахнули. Все, кроме Гуру, были в шоке. Ни на секунду не теряя самообладания, Гордон достал телефон из крепления, сложил штатив, сунул его под мышку и вышел из класса, хлопнув дверью.

– Может, догнать его? – встревоженно спросила Рут.

Гуру погладила ее по плечу:

– Оставьте его. – Она вернулась к доске и снова принялась расхаживать взад-вперед. – Теперь вы еще лучше, чем раньше, понимаете, как опасен внешний мир за пределами «Уайзвуда». Пусть под вашим руководством наши гости – ваши ученики – поймут, какой ограниченной была их жизнь до приезда сюда. Напоминайте им, что здесь им безопаснее, чем там. Когда гости покидают «Уайзвуд», они добровольно подвергают себя риску. Возвращаются туда, где над ними могут издеваться, где их могут бросить или даже убить. Но когда они остаются, мы заботимся о них и привлекаем в свои ряды самых способных учеников. Как мы сделали с Кит. – Ее тон смягчился. – Поздравляю, Котенок, ты прошла свое первое ИБ.

На этот раз все зааплодировали стоя. Я покраснела, стараясь стряхнуть с себя тревогу. Эту видеозапись ведь все равно никто никогда не увидит. И что с того, что я преувеличила? Главное, что я прошла первое ИБ!

И все же, даже произнося короткую благодарственную речь и слушая, как остальные члены ВК скандируют мое имя, я чувствовала смутное беспокойство. Впервые за долгое время очень захотелось, чтобы рядом была сестра.

– Прежде чем ты присоединишься к ВК, нужно еще кое-что сделать, – подмигнула Гуру.

Рейанна широко улыбнулась и вышла вперед с машинкой для стрижки волос.

Глава тридцать четвертая

Натали

9 января 2020 года

НЕСКОЛЬКО ЧАСОВ Я сижу в домике Кит, с ужасом ожидая ее возвращения. К ужину они с Гордоном так и не появились, зато начался обещанный шторм. Сначала на остров сыплется мокрый снег, но потом он, словно передумав, превращается в град. Я заглядываю к себе в номер, а потом иду в столовую ужинать с Хлоей, которая сидит с несколькими своими ровесниками. После ужина детишки приглашают меня в «кружок откровений» в номере одного из них. Я благодарю, но отказываюсь: перспектива выпить змеиного яда и то кажется приятней.

Вместо этого решаю найти Кит.

Чтобы признаться ей во всем, я все ждала подходящий момент, который на самом деле никогда не наступит. Для плохих новостей не существует соответствующих ситуаций и настроения. То, что я хотела сообщить Кит, вероятно, уничтожит ее. Я не могла собрать мысли воедино, чтобы сделать это, ведь меня неотступно преследовало ощущение того, что за мной следят сотни невидимых глаз. Но как только я настроюсь и сброшу с себя эту ношу, сразу же уеду домой. Пока не случилось что-нибудь похуже.

Я натягиваю на голову капюшон куртки и собираюсь с силами, прежде чем выйти из столовой. Увидев, как густо сыплется град, я прибавляю шагу. Почти успеваю дойти до домиков, когда мне в спину прилетает крупная градина. Я вскрикиваю.

Торопливо добираюсь до номера четыре во внутреннем кругу и громко стучу в дверь, чтобы Кит услышала, ведь шторм так громко ревет. Потом жду, спрятавшись под куцым козырьком. Кит не отвечает. Я снова стучу. Она так и не подходит к двери. Я бегу к торцу домика и заглядываю внутрь. Ее здесь нет.

У меня начинают дрожать плечи, потом – руки и ноги. Где она? Где моя сестра пережидает шторм? Что, если она оказалась в море с Гордоном? Может, она не смогла его задержать. Что, если их судно перевернулось? Я воображаю, как волны швыряют Кит из стороны в сторону, словно щепку, истерзав до неузнаваемости.

Склонив голову, я обращаюсь к неведомой высшей силе. Мне очень нужно, чтобы она услышала мою мольбу: «Забирай у меня все что хочешь. Работу, квартиру, здоровье. Только сделай так, чтобы ни один волос не упал с ее головы».

Через тридцать секунд возвращаюсь в свой домик. Град стучит по крыше. Подхожу к окну и смотрю на улицу. Никого не видно. Опускаюсь на колени возле кровати и просовываю руку между матрасом и рамой, поглядывая на окно. Шарю рукой: пусто. Бросаю взгляд на окно и приподнимаю матрас целиком. Телефона нет. Падаю на пол. Под кроватью тоже нет. Перетряхиваю простыню, одеяло и наволочки. На кровати его нет. Проверяю тумбочку и ящики стола, хотя я его туда не клала.

Обыскиваю комнату, прокручивая к голове отчетливое воспоминание. Пару часов назад я вернулась из домика Кит в свой и спрятала телефон под матрасом, практически в середине кровати. Никто бы его не заметил, если бы не искал специально. Или не следил за мной с улицы, когда я его прятала. Верчу головой, пытаясь разглядеть слежку за окном, но никого не вижу. Я сглатываю.

Пытаюсь вспомнить, не было ли в договоре положений о конфискации личных вещей. Но я просмотрела его слишком быстро. Возможно, сама подписала согласие на ограбление. Выворачиваю маленькую сумочку и большую спортивную сумку, вытряхивая все их содержимое на пол. Проверяю каждый карман, каждый сантиметр комнаты. Телефона нигде нет.

Меня накрывает знакомой волной паники. Почти десять лет назад я только-только вышла на первую работу после университета. Отправившись выпить с коллегами после работы, я не заметила, как засиделась до закрытия бара. Я несколько часов не проверяла телефон. Когда наконец выудила его из сумочки, то обнаружила сорок два пропущенных звонка от мамы. У меня перехватило дыхание. Я тут же перезвонила ей, решив не тратить время на голосовую почту. Она не взяла трубку, и я прослушала первое сообщение. В нем мама плакала, она говорила, что не справляется, и просила прощения. Она призналась, что устала от этого всего. Сообщение продолжалось в таком духе все три минуты, пока запись не закончилась.

Я ворвалась в такси, раз за разом набирая ее номер, сжимая телефон побелевшей рукой. В итоге выяснилось, что мама выпила слишком много шардоне и отключилась на диване с мобильником в руке. Я уложила ее в кровать и поклялась никогда больше не забывать проверять телефон.

В груди все сжимается, несмотря на то что мама уже умерла, а на острове нет связи. Говорю себе, что Кит меня поймет. Придется признаться, что я соврала насчет телефона, но она же знает мою историю. Ее новый взгляд на жизнь не имеет значения. Она по-прежнему моя сестра. Она мне поможет.

«Я больше никогда не буду ей врать. Лишь бы только с ней все было хорошо».

Бегу обратно в ее номер, уворачиваясь от градин размером с мяч для гольфа. На этот раз я даже не пытаюсь стучать в дверь – сразу подхожу к окну и заглядываю внутрь. В комнате все еще темно. Уже восемь вечера.

Плетусь обратно в свой номер, смирившись с тем, что большая часть одежды, которую я привезла с собой в «Уайзвуд», промокла. Падаю на стул возле стола прямо в мокрой одежде. Столовая уже явно закрыта. К кому лучше всего обратиться за помощью? Чьи номера домов я знаю, кроме Кит? Я пинаю стол и сыплю ругательствами.

В девять я снова проверяю домик Кит. Ни в десять, ни в одиннадцать мне никто не отвечает. В полночь я сдаюсь, стараясь держать себя в руках. «Где же она?» Не знаю почему, но я уверена, что в этом замешана Ребекка.

Еще час расхаживаю по комнате и наконец решаю, что пора ложиться. В такое время и в такую погоду я уже ничего не могу сделать: ни чтобы вернуть телефон, ни чтобы найти сестру. Завтра я приду в столовую к самому открытию и потребую вернуть мою вещь. Я во всем признаюсь Кит, как только выясню, где она. Я лежу в кровати и мечусь между страхом и злостью. Примерно в половине третьего я окончательно выдыхаюсь. Веки тяжелеют.

Я просыпаюсь оттого, что меня несколько раз что-то стукает по лбу. «Крыша протекает?» – сонно думаю я.

Открываю глаза. Комнату освещает луна. Надо мной кто-то стоит. Я издаю крик и отшатываюсь от ночного гостя. Это кто-то высокий и худой. Лицо закрыто маской, как у грабителя.

– Вы кто? – Натягиваю на себя одеяло до подбородка; град стучит по стенам домика.

Женщина тихо произносит:

– Пошли. – Она полностью одета в черное.

– Как вы попали ко мне в номер?

– Хочешь вернуть телефон?

Вздрагиваю, но врать нет смысла. Видимо, кто-то видел, как я включала его в лесу. Скорее всего, Рейанна. Ругаю себя за глупый поступок, а затем киваю.

Все еще стараясь сморгнуть сон, натягиваю куртку и ботинки. Незнакомка не дает мне времени надеть шарф и шапку и подталкивает меня к двери.

– Я ключ не взяла, – возражаю я.

Она не слушает меня и продолжает идти вперед. По пути бросаю взгляд на домик Кит, но на таком расстоянии не видно, что творится внутри. На нас падает снег, пока мы идем. Стоит жуткий, пронизывающий холод. Ветер с воем проносится мимо. Все это ничуть не тревожит женщину в маске.

– Кто вы? – снова спрашиваю я.

Она не отвечает. Было бы логично предположить, что незнакомка – Рейанна, но вдруг это кто-то другой. Я знаю всего нескольких сотрудников. Что, если кто-то из гостей сошел с ума? Я гоню от себя страх. Откуда бы случайная гостья узнала про мой телефон?

Мы идем в противоположную сторону от большого дома. Может, мы идем в комнату этой женщины. Вскоре гостевые номера остаются позади. Возможно, мой телефон лежит в домике для занятий. Когда мы проходим и его, не останавливаясь, я нервно облизываю губы. Больше зданий на территории нет, впереди только изгородь.

Женщина в маске останавливается у той самой двери для персонала. Она отпирает ее и жестом приглашает меня пройти. Вдруг она прячет мой телефон в той старой школе? Я замираю так, словно приросла к земле:

– Скажите, куда мы идем.

Она делает шаг ко мне:

– Шевелись.

– Сначала скажите мне, что происходит.

Она достает что-то из кармана и крутит между пальцев. Щелкает кнопка, выскакивает лезвие: это хозяйственный нож.

У меня едва не подкашиваются ноги. Я начинаю пятиться и прохожу в проем, не сводя глаз с ножа. Женщина в маске идет за мной в лес, время от времени командуя, куда сворачивать: налево или направо. Даже в такой холодный шторм я чувствую исходящее от нее тепло. Представляю, что может случиться, если она споткнется и упадет вперед, выставив перед собой нож. Прибавляю шагу.

Кажется, что мы идем целую вечность, прежде чем незнакомка говорит мне остановиться. Оглядываюсь по сторонам, но не вижу никаких построек, только ветки деревьев, прогнувшиеся под тяжестью снега. Под ними можно частично укрыться от непогоды, но меня саму уже припорошило.

– Где он?

Она молчит.

– Вы не имели права рыться в моих вещах.

Она продолжает молчать. Кто эта женщина, такая холодная и невозмутимая? Она глядит сквозь меня, неподвижная, несмотря на ревущий шторм.

– Нужно было внимательнее читать договор.

– Послушайте, я прошу прощения за то, что нарушила ваши правила. – Меня злит мой умоляющий тон.

Женщина в маске некоторое время наблюдает за мной. Заставляю себя набраться терпения.

– Стой здесь, пока за тобой не придут, – говорит она наконец.

Все волоски на теле встают дыбом. Вены на шее пульсируют.

– Вы, наверное, шутите. Такой холод на улице. Метель в самом разгаре.

Она наклоняется надо мной:

– Слово Гуру – закон.

Вспоминаю леденящий кровь вопль, который я услышала, когда только приехала в «Уайзвуд». Скольких она так наказывала?

– Позовите мою сестру.

Женщина поигрывает ножом, то выдвигая, то убирая лезвие.

– А как же мой телефон?

Она качает головой.

– Должен же быть какой-то другой выход. Прошу вас.

Незнакомка подносит нож к моему лицу. Я отшатываюсь. Мы стоим посреди снегопада, уставившись друг на друга и тяжело дыша.

– Не вздумай идти за мной. – Она делает шаг назад, выставив перед собой нож. – Сложно качать права, когда истекаешь кровью.

Ее дикие глаза неотрывно смотрят в мои. Она отходит от меня осторожными шагами, держа нож наготове. Мне хочется закричать. Но вместо этого я провожаю ее взглядом, пока не теряю из виду в темноте.

Глава тридцать пятая

ДЕВЧОНКА ВОШЛА В мой кабинет и замерла.

– Что-то случилось? – спросила я из-за стола, закрывая записную книжку с заметками.

Она выпучила глаза, уставившись на мою шею. Я коснулась шарфа:

– Я решила, что пора снова испытать твой страх горя. К тому же в это время года становится прохладно. – Я встала из-за стола, подошла к дивану со своей кружкой зеленого чая и жестом пригласила ее присоединиться ко мне. – Что ты чувствуешь, видя, что я надела его?

Она открыла и закрыла рот, будто рыба, выброшенная из воды. Затем наконец пожала плечами:

– Ничего не чувствую.

Если бы она еще сильнее давила из себя непринужденность, то поперхнулась бы. Девчонка откашлялась:

– Я подумываю позвонить сестре.

Я нахмурилась:

– Зачем?

– Шарф мамы мешал мне двигаться вперед, – ответила она, поерзав на диване. – Также мне мешает то, что я не поставила точку в отношениях с Нат. Я виню себя за то, как обращалась с ней после маминой смерти. Да и до этого, честно говоря, я относилась к ней не лучшим образом.

Моя собственная сестра недавно прислала мне письмо на электронную почту. Судя по всему, Сэра хватил удар во время заплыва на озере Миннич и он чуть не утонул. Если забыть о его пивном животе, то он всегда был здоровым малым. Но теперь, в восемьдесят два года, страдал от паралича на левой стороне тела. Да и к тому же у него образовался тромб в легком.

«Он, возможно, не выкарабкается, – предупредила меня Джек. – Приезжай как можно скорее».

Как будто догадываясь, что скорая смерть отца вряд ли заставит меня сдвинуться с места, она добавила: «Он теперь называет меня Эбигейл. Еще до инсульта он спрашивал, нельзя ли увидеться с тобой. Теперь он стал мягче и больше похож на нормального отца».

Признаюсь, слова сестры о том, что Сэр зовет меня и нуждается во мне, заставили меня задуматься. Какое право я имела проповедовать своей пастве, если сама была подвержена страху потери? Но мой отец не заслуживал отпущения грехов. Когда я была маленькой, он требовал от меня стойкости. Теперь, будучи взрослой, я ему ее продемонстрирую. Мне хотелось, чтобы на смертном одре Сэр сожалел о том, как со мной обращался.

Я сжала зубы и подождала, пока пульс замедлится (–1).

– Возможно, тобой управляет страх неодобрения? Тебе невыносимо думать, что твоя сестра живет где-то там во внешнем мире и осуждает твои решения.

Девчонка задумалась над моим вопросом:

– Мне кажется, нет. Когда мы с ней положим конец недопониманию, каждый сможет пойти своей дорогой.

Здесь нужно было действовать осторожно.

– По-моему, из вас двоих извиняться должна явно не ты.

– Я знаю, вы опасаетесь, что она попытается уговорить меня уехать из «Уайзвуда», но мне хватит сил, чтобы не поддаться ее давлению. И ее неодобрение меня больше не волнует.

– Если бы ты знала, что мне о ней известно, сомневаюсь, что ты бы так жаждала с ней пообщаться.

Она наклонила голову набок:

– О чем вы?

Я взяла паузу. Она пододвинулась к краю дивана, сцепив руки:

– Что вам известно?

– Судя по твоим рассказам, твоя сестра классический скептик. В этом нет ничего плохого, во мне самой присутствует здоровая доля скептицизма, но, если дать ему волю, он может напрочь лишить оптимизма. Такие люди, как мы с Натали, отличаются стойкостью. Мы деятели; мы заботимся о слабых. Но в то же время мы часто похожи на слонов в посудной лавке. В своем стремлении защитить мы проходимся по всем вокруг паровым катком. Нам тяжело позволить окружающим самим принимать сложные решения.

Девчонка сдулась, снова откинувшись на спинку дивана.

– У тебя не получится поставить точку так, как ты хочешь, – мягко добавила я. – Ты надеешься, что Натали примет тебя и защитит, но в конечном счете она все равно будет думать о собственных интересах. В этом смысле сестры ненадежные союзницы.

– Вы правы. Глупая идея.

Я погладила ее по колену, демонстрируя эталон великодушия:

– Идеи бывают глупыми только тогда, когда ты слишком поспешно воплощаешь их в жизнь. Я рада, что ты решила обсудить это со мной. А теперь скажи, есть новости о твоих товарищах?

Она встревожилась, вновь поерзав на месте. После первого ИБ я велела ей докладывать мне о любых сплетнях или проявлениях неповиновения в рядах членов ВК.

– Сандерсон как будто стал немного рассеянным на занятиях. Вероятно, это из-за того, что мы все так много работаем. Может, он просто перестарался и слишком много на себя взвалил.

Я сделала глоток чаю.

– Не знала, что в таком важном деле, как наше, можно перестараться, – хмыкнула я. – Тебе уже не интересна наша работа?

– Мне? Вы же знаете, как я верю в наше дело. Я сплю по четыре часа в день. Но, возможно, Сандерсон недостаточно…

Я жестом остановила ее:

– Достаточно. Давай не будем лишний раз плохо говорить о коллегах. Что еще?

– С самой моей инициации Гордон постоянно интересуется тем, где находится Джереми. Если тот опаздывает всего на минуту, Гордон устраивает ему допрос с пристрастием.

Я усмехнулась, глядя в чашку:

– Гордон иногда превращается в настоящую ищейку, вынюхивая тех, кто недостаточно верен нашему делу. Сам он всецело предан мне. – Я сжала зубы. – А вот насчет Джереми у меня есть сомнения.

– Что он сделал? – спросила она. Ее голос невольно дрогнул, как она ни старалась говорить спокойно.

– Дело не столько в том, что он сделал, сколько в ощущении, которое он у меня вызывает. – Я заставила себя моргнуть. – Мне не нравится, как он мне улыбается.

Она наморщила нос:

– Он вами восхищается. Он очень предан нашему делу.

Возможно, этой тоже нельзя доверять. У меня задергалась нога, несмотря на то, как я ненавидела такие суетливые движения.

– Насколько я понимаю, для тебя он стал чем-то вроде отцовской фигуры. – Я не могла больше оставаться на месте, поэтому встала и начала расхаживать по комнате. – Я хочу, чтобы ты перестала проводить с ним свободное время.

По ее шее и щекам расползся румянец.

– Гуру, простите, но… Мне кажется, вы все не так поняли.

– И с Рут тоже. – Я сцепила руки. – Возможно, они работают вместе.

Девчонка потерла ладонью обритую макушку. У нее уже начал отрастать пушок. Она закусила губу:

– Джереми и Рут неустанно трудятся на благо «Уайзвуда».

Какой же наивной она осталась, несмотря на мои уроки.

– Запомни мои слова: рано или поздно кто-то допустит ошибку. И когда это произойдет, его поймают камеры.

Она заморгала:

– Камеры?

– Система видеонаблюдения.

– Какая система видеонаблюдения?

– Разве Гордон тебе не говорил? Все в ВК в курсе.

Она уставилась на меня тупым взглядом.

– В комнатах установлены камеры. – Я помахала рукой около головы. – Они по всей территории.

Девчонка с трудом пыталась скрыть волнение.

– Достаточно одного злоумышленника, чтобы вся экосистема рассыпалась. – По моему телу, до самых кончиков пальцев, пробежал разряд энергии: огромный всплеск силы (+2). В такие моменты я становилась проводником. Я не знала, откуда пришло данное послание, знала только, что необходимо донести его людям – это мое предназначение.

«Я непобедима, черт возьми».

– Вот почему тебе нужно присматривать за своими товарищами – чтобы видеть то, что не попадает на камеры. Мне самой не в радость просить тебя о подобной услуге. Но идеи с Большой земли так глубоко въелись в наш мозг, что от них бывает непросто отказаться. Массовке сложно подстроиться под наш образ жизни на жалкие несколько месяцев – представь, как тяжело привыкать сотрудникам. Любой, кто прибывает с материка, приносит с собой опасные идеи. Каждый раз, когда «Песочные часы» доставляют сюда новую группу гостей, мы рискуем столкнуться с обманом. Вот почему я так настойчиво проповедую преданность делу. Понимаешь?

Помедлив, она кивнула.

– Хорошо. Так что выполняй мои указания и избегай тех, кого я советую избегать. Если не хочешь, чтобы твоя собственная верность вызвала еще больше сомнений, чем раньше.

Она изумленно разинула рот:

– Кто?..

– А кто нет? – Я приподняла бровь. – Они все опасаются, что тебе нельзя доверять.

– Мне можно доверять, – пробормотала она.

– Обычно я считаю свои решения разумными, но, честно говоря, уже начинаю задумываться, правильно ли я поступила, включив тебя в ВК. Эти побочные связи для тебя важнее меня.

– Это неправда.

Я потеребила шарф:

– Если ты хочешь занять место Гордона в роли моей правой руки, я должна быть абсолютно уверена в твоей преданности.

Девчонка вскинула голову, явно изумленная тем, что я так открыто говорю об иерархии в рядах сотрудников. Странно, что она так удивилась. Я всегда считала, что честность – лучшая политика.

– Что я могу сделать? – робко спросила она. Есть ли на свете что-нибудь более мерзкое, чем покорная женщина? – Чтобы доказать свою преданность?

Я слишком долго молчала, пока решала, готова ли она к такому заданию. Возможно, еще слишком рано.

Она вытерла ладони о джинсы, ожидая ответа.

– Думаю, тебе пора пройти второе ИБ.

Она замерла:

– После моего первого ИБ прошел всего месяц.

– Хочешь сказать, ты не готова? Предпочла бы отдать эту возможность кому-то из своих товарищей?

– Нет. Я готова. Сделаю все, что вы считаете нужным.

Я опустилась на диван рядом с ней, взяла ее за руку и переплела наши пальцы:

– Вот и умница.

Глава тридцать шестая

Кит

декабрь 2019 года

ВСЕ ЭТО ВРЕМЯ я пыталась понять, кто меня предал – Эйприл или Джорджина. Оказалось, ни та ни другая.

С тех пор как Гуру рассказала мне о камерах, я начала искать их по острову. Они были повсюду. В наших гостевых домиках они выглядели как детекторы дыма. В помещениях для занятий и в столовой они прятались в фоторамках. Даже в листве изгороди стояли камеры. Они следили за нами везде: возле бассейна, в сарае, рядом с дверями для персонала. Я не сомневалась, что это дело рук Гордона. Я наконец поняла, какую должность он занимал, – ответственный за безопасность. Именно благодаря его работе Гуру все знала. Она не читала наши мысли. Она следила за нами.

В моей жизни больше не было шуток, над которыми мы смеялись втроем, вечерних разговоров по душам – я уничтожила дружбу с Эйприл и Джорджиной на пустом месте.

В груди закипал гнев. Я расхаживала по коридору на втором этаже в доме Гуру. До полуночи оставалось несколько минут. То, что я не видела здесь камер, не означало, что их нет. На стене висела картина, написанная масляными красками в стилистике Мунка: лысая женщина хваталась за расплывающуюся голову, разинув рот в немом крике. Одного такого изображения было достаточно для того, чтобы испугаться, но подобных картин здесь насчитывалось шесть штук – на обеих стенах коридора висело по три полона. Каждый раз, когда я приходила на занятия к Гуру, меня провожали взглядом эти шесть близняшек. Может, они напоминали присутствующим о необходимости смотреть в глаза своим страхам – или о том, что произойдет, если мы этого не сделаем.

Я ощупала собственную лысую голову, к которой все еще не привыкла. Гуру говорила, что избавление от волос – один из способов, позволяющих разорвать нашу связь с прошлым. Если у меня больше не будет волос, я не смогу их выдергивать. Иногда я скучала по теплу вокруг шеи или по неаккуратному пучку на макушке. Мне не хватало возможности выбирать прическу под настроение. Возможности почувствовать себя красивой. Многие женщины выглядели шикарно и с обритой головой, но я ведь не Натали Портман. Я и без зеркала знала, что стрижка под ноль мне не идет.

«Красота не имеет значения, – упрекнула себя я. – Во мне говорит страх быть отвергнутой».

Я ждала, когда меня позовут в комнату, где София обычно лечила заболевших гостей. В центре стоял стол для осмотра с креплениями для ног, а вокруг – три шкафчика на колесиках с медицинскими принадлежностями. В углу ютились костыли, которыми никто еще никогда не пользовался. Лекарства Гуру хранила в шкафчике под замком в своем кабинете. Ни у кого бы язык не повернулся сказать, что «Уайзвуд» не готов к чрезвычайным происшествиям.

Я прижалась ухом к двери, услышала шарканье и тихие разговоры, но ничего, что дало бы мне подсказку. Жаль, что Гуру не сообщала нам заранее, в чем суть данного испытания. Неведение только плодило тревожные мысли. Наверное, это была такая предварительная проверка. Страх не должен иметь над нами власть ни перед ИБ, ни во время самого испытания.

Я вздрогнула, услышав тихий стук в дверь с обратной стороны.

– Кит, – донесся оттуда голос. – Постучи, когда будешь готова.

Я расправила плечи и постучала. По ту сторону двери ждала София, буквально излучавшая радость от предвкушения. Комната у нее за спиной, освещаемая всего несколькими свечами, была погружена в полумрак. Я шагнула внутрь.

Стол для осмотра передвинули вперед. Остальное пространство занимали подушки: по три в два аккуратных ряда. На подушках сидели члены ВК: Гордон, Рут и Дебби в первом ряду, Сандерсон, Рейанна и Джереми во втором.

– Кит, добро пожаловать на твое второе ИБ. Сегодня ты пройдешь… – София сделала театральную паузу. – Испытание Болью.

У меня внутри все всколыхнулось.

– На протяжении всей нашей жизни мы испытываем эмоциональную боль, но есть также и физическая боль. На самом деле боль – это неизбежность. – София наклонила голову набок. – Или все-таки нет? – Она пугающе близко наклонилась ко мне. – Хочешь, я буду первой? Я бы все отдала, чтобы повторить свое второе ИБ.

Я не смогла выдавить ответ, только молча помотала головой. София пожала плечами и протянула что-то маленькое и пластиковое:

– Вот это нужно вставить в ухо.

– Зачем? – Я осмотрела наушник, после чего сунула его в правое ухо.

– На всякий случай. Теперь мне нужно, чтобы ты легла на стол.

Все мое тело затряслось. Я забралась на стол и легла на спину.

– Боль – это выбор, – сказала София остальным. – По мнению ученых, страх преувеличивает боль. Если вы расслабитесь и поверите, что опыт, который вам предстоит пережить, не будет болезненным, то почувствуете лишь малую доли от той боли, которую испытали бы, если бы нервничали. Следовательно, ключ к избавлению от боли кроется в том, чтобы преодолеть страх. – София понизила голос: – Перевернись на живот.

Я перевернулась и уткнулась лбом в тыльную сторону рук. София помыла руки в раковине в углу, а потом достала латексные перчатки.

«Ты совсем свихнулась? – вдруг возникла у меня в голове Нат. – Беги оттуда на хрен!»

Совсем другой голос зазвучал у меня в правом ухе:

– Что там творит Джереми?

Гуру.

Я приподняла голову и бросила взгляд на коллег, стоящих на коленях. Джереми находился во втором ряду и весь трясся. Я не могла ответить Гуру, даже если бы знала, что сказать, – у меня был только динамик, без микрофона. Я представила, как она сидит у себя в кабинете с маминым шарфом на шее. Гуру теперь носила его каждый день.

Рейанна бросила на Джереми осуждающий взгляд и отшатнулась от него, когда он качнулся в ее сторону.

– Господи боже мой.

– Дружище, ты в порядке? – спросил Сандерсон, наморщив лоб.

Джереми наклонился вперед и уперся руками в пол:

– Простите, мне что-то нехорошо.

– У тебя упал сахар в крови? – София поспешила к нему.

Тот отмахнулся:

– Я просто слишком чувствительный. Не обращайте на меня внимания.

У Софии загорелись глаза.

– Можно по-быстрому окунуться в океан – это всех нас взбодрит! – Она окинула взглядом всю группу, но желающих не нашлось.

– Нужно действовать по плану, – возразил Гордон.

– И как мы это сделаем, если хлюпик Джереми отключится? – проворчала Рейанна.

– Оставьте его в покое, – ответила Рут, сжимая плечо Дебби; та смотрела на Джереми со слезами на глазах.

«Прикосновения запрещены», – невольно подумала я.

– Не обращайте на меня внимания, ребята, продолжайте, – сказал Джереми.

Я бы впала в панику от такой реакции, но он тоже не знал, что сейчас произойдет. Джереми впервые присутствовал на втором ИБ.

– Спроси у него, почему он сам еще не прошел Испытание Болью, – сказала Гуру.

Я закусила губу. Меньше всего на свете мне хотелось отвешивать пинок другу, который и так был не в лучшем положении.

– Разве ты не хочешь помочь Джереми на его пути к бесстрашию?

– Почему ты сам еще не прошел второе ИБ, Джереми? – спросила я.

Он удивленно поднял на меня взгляд. Его лицо было серым как пепел.

– Добавь, что он состоит в ВК дольше, чем ты, – добавила Гуру.

Зачем она переключала мое внимание на Джереми? ИБ предназначались для того, чтобы я могла еще на шаг приблизиться к Улучшенному Бытию. Почему она не обсудила это с Джереми во время индивидуального занятия? Какой смысл его стыдить при всех?

– Ты что, хочешь помешать его прогрессу? Как ты будешь жить с мыслью о том, что из-за тебя он утратил успех, достигнутый таким тяжелым трудом?

– Ты состоишь в ВК дольше, чем я, – произнесла я так, чтобы все услышали. Хоть бы остальные догадались, что я просто повторяю слова Гуру. Джереми ведь должен понимать, что я хочу, чтобы все закончилось поскорее.

– Ничего больше не говори, пока он не ответит, – сказала Гуру.

Последовало молчание. Я подумала, что София не причинит мне бо́льшую боль, чем эта тишина. Никто не шевелился. Джереми уставился на меня. Наконец он ответил слабым голосом:

– Потому что… мне страшно.

– Возможно, ему все-таки не место в ВК.

Я уткнулась лбом в руки, молясь о том, чтобы Гуру на этом закончила.

– Повтори.

Я пробормотала:

– Возможно, ему все-таки не место в ВК.

– Не испытывай мое терпение. Да, сейчас ты моя любимица, но это не значит, что завтра я не смогу тебя наказать.

По груди и шее пополз горячий румянец стыда. Хотелось скорее вернуться к испытанию. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Гуру произнесла:

– Я предупреждала тебя на его счет. Завтра ты скажешь Джереми, что, если он планирует покинуть наше сообщество, я легко отправлю видео, в котором он проходит первое ИБ, его бывшему работодателю.

Я чуть не ахнула. На следующий день после инициации я спросила Джереми о его признании. Как долго он подделывал отчетность? Знал ли об этом кто-нибудь в его компании?

Он с грустью посмотрел на меня:

– Думал, ты все поняла. Я это выдумал, Кит. Готов поспорить, как минимум половина из наших коллег преувеличила свои грехи – если не полностью выдумала, – чтобы перещеголять друг друга. Чтобы заслужить одобрение Гуру.

С одной стороны, я испытала облегчение, узнав, что не я одна приукрасила свою тайну. С другой стороны, я расстроилась: разве мы можем освободиться от страха перед осуждением, если все наши проступки выдуманы? Какой в этом смысл?

– Продолжайте, – сказала Гуру у меня в ухе.

К Джереми вернулся более-менее здоровый цвет лица, так что София отошла от него и спокойно продолжила приготовления. Она взяла с металлического подноса спиртовой тампон и разорвала упаковку. Затем погладила меня по правой ноге, пока я не обмякла на столе, будто труп. Она протерла спиртом подушечку большого пальца ноги. У меня перехватило дыхание.

– Метка на пальце – это дань всем знаниям, которые мы обрели, – сказала София. – Три вер- шины треугольника символизируют три принципа «Уайзвуда». Треугольник и ствол вместе образуют вечнозеленое дерево, напоминающее нам о том, где началось наше перерождение. А вписанные в узор буквы И и Б означают «Испытания Бесстрашия», ради которых мы все здесь и собрались.

«Это просто татуировка». Я выдохнула, вспомнив свою звездочку на виске. Я набила ее через неделю после маминой смерти. Нат тогда подумала, что я свихнулась. То же самое она сказала бы и сейчас. Но чем это отличается от ситуации, когда парень набивает на груди имя девушки? Или когда члены семьи в память об умершем близком делают одинаковые татуировки в форме ангельских крыльев? Нам хотелось выразить свою преданность делу, оставить на себе ежедневное напоминание о том, к чему стремимся. У всей пережитой боли был смысл. Гуру часто напоминала нам о том, что боль – это прощальный дар покидающего нас страха. В нашем случае все так и было. С каждым испытанием мы на шаг приближались к бесстрашию. Я не знала, как объяснить это Нат, чтобы она поняла.

«Ее здесь нет, – напомнила я себе. – Не поддавайся страху перед осуждением».

Если бы моя сестра действительно находилась тут, она бы сказала, что я хожу за Гуру хвостиком, как пустоголовая собачка без своего мнения и разума, но это было не так. Я знала, что Гуру мной манипулирует. Я знала, что она настраивает нас друг против друга, чтобы мы сближались только с ней, а не между собой. Я знала: она говорит мне то, что я хочу слышать, чтобы усилить свою власть надо мной.

Но меня интересовали не столько причины ее действий, сколько сами действия. Каждое подмигивание, каждый комплимент, каждое объятие – все это дарило мне ощущение нужности. Большую часть времени мне было не важно, говорит ли она остальным все то же самое. Я жаждала ее одобрения.

Гуру не пыталась втиснуть меня в рамки, которые бы меня стесняли, не заставляла меня жить так, как мне не хочется. Она могла проявлять жесткость, но в то же время она оставалась правой: страх – это чудовище, которое создаем мы сами. Страх владеет нами только до тех пор, пока мы ему это позволяем.

«Ты неудержима, как прилив, Котенок. Ты тот самый человек, которого не хватало “Уайзвуду”».

– Сандерсон? Рейанна? – позвала София.

Они встали. Сандерсон откашлялся:

– Я не уверен, что согласен…

Рейанна скривилась. Он сглотнул и подошел к столу.

– Ты держи ноги, а ты – руки, – велела София.

Потные ладони обхватили мои лодыжки, сухие – стиснули запястья. Я напомнила себе: Гуру говорила, что прикосновения допускаются во время испытаний, если они не приносят удовольствие. Я заставила себя не думать о том, как давно я не прикасалась к другим людям – помимо Гуру, – не считая упражнений на занятиях. Но цифра все равно всплыла в мозгу: шесть с половиной месяцев. Я отказывалась думать о маминых объятиях и поцелуях последнего бойфренда. Я проигнорировала крамольную мысль о том, что прикосновения – это форма социализации, а социализация – это как раз то, что делает нас людьми.

Я старалась не двигаться. Интересно, чувствовала ли Рейанна, как пульсируют венки у меня на запястьях? София коснулась спины, чтобы успокоить меня, она продолжала говорить о важности боли и о том, как она делает нас сильнее.

– Шоу начинается, – объявила она наконец. Хрустнув коленями, София присела, чтобы оказаться на одном уровне со мной. Ее ногти вонзились мне в плечи. – Я хочу поблагодарить тебя за то, что ты делаешь. За то, что помогаешь вернуть ее.

Я покосилась на доктора:

– Кого?

Та указала на стул в углу комнаты:

– Розу. Каждый раз, когда я чувствую себя особенно живой, как сейчас, когда кровь так и звенит в жилах, ко мне возвращается дочь. Сегодня ты помогла ей оказаться здесь.

Она ведь говорила в переносном смысле, да?

Рейанна отодвинула Софию:

– Давай-ка к делу, док. – Она заняла место Софии возле моей головы и достала зубочистку изо рта. – Сейчас нужно побыть смелой.

Я уткнулась подбородком в стол и встретилась взглядом с Рейанной. Лучше не думать о том, что у доктора, который будет колоть мне ногу иголкой, возможно, галлюцинации.

– Будет очень больно, – добавила Рейанна, обдавая мое лицо вонючим дыханием, – но всего десять минут. Всего сотня вдохов и выдохов: мы с тобой сделаем их вместе. Готова? Начинаем дышать?

Я кивнула, не в силах сдержать дрожь. В голове промелькнула лихорадочная мысль: нужно знать, что меня ждет. Я оглянулась через плечо. София держала в руке ручку для прижигания. Кончик устройства светился красным. Рейанна заставила меня повернуть голову обратно к ней:

– Скоро ты перестанешь бояться боли, я тебе обещаю.

Когда мне набивали звездочку, я ощущала на коже россыпь пчелиных укусов, но сейчас, когда кончик ручки коснулся моего пальца, я ощутила острую, раскаленную добела боль. Я дернулась и закричала.

– Держите ее крепче, – велела София.

Давление на мои руки и ноги усилилось. Ручка продолжила двигаться по коже. Когда запах горелой плоти донесся до моих ноздрей, я перестала стонать. Я уже почти не чувствовала ногу. Страх наконец начал покидать мое тело.

Глава тридцать седьмая

Натали

9–10 января 2020 года

Я ЖДУ ПОД СОСНОЙ, присев на корточки. Град рикошетом отлетает от деревьев. Убедив себя, что женщина в маске ушла, я бросаюсь к дорожке из наших следов, чтобы вернуться назад, но, вероятно, она водила меня кругами, чтобы я не поняла, где нахожусь и как отсюда выбраться, – все вокруг выглядит незнакомым. Точнее, все выглядит слишком знакомо: все деревья похожи друг на друга. Я будто попала в лабиринт. Ко мне приходит все то же пугающее чувство, что терзало меня с самого приезда на остров: за мной следят.

Смотрю по сторонам. Сердце колотится. Мне страшно позвать на помощь.

– Эй, кто-нибудь? – кричу я.

Никто не отвечает.

«Какой гуру станет бросать человека на верную смерть от холода?»

Буря никак не стихает. Валит снег, густой, как туман. Моя куртка рассчитана на арктические условия, но волосы промокли, а уши замерзают. Натягиваю на голову капюшон, и он тут же отрезает обзор: не вижу ничего, что происходит справа и слева от меня. Снимаю его – страшно находиться в неведении.

Зачем я пошла сюда за ней? Как я могла так глупо поступить?

Я уже готовлюсь вновь закричать, как вдруг слышу треск. Резко оборачиваюсь, но за спиной никого. С минуту, может, и дольше, я стою на месте. Ничего не происходит, только бесконечно сыплется град. Снова слышу треск. Теперь я уверена, что это кто-то хрустит костяшками пальцев.

Она надо мной издевается?

Медленно поворачиваюсь вокруг своей оси. Деревья будто смыкаются в тесное кольцо. Прислушиваюсь, ожидая нового хруста, но слышу только завывание ветра. Может, мне почудилось? Лучше здесь не задерживаться.

Бросаюсь бежать, сама не зная, от чего или от кого пытаюсь скрыться. Вслепую продираюсь через переплетения веток. Сучья царапают меня, иголки цепляются за куртку. Если я хочу найти эту дверь, мне нужно выбрать какую-то тактику, но я не могу остановиться и подумать – самая примитивная часть мозга громче всех кричит: «Быстрее, быстрее!» Я слишком поздно замечаю выступающий из-под земли корень под ногами.

Ботинок цепляется за корень. Я со стоном падаю на землю, выставив ладони вперед, и больно прикусываю губу. Пару секунд я лежу лицом вниз и воображаю, как меня настигает армия «Уайзвуда». Представляю, как они переворачивают меня, а у меня из глаз, ушей и носа течет кровь. Так и вижу, как они бросают мой труп, похожий на восковую фигуру, в торопливо вырытую могилу. У меня в волосах копошатся черви, а рот разинут в беззвучном крике.

Но ничего не происходит. Никто не приходит. Я приподнимаюсь и оцениваю масштабы катастрофы. Ладони содраны. Горло болит. Я облизываю нижнюю губу. Она кровоточит и уже начинает распухать. Шевелю ступнями. Ноги не подвернула, связки не растянула. Все в порядке.

Подтягиваю колени к груди. Женщина в маске предупредила меня, что «слово Гуру – закон». Может, это и была Ребекка? Стала бы она сама браться за такую грязную работу?

Ни за что не поверю, что в «Уайзвуде» проходят обычную программу самосовершенствования. Либо кто-то из сотрудников занимается самоуправством, либо Ребекка узаконила здесь психологические войны. А вдруг именно так они и контролируют гостей и сотрудников – запугивают их, чтобы они не смели возразить? С тех самых пор, как я здесь, Кит все время где-то бегает, выполняя указания Ребекки. Она их всех надрессировала, как собачек. Когда выберусь с этого богом забытого острова, я так протащу эту дамочку по грязи, что она до конца жизни не отмоется.

Делаю глубокий вдох. Нужно продолжать двигаться. Заставляю себя подняться на ноги.

Не знаю, как долго иду. В какой-то момент руки и ноги немеют. Через некоторое время перестаю замечать, что из носа течет, а разбитая губа пульсирует болью. Когда впереди наконец начинает маячить темная громада изгороди, я чуть не плачу от облегчения. Дальше иду между деревьями и стеной, ощупывая искусственную листву. Наконец добираюсь до одной из дверей и чувствую гордость и страх одновременно. Кто ждет меня по ту сторону? Тянусь к ручке, и меня охватывает дежавю.

Дверь заперта. От злости начинаю колотить в нее, уже не думая о том, что меня ждет. Стучу так долго, что на руке успевает расползтись синяк. Зову на помощь, пока не срываю голос. В ответ получаю абсолютную тишину. В лесу, у меня за спиной, не слышно никакого движения. Я не могу ни пройти сквозь стену, ни перелезть через нее. За мной никто не придет.

Нахожу самое большое дерево поблизости и устраиваюсь под ним, чтобы укрыться от снега и постепенно стихающего града. Выставляю на часах будильники через каждые двадцать минут, чтобы вставать и разогреваться прыжками и бегом на месте. Вспоминаю тот год, когда пообещала себе чаще медитировать. Теперь я воскрешаю в памяти эти занятия, пытаюсь найти какой-то внутренний дзен и заглушить голос в голове, который кричит, что я здесь умру. А потом жду.

Много часов спустя восходит солнце. Небо расцветает, как синяк на скуле: фиолетовая дымка и персиковые пятна. Рассвет производит жутковатое ощущение, заливая остров желтушным сиянием. Снег продолжает сыпаться, ветер – выть. Какая-то птица кричит у меня над головой, но из-под дерева ее не видно. К этому моменту адреналин в крови успевает полностью растаять, но я не смыкаю глаз. Час за часом неотрывно смотрю на дверь, призывая ее открыться, пока мне не начинает казаться, что пульс превратился в часы, тикающие где-то вне моего тела, и все их слышат, но не обращают внимания.

В замке поворачивается ключ. Спешу выбраться из укрытия и стряхиваю с куртки хвою. Дверь открывается. Я готовлюсь встретиться с неизбежностью.

Из дверного проема высовывается голова Кит:

– Нат?

Я кричу что-то нечленораздельное. Еще никогда не была так рада видеть свою идиотскую сестру. Кит оглядывается через плечо, выходит в лес и закрывает за собой дверь. У нее в руках мои шапка и шарф.

Она протягивает их мне, потом отшатывается:

– У тебя ранка на губе.

Натягиваю шапку, стуча зубами:

– Выведи меня отсюда.

Она кивает, широко раскрыв глаза:

– Я пришла, как только узнала.

Наматываю шарф на шею:

– Пойдем.

Она открывает дверь, я пулей вылетаю из леса и мчусь к своему домику. Кит трусцой бежит за мной, тяжело дыша. Добравшись до двери, я сгибаюсь пополам и упираю руки в колени:

– Скажи мне, что у тебя есть ключ.

Она вытаскивает из кармана ключ-карту и отпирает дверь. Заталкиваю Кит внутрь, та отшатывается от моих рук.

Когда мы обе оказываемся в комнате, я захлопываю за нами дверь, стаскиваю с себя куртку, срываю с кровати одеяло и заворачиваюсь в него, стуча зубами. Нижняя губа кажется такой раздутой, будто на ней выросла еще одна губа. Кит молча садится на стул. Я расхаживаю взад-вперед по комнате, поддавшись новому приливу адреналина.

Потом я бросаю на сестру злой взгляд:

– Что это за место такое?

Она косится на детектор дыма на потолке:

– Знаю, здешние методы могут показаться излишне жесткими, но…

– Кит, меня оставили одну в лесу в январе на… – я проверяю время, – пять часов.

Она кивает, будто произошла небольшая неприятность:

– Мне тоже не всегда нравятся практики.

– Я не записывалась ни на какие практики! – кричу я.

– Иногда в процессе обучения бывает сложно понять, что ты должна из него вынести, но в кажущемся безумии Гуру всегда кроется метод.

Я резко разворачиваюсь к ней, роняя одеяло:

– Так эта женщина, которая бросила меня в лесу, и была Ребекка?

Кит морщится:

– Нет, конечно. Ее статус не позволяет лично проводить практики.

– Тогда кто это был?

Она пожимает плечами:

– Одна из сотрудниц.

– Рейанна?

Кит отводит взгляд – значит, да. Она поджимает губы, отказываясь говорить. Но и без слов все ясно.

– Я хочу поговорить с Ребеккой. Сейчас же. – Личность автора анонимного письма перестает быть загадкой. Если Ребекка и не отправляла его сама, она точно имеет к этому отношение. Все здесь контролирует один кукловод.

– Это невозможно.

– А потом я хочу убраться с этого острова. Как можно скорее.

Вслед за Кит я смотрю в окно, в которое продолжает стучать снег.

– В такую погоду нельзя плыть. Это опасно.

– Опаснее, чем остаться в лесу в минусовую температуру? Я могла заработать переохлаждение, Кит! Я могла умереть!

– В тебе говорит страх перед болью.

Я с трудом сдерживаю желание придушить сестру и ухожу в ванную. Двенадцать часов назад я клялась какой-то фее в небесах, что готова умереть за Кит. Теперь я готова ее убить.

Я хочу посмотреться в зеркало, но потом вспоминаю: в этой адской дыре нет зеркал. Заворачиваю волосы в жесткое банное полотенце, смачиваю кусочек туалетной бумаги и морщусь, прикладывая ее к губе. Даже без зеркала можно понять, как сильно она раздулась. Когда я возвращаюсь в комнату, Кит снова смотрит в потолок. Подхожу поближе к сестре и нависаю над ней:

– Рейанна угрожала мне хозяйственным ножом.

Кит мрачнеет:

– Это было неправильно с ее стороны.

– Да что ты говоришь?

– Мы стараемся избегать насилия.

Я фыркаю, потом понижаю голос:

– Как только можно будет плыть, я уезжаю. И ты поедешь со мной.

Кит моргает:

– Нет, Нат, не поеду. Никуда отсюда не поеду. Теперь мой дом здесь.

– Знаешь, что я думаю? По-моему, ты буквально кричишь о том, что тебе нужна помощь. Ты хочешь выбраться отсюда, но не можешь, потому что Ребекка промыла тебе мозги и внушила, что, eсли ты уедешь отсюда, настанет конец света.

– Я уже говорила тебе, что промывание мозгов – это не доказанное наукой понятие.

– Дай мне поговорить с Ребеккой.

– Ни в коем случае. – Кит напрягается всем телом. – Ты начнешь оскорблять ее и опозоришь меня. Мне и до «Уайзвуда» не нужно было, чтобы ты лезла в мои дела, а теперь тем более. Я пришла за тобой в лес, потому что хотела тебе помочь, вот и все.

Новообретенная напористость сестры застает меня врасплох. Я указываю на свою распухшую губу:

– И как, помогла?

– Ты сама пронесла сюда телефон.

– Так вот в чем мое великое преступление?

– Ты солгала нам.

– Ты знаешь, почему я не люблю оставаться без телефона, Кит.

– Это был шанс преодолеть свой страх.

Прожигаю ее взглядом:

– Где ты вообще была всю ночь? Я раз десять проверяла твой номер. Места себе не находила от тревоги.

– Я пыталась отговорить Гордона от очень глупого поступка.

– Почему он так странно себя ведет?

Сестра хмурится, поглядывая на детектор дыма:

– Он пресмыкается перед Гуру.

«А ты, стало быть, нет?» – думаю я, приподняв одну бровь.

Она резко поворачивается ко мне, и я начинаю беспокоиться, не озвучила ли случайно свою мысль.

– Ты давно уже ничего обо мне не знаешь, Натали.

Я смотрю на ее остриженные волосы и потускневшую кожу. Ямочки на щеках исчезли. Во взгляде не осталось легкости. Пытаюсь найти черты своей сестры, но она превратилась в бледную тень того урагана, которым была когда-то. Она ожесточилась.

Я понимаю, что Кит права. Она наклоняет голову набок:

– Ты вчера упоминала, что нам нужно поговорить.

– Сейчас неподходящий момент.

Она сжимает левую руку в кулак, потом расслабляет:

– Очень даже подходящий.

– Отстань, Кит. Я не в настроении.

– С тех пор как мы были маленькими, я успела отрастить хребет. Ты больше мной не командуешь. Либо говори сейчас, либо вообще не говори.

– Ладно, – отвечаю я. Теперь мне даже хочется поскорее выплюнуть страшные слова. Мысль о том, какую боль они ей причинят, вызывает у меня одновременно восторг и отвращение к себе. – Мама спланировала свою смерть. А я ей помогла.

Глава тридцать восьмая

Кит

декабрь 2019 года

Я НЕ ДОЛЖНА БЫЛА хромать. Преодолев второе ИБ, я освободилась от боли.

И все же я осторожно наступала на правую ногу, прибираясь в классе после занятия: вытряхивая мусорное ведро и поправляя стулья. Чтобы отвлечься от пульсирующего ощущения в ступне, я набросала для себя несколько заметок: у кого из учеников замедлился прогресс, как я могу им помочь. Жгучая боль стрельнула от пальца вверх по ноге, заставляя меня поморщиться. Я надеялась, что татуировка быстро покроется болячкой.

«Татуировка? – язвительно возразила Нат. – Может, будем называть вещи своими именами? Тебе поставили клеймо. Как долбаной овце».

«Это символ. Я больше не боюсь боли».

«Да как ты можешь верить в эту хрень?!» – закричала она.

Я заскрипела зубами. Сестра всю жизнь указывала мне, как я должна думать. Она считала, что неспособность ни во что не верить делает ее умной. Когда я была в третьем классе, она высокомерным тоном сообщила мне, что Санты не существует. Мама с удовольствием продолжала бы играть в него – пачкать записки с благодарностями сажей, поедать печенье – до самого нашего отъезда в университет, если бы Нат не разрушила иллюзию.

В подростковом возрасте сестра решила, что она больше не верит в Бога. Она указывала на логические дыры в богословии, нестыковки в сюжетах, которые мы все детство читали на уроках катехизиса. Но ей мало было перестать верить самой; ей обязательно надо было высмеивать любого, кто еще продолжал верить в Бога. Она не находила в вере то, что находила я: утешение, ощущение того, что где-то там есть кто-то, кто помогает добру немного перевешивать зло – или хотя бы оставаться в равновесии с ним. И что с того, что мне не хотелось верить в случайность и бессмысленность нашего существования? Что с того, что я хотела видеть в жизни какой-то смысл? В конце концов, какая разница, кто прав, верующие или неверующие? Наши взгляды имеют значение здесь и сейчас.

Нат гордилась тем, что уничтожала то, что казалось ей чушью. Она считала, что привычка во всем сомневаться делает ее лучше. По-моему, она просто делала ее несчастной. Если я позволю ее голосу и дальше влезать в мои мысли, она отнимет у меня «Уайзвуд» точно так же, как отняла Бога.

Я открыла дверь домика. Меня окатило волной ледяного воздуха. Я спрятала подбородок в воротнике куртки, с ужасом ожидая, что скоро от холода начнут склеиваться волоски в носу. Солнце с трудом пробивалось сквозь облака цвета грязной мыльной воды.

Теперь я понимала, почему в это время года здесь так мало гостей.

В такие дни я скучала по пустыне Сонора, где провела детство, – по вечной жаре, по карнегиям, издалека похожим на ковбоев, по розовым и красным пятнам бугенвиллеи. Тогда я не понимала, зачем люди вообще год за годом терпят зиму. Повзрослев, я стала одной из них – тех самых людей, которые по несколько месяцев подряд ругают темноту и лютый холод.

Не успела я запереть дверь домика для занятий, как заметила, что неподалеку топчется Джереми, насвистывая, чтобы придать себе непринужденный вид. Я тут же потянулась к волосам, но нащупала только лысую голову.

Сегодня утром я не обращалась к нему на занятиях и даже не смотрела ему в глаза – отчасти из-за того, что Гуру велела мне прекратить общение с ним, отчасти – чтобы оттянуть момент, когда придется передать ему ее угрозу.

– Как твоя нога?

Я осмотрелась. Никого из массовки поблизости не было.

– Все хорошо, спасибо. – Я направилась к столовой, показывая, что разговор окончен.

Джереми зашагал рядом со мной, не отставая:

– Ты как будто хромаешь.

Я не ответила.

– Ты бы взяла у Софии гель или мазь. Так рана быстрее заживет.

– Я уже взяла.

Он потянулся к моему плечу, но я увернулась от прикосновения.

– Ты уверена, что все в порядке?

– Я же сказала, что да. Зачем ты еще раз спрашиваешь? – Я мимоходом подметила: из одного из гостевых домиков доносятся едва слышные всхлипы.

– Потому что тебя вчера заклеймили.

– Тише. – Я резко остановилась и посмотрела по сторонам. Мы все еще были одни. – Ты что, сомневаешься в полезности ИБ?

– А ты нет? Это же шрам на всю жизнь.

Джереми никогда еще не высказывался так бесцеремонно – вероятно, он ужасно боялся проходить второе ИБ.

– Для меня это почетный орден, а не шрам. И тебе бы лучше последовать моему примеру как можно скорее.

– Почему?

– Иначе Гуру отправит видео первого ИБ твоему бывшему начальнику.

Джереми зло сверкнул глазами:

– Зря я вообще… – Он не договорил.

У меня по шее пробежали мурашки.

– Ты, случайно, не начал сомневаться в своем решении вступить в ВК?

Он всмотрелся в мое лицо:

– Что ты будешь делать, если я скажу «да»?

Я помедлила. Мое второе ИБ потрясло его сильнее, чем я думала.

– Я должна действовать в интересах «Уайзвуда». Как и все остальные. Так что давай-ка ты хорошенько подумаешь, прежде чем говорить то, о чем потом пожалеешь. Я не могу допустить, чтобы мою верность поставили под сомнение.

«Во второй раз», – мысленно добавила я.

Его лицо вспыхнуло.

– Неужели тебя не волнует ничего, кроме нее?

Откуда вдруг эта враждебность?

– Я думала, ты тоже восхищаешься Гуру.

– Сложно восхищаться лгуньей.

Я разинула рот от удивления:

– О чем ты?

Он перевел взгляд на крошечную камеру, закрепленную на крыше ближайшего гостевого домика. Ее невозможно рассмотреть, если не искать специально. Но она была направлена прямо на нас. Джереми снова посмотрел на меня, а потом едва заметно указал подбородком в сторону изгороди. Я дважды моргнула и оставила его стоять на месте. Мои мысли метались. Я извилистым путем дошла до края территории и выбрала место, где не было ни дверей, ни камер. Через минуту ко мне присоединился Джереми. Деревья за стеной покачивались, подслушивая и перешептываясь, они словно пересказывали друг другу секреты, играя в «Сломанный телефон».

Убедившись, что никто нас не услышит, Джереми придвинулся поближе ко мне. Его взгляд был диким, руки, сжатые в кулаки, тряслись. Из его горла вырвалось рычание.

– Ребекка убила моего брата.

Глава тридцать девятая

Кит

декабрь 2019 года

Я РАЗИНУЛА РОТ и уставилась на Джереми, онемев от шока.

– Когда мы были маленькими, – сказал он, – родители отвезли нас в городок неподалеку посмотреть школьное представление фокусницы-вундеркинда по имени Ребекка. Она выбрала моего брата своим ассистентом для фокуса с наручниками. Гэб был заворожен. Ему всегда нравились фокусы, но после этого он совершенно на них зациклился.

Джереми рассказал мне о жизни Гуру до «Уайзвуда» – о ее образе Мадам Бесстрашной, о трюках, в которых она бросала вызов смерти; о том, как Гэб был ее напарником двадцать лет и как плохо она с ним обращалась. Однако именно Ребекка в конце концов заполучила его наследство.

– Она виновата в том, что Гэба больше нет.

– Я думала, твой брат погиб из-за несчастного случая.

– Он утонул в полузамерзшем озере. Во время одного из ее шоу.

Я подавилась воздухом.

– Даже если все это и впрямь вышло случайно, она все еще в ответе за его смерть.

Дрожь рассеялась по всему телу от холодного ветра, я потерла руки, пытаясь согреться.

– Джереми, это просто нелепо.

Он издал лающий смешок:

– Ты знаешь ее не так хорошо, как я. Я много лет собирал информацию о ней, об «Уайзвуде».

Новый страх пустил корни у меня под ребрами: тревога за безопасность Гуру. Как я могла так ошибиться насчет Джереми? Вся его преданность, все восторги были фальшивкой.

– И что ты планируешь сделать?

Он обвел руками весь остров вокруг нас:

– Она отняла брата у моей семьи задолго до его смерти. Теперь она творит то же самое со всеми, кто здесь живет. Я не могу позволить ей и дальше подвергать людей опасности, отрывая их от близких. Это касается уже не только Гэба.

– И что ты будешь делать? – повторила я.

Пот заблестел у него на висках.

– Заставлю ее ответить за все. Эта женщина манипулировала и помыкала своими последователями много лет. В какой-то момент она наверняка просчиталась и накосячила. Если я найду доказательства, то передам их полиции. Если не найду… – Его лицо помрачнело. – Тогда добьюсь справедливости другими средствами.

Холод уже заполз за воротник и в рукава. Мне не терпелось вернуться поближе к дому – нужно было как можно скорее предупредить Гуру.

– Ты хоть что-нибудь уже нашел?

Джереми подергал себя за бороду:

– Здесь творится много всякой дичи, но никто, кроме меня, не хочет об этом говорить – то ли из-за подписанного договора о неразглашении, то ли потому, что они всерьез верят, что вся эта хрень делается ради их собственного блага. – Он наморщил нос. – Не знаю, где Гордон прячет телефон с компроматом с первого ИБ, – я искал и ни хрена не нашел. Я просмотрел документы Ребекки, ее дневник. Она там ни разу не упоминает Гэба, представляешь?

Я помотала головой, пытаясь решить, нельзя ли все-таки его спасти:

– Мне кажется, ты недостаточно хорошо все обдумал.

– Да я ни о чем, кроме этого, уже несколько лет не думал.

Гуру была права насчет него.

Джереми стиснул мое запястье, тяжело дыша:

– У меня скоро заканчивается отпуск. – Он держал так крепко, что я не могла высвободиться. – Осталось всего несколько недель, а потом мне надо ехать домой. Она должна заплатить за то, что сделала.

Выгорание, уход с работы, нежелание покидать «Уайзвуд» – все, что рассказывал мне Джереми, оказалось ложью. От него буквально исходили волны отчаяния, такие мощные, что я испугалась. Мне казалось, нам удалось добиться успехов на занятиях, но я знала по собственному опыту: у горя бывают непредсказуемые проявления. Его брат погиб почти пятнадцать лет назад, но Джереми все не мог отпустить произошедшее. Может, мне удастся помешать ему воплотить эту дурацкую затею, не навредив ему самому.

– Тебе нужно взять паузу и пересмотреть свой план. Ты хоть понимаешь, сколько жизней можешь разрушить? Мне очень жаль, что так вышло с Гэбом. Его смерть однозначно была трагедией. И Гуру, наверное, могла бы быть с ним подобрее. Уверена, она совершала ошибки в прошлом – как и все мы. – Сердце громко стучало у меня в груди. – Даже визионеры иногда косячат.

Джереми раздраженно уставился на меня:

– Ты знаешь, что я нашел в столе у этого «визионера»? Папки с нашими именами. Да-да, и на одной крупными черными буквами написано «КИТ».

У меня внутри все перевернулось.

– Я успел полистать только свою, но там находились сведения о моем прошлом.

Очевидный вывод пришел мне в голову, и в ту же секунду Джереми его озвучил:

– Вот почему Гордона вечно нет на месте. – И добавил после паузы: – Гуру посылает его собирать информацию о нашей жизни.

– Откуда ты знаешь, что это Гордон?

Джереми закатил глаза:

– Я заглянул в его папку…

– Ты вроде говорил, что успел посмотреть только свою?

– Я хотел понять, кто мне противостоит. Нужно быть сумасшедшим, чтобы накопать грязь не только на всех остальных, но и на себя.

«Или преданным», – подумала я.

– Знаешь, чем он занимался до «Уайзвуда»?

Я хотела остановить его и сказать, что мне все равно, но любопытство не позволяло мне уйти, не дослушав.

– Он был частным детективом. Помнишь историю, которую он рассказал во время твоего первого ИБ про свою семью? Он сказал правду. Какая-то светская львица наняла его, чтобы выяснить, изменяет ли ей муж. При разводе она получила все, включая полную опеку над детьми. Этот мужик так разозлился, что нанял двух киллеров, чтобы убрать Гордона. Все пошло не так: они застрелили его жену и детей вместо него самого. Они скончались в больнице через несколько дней. – Джереми покачал головой. – Звучит как сюжет какого-то плохого боевика с Лиамом Нисоном.

– Если Гордон профессиональный сыщик, то почему он до сих пор тебя не раскрыл? Как он мог не догадаться, зачем ты здесь?

– Я не уверен, что Ребекка рассказывала ему о своем прошлом. Он, вероятно, и не знает, кто такой Гэб. – Джереми в упор смотрел на меня. – Чтобы перестраховаться, я записался в «Уайзвуд» под именем одного друга. Однокурсника. У нас одинаковое телосложение, нас все время принимали за братьев. Он тоже работает аудитором. В соцсетях особенно не светится.

У меня уже голова шла кругом.

– Так, значит, тебя даже зовут не Джереми?

Он приподнял одну бровь.

– А как же?

Тот поджал губы и помотал головой. Он уже потерял уверенность в том, что я выберу его сторону. Я уставилась на него:

– Твой друг хотя бы знает, что ты украл его личность?

Он сжал зубы:

– И мало того что я потерял единственного брата, так Ребекка еще и получила четырнадцать миллионов долларов из сбережений нашей семьи. Я бы не удивился, если бы узнал, что все эти годы она держала Гэба при себе ради денег.

«Это неправда», – сказала я себе. Гуру нельзя винить за то, что люди из ее окружения преданы ей. Если последователи отдают свои деньги ей – «Уайзвуду», – это их собственный выбор.

– «Уайзвуд» построен на деньги нашей семьи. Я чувствую ответственность перед всеми, кто приезжает сюда. Здесь людей обманывают и обворовывают. Я должен положить этому конец.

«Обманывают и обворовывают»! Он совершенно не верил в наши принципы. А я-то восхищалась им. Он помогал мне планировать занятия, слушал мои рассказы о маме даже тогда, когда всем остальным уже наскучило мое горе. Выходит, я о нем ничего не знала, даже его настоящего имени.

Он понизил голос:

– Все время, что я провел здесь, я старался не высовываться. Никому не доверял, ни с кем не сближался. Нельзя было рисковать. – Его голос смягчился. – Потом появилась ты, и, несмотря на все опасения, я открылся тебе. Ты хорошая девушка, я надеялся, что тебя не пригласят в ВК. Когда же это произошло, я сказал себе, что смогу присмотреть за тобой, защитить тебя. Глупая надежда. – Он потер лицо руками. – Не могу смотреть, как эти чудовища тебя калечат. Я рассказал тебе все, потому что ты мне очень дорога, Кит. Я не позволю Ребекке навредить тебе, как она навредила моей семье.

Я выпятила подбородок:

– Она бы никогда этого не сделала.

– Она уже это делает. Она тебя околдовала.

Мне до смерти надоело, что все вокруг лучше меня знают, как мне жить. Джереми волновала только его собственная нелепая история – ему было плевать, кто пострадает от его попыток доказать свою правоту. Я представила, что произойдет, если Гуру придет конец, а «Уайзвуд» рухнет. У меня закружилась голова.

Я проверила часы:

– Я сегодня собиралась пообедать с Рут. Мы хотели разобрать планы занятий.

– Пожалуйста, прошу тебя, не выдавай меня. Я не знаю, что она сделает.

Я закусила щеку изнутри, а потом побрела к столовой, оставив бывшего друга стоять на морозе в одиночестве.

– Они разложены в алфавитном порядке! – крикнул он мне вслед. – Верхний левый ящик стола.

Глава сороковая

Натали

10 января 2020 года

Я ЖАЛЕЮ О СВОИХ словах, как только они срываются с языка. Как я могу быть такой мстительной? Тянусь к сестре, чтобы взять ее за руку, но она отодвигается.

– О чем ты? – Ее голос дрожит.

– Мама умерла не внезапно, – говорю как можно мягче. – Она заставила меня записать ее к врачу, занимающемуся эвтаназией. Она хотела уйти из жизни на своих условиях.

Лицо Кит бледнеет. Меня гложет чувство вины, я смотрю в окно. Снег валит уже не так сильно. Разглядываю снежинки, лениво опускающиеся на землю. Представляю, как они садятся кому-то на языки, ресницы и раскрытые ладошки в крошечных варежках. Вспоминаю, как мы с Кит, еще маленькие, в зимних комбинезонах стояли на тротуаре во время поездки к дяде, запрокинув головы. Прямо как те девушки, выходившие из столовой.

Я заставляю себя продолжить:

– Она умоляла меня, Кит. Сказала, что первой попросила тебя, но ты отказалась. Она хотела сделать это, пока тебя нет. Пыталась уберечь тебя от боли.

Ее губы белеют вслед за щеками.

– Я отказалась, потому что мы с тобой договорились, что она должна бороться. Я даже не попрощалась.

Я сажусь на кровать и смотрю в пол:

– Она сказала мне, что простилась с тобой. Перед твоим отъездом на девичник она сказала, что очень тебя любит и гордится тобой.

Взгляд Кит становится суровее.

– Но я с ней не попрощалась.

Некоторое время мы обе молчим.

– Ты отняла у меня эту возможность. – По ее щеке стекает одинокая слеза. – Ты смогла подержать ее за руку и сказать ей, как любишь ее. Утешить ее в последние мгновения.

Я ничего не отрицаю. Голова начинает пульсировать в такт с разбитой губой.

Кит сцепляет руки в замок:

– Неужели вы обе так плохо обо мне думали? Считали, что я не справлюсь? Что мне лучше упустить шанс попрощаться с родной матерью, чем испытать эту боль?

Я стараюсь ответить еще мягче:

– Я выполняла ее последнюю волю, Кит. – Сколько раз я проклинала маму за то, что она поставила меня в такое положение, и себя за то, что согласилась? Ведь не могла же она не понимать, что я не смогу вечно врать сестре. Она думала, что я заберу наш секрет с собой в могилу?

– Врешь, – выплевывает Кит. – Ты воспользовалась последним шансом стать ее любимицей. В кои-то веки оказаться той, кого она выбрала.

Я вздрагиваю – она бьет по больному. Несколько лет, мучаясь бессонницей по ночам, я лежала в кровати и пыталась понять, что же мной двигало. Было ли это бескорыстным желанием помочь нашей матери? Ведь я взвалила на себя эмоциональную ношу и выполнила ее ужасную просьбу. Или все же я, вечно ощущающая себя в нашей семье третьей лишней, хотела оказаться единственной, кто будет с мамой в последние минуты? Каждый раз, когда я думаю об этом, у меня пересыхает во рту.

Кит хватается за грудь, словно у нее вот-вот остановится сердце:

– Поверить не могу: моя родная сестра так со мной поступила.

Я опускаю голову.

– Ты столько времени скрывала от меня правду. Два года я на стенку лезла, виня себя в том, что меня не было рядом. А оказывается, ты бы мне и не позволила проститься с мамой. – Она наклоняется вперед, обхватывает себя под коленями. – Это твой самый худший поступок за всю жизнь.

– Прости меня, – едва слышно говорю я. Мне хочется обнять ее, но я знаю, что она все равно меня оттолкнет, – вот такой теперь стала Кит. Моя сестра, которая любила обниматься, заплетать всем косички и кататься на закорках, стала неприкосновенной. – Прости, – повторяю я.

Мы долго сидим молча – я на кровати, понурив голову; она на стуле, сложившись пополам. Солнце окончательно восходит. Снег прекращается. Мы все так же сидим и молчим. Всхлипы, истерика, нотации – что угодно было бы лучше удушающей тишины.

– Скажи что-нибудь. О чем ты думаешь?

Она отрывает лицо от коленей и устало смотрит на меня. Я не видела Кит такой с маминых похорон. Она открывает рот и готовится заговорить.

Я задерживаю дыхание.

Глава сорок первая

Кит

28 декабря 2019 года

Я ВЫТАЩИЛА НОУТБУК ИЗ нижнего ящика стола и включила его, постукивая пальцами по клавиатуре и постоянно косясь на закрытую дверь. Спальня и кабинет Гуру – единственные комнаты на острове, где не стояли камеры. У меня было тридцать минут до того, как она закончит принимать душ и выйдет из ванной.

Мой взгляд зацепился за яркое пятно. Под ноутбуком в ящике лежала картина. Я взяла в руки холст и увидела еще два под ним. Я разложила их на столе: на картинах размером семь на девять дюймов изображалась женщина, стоящая спиной к смотрящему. Это Гуру. На одном из полотен на ее голову был надет пакет. На втором – ее тело охватывало пламя. На третьем – она смотрела в сторону, а с языка стекала кровь. На дальнем плане на всех трех картинах присутствовали зрители, зачарованно глядящие на нее широко распахнутыми глазами.

В нижнем левом углу на всех холстах стоял автограф с неразборчивыми инициалами. Я перевернула картины. На обратной стороне виднелась надпись: «Ваши в бесстрашии, Пятеро».

Я понятия не имела, кто такие Пятеро, но в одном Джереми оказался прав: Гуру когда-то была артисткой.

Компьютер загрузился и потребовал пароль. Запаниковав, я выдвинула верхний левый ящик стола. Внутри лежали папки. В глубине виднелись файлы на каждого из членов ВК, разложенные по алфавиту, как и говорил Джереми. Папка с моим именем так и манила меня. Но я не стала ее доставать – у меня не было цели изучать сведения о себе. Я только хотела узнать, правду ли говорит Джереми.

Я промучилась две недели, пытаясь решить, как поступить. Перестала разговаривать с Джереми и без конца думала о том, что о нем нужно доложить Гуру, – признание вертелось на кончике языка, но что-то меня останавливало. Я не знала, что она или Гордон могут сделать, если узнают, кто такой Джереми. Их наказания чаще всего оказывались чересчур суровыми.

Скрывая от них признание Джереми, я день за днем подвергала Гуру опасности. Но наблюдение за Джереми подсказывало, что он не способен ей навредить. Ведь его безумные теории до сих пор не привели его ни к каким результатам. Может, я просто ждала, пока у него закончится время и он вернется домой, так и не причинив никому вреда. Я стала меньше есть – собственное двуличие комом стояло в горле. Это было проявлением слабости: я хотела, чтобы все решилось как можно проще. Это было предательством по отношению к Гуру.

Я переключила внимание на переднюю часть ящика. На первой же папке обнаружился ярлычок с надписью «Пароли». Я открыла ее и изучила аккуратную табличку. Должно быть, это сделала Гуру – Гордон ни за что бы не одобрил распечатку документа с ключами к безопасности «Уайзвуда». Я нашла пароль из случайного набора знаков и ввела его, затаив дыхание. Полгода моего лица не касался холодный свет монитора. Я ненавидела себя за то, что нарушила запрет.

Рабочий стол загрузился.

Я нажала на значок «Гугл Хрома» и вбила имя «Гэбриел Купер». Поиск выдал более восьми миллионов результатов. Тогда я попробовала набрать «Мадам Бесстрашная». Первая ссылка вела на страницу «Википедии». Я нажала на нее и пролистала до раздела «Карьера».

«Бесстрашие. Удушение. Темнота. Надрез. Одиночество. Погребение. Пробуждение. Вертикаль. Сожжение. Оледенение (отменено)».

В статье размещались фотографии с некоторых перформансов. Под заголовком «Сожжение» оказалась фотография молодой Гуру и крепкого мужчины, закинувшего руку ей на плечо. У него был такой же крючковатый нос, как у Джереми. Я бросила взгляд на подпись: «Мадам Бесстрашная и ее ассистент Гэбриел Купер перед началом “Сожжения”, 2000 год».

Я сглотнула. Мне хотелось верить, что этот злосчастный мужчина с лохматыми волосами и золотыми глазами не имеет никакого отношения к Джереми, но я не могла не заметить схожие черты: улыбка и ямочка на подбородке.

Раздел «Оледенение» был короче остальных и не содержал фотографий: «3 января 2005 года Мадам Бесстрашная предприняла попытку побить рекорд по времени нахождения в воде температурой ниже 35 градусов (по Фаренгейту). Трагическое стечение обстоятельств и отсутствие на месте спасателей привело к тому, что ее ассистент утонул, а перформанс был отменен. С тех пор она не выступала. Ее нынешнее местонахождение неизвестно».

Я снова пробежалась взглядом по странице, но не нашла других упоминаний Гэба и никаких подтверждений диких идей Джереми. Я не сомневалась, что сам он полностью верил в то, что говорил. Стал бы он иначе переворачивать всю свою жизнь с ног на голову? Но его уверенность не делала эти утверждения правдивыми. С другой стороны, разве Джереми когда-нибудь давал мне повод усомниться в здравости своего ума? Если не считать недавнего признания, Джереми всегда производил впечатление разумного человека – умного, вдумчивого и собранного. Даже теперь он не казался мне похожим на любителя теорий заговора.

Вопрос, который я затолкала глубоко в подсознание, вырвался на поверхность: разве было так уж сложно поверить, что Гуру способна манипуляциями довести кого-то до крайности?

С минуту я сидела, уперев руки в колени. Потом медленно открыла верхний ящик и нашла папку со своим именем. Дрожащими руками полистала страницы. В первых файлах лежали копии официальных документов: мое свидетельство о рождении, выписки из университетского дела, три штрафные квитанции, которые я получила в юности за превышение скорости. Потом пошли списки: дальние родственники, бывшие работодатели и старые адреса – дом в Темпе, где я провела детство; квартира в Сан-Диего, куда мы с мамой переехали после постановки диагноза; студия в Бруклине, куда я сбежала после ее смерти. Был еще адрес в Бостоне – наверное, ошибка. Я туда даже ни разу не ездила.

Последней лежала копия свидетельства о смерти. Я прищурилась, вглядываясь в мелкий шрифт. Имя умершего: Маргарет. Энн. Коллинз. У меня защипало глаза. Я раньше не видела этого документа.

Я начала читать вторую строчку – дата рождения, возраст, пол. Но потом перескочила на крупный заголовок в середине страницы:

«ПРИЧИНА СМЕРТИ

Непосредственная причина: церебральные метастазы.

Основная причина: плоскоклеточная карцинома левого главного бронха».

В рамочке с причиной смерти кто-то дописал синей ручкой маленькие аккуратные буквы. Я узнала почерк по спискам дел, которые диктовала ему Гуру: Гордон.

«ДДМП2».

Буквы были обведены сильным нажимом в кружок. Я уставилась на них, пытаясь разгадать шифр. Ничего не вышло, так что я снова повернулась к ноутбуку.

Первым в поиске вылез ПДФ-файл под названием «Приготовления к последнему дню» с портала «Окончание жизни – Вашингтон». Второй высветилась статья из журнала «Атлантик»: «Как врачи, помогающие уйти из жизни, устанавливают эффективность препаратов». Третий заголовок гласил: «Сложная наука эвтаназии».

У меня перехватило дыхание. Я открыла первую ссылку и как можно быстрее пробежалась взглядом по тексту. Я выхватила слова «диазепам», «дигоксин», «морфин» и «пропранолол» и наконец поняла: ДДМП2 – это препарат, смесь четырех лекарств, от которых смертельно больные пациенты засыпают, впадают в кому и умирают.

Я захлопнула ноутбук и схватилась за сердце. Если Гордон был прав, мама умерла не потому, что пришло ее время. Она умерла потому, что врач дал ей какие-то таблетки. Я зажмурилась, представляя ее в постели: исхудавшую, смотрящую в глаза вечности в одиночестве.

Я снова открыла компьютер. У меня кружилась голова. Я очистила историю браузера и куки, выключила ноутбук и сунула его обратно в ящик. Но ведь она была не одна, верно?

Я мысленно вернулась на тот пятачок цемента в Вегасе. Снова почувствовала послевкусие «Бакарди» на языке – с тех самых пор я даже не притрагивалась к рому. Сжимая в руке телефон, я смутно осознавала, что ободрала колени до крови. Что там сказала Нат? Какими словами она меня успокоила?

«Я все это время была рядом с ней. Она ушла не одна».

Значит, она знала. Они обе всё знали. Мама знала. Натали знала. Они заключили договор, придумали, как избавиться от меня, а затем, взявшись за руки, оставили меня одну. Все, кому я доверяла, лгали мне.

Меня затошнило. Я отодвинула стул от стола и прижала ладони к глазницам. Хотелось завыть, но я сдержалась, и из горла вырвался только слабый стон.

Я не знала, как долго я так просидела. Я пришла в себя лишь тогда, когда атмосфера в комнате вдруг резко изменилась – стала холодной. Я почувствовала ее присутствие еще до того, как она произнесла хоть слово.

– Потрудись объясниться: что ты творишь? – донесся из прохода голос Гуру.

Каждый раз, когда я открывала эту дверь, она неизменно издавала такой жуткий скрип, будто вот-вот сорвется с петель. Но единственный раз, когда Гуру вошла в комнату при мне, дверь открылась беззвучно. Как это можно объяснить? Как можно, оказавшись хоть ненадолго в ее обществе, не поверить в ее исключительность?

Я оторвала руки от лица и посмотрела ей в глаза:

– Мне нужно вам кое-что рассказать.

Глава сорок вторая

Натали

10 января 2020 года

КИТ СМОТРИТ НА меня злым взглядом:

– Я знаю, Нат.

Я хмурюсь:

– Что знаешь?

– Как умерла мама. Я уже несколько недель все знаю.

Я застываю разинув рот. Значит, автор письма ей все рассказал. Голос сестры надламывается.

– Я отказывалась в это верить. Убеждала себя, что вы бы не смогли так обмануть меня. Я надеялась, что произошедшее окажется ошибкой. – Она сглатывает. – Вот почему я хотела, чтобы ты приехала сюда и все объяснила.

– Погоди, письмо отправила ты? – спрашиваю я.

– Оказывается, все это правда.

– Как ты узнала?

Она хмурится, а я пытаюсь сопоставить факты. Второе вложение. Мамино свидетельство о смерти с аккуратной аббревиатурой «ДДМП2», написанной синими чернилами. Вероятно, кто-то показал Кит этот документ.

Собственный язык кажется мне неповоротливым.

– Почему ты не взяла трубку? Ты могла бы попросить меня обо всем рассказать.

– Ага, чтобы у тебя была возможность выдумать какую-нибудь слезливую историю? Ты даже и не думала рассказывать мне правду, пока я не вынудила тебя угрозами.

– Неправда. – Делаю неровный вдох. – Я каждый день об этом думала. Просто не знала, как сообщить тебе, чтобы эта новость тебя не уничтожила.

– А ты не пробовала просто не врать мне с самого начала?

В груди все сжимается.

– Если бы ты просто подписала письмо…

– Гордон отслеживает этот профиль, так что я не могла. Он бы узнал, что у меня случился откат, и доложил бы Гуру.

В ушах нарастает стук. Пульс бьется в горле.

– Так вот что для тебя самое главное? Впечатлить Ребекку? Она для тебя важнее, чем правда о маме?

Кит так сильно прищуривает глаза, что ее зрачков почти не видно.

– Ты сейчас серьезно? Не перекладывай с больной головы на здоровую. Тебе пришлось всего лишь пару дней понервничать, и теперь вдруг оказывается, что из нас двоих социопатка – это я? – Она вскакивает с места. – Из-за тебя я паниковала два года. Сколько раз я рыдала перед тобой и говорила, что чувствую себя виноватой? И каждый раз ты оставляла все как есть. Ты могла сама рассказать мне правду о маме.

– Я знаю. – Обхватываю голову руками. – Знаю, знаю, знаю. Мне нет оправдания, кроме того, что это была мамина просьба. Раз в жизни я все-таки решила прислушаться к ней.

– Вовремя же у тебя проснулась совесть.

– Я заслуживаю всех оскорблений, какие ты только можешь придумать. – Я пододвигаюсь к краю кровати. – Я заслужила, чтобы меня бросили в лесу. Не из-за телефона, а за то, как я с тобой поступила. – У меня дрожит подбородок. – Я клянусь тебе, что всю оставшуюся жизнь потрачу на то, чтобы загладить свою вину.

Она качает головой:

– Поздно.

– Кит, я последний близкий человек, который у тебя остался. Мы должны держаться вместе.

Она разворачивается и идет к двери:

– Те, кто живет здесь, мне намного ближе родной сестры.

– Ты же это несерьезно. – Сдерживаю унизительное желание расплакаться.

Кит шмыгает носом и бросает взгляд в окно:

– Тучи рассеиваются. Тебе пора уезжать.

Глава сорок третья

Натали

10 января 2020 года

КИТ УХОДИТ И захлопывает дверь. Я стою посреди комнаты, обхватив себя руками. Пытаюсь сформулировать план, но после бессонной ночи ничего не выходит. Мне, как старшей сестре, хочется побежать за ней и помириться, но чувство самосохранения кричит, что нужно поверить Кит на слово и уезжать сейчас же. Чувствую себя немного лучше, выяснив, что за мной не охотится анонимный автор письма. Тем не менее здешние сотрудники копались в моих вещах (дважды), украли мой телефон и угрожали мне ножом. Не хочу задерживаться тут дольше, чем необходимо.

Нужно двигаться маленькими шажками. Первым делом я упакую вещи. Потом добьюсь, чтобы мне вернули телефон. И потребую встречи с Ребеккой. Задумавшись, я покусываю костяшки пальцев. Потом я еще раз попробую убедить Кит уехать со мной. Так или иначе, Гордон должен отправиться со мной обратно в Рокленд в течение часа.

За несколько минут успеваю бросить в сумку всю одежду и гигиенические принадлежности. Закидываю багаж на плечо и еще раз проверяю комнату. Останавливаюсь у двери – страшно выходить из комнаты. Ведь снаружи меня ждут прихвостни Ребекки.

Но все же я натягиваю на голову шапку, выхожу на улицу и направляюсь к дому Ребекки, высматривая кого-нибудь, кто похож на сотрудника. На полпути замечаю коренастого пожилого мужчину, шагающего через газон. На нем плотный дождевик и галоши.

Гордон. Я еще никогда не видела его таким оживленным. Суровое выражение лица сменилось радостью. Я перегораживаю ему путь. Его очки покрыты каплями воды – это странно, снег ведь уже не идет. Он протирает стекла и, увидев, кто находится перед ним, хмурится.

– Я готова к отъезду. Как мне забрать телефон?

– У меня сейчас нет времени, мисс Коллинз, – говорит он, сжимая пальцы в кулак.

Когда я вижу, что у него в руке, у меня перехватывает дыхание.

Глава сорок четвертая

Кит

28 декабря 2019 года

Я СПОКОЙНО ЗАКРЫЛА СВОЮ папку и убрала в ящик, неотрывно глядя в глаза Гуру.

– Вы были правы насчет Джереми. – Я откинулась на спинку ее стула. – Он не тот, за кого себя выдает.

Ярость в ее глазах сменилась страхом. Гуру закрыла дверь кабинета. Я встала из-за ее стола и жестом пригласила ее сесть со мной на диван. Мы обе взяли в руки по подушке и соприкоснулись коленями. Я сжала ее руку:

– Простите, что полезла в документы. Я решила посмотреть его досье, чтобы понять, что вам уже известно. – Я по привычке потянулась к маминому шарфу, но он был завязан на шее у Гуру, а не у меня. – Гордон собирал сведения не о том человеке.

Гуру заправила волосы за уши и сложила руки на коленях. Потом с вымученной сдержанностью спросила:

– И о ком же ему нужно было собирать сведения?

– Вы знаете его как Джереми, но это не его настоящее имя.

На бледном лице Гуру вспыхнули красные пятна. Она так крепко сцепила руки, что у нее побелели костяшки.

– Ну и что, мы просидим здесь весь день или ты все-таки раскроешь мне его личность?

– У вас ведь был менеджер по имени Гэб Купер? Джереми – не знаю, как его зовут на самом деле, – его младший брат.

Удивление исказило ее лицо.

– Он явился сюда, чтобы отомстить. Он хочет уничтожить «Уайзвуд». И вас – заодно.

Я никогда еще не видела, чтобы Гуру теряла дар речи. Пока я мысленно считала до пяти, она продолжала молчать. Жилы на ее шее напряглись, ноздри раздувались в такт неровному дыханию.

Она выглядела так, будто готова была убить меня.

– Я сказала ему, что он говорит глупости, – поспешила добавить я. – Что это какая-то нелепица.

– Нелепица? – тихо и зло повторила Гуру. Она подняла стеклянную миску с фарфором с журнального столика. – Час стоять с тарелкой на голове – вот это нелепица.

Она швырнула миску в стену. И так разбитая посудина разлетелась на мелкие осколки. Я ахнула от неожиданности.

– А это называется предательство! – зарычала Гуру.

– Этот человек сумасшедший. Мне кажется, вам грозит серьезная опасность. Нужно увезти вас из «Уайзвуда».

Гуру начала расхаживать по кабинету, кроша стекло и фарфор кожаными сапогами:

– Нет, необходимо нанести ответный удар.

Я покачала головой:

– Чтобы нейтрализовать угрозу, необязательно вступать в борьбу. Иногда нужно спасаться бегством.

Наши взгляды встретились. Она была бледна как смерть.

– Тогда увези меня отсюда. Отправимся сразу же, как только я соберу вещи.

– Времени нет. Выйдем через боковую дверь. Прихватите куртку по дороге. – Я помедлила. – Вы мне доверяете?

Гуру кивнула, широко распахнув глаза. После стольких месяцев она наконец поверила в мою преданность.

Я убедилась, что в коридоре никого нет. Затем мы осторожно спустились по спиральной лестнице. Дом напоминал гробницу. Мы вышли на улицу и оказались прямо напротив двери для персонала. Двери, ведущей туда, где я когда-то проходила первую инициацию. Та ночь в воде – ночь моего перерождения – казалась далекой, словно с тех пор миновали целые столетия. Я провела Гуру сквозь изгородь. Мы пошли вдоль стены к главному входу.

Небо было затянуто лоскутным одеялом заплесневелых облаков. Я спешила – оставался всего час до того, как темнота укроет остров. Когда впереди показались железные копья ворот, я вытянула шею и посмотрела на воду. «Песочные часы» послушно покачивались у причала. Из моих губ вырвался нервный смешок. Я коротко кивнула Гуру. Мы бросились бежать.

– Скорее, забирайтесь, – сказала я, тяжело дыша, когда мы добрались до судна. Замерзшими пальцами я размотала тросы с кнехтов, запрыгнула вслед за Гуру и оттолкнула «Песочные часы» от пристани.

У нас получилось. Теперь никто не мог нас остановить. Я помедлила, наблюдая за Гуру, которая, нахохлившись, устроилась на угловом сиденье. Она потуже затянула мамин шарф на шее. Теперь она больше напоминала усталую старушку, чем революционерку. У нее выдался непростой день.

– Спасибо, Котенок. Я знала, что могу на тебя положиться.

Я вздернула подбородок:

– Поехали, покатаемся.

Я завела мотор и взялась за штурвал, спеша как можно скорее убраться из «Уайзвуда». Через минуту Гуру вскрикнула.

Я резко обернулась, почти ожидая увидеть ее на полу или не увидеть вовсе – вдруг она слишком сильно перегнулась через борт и упала в воду? Но нет, Гуру сидела в оцепенении. Ее губы сложились в идеальный овал, напоминающий букву О. Я проследила за ее испуганным взглядом, устремленным на пирс.

Спрятав руки в карманы и молча наблюдая за нами, на пирсе стоял Джереми.

Глава сорок пятая

Натали

10 января 2020 года

Я УКАЗЫВАЮ НА МОКРЫЙ шарф в руке Гордона. В горле встает ком. Вонзаю ноготь большого пальца себе в ладонь, оставляя на коже след-полумесяц. Боль помогает мне сосредоточиться.

– Откуда это у вас?

Он прижимает шарф к груди:

– Это вещь Гуру.

– Этот шарф принадлежал моей матери. – Маме его подарила одна из постоянных посетительниц бара. Шарф сделали на заказ, других таких попросту нет.

Гордон бросает на меня раздраженный взгляд:

– Мисс Коллинз отдала его Гуру несколько месяцев назад. С тех пор та его постоянно носила.

Вены пульсируют в висках. Как она могла отдать кому-то одну из немногих вещей, хранящих в себе память о маме?

– Как он оказался у вас?

– Мне нужно поговорить с мисс Коллинз.

– Почему он мокрый?

– Я нашел его.

– Где?

Мы оба смотрим на шарф. У Гордона дрожат руки. Я поднимаю взгляд на его лицо. Его брови нахмурены.

– Гордон, где Ребекка?

– Ее нет. – Он прижимает кулак к губам.

Я ошарашенно смотрю на него:

– Что значит «нет»?

– Я не видел ее уже несколько недель. – Его голос дрожит. – Она считала, что кто-то из сотрудников что-то против нее замышляет. Она вызывала меня по ночам, уверенная, что у нее под дверью прячутся злоумышленники. – Мужчина заговорил быстрее. – Я проверял каждое подозрение, каждую предполагаемую зацепку, но не нашел ничего, что подтвердило бы ее слова. Здоровая бдительность – это хорошо, но… мне кажется, она скатилась в паранойю. – Гордон качает головой, уткнувшись носом в мокрый шарф. – Он провонял водорослями и соленой водой. Ее запах выветрился.

Он бросает шарф мне. Ветер воет вокруг нас, едва не сбивая меня с ног.

– И что дальше?

Гордон с нажимом проводит пальцами по щекам:

– По словам мисс Коллинз, Гуру велела отвезти ее на материк и заявила, что ей опасно сюда возвращаться, пока мы не «устраним угрозу». Я тогда на полдня ушел на практику и не знал, что она уехала, пока мисс Коллинз не вернулась обратно на «Песочных часах». Она сказала мне, что Гуру велела нам в ее отсутствие продолжать работать в обычном режиме. – Он хрустнул костяшками пальцев. – Якобы Гуру оставила мисс Коллинз за главную. Никто не должен знать, что ее нет в «Уайзвуде», даже остальные сотрудники. – Гордон заламывает руки. – С тех пор никаких вестей от Гуру нет.

У меня внутри все переворачивается.

– Ребекка уехала из «Уайзвуда» до того, как я сюда попала?

Он кивает.

Значит, приказ украсть телефон и устроить мне пытку в лесу отдала не Ребекка. Это сделала моя сестра.

Глава сорок шестая

Кит

28 декабря 2019 года

Я ПОКРЕПЧЕ СЖАЛА РУЛЬ «Песочных часов». Судно прыгало по волнам.

– Море сегодня гневливое, – заметила Гуру со своего диванчика.

Я выровняла дыхание.

– Все будет хорошо. – Я подождала несколько секунд. – Мне взять курс на Рокленд?

Она перестала дергать ногой. У нее под глазами залегли синие тени.

– Ты же знаешь, что ноги моей больше не будет на материке. Это гнусное общество лишило меня всех и всего, что было мне дорого.

– Тогда куда мне вас отвезти?

– Это же был твой план. Вот и думай сама. – Гуру пробормотала что-то про Джереми: про то, как она всегда знала, что с ним что-то нечисто.

Мы плыли в молчании. От каждой волны, подбрасывавшей «Песочные часы», на приборной панели перекатывался туда-сюда старый секундомер. Когда стук окончательно меня утомил, я бросила часики на сиденье. После тишину нарушали только удары воды о борт. Я замедлила ход.

Каждая клеточка моего тела противилась этому, но я собрала волю в кулак и все же обернулась. Сдержанным тоном я задала вопрос, который мучил меня с того самого момента, как я увидела свидетельство о смерти:

– Почему вы не рассказали мне, как умерла моя мама?

Гуру замерла. Ее глаза едва заметно распахнулись.

Я почувствовала, как все мое тело напрягается – челюсти, плечи, руки, – и заставила мышцы расслабиться.

– Вы знали, что она записалась на эвтаназию. Почему вы это от меня скрыли?

«Предательница!» – вопил мой мозг.

Гуру издала глухой нечленораздельный звук, но так ничего и не сказала. У нас над головами закричала чайка.

– Вы сами проповедуете, что ложь, даже во благо, – это яд, – добавила я.

«Эта женщина подарила тебе новую жизнь».

– А как же «честность любой ценой»?

«И вот как ты ей отплатила?»

Гуру смахнула удивление с лица и снова нацепила маску высокомерия:

– Ты утверждаешь, что я лгунья?

– Я просто прошу вас объясниться.

– Поговорим об этом в другой раз. – Гуру отмахнулась от моих слов, будто от мошек, словно говоря: «Какое мне дело до тебя, когда моя собственная жизнь в опасности».

Комок ярости разрастался у меня в груди с тех самых пор, как я поняла, что рассказ Джереми правда: свидетельство о маминой смерти с рукописной пометкой – тому подтверждение. Несколько часов я глотала гнев, позволяя ему тихо тлеть, чтобы хватило сил сделать то, что нужно. Теперь же ярость вырывалась наружу. Язык так и чесался от желания все высказать.

– Почему так выходит, что ваши нужды всегда идут впереди наших потребностей?

Гуру припечатала меня уничтожающим взглядом:

– Разве мы недостаточно времени потратили у меня в кабинете, обсуждая твою несчастную мать? Похоже, у тебя регресс.

Все вечно меня недооценивали. Ах, эта покладистая, дружелюбная Кит – она согласится со всем, что мы скажем, у нее в голове одна чистая небесная гладь. Гуру все еще не понимала, что сейчас происходит.

Я дала ей последний шанс.

– Не могу же я позволить своей любимой ученице деградировать, верно? – заворковала она.

Еще вчера этой фразы хватило бы, чтобы успокоить меня, подпитать и заставить умолкнуть. Я слишком долго не понимала, что она видела во мне – во всех нас – инструменты, а не людей. Мамино свидетельство о смерти было для нее козырем, который позволил бы обуздать меня, если я вдруг выйду из-под контроля. Гуру ведь могла мгновенно освободить меня от страданий и чувства вины. Но вместо этого она полгода смотрела, как я мучаюсь.

Она похлопала по сиденью рядом с собой, но я не сдвинулась с места.

– Ты осознаешь, насколько ты особенная? Только ты смогла приблизиться ко мне. Только тебе выпал шанс спасти меня.

«Она любит тебя», – прошептал голос у меня в голове.

Раньше я считала, что Гуру незаменима. Все знали, что именно она делает «Уайзвуд» особенным. Только недавно я начала понимать, что все дело в принципах, в практиках, в сообществе. Все вместе мы превратили «Уайзвуд» в волшебство. Если я просто шестеренка в этом механизме, то и она тоже.

– Для вас это какая-то игра? – сказала я. – Социальный эксперимент – как далеко смогут зайти люди под вашим давлением? Вы вообще хоть верите в собственную программу?

– Не смей меня оскорблять.

– Принципы «Уайзвуда» для меня не пустой звук. И для всех нас. Я ценю возможность состоять в ВК. Я серьезно отношусь к испытаниям. Вы построили нечто более существенное, чем борьба за влияние.

Она бросила на меня испепеляющий взгляд:

– Я просто старалась тебя защитить. Я знала, что случится откат, если ты узнаешь, что мать и сестра сговорились у тебя за спиной.

«Она хочет тебя защитить».

Нет, она эгоистка с большими мечтами, которая манипуляциями превратила меня в обслугу. Почему я проигнорировала все тревожные звоночки? Как я могла так повестись? Я злилась на себя не меньше, чем на нее.

– С каких это пор наша боль вас волнует? Вам ведь больше всего нравится совать пальцы в наши открытые раны и ковыряться в них.

– Продолжай в том же духе, и я отошлю тебя домой.

Шесть месяцев она была для меня солнцем – весь мой мир вращался вокруг нее. Стоило только мне избавиться от горя, как эта невозможная тяжесть снова грозила обрушиться на меня.

– Вы так не поступите.

– Это мой остров. – Она ткнула пальцем в сиденье. – Я могу сделать все, что захочу.

Сердце заколотилось. Я не покину «Уайзвуд» – только не теперь, когда я добилась таких успехов, нашла своих людей, улучшила жизни других учеников.

Если священник злоупотребляет властью, то нужно попрощаться с ним, а не с верой в Бога.

– Да, Гуру. – Я опустила голову. – Простите, я перешла грань дозволенного. – Отчасти я говорила это искренне, и она откинулась на спинку сиденья, довольная собой.

Суть в том, что, если на дружелюбных людей очень сильно давить, они взрываются, как и все остальные.

Я гнала паром, дожидаясь, пока интуиция подскажет мне, что мы добрались до подходящего места. Через сорок пять минут я нашла крошечный островок на расстоянии нескольких миль от соседнего острова. Я обошла его по кругу, чтобы убедиться, что в небольших зарослях, в середине, никого нет. Гуру не чувствовала подвоха. Она всматривалась в затуманенный горизонт за кормой, будто ожидая, что в любую минуту из дымки выйдет Джереми. Я остановила судно возле берега:

– Как вам этот остров? Не «Ритц-Карлтон», конечно, но тут безопасно. Нужно пробыть здесь всего несколько часов.

Она кивнула, но не сдвинулась с места. Мне захотелось развернуть «Песочные часы».

Как только вернусь в «Уайзвуд», моргая красными от слез глазами, сообщу Гордону, что Гуру потребовала отвезти ее в Рокленд. Скажу, мол, она вбила себе в голову, что кто-то на острове хочет ей навредить, но кто именно – она не знает. Гуру обмолвилась, что, возможно, поедет в Огайо – у нее там какие-то незаконченные семейные дела. При этом она не упомянула, каким образом с ней связаться. Тем временем нам велено поддерживать жизнь «Уайзвуда», каким бы изнурительным ни становился труд. «Изнурительный» – хорошее слово, очень в духе Гуру. Так Гордон точно поверит, что приказ отдала Ребекка.

Я уже представила, как Гордон примется отчитывать меня за то, что я пошла на поводу у ее странностей. Он начнет винить во всем меня – ни в коем случае не ее. Я вытерплю его упреки. В конце концов, Гордон начнет что-то подозревать и бросится на поиски своей драгоценной учительницы. Но тогда будет уже поздно.

«Я точно знаю, что ты смелее, чем думаешь».

Я заглушила мотор и взяла маленькую серебристую лесенку. Гуру отшатнулась, когда я прошла мимо нее. Я закрепила лестницу на корме. Гуру покосилась на нее, не двигаясь с места.

– Ну вот. – Я наклонилась к ее ногам. – Я вам помогу.

– Я сама в состоянии снять с себя обувь.

Мне показалось, что прошло несколько часов, прежде чем она наконец сняла сапоги и носки. Затем она проплыла, словно привидение, к лесенке и взялась за верхнюю перекладину, крепко зажмурившись. Какая же странная женщина – я никогда не понимала, почему ее пугают некоторые вещи, учитывая то, что она поборола столько страхов и проповедовала бесстрашие своим последователям. Она шагнула с лесенки на камень.

– Мы там со всем разберемся. Я вернусь за вами, как только смогу.

Гуру застыла, словно олень в свете фар, не зная, что прямо сейчас переходит из одной реальности в другую. На мгновение я подумала: а вдруг она знает? Может, она меня раскусила?

Потом Гуру выпрямилась во все сто восемьдесят сантиметров своего роста:

– Спасибо тебе, Кит. Спасибо за все. – Она отвернулась.

«Ты тот самый человек, которого не хватало “Уайзвуду”».

– Это честь для меня, – сказала я. Внутри все завязалось в тугой узел.

Если Гуру меня и услышала, то никак этого не показала. Она медленно перебиралась с камня на камень, не оборачиваясь.

Огромным усилием воли я заставила себя сдержаться и не окликнуть ее. «Ради “Уайзвуда”», – подумала я, убирая лесенку. «Ради “Уайзвуда”», – беззвучно повторила я, отталкиваясь веслом от камней. «Ради “Уайзвуда”», – напомнила я себе, снова заводя мотор «Песочных часов».

Проглотив подступивший к горлу ком, я проводила взглядом блестящую белую макушку Гуру, исчезающую в объятиях берез. Лес поглотил ее целиком.

Я отошла от острова. Я гнала судно через волны, слезы замерзали на глазах, а меня все преследовало ощущение, что я что-то забыла. Только на полпути к «Уайзвуду» я поняла, что это было.

Мамин шарф.

Глава сорок седьмая

Натали 10 января 2020 года

ТАК ЭТО БЫЛА ТЫ. Мне хотелось верить, что именно Ребекка повесила мой свитер на вешалку, украла мой телефон, придумала наказание в лесу. Либо она, либо Гордон, либо Рейанна. Кто угодно, только не Кит.

Судя по тому, как Гордон смотрит мне в глаза – не мигая, с возмущением, – он не знает, что случилось со мной прошлой ночью. Рейанна недостаточно умна, чтобы самостоятельно придумать даже самый простой план. Она рядовой, а не генерал. Я едва не оседаю прямо на тающий снег.

– Как правило, Гуру не ошибалась, – говорит Гордон. – Я бы возразил против длительного отсутствия, но, если бы знал, что она чувствует себя незащищенной, я бы помог ей спланировать короткую поездку. Она ведь не могла этого не знать.

«Как ты могла? – думаю я. – Ты оставила меня замерзать в лесу насмерть».

– За семь лет еще ни разу такого не было, чтобы я так долго с ней не разговаривал. В первую неделю мы справлялись. К началу второй я почувствовал, что здесь что-то не так, хотя Кит предупреждала меня, что Гуру может отсутствовать несколько месяцев. Я сделал несколько звонков и начал выходить в море. Я побывал на других островах и на материке, спрашивал о ней. Никто ее не видел.

«Ты знала, как плохо мне будет без телефона, какие воспоминания это пробудит».

Гордон снимает очки и трет глаза:

– Сегодня утром я патрулировал окрестности и нашел это. – Он вытягивает шарф из моих застывших рук. – На буйке.

Я откашливаюсь, заново нащупывая свой голос:

– Его могло сорвать ветром. Пока Кит везла ее.

На лице Гордона мелькает болезненная гримаса.

– Буек находится в шести милях, в противоположной стороне от Рокленда.

От охватившего меня шока не могу ничего ответить. Ущипнув себя за шею, Гордон протискивается мимо меня:

– Мне нужно найти мисс Коллинз.

Иду за ним. Мозаика никак не складывается у меня в голове. Возможно, Ребекка сейчас со своими близкими и они ограждают ее от Гордона, чтобы он не увез ее обратно. (Будь у меня такая возможность, я бы сделала то же самое.) Или Ребекка устала от «Уайзвуда» и попросила Кит ее прикрыть. Или, может, произошло что-то плохое и Кит боится, что ее поймают и накажут. Могла ли моя сестра сочинить эту запутанную историю для прикрытия и несколько недель водить всех за нос?

Гордон заносит кулак, чтобы постучать в дверь Кит. Я встаю прямо у него за спиной.

– Прикосновения запрещены.

Я отодвигаюсь на полшага. Мы оба замираем, когда слышим разговор на повышенных тонах, доносящийся из помещения.

– Тебе нужно уехать отсюда сегодня же, – говорит Кит.

– Я бы с радостью сделал это еще несколько недель назад, – отвечает мужской голос. – Но без тебя я уезжать не согласен.

– Я тебе сто раз уже говорила, что я никуда не поеду. Богом клянусь, если ты сейчас же не уедешь, я расскажу Гордону, кто ты такой.

Гордон стучит в дверь. Спор тут же прекращается. Через несколько секунд дверь распахивается. И мы проходим в дом.

– И кто же ты такой, Джереми? – спрашивает Гордон.

Глаза Кит сверкают, как у загнанного зверя. Из-под страха проглядывают усталость, печаль и желание, чтобы ее кто-нибудь обнял. Сестра не могла отдать Рейанне приказ бросить меня в лесу. Наверняка она планировала что-то менее суровое, а исполнительница просто увлеклась. Кит, которую я знаю, не смогла бы спокойно смотреть на мою окровавленную, распухшую губу, зная, что это ее рук дело. Кит, которую я знаю, уже утопила бы меня в извинениях.

Человек, с которым она спорит, – это тот самый крепкий мужчина, который накинулся на Гордона с упреками, когда я только приехала в «Уайзвуд». И он, и Кит смотрят на нас с каменным выражением лица, не говоря ни слова.

Гордон сует шарф под нос Кит:

– Вот это я нашел на буйке к востоку от «Уайзвуда». – Она изумленно смотрит на ткань, и, не услышав ответа, он добавляет: – Огайо находится на западе, если вдруг ты забыла.

– Это был мамин шарф, – говорит мне Кит, словно я не помню этого, как будто мы одни в комнате; в груди все сжимается. Она пытается забрать шарф у Гордона.

Тот отдергивает руку:

– Как ты объяснишь тот факт, что эта вещь оказалась так далеко от Рокленда?

Кит поднимает взгляд на него:

– На что ты намекаешь?

Лицо Гордона становится ярко-алым, как от аневризмы.

– Я позвонил сестре Гуру в Огайо. Они много лет не получали от нее вестей.

Кит окидывает старика изучающим взглядом:

– Я высадила ее в гавани. Она сказала, что поедет в Огайо, но, может, она передумала. – Сестра закусывает губу. – С чего бы ей врать?

«Что ты натворила?»

– Неужели она устала от «Уайзвуда»? – задумчиво произносит Кит.

– Здесь ее дом, – возражает Гордон. – Мы были всем для нее. Гуру не бросила бы «Уайзвуд» и тем более не поехала бы на материк. Она говорила, что никогда туда не вернется, пока жива.

– И все же именно это и произошло. – Кит наставляет палец на Гордона, но не прикасается к нему. – Тобой владеет страх – ты боишься оказаться брошенным. Я же сказала, что она велела нам поддерживать работу «Уайзвуда». Именно это мы и должны делать независимо от того, вернется она или нет.

– Без Гуру «Уайзвуд» ничего не стоит, – возражает Гордон.

– И что ты предлагаешь? Отправить всех по домам? Сидеть и ждать, скрестив пальцы, когда она вернется?

– Я предлагаю бросить все силы на ее поиски. Мы должны искать ее до победного. – Он бросает на Кит испепеляющий взгляд. – Для человека, потерявшего наставника, ты что-то очень спокойна.

– Кто-то же должен проявить стойкость. Семь лет ты идешь к бесстрашию и после первого же препятствия распускаешь нюни?

– В нее как будто Гуру вселилась, – едва слышно бормочет Джереми.

Гордон резко разворачивается. Его лицо раздувается от злости.

– А ты… Я о тебе все знаю.

Джереми приподнимает бровь.

– Гуру знала, что с тобой что-то не так. Ты все время спрашивал о ее прошлом, уклонялся от испытаний, вынюхивал информацию в кабинете. Она велела узнать больше о тебе. Нужно было выяснить все еще до ее исчезновения. Но после того, как она сбежала, я как следует во всем разобрался. Знаешь, что я выяснил, Джереми? – Он произносит его имя с нажимом.

Все молчат.

– Что ты записался в «Уайзвуд» под именем другого человека.

Я озадаченно моргаю, но остальные как будто не удивляются услышанному.

– Тебя зовут Дэвид Купер. – Гордон делает паузу. – И какое совпадение – такая же фамилия была у бывшего ассистента Гуру.

– Понятия не имею, о чем ты, – отвечает Джереми.

– Гэбриел был твоим старшим братом. С ним произошел несчастный случай, когда он работал на Гуру. Через четырнадцать лет после его смерти ты заявляешься к ней на порог, а теперь она исчезает. – Гордон надвигается на Джереми, и у меня голова идет кругом, я не поспеваю за развитием событий. – Что ты с ней сделал? Где она?

– Понятия не имею, – говорит Джереми, – но я с удовольствием ее прикончу, когда выясню.

Гордон несколько раз переводит взгляд с Джереми на Кит:

– Вы все это время работали вместе? С самого начала придумали, как избавиться от нее?

Джереми фыркает.

– Да ты совсем слетел с катушек, – бормочет он.

Одновременно с ним Кит произносит:

– Не говори глупостей.

Гордон делает еще один шаг вперед, едва не упираясь носом в грудь Джереми. Несмотря на их разницу в росте, за Джереми я беспокоюсь больше, чем за Гордона.

– Ты сейчас же уедешь с острова, – говорит Гордон, – но имей в виду, я буду следить за тобой до конца твоих дней. Сменишь работу, заново женишься, заведешь детей – я все узнаю. Я буду следить за каждым твоим шагом. А когда я узнаю правду, ты за все заплатишь.

Джереми скрещивает на груди дрожащие руки:

– Пока Кит не согласится уехать со мной, я никуда не поеду.

– Поедешь, – встревает Кит. – Прямо сейчас и поедешь. Если продолжишь упираться, мы найдем другой способ от тебя избавиться.

Она со злостью смотрит на Джереми, плотно сжав губы. Через некоторое время он вздыхает и уходит прочь.

Гордон поворачивается к Кит:

– Даже не думай, что тебе это сойдет с рук. Не знаю, что вы натворили, мисс Коллинз, но не сомневайтесь, я вернусь, как только выясню.

Кит упирает руки в бока:

– Так вот оно что? Ты бросаешь «Уайзвуд»?

Он устремляет взгляд в окно:

– Я вернусь, как только найду Гуру.

Уголки губ Кит приподнимаются. Гордон этого не видит, но я успеваю заметить.

– Тогда возьми с собой мою сестру, – говорит она. – Ей не терпелось уехать из «Уайзвуда».

Я наконец нахожу возможность вставить слово:

– Я хочу сперва с тобой поговорить, Кит. Наедине.

– Мне больше нечего сказать.

Я сжимаю зубы:

– Значит, послушаешь меня.

– Мне нужно собрать сумку, – говорит Гордон. – Увидимся на причале через сорок минут.

Кит протягивает руку:

– Я заберу шарф.

– Ну уж нет. Это собственность Гуру. – Он направляется к выходу.

Я преграждаю ему путь:

– Вы сказали, ее запах уже выветрился.

– Я буду его хранить, – добавляет Кит.

Гордон нехотя возвращает шарф ей:

– От вашей семейки Коллинз одни неприятности.

– Это я уже слышала. – Отодвигаюсь, пропуская его, и он выходит на улицу. – Не забудьте мой телефон.

Мы с сестрой провожаем его взглядом.

– Проводишь меня до причала?

Кит пожимает плечами, потом натягивает ботинки и куртку. Мы идем бок о бок по тропинке. Из-за облаков выглядывает солнце.

– Что ты сделала? – спрашиваю я.

– Выполнила приказ Гуру.

– Тут что-то не сходится. Эта женщина жаждала контролировать все и всех, обожала находиться в центре внимания. Как она могла вдруг уехать, даже не дав своим последователям возможности пасть ей в ноги?

– Она боялась за свою жизнь. – Кит бросает на меня острый как кинжал взгляд. – Ты ничего не знаешь о Гуру.

– Я пытаюсь узнать.

– Нет, не пытаешься. Я зря позвала тебя сюда. Не знаю, о чем я думала.

– Ты можешь посмотреть мне в глаза и со всей искренностью сказать, что оставила Ребекку в гавани живой и невредимой? И с тех пор ее не видела?

Кит смотрит сквозь меня:

– Да.

Я цокаю языком. Она направляется к дому Ребекки. Несколько гостей приветствуют ее по пути. Она беззаботно машет им в ответ одними пальцами.

– Кит, послушай меня внимательно. Я не знаю, что вы натворили с этим Джереми, или как там его зовут. Но когда Гордон докопается до истины, он пойдет в полицию. Поедем со мной домой, пока еще не поздно.

– Ты до сих пор не поняла? Я никуда не поеду.

– Потому что злишься из-за мамы?

– Нат, да брось ты. У меня есть заботы поважнее.

Качаю головой:

– Мне ужасно не нравится, что с тобой сделало это место.

– «Уайзвуд» сделал меня сильной. А тебя это раздражает. Тебе нравилось меня спасать, а сейчас, когда я перестала быть жертвой, ты даже не знаешь, как общаться со мной на равных: без нравоучений и непрошеных советов.

Обидно слышать такие слова от родного человека. Пытаюсь найти в Кит хоть какие-то следы прежней сестры: милой девушки, которую я растила и защищала. Но ее больше нет. Я посылаю мысленные извинения матери. Ее я тоже подвела.

Мы проходим мимо столба с бежевыми стрелочками и добираемся до торца дома Ребекки. У меня остается все меньше времени. В какой момент долг перед сообществом становится важнее семейных связей? Если Кит и остальные причиняют вред людям, разве на мне не лежит обязанность их остановить? Скольких еще будущих гостей «Уайзвуда» оставят на морозе или будут пугать ножом из-за мелкого проступка? Сколько семей уже потеряло своих близких в этом огражденном мирке?

Перед смертью мама просила меня оберегать Кит. Могут ли мою сестру отправить в тюрьму за то, что она сделала? Будет ли ей безопаснее за решеткой, чем здесь? Кит сказала бы, что это меня не касается. Моя сестра теперь сама может о себе позаботиться – она ясно дала мне понять. Я предпринимаю последнюю попытку спасти ее.

– Либо ты сейчас сядешь со мной на паром, – говорю я, – либо, вернувшись, я пойду в полицию.

Кит резко останавливается. Прищуривается, поджимает губы, пытаясь определить, блефую ли я. Я и сама в этом не уверена.

Глава сорок восьмая

СУДНО ОТХОДИТ от берега. Я изучаю свое временное пристанище: необитаемый остров длиной с олимпийский бассейн и шириной в три плавательные дорожки, может, в четыре. Ближайший клочок суши далеко, на расстоянии светового года. На такую длинную дистанцию я, пожалуй, никогда не заплывала.

Надеваю носки и сапоги. В последние несколько недель постоянная угроза моему благополучию не давала мне спать. Глаза болят от ветра. Жажду прилечь где-нибудь в тепле и уюте, где за мной никто не будет следить.

Некоторое время я брожу по острову. Полуразрушенный лес – вот и все, что здесь есть. Парковка для водорослей. Ни ягод, ни живности. Но я и не голодна. С каждым шагом мои веки тяжелеют. Сажусь на ложе из мха. Девчонка сказала, что вернется через несколько часов. Что плохого в том, чтобы вздремнуть посреди дня?

Несколько десятилетий назад я читала статью в газете о небольшом сообществе, в котором предателей подвешивали за ноги в колодце или запирали в тесном ящике. Их избивали шлангами, наматывали змей на шею. Эффективная стратегия: борьба со страхом и подавление несогласных одним ударом. Начинаю засыпать, воображая этого ужасного крепыша в наручниках и с выражением раскаяния на лице. Улыбаюсь и проваливаюсь в страну грез.

Когда я просыпаюсь, вокруг уже ночь. Девчонка все еще не вернулась со спасательной командой. Видимо, на то, чтобы побороть нашего врага, потребовалось больше времени, чем они ожидали. Стараюсь не тревожиться, говорю себе, что нужно проявить терпение. Лучше просто проспать весь хаос. Поплотнее закутываюсь в куртку, укладываю голову обратно на землю и снова проваливаюсь в беспокойный сон.

На второй день я продолжаю сидеть на берегу. Меня постоянно клонит в сон. Сколько бы я ни спала, избавиться от утомления не получается. Голова кружится, во рту пересохло. Уже больше суток я ничего не ела и не пила. Мысль об этом заставляет меня встать и подойти к воде. Пытаюсь поймать рыбу руками, но ничего не выходит. Предполагаю, что трава и ветки не так уж плохи на вкус. Я оказываюсь права.

На третий день я выясняю, что сосновые шишки тоже съедобны (+2).

На четвертый день я уже не уверена, что это четвертый день, но мне кажется, что да. Я смотрю на часы и пытаюсь прикинуть, сколько времени прошло с тех пор, как девчонка оставила меня здесь.

За мной никто не явился. Я не вижу ни одного судна, никаких признаков присутствия других людей. Возможно, мне придется добираться вплавь. Едва ли я смогу доплыть отсюда до Рокленда, несмотря на силу моих рук и великолепную технику плавания. Так что придется вернуться в «Уайзвуд».

Смотрю на север, на юг, на восток, на запад. Я не знаю, где какая сторона света. Я просто кручусь вокруг своей оси и повторяю: «север», «юг», «восток», «запад». Ни в одном из четырех направлений я не вижу ничего, что напоминало бы о моем королевстве. Разве меня привезли сюда с завязанными глазами? Это маловероятно. Может, у меня сейчас завязаны глаза?

На пятый день я кричу, как дикая птица, запрокинув голову и раскинув руки, будто только что добралась до финиша на марафоне. Смотрю по сторонам, ожидая почестей, но потом вспоминаю, что сижу на острове в полном одиночестве, а не завершаю представление. Я не делаю ничего, что заслуживало бы аплодисментов. Нет, неправда. Я выживаю. И это достойно аплодисментов.

Направляюсь прямиком в воду. Буду плыть куда глаза глядят, пока не доберусь до суши, а потом кто-нибудь доставит меня к моим подданным. Успеваю зайти в воду по щиколотку, прежде чем холод начинает жалить меня сквозь сапоги. Теперь у меня промокла обувь. Черт. Что, если мои подданные прямо сейчас в пути и спешат освободить меня? Лучше оставаться на месте.

Не понимаю, сплю я или нет. Но даже если и сплю, то не очень долго, потому что замерзшие ноги не позволяют погрузиться в сон. В голове туман. Похоже, меня здесь бросили. Но как такое может быть? Меня ведь все обожают.

В голову приходит жуткая мысль. Я несколько часов не могу ее точно сформулировать, но в конце концов она все же обретает какую-никакую форму: что, если я продолжу тщетно ждать здесь? Мои ноги пройдут точку невозврата – они онемеют настолько, что я не смогу грести в воде? Плыть ли мне в этой громоздкой куртке или снять ее? Войти ли мне в воду через левую кулису или через правую?

Во взрослой жизни требуется принимать слишком много решений.

Время вышло. Спасательная команда либо заблудилась, либо вовсе не отправилась в путь. Иные могут бояться глубоких вод, но только не просветленная Мадам Бесстрашная.

К этому испытанию я готовилась всю свою жизнь. Буду считать это повторной попыткой воплотить «Оледенение», своим шансом отыграться за прошлую неудачу.

Задаюсь праздным вопросом о том, какой последний рекорд поставлен в плавании на длинные дистанции в Атлантике.

«Я непобедима, черт возьми».

Поначалу мне даже приятно ощущать плеск волн на лице. Вода умеет приводить в чувство лучше будильника и криков. Но вскоре мне становится трудно дышать. Я не паникую. Продолжаю грести и двигать ногами, напоминая себе, что это всего лишь большое озеро Миннич.

«Каким образом ты сможешь достичь успеха?»

Через готовность стойко переносить трудности!

Можно ли считать, что ты доказала неправоту собственного отца, если этого никто не видел?

Руки устали, ибо я лишь простая смертная, подверженная пагубному влиянию переохлаждения. Это подтверждается исследованиями восьмидесятых… девяностых… нулевых годов. Подумываю о том, чтобы повернуть назад, но, оглянувшись, обнаруживаю, что моя парковка уже далеко, кажется, в нескольких милях от меня.

«Перестраховываются только неудачники», – рычит он.

На таком большом расстоянии его что-то слишком хорошо слышно.

Плыву, пока конечности совсем не коченеют. Представляю, что мое туловище – это фарфоровое блюдо, посадочная полоса для чаек, где они могут дать отдых уставшим крыльям. Замечаю зеленый, как морская вода, буек с цифрой один, нарисованной баллончиком, и хватаюсь за него, приподнимаясь из воды. Жарко до отвращения, я вся горю. Говорю себе, что это не так, это один из симптомов. Я знаю, что делать, но мой мозг никак не может переубедить тело. Наоборот, мое тело убеждает мозг, что я столкнулась с редким случаем, когда мое тело действительно горит. Поэтому я сдаюсь, освобождаю шею, снимая с нее шарф. Я не помню, как он вообще у меня оказался. Бросаю его на буйке и возвращаюсь в воду.

Можно ли одновременно плыть и спать? Кажется, я плыву вечность, и теперь мне мучительно хочется остановиться. Плевать, если в таком случае придется признать себя неудачницей.

Ноги оказываются подо мной, а не за мной. Не помню, когда это я позволила им выйти из-под контроля, но я слишком устала для самобичевания. Слишком замерзла, чтобы ругать себя и сопротивляться.

Перед глазами проносится карусель лиц: Сэр, мама, Джек, Лиза, Эвелин Сияющая, Гэб, мой персонал. Все эти жалкие человеческие существа подвели меня. Разве за всю свою жизнь я могла положиться хоть на кого-то, кроме себя? Разве кто-то, кроме меня, оставался надежным союзником сто процентов времени?

Я задыхалась. Я резала себя. Я истекала кровью. Я горела. Я замерзала. Я замерзаю. Я сдаюсь. Хватит с меня трудностей.

Глава сорок девятая

Кит

10 января 2020 года

ВСМАТРИВАЮСЬ В ЛИЦО Нат, будто впервые ее вижу.

«Что я тебе говорила на нашем втором занятии? Натали никогда искренне не заботилась о твоих интересах».

Разминаю шею, потом продолжаю идти. Мы обходим дом спереди и останавливаемся у кованых ворот. Я вбиваю код на панели. Створки открываются.

– Я бы предпочла, чтобы ты этого не делала, – говорю я, – но я могу отвечать только за свои действия, а не за твои.

«Уайзвуду» всегда угрожало вмешательство полиции, хотя Гуру утверждала, что договор о неразглашении обычно помогал заткнуть рты редким недовольным гостям. А если не помогал – Гордон пускал в ход различные тактики запугивания, чтобы сберечь наши секреты.

Если Нат пойдет в полицию и они найдут Гуру, то не обнаружат признаков борьбы. Никакого криминала. Она сама отказалась возвращаться на материк. Что я такого сделала? Просто выполнила ее желание.

«Ты уничтожила единственного человека, который принимал тебя такой, какая ты есть».

Ворота закрываются у нас за спиной. Мы бредем по тропинке к причалу.

– Я тебя не понимаю, – говорит Нат, пытаясь еще потянуть время.

Я прибавляю шагу:

– Наверное, и не поймешь.

Отсутствие Гуру идет «Уайзвуду» на пользу. Она отвлекала нас во время испытаний, тратила время на бесконечные проверки на преданность, настраивала сотрудников и гостей друг против друга. Она ставила нас всех под угрозу – Джереми был решительно настроен уничтожить ее и с радостью разрушил бы «Уайзвуд». Теперь, когда я избавилась от Гуру, Джереми добился желаемого. Если он пойдет к журналистам, я тоже дам комментарий. Объясню, что Ребекка Стэмп больше не имеет отношения к «Уайзвуду». Скажу, что мы не знали, как Мадам Бесстрашная обходилась со своими подчиненными в прошлом, хотя, возможно, должны были догадаться. Гуру впредь не сможет издеваться над моими коллегами и учениками, как издевалась над братом Джереми и надо мной.

Сестра выжидающе смотрит на меня.

– Кто-то же должен поддерживать здесь работу, – говорю я Нат.

Гуру была «Уайзвудом», но «Уайзвуд» – это не только она. Сотрудники создают курсы, ведут практики, организуют испытания. Мы привозим учеников на остров, даем им начальные знания, направляем их на каждом шагу. Мы с Рут можем вести индивидуальные занятия. Мы справимся без Гуру.

«Не льсти себе. Без меня “Уайзвуд” – просто бесполезная коммуна».

Гуру породила движение, которое переросло ее саму. Это естественный порядок вещей: матери стареют и умирают, а потомки продолжают жить без них. Гуру создала верные принципы, но воплощала их ошибочными методами.

Если из-за матери ребенок чахнет, его нужно изъять.

– Видит бог, Гордон не способен отстаивать ценности «Уайзвуда», – добавляю я.

В отличие от Джереми Гордон ни за что не сдастся. Он не вернется в «Уайзвуд» без Гуру – он не привязан к этому месту, только к ней лично. Ну и ладно. Без Гордона «Уайзвуд» не рухнет. Наше сообщество не держится на ком-то одном. Оно держится благодаря слаженной работе всех, кто здесь присутствует. И скоро в «Уайзвуде» станет намного лучше.

Разумеется, меня беспокоит перспектива выпустить Гордона обратно в мир, но он уже не молод. Без Гуру он потеряет верное направление. Время сделает свое дело. Надеюсь, что к этому моменту он обретет покой, найдет способ стремиться к Улучшенному Бытию во внешнем мире. Гордон мне не нравится, но у него есть такое же право идти по нашему пути, как у меня. Иисус ведь не убивал учеников, которые его раздражали.

Отсюда уже видны «Песочные часы». Паром покачивается в конце пристани. Солнце греет лицо. До весны осталась всего пара месяцев.

– Поверить не могу, что ты на все готова, лишь бы «Уайзвуд» продолжил работу, – произносит Нат таким тоном, будто в этом есть что-то плохое.

«Ты неудержима, как прилив, Котенок».

Воображаю, как моя сестра заходит в полицейский участок и требует, чтобы они уничтожили все, над чем мы так усердно трудились. Представляю, как Дебби возвращается к Карлу и вновь собирает синяки, будто бейсбольные карточки. Как Рейанну заталкивают в кузов ее грузовика и держат в четыре руки. Как Рут остается одна в Юте. Как София плачет каждую ночь на могиле дочери. Как Сандерсон снова бродит по улицам, выпрашивая денег на выпивку. Мы и так чуть его не упустили.

Несколько дней назад он признался Рут, что уезжает навсегда. Сказал, мол, пьянство тут ни при чем – он чувствует себя как никогда сильным, но передумал оставаться в «Уайзвуде» и хочет вернуться к семье. Но мы все знали, чего стоят эти слова. К счастью, Рут рассказала о его плане Гордону, который успел запрыгнуть на «Песочные часы» и спасти Сандерсона в тот момент, когда он уже собирался улизнуть. Боюсь представить, что было бы, если бы мы его потеряли.

Принцип первый: я хочу прожить жизнь, в которой буду свободна.

Я заменяю жуткие картины воспоминанием. Мы все стоим вокруг костра, покачиваемся вместе с деревьями и поем «Аллилуйя». Здесь мы создали собственную семью, свободную от лжи и осуждения. Никто из нас не лучше других. Никто не выигрывает и не проигрывает. Нет толстых, нет бедных. Никто не живет неправильно. Мы любим друг друга такими, какие мы есть.

Я могу улучшить это место. Я уже кое-что сделала. Например, убрала жалюзи. И камеры в номерах гостей. Ведь нам не нужно следить за учениками каждую минуту. Достаточно снять жалюзи с окон, чтобы продемонстрировать друг другу: нам нечего скрывать. Камеры скоро будут демонтированы – из своей комнаты я ее уже убрала.

Единственный человек, который может создать настоящие проблемы для «Уайзвуда», – это моя сестра. Она одинока, полна решимости и неутомимой энергии. Она может разрушить нашу хрупкую экосистему. Может отнять у меня семью. Разве она не пойдет на что угодно, лишь бы вернуть контроль надо мной? Гуру меня предупреждала.

Принцип второй: пока я испытываю страх, я не могу освободиться.

Мы доходим до конца причала и смотрим на сверкающую гладь воды. Какой нежной, какой манящей она кажется теперь, когда не похожа на беснующееся, ревущее чудовище. Мы с сестрой стоим плечом к плечу. На секунду я забываю о грузе ответственности, который лег мне на плечи. Я смотрю на нее долгим взглядом.

Вот мне семь, а ей десять. Я спрашиваю маму, сможем ли мы сходить на бейсбольный матч. У нас нет денег на подобные развлечения. Но вместо того, чтобы сказать нам об этом, следующим вечером мама выдает нам с Нат блестящие билетики. На спинках складных стульев в гостиной наклеены номерки. Она театральным жестом приглашает нас пройти на места по билетам. Кухню мама превратила в киоск и вручила нам деньги из «Монополии», чтобы мы купили себе ведра попкорна и газировку в бумажных стаканчиках.

Во время седьмого иннинга[17] она заставляет нас встать и пропеть «Take Me Out to the Ballgame»[18] вместе с толпой в телевизоре. Это один из лучших дней в моей жизни.

Билетики были подписаны почерком Натали. Как и номера сидений. Как и ценники в «киоске». Все это устроила моя сестра. Она позволила маме присвоить ее труды.

Принцип третий: я должна устранить любые препятствия, которые стоят на моем пути к свободе.

Я проверяю часы. Гордон с Джереми будут здесь через несколько минут. Бросаю взгляд на сестру. Она сжимает спортивную сумку и смотрит на меня со страхом. Интересно, чего она так боится? Гордона? Этого места? Меня?

– Забудь о них. – Я стираю со щеки слезу и указываю на «Песочные часы». – Поехали, покатаемся.

Благодарности

КОГДА Я НАЧАЛА работу над этой книгой, я и не представляла, что она дастся мне настолько сложнее предыдущей. Мне потребовалось два года и семь черновиков, чтобы придать ей нужную форму. Вот те, кто помогал мне в работе и перед кем я в неоплатном долгу:

Мои читатели! У вас есть множество способов провести свободное время, и для меня большая честь, что вы решили провести его с моими книгами. Ваши замечания, комментарии и вопросы дарили мне радость и пищу для размышлений. Спасибо, что давали мне силы продолжать работу.

Мой агент, не знающий усталости, Мэдди Милберн и остальная команда агентства MMLA, в особенности Эмма Доусон, Лив Мейдмент, Джайлз Милберн, Валентина Полмайкл, Джорджина Симмондс, Лиан-Луиз Смит и Рейчел Йео.

Мои редакторы – Аманда Бергерон в США и Макс Хичкок в Великобритании. Я несколько раз говорила вам, что в этой книге замахнулась на непосильную задачу. Вы с огромным терпением вели меня от черновика к черновику, снова и снова… В общем, думаю, все понятно. Без вас книги бы не было – или была бы книга, которую никто не стал бы читать. Уже три года, как мы знакомы, а я все еще не могу поверить, что мне так повезло: работать с вами двумя, а также с гениальными Сарир Кадер и Эммой Плейтер. Также спасибо Айлин Четти и Эмме Хендерсон за такую тщательную корректуру.

Мои издательские команды, которые продолжают меня удивлять. Команда издательства Berkley: Лорен Джеггерс, Даниэль Кир, Бриджет О’Тул, Джин Ю, Эмили Осборн, Дэн Уолш, Клэр Зайон, Крейг Берк, Жан-Мари Хадсон, Кристин Болл и Айван Хелд. Команда издательства Michael Joseph: Джен Бреслин, Гэби Янг, Кристина Элликотт, Лорен Уэйкфилд, Вики Фотиу, Элизабет Смит, Ханна Пэдгман, Сара Дэвидсон Эйткинс, Джеймс Кит и Катрин Ле Льевр. И канадская команда издательства Simon & Schuster: Нита Проновост, Шара Алекса, Фелисия Куон, Рита Силва, Джесмин Эллиотт, Грег ТилниТилни и Кевин Хэнсон. Вы все много делаете для того, чтобы мои истории попали в руки читателям, и я никогда не устану вас за это благодарить.

Врачи, медсестры и другие медики, которые щедро делились со мной своими знаниями там, где Гугла не хватало: Киммери Мартин, Дункан Олстон, Лора Э. Хадсон, Арнальдо Вера-Арройо и моя кузина Шеннон Сокап. Также благодарю Савитри Тэн и Жан-Мари Хадсон за то, что помогли мне связаться со всеми этими людьми. Все ошибки в тексте на моей совести.

Джон Друри устроил мне тур по центральному побережью Мэна на своем судне – это был самый полезный день в плане сбора информации за все время написания романа. Также благодарю фотографа Питера Ралстона, чьи потрясающие фотографии помогали мне оживить в памяти виды этого региона уже после возвращения в Великобританию. Надеюсь, мои описания передают хотя бы половину той красоты, которую ему удается показать в своих фотографиях.

Спасибо Дэйву Пфайферу за помощь с инженерными заморочками, Скотту Демару за подсказки по аудиторским вопросам, а моему дяде Майку Соукапу за всю информацию, связанную с соревнованиями по плаванию.

Спасибо библиотекарям и владельцам книжных магазинов, которые с невероятным энтузиазмом поддерживают мою начинающуюся карьеру, в особенности благодарю Мэри О’Мэлли, Памелу Клингер-Хорн и Максвелла Грегори. Также от всего сердца благодарю Эбби @crimebythebook из читательского сообщества.

Мои коллеги-писатели! Вы щедро уделяли мне свое время, и я бесконечно благодарна за возможность быть частью этого сообщества. Отдельное спасибо тем, кто предоставил краткие описания для моих книг: Эшли Одрейн, Диан Ле Бек, Кристин Чен, Ли Чайлд, Дж. П. Делейни, Саманта Даунинг, Тереза Дрисколл, Таррин Фишер, Мелани Голдинг, Лора Хэнкин, Лиза Джуэлл, Сэнди Джонс, Гилли Макмиллан, Маргарита Монтимор, Лиз Наджент, Эми Стюарт, С. Дж. Тюдор и Венди Уолкер. Я знаю, вам присылают множество текстов на рецензирование. Для меня очень ценно, что вы нашли время для моей рукописи.

Тейлор Вичровски, твои афиши помогли мне создать визуальный образ карьеры Ребекки до «Уайзвуда». Шейла Вичровски, спасибо, что читала мой ранний черновик. Эли О’Хара и Эллисон Ясински, спасибо вам за отзыв на краткую аннотацию, а также за десятилетия моральной поддержки и бесплатной психологической помощи.

Спасибо моим родителям Рону и Кэти Вробель за то, что поехали со мной собирать информацию о штате Мэн. Я обещала вам три дня приключений – по-моему, я могу с чистой совестью утверждать, что сдержала слово!

Спасибо моим сестрам Джеки Малич и Вики Вробель, которым я посвящаю эту книгу. Всему, что я знаю о сестринстве, я научилась у вас. Надеюсь, я была хорошей сестрой чаще, чем плохой, и что я не слишком часто злоупотребляла положением старшей. Особая благодарность Вики за то, что создала эмблему «Уайзвуда», и Джеки за то, что всегда уступала мне женские партии в диснеевских песнях (не то чтобы я оставляла тебе выбор). Безумно люблю вас обеих.

И наконец, спасибо Мэтту, который так часто просил дать ему титул альфа-читателя, что я все же поддалась на уговоры. Спасибо, что читал все черновики, помогал решать проблемы как в книге, так и вне ее, продолжал верить в эту историю даже тогда, когда я переставала. Какими же невероятными были прошедшие десять лет. Пусть следующие будут еще лучше.

От автора

В ПОСЛЕДНЕЕ ВРЕМЯ МЫ слишком разбрасываемся словом «секта» – так называют что угодно: от элитных велотренажерных клубов до культового кино с активной фанбазой. Но хрестоматийное толкование понятия тоталитарной секты включает три параметра: 1) наличие одного харизматического лидера; 2) отрезанность членов сообщества от внешнего мира; 3) апокалиптическое послание. В некоторых случаях речь идет о буквальном предсказании грядущего Армагеддона, но во многих сектах послание просто обладает столь же сильной императивностью: нам нужно меняться немедленно.

Думаю, мы все тешим себя надеждой, что такие умудренные опытом люди, как мы, ни за что не окажутся в секте или даже в подобии ее. Мы считаем сектантов наивными или глупыми – совсем непохожими на нас. Но это не так. Мы не осознаем, что нетфликсовские документалки рассказывают нам только об основных чертах каждого из таких сообществ. Нам проще навесить на подобные группы ярлыки «неадекватов», «иных», потому что нас это успокаивает. Уж мы-то никогда бы не впутались в такую дичь.

Однако же у всех людей, которые попадали в секты, мне удалось найти всего одну общую черту: они хотели чего-то большего.

Надеюсь, рассказав эту историю, я нарисовала более полную картину жизни секты – как она дарит чувство общности, поддержки, ощущения настоящего дома. Именно поэтому оттуда бывает сложно уйти, когда начинает происходить что-то плохое. О лидерах сект много всего сказано, но в первую очередь это великолепные продавцы, которые искренне верят в то, что продают. А члены сект, в свою очередь, верят в то, что покупают.

В конце этого путешествия я обнаружила, что история секты похожа на любую другую историю: люди пытаются найти верный путь, но дорога заводит их совсем не туда. Это знакомо каждому из нас.

Примечания

1

Чарльз Мэнсон – американский серийный убийца, преступник, создатель и руководитель общины, которая называла себя «Семья». – Здесь и далее примечания редактора.

2

«яненавижуэто.ком» (англ.). – Здесь и далее примечания переводчика.

3

Шестьдесят градусов по Фаренгейту равняются пятнадцати градусам по Цельсию.

4

Спортивный комплекс в Нью-Йорке, место проведения международных соревнований и концертов.

5

Профессиональный баскетбольный клуб.

6

Главный герой одноименной серии комиксов об офисной жизни.

7

Конфеты с мятной начинкой в шоколадной глазури.

8

Вид макаронных изделий в форме трубочки, родом из Южной Италии.

9

Острый мексиканский соус.

10

Данный фрагмент удален в связи с п. 4.1. Ст. 7 Закона РФ от 07.02.1992 № 2300 – 1 «О защите прав потребителей».

11

Данный фрагмент удален в связи с п. 4.1. Ст. 7 Закона РФ от 07.02.1992 № 2300 – 1 «О защите прав потребителей».

12

До свидания! (франц.)

13

Американский исторический телесериал о семье, живущей на ферме в Миннесоте в 1870–1880-х годах.

14

Компания – производитель рабочей одежды.

15

Американский сатирический сериал о жизни сотрудников департамента парков и зон отдыха.

16

«Вечеринка в США» (англ.) – песня Майли Сайрус.

17

Иннинги – периоды, на которые делится игра в бейсболе.

18

Неофициальный гимн североамериканского бейсбола.

Content

Стефани Вробель
Будет больно

Пролог. Надрез

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Часть вторая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Часть третья

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Благодарности

От автора

Примечания