Юрий Кривоносов

Карьера Отпетова

© Кривоносов Ю., 2017

© ООО «Издательство «Вече», 2017

* * *

Юрий Кривоносов: «Булгаков взял меня за шкирку и больше не отпускал»

Среди многих людей, изучающих булгаковское наследие, есть уникальный в своем роде человек, единственный в России специалист по иконографии Булгакова. Это Юрий Кривоносов, почти три десятилетия проработавший в «Огоньке». Фотограф, начавший свою карьеру с военной аэрофоторазведки. Журналист, занимавшийся экстремальными фоторепортажами. Писатель, посвятивший Булгакову две книги и 30 лет жизни.

– Юрий Михайлович, расскажите немного о Ваших книгах, о той булгаковской фототеке, которую Вы собирали…

Одна книга – «Фотолетопись жизни и творчества Михаила Булгакова», здесь больше, что посмотреть – в ней 566 относящихся к Булгакову фотографий. Вторая – «Михаил Булгаков и его время. Мистика. Фантазии. Реалии», тут больше, что почитать: 21 эссе моих булгаковских и 200 фотографий. Того, что в этих книгах, вы нигде не увидите и не прочитаете. Это не переписанное откуда-то, а совсем другое – то, чем никто не занимался. Я много изучал Булгакова. Наставницей для меня в начале работы была известный булгаковед, Лидия Марковна Яновская, мы вместе делали книгу «Дневник Елены Булгаковой». В моей булгаковской фототеке более ста источников – и музеи, и театры, и библиотеки, и чего только нет! Некоторые относящиеся к Булгакову снимки мне присылали даже из Архива Госдепартамента США: это были фотографии американского посла, который дружил с Булгаковым и в то время работал в Москве. Вообще я ходил всюду, переснимал – в основном пришлось именно переснимать с фотографий, негативов оригинальных ни у кого не сохранилось. Просто непонятно – ни у кого! Единственный человек, у которого был негатив булгаковского портрета – это Моисей Наппельбаум, известный фотомастер XIX–XX вв.

Фотографии собраны совершенно разные. Есть один снимок маленького Булгакова, самый ранний из тех, что можно было найти. Его снимали и раньше, в возрасте одного года, но ту фотографию розыскать не удалось. Никому. Есть киевские фотографии, где Булгаков родился. Есть Палестина и тот знаменитый месяц нисан, что описан у него в романе… Всего в моей булгаковской фототеке более полутора тысяч снимков.

– Как и когда Вы «пришли» к Булгакову? Ведь до этого была насыщенная журналистская жизнь в «Огоньке», в журнале «Советское фото».

– Мне было уже около 60-ти, когда я начал серьезно заниматься Булгаковым. Многое было сделано в журналистике – и поснимал, и поездил, и опубликовал. И даже написал роман – «Карьера Отпетова».

Вот с этого «Отпетова» и «пошел» Булгаков: один из рецензентов сказал, что надо мной, над моим романом нависает тень Булгакова. И я задумался – как так нависает? И во вступлении ко второй книге романа, которую я тогда уже стал писать, решил осмыслить – почему же она все-таки нависала. И занялся Булгаковым. Бросил свой роман, бросил всё, и стал заниматься только им. Булгаков взял меня за шкирку и больше уже не отпускал. До сих пор. Булгаков – это Писатель. Потрясающий. Классик. Его каждый день цитируют. То в газетах, то по телевидению, то в каких-то устных выступлениях. С булгаковскими произведениями, как с грибоедовским «Горе от ума» – всё вошло в язык. Булгаков и как личность колоссально интересен. И я описываю какие-то моменты из его судьбы. Книги о Булгакове я считаю главным трудом в своей жизни. Все остальное – «семечки».

– Так почему все-таки тень нависала?

– Чтобы ответить на этот вопрос, расскажу немного про то, откуда взялся «Отпетов». За 27 лет, которые я к тому времени проработал в редакции «Огонька», – сначала фотолаборантом, затем фоторепортером, потом корреспондентом пишуще-снимающим, и, наконец, специальным корреспондентом-международником – я насмотрелся много чего. И меня очень занимал вопрос – как это получается, что на командные, верхушечные должности проникают совершенно бездарные, порой попросту неграмотные и тупые люди. Не говоря уже, что это люди аморальные, и в делах, и в быту. Одним из таких «деятелей» мне виделся главный редактор нашего журнала Анатолий Софронов. И вот однажды я решил написать что-то вроде памфлета. Родилось имя для главного героя – Отпетов, с литературным псевдонимом – Антоний Софоклов. Но памфлета не вышло – получилась целая книга, где герой – Главный настоятель епархиального журнала «Неугасимая лампада». Отпетов, как я писал в романе, действовал на участке, в значительной степени определявшем духовную жизнь «правослОвного» общества. Именно ему было предоставлено право защелкивать на «пястьях и запястьях» литературы стальные наручники произвола.

– Некая аналогия с булгаковскими массолитовцами?..

– В своем роде. Была еще и Догмат-Директория – под ней подразумевался Отдел пропаганды ЦК КПСС. Во всяком случае у меня было основание писать: материал колоссальный передо мной открылся, и я подумал, что пропадать ему не должно. И вот я стал думать, какая форма изложения должна быть. Решил: раз буду писать об абсурдном явлении, то и форма должна быть какой-то абсурдной, необычной. Например, как в «Мастере и Маргарите». Но потом я подумал: раз точно такая форма уже есть, значит, не годится. Надо искать свою. И нашел – каждая часть «Отпетова» написана по-своему, не в одном, а в разных жанрах. Потом один из рецензентов даже написал, что автор должен определиться, в каком жанре работает. Я встречался с этим рецензентом, долго беседовал, говорил: «Что мне определяться? Разве ты не знаешь, какой это жанр? Это известнейший жанр, ему около двух тысяч лет, отсчет идет из Древней Греции! Это мениппея. Мениппова сатира. В этом же ключе Булгаков писал.» Он говорит: «Знаешь что, старик, ты сделай вид, что внес поправки и сдай рукопись снова. А я сделаю положительную рецензию». Я – ему: «Что ты морочишь голову и себе, и мне? Не напечатают это!» И книгу, конечно, не напечатали. Позже, незадолго до перестройки, один мой друг стал в издательстве «Современник» заведовать отделом прозы. Он читал мой роман, нас с ним многое связывало, тоже в «Огоньке» работал, ушел, потом его преследовали… Так вот он говорит мне: «Слушай, старик, тащи рукопись. Какая тебе разница – дома лежит или тут? А вдруг проскочит? Приноси». Я принес. И снова были рецензенты. Один из них – Алексей Кондратович, известный критик и публицист, заместитель Твардовского в журнале «Новый мир», бывший им до тех пор, пока редакцию не разогнали. Знаете, эту историю?

– Серьезное дело было.

– Да, скандальная история. Против Твардовского поднялась целая кампания. И вот Кондратович тоже мой роман читал, он ему понравился, но сказал, что в издательство был звонок, после которого шансы на опубликование равны нулю, хотя рецензию он все-таки напишет. Написал, но не столь однозначно положительную, как мне сначала говорил. Тоже испугался. Ведь ему после «Нового мира» кислород перекрыли, и он оказался в маленьком журнальчике «Советская литература». Если бы он в защиту меня встал, так его бы и оттуда могли погнать. Поэтому он высказался двусмысленно несколько. И вот он там, в рецензии, написал, что «… чуть ли не с самого начала над повествованием нависает тень Булгакова». И дальше: «Мы на это готовы не обращать внимания: в конце концов, Булгакова, не кого-нибудь.». А я, действительно, долгие годы был под впечатлением «Мастера и Маргариты», у меня с первых строчек появляются какие-то связки, ссылки на этот роман. Это для меня было очень важно, и меня грело. Но укорять меня Булгаковым?.. Ведь и над самим Булгаковым нависали великие тени – это же так естественно! И правильнее сказать: не нависали, а осеняли его своей тенью – через все его творчество просматриваются и Пушкин, и Достоевский, и Гоголь, и многие другие, а уж Гёте со своим «Фаустом» под мышкой прямо-таки разгуливает по страницам «Мастера и Маргариты», да и в «Белую гвардию» заглядывает.

– Такого рода рецензии, наверное, с большой обидой воспринимали?

– Практически все рецензии на «Отпетова» были написаны, словно под копирку, по незыблемым канонам критики периода соцреализма. Но после Кондратовича я на рецензии внимания уже не обращал. Я знал им цену. И знал мнения других людей, например, Абрама Вулиса, одного из крупнейших специалистов по сатирическому роману, пробившего, кстати, в печать, через К.Симонова, «Мастера и Маргариту». Знал мнение братьев Стругацких, которые говорили, что такого масштаба и объема негодяя и подлеца нашего времени, как Отпетов, никто не создавал. И потом меня еще успокаивала некая аналогия с Булгаковым: к тому времени было известно о 297 ругательных рецензиях на его произведения. Но ведь Булгаков от этого не стал быть менее Булгаковым.

– Не безопасно было писать про Отпетова-Софоклова и Догмат-Директорию в советские времена: могли, как булгаковского Мастера, отправить куда подальше?

– Да, с точки зрения советской действительности это всё не шуточно. С «Советским фото» в то время сотрудничала художница Людмила Клодт, которая была главным художником газеты «Голос Родины» и журнала «Отчизна». Когда она прочитала мой роман, то сказала: «Я за тебя боюсь». Именно эту фразу мне говорила потом вторая жена Булгакова, Любовь Евгеньевна: «Я за вас боюсь. Они выкручивают, жмут» – и показывала руками, что со мной могут сделать… Я потом сам из «Огонька» ушел, потому что настоящий «Сталинград» там устроил, схватился с нашим главредом почти в рукопашную, взбунтовался против творимых им в редакции бесчинств.

– Каких конкретно?

– Для начала скажу, что биография Софронова – весьма грязная, во времена Сталина он был назначен секретарём Союза писателей, правой рукой возглавлявшего этот Союз Александра Фадеева, и участвовал в гонениях на многих творческих людей. «Благодаря» Софронову был составлен список театральных критиков, в который он включил всех, кто когда-то высказывался против него, препятствуя его продвижению как сценариста и драматурга на сцену. Скольких людей Софронов посадил, подписывая от имени секретариата Союза писателей согласие на арест очередного неугодного властям и ему лично писателя! Сосчитать это можно, лишь прошерстив архив НКВД. Наградой же Софронову послужили две Сталинские премии за пьесы и огромные тиражи его книг, никем не раскупаемых.

– А после смерти Сталина?

– После Фадеев от Софронова поспешил избавиться, предоставив ему в вотчину журнал «Огонёк». Сам же Фадеев, не выдержав угрызений совести, застрелился, оставив на прощание такие слова: «.. Жизнь моя, как писателя, теряет всякий смысл, и я с превеликой радостью, как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивается подлость, ложь и клевета, ухожу из жизни…»

– Люди уходили, но Софронов оставался.

– «Огонек» оказался для него «кормушкой» не на одно десятилетие. Он печатал «своих» и себя. Его бесконечные публикации занимали порой в журнале 18 страниц из 32-х. И вот так получилось, что в 1975 году меня выбрали секретарем партбюро журнала. И ко мне пошли люди с жалобами: на хамство руководящей верхушки – заместителей главного, главного художника, на маленькие заработки, на ту «групповщину», из-за которой не могли печататься остальные. И я начал «копать». И нарыл, что два прихлебателя главреда и он сам, скрывая свои побочные заработки, регулярно недоплачивали партвзносы – это тогда считалось страшным грехом. У Софронова оказалось свыше 40 тысяч недоплаты, по тем меркам сумма неслыханная. Плюс наши журнальные дамы снабдили меня еще кое-каким компроматом. С жалобой на него я решил выходить на первого заместителя главы Комитета партийного контроля при ЦК КПСС Ивана Густова, связаться с ним можно было только по «вертушке» из кабинета главреда. Я воспользовался «разновременьем» – в ЦК начинали работать с 9.00, а в редакции раньше 11-ти никто не приходил, проник в кабинет главного, нашел в красном телефонном спецблокноте нужный номер и позвонил. Густов сказал, что не часто партсекретари сообщают о безобразиях, творимых руководителями их учреждений, и назначил встречу на следующий день. Накануне я подготовил всё необходимое – блокнот, листки с тезисами, шариковую ручку. Но когда собрался выходить из дома, вижу – на этом всем лежат карнавальные очки – с носом, усами и бровями – похожие на маски Аркадия Райкина. Спрашиваю жену: «Что это?» А она смеется: «У тебя же сегодня «Операция партайгеноссе Борман!» – в эти дни шел сериал про Штирлица, где он гримировался таким образом. Надо сказать, прежде чем я затеял эту битву, я спросил согласия жены – ведь это могло отразиться страшным образом на нашей последующей жизни. «Начинай!» – спокойно ответила она. И я начал.

– И как же закончилась эта война?

– По-булгаковски. Софронову вынесли строгий выговор, но без занесения в личное партийное дело, хотя вначале предлагалось туда его вписать. Я потом понял, тут сработала СИСТЕМА – откуда-то сверху пришло предложение: выговор дать без занесения, отдел пропаганды ЦК освободит его от руководства журналом, в сумме это будет достаточное наказание. И вот с этого места пошло по Булгакову – помните, как Коровьев предложил Иванушке крикнуть «караул»? Иванушка крикнул, а негодяй Фагот даже рта не разинул. Так и тут – Комитет свою часть дела сделал, а отдел пропаганды нет. И Софронов остался работать в «Огоньке». Но этот «строгач» был все-таки реальной победой, предельно возможной в рамках СИСТЕМЫ. Начальственное хамство прекратилось, литсотрудники и фоторепортеры стали больше зарабатывать – бесконечные публикации главного редактора прекратились, он даже не делал попыток их возобновить. До самого своего ухода на пенсию.

– Ваша жизнь полна встреч – с разными людьми и разными обстоятельствами. Наверное, весь этот опыт встреч и поворотов судьбы пригодился в понимании тонких литературных булгаковских ходов, сюжетных линий, всей его жизни? И, быть может, весь ваш предшествующий жизненный опыт не случайно привел Вас именно к этому писателю?..

– Может быть. Ничего не бывает случайным. Знаете, во времена Сталина, когда нельзя было фотографировать на улице – людей с фотоаппаратами считали шпионами – я жил в Москве на ул. Воровского (теперь – Поварская ул.), напротив дома третьей жены Булгакова, Елены Сергеевны Шиловской. В этот дом он ходил в гости, из этого дома он ее и увел. В то время я и не знал, что есть какой-то Булгаков. Я просто снял этот дом напротив, не выходя на улицу, из своего окна. А теперь это фотография историческая. Она вошла в одну из моих булгаковских книг. А что касается встреч, ситуаций. чем этот опыт больше, тем легче, наверное, понять какое-то серьезное и глубокое явление нашей жизни. Но никогда не знаешь, какие жизненные дороги куда тебя приведут.

– Во всяком случае начали-то Вы издалека – с аэрофоторазведки.

– Да, на излете Второй Мировой наш последний призывной возраст из учебного батальона ВВС Северного флота, куда я сначала попал, был направлен в военно-морское авиационное училище в город Молотов (Пермь). Там готовили самых разных, нужных в авиации людей, и аэрофоторазведчиков в том числе. Потом был Дальний Восток, авиация Тихоокеанского флота. Наш 117-й Отдельный морской дальнеразведывательный авиационный полк высаживал десанты в Порт-Артуре, в Порту Дальнем, в корейских портах, кое-где в Китае. Конкретно я занимался воздушными съемками, летал на оперативные задания. В хвосте гидросамолета оборудовал фотолабораторию, там же проявлял пленку, печатал снимки, писал данные по дешифровке, потом обработанное фото в специальном вымпеле сбрасывал на базу. Научился это делать в рекордные сроки – за 31 минуту. Мне за этот рекорд даже премию давали. Снимали не только днем, но и ночью. Для съемки в темноте сбрасывали «фотобомбы»: в них было по 35 кг магния, вспышка по яркости получалась в два миллиона свечей.

– А что было после войны, после Дальнего Востока?

– Пошел. в 8-й класс. В 41-м, перед войной, я закончил 7 классов. Вернувшись через 10 лет, в свои двадцать пять, снова записался в школу – в рабочую, при издательстве «Правда», так как стал параллельно работать фотолаборантом в правдинском «Огоньке». Когда школу закончил, хотел идти на факультет журналистики. А у нас в журнале был отдел информации, там сидели два умных мужика. Один – Яков Моисеевич Гик, опытный редактор. А второй – Савва Тимофеевич Морозов, внук того самого Морозова. Они мне сказали: «Ты куда?» А я уже ходил на День открытых дверей в МГУ. «Ты что? Хочешь историю партийной печати изучать? Ни в коем случае. Иди на филологию. Будешь знать язык, литературу». И я пошел. Окончил «филологию», учился 6 лет вечерами без отрыва от своей огоньковской фотолаборатории. Уже позже стал работать в отделе внутренней жизни. Отдел этот делал половину номера.

– И там Вы во многом заработали себе «имя» своими экстремальными репортажами. Это было задание редакции или ваша собственная инициатива?

– Я, действительно, очень много снимал всяких опасных вещей, экзотики. И писал об этом. Темы всегда придумывал сам. По существу, я все время работал над своей темой.

– Почему именно экстремальные вещи?

– А мне это нравилось. Чтобы сделать фотоочерк о сорвавшемся с места леднике Медвежьем на Памире, ходил в связке с профессиональными альпинистами-гляциологами. Ледник «запер» горное озеро в ущелье Абдукагор, и гляциологам нужно было разведать, сколько воды накопилось в озере, и когда примерно эта вода хлынет в долину. Летал на наш арктический остров Колгуев, делал репортаж об оленеводческом совхозе. Спускался с учеными в гидростате в Баренцево море. Ходил через восемь морей и два океана с эскадрой ракетоносцев. Полмесяца работал с мотополком милиции – участвовал в операциях московского уголовного розыска. С геологами встречался – у них рвануло газовый фонтан. На строительстве Братской ГЭС залезал на 60-метровый кран башенный – в пальто, в валенках, в шапке, с аппаратурой, фотосумками, на морозе. Был на дрейфующей станции «Северный полюс»: меня там уже на следующий после прилета день поставили дежурным по камбузу – посуду мыть, подавать. Об этом у меня есть репортаж «Гостей в Арктике не бывает». Ездил в командировку на съемки кинокомедии «Полосатый рейс» – две недели среди «отвязанных» тигров. Но, наверное, самый экстремальный мой репортаж – это полет вместе с двумя киевскими летчиками во время исполнения ими «мертвой петли», эту фигуру высшего пилотажа в положении «голова к голове»

Миша Мосейчук и Володя Воловень выполнили первыми в мире.

– А с какими конкретно известными людьми встречались, будучи фотокорреспондентом – какими их запомнили, сфотографировали?

– Есть у меня фотография: стол президиума и одиноко сбоку сидит, оторвано от всех, Ахматова. Вот так же и в жизни – этот человек был одиноким среди людей. И не просто одиноким, она принципиально отмежевывалась от той самой писательской братии, от Союза писателей, в котором было 10 тысяч, а по-настоящему назвать писателями можно было 10–15, от силы 20 человек. Помню Гагарина – очень приятный, улыбчивый, точный и собранный. Я и дома его снимал, и с людьми разными. Он был простой в общении. Я однажды спросил Гагарина о славе, которая его захлестнула. Он ответил, что это плохая штука: они как-то поехали с женой купить ей шубу в универмаг «Москва» на Ленинском проспекте, так на них набросилась толпа, они еле выбрались, в машину кинулись, все пуговицы на гагаринской шинели оторвали на память. Еще была интересная встреча в Ялте с Маршаком – светлым, добрым человеком, о котором говорили, что у него «щедрая душа писателя». Меня, как много где бывающего журналиста, Маршак много о чем расспрашивал, и, в частности, о Чувашии, где он сам был когда-то, сравнивал, радовался переменам, а потом вдруг со смехом объявил: «Знаете, а я ведь «Чувашский Бог»! Ко мне там на пароходе все приставали, кто я такой, а говорить, что писатель, не хотелось, вот и сказал им, что я – Чувашский Бог, а поскольку в наше время живого бога как-то неудобно иметь, меня, мол, спрятали в Ленинграде. Я тогда знал несколько чувашских слов и неплохо разыграл пассажиров. Да тут еще один мальчишка местный то ли прослышал обо мне, то ли случайно подтвердил мой «сан» и сказал при всех: «Я тебя знаю, ты наш Чувашский Бог!»

– Ваша мама из рода Рискиных, который уходит корнями в Лиозно, место рождения Шагала.

– Когда в Лиозно в 1887-м родился Шагал, моя прабабушка, Бобе Эйге Рискина, была повитухой и принимала там всех новорожденных, за исключением тех, что рождались в богатых семьях – те вызывали акушерок из Витебска. Уже давно нет мамы, которая могла бы это подтвердить, но, по моим подсчетам и умозаключениям, учитывая то, что Шагалы были бедяками, его могла впустить на этот свет только Бобе Эйге.

– Над чем вы сейчас работаете?

– У меня есть булгаковский сайт – mikhail-bulgakov.ru. Там многое, что связано с Булгаковым. И написанное, и снятое, и переснятое мною. Еще есть идея поставить на булгаковский сайт интересную книгу Л. Яновской «Треугольник Воланда». Она издавалась в 92-м в Киеве, но тираж был небольшой, весь разошелся. Я уже подготовил текст, осталось вставить в него фотографии. Так что дел много.

– Вам 90 лет. Как удается быть таким деятельным и оптимистичным?

– А как в той песне – «главное, ребята, сердцем не стареть». Не терять силу духа, интерес к жизни. Вот у меня в голове все время работа, столько тем, о которых нужно рассказать. И еще с людьми надо больше общаться. Людей надо любить. Но не всех. Хороших.

К издателю

Государства погибают тогда, когда не могут более отличать хороших людей от дурных.

Антисфен Афинский

Около 435–370 гг. до нашей эры

Беседовала Катерина Кудрявцева

«Литературная газета»

13 числа, в понедельник, рано утром в дверь постучали. Прозвучало это весьма глупо, потому что есть звонок, не увидеть который может разве что слепой. Я открыл дверь и предо мной предстало некое геометрическое тело величиной с человека, а формой (или, точнее сказать, силуэтом) напоминающее сахарную голову. Но, пожалуй, это все же был человек – в черном без рукавов плаще-накидке с поднятым капюшоном. Откуда-то из недр этого плаща выдвинулись руки, державшие объемистый пакет. Руки как руки, только очень белые и какие-то средние – ни мужские, ни женские. Я даже и не заметил, как пакет перешел из этих рук в мои, – наверное, потому, что в этот момент пытался увидеть лицо необычного посетителя, но оно почему-то не разглядывалось – ощущалось просто безликое светлое пятно, чуть разрисованное на манер матрешки и потому совершенно стертое.

Фигура крутнулась, как бы на оси, и верх ее вдруг как бы отвалился – это откинулся за спину капюшон. Никак не могу вспомнить, осталось ли что-то на том месте, где должна была быть голова, потому что смотрел я только на этот откинутый капюшон, точнее в его изнанку, и видел желтое поле в крупную клетку – этакая размашистая шотландка, образованная перпендикулярно пересекающимися черными линиями. Еели учесть, что накануне я нигде не был и ничего не пил, то явления зеленых, желтых или каких бы то ни было иных чертей полностью исключались, как и желтые призраки в крупную клетку…

– Стоп! – вдруг крамольно подумал я. – В клетку? А не коровьевские ли это штучки?

Занятый этой мыслью, я заметил, как черная фигура исчезала – она как бы растворялась в бьющих из окна на лестничную клетку солнечных лучах, желтое же поле капюшона стало стягиваться, как сказочная шагреневая кожа, а потом разорвалось надвое, и каждая половинка превратилась в большой желтый кружок – ну не с блюдце, а, наверное, со значек, какие теперь в моде, на тему «Ну, погоди? От клеток же остались только две вертикальные палочки-черточки, пересекавшие желтые кружки посредине. И только теперь я сообразил, что это – огромные глаза и принадлежат они здоровенному черному котяре, выглядывающему из-за поворота лестницы.

– Да это же Бегемот! – ахнул я, чувствуя, как моя спина покрывается мелкой рябью. – Мистика! Вот к чему приходишь, когда начитаешься всякого…

Но тут черный кот вывернулся из-за поворота целиком, приблизился ко мне вплотную, потерся о перила и жалобно мяукнул. – Фу ты, черт. Вот уж, право, у страха глаза… Да это же соседский Яшка прибрался с ночной гулянки – вон и шерсть у него вся какая-то измятая, и на морде царапина красуется – видать, опять где-то дрался, отстаивая свои кавалерские права.

Прибраться-то Яшка прибрался, да припозднился – хозяева его уже на работу ушли, а это значит, что теперь он будет весь день отираться на лестнице и орать дурным голосом с голодухи – после ночных трудов у него почему-то всегда разыгрывается нечеловеческий, прямо-таки собачий аппетит. Эти его фокусы давно всему дому известны, и уж точно, что работать он мне сегодня не даст, а работа у меня как раз очень срочная…

И тут меня осенило – я широко распахнул дверь и впустил Яшку в квартиру. Он прямым ходом направился на кухню, хотя и был у меня в первый раз, что, впрочем, не имеет никакого значения, так как дом у нас типовой, и топография каждой квартиры отдельного изучения не требует.

Я налил ему молока, но он отказался, сказав, что оно порошковое, (а, может, не он сказал, а я сам себе сказал или подумал только). Тогда я предложил ему покупную микояновскую котлету, которую он привычно етрескал – всем известно, что его хозяева только такие и покупают, не стряпая домашних из-за нехватки времени. Не отказался он и от второй, а потом от третьей и запил их как ни в чем не бывало и даже с наслаждением обыкновенной водопроводной водой, налитой ему в стеклянную баночку из-под зернистой икры. Несоответствия содержания таре он, конечно, не заметил, потому что с упомянутым всуе продуктом ему на своем веку сталкиваться, видимо, не приходилось. И то, что вода была хлорированная, Яшку также не покоробило – он попросту не знал, что бывает какая-то иная, и думал – такой она и должна быть, – как горожанин, он другой никогда и не пробовал.

Пока Яшка утолялся, я размышлял о предшествовавшем его визиту визите «сахарной головы» и всячески отгонял мысль, что мне это не примерещилось. Ход моих рассуждений был, примерно, таков:

– Ну, допустим, капюшон в крупную клетку мне почудился… Кота не за того принял – в этом тоже ничего сверхъестественного нет – Яшка экземпляр крупный. Но рукопись-то, вот она, лежит на кухонном столе, как будто тут всегда и лежала…

И опять:

– Стоп! А почему, собственно, рукопись? Я ведь пакета еще даже не распечатывал и понятия не имею, что там в нем кроется. Может, формат его, в стандартный размер писчего листа, наводит меня на подобное подозрение, только и через плотную черную бумагу конверта мне явственно видится печатный, а, точнее сказать, машинописный текст.

Взрезаю конверт, и – точно: рукопись! Всякое со мной бывало, а вот готовых рукописей мне еще никогда не подкидывали – все больше самому их «печь» приходилось, и не всегда с удовольствием, а когда и со скрежетом зубовным (кто своим письменным словом кормится, знает, что значит – не идет тема – упирается не то чтобы каждым словом – каждой буквой, как осел на быстрине).

Рукопись-подкидыш для меня нечто новое, хотя всякого прочего мне подкидывали бессчетно: цветы, птичек-рыбок, щенков, котят, – да не на день-два, а на недели (главным образом соседи по случаю отпусков), но более всего – детишек – их в основном по вечерам и на выходные, по причине гостей, театров, кино и прочих обязательных развлечений и уж совсем редко – неотложных семейно-домашних и общественно-служебных дел. Можно сказать – все дети нашего дома, пока выросли, через мои руки прошли! Я не роптал и не ропщу, и одного лишь от их родителей требую – не приходить за своими чадами слишком поздно, не будить заснувших малышей, почему и остаются они обычно у меня до утра – с ночевой…

И сколько было ног перемыто, царапин перевязано, косичек расплетено-заплетено, каш-пирожных скормлено, бульонов-молока влито – без ЭВМ не подсчитать. И чего не мог я понять в жизни – за что же с меня за бездетность вычитают? Теперь, правда, перестали, но, наверное, не поэтому, а за преклонностью лет. Некоторых детишек порой такими грязными подсовывали, что будь моя воля – лишил бы многих пап и мам родительских прав, а ребят себе забрал, усыновивши-удочеривши, но дело сие не простое, и подобные лишенцы встречаются крайне редко, потому что для лишения родительских прав надо такого натворить, чтобы дети вконец заброшенными или забитыми оказались. И уж совсем не лишают прав за воспитание таковых в духе вчерашних представлений о морали-нравственности. И это, наверное, правильно: ведь для одного, скажем, эта мораль вчерашняя, а для другого – сегодняшняя… Первый воспитывает своих наследников, напирая на «это не дозволено», а второй своим твердит: «все дозволено»! И тут, как и во всем, нельзя провести четкой грани: ведь, говоря «поколение», мы подразумеваем нечто неопределенное, – люди же рождаются не враз, а каждый в свой день, по времени все это сдвинуто, и значение исследуемого слова весьма расплывчато, и для каждого из нас «вчера» это – «до нашей эры». И не потому, что очень давно, в древности, – тут просто срабатывает привычный стереотип научного термина, как бы нераскладываемость идиомы, – а потому, что стоит вникнуть, и понимаешь, что «до нашей эры» – это в простом житейском понимании все то, что было до нас, до каждого из нас.

По всему по этому «нелишение родительских прав» до сих пор дает нам продукты воспитания, туманно именуемые родимыми пятнами прошлого, в котором не живут уже три или четыре (условных) поколения. И если мы утверждаем, что морально-нравственные комплексы человеческой натуры с генами не переходят, а закладываются в процессе воспитания, то весьма сложно создать искомый тип человека, если вообще это возможно в ближайшем или хотя бы в обозримом будущем. И ничего с этим поделать нельзя – всех же не лишишь, да и где гарантия, что тот, кто лишает, или тот, кому передадут, воспитает как надо? Так что усыновление-удочерение – акт высокоответственный и сплошной риск – никогда не знаешь, с какой наследственностью столкнешься – ведь биологические-то признаки передаются с генами (оспаривать это могут лишь абсолютные невежды), как, впрочем, передаются и черты характера (чему подтверждением может служить проявление этих черт уже тогда, когда ребенок еще не только слова не понимает, но даже и значения шлепка). Вот и выходит, что человеку фактически прививается только линия поведения, принятая в том или ином семействе, коллективе, обществе. Во всяком случае, психологи установили, что человек усваивает ту линию поведения, которая одобряется и поддерживается окружающими его людьми.

Все эти мои рассуждения вызваны лишь потребностью решить одну единственную проблему: что делать с рукописью? – поскольку она явный подкидыш, то с ней можно обойтись двояко – или сдать ее куда положено, или у… Усыновить или удочерить? Поскольку опять-таки она женского рода, значит, удоч… Впрочем, само по себе слово «рукопись» еще ни о чем не говорит, а, точнее сказать, говорит о незавершенности формулировки, потому что напрашивается законный вопрос: рукопись чего? На мой взгляд – романа. И если решиться принять в нем «родительское» участие, то тут я все-таки сказал бы «усыновить» – роман ведь мужского рода. Сдавать его «куда положено» мне что-то не захотелось – это все же был первый в моей жизни подкидыш, которого у меня никто не забирал, – так сказать, единственный шанс усыновления.

Но тут передо мной эта, казалось бы, простая проблема стала поворачиваться разными своими сторонами, заставляя обдумывать все новые и новые возможные последствия назревающего во мне решения. Усыновление – это ведь, прежде всего и всегда, как бы признание своего авторства. И, более того, всякий усыновитель и удочеритель, как известно, всегда старается скрыть от окружающих, порой даже и от близких, не говоря уже о посторонних, свое «неродственное» отношение к существу, которому он решился дать свое имя, и плюс к тому – он берет на себя за него ответственность – причем не только за его будущее, но и за прошлое, то есть за гены, точнее, за то, что в нем уже заложено и неминуемо произрастет и вызреет в положенное тому время, а это всегда «кот в мешке», и просмотреть наперед возможные последствия тут никак невозможно.

Конечно, всего проще пройти стороной – и в подобном случае и вообще по всей по жизни – и тишком и молчешком. Для такой тактики даже целая стратегия разработана. Я, например, такую формулировку слышал по этому поводу: Живешь – не думай. Подумал – не говори. Сказал – не записывай. Записал – не подписывай. Подписал – отпирайся! – в общем-то удобный путеводитель по существованию.

Но возникает вопрос: кто же все-таки будет думать, писать или, грубо говоря, «брать на себя»? – Скажем, ответственность за эту книгу? Должен же кто-то рискнуть оказаться обвиненным…

А в чем, собственно говоря, тут можно обвинить? – В компилятивности? Заимствовании? Эпигонстве? Эклектичности?..

Спросите, почему именно в этом? – Да очень просто: в этом кого хочешь можно обвинить, ибо никто из нас сам ничего не придумывает. Взять хотя бы самое простое – наш словарный запас. Да он весь от начала до конца заимствован, до единого словечка! А стоит нам придумать тут что-нибудь новенькое, как его тут же вычеркивают – сначала учитель, потом редактор, проходит это только у очень именитых или непобедимо-настырных – им иногда словечко-другое из самоизобретенных оставляют, подстраховываясь, однако, хитрым термином «неологизм» – так и быть, мол, пропускаем, но без ответственности: если обществу не понравится и не привьется-закрепится, уж не взыщите… Не будем уже говорить о сюжетах, которые сплошь бродячие, а при современной склонности к массовой коммуникабельности идет прямо-таки сплошная их «миграция» из произведения в произведение. Это ведь даже самых знаменитых творений не миновало. Вот вам классический пример, можно сказать, почти из нашего времени.

Было во МХАТе совещание по репертуару с привлечением известных драматургов, Станиславский им говорит: – Дайте современную пьесу. Они отвечают:

– Сюжетов нету!

– А вот чем вам не сюжет: молодой человек любил девушку, но на некоторое время уехал, а когда вернулся, узнал, что она любит другого.

– Ну, какой же это сюжет! – удивились драматурги.

А «Горе от ума»? – улыбнулся Станиславский.

Так что новизна, как видим, не в сюжете…

Вы у меня сейчас, конечно, потребуете ссылку: «где это написано? «, но я вам никаких ссылок давать не собираюсь ни тут, ни далее – я же в свою очередь не требую, чтобы вы мне безоговорочно верили. Как говорится, хотите – верьте, хотите – нет… И вообще слово «ссылка» вызывает у меня не лучшие ассоциации… Впрочем, я тут готов пойти на послабление и пообещать, перефразируя детский стишок: «… дайте только срок, будет вам и ссылка, будет и…» (согласитесь, какая же ссылка без срока?!). Вот изучу получше своего приемыша-бессмертника (дети – наше бессмертие, не правда ли?), и если докопаюсь до корней-истоков, то когда-нибудь и дам ссылки на все источники сразу. Думаю, что это вопрос времени, хотя кто его знает… Но это лично для меня все-таки не так и важно – в принципе был бы текст, а комментарии приложатся: как и во всем, тут тоже есть специалисты – они и источники отыщут, и туманности прояснят (если вконец все не запутают).

Впрочем, некое подобие первого комментария уже наметилось – один из моих друзей откопал где-то, как он выразился, «прототип поэмы «Чао», внедренной в текст нашего Жития. Правда, он отметил, что «Чао» значительно уступает прототипному сочинению в размахе – в нем, например, не семнадцать глав, а только семь, и 1206 строк вместо 3922-х, то есть, меньше чем в поэме-первооснове в 32 520 729 раза (мой доброхотный комментатор человек дотошный и любит абсолютную точность). Он также обнаружил, что и страниц они занимают соответственно 48,24 против 109-ти – непропорциональность листажа он объяснил большей убористостью печатного набора в сравнении с машинописью… Приведена им и еще одна цифра – практически непроверяемая: как он утверждает, читать поэму «Чао» в 13 раз легче, чем «ту»… Тут у нас с ним даже спор вышел – считать ли поэму «Чао» самостоятельным, оригинальным произведением или пародией на «ту»? Разительное сходство в форме и в содержании, а также серьезный тон обоих сочинений наводят на мысль, что перед нами не пародия, а нечто совершенно иное. Если предположить, что Харон (см. далее) просто вставил в свой роман чью-то чужую поэму, сократив ее для облегчения мук читающей публики, то это одно, а если он ее перелопатил на свой лад, чтобы понасмехаться над своим героем, то это уже совсем иное.

При здравом рассуждении мы утвердились в мысли, что это-таки не пародия, а парафраза, то есть, другой жанр. По поводу же объема мой приятель выразился так: «Это форма пересказа, что зовется парафраза, жаль не всякий пересказ можно втиснуть в пару фраз. – И добавил: – «Кому не под силу, может через поэмку и перескочить! И прошу учесть, что в первооснове она издана многотысячными тиражами – уже к миллиону подперла, а ведь ни один критик по сему поводу караула пока что не проорал! Причем, если «Чао» еще можно принять за шутку перефразника, то в «той» вся дичь преподносится на полном серьезе…».

От себя заметим, что и Отпетов и его двойник, воздвигнувший «ту» поэму, удивительно выпукло самовыражаются, выворачивая себя наизнанку со всех сторон.

«– Так что, дело хозяйское – хошь читай, хошь не читай!» – заключил мой приятель свой комментарий к поэме «Чао». Словом, – утер мне нос, перехватив комментаторскую инициативу. Конечно, в идеале мне хотелось бы самому расшифровать все многочисленные неясные места, но это уж как бог даст.

Тут ведь налицо уравнение с тремя иксами, потому что букву «Х» (ха) можно прочитать и как «X» (икс), а три имени, упомянутые в рукописи и в какой-то степени могущие претендовать на авторство, начинаются именно с этой буквы: Харон, Хиросим, Холомон…

Кто из них действительно автор? – я, например, склонен считать, что Харон, и не только потому, что он подписался под основной частью сочинения, но и потому, что он являет нам в ней совершенное единство стиля и последовательность не только в изложении содержания, но и в утверждении своей мировоззренческой концепции. Кроме того, Харон, действительно, и словесен и письмен, как о том свидетельствует отец Хиросим, который хотел, как сам признается, к нему примазаться, да усовестился. Роль же Холомона весьма туманна – либо он совершенно искренен в своем «Слове», либо сам и является автором всей рукописи в целом, использовавшим довольно-таки распространенный прием подставного авторства. Проверить это не представляется возможным, потому что ко мне-то все попало, как я уже сказал, подготовленным к печати, в виде машинописной рукописи, но в одном экземпляре. Ни следов правки, ни каких-либо пометок в ней нет – словом, зацепиться абсолютно не за что. О черновиках-беловиках уж и говорить нечего, у меня их, как вы сами понимаете, нет, и существуют ли они теперь вообще – неизвестно, как неизвестно, удастся ли их когда-нибудь кому-нибудь разыскать… Так что опасения, высказываемые во «вступлении от Хиросима» об исследовании черновиков, в данной ситуации уже совершенно беспочвенны. В конце концов для меня лично вопрос о первоначальном авторстве сводится сейчас скорее к выяснению совершенно иного момента – почему кто-то вместо того, чтобы попытаться издать это произведение самому, втравил в это дело меня? Если допустить, что автор Харон, то тут можно предположить, что он сделать этого просто не успел, иначе он не только понес бы свое детище в издательство, но и фанатично бы его «пробивал» – есть такой тип убежденных и исступленно верующих людей. А что Харон был именно таким, нам свидетельствует тот же Хиросим, который в свою очередь мог являться связующим звеном между Хароном и Холомоном, причем звеном чисто литературным, для чего-то придуманным, но если поверить, что он существовал в действительности, то его объяснение неудачи с изданием Жития можно, пожалуй, принять на веру, во всяком случае, звучит оно довольно правдоподобно. Общее же авторство самого Хиросима весьма сомнительно – в каждой строчке его предположительного вступления – «Нулевой тетради» – так и выпирает наивитет человека малообразованного и попросту грубого, режущего «в лоб» такие вещи, на опубликование которых, если их не оговорить (как это, например, сделано у нас), ни один трезво мыслящий сочинитель рассчитывать не мог. Сомнение в его авторстве возникает и при самом поверхностном анализе «Вступления от Холомона», названного им «Словом» – от Хиросима, как оттуда следует, никаких других рукописей или иных плодов труда творческого не осталось.

Главная же закавыка все-таки с Холомоном. Если он-то и есть автор, то за каким чертом сплавил рукопись мне? Он же сам говорит, что ничего в ней крамольного не усматривает… Издавал бы на здоровье. Но я что-то ничего не слыхал о попытках опубликования подобного произведения, хотя более-менее в курсе литературных дел и якшаюсь с сотрудниками издательств и толстых журналов, как, впрочем, и со многими рецензентами-консультантами, и знаю, что появление сколь-нибудь необычного сочинения, даже еще и не изданного, быстро становится модной литературной новостью, повсеместно смакуемой не столько истинными любителями словесности, сколько многочисленными окололитературными снобами и малочитающими обывателями «нового света».

И все-таки я бы не поручился, что Холомон – лицо тут совершенно стороннее, случайно получившее в свои руки уже готовое произведение. А с другой стороны, вчитываясь во «Вступление от Харона», никак не можешь отделаться от ощущения органичности его со всем, что следует далее. Словом, запутаннейшая история! И единственный видимый мною способ разрубить этот узел – взять все на себя, тем более, что при таком количестве претендентов кто-то все равно должен признать за собой общее авторство, в противном случае получается «коллективка» – коллективная ответственность, то есть, высшая форма безответственности: вроде все подписали, а спросить не с кого – никто персонально не отвечает, так сказать, главной ответственности не несет. В данной же ситуации вся ответственность падет на меня, хотя, по сути, я должен отвечать как бы вообще за все гамузом, а не за конкретные частности – до них, как уже было сказано, еще мне самому надо докопаться. Словом, тут я уподобляюсь фирме с ограниченной ответственностью – вы, наверное, знаете, что существуют такие, еще у них к названию добавляется слово LIMITED (лимитед).

Есть и еще одна причина, побудившая меня «вступить в права отцовства» – когда я в первый раз прочитал эту рукопись, то сделал массу карандашных пометок – почти на каждой странице по нескольку. Потом я много раз возвращался к ней, читая с редакторским пристрастием, и с каждым чтением понемногу соглашался с тем, кто это все написал, и одну за другой стирал свои пометки, так что раз за разом число их уменьшалось, и когда, наконец, поля стали вновь совершенно чистыми, я увидел, что исправлять здесь решительно нечего, и понял, что согласен со всем написанным и полностью разделяю основную концепцию произведения. А коли так, то никаких препятствий к “усыновлению» уже не остается, и в присвоении чужого меня никто обвинить не сможет – ведь все другие предполагаемые авторы вроде бы мистические. Во всяком случае, о двух точно сказано, что они покойники, а третьему – я имею в виду Холомона – если даже он существует и жив, несомненно, предстоит стать тем самым «лишенцем», потому что, по всему видать, в последнюю минуту он передумал лезть в эту историю – скорее всего, испугался чего-то, а, впрочем, не исключено, что какие-то высшие силы, не надеясь на его твердость и последовательность, отняли у него рукопись и передали ее мне, неизвестно почему уверовав в надежность этого варианта.

Вот так я и присоединился к странному трио, составленному не то из трех «ха», не то из трех «иксов», и по закону диалектики количество перешло в новое качество – трио превратилось в квартет, полноправным участником которого я оказался после того, как внес свою заключительную ноту в общий аккорд. Думаю, что тут не обошлось без вмешательства Провидения, принявшего во внимание тот установленный факт, что если рукопись не имеет хозяина, во всяком случае живого хозяина, то напечатать ее практически невозможно – все считают ее бесхозной, а в такой ситуации ни перед кем не надо оправдываться или объясняться или, как минимум, отказывать, что всегда неприятно и тому, кто отказывает, и тому, кому отказывают. Об этом как раз упоминает один из тех «иксов», через чьи руки рукопись прошла. Мой личный опыт, например, подтверждает, что нам еще не удалось издать ни одной вещи наших ушедших друзей. И, насколько мне известно, другие, которые поумней и умудренней, даже и не пытаются этого делать.

Но коли я уже решился на такое деяние, то буду настаивать на факсимильном издании, потому что без установленного «первоавтора» мы не правомочны вносить какие-либо изменения в текст – ведь при подготовке к печати любой книги обязательным условием должна быть работа с автором, а не с рукописью. А то теперь моду взяли работать только с рукописью – чуть ли не все произведение заново переписывается редакторами. Но ведь в таких случаях совершенно невозможно выяснить, кого же считать настоящим автором – то ли писателя (а, точнее сказать, писавшего), то ли редактора, в корне перелопатившего сочинение. Да и вообще не понятно, как это возможно допустить, чтобы тебя лопатили? Мне, правда, и самому приходилось лопатить кое-кого из писателей, в результате чего от них порой даже по объему одна треть оставалась, и что меня в таких случаях просто потрясало – они еще мне спасибо говорили! Но раз уж это явление развилось, то оно, по-моему, должно быть и узаконено. Может быть, следует ввести звание «писатель-сырьевик» – что-то вроде журнального нтемачаи? Или, скажем, установить разряды: «писатель-черновик» и «писатель-беловик». И в союз их принимать в два этапа: первые вроде как бы должны пройти «кандидатский стаж», научиться писать, и лишь тогда их можно будет принимать окончательно. Есть же в Академии наук членкоры и академики… Правда, членкоры себя лопатить не дают, и пример этот неудачен. Так что я даже не знаю, с чем это и сравнивать…

Возвращаясь к началу разговора о неизменности текста, повторяю, что мы будем настаивать на факсимильном издании предлагаемой книги ввиду того, что оригинал до нас не дошел. Правда, факсимильность эта будет условной, так сказать, фигуральной в том только смысле, что мы не тронем в ней ни одной буквы, чтобы не исказить авторской идеи, и без того достаточно туманной и сложной.

Менять здесь ничего нельзя еще и вот почему. Каждый, кто прочитает этот роман до конца и с проникновением за строку и под строку, убедится, что все развешанные автором по стенам воздвигнутого им здания ружья в положенное им время выстреливают. Но стрельба, смеем утверждать, тут идет не учебная, а боевая, то есть не холостыми, а исключительно боевыми патронами с применением пуль трассирующих, зажигательных и бронебойных. Нет среди них только пуль отравленных и разрывных. Извините за каламбур: думы есть, а дум-думов нет!

Хочу заранее предупредить, что многие вещи, с которыми здесь столкнется читатель, покажутся ему очень знакомыми, он тут же узнает в них «дней текущих анекдоты», но я ведь не случайно уже упоминал о том, что могут возникнуть обвинения в компилятивности, заимствовании, эпигонстве и т. д. Я мог бы тут развить на этот счет собственную теорию, но предпочитаю процитировать одного умного писателя, который все это обосновал так, что лучше, на мой взгляд, не скажешь. А раз так, то искать какую-то новую, свою формулировку было бы равноценно тому, как изобретать новую форму канистры для бензина взамен той, что придумали немцы несколько десятилетий тому назад. Ведь сколько ни было с той поры попыток создать что-либо более совершенное – все они разбились о совершенство уже созданого. А может быть, хотя и нет предела совершенствованию, все-таки существует предел совершенства? Опасаясь, что кто-то сочтет приведенный мной пример непатриотичным и желая избежать обвинения в преклонении и низкопоклонстве, я обратился за примером к произведению не только отечественному, но и истинно патриотичному, высоко идейному и, как часто требовали, глубоко партийному. Думаю, что в данном случае ссылки не потребуется – каждый узнает, кого я цитирую. Ну, а если и возникнет у кого-то трудность в этом вопросе, пусть напишет мне письмо, и я тут же ему назову автора, не отнимая времени у всех остальных читателей.

Итак: «– Человек всегда вынужден повторять, люди до тебя строили, воевали, писали стихи, музицировали, никто не начинает с нуля, всякий продолжает то, что было создано раньше. Наследие поколений служит отправной точкой для творца и для эклектика, для самобытного художника и холодного подражателя. Но это единственная точка, где перекрещиваются их пути, перекрещиваются с тем, чтобы навсегда разойтись. Повторение без проникновения в суть, лишенное своего, нового, мертво, лишь сопричастность к творчеству дарит то, что можно назвать правом наследия…».

Следует учитывать, однако, что повторение может быть и совершенно неумышленным, человек просто не обязан знать в полном объеме всего сказанного или написанного до него, так что не сетуйте, если встретите в этой книге что-то на что-то похожее – вам оно, допустим, знакомо, а автору нет: как резонно заметил один из героев его книги, «разве все прочтешь!»

Теперь, когда мы выяснили вопрос о праве автора на повторение, мне хотелось бы утвердить и его право на увековечивание вещей, кажущихся нам сегодня банальными. Ведь уходят в небытие не только люди – вместе с ними, а порой даже раньше их, умирают анекдоты, байки, историйки, выражения, словечки, и обязательно надо, чтобы кто-то их сохранил, обессмертил, чтобы будущие люди могли на них посмотреть, скажем, как на мумию в музее – и не понимаешь, что она значит, что это за человек был, и что хотели сказать этой мумией, но она есть, ее можно пощупать и при желании получить от ученых разъяснение по ее поводу, – так и с бывшим словом. Замуровывают же сейчас повсеместно капсулы с посланиями к потомкам – пишут им там всякие серьезные слова и даже кладут разные нынешние предметы, чтобы будущие люди имели возможность их в другом веке пощупать. А разве не интересно будет им «пощупать» слова несерьезные, сегодняшние «языковые специи», всякие пикантные приправы к речи? В таком увековечивании, как нам сдается, необходимость определенно есть – слишком уж мало шансов, чтобы эти «специи» сохранились в массовой литературе: книги, в которые они вписаны, издаются смехотворно мизерными тиражами…

Может быть, кому-то что-то и не понравится в предлагаемом произведении, но и на это можно ответить, ссылаясь на пример литературный, а, точнее, на слова еще одного писателя. Однажды мне пришлось встретиться с одним веселым финном по имени Марти Ларни. Вот он-то тогда на вопрос, не обижаются ли люди, узнавая себя в «Прекрасной свинарке», ответил, что всем людям не нравятся их фотографии на паспорте. И еще мне запомнилось другое его высказывание – о местном патриотизме – явлении очень распространенном в маленькой Финляндии: «У нас, если женятся люди из разных городов, то их детей уже считают метисами!» Предчувствую, что какой-нибудь особо настырный читатель (или издатель), имеющий то же мироощущение, что и финский минипатриот, может воскликнуть: – «Вот! Опять пример «оттуда»! Но я и на этот случай запасся цитатой «отсюда». Один (не в смысле «единственный», а в смысле «конкретный» – это как бы артикль) очень известный, уважаемый и в общем-то «благополучный» наш писатель на мой вопрос – все ли у него хорошо? – ответил: «Я не такой дурак, чтобы у меня все было хорошо». Учитывая, что он великий оптимист, восторженный патриот, человек необычайно жизнерадостный и абсолютно не нытик, слова его надо понимать в широком философском смысле. Проецируя их на жизнь общества, можно сказать, что общество, которое считает, что иу него все хорошо», слишком самодовольно и чванится, не желая видеть своих несовершенств, и потому неминуемо обречено на застой, чреватый, как известно, отставанием, а отстающих, согласно широко пропагандировавшемуся не столь давно изречению одного ныне бывшего Великого человека, бьют! а уж он это знал точно, потому что перебил всяческих, и даже скрытых, отстающих тьму! Словом, может быть, и не следовало бы упоминать о каких-то всем нам неприятных реалиях в прошедшем и настоящем, но, как показывает История, и у Отечества бывают разные периоды, и народ непременно должен знать, через какие этапы он прошел в этой своей истории, иначе ему трудно оценить прошлое, понять настоящее и построить будущее.

Теперь, хотя и с некоторым опозданием, я спешу предупредить, что это мое обращение к Издателю не есть предисловие к самой книге, а лишь предложение напечатать ее, как бы заявка, приглашение к заключению договора, итогом или результатом которого явилось бы опубликование настоящей рукописи, доведение написанного до широких читательских масс. А мне бы очень этого хотелось, как обычно хочется дать почитать приятелям понравившуюся тебе самому книгу.

Вероятно, найдутся скептики, от коих ни одно дело не может уберечься, и они, обманувшись многословием данной заявки, все же заподозрят меня в рекламировании предлагаемого произведения и будут настаивать, что это все-таки предисловие. Однако смею их уверить, что, мысля таким образом, они сами себя введут в заблуждение – ни о каком предисловии к этой книге не может идти и речи, поскольку написана она по всем признакам лицами духовного состояния, а в этом случае само слово «предисловие» безусловно исключается, оно здесь совершенно недопустимо, потому что предисловия просто не может быть – это химера, вздор, нечто придуманное и, более того, за этим кроется противоречащее всем церковным догматам понятие.

Предисловия не может быть уже потому, что преди слова по условиям этой книги ничего не было. Вспомните Евангелие от Иоанна: «В начале было слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было в начале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В Нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его…».

Значит, слово было Бог, и сказать «предисловие» равносильно утверждению, что что-то могло быть преди Слова, а, следовательно, и преди Бога, что не просто абсурд, но святотатство, ересь, кощунство, богохульство и все такое прочее.

Предвижу возражение: «Да в самой Библии встречается «Предисловие»! Против чего же вы выступаете? «– согласен, слово «Предисловие» в Библии действительно есть, но употребляется оно лишь единожды – это Предисловие к «Книге премудрости Иисуса, сына Сирахова». Но думаю, что тут налицо явная небрежность публикатора сей «Книги премудрости», не вдумывавшегося в смысл слов, выходящих из-под его пера.

Библию вообще опасно принимать за первоисточник, потому что писали ее, кто ни попадя, во всяком случае, сам господь Бог к ней руки не приложил, ни слова в ней собственноручно не написал – от его первого лица там нет ни строчки, и мы тут имеем все из вторых рук, через посредников. Мне опять-таки могут возразить: «Ну да, станет он сам писать! где это видано, чтобы боги сами писали! Делать им больше нечего!».

Но это мне уже напоминает солдатский анекдот о часовых, коротающих время дежурства за обсуждением интимной стороны жизни царской семьи:

– Как ты думаешь, – спрашивает один солдат другого, – а царь с царицей спит?

– Ну да! Станет он себя утруждать! – отвечает второй. – Прикажет, и с ней переспят!

Так что, как вы понимаете, есть дела, которые и Богу бы надо было самому исполнять.

Уже судя даже по этой, обнаруженной мною в ветхом завете ошибке, можно прийти к выводу, что у Бога не так уж было все безупречно в отделе пропаганды, и бесчисленные пророки и святые, писавшие и переписывавшие до бесконечности все отдельные книги Библии, внесли в нее немало путаницы, не говоря уже о многочисленных переводчиках, перекладывавших этот огромный труд с одних языков на другие.

Таким образом, пока слово Божье дошло до верующих, оно и нивелировалось, и исказилось изрядно, а у него самого столько дел, что Он, наверное, и не заглядывает в Библию или и сам уже поверил в то, что когда-то, не вникнув, подписал в печать. Где уж Господу при его вселенской нагрузке за каждым участком работы уследить – и так у него повсюду нелады…

Написал и тут же сам испугался – а вдруг я что-нибудь напутал с этим «предисловием»? Надо бы все-таки на всякий случай перепроверить у специалиста…

Поразмыслив, я отправился к одному из виднейших светочей в области божественных наук, библеисту и евангологу Бобу Кавендишу, имеющему, как известно, резиденцию по адресу: «Пятая Подсемиколокольная улица, собственный дом». Часа три мы с ним растаскивали груды книг, чтобы освободить место для работы, после чего Боб Кавендиш разложил передо мной несколько фолиантов, атрибуты которых я внимательнейшим образом переписал, потому что уж тут-то точно знаю – ни один издатель без ссылки про них ни слова не напечатает! Вот они:

«Библия, сиречь Священное писание Ветхого и Нового завета, верно и точно переведенная с первообраза. Отпечатано в Цариграде для Британского и Иностранного библейского общества, 1914 год.»(На болгарском языке);

«Библия. Книги Священного писания Ветхого и Нового завета канонические. В русском переводе, с параллельными местами. Объединенные библейские общества. Нью-Йорк-Женева-Лондон. Перепечатано с синодального издания. 053–75 М-47-(2) Д.»;

«Библия. Книги Священного писания Ветхого и Нового завета.

Библейские общества.» (В этой книге ни года, ни места издания не указано, лишь в конце, как и в предыдущей, стоит какой-то щифр – СЕРF 30М-7019–043Х – прямо-таки шпионская какая-то библия!);

«Пятикнижие. Издательство Якоба Брандайса, Прага, 1893 г.(На древнееврейском и немецком языках.);

«Пятикнижие Моисеево с дословным русским переводом С.К.Штейнберга, Инспектора Виленского Еврейского учительского института. Приспособлено к самоизучению и обучению в еврейских учебных заведениях. «Фонд призыва к совести, Нью-Йорк». Раввин Артур Шнайер, президент. 1977. Вильна. Типография И.Й.Пирожникова. Завальная улица, дом № 1147. (На древнееврейском и русском языках).

«Молитвенник. Имакёныв. Издательство Йозефа Шлезингера, Будапешт, 1908 г.» (На древнееврейском и венгерском языках.)…

– Пожалуйста, – предложил мне Боб Кавендиш, – ищите здесь свое «предисловие», но поверьте мне на слово, ни в одной из этих книг вы подобной нелепости не найдете! И если вы не устанете от поисков, я могу вам тут же предоставить еще множество книг, хоть всю свою библиотеку, только тщета сего занятия столь же очевидна, как скажем, возня с вечным двигателем… Откуда вы вообще вытащили это свое «предисловие»?

– Да из Библии же, ей богу из Библии!

– Из какого же издания, позволю я поинтересоваться…

– Да из московского же, из московского!

– Помилуйте! Да нет там ничего подобного и быть не может! Вот она, на третьей полке слева – возьмите-ка и убедитесь сами.

– Послушайте, что за наваждение! – я даже глазам своим не поверил – «Книга премудрости Иисуса, сына Сирахова» есть, а предисловия к ней как не бывало!

– Да вы не тому, коллега, и удивляетесь-то – тут ведь по доброму и самой этой книги быть не должно, она тут вроде бы как незаконная, потому что к каноническим книгам она не относится, и хотя не числится и среди книг отреченных, в хорошей, до конца правоверной Библии ей, поверьте мне, совсем не место! Это еще добрых две с половиной тысячи лет назад было определено учеными евреями, да не какими-нибудь скоромниками из диаспоры, а первосвященниками – самыми, что ни на есть исконниками из законников – чуть ли не доуходными палестинскими иерусалимцами. А они знали, что признать, а чего не признавать – тогда все ближе к корню было. И они ясно сказали – в Ветхом завете положено быть только каноническим Книгам, которых числом тридцать девять, и ни одной больше! А в этой московской Библии их целых пятьдесят! Значит одиннадцать самозванцев в нее затесалось… Ну, да Москва вечно славилась своим вольнодумством и пренебрежением к тому, что первоверцами установлено и указано…

Тут, надо признаться, я вконец растерялся. Заподозрить Боба Кавендиша в необъективности и преклонении перед теми еще евреями, которые канонизацию проводили, никак невозможно, потому что это именно о нем во всей округе частушка ходит:

Живет на свете дядя Боб –

Антисемит и юдофоб,

И все повадки бобовы –

Антисе-юдофобовы!

Так что в этом смысле Боб Кавендиш, можно сказать, в полном порядке, и не поверить ему никак нельзя… Опять листаю эту его Библию и радостно кричу:

– Да это же не та!

– Как не та? – удивляется Боб Кавендиш.

– Ну, абсолютно не та! Читайте, что здесь на титуле написано: «Библия. Книги Ветхого и Нового завета. От Московскаго духовнаго цензурнаго Комитета печатать дозволяется. Москва, марта 30 дня, 1885 г. Цензоръ протоиерей Михаилъ Боголюбский. Типография Л.Ф.Снегирева. Остоженка, Савеловский переулокъ, дом Снигеревой.» И к ней самой-то, ко всей этой Библии предисловие имеется!

Что вы такое говорить себе позволяете! – взвился Боб Кавендиш. – Какое еще предисловие?! Дайте-ка сюда! Ну, конечно, какое же это предисловие, когда это всего-навсего вступление и безо всякого к нему озаглавления – видите, тут просто написано: «К читателям Слова Божия» – и всё, и всё в каноне! Если не считать, что в этом наставлении, разъясняющем, как читать Библию, тринадцать пунктов – чертова дюжина!

А вы-то какую Библию хоть в виду имеете, на какое ее издание опирались, исследование свое проводивши?

– Да она у меня с собой, вот она, можете полюбоваться… – и, достав из портфеля свою книгу, я вручаю ее Бобу Кавендишу с довольно ехидной улыбочкой.

Боб Кавендиш, как бы примериваясь, взвешивает на ладони тяжеленный синий кирпич, с видимым усилием откидывает толстую переднюю доску, торжественно декламирует: «Библия. Книги Священного писания Ветхого, и Нового завета. Москва, 1968 год.» – и потом вдруг начинает ржать.

– Так вы же, батенька, меня, попросту говоря, во временах запутали. Вы бы так и сказали, что Библия-то у вас совсем новая и от моей боле чем на восемь десятков годков отстоит… Да за это время Москва, вся как есть, вконец веру растеряла, обезверилась, можно сказать, до основания – там же сейчас – на кресте поклянуеь – атеист на атеисте! И слово-то у них стало уже не у Бога, а у любого встречного-поперечного – словом, полная свобода слова и к тому же узаконенная. До веры ли тут?! Я о Боге-то уж и не говорю, Москва не только что в него, она даже и слезам, говорят, не верит. Это, если по-научному характеризовать – высший суператеизм! А вы, милый мой, предисловию к неканонической книге удивляетесь! Да там и не такое теперь издают…

С тем мы и расстались.

Поблагодарим же Боба Кавендиша за его любезную помощь и вернемся к нашим прерванным рассуждениям.

Мы остановились на том, что «преди Слова» ничего не было. Все, что стало, стало уже после Слова, как следствие трудов Божьих, создавших все сущее. Некоторые могут сказать: «Этого не может быть, чтобы все произошло и сделалось от Слова! От «ничего» – от пустоты, сотрясения воздуха? чушь какая-то!» Во-первых, не чушь, а, как говорит опыт человечества, абсолютно нормальный процесс созидания вещей. Ведь в начале всех наших деяний тоже лежит Слово, название всего того, чего может еще не быть, но что тут же может возникнуть. Пример хотите? Пожалуйста! Приходите вы в мастерскую и просите: «Сделайте мне то-то и то-то», и ваш заказ тут же исполняют (мы имеем в виду нормальную, так сказать, идеальную мастерскую). А ведь только что между вами ничего вещественного не было, а было одно только Слово, обозначающее воображаемый предмет. И тут не исключено возражение: «Ну, хорошо, а название откуда взялось, как не от самого того же предмета, вещи или явления? Не сталкиваемся ли мы тут с извечной проблемой «Что раньше возникло – курица или яйцо? «. Возражение это от Лукавого. Вспомним: «Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть…», и далее: «И Слово стало плотию, и обитало с нами, полное благодати и истины…» Плотию же оно стало потому, что оно, Слово – духовное подобие вещи, как бы ее звуковой эскиз, а переложенное на бумагу оно становится эскизом зримым, чем-то вроде чертежа, во всяком случае, для человека, обладающего достаточным воображением. И в этом люди сходны с Богом, ибо Слово как подобие или предтеча вещи и возникло у самого Бога от воображения Его. Он ведь и сам-то до того ничего из им потом созданного не видел и видеть не мог, потому что до Слова просто ничего в мире не было, и каждый предмет или существо созидались Богом не по их подобию, которого еще не существовало, а по замыслу Его, и всех их Он раньше, чем создать, себе вообразил. Может быть, конечно, все в мире создалось не так, и даже не Им, но во всяком случае до сих пор только Он один сознался, что причастен к сотворению этого столь несовершенно созданного мира.

И еще одно разъяснение я бы хотел сделать специально для скептиков: прежде чем сказать «Этого не может быть», хорошенько пораскиньте мозгами, и вы тут же поймете, что заблуждаетесь. Меня, например, на этом деле проучил один из моих друзей, человек приезжий, из дальних краев, который поначалу всему удивлялся и восклицал по каждому поводу: «Этого не может бытьм, на что я ему отвечал с безапелляционностью старожила большого города: «Все может быть!» И, представьте себе, что когда я, в свою очередь очень уж чем-то удивленный, позволял то же сакраментальное восклицание – совсем не потому, что действительно сомневался, а просто чтобы разрядить стресс, то теперь уже этот приятель хитро взглядывал на меня и ехидно улыбался. Так что не сомневайтесь – быть может все.

Кроме того, в формуле «Этого не может быть», если она произносится не с вышеупомянутой целью, кроется не столько само отрицание, сколько сомнение. Сомнение же, не рассеянное верой, как раз и перерастает в отрицание, а отрицание, в свою очередь – мать неверия. Вообще же отношение людей к вещам и явлениям можно было бы классифицировать и по признаку веры, но если взглянуть на это поглубже, то всякая попытка систематизации здесь рассыпается в прах – разобраться в индивидуальных мироощущениях и воззрениях совершенно невозможно.

Прежде всего, что такое сама вера и обязательно ли она должна быть привязана к определенному идеалу или идолу? Оставив в стороне первый, обратимся сначала только ко второму. И тут при самом поверхностном рассмотрении обнаруживается, что наличие Веры еще не гарантия наличия Бога. Пример самый житейский – вспомните эпизод из широко известного кинофильма, в котором некий пастор, отсчитывая смятые целковые за краденый автомобиль, на вопрос похитителя об источнике столь мелких купюр, не сморгнув глазом, отвечает, что это все добровольные пожертвования верующих. Однако его любознательный собеседник на этом не успокаивается и, пользуясь случаем, хочет раз и навсегда рассеять свои сомнения по поводу существования Бога. И тогда пастор произносит весьма примечательную фразу, почти математическую формулу: «Одни говорят, что Бог есть, другие – что Бога нет. И то и другое недоказуемо! и…

Видимо, имеет смысл отнестись к откровенным словам служителя культа с полным доверием и оставить эту проблему неразрешенной до тех времен, когда человечество будет располагать достаточным количеством информации по данному вопросу, а пока разобраться во взаимосвязи «вера – идеал». Что такое «идеал» – понятно и ежу, хотя даже умным людям непонятно, почему самое близкое от него производное – «идеализм» – сделали словом не только ругательным, но даже наделили его уничтожительной функцией. С «Верой» же дело обстоит несколько сложнее. Действительно, что такое вера? Вообще-то для выяснения значения какого-либо слова или понятия есть самый простейший способ: обратиться к толковому словарю. Толковому не только в смысле его назначения, но и в смысле качества, т. е. добротности и добросовестности работы его составителей.

Раскрываем новейший Энциклопедический словарь с предвкушением близкого постижения истины и тут же оказываемся наказанными за свое легкомыслие – путь к истине не столь уж и короток: в этом словаре статьи «Вера» вообще нет! видите, как просто покончить с верой – не внесли в словарь и адью. Правда, здесь есть статья «Религия», но, вопреки утверждению энциклопедистов, это, как выяснилось при осмысленном чтении, все-таки не одно и то же.

Берем Ожегова: есть!» Вера». 1. Убеждение, уверенность в чем-нибудь. 2. Мистическое представление о существовании бога; то же, что религия.».

Не густо, но лучше, чем ничего, хотя и тут есть тенденция к отождествлению нетождественных понятий.

Не сдаемся и, продолжая наше исследование, кидаемся… ну, конечно же, ко всевыручающему Далю, то ли не ленив был сей пращур, то ли с бумагой было посвободней, только обстоятелен он и многословен был в самом лучшем смысле (толковать – так толковать): «Вера, уверенность, убеждение, твердое сознание, понятие о чем-либо, особенно о предметах высших, невещественных, духовных…». И лишь потом: «… верование, отсутствие всякого сомнения или колебания о бытии и существе Бога… вероисповедание, исповедание, религия, церковь, Духовное братство»… И снова отход от божественного к человеческому: «… уверенность, твердая надежда, упование, ожидание». И далее Даль цитирует Хомякова: «Вера, это та способность разума, которая воспринимает действительные (реальные) данные, передаваемые ею на разбор и сознание рассудка».

Вот как дело-то обстоит! Значит, «Вера» – это совсем не обязательно «Религия», и больше-таки не религия, нежели религия… А коли так, то послушаем еще, что говорит об этом народное творчество. А народное творчество устами одного из своих бардов пропело в баньке такую сугубо земную и бытовую сентенцию: «Сколько веры и лесу повалено…». Не следует ли из этого, что «Вера» – субстанция не только духовная, но и житейская, столь вещественная, что ее даже можно включить в план лесоповала вместе с количеством срезаемых под корень деревьев, в дальнейшем уже именуемых хлыстами?..

Думается, что после всех этих рассуждений нам будет легче понять, почему между атеистами живут верующие, а ведь живут, и от этого никуда не денешься – вклинились, как черные клавиши между белыми в том же рояле, и звучат на свои голоса, черт их побери! А голосов тех – тьма тьмущая – православные, католики, протестанты, иудеи, мусульмане, буддисты, баптисты, евангелисты, адвентисты, мормоны, пятидесятники, иеговисты и т. д., и т. п., не говоря уже о таких сектах, как трясуны, хлысты (опять хлысты) и прочие самоистязатели – до чего ведь дошли, что уж сотнями руки на себя за веру свою накладывают, а и вера-то та, можно сказать, самодельная, ничем свыше не подтвержденная и никем на земле не утвержденная! А беды людские проистекают равно и от веры, и от безверия, и многое зависит от того, кто в данный момент играет на инструменте жизни и по каким клавишам сильнее бьет. Причем также немаловажно, что за школа у музыканта, какой культурой он проникся, какого направления придерживается, какие идеалы исповедует, и, как следствие всего этого, – выбор репертуара! И поэтому в одном случае мы очарованы гармонией, а в другом – раздавлены какофонией или, проще выражаясь, – самым обыкновенным, но выдаваемым за истинное и к тому же высшее искусство, хаосом…

Почему я принял верующих за черные клавиши, а не наоборот? Ну, как атеист я считаю, что белые клавиши главней – они дают главные, основные тона, а черные – полутона, всякие там бемоли-диезы. Но, честно говоря, если кто-то сдвинет все на полделения, то полутона могут обернуться тонами основными и наоборот, это ведь все опять-таки зависит от того, как распорядиться, и тогда черные клавиши станут главнее белых.

Мне могут возразить, что из моих допущений ничего не получится, потому что число черных клавишей не равно числу белых, но мы-то в этой аналогии не все и учли. А как быть, скажем, с тем, кто только объявляет себя атеистом, а тайно верит в какого-нибудь бога? Иди куда девать сверхатеистов – тех, кто уж совсем ни во что не верит? Так называемых нигилистов? Впрочем, тут тоже есть неточность – правильнее сказать, что они только отрицающие, а это еще не значит неверующие. И почему под верующими нужно подразумевать только тех, кто верит в бога? А если еще во что-нибудь? Разве вы не встречали атеистов, обращающихся к бабкам-знахаркам или, что еще подозрительней, к гадалкам? Да ведь и кое-кто из моих знакомых, бывая у нас в гостях, просит мою жену в виде шутки погадать им на кофейной гуще или на картах (знаем мы эти шуточки!). Она-то, конечно, сильна заливать заливки, но другие-то почему начинают вдруг всерьез ей верить – видно же по глазам, в которых от ее слов загорается или беспокойство, или радость.

А еще встречаются закоренелые безбожники, верящие в гороскопы, которые весьма похоже сбываются – на себе проверил, между прочим, тоже смеха ради… Или вот почему до сих пор у вокзалов да на базарах цыганки все еще спросом пользуются, хотя «золочение ручек» порой приобретает прямо-таки гигантские размеры? Я так, например, думаю, что это не потому, что у людей денег много, а потому, что счастья мало… Разумеется, я имею в виду личное счастье…

И все же при огромном множестве религий, сект и верований я так и не смог установить, куда отнести трех или как минимум двух предполагаемых авторов предлагаемой к изданию рукописи. Правда, совершенно очевидно, что мы имеем дело с христианами, но ведь это слишком общо, если учесть, что эта религия, кроме нескольких основных направлений, имеет еще и разные прочие ответвления и, что самое странное, ни к одному из них нельзя отнести то, с которым мы сталкиваемся на страницах этого странного романа. На первый взгляд похоже, что мы имеем дело с православием, и я, начав читать в первый раз, сначала предположил, что тут описка или опечатка, но сразу же убедился, что это не так – у всех трех авторов совершенно четко после «л» стоит «о» – «правослОвие». Да и ни саны, ни институты, ни святые, ни трактовки стандартных христианских понятий не совпадают полностью с православными догматами и канонами, а иногда вообще в корне от них отличаются. Видимо, действие романа протекает в какой-то совершенно незнакомой мне среде, хотя и имеющей определенное сходство со всеми средами, в которых существует человечество. Словом, я такой религии не знаю, что, впрочем, абсолютно ничего не означает, ибо один мой приятель, когда я ему об этом сказал, вполне справедливо заметил: «Ты еще много чего на свете не знаешь…»

Не получив ответа в книгах и у людей, я решил попытаться самостоятельно понять, что может значить слово «правословие», которым уже известные вам «иксы» называют дело или веру, коей они служили до того самого момента, с которого начался крутой поворот в их судьбах. Я говорю обо всех троих, потому что подозреваю, что и Холомон Бахмелюк имел непосредственное отношение ко всему описанному в книге, а своим «Словом» (где, кстати, наблюдается обычная путаница с «предисловием») зачем-то поставил дымовую завесу, и я за ней так и не сумел разглядеть его настоящей роли.

Опять-таки в словарях мне удалось разыскать выражение «Право слово», означающее: в самом деле, правда, уверение, просьба принять на веру, призыв к Вере». Несомненно, что в основе исследуемого нами термина лежат слова «Право» и «Слово». Последнее мы уже довольно подробно рассматривали, но можем покопаться в нем поглубже, Священное Писание так толкует «Слово»: «сын Божий; истина; премудрость и сила»… Тогда возникает вопрос: Истина и Правда тождественны ли? – вопрос не праздный, если учесть, что слова «Правда» и «Право» однокорневые и исторически могут быть однозначными. Но в таком случае обе половинки интересующего нас термина оказываются по смыслу совершенно одинаковыми (Слово=Истина=Правда=Право, т. е. Слово=Право) и могли бы дать два варианта: либо «Словословие», либо «Правоправие». Но этого в исследуемом случае, как нам известно, не произошло, и поэтому приходится принимать все в таком виде, в каком оно нам досталось. А в этом случае «Словие» значит Слово (в котором «была жизнь, и жизнь была свет человеков»). «Право» же в его славянских истоках означает «прямо», «в лоб», «правый» – это и тот, кто прав, отстаивает истину, и правдивый, и праведный!?

Есть и другое толкование: «Право – власть, свобода действий, но и законность…». Правый же в более позднем, современном понимании может значить и реакционный, регрессивный и в своем крайнем выражении близкий к тому, что в прошлом называли фашизмом; ныне же эта форма крайней «правости» именуется экстремизмом.

Мне все же думается, что термин «ПравослОвие» выбран тут, скорее всего, потому, что в этой вере, как, впрочем, видимо, и во всякой другой, уживаются самые различные явления, идеи, установления – добро и зло, старое и новое, святое и грешное… И здесь, также как и везде, может быть так, а может быть и этак – все зависит от того, как что повернуть. И все-таки я чувствую, что объяснение это далеко не исчерпывающее и сам не могу до конца с ним согласиться и поставить тут точку, зная, что есть и другое значение термина «ПравослОвие» (правда, несколько архаичное) – учение о Правах и Законах, юриспруденция. Только это уже не имеет прямого отношения к тому, что описывается в нашей книге, а корреспондируется, хотя и формально, со словом «ПравослАвие» в его более узком значении – славить право, но как бы это все ни выглядело теоретически, при чтении самой книги убеждаешься, что в основе ПравослОвия лежит определенно благородная идея. Другое дело, как она воплощается теми, о ком эта книга повествует…

И все-таки, если кто-то уж очень будет напирать на сходство слов «ПравослОвие» и «ПравослАвие» и въедливо искать здесь какую-то аналогию, нам останется только обратить его внимание на тот момент, что все встреченное им в книге, никакого отношения к Православию не имеет, а то, что слова схожи по звучанию, еще ничего не значит. Мало ли какие слова похоже звучат или близки по происхождению! Тут даже на один корень полагаться нельзя. Возьмите, например, такую пару, как «преданность» и «предательство»! И больше того вам скажу – даже разница в одну букву может разбросать слова дальше, чем это можно предположить, да что там слова – целые устоявшиеся веками выражения вдруг обретают в корне отличное значение.

Предлагаю в качестве примера разобрать знакомое еще со времен Древнего Рима каждому школьнику латинское изречение – VERBA VOLANT, SKRIPTA MANET. Тут, как говорится, любой дремучий камчадал потянет со своей задней парты руку, чтобы проорать: «Слова улетают, написаное остается!». А теперь давайте заменим в слове VOLANT только одну букву – Т на Д, чтобы оно приняло вид VOLAND и что мы в итоге будем иметь? – «Слова Воланда остаются написанными!».

Вдумайтесь-ка в глубинный смысл новообразованного изречения. Значит, выходит, не сотрешь уже эти слова, они, получается, уже вечные, бессмертные? Вот она, одна буква-то! И не на этом ли изречении базируется знаменитая реплика Воланда – «Рукописи не горят”? Конечно же, именно на нем! Правда, хотя в известном нам случае и нет отточия, он, по своему обыкновению, сказал не все. Но в этом-то и сила Нечистой Силы, что она сбивает людей не тем, что врет, а тем, что всегда чего-нибудь не договаривает. Впрочем, и людей она к тому же приучила – недоговаривать. Или они – ее, если принять на веру, что сам Сатана всего лишь порождение человеческой фантазии. Но как бы там ни было, а люди недоговаривают даже в таком неимоверно важном случае, как формула присяги, которая, как нам известно, звучит так: «Обязуюсь говорить правду, только правду, ничего кроме правды». А ведь, между прочим, существует классическая формула, о которой никогда не упоминают, как будто ее и не было вовсе. А в ней-то как раз и вся соль, потому что кончается она словами «…всю правду».

Так вот, Воланд, бросив упомянутую реплику, не сказал всей правды (если там, конечно, не купюра), не закончил своей мысли, которая наверняка должна была выглядеть так: «Рукописи не горят, горят авторы… иногда читатели… но почти никогда – критики». Можно было бы тут рассмотреть вопрос об огнеупорности последних, но я боюсь не выдержать сопоставления моих рассуждений с теми, что содержатся во «Вступлении от Хиросима», и ограничусь лишь соображением о читателях, потому что с авторами, как мне кажется, все ясно. Но для этого мне придется совершить небольшой исторический экскурс и вспомнить… мою бабушку, потому что именно она и была в моей жизни самым первым деформатором, то есть человеком, открывшим мне, что на свете совершенно не обязательно во всем придерживаться кем-то раз и навсегда установленной формы и что самостоятельность суждений и действий порой позволяет добиваться той же самой цели с меньшими для себя и человечества потерями. Если бы моя бабка Дарья была ученым, то она, несомненно, далеко бы продвинула науку, потому что, не дойдя до инакомыслия, сумела стать инокоподходящей ко многим делам, в том числе и к религиозным. Но она под словом «ученый» понимала человека, окончившего начальную школу, и была простой дружковской крестьянкой, правда, бойкой, а порой и бедовой до отчаянности. В бога она верила несокрушимо и с нечистой силой не зналась, если не считать того, что порой в сердцах поминала черта, усекая его на одну букву, отчего он трансформировался в короткое слово «бис». Справедливости ради следует сказать, что о Воланде она и слыхом не слыхивала, несмотря на то, что книга о нем в ту пору уже была написана. Однако от «написать» до «прочитать» иногда, как говорит классика, «дистанция огромного размера”… «Мастера и Маргариту» тогда вообще еще никто не читал, а что уж спрашивать с моей Дарьи Павловны, которая и церковно-приходской школы-то не закончила. Молитвы она знала, но к текстам их подходила творчески, приспосабливая каждую из них к текущему моменту и его надобностям. Узнал же я об этом после того случая, когда начал прислушиваться, что она там такое бормочет себе под нос. В первый раз я заметил это бормотание, когда однажды на рассвете помогал ей тащить к рабочему поезду, с которым она ездила на базар, корзинку с вишнями из нашего сада. Вы знаете, что такое романовская вишня?! Ну, об этом как-нибудь потом…

Бабушка, ты чего? – спросил я, не разобрав каких-то ее слов, как мне показалось, относившихся ко мне.

– Не обращай внимания, – махнула она рукой, – молюсь я …

– Как молишься? – удивился я, – Разве так молятся?

– А как?

– Ну, как… Перед иконой – на коленки становятся и молятся…

– Ты-то это откуда знаешь?

– В кино видел…

– То-то что в кино. От кино до жизни – что от подсолнуха до солнца.

– Это почему же так?

– Подрастешь – поймешь… А мне по-твоему, киношному, молиться нельзя, некогда мне, нема часу… И так еле с хозяйством управляюсь… Я уж на ходу… Где уж мне по правилам-то…

– А не по правилам разве считается?

– Дак какая ж Богу разница, каким путем к нему мое слово придет? Тебе вот, если ты что-то узнал, какая разница – по радио ты про это услышал или из разговоров, а, мабуть, из книжки вычитал? Главное – знаешь, и ладно. Думаешь, наверх официально обращаться лучше? Хуже ж быть не может. Мольба, она когда по правилам идет, до Бога может и не дойти, того и гляди ангелы-архангелы по инстанциям ее замотают или исказят до неузнаваемости – и концов не найдешь – у них ведь входящих-исходящих нету, А я неофициально обращаюсь, вроде бы как лично получается, по-свойски, напрямую, из рук в руки, без посредников. Тут, может, чего и выйдет…

Вот такая современная была у меня бабка.

– А не будешь ты за это гореть в геенне огненной? – усомнился я.

– Не должно бы… Да потом, если разобраться, горят всегда не те, кому полагается, кто больше нагрешил. Главные виновники всегда успевают вместо себя невинного подсунуть… Невинному вообще ничего не стоит влипнуть, как говорится, по простоте душевной. Вот я тебе расскажу одну байку-сказочку в назидание, да в разумение…

– «Жил-был тут у нас в рабочем поселке один человек – на заводе он молодой порой слесарил. Хорошо ли, плохо ли управлялся он с молотком-зубилом – не скажу, только вдруг рассказы писать наладился, да все про завод. Скоро сказка сказывается, да не долго и дело делается – стал он известным писателем: про завод-то он хорошо расписывал, можно сказать, со знанием вопроса. В деньгах он стал посвободней, а где возможности – там и потребности. Захотелось ему вдруг к природе вплотную приблизиться, сказано – сделано: купил он себе дачу, повесил гамак и стал к природе приобщаться – кругом сосны шумят, малина краснеет, птички поют… И попалась тут ему на глаза сосновая Шишка, Маленькая, ершистая, с растопыренными чешуйками, чешуйки крепкие, коричневые, в три тона, на язычке у каждой серый уголок и на нем глазочек желтенький – ну прямо как модный галстук! А галстуки писателю жена покупала, исходя из моды, потому что сама, к искусству не принадлежавши, никаких природных тонкостей не понимала и целый день чай с леденцами на веранде пила – во всей округе ни одной шишки не оставила – все пожгла в самоваре. А эта как-то уцелела – видать, только что с дерева упала, вот писатель ее и заметил. Очень она ему понравилась, и решил он написать большое сочинение про Таежный Край под названием «Сосновая шишка».

Принес он шишку в кабинет, положил на стол и начал на нее поглядывать, да пописывать, поглядывать, да пописывать…

А в шишке жил муравей – Дотошная Душа. Вылез он из-под чешуйки, вскарабкался на макушку и стал на писательскую работу смотреть, да диву даваться – как много слов можно вытянуть из маленькой шишки.

И вот еще месяца не прошло, как собрались у писателя на даче приятели – сочинение слушают, чаек-коньячок попивают. И шишка тут же лежит на почетном месте, как виновница торжества.

Допили они чай, дослушали сочинение и стали нашего писателя нахваливать – и корифеем, и чародеем и по-всякому…

А муравей не вытерпел, вылез и пропищал:

Ну и насочинял! Ну и мура! Не пойдет ведь, ей-богу не пойдет!

Никто читать не будет!

Только его не услыхали – мыслимо в таком-то галдеже? Один приятель похвалу в газету написал, другой знакомому редактору позвонил, и пропечатали сочинение в толстом-претолстом журнале – в трех номерах с продолжением, а вскоре и отдельная книжка вышла. Дошла она до Таежного Края, попала людям в руки, и полетели оттуда писателю письма – все до единого сердитые и ругательные. Сидит он, читает – правильно вроде, да уж больно досадно. А тут еще Дотошная Душа из шишки высунулся, масла в огонь подлил:

– Говорил я – мура, говорил – не пойдет!

Услыхал писатель эти слова, схватил шишку и отдал жене, а та ее сразу в самовар сунула. И сгорел муравей за правду… Вот тебе, внучек, и ответ на геенну огненную, – заключила бабка Дарья свою не то сказку, не то быль.

Мне стало очень жалко беднягу-муравья, и было не ясно, сбылось ли его пророчество, и как же кончилось дело с книгой.

– С книгой-то? – переспросила бабка Дарья. – С ней все кончилось как надо: пошла она, вовсю пошла, на макулатуру – по двадцать килограммов за талон! Муравья, конечно, жалко, только ведь он сам виноват, но виноват не как грешник, а как праведник – за крамолу свою: не лезь бороться не в своей весовой категории. Это по Писанию только Давид Голиафу накостылял, а по житейскому-то опыту такие замахи – от Лукавого, и всякая крамола – правая она или неправая – есть крамола, беспощадно и повсеместно выжигаемая. Муравей же в гордыне своей хотел всех умней быть, потому и погорел…

И вот сейчас, через много лет, вспомнил я эту сказочку и решил, что муравей Дотошная Душа все-таки был не критиком, а читателем, несколько неосмотрительно высказавшим свое основанное на знании предмета мнение не в том месте и не тому человеку!

А теперь давайте-ка оставим в покое «Сосновую шишку» и вернемся к нашему творению, именуемому «Карьерой Отпетова», о котором стоит сказать еще несколько слов, прежде чем окончательно отдать его на суд Издателя.

Если бы это произведение было покороче или бы его удалось спрессовать до журнального варианта, оно, пожалуй бы, подошло под рубрику «Их нравы», и, хотя не совсем ясно, в какой среде протекает действие сего романа, видно невооруженным глазом, что происходит все это в лагере нашего идеологического противника, но противника тайного, скрытого, противника, борьба с которым давно уже приняла столь символические, умиротворенные формы, что самого этого противника ныне правильнее было бы называть не идеологическим противником, а идеологическим соперником, а еще точнее – мировоззренческим оппонентом…

Уже сейчас можно предвидеть, как некто, имеющий право спрашивать, дойдя до конца романа и не найдя окончательных свидетельств искоренения пороков, спросит: – «а где же результаты борьбы, где ясность мысли, где выводы? «– и потребует дать готовые рецепты лекарств, гарантирующих безусловное излечение описанной болезни. Предваряя его, мы можем задать контрвопрос: – А если названная болезнь неизлечима? Или человечество пока на нашло достаточно действенных средств борьбы с ней – мы вон даже еще с такой простой болезнью как рак справиться не умеем… А вообще-то в жизни нам все ли ясно? Величайшие ученые, мыслители первой величины – и те, сталкиваясь с подобными делами, только руками разводят, а что уж говорить о писателе, который далеко-таки не пророк и тем более – не Господь Бог, чтобы давать на всё исчерпывающие ответы. Для него всего главнее – заставить людей думать, размышлять и еще, пожалуй, научить, где искать ответ, как пользоваться накоплениями человеческого гения – также, например, как учат школьников находить нужные данные в математических таблицах, а семинаристов – нужное место в Библии… Не помнить все – это невозможно, а уметь извлечь необходимую мысль; не держать в голове все формулы, а знать, что они существуют, и уметь вывести любую из них.

Есть, конечно, люди, для которых совершенно не обязательно предварительное знание конкретного вопроса – они и сами могут находить на него ответ, но для этого нужна большая широта мысли, нужны обширные знания о предмете, которым занимаешься. Ну, скажем, такие люди, как академик Будкер, возглавлявший до последнего своего часу Институт ядерной физики в Новосибирске, – тот самый Будкер, который, в отличие от многих других разных руководителей, любил сталкивать лбами только элементарные частицы, что шло, как мы знаем, на пользу всему человечеству. Так вот, он мог себе позволить за утренней чашкой кофе, что выпивалась под анекдоты и последние новости ежедневно в 11–00 за огромным круглым столом, именуемым в Институте «Ускорителем идей», вдруг заявить своим сподвижникам-ученикам: «Я вот тут новую формулу вывел?.. «. И, подойдя к висящей рядом на стене школьной доске (почему ее называют школьной – ею и все академики пользуются?), постукивая мелком, явил миру свое открытие. И когда кто-то из присутствующих, извинившись, в свою очередь позволил себе заметить, что такая формула, между прочим, уже давно существует и найти ее можно там-то и там-то, Будкер изумился и сказал: – «А я не знал, что такая формула есть, и потому взял и вывел…». Ему было быстрее вывести, чем искать. Но будкеров на земле – кот наплакал, и, вследствие этого, рядовому человечеству все еще настоятельно необходимы самые простые учителя, к которым можно без натяжки причислить и писателей, памятуя при этом, что случаются в мире и другие учителя, обучающие людей наукам ложным и делам неправедным, и посему ученики тоже не должны уши развешивать…

Ну вот, пожалуй, это и все, что я хотел сказать издателю, направляя ему сей необычный труд так и не выясненного до конца коллектива авторов, может быть, и неосмотрительно мной усыновленный…

Остается только запаковать роман в надежный конверт, надписать адрес и под ним добавить, как это делали в письмах во время войны наши фронтовые юмористы-балагуры: «Привет цензуре, почтальону – шире шаг!».

Холомон Бахмелюк

Хиросим Добропас

Харон Антисоф

Итак, вначале будет

«Слово»

Знающе правду, а о ней молчати –

Есть злато в землю тщетно закопати

Симеон Полоцкий

Вторая половина 13–го века

Правда в конце концов всегда всплывает, хотя иногда и кверху брюхом.

Ланруж Лидокорк

Вторая половина 20-го века

Прежде всего – почему «Слово»?

Когда я задумал предварить предлагаемое широкой публике произведение какими-то своими разъяснениями и положил перед собой чистый лист бумаги, то на первой же строчке споткнулся: как это назвать?

«Предисловие»? – Но таковое уже существует. «К читателю»? – банально, да и не совсем точно – а если это будет слушатель или зритель? К тому же, мне не хотелось допустить даже в самом названии какой-либо эмоциональности.

Кто я этому произведению? – крестный отец? Наследник? Публи… По существу-то здесь имеет место публикация, и правильнее исходить именно из этого термина. Только какое из него можно получить производное? – «Публицист» – означает совсем не то. «Публикер», «Публикант»? – так вообще не говорят. «Публикатор»? – как будто правильно и близко к сути, но звучит как-то нехорошо, есть в этом нечто котовое: «катор» – почти «катэр», в целом вроде бы сокращение от «публичный кот». А уж публичностью-то здесь совсем не пахнет, да и публицистичность тоже будто не проглядывается.

Собственно, в истории литературы подобные ситуации известны, но только никаких вариантов они мне не подсказывают.

Вот, например, Николай Васильевич Гоголь просто взял да и включил в свои книги побасенки некоего пасичника по имени Рудый Панько, а кто он да что он – не сказал…

Пушкин Александр Сергеевич – тот нам все-таки своего протеже представил, написал в предисловии: так, мол, и так, был, дескать, такой человек Иван Петрович Белкин, и вот я вам его повести рекомендую.

Михаил же Юрьевич Лермонтов честно признался: Получил-де через третьи руки – от штабс-капитана Максима Максимыча записки покойного Печорина с разрешением напечатать их от своего имени, что и делаю, предоставляя читателю самому судить о правомерности такого литературного поведения.

Были и другие – более современные примеры…

Во всех этих случаях писатели как бы взяли авторство на себя, и им тут же поверили – на то они и классики… Я же ни на какое авторство не претендую, а лишь хочу с наименьшими потерями выпутаться из этой странной ситуации.

Сочинение сие передал мне весьма уважаемый человек, в прошлом – лицо духовного звания – досточтимый Хиросим Добропас, а в миру – Серафим Девятисильный. На закате дней своих бросил он монастырь и занялся разведением и продажей певчих птиц, и его каждую субботу можно было встретить на птичьем рынке. Там я с ним и познакомился. Сблизила нас общая страсть к философским рассуждениям и углублению в древние времена. Незадолго до своей кончины, расхворавшись, он отдал мне новенький черный чемоданчик-портфель, именуемый интеллигентами «дипломатом», а снобами – «атташе-кейсом», в нем-то и хранилось вышеупомянутое произведение в виде нескольких разнокалиберных самодельно сшитых нелинованных тетрадок, сплошь исписанных почерком не то чтобы плохим, но до чрезвычайности неясным, каким обычно пишут монахи-скорописцы. Разобрать его без навыка невозможно, как, скажем, не уловить непривычным ухом слов молитвы, читаемой сельским попом.

Меня поразило уже даже внешнее несоответствие формы и содержания: подобные бумаги хранят обычно в затрепанных, как мир, папках или, в лучшем случае, в засаленных холщёвых сумках, а тут – кейс!

Тетрадки были пронумерованы, каждая из них являла собой законченный кусок, за исключением одной, совсем на них не похожей – обыкновенной школьной тетради в косую линейку, где другим почерком было написано нечто вроде предисловия, на ней стоял номер нулевой! Наблюдалось в ней и еще одно существенное отличие от остальных тетрадей: строки на ее листах, если посмотреть на просвет, несмотря на линейки, не совпадали, в то время как в других тетрадях, хоть они, как уже сказано, и не были линованы, строки с обеих сторон совпадали в точности, сливаясь в одни и те же ряды, совершенно также, как в древних рукописных книгах, что свидетельствует о знании и соблюдении автором их законов церковного книгостроения, чего нельзя сказать о лице, писавшем «Нулевую тетрадку».

Думаю, что тут дело не обошлось без самого отца Хиросима, но точно я этого утверждать не могу, потому что он вскоре отдал душу тому самому Богу, служить которому до конца не пожелал, в чем-то с ним на старости лет разойдясь – философствование и копание в истории еще никого до добра не доводили.

Для властей предержащих гражданин Серафим Девятисильный исторической ценности не представлял, понеже был лицом, не имеющим не только прямых наследников, но даже хоть каких-нибудь сильно отдаленных родственников, и квартира его подлежала немедленому опечатанию. Через краткое время в нее был вселен рядовой очередник жилотдела, поспешивший вынести на помойку все, что осталось от покойного (имеются в виду, разумеется, не останки, а остатки выморочного имущества, никоим образом не могущие быть обращенными в пользу казны и не вызывающие вожделения кого-либо из людей). Таким образом, больше ничего в мои руки не попало, ни одной его собственноручной бумаги, и я, не зная его почерка, не могу теперь определить, как написана «Нулевая» тетрадка.

Но можно предположить, что сделано это все-таки им самим – на такую мысль меня наталкивают косвенные моменты, главным образом последний наш разговор, имевший место незадолго до его кончины. Это, скорее, был даже не разговор, а монолог-исповедь, вот что поведал мне отец Хиросим:

– В последние годы я опекал одного монаха-расстригу, человека странного и не совсем в норме, с точки зрения обычных людей. Про таких говорят «девяносто девять» – вроде бы сотой дольки у них не хватает. Я бы, однако, его скорей назвал «сто один», потому что нехватки в нем, пожалуй, не было, а даже имелось что-то лишнее, некий перехлест, если судить с позиции нормального человека. Это лишнее мешало людям понимать его, да и не ясно, сам-то он себя до конца понимал ли, в монашестве принял он имя Харон Антисоф, вторая часть которого являлась то ли фамилией, то ли прозванием. Последнее более вероятно – ведь фамилий монахи не признают, в то время, как отличительная прибавка к имени у них весьма распространена. Были, скажем, Сергий Радонежский, Иван Рильский, Симеон Столпник, Парашкева Пятница… Меня вот прозывали Добропасом. Имя Харон происхождение имеет, несомненно, греческое, а вот прозвание его меня всегда удивляло. Если оно произошло от фамилии, то на конце должно бы быть «в», и у какого-нибудь темного бурсака-недоучки, может, по ошибке бы и вкралась не та буква, но только не у Харона, ибо человек он был и грамотный, и просвещенный. Думаю, и тут не обошлось без греческого, ведь и звук «ф» пришел к нам из этого языка, и с» А» у нас слова не начинались. Да и весь облик этого слова даже на глаз какой-то греческий, тем более, что нечто похожее в античности встречается, например, имя Антисфен, среди людей, носивших таковое, выделялся особо Антисфен Афинский, живший до нашей эры и являвшийся учеником самого Сократа. У Харона с ним разница лишь в окончании, что наводит на мысль – он взял за основу своего прозвания имя того великого философа, заменив его окончание на «соф». Это могло означать, что он себя считает антисофистом – мне известно его отрицательное отношение к софистике как к одной из основ современной демагогии. Собирался все у него об этом спросить, да забывал, а потом уж и не до того было – умер он в одночасье, и только всего-то и успел, что попросить позаботиться об его бумагах, до людей их довести под любым соусом. Они были единственным, что нажил он за свою долгую жизнь, и в опубликовании их видел он единственную цель и смысл этой его жизни, в которой ему встретилось больше сволочей, нежели куличей. Особенно в последнее время, когда вошел он в конфликт с церковной властью в лице руководства той провинциальной епархии, куда входил наш монастырь. Тяжкая это была борьба. По сравнению с ней Давид и Голиаф смотрятся почти на равных. Харону всего-то оставалось до ухода на покой (это, по нашему, вроде пенсии) пару лет – потом почивай себе в беспечии, грей кости на солнце, да блаженствуй на монастырских харчах, а он плюнул на все и подался в мир. Да и я, на него глядя, расстригся – понравился он мне неуемностью и неустрашимостью и еще – верой в свое, перепродуманное. И на пастырей наших озлился я крепко, больно уж непотребно навалились они на брата Харона. Мы с ним и поселились вместе. Он все писал, а я вот птахами занимался, чтобы нам с ним на прокорм заработать. Его я ничем не утруждал, не отрывал от трудов умственных, сам справлялся. Много ли двум старцам потребно? – что тем же птицам-певуньям: поклевал, да водицей запил. Не скрою, была у меня где-то в глубине и тщеславия малая толика – слышал я, читал о людях, что другим и учениками и кормильцами приходились, а потом, когда те в истории прогремели, то и на других отблеск славы лег. А я, признаюсь, грешен – с детских лет о славе возмечтал, да только понял: мало чего могу, потому и в монастырь пошел – служа правослОвию, гордыню усмирять.

Прочитал я оставленные Хароном тетрадки и показалось мне, что прикоснулся я если и не к выдающемуся произведению, то уж, во всяком случае, к незаурядному, вот тут-то и пронял меня соблазн – присвоить себе авторство. Правда, Харон Антисоф в своем «Житии» последней точки не поставил, но я уже мог его без труда завершить – ведь Харон до последнего момента прожил не только что у меня на глазах, а, можно сказать, на руках моих. Взялся было я за перо, кое-чего уже и наскрёб, да, поразмыслив, поостыл. Нет, совесть тут не при чем – он ведь меня просил обнародовать его записки под любым соусом, и это мне руки развязывало. Остановило же меня то, что были они не то, чтобы скандальные – записки эти, – а уж больно непривычные. С какой стороны на них ни взгляни – вроде туману много в них напущено. На себя возьмешь – можешь, как говорится, и схлопотать. Заработаешь ли деньги – еще вопрос, и как бы чего другого не заработать. Пусть лучше за ним останутся – с покойника чего взыщешь? Хотя, правду сказать, и покойников порой волтузят. Однако им-то самим уж на это, извините, начихать…

Тут отец Хиросим перекрестился и продолжил:

– Ты вот когда сам почитаешь, так увидишь, чего он описывает и как. Только с ним ухо востро надо держать – не без путаницы у него там. То ли нарочно он это делал, то ли в голове у него сама собой происходила перетасовка, но мне кажется, времена он кое-где попутал, людей и события перемешал изрядно. Может, это и от возраста – Харона я ведь на сто тринадцатом годку похоронил. Только он до последней минуты и в доброй памяти пребывал, и в здравом уме.

У молодых и у тех порой вчерашнее давнишним кажется, и наоборот, а уж он-то прошлого века середину захватил, да в этом на вторую половину перетянул. Перепутать он вряд ли мог, может, просто наэзопил там, где в том пользу видел. А разве поймешь, что он намудрил и зачем?

Вот, например, «Неугасимая лампада» – был такой сборник выпущен сотню лет назад – он его почему-то в журнал обратил. И вообще неизвестно, когда у него все это происходит – какой-то несуразный гибрид эпох. За одно могу головой ручаться – произведение это полностью оригинальное, и не только в смысле своей необычности, но, главное, в смысле авторства – писал он его сам, я тому свидетель, и никакой подделки или заимствования здесь быть не могло, ибо, хотя истории церковной и известно, что существовало когда-то подобное по названию Житие – «Житие Антония», но, во-первых, это был совсем другой Антоний, и книга та именовалась в полном названии «Житие Антония Печерского», а, во-вторых, судьба ее совершенно неизвестна. Известно только доподлинно, что книгу ту безуспешно пытался разыскивать еще в 16-м веке благословенный старец Исайя, втуне потрудившийся и оставшийся ни с чем. Не нашли ее и в более поздние времена, неразысканной она значится и поныне, чему свидетельством ее полное отсутствие в уважаемых книжных собраниях. Да найди ее кто и сдай в какую-нибудь патриархию – озолотишься до конца дней своих! А с хароновского «Антония» я, как видишь, и грамму навара не имел, как говорится, – один куриный бульон…

Так что от авторства я по вышеуказанным соображениям решил на всякий случай быть подальше, хотя меня на плагиате подловить было некому – никто больше про те записки не ведал. Будь я помоложе, может, и стоило бы рискнуть – вдруг бы прогремело! Тогда можно было бы потом всю жизнь пенки снимать, а уж теперь что за смысл? – одна колгота! Иное дело – был бы я уже хотя бы как начинающий писатель известен – другой разговор, а тут пусть наверняка утверждать и не смогут, так возьмут, как бывает, и выскажут сомнение, а ты вздрагивай потом от всяких шорохов, и корячься весь остаток жизни, доказывай, что это твое, рукописи в подлиннике, черновики предъявляй… Сразу же набегут графологи, текстологи, секстологи (и такие завелись: по описанию сексуальных моментов авторство определяют – без секса кто же теперь пишет?). Да вдруг бы еще когда и дознались – мог же я сам, допустим, в бреду проболтаться, даже перед самой смертью? А позор на имя свое уронить и на последнем пороге страшно – посмертная хула, она, что дерьмо на могиле.

– Словом, не хватило меня на это, – вздохнул отец Хироеим и с горькой усмешкой добавил: – Как видишь, даже Девятисильный – не семижильный… Так и не смог я их издать – ни от себя, ни от него – сунулся туда-сюда – никто не взял. Как начнут читать – не оторвешь, а, прочтя, тут же и возвращают, посмеиваясь, да еще и пальцем погрозят: «Ты что, мол, отец, под монастырь нас хочешь?.. «. Вот и лежат у меня эти бумаги без последствий… Может, тебе что удастся?

С этими словами и передал мне отец Хиросим тот самый портфель-чемоданчик-кейс.

И вот теперь я сам нахожусь в таком положении: ни Хиросима, ни его друга в живых уже нет, о рукописи никто ничего не знает – бери, распоряжайся – велик соблазн! Можно и обработать, и переработать до неузнаваемости, сохранив, однако, основное богатство чужого таланта – куда как проще, чем самому что-то написать. Мало ли кто кому что оставляет! Вот приятель мой, например, унаследовал от тестя своего две тысячи страниц, в которых целая эпоха зафиксирована. Что он сделает из них, и кто оспорит потом его право? Да и как узнаешь, что там будет тестево, а что его?

Прочитал я раз, прочитал второй записки Харона Антисоф(а) (не знаю даже, склоняется ли это прозвание), и показались они мне совсем не страшными, а, пожалуй, скорее несколько странными, и решил я все-таки довести их до людей в том виде, в каком они ко мне попали. Опасений отца Хиросима по их поводу я не разделяю, но и осуждать его не в праве – самого Хиросима, несмотря на ивоссоединение» его с Хароном, к подвижникам не причислишь. Мужества его не оспариваю, но и не могу не считаться с тем, что сам он был типичным представителем напуганного поколения.

Холомон Бахмелюк

Хиросим Добропас

Харон Антисоф

Карьера Отпетова

Ты сын отечества – согласен в этом я,

Ты точно, может быть, член славного народа;

Разумна, хороша, честна твоя семья,

Но ведь в семье не без урода…

Петр Вейнберг. 1858 год.

«Сыну отечества»

Тетрадь нулевая

«… Часто люди не понимают, что каждое искусство имеет свои законы, и нельзя из одной и той же повести делать кинокартину, пьесу, оперу и балет…».

Кукольник, Народный артист, середина 20-го века.

Что из любого спектакля можно сделать фильм, а из любого фильма спектакль – всяк дурак знает. Получается «туда-сюда», как с заводной куклой: сначала человек изобрел в подражание себе механическую куклу, а потом придумал танец «Заводная кукла», в котором стал подражать своему подражанию. Возможность эту используют кому ни лень, и не святого искусства ради, а больше из чисто гонорарных соображений.

Требую эту двойную выкачку денег запретить, а кому нужно сделать и то и другое – предлагаю идти в мои последователи, не буду разыгрывать из себя скромника и прямо заявляю: я ввожу в искусстве новую форму и даже новый вид искусства, каковые лежат вне жанров, во всяком случае, вне жанров, доныне известных и принятых. Преимущества? – Сколько угодно! – полная творческая свобода, отсутствие каких-либо канонов, убивающих мысль и фантазию автора и дающих критикам возможность все время на что-нибудь ссылаться. А не будет на что (кого) ссылаться – придется им все из головы придумывать – аргументы всякие, и недостатки самим формулировать. Вот тогда мы и посмотрим, что они запоют. А на готовеньком да спокойненьком всяк дурак умеет критиковать. Короче: когда кое-кто кое-кому кивнет конфиденциально-категорически-кураторски, каждый крикливый кретин квалифицируется как критик. Критиковать – разлюли-малина, это все равно, что за зайцем на вездеходе гоняться – днем у того на это никаких ног не хватит, а ночью и того лучше – полоснул по нему фарами, он и присел, ослепши: видно его как облупленного, а ежели заяц прожектором освещенный, то зайцу тому верная хана, потому как по освещенно-указанной цели лупить одно удовольствие – попадание безусловное, промаха тут не бывает, и риска никакого – где там косому против такой многолошадинной силы! Я бы за это, как и за размножанривание литературных произведений, карал по дракуловским законам, законодательно запретив и то и другое, как и многое прочее… Тут ведь с прожекторной охотой и еще одна схожесть – чем труднодоступней для читателя книга – тем смелее ее громят критики, и тем беззащитней читатель с автором, точно так же, как чем темнее ночь – тем гибельнее она для зайца. Впрочем, если глубже посмотреть, охотник-браконьер даже благороднее такого критика – лупит себе мелкой дробью по неразумному зверю, и то взатай и без всякой философии – наоборот, ладит стихушничать, а критик – тот мало того, что шпарит картечью по сапиенсу, так еще и норовит образованность свою показать – как развезет… А когда надо прямо сказать, плохо оно или хорошо – цитаты пользует, да те, что погромче, позаканонистей, – тут уж не вездеход, а как бы чистый танк под ним получается. Вот и выходит, как ни облажал – безответственность гарантирована. Попробуйте-ка вспомнить, кого из них за былые облажания хоть к чему-то привлекли, иду на спор – не вспомните!

Но это я вроде бы крайний случай беру, критика, она, конечно, многогранна в своих видах и подвидах. Если посмотреть, что такое критика сама по себе, то выяснится, что задумана и создана она человечеством не с худшими намерениями, а, пожалуй-что, и наоборот. Она, если ее в идеале брать, – могучий рычаг прогресса – в смысле продвижения к тому же идеалу (опять же если к нему всерьез решено двигаться). А если не всерьез, то критика оборачивается к своему создателю не лицом, а как бы наоборот, а тут, как известно, начинаются сплошные извращения… И в результате все приходит к своему антиподу. Я вот, например, покритиковал как-то одного своего хорошего приятеля, и покритиковал-то по делу, а он обиделся. Я ему и говорю, успокаиваючи:

Ага, ты не любишь критику!

А он мне в ответ:

– Покажи мне человека, который любит критику… Я ему сдуру пообещал, а теперь вот ищу, до сих пор почему-то никак не попадаются. Что же касается ее многогранности, то тут я, наверное, малость перехватил, потому что, подумав, обнаружил не так уж много ее видов, а самих критиков – всего-то три категории. Более подробно с моей классификацией вы сможете познакомиться, читая предлагаемое мной ниже сочинение – там все это развернуто через практику литературной жизни. Здесь же я только позволю себе чисто перечислительно привести отдельные формулировки из этой области человеческой деятельности, как бы наметить пунктиром канву.

Прежде всего, критика бывает здоровая и нездоровая, то есть как бы критика по шерсти и против шерсти – но тут все зависит от того, кто и кого критикует. В этом есть некоторое сходство с ярмарочной игрой, когда два человека, сидя верхом на бревне, лупят друг друга мешками, набитыми чем-то мягким. Я имею в виду, разумеется, не мягкость ударов – в этом смысле пример не соответствует сути дела, – а позицию людей, получающих удары. То, что для одного хорошо, для другого плохо – смотря по тому, кто в данный момент нанес удачный удар, наиболее распространена сейчас критика по шерсти, она же перечислительная, а, точнее сказать, похвально-пересказательная – сначала пересказывается вкратце или более-менее развернуто содержание критикуемого произведения, а затем выдаются комплименты, за что такую критику называют еще и комплиментарной. Ведется она в поразительно любезной, вежливой форме и сопровождаема обычно вопросительно-парикмахерской терминологией: «Не беспокоит?», «Вас освежить?», «Какой парфюм Вы предпочитаете?», «Не прикажете ли компрессик?», и т. д.

Случается, правда, и смешанный тип с перевесом в ту или другую сторону, но на такую сложность мало кто идет, разве что отдельные добросердые душегубы. Тех же, кто комплиментов не раздает и не устраивает чьих-то или своих собственных литературно-меркантильных дел и делишек, обычно не одобряют, обзывая их критику самоцелью, а их самих – критиканами. И странно – стоит лишь к обыкновенному слову прибавить специфическое окончание, как нормальный, ничем не выделяющийся человек по названию критик вырастает в злодея типа «ни себе, ни людям», имя которому – критикан, и действительно, что это за критика ради критики? Какую пользу может из нее извлечь практическое человечество? И не критика это вовсе, а напрасная трата времени. Нет, совсем не даром пристегивается такому человеку уменьшительно-ругательная частица АН, сразу снижающая его до уровня пустопорожней балаболки, причисленной к разряду явлений сугубо отрицательных. Сами посмотрите, как он выглядит в ряду других слов с тем же окончанием? Критикан, политикан, истукан, таракан, канкан, стакан… Ряд, прямо скажем, явно порочный.

Впрочем, мы, кажется, отвлеклись слишком далеко в сторону, а посему давайте-ка, как говорят в народе, вернемся к нашим баранам, то бишь к вопросу о творческой свободе.

Суть моего новаторства вкратце сводится к следующему:

1. Не нужно создавать отдельно пьес и киносценариев, пишется сразу сценарий фильма-спектакля. Для такого произведения ввожу новый термин – «фильтакль» или «фистакль» – как окончательно, я еще и сам не решил. Можно обсудить это в писательской среде и постановить общим голосованием или пустить опросный лист, мне-то самому, честно говоря, первый вариант больше нравится, потому что «фистакль» смахивает понемногу и на фисташки и на фискала.

2. Будет, наконец, покончено с такой измыелицей, как легенда о святости театра. Тут тоже целую теорию выдумали, в которой его чуть ли не с порога обожествлять начинают. Возьмите хоть такую формулировочку: «Театр начинается с вешалки» – Это ведь для сентиментальных дамочек, чтоб благоговели, а на самом-то деле столь торжественное выражение расшифровывается просто. Конкретный пример приведу: зашел я недавно в один театр, и начался он, как тут и говорится, с вешалки – не взял бинокль, и меня сразу же обхамили.

Я считаю, что с исключительностью театра пора покончить, тем более, что мои фильмы-спектакли дают возможность выйти из рамок сценической условности и показать натуру такой, какова она есть, – тут ведь все безусловно. В сценарий я могу напихать, например, сколько хочешь крупных планов, а в театре их нешто разглядишь? В театре вообще не все разглядишь. Вот, например, еще такая театральная условность: глянешь в афиши – в разных местах одно и то же идет, а пойдешь – и вправду одно и то же, только тут драма, там опера, а еще где-то балет. Это значит – автор с кем-то условился, как им одним ртом три титьки сосать…

Короче – поменьше рамок, побольше простора. А то я одному литератору дал почитать моего первенца, а он мне:

– Это ни в какие рамки не лезет!

А мне как раз того и надо! Я ему знаете что ответил?

– Мои сочинения не только в рамки – ни в какие ворота не полезут, и в этом мое кредо и мой творческий метод: размах если и не вселенский, то уж глобальный – как минимум!

В данном случае я, правда, до полного размаха своих возможностей еще не дошел – первооснова не позволяет: случай, взятый мной для первого разу, нетипичный не только для правословия, но даже и для мирской жизни, не то я бы создал кое-что почище грибоедовского «Горя…».

3. Вместо двух сценариев будет писаться только один, а то обычно после литературного сценария пишется еще и режиссерский, который есть ни что иное, как перелопаченный литературный. А на кой он сдался? И почему каждый режиссер норовит к писателю припиявиться? А я им: пожалуйте – литературно-режиссерский сценарий, где уже все предусмотрено, уговорено и расписано – всяк дурак знай свой колпак!

Вот так прямо и начнем: Литературно-режиссерский сценарий фильтакля…

(На этом записи в нулевой тетрадке обрываются, Х.Б.)

Харон Антисоф

Карьера Отпетова

Житие грешнаго Антония

Тетрадь первая

«Они меня потому и не любят, что я приду их отпевать…»

Николас Гильен. 1947 год.

Кто они-то?

Мы живем в век, когда все смешалось. Одни разгуливают по Луне в неземных доспехах и едят космическую пищу, а другие бродят голышом в джунглях, питаясь улитками, а то и вовсе тошнотной нечистью. Кому-то доступны вершины человеческой культуры, а кому-то на эту культуру плевать с тридцатого этажа высотного дома. Да ладно только плевать бы, а то ведь норовят прибрать ее, культуру, к рукам: им подавай ее в наложницы, или, того чище – пристраиваются к ней сутенерами и доят несчастную годами, подсовывая ей под вымя свой грязный подойник.

В вере тоже все попуталось – люди к звездам летать кинулись, а на что им это? Хотят знать, есть ли жизнь на Венере да на Марсе… На Земле-то она есть ли? Вон даже профессию придумали – землеустроитель. Тыщи их повсюду шастают, а только на Земле как была неустроенность, так и осталась… Устроители… А тут – к звездам!

Астронавты американские, на джеминаях-аполлонах в Божьи просторы вторгаясь, хоть молятся ему перед этим. Чудно мне было узнать про таковое несоответствие… А чего же я не удивляюсь, что грабители, убийцы, тати, мразь всякая, на свои грязные дела идучи, от лика Божьего морды воротят, а, нагрешивши досыта, идут в церковь душу спасать? И где она у них, душа-то?

Атеисты, и те своего бога попрали – говорят одно, делают другое… Кресты вот нательные заместо украшений на шее на цепках носят! Баловство, скажете? Может, и баловство. Верить – не верят, а суеверствуют – сглазу, например, боятся – через левое плечо плюют, черных кошек обходят, по деревяшке стучать придумали: скажет кто чего и сразу – стук! Прямо стукач на стукаче…

Бога теперь все всуе поминают, в душе же его – ищи-свищи…

Однако рассуждать на эту тему можно бесконечно, а потому давайте-ка обратимся к нашему Житию.

Как видно из заглавия, Отпетов – это фамилия – так сказать, имя собственное. Только она, как догадываетесь по эпиграфу, не совсем случайно совпадает с прилагательным «отпетый», но в эпиграфе стоит ионии, из чего опять же следует, что речь тут пойдет не об одном Отпетове, а о многих (лицах?), как говорят французы – Мульён Рож. Всех их отпевать в будущем придется лишь номинально – чистый ритуал – они сами себя отпели еще при жизни. Отпетый же – есть покойник. Значит, они уже и живут-то покойниками – как бы под чужой личиной, а на свете их в человеческом понимании нету! И потому вокруг них всегда вонь – они и смердят как покойники, жизнь их – несусветная жизнь – призрак. Они в душе знают это и потому люто ненавидят все живое, тайно завидуя и явно мстя ему за свою призрачность. Что вспомнят они перед грядущим, уже фактически формальным отпеванием? – Разве что это:

– Пили – во!

– Жрали – во!

А за душой? – За душой – смрад, одна лишь бесконечная деньга, за которой им всю жизнь приходилось пролезать во все щели, как вшам через гребенку – унижались, валялись в ногах, на брюхе ползали, лизоблюдствовали…

Честь и деньги не входят в один мешок, – говорят исландцы.

Одни считают, что можно прожить и без денег, другие этого не считают и предпочитают обходиться без чести… Сожалеют ли они об этом, подводя свое последнее сальдо-бульдо? Навряд ли, ведь по мудрому рассуждению одного известного всему миру писателя перед судом своей совести не дрогнет лишь тот, кто облекает себя в броню лжи, нахальства и бесстыдства. Они, мои отпетые, не дрогнут – на то они и покойники.

Ты, дорогой читатель, скажешь: – Заладил: они, они, а кто они-то?

Не спеши, сейчас я тебя с ними познакомлю – надоедят еще…

Прежде всего, давайте определимся, в каком мы находимся «измерении»?

Итак:

Действие происходит в Щавельевской правословной епархии с выходами в иные духовные и мирские сферы. Время – от… – и до…

Действующие лица:

Написал и задумался, а лица ли? Не все же у меня лица… Взять хотя бы вот этих – какие же это лица с таким-то оскалом?.. А «действующие хари» писать вроде не принято. Придется так и оставить. Только разделю-ка я, пожалуй, этот список на две части, чтобы отделить зерна от плевел.

I

Отпетов – сочинитель. Он же Антоний Софоклов, главный настоятель епархиального журнала «Неугасимая лампада».

Тихолаев – его заместитель. Магистр суесловия.

Низоцкий – беллетрист. Новый заместитель, железная рука Отпетова.

Дуга Многоподлов – Главный богомаз. Блудящая рука Отпетова.

Черноблатский – эконом. Родственник новой жены Отпетова.

Веров-Правдин – иеромонах, член БРЕДколлегии и действительный член, Рабочая рука Отпетова.

Минерва-Толкучница – игуменья, Грязная рука Отпетова.

Бекас – служка – выдвиженец, Правая рука Отпетова.

Чавелла Шкуро – младшая игуменья, Тайная рука Отпетова.

Гланда – весталка. Кандидат суесловия.

Шихамура – смотрительница эпистолярия, ловкая рука Отпетова.

Нюська Живородящева – деловод, Быстрая рука Отпетова.

Митридат Лужайкин – серый кардинал, Длинная рука Отпетова.

Афишкин – звонарь. Заведующий отделом Бича и хорала.

Постельняк – младший летописец.

Ганна – убогая, привратница Отпетова.

Клыкастов

Летописцев – фарисеи, критики-ведуны.

Уклейкин

Элизабет Шланген – из басурман, камеристка и кофеварка Отпетова.

Михаил Архангелов, Олексий Злостев – богомазы

Митька Злачный – человек Божий, Старшина богомазной братии и по совместительству староста-смотритель рубрики «Здравия желаем!»

Мандалина Шестая – Новая жена Отпетова.

Монахи, прихожане, авторы, жёны Отпетова и прочие…

II

Маруся – инокиня

Вернописец Храбър – Старший летописец.

Василий Павлович Наргит – Тайный советник. Правдолюбец.

Бардыченко – Старший диспетчер, впоследствии поп-расстрига. Скептик.

Питирим Укатов – поддьячий Правежного Приказа.

Стрелец – Магистр Правежного Приказа.

Верующие, неверующие, хористочки, народ…

В сих списках действующих лиц поименованы, разумеется, лишь те герои нашего повествования, которые встречаются в нем наиболее часто. Кроме них, перед нами промелькнет немалое количество и других. О каждом из встреченных мною людей – и названных и не названных – можно было бы сочинить роман, но мне этого уже не успеть – стар я – и потому спешу написать хотя бы обо всех чохом. Есть, конечно, опасность из-за этой спешки впасть в схему и потерять в качестве, но и количеством я пожертвовать никак не могу – уж больно много в нашей жизни в любое дело людей вплетено. За недостатком времени избегаю даже давать словесные портреты кого-либо из описываемых мною человеков. Пусть каждый читатель сам себе вообразит каждого из них. А если, в дань моде, за мое произведение возьмется какой-нибудь сценарист-режиссер, то он уж непременно все свое напридумывает и даже пробы сделает, чтоб под общий стандарт подходило – скажем, если хам, то непременно с наглой рожей, как будто мы не встречаем вполне благообразных и респектабельных хамов. Мне же пробы не нужны – пишу с натуры (я ведь все-таки летописец, а не романист), видя каждого насквозь, а при этом было бы глупо описывать, какой у кого нос или уши. Главное – не упустить главного.

Два билета на «Динамо»

«С такой гузкой и без намордника!..»

Из разговора»

Прихожанская (или, по мирскому, приемная) Отпетова.

Вдоль стен на скамьях сидят прихожане и прихожанки. В буфете – кладовке, примыкающей к прихожанской и кабинету Отпетова (видно через дверь), Элизабет на плитке готовит кофий. За столом у двери, обитой черной лоснящейся кожей, сидит Ганна. Перегнувшись через стол, она шепчется с одной из прихожанок – пухлой крашеной блондинкой, зажавшей под мышкой пухлую же розовую папку. Поднапрягшись, можно уловить отдельные слова: «расстарайся… рассчитаюсь… рассчитайся… расстараюсь…

Оживает селектор. Голос Отпетова – густой, с небольшой гнусавостью вальяжный баритон:

– Черноблатского на связь!

Ганна суетливо и путано нажимает кнопки на пульте. В прихожанскую врываются клочки разговоров:

– … Стакан освобождай, дистрофик!.. Верстайте мелочей… Ладью зевнешь, Бекас… Хрен с ним, с автором… Клариса, соедини меня с Новосырборском… Меньше пены… Сверку не приносили?..

Голос Отпетова:

– Ну что там у тебя, убогая!

– Да кнопки не те под руку лезут, батюшка…

Стареешь, дочь моя…

Наконец, прорывается невнятное, словно у него язык распух, бормотание Черноблатского:

– Слушаю, папа!

– Кто на «Динамо» играет?

– Местный «Спартак» с данайцами – не запомнил, как звать, тоже на «Спартак» похоже, но смахивает на «Сюртук».

– Может, «Сиртаки»?

– Во-во! Они!

– Съезди, возьми два билета…

– Слушаюсь, папа! Ща Фомке позвоню… Сколько билетов – три?

– Оглох, что ли? Два я сказал!

– Один решили ехать?

– Один…

Селектор затихает. Блондинка с папкой спрашивает полушепотом:

– А пошто два билета, коли один?

Ганна: – На «Динаме»-то места на скамьях краской размечены, да тесно поделили – обычному человеку как раз, а наш не помещаются, по два билета брать велят. Али ты их никогда не видала?

– Не сподобилась. Первый раз к ним обращаюсь.

– И-и-и, милая моя, владыко наш телесами-то могучи, чистого весу десять пудов, по хоромам ходют – полы изгибаются. И дебелы, и солидны…

– Видать, родители не из мелких были…

– Бог про то ведает, а тут о родителях ихних никто и слыхом не слыхивал. Может, их и вовсе не было, и божественного происхождения они, настоятель-то наш… И по имени-отчеству никак не зовутся – Отпетов и всё. Художества же свои они подписывают «Антоний Софоклов» – всегдаим у них такой, только так к ним никто не обращается…

– А как же их величать-то?

– Да кто как посмеет: из чужих кто – так «ваше преподобие», «отче» или «владыко», а свои – кто «папа», кто «шеф», кто «батюшка», кто «хозяин», кто «кормчий», а кто и «главный кормчий»

– Это почему же кормчий? Как у китайцев, што ль?

– Причем тут китайцы? – У них это от другого слова идет. Там у них кормчий тот, что у кормила, у руля, значит. Слыхала, небось, песню: «В открытом мире не обойтись без кормчева». В миру, значит, у них без рулевого не потопаешь… А мы не в миру, мы в духовности, и у нас без кормчего не полопаешь, потому как, по-нашему, кормчий тот, что корм из кормушки раздает – кормит, стало быть, нас, грешных. А у нашего-то кормушка больно велика – Главный кормчий и есть. Ты вот, спрашивается, зачем пришла? – Тоже ведь подкормиться?.. Возьмет он вирши твои – значит, подпустил к кормушке, не возьмет – ходи, зубами щелкай. Также и с другими…

– А много ли других?

– Полно? Одних наших, вписанных в Щавельевскую кормчую книгу, тех, что на церковном жалованье, почитай, сотня, да из прихожан сколько каждый день сидят, уединенции Отпетовской дожидаются… Великая сила у кормчего нашего.!

– Сила есть, ума не надо! – поворачивается к ним выглянувшая из каморки Элизабет.

– А ты язык-то прикуси! – привычно огрызается Ганна, – сама из этой кормушки хлебаешь, а благодетеля своего хулишь, словно не от них зависишь…

– Это еще посмотреть надо, кто от кого отвисит.

– Во! Всю жизнь тут прожила, а без своих бусурманских словечек молвить не научилась!

– Мои словеса при мне и останутся, а ты правословным мозги не запудривай! Тоже мне чудодейка нашлась! Да я родителев его как отлупленных знаю от тех пор, когда он сам еще земле свой первый «Гутен морден» не сказал. Это ты кому хошь заливай, что родителей нет. Такого и у Господа не бывало…

– Ты Господа не трожь, Господь наш непорочным зачатием произведен. Святая дева Мария…

– С Марией твоей только для дураков дело темное… И у нее кое-кто попасся. Ты бы Пушкина почитала – у него ясно сказано, какое там у нее непорочное зачатие с трех заходов получилось! (Цитирует) – «Досталась я в один и тот же день Архангелу, Лукавому и Богу»… Это, по-твоему, что – все один и тот же Всевышний в трех лицах лакомился? Да и без Пушкина у нее Йоська-плотник был, а иначе не столько непорочность, сколько безотцовщина получается… Байстрюк по-нашему, по-заграничному, а по-вашему – незаконнорожденный или попросту – верблюдок…

– Да не верблюдок!.. – смеется одна из прихожанок.

– Ты ее не просвещай глупым словам-то! – сердится Ганна. – А ты, Лизабетка, не богохульствуй, на сковородку попадешь.

Нашла чем стращать! Я этого адского файера не боюсь.

Ты бы лучше посоображала: у кого не отца, а матери нету? – Ага, не знаешь? – У черта нету! Это ведь только говорят «пошел к чертовой матери!», а где ты про такую слыхивала, читала? Ни в Ветхом, ни в Новом завете не сыщешь, и даже в людских сказках – ни гу-гу. Отца-то ихнего, чертячьего, далеко искать не надо – Сатана ихний фатерляд, а с матерями все шито-крыто… А не приходило тебе в твою дурью башку, что чертовы матери – это девки человечьи? Может, черти от их греха с Сатаной получаются, да без всякого зачатия – просто как искры из кремня кресалом высекают? Может, и я из таких мамаш, а?

– Тьфу, какую гадость несешь, сама, небось, и выдумала эту небывальщину.

– Почему же небывальщина? Если можно, по-твоему, зачать без согрешения, то почему нельзя – по-моему – согрешить без зачатия?

– Экую ты, Лизабетка, галиматню прешь!

– Это ты, убогая, от темности своей не в курсе. Знаешь, сколько теперь даже наука умеет разных гитик? А ведь она от божеских тайн и сотой доли не раскусила. На свете все может быть… Только наш-то произведен никаким не божецким, а самым что ни на есть земным, старым незрячим способом…

– Заткнись, бусурманка, – подскакивает на своем месте Ганна, – я тебе сичас глотку перегрызу!

– У, дура цепная! – Элизабет возвращается к своему кофейнику. К ней подходит блондинка:

– Это как, мать моя, незрячим-то?

– Ты что, неграмотная? Как звать-то тебя?

– Милица Шепоткова.

– Вирши слагаешь?

– Крапаю помаленьку.; Да вот, в люди хочу вылезть.

– Коли так – меня держись. Ганна тебе тут не помощница.

– Сулила она…

– Дуреха ты. Да она всем сулит! Видишь, к ней уже другая подсела – и той сулит… (От стола, действительно, доносится: «… расстарайся… рассчитаюсь… рассчитайся… расстараюсь…»). Не может она ничего, не допущена близко – больно глупа.

– А ты можешь?

– Я, милая моя, все могу.

– Как же ты можешь мочь, когда ты тут только в кофеварках ходишь?

– Дура ты, дура, мне выше-то и не надо, неученая я… Да на что мне и наука, когда он у меня на крючке, сам-то…

– Ой ли?

– Вот тебе и «ой ли»!

– Это как же тебе, матушка, удалось?

– Судьба, милая, судьба. С мамашкой его, Анамалией, в подругах была, в наперстницах, можно сказать. Единоверицы мы, из одного Люстдорфа. У ней хаузы своей не было, так я ей крышу давала. Жили – не тужили, не хлебом единым сыты были – как говорится, сочетали приятное с доходным при полной свободе существован. И никакой тебе лирики. А с евойным папенькой у нее завелась любовь. Огромен он был: сядет на коня – тот под ним того гляди сломится. В черном плаще ходил с красной подкладкой. Лица не скрывал, только разглядеть его одной ей удавалось. Она была фрейлиной крутого нрава, но, можно сказать, аматерка, а он по службе лютому ремеслу был обучен…

– Это что же за ремесло такое?

– Соображометр у тебя, душа моя, есть? Тугодумная ты какая! Как только вирши складываешь? – Нынче, правда, профессия эта у нас, как считают, по счастью, забыта… Ну, ладно, дам тебе намек, в виршах же – может, допрешь, хоть и стар мой куплет – ему уже вторая сотня годков пошла:

Протяженно-сложенное слово

И гнусливо казенный укор

Заменили тюрьму и оковы,

Дыбу, сруб и кровавый топор…

Милица: – Неужто…

Элизабет: – То-то, милая, по последним-то строчкам и был он мастер! Только с ней он, с Анамалией, не злобился, даже по-своему мягкость проявлял. Заметила я как-то: полнеть моя содомница начала, говорю:

– Что делать думаешь? У него же положение, в отличие от твоего, семейное, да и ты – фрейлина, девица, должна, значит, приличие соблюдать. Тогда насчет этого, как и сейчас в открытую, строго было.

Подумала она, с топорником своим посоветовалась (освободиться уж поздно было) и решила, как заметным начнет становиться – уехать куда-нибудь подальше и произвести дитя тайно от людских глаз. Это и есть старый незрячий способ – чтоб никто, значит, не узрел. А потом хотела чадо свое мамке какой-нибудь на откорм отдать, благо в деньгах нужды не имела – молодыми зарабатывали мы изрядно, да и пожелатель ее зело богат был, ему, главное, огласки не хотелось, а прокормить-то он целую сотню мог…

– Казачью?

– Причем тут казачью? Простую, человечью. Ты бы еще черную вспомнила! Вот ту бы он не прокормил, ведь черная сотня – это даже и не тысяча, а жуткая орава народу…

Милица: – Ну, это уж я догадалась, что удалось сокрыть…

Элизабет: – И ничего ты не догадаешься, потому как все не по плану пошло, а наперекосяк поехало. Как снег на голову – власть переменилась, и те, кого будущий папенька… того, наверху оказались. И лежать бы ему под своим же топором, да сам на себя руки наложил – отравился со страху. Люди сказывали – цыганистым калом.

– А с дитем-то, с дитем что?

– С перетрясок этих Анамалия моя скинула до срока – семи месяцев не выносила – сущий червячок вылупился, но глазам своим не поверили – в рубашке! Да в какой рубашке! Чистое форменное казенное сукно – снаружи черная, с изнанки красная. Одно слово – чудо при родах…

– Как Христос?

– Причем тут Христос? Христос родился как все – голым, а этот – в рубашке. Примета, как известно, хорошая, однако признаков жизни не выявлял. И решила тогда новороженица схоронить его – и так, как покойника, и от глаз людских, чтобы уж никто и ничего не узнал. За Люстдорфом нашим пустырь был – мусор всякий свозили, навоз… Там она его и зарыла. А через малое время на пустыре том степном завод строить задумали. Стали мусор разгребать, под фундамент место готовить, и пошел тут слух, что найден там мальчик небывалых размеров, но совсем еще несмышленый парубок… Поняли мы, что это он и есть. Оживел, значит, и выжил. Опять чудо! Думаю, рубашка та его спасла, а остальное навоз сделал – и с голоду помереть не дал, и росту поспособствовал. Известное дело – удобрение. А что мозгами он не соответствовал, то и тут все ясно: удобрение на телесное или, как в миру говорят, на материальное воздействует, в рост его гонит, а мозги – духовная субстанция, они с навозу задыхаются.

Анамалия моя кинулась было его забирать, да я ее удержала:

– Ты что, говорю, загубить его хочешь? Узнают, кто папенька у него – за ноги, да об угол… А во-вторых, ты и сама иноверица.

И придумали мы тут с ней такую стратегию. Раз его завод приютил – пусть он его и растит, а мы как жили поблизости, так тут и останемся, чтобы под глазом был. Много выгод из этого выходило. Главное – числится он будет в ихней вере, и происхождение ему, несмотря на навоз, чистым запишется. Такому найденышу ни одну дорогу не перекроют.

Так мы и сделали.

Окрестили они его Отпетовым – вроде как бы в покойниках уже побывал. А как подрос – в цех взяли, на машине учить работать. Завод Патриархии принадлежал и назывался «Госсвечмаш». «Гос» – значит, Господь ему покровительствует, а «свечмаш» – что свечи эти машинного изготовления.

Только никто там того не ведал, что малец-то втайне уже нашей веры стал: как ему десяток лет стукнуло, Анамалия зазвала его к себе и все ему как есть выложила. А он мозгами уже малость поправился, во всяком случае кое-чего стал кумекать, воспринял он слова ее, особо за отца взъярился, аж волчьи искры в глазах забегали – к нему если хорошо присмотреться, искры эти и сейчас в глубине разглядеть можно – так с того момента и остались они у него, видать, уже на всю жизнь. И как поняла она, что сынок созрел, повесила на стенку отцов портрет и велела стать перед ним на колени и поклясться, что до конца дней будет он мстить за отца нынешним хозяевам своим. Рассказывала она мне, что когда клялся он, даже зубами скрипел от лютости – вот она, папенькина кровь…

Несколько лет назад умерла Анамалия – она меня постарше была. Перед смертью все учила сынка – никому ничего не прощать и никогда ничего не забывать. Он к этому времени уже своего чина достиг, но в должности еще не этой был. Похоронил ее тайно, чтоб о родстве не догадались, но пышно – по высшему разряду…

Это я тебе, милая, одну только канву рассказала, столько еще про него знаю – ой-ей-ей! А ты – кофеварка!

– Элизабетушка, ты кому-нибудь еще про все это сказывала?

– Да нет, на что оно мне?

– Значит, теперь он и у меня на крючке?

– О, майн кот! Милица, дура ты и есть! Попробуй только рот разинуть – он тебя тут же придушит, как удав суслика – где у тебя доказательства? Хоть одно? Хе-хе-хе… А у меня они все целехоньки и под тройной подстраховкой, а то я сама черта с два была бы целехонька! Так что ты, душа моя, особо не чирикай, а на меня располагай – глядишь, в люди и выскочишь. Дорого я не возьму, аппетит у меня не тот уже: накопила кой-чего за свой век, все равно уж самой всего не прожить, а оставлять кому? Из ближних – один племянник, остальные-то умудрились насолить мне досыта, а дальние пусть сами о себе позаботятся?

– А много ли возьмешь с меня, Элизабетушка?

– У нас тут тебе заплатят по-церковному – деньги чистые, без высчетов. Так я с тебя, как в миру возьму – тринадцать процентов подоходных… Дети у тебя есть?

– Нету.

– Тогда еще шесть – за бездетность, и считай – со всякого рубля девятнадцать копеек.

– Дорого, матушка!

– Это за выход-то в люди дорого? Да я у нас самая дешевая! Скажи спасибо, что вирши у тебя, а пришла бы с образками, да попала бы в лапы к Главному богомазу, то-то бы запела: он со своих мордоляпов по поллитре с каждого литру берет.

– Ах он беспардонник!

Помилуй, что ты, да из него пардоны так и сыплются, он, когда рот раскрывает, то каждым вторым словом вылетает «пардон!». Выходит, никакой он не беспардонник, а просто тариф у него высокий – живет он в высоком доме и расходы несет высокие.

– А у меня – по-божецки.

– По-божецки, мне думается, безо мзды…

– Ишь чего захотела! Где это ты Бога бескорыстного видала? Вот у древних, да и у теперешних людей кое-где боги без жертвы вообще никаких мероприятий не проводили и не проводят…

– Ну, так наш-то господь жертвов не требует…

– А молитва – это что? Временем платишь: пока молишься – корову бы подоила…

– Нет у меня коровы!

– Это я к слову, к примеру, так сказать. Ты не доишь, так тебя подоят. Думаешь, Отпетов за спасибо может вирши твои взять? – Уж дудки!

– И ему платить? Какой же процент у него?

– Да нет, денег ему не требуется, у него их цуфиль, шибко, больно, дюже, уж слишком, черезчур! Он, где надо, сам кому хочешь по ходу приплатит – деньга-то у него потом сама обернется, как говорится, по большому счету, у него другой тариф: славить его будешь на каждом углу изо всех сил. Мечта у него – шнобелевскую премию получить. А таланту – жидковато, говорила я тебе: на навозе талант вызревать не может. Миниталант у него, а охота смертная. И нужна подкрепа со всех сторон… Так что в мизерию он не впадает, масштаб у него другой, а где покрупней – уж своего не упустит, из блохи голенища выкроит… Если согласна, я ему шепну, вот кофей сейчас понесу и замолвлю словечно.

Да чего уж, куда мне податься, на все я согласная…

Кладовка, примыкающая к кабинету Отпетова. Добрую половину ее занимает гибрид буфета с камином. Элизабет присаживается на низкий пуфик, нажимает на золоченого ангелочка, и декоративно уложенные поленья выезжают из чрева камина, открывая нечто похожее на рацию, но с телеэкраном. Элизабет вооружается наушниками и включает аппарат. Нам за ее головой не видно экрана, но зато хорошо слышен происходящий в кабинете разговор.

Отпетов: – Вирши твои, дочь моя, не фонтан, конечно… Ты кем кому приходишься?

– Милица: – Сожитель мой в газете работает…

– Так чего ж ты у него не печатаешься?

– Рекламное у них издание, а вирши мои все больше про любовь, да про Бога. Вот он меня к Вам и прислал.

– А ежели кому рекламу сделать – так он может?

– Это ему – что щенка подковать.

– Похоже, пойдет у нас дело. Надо мне рекламу погромче сварганить про новую трагедию мою «Уркаган», слыхала, может?

– Не, не слыхала. Я только за виршами слежу – тут я про Вас все знаю, а по части драматизма не сильна.

– Вот видишь, значит, реклама требуется, по виршам-то у меня реклама была – будь здоров! Теперь любого дурака спроси, кто такой Антоний Софоклов, и он тут же скажет «знаменитый виршитель», хотя, может, ничего и не читал. Да мне оно и ни к чему – его чтение. При хорошей рекламе, как говорится, и товар не нужен, но вирши – дело духовное, я их и в своей «Лампаде» могу печатать сколько угодно, а драмописание у нас не проходит, его нужно в миру толкать…

– А зачем Вам в мир выходить? Неужто в духовности тесно?

– Мне, дочь моя, везде тесно! Слыхала, небось, про шнобелевскую премию? Пошто, скажешь, она мне, раз я бедней, может, лишь одного патриарха? Но лишняя монетка кому вредна? Опять же премия эта в чужих деньгах, их тоже из прихожан не надоишь. А главное – кто премию эту получает – имя того в мировую энциклопедию вписывается – так сам Шнобель завещал. Но за вирши щнобелевскую премию не дают – только за драмописание. Вот и нужна реклама, точнее, громкое мирское издание – рекламников-то у меня своих навалом, одна лишь троица критиков-ведунов чего стоит – Клыкастов, Летописцев да Уклейкин. Что хочешь в лучшем виде распишут. Ну так как – берешься сосватать?

– Берусь, батюшка! Моему сожителю передо мной не устоять, не то вмиг его на диету посажу, а он у меня лаком…

– Дело говоришь! Так и действуй! А я твоим виршам – ворота нараспашку. Так уж свет божий устроен: «Мен? – Мен! – Где безмен?»

– Бизнесмен?

– Да нет. Игра такая детская есть в безмен – весы старинные, чтобы сколько взял – столько и заплатил. Я вот за эту премию что хошь заплачу. Все у меня есть, а в энциклопедии мировой меня нету, я уж и место там для себя присмотрел – между Софоклом и спорой. Даром, думаешь, пишусь Антоний Софоклов? А в энциклопедию мне позарез надо, положение обязывает!

– Ноблесс оближ?

– Что значит «оближь»? – никому я тут лизать не буду! Это мне лижут: можно сказать, по квадратам распределили, где кому лизать… В моем хозяйстве так и говорят: «не полижешь – не ублажишь, не ублажишь – не подмажешь, не подмажешь – не товар, вот и плакал гонорар!»

Элизабет в кладовке, ухмыляется. Бормочет себе под нос: – Эко он перед ней выхрюкивает! Сам-то, небось, в Синодалке не одному Лужайкину вьлизал по лучшему квалитету. Всю жизнь вышестоящим лижет, а на нижележащих сплевывает!

Прислушивается, поправляет наушники.

Милица: – У тебя, батюшка, площади для лизания на всю паству хватает.

Отпетов: – Да уж, не обделил господь…

Милица: – Будет тебе, отец мой, реклама!

Отпетов: – И я тебя на большую дорогу выведу!

Милица: – Мен?

Отпетов: – Мен!

Милица: – Вот безмен! (Дает ему записку с адресом и телефоном).

Прихожанская. Из черной двери выходит Милица. Элизабет идет ей навстречу.

Элизабет: – Ну, как тебе наш понравился?

Милица: – Шустер! Такой на семь яиц сядет – восемь цыплят выведет.

Элизабет: – Да, уж если сядет, так сядет! Так как наш уговор?

Милица: – Слово – кирпич, получишь свои девятнадцать копеек!

Щелкает селектора голос Отпетова: – Черноблатского ко мне!

Ганна переключает рычажки.

Кабинет Отпетова. Справа от входа широкие окна, слева во всю стену двери и дверцы встроенных шкафов. Из одного из них есть искусно скрытый выход в рекреационную залу, куда скликаются на различные будничные и праздничные сходки служители «Неугасимой». Обычно, когда весь синклит бывает в сборе, стена плавно разъезжается, и в залу (из темноты шкафа) выплывает сам Отпетов, встречаемый ропотом почтения, рокотом восхищения и трепетом страха.

Справа, у самого входа, цветной телевизор – подарок верующих соседнего прихода. Слева, у самой двери, широченный стеклянный шкаф с томами переплетенных годовых подшивок и хрустальной посудой для причастия. На противоположной от входа стене – черный деревянный крест с распятием, и весь кабинет заполнен как бы огромным крестом, длинная часть которого – стол для заседаний, перекладина – могучий письменный стол, стоящий поперек, а верхушка над перекладиной – сам Отпетов со своим необъятным креслом. Черные шторы, украшенные сценами Страшного суда, Голгофы и Воскресения, задернуты, и в кабинете царит полумрак.

Промелькнувшая полоска света свидетельствует, что Черноблатский уже прибыл. Это же подтверждается и громким сопением. Перед столом возникает его грузная бесформенная фигура.

– Дело есть… – мягко начинает Отпетов.

– Слушаю, папа! – с готовностью отзывается Черноблатский, а сам думает: «Мягко начинает, к чему бы это?»

– Дело есть, – повторяет Отпетов, – деликатного свойства…

– Это нам не привыкать…

– Поездочка наклевывается в жаркую страну…

– Билеты что ль?

– Билеты само собой, но это пока не главное. Сейчас надо тебе съездить…

– А по телефону нельзя? (Черноблатский, исходя из своего многолетнего опыта, убежден, что нет такого дела, которое нельзя было бы уладить звонком).

– Ты не перебивай, а слушай, что тебе говорят. Сказано съездить, значит – съездить!

– Ясно, папа, – отвечает Черноблатский, а про себя опять думает: «Блажит! Милое дело – телефон…».

– Прививки мне надо сделать, а времени нету. Да и не люблю я уколы эти! Работа моя, сам знаешь, усидчивости требует, а после укола какая усидчивость! В общем, надо съездить и бумажку раздобыть. У тебя везде свои люди, небось, и в прививочном тоже…

– А как же: Верка рыжая, медсестра, одноклассница невесткина, – подтверждает, не сморгнув глазом, Черноблатский. У него, правда, далеко не везде водятся свои люди, но нельзя допустить, чтобы кто-то в нем усомнился. Тогда реноме – пиши пропало.

Однако прививочный пункт являет собой на карте Черноблатского белое пятно. Краем уха слыхал он о строгостях, водившихся в этом заведении с тех пор, как какой-то непривитый артист с чудной птичьей фамилией завез в город какую-то страшную и прилипчивую хворь. Он пробует «оттянуть в камыши» и спрашивает:

– А куда, чтоб мне в бумаге-то отметить, поездочка?

– В Кудынистан.

Говорят, там влажные тропики. Микробов навалом.

Эпидемии. Может, лучше привиться? Заразы-то не боитесь?

– Зараза ко мне не пристает; – отрезает Отпетов. – Так что – дуй. Тебе полезно двигаться, А то все по телефону, да по телефону. Ишь разжирел, чистый Черчилль!

«– Чья бы корова мычала», – думает Черноблатский. Его так и подмывает сказать «от дистрофика слышу!», но вместо этого он браво гудит: – Слушаюся, папа! – И интересуется: – А фотка у Вас есть для документа?

Фотки там не требуется, без фоток справочки эти выдают.

Главное, чтобы имя-фамилия и год рождения с паспортом сошлись. Так что проследи.

Прививочный пункт. Очередь плотно закупорила крохотную прихожую. Черноблатский в другом случае черта бы с два встал в хвост – у него отработано десятка полтора способов проникать в кабинеты по системе ВВО (вне всякой очереди), но на сей раз поручение столь тонкое, что возможный шум может провалить всю операцию.

Дверь в кабинет приоткрывается, оттуда выглядывает не то санитарка, не то медсестра и приветливо выпевает:

– Следующий, зайдите, пожалуйста!

Черноблатский видит ее натурально розовые щеки, и ему делается тоскливо. Он страх как не любит связываться с этими вчерашними школьницами – они за своими дурацкими принципами не умеют разглядеть собственной же выгоды и использовать те возможности и резервы, которые, по его мнению, самой природой заложены в любой должности.

Не нравится ему и то, что между прихожей и кабинетом нет никакого промежуточного помещения – отпадают последние шансы на предварительные переговоры, а действовать сходу и в лоб Черноблатский не любит, да и знает, что толку от такого разговору – пшик. Поэтому он и предпочитает телефон: и назваться можно самим Господом Богом, и почву пощупать, и посулить благодарность, и намекнуть. Тем более, что на внешность брать он не может – солидность его глядится мешком, и рожа, честно говоря, подкачала – разбойничье что-то в ней на старости лет прорезалось. Зато с голосом ему пофартило: хоть и говорит он, словно жуя чего-то, в неразборчивости этой и в низости тембра слышится этакая снисходительная небрежность и угадывается начальственность.

Когда подходит его очередь и краснощекая распахивает перед ним дверь, он видит стеклянный столик на гнутых никелированных ножках, сплошь заваленный ампулами, шприцами и какими-то длиннющими иглами, и возле него – тощую, как жердь, даму в белом. Она стоит к нему боком, как-то странно – откинув назад корпус, но наклонив вперед маленькую голову в белой круглой шапочке, из-под которой немигающе и страшно поблескивают кружочки темных очков.

– «Кобра!» – мелькает у него, и он чувствует, что ноги становятся такими же гнутыми, как ножки этого проклятого столика: Черноблатский панически, до трясучки, боится уколов.

– «Нет, с этой не договоришься…» – осознает он, холодея, и ноги как-то сами поворачивают назад. Но тут неотвратимо и властно перед ним возникает рыхлое лицо Отпетова, сверкают волчьи искры в глубине его глаз, и Черноблатский всем своим существом ощущает, что он в западне.

– Ложитесь! – скрипучим голосом командует тощая и берет наперевес шприц, величина которого окатывает Черноблатского новой волной ужаса.

– О, Господи! – восклицает он про себя, подозревая, что оттуда помощь появится навряд ли.

И вдруг, словно где-то услышали этот его вопль, приходит утешающая мысль: – «Как Господь наш на Голгофу-то… С крестом… По жаре… И гвозди, опять же…»

– На жертву идешь! – подсказывает ему внутренний голос. «А и верно ведь, – думает Черноблатский, – подставляют же солдаты на поле брани грудь под пули за начальников своих…»

– На жертву иду! – говорит он вслух. – Была не была! Пиши в бумагу – Отпетов моя фамилия!

И, решительно подойдя к коротенькой клеенчатой кушетке, Черноблатский звонко отщелкивает пряжки помочей и спускает штаны…

Приняв на себя удар ниже пояса, предназначавшийся его патрону, Черноблатский оказал неоценимую услугу не только самому Отпетову, но, что важно до чрезвычайности – всей мировой духовной литературе в целом. Благодаря его героизму и самопожертвованию она обогатилась не одним перлом, так как жертва Черноблатского, подсказанная ему свыше, дала Отпетову возможность сохранить свою трудоспособность в полном объеме, каковая, по его же собственным словам, заключается, в первую очередь, в незаурядной усидчивости. Близко знающие его люди неоднократно подчеркивали и продолжают утверждать, что каждый день, и как бы ежедневно, кроме четвергов, выходных и, разумеется, церковных праздников, он, невзирая ни на что, всегда в шесть часов утра возникает в своем рабочем кресле за своими бессмертными сочинениями и с завидным трудолюбием оплодотворяет фломастером бумагу до четырнадцати ноль-ноль. Помешать ему в этом занятии ничто не в силах, для него даже не имеет никакого значения, во сколько он лег накануне спать. Митька Злачный, например, бился об заклад, что был свидетелем тому, как шеф после грандиозного служебного возлияния на обильном протокольном банкете, когда он в четыре утра заглотал последний аперитив, а в полпятого отпочил, в шесть уже был призван к священной жертве Аполлона и – тут же за стол!

Представляете себе, какое обилие являла бы собой наша отечественная литература, если бы каждый писатель вместо того, чтобы дрыхнуть до полудня после какой-нибудь жалкой четвертинки или в томлении ожидания так называемого вдохновения, которое к некоторым и по месяцам не заглядывает, брал пример с Отпетова. Что же касается Черноблатского, то он может и побыть денек-другой в лежачем виде, – убытку с этого, поверьте мне, никакого: по телефону так говорить еще и лучше. Говоря по телефону, можно вообще находиться в любом положении, хоть кверху ногами. По части же писания, злые языки утверждают, что если Черноблатского запереть одного в комнате с отключенным телефоном и дать ему бумагу и карандаш, то сколько его там ни держи, он, даже если его неделю не кормить, не напишет и одного абзаца. Да чего там абзаца – заявления о материальной помощи и то не напишет! И хотя он, как нам известно, тоже не дистрофик, его нижняя половина, в отличие от отпетовской, роли в нашей изящной словесности, в общем-то, не играет. А как же его книги, как же многочисленные статьи, очерки, интервью, спросите вы. А никак! С технологией их изготовления мы вас познакомим где-нибудь дальше на путях этого правдивого повествования. Сейчас же задача наша не в пример более важная и тонкая: нам предстоит воспеть источник вдохновения их преподобия Настоятеля «Неугасимой лампады» Отпетова-Софоклова, и не только источник, а как бы инструмент исполнения его грандиозных замыслов, причем инструмент чрезвычайно тонкий, несмотря на его и незаурядную толщину.

Усидчивость Антония Софоклова, как творческий метод, зиждется на дарованном ему природой фундаменте, на котором он отсиживает положенные ему на сочинительство часы от шести до двух, как мы уже имели честь вам сообщить. Инструмент этот, в просторечии именуемый седалищем, имеет также и другое название, которое тоже красиво, хотя некоторые и произносят его с оттенком некоторой стыдливости, а зря, потому что без такой детали и для них самих жизнь была бы не только не полной, но, честно говоря, попросту невозможной, ибо кроме творческого аспекта этот инструмент имеет и другой, не менее важный и необходимый – не постыдимся этого выражения, аспект анатомо-физиологический. И стыдливость здесь совершенно недопустима, как и пренебрежение, а пуще того – насмешка. В самом деле, посудите сами, не будь у нас такого телесного божьего дара, как бы мы вообще жили? На чем бы сидели? По чему получали бы первоначальное воспитание? Попробуйте-ка отходить младенца ремнем или хворостиной по какому-нибудь твердому месту – тут уж без травматолога с гипсом не обойдешься. А шлепнитесь, скажем, поскользнувшись, в отсутствии такого природного амортизатора – да у вас все позвонки сместятся!

А лечиться как? Уколы, позвольте вас спросить, куда втыкать? Проблема? То-то! Я уже не говорю, что облегчаться и то нечем будет, а без этого ни человеческая биология, ни литературное творчество напрочь не могут существовать. Один из классиков нашей литературы прямо так и ответил на вопрос, в чем секрет его великого мастерства: «Прежде чем сесть работать, я всегда хорошенько облегчаюсь. Слова без этого написать не могу!»

Известно также, что многие знаменитые писатели, заботясь об этой части своего тела, даже и творили-то стоя, предпочитая при этом утруждать даже не столько ноги, сколько голову. И в зависимости от того, кто что считает своим литературным органом, писателей можно разделить на две категории – «писатели-головастики» и» писатели-задисты». К последним, и мы можем это смело утверждать, относится и Антоний Софоклов, успешно выступающий, как мы уже сказали, и в поэзии, и в драмописании, за что люди образованные и владеющие античной мифологией и латынью называют его несколько наукообразно Двуликим Анусом. Причем этим совершенно не хотят его принизить. Отнюдь, тут все как раз наоборот – тут даже скорее проглядывает восхищение и гордость. Заботиться о своем орудии труда разве не похвально? Разве не выбираем мы с большим пристрастием мебельные гарнитуры с удобными и уютными сидениями? Разве не спешим мы обзавести свой дом сверкающими глазурью фаянсовыми вазами, как стационарными, так и переносными? А как бахвалимся мы, став клиентами незаурядно мастеровитого брючника! А… Да мало ли чего можно еще приводить и приводить вам в пример – подумайте сами и вы тоже найдете тьму доводов в пользу нашего утверждения. Могут, конечно, сыскаться и лицемеры, которые начнут нас обвинять в таких смертных грехах, как неэстетичность, неделикатность, нескромность, неблагозвучность, наконец. Они почти наверняка кинутся бичевать нас чуть ли не за натурализм, припишут нам все смертные грехи под тем соусом, будто бы мы написали здесь нечто вроде «Похвалы седалищу». Поверьте, дорогой читатель, это было бы неправомерным преувеличением нашей скромной задачи – подвести вас к дверям творческой лаборатории нашего несравненного Отпетова, чтобы вы хотя бы одним глазком, хотя бы через щелку заглянули в нее и смогли бы, если и не в полном объеме, что заведомо невозможно, то пускай с какого-нибудь края улицезреть инструмент, да что там инструмент – аппарат, даже агрегат, рождающий бесценные мысли, текущие непрерывным потоком через фломастер на терпеливое и покорное создание человеческого гения, именуемое бумагой. А допустим, что мы на худой конец и написали бы такую похвалу. Так что из того? Седалище что ж, разве оно вне закона или хуже других наших членских мест? Описан же в литературе, скажем, нос, и никого это, между прочим, доселе не шокировало… Да бог с ними, с лицемерами. У нас и без них дел хватает, ведь нам предстоит рассмотреть, пусть и не со всех точек зрения, отпетовское творчество и его опорную точку, или, как мы уже сказали, фундамент и источник.

Взять же на себя смелость подвести под это научную основу мы не решаемся, потому что трезво оцениваем свои силы и памятуем, что никто не обнимет необъятного… Хватит уж нам и самой необъятности!

Вообще-то прямой зависимости качества и количества написанного от размеров пишущего на первый взгляд нет, во всяком случае, документально это нигде не зарегистрировано. Но практика все же показывает, что тощие большей частью пишут ленивее и короче, и плодовиты они как бы совсем с другой стороны… Они охотнее разговаривают и норовят высказываться напрямую, часто не соблюдая не только деликатности, но даже и осторожности. Может, потому, что они злее, хотя и тут закономерности нередко перешибаются исключениями – среди них попадаются и удивительные добряки, как среди дебеланов порой встречаются сущие скорпионы. Но не об этом сейчас речь. В смысле прилежности же задисты несомненно дадут головастикам вперед три очка фору, а если взять за пример нашего Отпетова, то количеством он задавит подавляющее большинство и самих задистов. Что же касается качества, по поводу которого в высказываниях Элизабеты и проскочили некоторые намеки по части творческих возможностей героя нашего Жития, то я бы полностью на ее слово не полагался – с одной стороны она может оказаться некомпетентной, а с другой – несправедливой, как к самому Отпетову, так и к его произведениям. Поэтому мы постараемся обратиться к последним в последующих исследованиях и рассмотрим их подробнее – беспристрастно и подковано. Здесь же у нас речь не о содержании, а о методе творчества как таковом.

Даже на первый взгляд сама фигура Отпетова позволяет судить об огромных потенциальных возможностях ее обладателя в части разрешающей способности к высиживанию крупнейших произведений нашей эпохи. В силу этого он, конечно, нажил немалое количество завистников, среди которых нашлись и теоретики, утверждающие, что в силу закона о кругообороте вещей в природе, то, что из-под зада вышло, к заду и вернется. Оно, конечно, на практике так и получается, но к чести нашей читающей публики нужно признать, что происходит это не только в силу ее пренебрежения к задистской литературе, но и по причине кризисного положения в сфере общественного производства туалетной бумаги. Но литературе тут, можно сказать, и не в убыток, ибо в месте ее такого применения читается с большим удовольствием, и в случае подобного чтения каждая книга наших, задистов в конечном счете прочитывается дважды. Один мой знакомый вообще все самые главные для себя сведения почерпывает именно в этом учреждении, так как при острейшем дефиците времени читать литературу, а тем более периодику не имеет никакой возможности. Да что там мой знакомый! Приходилось мне быть в доме известнейшего и любимейшего миром писателя, (позволявшего себе, однако, быть одновременно и заядлым читателем), так у него в помещении периодического посещения имелась целая библиотечка любимых авторов, употреблявшаяся, правда, лишь по прямому назначению, что, впрочем, совершенно не противоречит разбираемому нами примеру, потому что его любимыми авторами были исключительно головастики. Книги же задистов и у него в этом месте не залеживались.

Литературоведению ведомо, что капитально усидчивый сочинитель постепенно уподобляется песочным часам – чем дольше он сидит, тем больше у него перетекает из головы в фундамент, и восстанавливаться при этом можно только по системе йогов – время от времени стоя на голове. Но тут творца подстерегает другая опасность – никогда не известно, что при этом перетечет обратно… В молодости, еще до полного погрузнения, Отпетов кое-когда и позволял себе головостой, что, конечно, способствовало взаимообмену творческих соков в его организме, но с годами это стало уже и физически невозможно, да и как-то вроде бы и не пристало ему в его-то чинах выйогиваться до горы ногами…

Поэтому, окончив свой обычный творческий сеанс, Отпетов ни на какие упражнения уже не отвлекается, а вызывает машину и едет в Печатный Приказ, Догмат-Директорию или какое-либо другое высокое учреждение, иногда даже и в «Неугасимую лампаду», где воцаряется в кабинете и сидит там довольно долго, мешая подчиненным линять домой, потому что ему-то спешить особенно некуда – все приемы, визиты и банкеты начинаются весьма поздно, хотя и не настолько, чтобы имело смысл до них возвращаться домой…

Ну, на этом мы, пожалуй, и закончим исследование телесных, а точнее сказать, телесно-творческих вопросов, и посмотрим, чем занимаются Отпетов и Черноблатский в то время, когда мы выпустили их из зоны своего наблюдения…

…На черную полированную поверхность, занимающую весь экран, шлепается связка сарделек. Камера отъезжает, и теперь видно, что это никакие не сардельки, а пальцы Отпетова, который, придерживаясь рукой за крышу автомобиля, начинает задом втискиваться через дверной проем на переднее сиденье. Он пытается сделать это сразмаху, но неудачно. Тогда он применяет другой способ – толчек следует за толчком, отчего машина глубоко раскачивается с боку на бок, словно корабль в мертвую зыбъ – прямо-таки ходуном ходит. Наконец, само тело Отпетова, оказавшись целиком внутри, плюхается на сиденье, и машина, глухо хрюкнув, тяжело оседает на правый бок. В дверь медленно втягиваются тяжелые, обутые в лакированные с резинками туфли отпетовские ноги, и вслед за тем растопыренная ладонь съезжает с крыши и накрывает собой дверную ручку. Дверь захлопывается. Слышна команда: – На «Динамо”!

С диферентом на правый борт машина медленно отчаливает от подъезда…

Затемнение.

Из затемнения – квартира Черноблатского. Ковры, хрусталь, стенка. На корешках всех книг одно имя – «Черноблатский». Стена, сплошь увешанная брелоками. Повсюду телефоны – на столе, на стене, на письменном столе, на кухне, в ванной, в туалете, возле телевизора и в изголовье дивана. На всех аппаратах в центре диска наклеены золотые гербы: крест с дополнительной косой перекладиной, и по кругу слова: – «Господи, помилуй!».

Черноблатский лежит на диване животом вниз, под тяжелой нижней челюстью горка подушек – он смотрит телевизор.

Оператор ведет панораму через весь стадион, притягивает трансфокатором трибуны – крупнее, еще крупнее… На экране появляется Отпетов – он заполняет два места и смотрится рядом с соседями, как горилла среди мартышек. Крупный план. Кажется, что Отпетов входит в комнату. Черноблатскии хочет вскочить, садится и тут же со стоном рушится на диван.

Тетрадь вторая

Казаки – разбойники

Спасибо, добрый наш отец Памфил,

Ты все в обители уладил и устроил:

Труды по братии смиренной разделил,

А выгоды… себе присвоил.

1818 г. Автор неизвестен.

Бумагу изобрели не китайцы, бумагу изобрели осы. Видели ли вы когда-нибудь конические ямки в стволах деревьев, ровнехонько так выгрызенные? Это осиные лесоразработки, а целлюлозная фабрика – их маленькие крепкие челюсти. Древесина на это идет с большим разбором: лучше всего сухая затрухлявившаяся яблоня – это уж прямо полуфабрикат. Осе бумага – дом, осятам – колыбель: ведь ячейки сот из той же бумаги. Поэтому нет ничего странного в том, что, кроме вооруженных обжигающим жалом полосатых насекомых, бумага плодит еще и личинки-буквочки, которые, сколотившись в плотный строй, иногда жалят много чувствительней, чем даже равная по численности стая ос…

Под широким бетонным навесом, накрывшим собой застекленный тамбур крыльца-подъезда, прилепился серый шар осиной колонии. Черная дыра в его центре стиснута спиралью бумажной оболочки, и поэтому осы, вылетающие из гнезда, кажутся пулями, выпущенными из ствола нарезного оружия – они выскакивают одна за другой частой длинной автоматной очередью – видно, у них настал час вылета «на работу», хотя никто путем и не знает, чем в этом мире пробавляются осы и как организован их труд…

Навстречу осам под козырек крыльца с разных сторон залетают люди – это спешат на службу сотрудники «Неугасимой лампады». Такое зрелище, правда, удается увидеть не каждый день – обычно они тянутся до полудня, неспеша, и по одному, – только раз в неделю приходится им пошевеливаться – в четверг опаздывать нельзя – по четвергам утром происходят заседания Коллегии Богоданной Редактурной Еженедельной Думы, или, как их сокращенно называют, БРЕДколлегии, на первой (открытой) части которых должны присутствовать все наделенные распорядительными функциями служители журнала, а коль уж они сами приходят ко времени, то уж мелким подчиненным служкам, как говорится, сам Бог велел.

Но вот тугая стеклянная дверь заглатывает последнего из них, и под козырьком подъезда никого не остается, только черно-желтый жгут с тонким зудящим звуком то вытягивается из серого осиного шара, то засасывается в него обратно через черный зрачок летка.

Если повести взглядом от шара по серой же стене вверх, то он начнет пересекать мутные от пыли стекла. Задержавшись на третьем от края окне пятого этажа, глаз мало чего разберет через многомесячную пыль – на первый взгляд даже покажется, что за стеклом копошатся какие-то насекомые, может быть, те же осы, но если стекло протереть, то откроется внутренность отпетовской прихожанской, где столпились неугасимовцы, ожидающие начала БРЕДколлегии. Приложив ухо к стеклу, можно услышать нестройный гул, словно в том же осином гнезде, когда население его чем-то обеспокоено. За двумя же совсем крайними окнами располагается уже известный нам кабинет самого Отпетова. Отсюда, видимый сбоку, его могучий стол не производит впечатления креста – просто стол как стол, только очень длинный. Правда, теперь кажется, что стол этот припер самого Отпетова к стенке – так плотно прижата к ней спинка отпетовского кресла. Однако отодвинуть стол к двери никак нельзя – в кабинет тогда попросту не войдешь – и укоротить его тоже невозможно: Отпетов до того дорасширял Думу, что члены ее на коллегиях сидят страшно тесно, словно гости, гуляющие свадьбу в малогабаритной квартире. Впрочем, сейчас почти все они толпятся в прихожанской, а в кабинет допущены только трое: Тихолаев, Многоподлов и Минерва-Толкучница.

Перед дверью кабинета выставлен стул – это означает, что Настоятель углублен в какое-то очень важное дело, и беспокоить его вхождением абсолютно запрещено. Всегда, когда выставляется стул, Ганна бдит особенно чутко, в лице ее появляется нечто сторожевое, и, кажется, сделай кто сейчас шаг в сторону двери, как раздастся:

– Стой! Кто идет? Стрелять буду!

Но стрелять ей, как вы понимаете, нечем, и к дверям никто не приближается, опасаясь совсем не ее, а отпетовского гнева…

Неугасимовцы даже не пытаются прислушиваться к тому, что творится за закрытой дверью, зная бесполезность такого занятия – все равно ничего не услышишь: вход в кабинет через тамбур, пристроенный со стороны прихожанской и создающий впечатление, что дверь приперта придвинутым к ней вплотную странным плоским шкафом, обитым зачем-то черной кожей.

Чтобы скоротать ожидание, служители перебрасываются ничего не значащими репликами, осведомляются о здоровье друг друга, а также чад и домочадцев, обмениваются любезностями-комплиментами, словом, всячески выражают свою взаимную любовь и демонстрируют безраздельную духовную общность… Однако, несмотря на внешнее благолепие и благодушие, в самом воздухе прихожанской витает острый холодок беспокойства, как бы сотканный из напряженности каждого из присутствующих – их многолетний опыт подсказывает, что происходит что-то чрезвычайное: всегда после того, как Отпетов запирается с этой облеченной его особым доверием троицей, надо ждать каких-то важных перемен или мероприятий, как правило, не приносящих служителям «Неугасимой лампады» особой радости – изменений к лучшему они уже давно привыкли не ждать, считая, что в природе человеческого существования таковых не заложено, Но поскольку епархиальная традиция категорически запрещает, а руководство «Неугасимой» в корне пресекает малейшее недовольство и пессимизм, как, впрочем, и любые попытки проявления лихачества и удальства, в хозяйстве Отпетова, да и во всей епархии безраздельно царит дух благонамеренности и оптимизма.

Вот и сейчас Веров-Правдин с безмятежной улыбкой, пожимая ручки Шихамуре, нахваливает ее новое платье, хотя оснований к тому и не так уж много – смотрительница эпистолярия, как всегда, облечена в нечто серое, не отличающееся от предыдущего, будь то старое или новое, за что ее и называют за глаза «мышь белоглазая». Она, впрочем, об этом не догадывается и считает свою серость большой оригинальностью, блюдя ее как надежный способ выделиться среди женской части редакции.

Шихамура с удовольствием выслушивает излияния Верова-Правдина и, уловив его беглый взгляд на отпетовскую дверь, буквально расцветает.

– Любезничаешь… – думает она, – а сам внутри-то вибрируешь… Хотя ничего и не знаешь, но на всякий случай боишься… И все вы боитесь, кроме меня! Я-то всегда все загодя от вас знаю, только вам про то знать не дано, что я у Самого по внутриредакционным делам первая советница! Он же ведь в вопросах трудовой синдикации – что карась в Библии: сколько бы ни читал – все равно плавает… Спасибо – с Тихолаевым ему повезло – не семи падей прислали, а то уж давно бы под него ковырять начал! Тихий-тихий, а и ему противовес нужен – Владыко наш кой-чего затевает, с чем ему самому не справиться, и подручного уже присмотрел годящего, только сам-то без меня ведь не допер замом того сделать… Умница, говорит, так и сделаю – быть ему вторым замом… А я ему: – Не вторым, а – просто, потому как если замы равные, то не будут давать друг другу шефа спихнуть, чтобы не попасть под соперника-ровню, что всегда поперек самолюбия и страшно обидно для амбиции. А тебе – покой и благолепие: с одной стороны – разделяй, а с другой – властвуй! Уж он меня нахваливал, нахваливал! Ты, говорит, Шихамура, – чистый Бжерзицкий! Вот он сейчас своей первой тройке эту пилюлю с глазу на глаза и преподносит…

Пока Шихамура размышляет подобным образом на свою любимую тему, Веров-Правдин откланивается и уже дифирамбит Гланде, волнообразно колышащейся в резонанс каждому его слову.

Перехватив внимательный взгляд эпистолярши, Гланда растягивается в улыбке и до предела прищуривает свои близорукие глаза, отчего они превращаются в узкие щелки, и становится даже непонятно, как из столь тесных прорезей может литься такой щедрый поток патоки.

Шихамура шлет Гланде воздушный поцелуй и, нежно глядя на нее, разражается следующим внутренним монологом:

– Ах ты, красавица моя возлюбленная! Ах ты, дева моя непорочная, весталочка-версталочка целомудрящая, невинность моя неоскоромленная! Да кто ж тебя обету лишит, если уж даже Бекас при своей падучей на тебя не упал, а уж он-то, кажется, сестры родной не пропустит… Вот уж, поистине говорят, что лучшая защита невинности – внешность ее обладательницы… Покрове и ограждение девства… В роже-то у тебя, дочь моя, такой перекос, что за ним и фигуры не видно, да и в фигуре твоей от гибкости ее определенно нечто беспозвоночное прощупывается, словно бы змеиное, если не сказать – гадючье… Да уж, при обладании такой девственностью обладателя не жди! Ишь, опростоволосилась… Гриву свою распустила до лопаток вплоть… Все в девичество играешь в свои-то сорок шесть и, возраст скидывая, про мать свою врешь, что ей пятьдесят пять… Что ж, она тебя в девять лет родила? А зачала во сколько? В восемь? Это ж ты ее при такой арифметике шлюхой выставляешь! Кругом завралась, дочь моя, недаром же говорят, что лживая ты от рождения, и хотя первое слово было у тебя, как и у всех людей, «мама», но уж и в нем лжа жила – ты же «маму» на чужого дядю сказала! Минерва – та хоть врет, где надо, а ты – где ни попадя, прямо-таки из любви к искусству… Вот и сейчас – улыбаешься мне любезно, а у самой, небось, желчь потекла, могла бы – с дерьмом бы меня смешала за то, что настоятель не с тобой, а со мной первой советы держит… Намекал надысь, как ты ему на меня настукиваешь… Да от тебя и при твоем нежнейшем лексиконце у нас в конторе не меньше половины сплетен проистекает… Одно слово – Гланда! Недаром тебе и имя такое выпало: от гланд, вестимо, всякая зараза идет и накопление микробов к разрушению всего организма, от сердца начинаючи… До твоего приходу тут много еще чего не было, да с тебя началось… Я-то и то не сразу запачкалась… О-хо-хо… А ведь ежели Гланду вовремя – чик, то никаких тебе скарлатин-гонококков… Да уж теперь все едино – ейного посеву уже никаким сульфидином не вытравишь…

– Чтой-то нынче Шихамура с тобой так любезничает? – Интересуется подошедший к Гланде Афишкин.

– Не иначе – от любви великой, Афишечка, – отвечает Гланда, а про себя думает:

– Глупый ты человек, Афишкин. Тебе хоть объясняй, хоть нет – все равно ни в чем не разберешься: у тебя весь мыслительный аппарат – одна извилина, и та прямая… Как ты еще умудряешься стихи ковырять – ума не приложу… Да такие и стихи… Ты, кроме как Хозяину воспевания преподносить, ни на что, пожалуй, и не способен… Да и те в лоб лепишь, и весь ты прямолинейный в своем услужении по причине распрямленной извилины… И живешь ты, как говорится, в буквальном смысле, схитрить половчей – и то не сумеешь, не говоря уже о том, чтобы складно соврать. Да я бы при твоих коротких ногах сама себя бы переврала! А к тебе, значит, что у лжи короткие ноги, не относится, – я и при своих длинных в тыщу раз тебя завиралистей! И сколько ты, Афишкин, ни делай отвлеченное выражение лица – за версту видно, что это у тебя не от поэтичности натуры, а от прозаичности глупости. Ты ведь и не допрешь, что Кормилец наш приказал мне над тобой шефство взять и прямолобность твою хотя бы на зигзаги перековать, потому что вообще-то ты ему нравишься несокрушимой преданностью и желанием быть на него похожим – каждый дурак уже понял, почему ты свой обтянутый в клетку зад день ото дня округляешь, – нагуливаешь его под самого Отпетова. И он это твое «хобби» одобряет, потому что знает – до него тебе никогда и не дотянуться, однако усердие твое ценит… Он вообще такими людьми не разбрасывается и считает: если тебя малость отесать – и ты на что-нибудь сгодишься…

– Как же это может к человеку фамилия точно подходить – задумывается Афишкин, разглядывая Верова-Правдина, втягивающего Гланду в какой-то умственный разговор. – Это же надо, чтобы человек так преданно служил за одну зарплату… Хотя, если разобраться, – еще и из страха божьего и почитания чинов от верху до низу… Да он уже при одном произнесении слова «шеф» в обморок падает, даже если этот шеф – повар… Только зря их преподобие нам его все в пример тычут – и в послушании, и в трудолюбии, и в богобоязненности. По части последней меня уже не проведешь, я, если за должность свою двумя-тремя сверхмедовыми статьями заплатил, то он-то ведь живого человека за свою стрескал – продал начальничка самого непосредственного, можно сказать, и на корню, и не за понюх. Рисковал, конечно: раз в жизни, видать, только храбрости и набрался, зато всю жизнь и окупается. А то, что трудолюбием он нас превзошел, – так и то, небось, со страху, чтобы места не потерять. Вкалывает он, правда, как чумовой, но ему иначе-то и нельзя – не ту должность себе сдуру выколотил: на его отделе, можно сказать, весь журнал держится! Это только название вроде простое – Отдел церковной жизни, – а в него чуть не все запихали – и ритуальные события, и соблюдение типиконов, и летопись воздвижений и трудов монастырских. Тут ежели он умедлит – все снежным комьем нарастет, упаси Господь от такой ишачки! И летописцам – его сподручникам – не позавидуешь: чисто ветии суемудреннии вертухаются от его вибриона – у него же в заднице не то – шило – сущий штопор задействован… Его что по выходным, что по праздникам от бумаги не отдерешь, сказывают – и в отпуске на месяц вперед запасы многостатейные плодит. Одно невразуменно: как он соумевает при таком максимуме загрузки получать такой минимум отдачи? Патент бы ему взять на изобретение Коэффициента Обратного действия – большой бы славы сподобился. Нет уж, куда как ретив – и от других-то отделов готов каждую тему перехватить, лишь бы усердие свое начальству явить – прямо изо рта все вырывает: дерьмо с ним хорошо на пару есть… Нет уж, куда как спокойней стишатами пробавляться – их и надо-то штуки две на номер, да и те кормилец наш укажет – чьи печатать, и подчиненных, слава Богу, никаких, ни откуда корки арбузной ждать не приходится… А у него один Постельняк чего стоит: так и смотрит, как бы своему шефу в ляжку вонзиться… Нет уж, куда как лучше не завидовать сему подвижнику от ярем, хоть и причислен он к БРЕДколлегии, – что за резон служить верой-правдой, коли навару настоящего не огребаешь?.. Нет уж… А вот Постельняком бы, между прочим, лучше не брезговать: что-то кормилец в последнее время к нему разблагоговелся – и хвалит что ни по что, и задания богоблатные лично ему из рук в руки поручает, Верова минувши…

Размышляя подобным образом, Афишкин наилюбезнейше раскланивается с Постельником и, лучезарно улыбаясь, присоединяется к компании из нескольких неугасимовцев, окруживших Постельняка, с большим подъемом о чем-то разглагольствующего.

– Что это они к нему так почтенно прилепились? – думает Веров-Правдин, ревниво относящийся к малейшим признакам выдвижения его подчиненных из общей массы редакционных служек. – поди как разъязычился. Лучше бы ты в словесах книжных так резвился, просторек пустописный, а то как за перо возьмешься, так и производишь бознать-что – ни чтомо, ни едомо… Вечно тебя лопать-переписывай – у меня уже от матерных твоих дерзновений рука сохнет… Только было решил с Шефом об тебе вопрошание затеять, а теперь – куда ж? Что-то никак не дошуруплю, чем он к их Преподобию столь скоротечно приблизился? А главное – Хозяйка уж очень к нему заблаговолила, вот чего непонятно… Он хотя и большой любитель женским полом и известен как прелюбодеятель нового типа, но тут не то что-то… С такой мелюзгой ей вязаться не с руки и не в ее принципах… Ей от своего девизу «Если делать – то по большому!» отступать ни к чему… Значит, тут другое нечто, а что? Может, происхождение его им заимпонировало? В общей линии такие, конечно, сверху поощряются – отец у него все же за Святое дело на поле брани пал, только он-то сам тут при чем? Его, когда на отдых в заграницу просился, так, сказывают, смотрители Морального Приказу спрашивали, где родитель его погребен, и как узнали, что он туда из-за недостатку времени пока что от самых детских лет еще не попал, заграничное отдохновение ему на корню зарубили и велели ехать в другую сторону – отцовой могиле поклониться… Нет, за происхождение они его приближать не станут, им такой сопливый сентиментализм совсем не свойствен… Оно, конечно, неспроста, и тут бы надо поостеречься – отрок он карьерозрящий, и как бы под меня пороховую бочку не закатил, тем более – от людей доподлинных переданы были мне его словеса-рассуждение о необходимости омоложения должностных постов за счет продвижения многоспособных летописцев, к коим он в первую очередь, разумеется, не преминул причесть себя… Вот так и достигай преклонных лет, смиренным трудом утверждаючись, чтобы на степенном возрасте, бури житейския избежавший, трястись в ожидании, чтобы тебя вот такой вертлявый со змеиной головкой шустряк своим натренированным коленом с высокой орбиты спихнул… Это же не просто так Афишкин ему в рот заглядывает: Афишкин – дурак-дурак, а соображение имеет, с кем дело иметь и кому куда заглядывать – как есть прирожденный ветровик – сколько лет уже безо всякого таланту в поэтах ходит, потому что нос до ветру держит…

– Надо бы, пока не поздно, на Постельняка этого компроментаж собрать, у него в родословной вроде что-то после отца уже происходило – то ли он кого-то усыновил, то ли его кто… лучше всего, пожалуй, с Шихамурой потолковать, уж она-то все про всех знает и не откажет мне – чать, на помощи моей только и держится при безобразаванности своей… Пусть и она порадеет – даст вразумление моему невежествию и прозрение слепотствующим очесем моим.

– Похоже, начальничек мой сегодня в мыслях суетится, – определяет наметанным глазом Постельняк, – гляделки у него вроде бы в разную сторону… Оно, конечно, обидно, когда в кабинет не пригласили, только там сейчас не о работе разговор, а о другом чем-то, потому что когда о работе дело заходит, без него никогда не обходится – тут уж всегда на него норовят навалить, ибо дураков работа любит, да не каждый дурак любит вкалывать безо всякого, можно сказать, для себя профиту… Вот уж, право, сам себе стимулянт… Ему уж, конечно, не переучиться, а то бы и на его месте можно было жить припеваючи – мне бы только в скором времени на его стул забраться – всем бы показал, что такое новый порядок… У меня бы все воз тянули, а я бы им только распоряжения отдавал, а сам бы по Чавелле раскатывался, у нее отдел – жила неразработанная, источник бо содеялся еси, точащий благодати, – что ни вояж, то валютный конвертаж…

– Надо бы ее, козу полногрудую, на капустке-морковке объехать. Хоть и не голодная она, а когда овощь в полном соку – любая коза его и днем и ночью жевать готова, а эта козочка до витаминов жадная… Хотя, ежели по справедливости рассуждать, она не безразборная – еще и не из всяких рук морковку примет. Недаром же она похвалялась, что, изучая в женском филиале семинарии историю нахалистики, сумела запомнить из латыни пусть и одну поговорку, но зато самую главную: «Фортуна нон феникс, ин манус нон теннис». Оно, конечно, верно, что феникс никуда не девается по причине своей вечности, и хватать надо только то, что может ускользнуть… А уж ловчей фортуны из рук ничто, пожалуй, не вывертывается…

Но, возвращаясь к морковке, как к приманке, можно сказать, что никто не знает, чем чья фортуна обернуться может… Но уж Чавелла-то за своей фортуной куда хочешь пробьется, ее же недаром еще в «Иноке» звали «Толстоджапый вездеход» – к ним она поступила как раз по возвращении с Джап-Острова, где три года прожила, а еще до того три года – в Остром Райхе, и хотя из чужестранных слов выучила всего два – «Йес» и «Найн», но лоск на ней заморский все же остался. За модой, например, всегда поспевает, морально под нее подстраиваясь. Пошли, скажем, в ход брюки, так ей достаточно только вообразить, что зад у нее не шире гландиного, и, пожалуйста, – спокойненько напяливает брюки. Или при любой моде на прически, как ни в чем не бывало, патлатой ходит, потому как может себе вообразить, что причесана под «соссон» или «бубикопф». И глаза она при всех модах одинаковые носит – с огромными зрачками, у нее, говорят, с самого детства развилось хроническое расширение зрачков, потому она и видит хорошо, что плохо лежит – вещь ли, мужик ли, идея ли. Все-то думают: откуда у нее идей навалом? А она-то просто гениальная усвоительница всего чужого: с миру по нотке, и тут же поет «Верую!».

Только ей преди этого нотки кто-то должен в молитву сколотить, потому что она, по сравнению с каким-нибудь младшим летописцем, все равно, как где-то сказано, что плотник супротив столяра… и я бы ей тут по самой точной мерке бы пришелся: мне из любого факту статейку заделать – все равно, что два пальца обсосать… Пожалуй, самое время, пока она намечает крупные акции осуществлять, к ней мелким бесом подсыпаться… Она хотя пока еще и не в полновластии над отделом, но вот-вот пастыря своего сковырнет, ибо сказано: «Чтобы и волки были сыты, и овцы целы, надо, чтоб волки съели Пастуха». Ну, да за волками у нас, известно, дело не встанет, потому что проблема сытости-целости у них в отделе встала острей волчьих зубов, и Пастуху, как пить дать, быть съедену…

– Так возьми меня, Чавелла, чтоб потом не пожалелла… – пропел про себя Постельняк и призывно глянул прямо в расширенные зрачки своей возжелаемой будущей патронессе с максимально доступной ему зазывной зажигательностью…

Чавелла ловит его взгляд и настораживается:

– С чего бы это ему понадобилось именно сейчас вперяться в меня на полную мощность? Может, думает, что тут же меня и завалил на обе лопатки сексопылью своей?.. Больно уж в лоб интригуешь, вьюнош земнородный… вон и Шихамура даже заметила при всей ее свежезамороженной вожделенности… Теперь пойдет по углам шипеть от зависти своей полумонашеской… Шутка сказать – всю жизнь прожить с одним мужиком, да и то с собственным мужем, в постоянной озабоченности попробовать запретного плода. А вкусить-то ее никто и не рвется, даже при необыкновенной простоте нравов нашей конторы… Вот ведь в бабе вроде и внешность как внешность – и с лица, и с выпуклостей, а сексогеничность – отрицательная. Постность в ней какая-то неизбывная заложена, меня-то она за то и ненавидит, что успех мой в мужском поле ей поперек всего… Даже пыталась мне от лица Трудовой Синдикации морали читать – общежительство монастырское, мол, нарушаешь. – С кем общежительство? – спрашиваю. – Ты меня с кем конкретно скрещиваешь?

Ух, она взвилась! Ты, говорит, креста не касайся, ты, говорит, не скрещиваешься, а радуешься грешных упованию. Думаешь, что ежели с присноявляемыми чинов предержателями херувимствуешь, то тебе за одни богоугодные молитвы все чревоугодия отпустятся?

– А тебе, говорю, какое дело? Ты, говорю, если протопопина, то и блюдись на здоровье, а другим не мешайся!

Опять как завела:

Грешно… богомерзко… аморально…

А мне, говорю, плевать! Мне очень хочется!

Мало ли чего, – кричит, – всем хочется.

– Вот, говорю, и проговорилась, что тебе самой хочется, потому и заостряешься на этом вопросе…

– Это я-то, говорит, заостряюсь? Да я мужу постоянная!

– Знаю, говорю, какая ты постоянная! Ты, говорю, по нужде постоянная, у тебя кругом все постоянное до биографии вплоть: уже десять лет подряд все один и тот же свой круглый юбилей отмечаешь, одних подарочных денег под это из синдикатской кассы вытянула пуды. Скажи спасибо, что казначеем у нас Кизяк, с которым ты уже не первый год прямо на службе собутыльничаешь, вот он все и списывает. Тебе, конечно, с ним не повезло, что не прелюбодеев сын он, а алкаш только, а то бы, может, и вкусила бы ты от него запретного плода… На вашем, говорю, Втором Вылуповом переулке одна ты такая неудачница, остальные девицы все как есть шарманки, а на тебя вот у господа Бога шарму не хватило… Аж зашлась от этих слов моя Шихамура…

– Да не принимай ты близко к сердцу, говорю, молоко пропадет, оно же рядом – чем будешь внуков кормить?

Напоминанием о внуках я ее и дошибла – реветь начала от злости. Зато теперь ко мне не цепляется. Думает – если она Трудовой Синдикат, то может всем во все дела соваться… Оно, конечно, если человек никакого настоящего дела не знает, хотя бы приблизительно, да еще и без образования на образованной должности сидит, то ему ничего другого и не остается, как всю жизнь конем ходить, как бы из-за угла, являя видимость общественной деятельности… Ну и являй на здоровье, а ко мне не лезь – лезь к тому, кто тебя всерьез за правоверицу держит…

Внимательный читатель, видимо, успел заметить, что на внутреннем монологе Шихамуры начался, а на внутреннем же монологе Чавеллы замкнулся круг той безмолвной словесной карусели, которую мы вам прокрутили на нескольких последних страницах.

Если вы спросите, откуда мы знаем, что творится в мозгах выше затронутых служащих «Неугасимой лампады», я вам отвечу: мы знаем все, ибо, как сказано в предыдущей главе, «Наука умеет много гитик». И знаем мы, что делается в головах не только этих неугасимовцев, но и всех остальных – заглянуть в них (мы имеем в виду, разумеется, головы) проще простого, потому что достигается это единственно с помощью всесильного авторского права, лишить которого нас не может ни одна инстанция.

Мы могли бы поэтому значительно расширить, а точнее сказать, растянуть нашу карусель, вставив в нее всех имеющихся в нашем распоряжении персонажей данной книги, находящихся в настоящий момент в отпетовской прихожанской, но это мало чего добавит к описанию глубокой взаимной приязни, царящей в среде наших героев. Поэтому, давайте-ка, оставим их пока на стоп-кадре и, применив наш Всепроникающий метод, посмотрим, что делается по другую сторону стула – в кабинете главного настоятеля «Неугасимой лампады» его Преподобия Антония Отпетова-Софоклова.

ОТПЕТОВ: – По наитию свыше решил я усилить Думу еще одним моим замом…

ТИХОЛАЕВ: – А я уже не обеспечиваю?

ОТПЕТОВ: – Почему не обеспечиваешь? Обеспечиваешь, но я мыслю дело расширять и реорганизацию делать, и тут рука потверже твоей требуется. Ты же для всех хорошим быть хочешь и на рога не переть, все больше тишком предпочитаешь, дипломатничаешь, а тут лобовик нужен, лицо безоглядное…

ТИХОЛАЕВ: – А мое лицо какое?

ОТПЕТОВ: – Твое лицо бабье, босое какое-то твое лицо… Ты бы бороду, что ли, отпустил… Однако тут не о физическом лице речь, а о фигуральном…

МНОГОПОДЛОВ: – Психолого-анатом?

ОТПЕТОВ: – Вот именно. Мне нужна Железная рука!

МИНЕРВА-ТОЛКУЧНИЦА: – Да Вы уж, как всегда, небось, и подыскали…

ОТПЕТОВ: – А ты как думала? Кандидатура отменная, сегодня и утвердим.

МНОГОПОДЛОВ: – Кто ж это такой чести сподобился?

ОТПЕТОВ: – Доктор суесловия Сергий Низоцкий…

ТИХОЛАЕВ: – Это тот, что Творцовского удантесил?

ОТПЕТОВ: – Он самый!

МНОГОПОДЛОВ: – Настоятель вестника «Грешный человек и Закон Божий»? Так у него же собственное дело! Чего бы он к нам пошел?

ОТЛЕТОВ: – С ним я уже договорился – денег ему кладем больше и разряд у нас куда выше. Опять же – широкий профиль и перспектива, а у него руки на многих чешутся. На старом месте ему не развернуться – тесно, да и подзавяз он маленько с Творцовским. «Грешному человеку…» это долго не забудется, да и другой грязи там за ним накопилось немало.

МНОГОПОДЛОВ: – Больше грязи – крепче связи!

ТИХОЛАЕВ: – Ну, на грязь-то он, положим, плевал, его таким сантиментом не прошибешь. И в словесах извернется, что ящерица в кулаке, только хвост в руке и останется, а хвост, известное дело, новый отрастает…

ОТПЕТОВ: – Этого у него не отнимешь: умен – беспросветно, непроходимо умен!

МИНЕРВА-ТОЛКУЧНИЦА: – Да уж, по Творцовскому он много чего напридумывал: и нам подгавкивал, и у себя, можно сказать, иерихамской трубой гудел, пока не удантесил. Если кого дожать надо или на любимый мосол наступить – лучше Низоцкого, это точно, не сыщешь. Он ежели кого прижмет – небо с дубленку покажется.

ОТПЕТОВ: – Потому-то ему и приходится теперь в камыши оттягивать – пережал он малость в творцовской истории! Правословные от его вестника массово открещиваются, а Творцовского чуть ли не святым объявили, тем более – хворает он тяжко, а народ глуп и по сему жалостлив.

МНОГОПОДЛОВ: Душат слезы – нет слов! Чего они в этом Творцовском нашли – ума не приложу…

ОТПЕТОВ: – Нашли, что стихи его народны, а я не нахожу. Мои разве хуже?

МИНЕРВА-ТОЛКУЧНИЦА: – Ни в одном глазу!

ТИХОЛАЕВ: – Правословным всегда страдалец нужен, голый среди волхвов…

МНОГОПОДЛОВ: – Бальзам на раны!

ОТПЕТОВ: – Словом, народ волнуется, успокоить надо народ, лучше бы всего, конечно, старым опричьим способом – батожком по телесам, или кабацким: выкатил бочку водки – и всем ты благодетель. Ныне же оба способа устарели – битье законом запретили, а бочка только в узком кругу срабатывает, потому как массы водку-то выжрут, а тебе тут же зад покажут! Времена не те – не то, что в миру, – в церковности-то у нас и то ни твердости, ни единомышленности нету, вот гляньте-ка, что в журнале «Божий мир» тиснули (подает Тихолаеву толстый журнал)…

ТИХОЛАЕВ (с выражением читает):

«Он беллетрист, а мордой – сотский,

В делах – палач, в словах – Гапон:

Серж Искандерович Низоцкий –

Ни человек, и ни закон!».

ОТПЕТОВ: – Ну, что скажете?

МНОГОПОДЛОВ: – Ясное дело – пора ему из «Грешного человека…» когти рвать. «Божий Мир» какой епархии?

ТИХОЛАЕВ: Литерной…

МНОГОПОДЛОВ; За ляжку не укусишь. Но если с умом – и его прищучить можно, С разных сторон поднавалимся и схарчим…

ОТПЕТОВ: Сейчас не момент. Пока что Сергия спасать надо и всю силу суесловия у нас сосредотачивать. А для этого нам у себя бы поглубже покопаться, да почистить, если какая крамола завелась. И тут нам Низоцкий – находка. Он ведь по гороскопу из лисьей породы…

МИНЕРВА-ТОЛКУЧНИЦА: – И что мы от этого будем иметь?

ОТПЕТОВ: – А вот что. Кому лиса первый враг? Не знаете? Барсуку!

ТИХОЛАЕВ: – Бурсаку?

ОТПЕТОВ: – Тьфу ты, глухарь! Да не бурсаку, а барсуку – зверю полосатому. Барсук – он чистоплюй: выроет себе просторную нору, выдраит ее всю, выстелит домотканно и живет, вегетарианством своим гордясь и похваляясь, что хищным делом не промышляет, а лиса, не будь дура, в его отсутствие – шасть к нему в нору – по углам нагадит, а потом деранет в краснотал и ждет. Барсук домой сунется – задохнется, обалдеет, выскочит, как чумовой, и бежит другую нору себе рыть – в этой ни в жисть не останется! Одно слово – чистоплюй… Лисе же вонь не помеха – зато нора и дармовая, и благоустроенная, в общем, все достается людям…

МНОГОПОДЛОВ: – Вопрос – каким! А этот, сразу видно, наш человек!

ТИХОЛАЕВ: – Нам вонь не помеха!

МИНЕРВА-ТОЛКУЧНИЦА: – Вонь, она, конечно, смердит, но жить можно…

ОТПЕТОВ: Значит, берем?

ВСЕ: Берем!

ОТПЕТОВ: – Попробовали бы не взять. Остается только провести через демократию… (Включает переговорное устройство). Ганна! Впускай народ!

МНОГОПОДЛОВ: – Только теперь, пардон, сидеть на коллегиях еще теснее будет.

ОТПЕТОВ! Перебьетесь…

Кабинет тут же наполняется до отказа. Члены БРЕДколлегии усаживаются за стол, а прочие располагаются на стульях, расставленных по всему периметру кабинета, исключая стенку, к которой прижато кресло Отпетова.

ОТПЕТОВ: Какие итоги за неделю?

БАРДЫЧЕНКО: – Все нормально, только звонок был…

ОТПЕТОВ: – Откуда звонок?

БАРДЫЧЕНКО: – Из Печатного Приказа – по поводу обложки.

МНОГОПОДЛОВ: – Хвалили?

ОТПЕТОВ: – Звонили на каком уровне?

БАРДЫЧЕНКО: – Несли – на уровне зама…

МНОГОПОДЛОВ: – Странный протокол!

ОТПЕТОВ: – Обсудим на закрытой… Еще что?

БАРДЫЧЕНКО: – На Афишкина пародия…

ОТПЕТОВ: – Где?

БАРДЫЧЕНКО: – В воскресном приложении к «Божьему Миру».

АФИШКИН: – Отречемся от «Божьего мира»!

ТИХОЛАЕВ: – И что в пародии?

БАРДЫЧЕНКО: – Напирают на психотерапию, а также на терапию психов и благодарят за то, что его печатаем.

ОТПЕТОВ: – Чтой-то не допру, почему благодарят.

БАРДЫЧЕНКО: У них там написано: «Афишкин – это Божий дар, для пародистов – гонорар».

АФИШКИН: – Инсинуации!

ОТПЕТОВ: – Надо бы им врезать… Минерва, опаскудь!

МИНЕРВА-ТОЛКУЧНИЦА: – Сделаю, кормилец! Только трудно будет: скажут – юмору у нас нету и критику не признаем…

АФИШКИН: – А, по-моему, это где-то выходит за рамки здоровой критики…

ОТПЕТОВ: – За что бы не выходило – врезать надо. Мы-то, надеялись: как скинем Творцовского, «Божий Мир» угомонится, ан, выходит, нет. Минерва, напомни мне, как их нового настоятеля зовут – что-то не удержу я в голове его имя – мудреное больно.

МИНЕРВА-ТОЛКУЧНИЦА: – Гесиод Симон из Тьмутаракани. В отличие от Творцовского эпопеи стряпает. Только они, на поверку выявляется, с одного поля ягоды – их, хотя и поменяли, только Творцовского он вовсю печатает. Шахматный прием, похоже, применен – ни дать, ни взять – рокенролка – престо Творцовского понадежней прикрыли, да еще и Гесиода этого задействовали – теперь и на него сколько времени и сил уйдет!

ОТПЕТОВ: – Ну, времени-то у нас на кого хочешь хватит, потому как мы бессмертники, а сил, конечно, жалко – их и на свои удовольствия поберечь надо?

МИНЕРВА-ТОЛКУЧНИЦА: – Вот я и говорю – трудно будет, на нового наседать всегда сложнее – перед Поднебесной у него еще замазки нет – чистенький.

МНОГОПОДЛОВ: – Что новенький – так это нам на один зуб, а что чистенький – не беда: замараем! Только повод найти поухватистей, да словеса поухабистей, а главное – теоретически обосновать.

ОТПЕТОВ: – Гланда, обоснуй!

ГЛАНДА: – Обосную, папуленька, теорийку создам – объеденьице.

Я Вам что хошь обосную – только прикажите, любую аксиомочку передокажу.

ОТПЕТОВ: – Ну, этот вопрос, считайте, решили. Ганна, запиши – к понедельнику приготовить статью: Гланде – обосновать, Минерве – опаскудить. Пошли дальше. Прошу макет очередного номера.

Многоподлов проходит с макетом под мышкой во главу стола и, поднимая над головой разворот за разворотом, показывает макет.

Действие это мы видим как бы через стекло – ни одного звука не слышно, только шевелятся губы у него самого и время от времени у кого-то из присутствующих. По всему видно, что обсуждение идет спокойно. Звук включается в тот момент, когда Многоподлов показывает разворот с крупными снимками театральной темы.

ОТПЕТОВ: – Погоди! Что за театр?

МИНЕРВА: – «Люцифер» из Долговании.

ОТПЕТОВ: – А что за спектакль?

МИНЕРВА: – «Антигона»…

ОТПЕТОВ: – Это что – современная пьеса?

МИНЕРВА: – Классика…

ОТПЕТОВ: – Я Долгованской классики не знаю… Когда она написана – эта пьеса?

МИНЕРВА: – Три тыщи лет назад…

ОТПЕТОВ: – Ну, три тыщи ждала, так еще пару недель подождет, давайте на ее место поставим рецензию на мою премьеру – событие, не побоюсь этого слова, и современное, и актуальное, и написана пьеса, не боюсь признаться, на одном дыхании – всего за три дня, да и поставлена меньше чем за месяц.

МНОГОПОДЛОВ: – Своя премьера ближе к телу!

ОТПЕТОВ: – Тут речь не только обо мне – режиссера надо поддержать: как уж его «Божий Мир» долбал – не сдается, шельмец, жив пархатый!

ГАННА: (поднимает голову от протокола) – Последнее слово не разобрала, батюшка, не наше вроде…

ОТПЕТОВ: – Ты бы, старая, необразованность свою не выказывала.

Пиши: «Пар-ха-тый» – легкий, значит, на подъем, все пархает – и духом, и телом…

ГАННА: – Так порхать, батюшка, через «о» пишется…

ГЛАНДА: – А о чередовании гласных ты когда-нибудь слыхала, темнота убогая?

МИНЕРВА: – Рецензия уже готова, кормилец, и снимочки разверстаны.

ОТПЕТОВ: – Когда это ты успела? Еще ведь и генеральной не было…

МИНЕРВА: – Долго ли, умеючи?!

ОТПЕТОВ: – А снимал кто?

МНОГОПОДЛОВ: – Михаила Архангелова я посылал – он уж поусердствовал – снимки сделал, как говорится, и гладко, и сладко. (Показывает три разворота смонтированных снимков).

ОТПЕТОВ: – Не слишком ли широко даем?

МНОГОПОДЛОВ: – Без ложной скромности, папа, чего нам антигонии разводить, все будет выглядеть, как в лучших домах ЛондОна! А снимочки-то какие! С такими снимками архиерей в мирное время чай пил…

ОТПЕТОВ: – Без фамильярности, Дугарек! Хотя снимки и мне нравятся. Михаила Архангелова прошу поддержать. Может, годовую премию ему дадим?

МНОГОПОДЛОВ: – Премию – это можно (в сторону: глядишь, с нее и нам перепадет!). Правда, год еще только начинается и до премии ждать долго, а пока можно поддержать его по части музея.

ТИХОЛАЕВ: – Какого музея?

МИХАИЛ АРХАНГЕЛОВ: – Задумал я свой мемориальный музей у себя на родине, в Квасове, организовать. Дом у меня там от отца остался – его я и хочу под музей приспособить, все равно пропадает, а так – вечная память… Я уж и личные вещи, какие не жалко, выделил, и снимков кучу приготовил.

ОТПЕТОВ: – А в снимках что?

МНОГОПОДЛОВ: – Вполне достойны. И про «Неугасимую», и Ваше Преподобие отражено. Ретроспекции много, начиная от грудного возраста. Особенно понравился мне его программный автопортрет, где он снялся под плакатом, на каковом написано: «Кто смел – тот съел, остальным – скорлупа».

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Какая еще скорлупа?

МИХАИЛ АРХАНГЕЛОВ: – Фольклор это, вирши эти начинаются так:

«Жизнь – это яичница…».

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Я что-то не пойму – какая яичница? Может, я туповат на ухо…

МНОГОПОДЛОВ: – Мадам, уже падают листья…

ОТПЕТОВ: – Ей вы! Опять начали пинальные соревнования?! Прошу повторить – что от нас-то требуется?

МНОГОПОДЛОВ: – Письмо надо написать бургомистру Квасова, чтобы музей узаконили: служителя-смотрителя назначили, фонды выделили, а главное – разрешили медную вывеску повесить. Она у Михаила Архангелова уж тоже готова, текст проникновенный ему сам Афишкин сочинил: «Здесь родился, рос и жил Архангелов Михаил. Посетите все скорей его имени музей!».

ОТПЕТОВ: – А. может, лучше на мраморе высечь?

ГЛАНДА: – Это я ему присоветовала медную. Он меня, папуленька, просил обосновать, так я ему сказала, что на мраморе будет замогильненько: музей же прижизненный, но если вы считаете, что на мраморе, то я могу и переобосновать…

ОТПЕТОВ: – Да ладно уж, обосновала – так обосновала… Возражает ли кто против музея? Нет? Принято. За нами служба не пропадает. Ганна, заготовь письмо, я подпишу.

МИХАИЛ АРХАНГЕЛОВ: – Спасибо, кормилец, век на забуду, живот за тебя положу!

ОТПЕТОВ: – Учтем… По макету еще вопросы есть?

МИТЬКА ЗЛАЧНЫЙ: – У меня вопрос, даже скорее просьба – категорическая. Опять под мою рубрику «Здравия желаем!» места не дают…

ОТПЕТОВ: – А ты чего предлагал?

МИТЬКА ЗЛАЧНЫЙ: – Есть у меня статья Париса Прикладова – «Как и где отдыхать».

ОТПЕТОВ: – Ну, и где надо?

МИТЬКА ЗЛАЧНЫЙ: – В Солнцедаре!

ТИХОЛАЕВ: – А как?

МИТЬКА ЗЛАЧНЫЙ: – Активно! В горы на виноградники ходить, виноделие изучать на свежем воздухе.

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – По-моему, тут есть проблема. И автор известный…

ОТПЕТОВ: – Широко известный, а главное – наш.

МНОГОПОДЛОВ: – В стельку. И что ценно – Паря досконально знает вопрос.

ОТПЕТОВ: – Что да, то да… Утвердили. А вместо чего поставим?

ТИХОЛАЕВ: – Вместо Жоржа Колежки.

ОТПЕТОВ: – Напомни-ка, что там у него?

ТИХОЛАЕВ: Рассказ «С голодухи» – про писателя, который медленно пишет.

МИНЕРВА: – А зачем нам про лодырей печатать?

ТИХОЛАЕВ: – Там не про лодырей. Он про тех писателей пишет, которые каждое слово по триста раз переписывают.

МИНЕРВА: – Не про лодырей, так про эстетов. Все равно упадничество!

ОТПЕТОВ: – Я что-то припоминаю… не тот ли это Колежка, который графоман – строчкогон – сам без строчки дня прожить не может и других втягивает? Даже теорию такую создал…

ТИХОЛАЕВ: – Он самый. Только тут не про это, а про то, как сам по выходным за тортами ходит. Честно говоря, лихо он эти торты расписал, с глубоким знанием дела – слюной истек, пока читал…

ОТПЕТОВ: – Слюнтяйство надо искоренять! Я теперь все вспомнил. Это опаснейший критикан, вероотступник и богохульник! Он же Святую Троицу осквернил – изобразил ее в виде толстяков! Чем-то ему, видишь ли, не угодили упитанные люди! И ведь не постыдился именно сюда свой опус притащить, хотя знает, что у нас тут тоже не живые мощи делом заправляют, дались ему эти толстяки… Ну что ж, сам писал, что переедать нехорошо – сам пусть и соблюдает. А мы ему поможем, пойдем навстречу – не напечатаем, чтобы торта покупать не на что было…

ВСЕ: – Гы-гы-гы…

ОТПЕТОВ: – Небось, не ожиреет!

ТИХОЛАЕВ: – Тут, правда, закавыка одна есть – из Правления Литерной епархии за него просили, неудобно отказывать… Возрасту он, говорят, пенсионного, и обнищал вконец.

ОТПЕТОВ: – Только через мой круп. Знаю я этих пенсионеров – времени много – денег мало! Чем писать непотребное, шел бы на мелкую работу в сферу обслуживания, в киоскеры что ли, наши художества продавать, как и большинство людей, у которых мало дела и еще меньше дохода…

БАРДЫЧЕНКО: – Сэр – поэт?

ОТПЕТОВ: – Причем тут поэт?

БАРДЫЧЕНКО: – Да это Вы прямо из Диккенса чесанули, а у него в конце тирады как раз вопрос: – «Сэр поэт? «.

ОТПЕТОВ: – Слова это мои, исконные, а Диккенса твоего я не то чтобы читать – слыхать-то не слыхивал. Я и сам без никого что хочешь придумаю, читать мне не обязательно, я ведь все-таки писатель, а не читатель!

ТИХОЛАЕВ: – Так как же нам Литерную-то обойти?

МНОГОПОДЛОВ: – Пардон! Беру на сэбе! Нет проблемы! Пропозиция такая – в макете его оставляем, и макет сохраняем как документ, а рассказ ставим на внешние полосы, поближе к началу. За неделю набегут важные события, и мы его – чик – спокойненько заменяем. Кто с нас спросит? Разве можем мы не отразить важные события? Захочет кто проверить – вот у нас макет: видит Бог, как мы старались… А в следующий номер на самый зад поставим. Опять события, переверстка и – чик… Так и будем его все время катать – навылет ставить. Для пущего правдоподобия можем даже набрать и картинку сделать – тут уж вообще не подкопаешься.

ОТПЕТОВ: – Никаких наборов! А то еще придется ему пятьдесят процентов платить как за непошедшее – что это мы его будем материально поддерживать?!

ГЛАНДА: – Папуленька сущий экономист!

ВСЕ: – На мщаи его, на «ща»!

ОТПЕТОВ: – Принято единогласно. Кто там у нас еще?

ТИХОЛАЕВ: – По той же протекции Афонька-мастер сочинения принес.

ОТПЕТОВ: – А у него что?

ТИХОЛАЕВ: – Мелкий жанр, тоже от безденежья – трагические заметы…

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Глас выпившего в пустыне?

ТИХОЛАЕВ: – В такой мизерии обретается, что у него даже на бумагу нету. Старое белье в ход пустил – рубахи крахмалит и пишет: на воротничках и обшлагах – миниатюры, а на подоле – пьесы и романы, все больше про театр…

МИНЕРВА: – Про театр мы и без него управимся, у нас своих пьес – что блох в овине…

ОТПЕТОВ: – В овчине… Что же нам с этим мастером прикажете делать, когда даже неизвестно, по какому принципу ему платить – объем как исчислять? Роман в три печатных рубахи? Или поэма в четыре протертых манжеты?

МНОГОПОДЛОВ: – Пропозиция!

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Какой-то тришкин каштан получается…

МИНЕРВА: – Не по чину фантазии! Говорят, он новый роман затеял, святые книги решил по-своему перетолковать – все перевернуть от альфы до амебы. А на это ему никакого белья не хватит – вот и хочет он у нас подработать, чтобы бумагу из-за океана выписать по спецзаказу – на огнеупорной основе. Слыхала я, он похвалялся, что это будет роман века – так сказать, бессмертное сочинение, а бумага ему такая нужна, чтобы доказать, что рукописи не горят.

ОТПЕТОВ: – Значит, боится все-таки, что их огню предадут? Сдается мне – дело он затеял богопротивное.

ВЕРНОПИСЕЦ ХРАБЪР: – А, может, он, наоборот, Господа защитить хочет?

ОТПЕТОВ: – Господь в защите не нуждается! Ты-то чего вылез, если тебя не спрашивали?

ВЕРНОПИСЕЦ: – Защитили бы – так не распяли…

ГЛАНДА: – А какой же Бог, коли не распятый? Я еще в дипломчике своем семинарском это обосновывала: всяк невинно убиенненький в рай идет, а страдалец – во святые. Взять хотя бы святую Жанну – ее-то как ведьмочку сожгли… Или, например…

ОТПЕТОВ: – Хватит пока примеров – сами знаем, что любая святость на земле начинается. Так чтоб нам нового святого не зачать, Афоньке-мастеру заработать на бумагу не дадим!

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – И правда – чего это ради мы будем для него кафтаны из огня таскать?

БЕКАС: – Пусть пишет, на чем хочет, да только чтобы мы в любой момент под это писание красного петуха замастырить смогли. Рукопись ведь можно и вместе с домом спалить, я и сам про это когда-то кино делал…

ОТПЕТОВ: – Значит, решено: не печатаем!

ВСЕ: – На «ща» его, на» ща»!!!

ОТПЕТОВ: – Ганна, запиши! Кто у нас еще печататься хочет?

ТИХОЛАЕВ: – Братья Цвайнеры.

БЕКАС: – Близко не подпускать инородцев!

ОТПЕТОВ: – Тут все сложнее… Что они предлагают?

ТИХОЛАЕВ: – Детектив с продолжением – «Гонка за буханкой». Закручен – как хала…

БЕКАС: – Зачем нам свой хлеб с инородским путать?

ОТПЕТОВ: – Ты, Бекас, человек деловой и целеустремленный, и что от линии не отступаешь – это хорошо, но не всегда правильно. Ты у Гланды учись гибкости, если уж не тела, так духа. Главное в каждом конкретном случае – все обосновать, а по этому вопросу я ей уже задание давал. Гланда, обоснуй!

ГЛАНДА: – Я, папуленька, Вашу мысль за основу взяла и только немножечко ее оформила… Иначе говоря, вывела Вашу теорию живца, опираясь на Слово Божие: «И сказал Господь, что это хорошо»… Про все ведь сказал – значит, и про рыболовленье. Бог создал рыбку и вложил ей нюх на живца. На что она лучше клюнет? – ни на что. А человечек разве не Божья душица? Он тоже обязательно клюнет, если ему подсунуть то, что надо. Наше дело только вовремя подсунуть…

ОТПЕТОВ: – На живца каждый дурак клюнет, учтите, что живец – слово многозначное. Наш же живец – суть инородец, это и дитю известно, вопрос тут – держать его при себе или нет. В корень глядя, – будет от него польза – держать, не будет – и близко не подпускать…

БЕКАС: – А какая ж нам с них польза? Только гонорар загребут…

ОТПЕТОВ: – Минутный ты человек, Бекас! Ты хочешь все в момент на крючок подцепить, подход у тебя удочный. А надо сети и вширь ставить и вглубь запускать, да не сразу тянуть – с вечера поставил, утром, как ты говоришь, загреб. Живец – вещь великая: с одной стороны, им прикрыться можно, а, с другой, на него же и свалить, если что…

БЕКАС: – А что?..

ОТПЕТОВ: – Мало ли что… Не один день живем, вокруг – сплошная драматургия. Нам ведь, кроме всего, и с миром сосуществовать приходится, а мирские порядки с нашими разнятся.

МИХАИЛ АРХАНГЕЛОВ: – В миру разве тоже на живца клюют?

ОТПЕТОВ: – В том-то и драматургия, что одни клюют, а другие нет. Сколько я вас буду учить, что нам надо далеко вперед глядеть? Привыкли за моей спиной сидеть, как за каменной горой! Нельзя же всем работать с шортами на глазах.

МИХАИЛ АРХАНГЕЛОВ: – Неужто без живцов никак нельзя обойтись?

ВЕРНОПИСЕЦ ХРАБЪР: – А тебе-то они чем насолили?

МИХАИЛ АРХАНГЕЛОВ: – Понимают об себе много и квасу не пьют…

БАРДЫЧЕНКО: – Так уж и не пьют?

МИХАИЛ АРХАНГЕЛОВ: – Разве это питье – только в жару и без благоговения?! Думают – умнее других. Дельфинов вот тоже разумом наделить хотят и китобойному промыслу чинят препоны. А мы из Квасова всегда, как только неурожай или бескормица на него в отход пускаемся – лучше уж китятина, чем лебедятина. Это пока сыт, что-то в горло не лезет, а с голодухи еще и не то стрескаешь… А потом, кит, он же свиньи чище – он только варежку широко разевает, а заглотать может одну пасту «Океан»: мелочь планктонную – калянусов там всяких и капшаков. Ему даже с бармашом не справиться… Без кита мы, как без рук. Меня еще сызмальства отец учил: «Бей китов, спасай твердыню!»

БАРДЫЧЕНКО: – Какую такую твердыню?

МИХАИЛ АРХАНГЕЛОВ: – А Бог ее знает, может, он имел в виду продовольственный базис, чтоб запас харчей не кончился?

ОТПЕТОВ: – Теория китобейцев нам известна, и против нее никто не возражает. Именно поэтому полезно при себе всегда держать парочку-другую живцов – видимость это создает, а ущербу, особого, не приносит. От пирога-то они отщипнут чуть – больше не дадим, зато защита пирога обеспечивается. Это – что страховка: платишь мало, а случись чего – получаешь целиком, полной мерой (Бекасу) – Понял?

БЕКАС: – Понял… (Однако про себя продолжает ворчать, как пес, которому сказано: – «Не трогать! Свой!», в то время, как самому псу точно известно, что это не свой, и ему неудержимо хочется вцепиться этому «своему» в задницу или в икру.

ОТПЕТОВ: – Значит, с продолжением запускаем Цвайнеров?

МНОГОПОДЛОВ: – Сарынь на кичку!

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Я – за, только потом прошу мне халу не шить, я ведь давно от нее открестился…

ОТПЕТОВ: – Ты – особ статья: явление адаптационной генетики.

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Генетической адаптации…

ОТПЕТОВ: – Это одно и то тоже. Главное, что хала тебя уже не касается.

МИНЕРВА: – Если надо, то прожуем и халу…

ТИХОЛАЕВ: – Заметано!

ОТПЕТОВ: – Ганна, запиши: коллективное решение…

ТИХОЛАЕВ: – Сазонов звонил, Нулеан Евгеньевич – еще одну книгу кончает, как всегда, нам принесет, говорит – роман века!» Каменный гвоздь», называется…

ОТПЕТОВ; – Плодовит и конъюнктурен – весь в родителя!

МИНЕРВА: – Родителя-то он давно переплюнул: по качеству настиг, а по части количества превзошел не только его, а и все доселе виданное. Говорят, на него одна целая бумажная фабрика работает.

ОТПЕТОВ: Звучит! Со второго полугодия и запустим с переходом на следующий год: глядишь – подписчик и на крючке… А название даст нам возможность докладывать в Печатный Приказ, что у нас в каждом номере имеется гвоздевой материал.

БАРДЫЧЕНКО: – После Цвайнеров может и не прозвучать.

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – А не делим ли мы шкуру с неумытого медведя?

ОТПЕТОВ: – Нулеан Сазонов – это верняк!

МНОГОПОДЛОВ: – Двести процентов алиби!

ОТПЕТОВ: – Обсуждению не подлежит… Афишкин, что у нас в номере со стихами?

АФИШКИН: – Ставим поэму Елисея Марокова – «Берегись, аматеры!».

Поэма сия – гимн высокому профессионализму. С большим накалом описывает, как молодая цыганка путем непрерывного самоусовершенствования завоевала золотую медаль за секстерьер.

МИНЕРВА: – Какая прелесть!

ОТПЕТОВ: – С Догмат-Директорией у нас осложнений не будет?

АФИШКИН: – Никак нет! Действие происходит в миру и преподносится в назидание правословным. В крайнем случае, сошлемся на Господа.

ОТПЕТОВ: – А что там у него по этой части сказано?

АФИШКИН: – Точно не помню, но что-то где-то было…

ЧАВЕЛЛА: – Что-то, где-то… Такие вещи на зубок надо знать! Первой заповедью проходит…

ОТПЕТОВ: – Цитируй!

ЧАВЕЛЛА (хихикает): – Плодитесь и размножайтесь!

БАРДЫЧЕНКО: – А не многовато ли будет нам три романа века в один год?

ТИХОЛАЕВ: – Откуда же три? Афонька-мастер своего еще и не написал, и мы тем более решили его не печатать. Значит, один долой. «Бурный поток» нас не касается – он в миру печатался, стало быть, и роман он мирского века, вот и выходит, что наш роман века только один – нулеановский. И название у него, как уже было сказано, звучное – «Каменный гвоздь», прислушайтесь – разве не звучит?

АФИШКИН: – Ах, я беспамятная собака!

БАРДЫЧЕНКО: – Лобовое решение!

ОТПЕТОВ: – Священное Писание обсуждению не подлежит.

МНОГОПОДЛОВ: – От нас требуются только быстрота и молодцеватость исполнения!

МИНЕРВА: – Безотказность и полная отдача!

ОТПЕТОВ: – Пожалуй, можно напечатать, слюноотделение способствует здоровому пищеварению.

АФИШКИН: – И на подверстку – новые стихи Ифихенио Петушенко – «В трапезной», правда, как всегда, острые, но позволить себе можем – для привлечения радикальной части подписчиков…

ОТПЕТОВ: – Стихи эти, конечно, немного литературные…

БАРДЫЧЕНКО: – А какими же им быть?

ОТПЕТОВ: – Попроще бы, помолитвенней, что ли. Что это, например, за строки: – «Не впервой мы в этом зале –

С детства в нем едим и пьем,

Прежде шибко мы гуляли,

Нынче больше мы поем!

Прежде были мы не стары

И здоровы как быки,

Были выше гонорары

И дешевле коньяки…»?

БАРДЫЧЕНКО: – Здоровый реализм… А потом – стихи-то ведь затрапезные, а за трапезой чего только не поют…

АФШКИН: – Где-то, по большому счету, романтика мирского соблазна все же просматривается… Я ему об этом намекал, но он ни слова менять не желает.

ОТПЕТОВ: – Ну, не желает, так не желает… Имя все-таки!

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Мне вот Андрияс Холуян тоже править свой материал не дает – на Вас, шеф, ссылается.

ОТПЕТОВ: Что за материал?

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Очерк – «Уже вина бокалы просят залить горячий жир котлет».

МИНЕРВА: – В стихах, что ли, очерк?

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Да нет, заголовок только в стихах.

ОТПЕТОВ: – Стихи-то его собственные?

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Кто ж его знает… Я в поэзии не силен.

БАРДЫЧЕНКО: – Пушкин это…

ОТПЕТОВ: – Что-то я у Пушкина такого не читал…

АФИШКИН: – Да разве все прочтешь! Священное Писание и то этого не рекомендует, гласит: «Составлять много книг – конца не будет, и много читать – утомительно для тела».

ОТПЕТОВ: – А что там у Андрияса тебя смущает?

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Фраза у него есть туманная. Одна станишница говорит другой: – «Пропал у меня кастрат, масти палевой, голова лысая».

ОТПЕТОВ: – Это народный колорит Банской области – местный диалектизм. Андрияс ведь сам родом оттуда, из Фарцова на Бану – земляк мой. Так что ты уж его не правь, пожалуйста.

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Мое дело прокукарекать… Главное, чтобы все было правильно с точки зрения народной массы и отдельных лиц.

ОТПЕТОВ: По макету все?

БАРДЫЧЕНКО: – Вроде все.

ОТПЕТОВ: – Давайте посмотрим цветные вкладки следующих номеров…

МНОГОПОДЛОВ: – Ксаня, покажи!

КСАНЯ КОБЕЛЕВ: – Картины подобрали попохожей на иконописные. Вот попестрее – из бывших художников – Литров-Водкин – разноцветные лошади на природных фонах, а другой – Кустоедов – большие люди в мелком окружении.

БАРДЫЧЕНКО: – Кто, кто?

КСАНЯ КОБЕЛЕВ: – Кустоедов, говорю, слушать надо!

БАРДЫЧЕНКО: – Вот я и слушаю. Только художники у тебя больно чудно прозываются. Может, все-таки, Кустодиев? И Петров-Водкин?

МНОГОПОДЛОВ: – Пардон! Прошу снисхождения: мой Ксаня пока еще только практикант, кончает заочную школу Богописания по классу преподобного профессора Доффенни, так что вы уж его на абардак не берите – помилосердствуйте… Должен, знаете ли, питаться – потребности организма и так далее…

БАРДЫЧЕНКО: – Что это сегодня вас всех на Диккенса поволокло?

МНОГОПОДЛОВ: – Гдей-то ты у меня его узрел?

БАРДЫЧЕНКО: – Вся последняя фраза дословно – чистый Пиквик-Джингль!

МНОГОПОДЛОВ: – Эрудицией давишь членов коллектива? Смотри, отскочет! А Ксаню мово не тронь, он у нас перспективный богомаз!

БАРДЫЧЕНКО: – Впотьмах и гнилушка светится!

МНОГОПОДЛОВ: – А тебе одни прожектора подавай? Зато старателен и верен беспредельно…

КСАНЯ КОБЕЛЕВ: – Без чести предан!

ОТПЕТОВ (Многоподлову): – Гляди-ка, и девиз твой перенял!

МНОГОПОДЛОВ: – Наш человек!

БАРДЫЧЕНКО: – Только как у него все-таки с серым веществом?

МНОГОПОДЛОВ: – Заладила ворона дерьмо мороженное долбить!

КСАНЯ КОБЕЛЕВ: – Чего-чего, а серого вещества у меня навалом!

ОТПЕТОВ: – Молодец! Будь опорой Дугарьку, а за нами служба не пропадет… А ты, Бардыченко, не лютуй – к соискателям и просителям нужно с разбором, чтоб своего не упустить.

КСАНЯ КОБЕЛЕВ: – Без чести предан!

ОТПЕТОВ: – Что у нас в «разном»?

«Разным» у них называется последний пункт повестки – заключительная часть БРЕДколлегии, когда планы и макеты номеров уже рассмотрены, и все начинают мордовать друг друга. В этом тоже драматургия Отпетова – чтобы каждый знал свое место. Он «педалирует» в нужные моменты, поддерживая то одного, то другого, второстепенным элементом в «разном» служат разные хозяйственные дела.

БАРДЫЧЕНКО: – «Разное» – только на закрытую…

ОТПЕТОВ: – Открытую закрываем, закрытую открываем! Очистить помещение! Не из членов Редактурной Думы остаться одному Афишкину.

Все лишние покидают кабинет…

БАРДЫЧЕНКО: – У Минервы организационный вопрос.

ОТПЕТОВ: (Минерве) – Самостоятельно решить не можешь?

МИНЕРВА: – Не могу, кормилец, из сил выбилась, ночи не сплю, кручусь словно веретено – внутренние сложности у меня в отделе, не побоюсь произнести – оппозиция! Приказываю разработать опаскудство, а она бунтуется… Прямо-таки сизифовы муки!

ОТПЕТОВ: – Кто посмел?

МИНЕРВА: – Изида Семенова.

МНОГОПОДЛОВ: – Развела ты у себя, окромя кактусов, еще и платонический сад, мать моя. Гони ее взашей!

МИНЕРВА: – Кабы так просто – давно бы я ее пошарила, сама не дура. Законов навыпускали на нашу голову, без согласования и выгнать нельзя! Я уж и добром с ней пыталась: – «Изыди, – говорю, – Семенова!» А она мне нагло: – «Не изыду – имею полное право быть!». И на образ показывает: мол, побойся Бога! А чего мне на него смотреть? Что я Его – не видала?

– «Иначе, – говорит, – в суд подам, все равно он меня восстановит».

ТИХОЛАЕВ: – Не подаст, грозится только – с судом волынки много!

ОТПЕТОВ: – Черт ее знает, может и подать.

МИНЕРВА: – Слишком уж мы милосердие распустили, видит Бог, доведет она меня до инфартука. Не выдержу я долго! Решай, кормилец – или я, или она, иначе из окна выкинусь!

ОТПЕТОВ: – Только не из моего…

МИНЕРВА: – Мне уже все равно…

ОТПЕТОВ: – А мне не все.: Потом в епархии неприятности. Изиду изымем под сардинку, в рабочем порядке. Переведем ее к Верову-Правдину на светскую хронику, он ее по командировкам так загоняет – сама через год убежит.

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – На что мне такая перештановка? У меня и ставки ниже – не пойдет она.

ТИХОЛАЕВ: – Как миленькая пойдет – не на улицу все же, и судиться при такой ситуации не решится – это всегда рисково, а у нее как-никак дитя…

ОТПЕТОВ: – Дипломат! Так и решили. Теперь ты, Минерва, спокойно спи, а она пусть веретенится…

БАРДЫЧЕНКО: – Чавелла заявку на поездку подала – хочет посетить Республику Свенту.

ОТПЕТОВ: – Тема?

ЧАВЕЛЛА: – «Красота деловой женщины» – о работе ихней косметической индустрии.

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Космической?

ЧАВЕЛЛА: – Кос-ме-ти-чес-кой!

ОТПЕТОВ! – А на кой она тебе сдалась?

ЧАВЕЛЛА: – Косметика у меня кончилась – даже в косметической сумочке – хоть шаром, а коллекцию мыла разорять не могу – лучше немытой ходить буду!

ТИХОЛАЕВ: – Не завонялась бы, мать моя!

ЧАВЕЛЛА: – Потому и прошусь. Ай шуд лайк! – это по-аглицки «Мне бы хотелось». Вашим-то дражайшим тоже кой-чего привезу.

ОТПЕТОВ: – Я не возражаю. Надо уважить. Вообще всем советую побольше ездить, а то сидите тут, киснете, живой жизни не видите. Надо знать, что в мире делается. Я все самое главное в путешествиях узнаю – вот недавно, к примеру, будучи проездом через Бердичев, узнал, что там Бальзак венчался.

БАРДЫЧЕНКО: – От Чебутыкина?

ОТПЕТОВ: – Что еще за Чебутыкин такой?

БАРДЫЧЕНКО: – Полковой доктор.

ОТПЕТОВ: – Сам ты доктор. Я с мелюзгою, а тем более с коновалами, не общаюсь. Мне это сам Городской голова рассказал – у них в анналах все записано, и я тоже записал себе это в книжечку…

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Что да, то да! Я лично всегда с удовольствием Ваши путевые заметки читаю, взять хотя бы последние – «Марсианский дневник». Как Вы, шеф, эту Марсилию раздраконили – я вот уже до седьмых волос дожил, а никогда бы не догадался, что жизнь такого большого города можно из окна автобуса изучать! А как точно сказано:

– «Под крылом нашего самолета лежал голубой Атлантический океан» – какой выпуклый образ!

МНОГОПОДЛОВ: – Простенько, но со вкусом…

ГЛАНДА: – Папуленька просто душка!

ЧАВЕЛЛА: – Ах, как бы я хотела научиться так писать!

МИНЕРВА: – Чтобы так писать – надо иметь право!

МИТЬКА ЗЛАЧНЫЙ: – А какие снимочки – вроде ни резкости, ни композиции, а прямо-таки завораживают непосредственностью восприятия и самовыражения! Удивительная самобытность! Я вот сам, почитай, полвека снимаю, но таких высот не достиг.

ОТПЕТОВ: – Кстати, что там с обложкой-то? За что несли?

БАРДЫЧЕНКО: – Как я уже сказал, звонил сам Зам и ругался, почему у нас на обложке молящаяся дева так изображена?

МНОГОПОДЛОВ: – А что в ней, пардон, особенного? Что нам шьют?

БАРДЫЧЕНКО: – Сказали, что мало того, что молебен сзаду показан, так еще и точка такая низкая, что богомолицина задница превалирует над содержанием. Образа Господнего за ней не просматривается.

ОТПЕТОВ: – А ты что ответил?

БАРДЫЧЕНКО: – Сказал, что не Копенгаген… Тогда они начали кого-нибудь из начальства требовать, а никого не было. Осерчали они, похоже, зачастили что-то по латыни, про какие-то другие наши прошлые материалы – в имперфекте, стало быть… Так слов самих я не разобрал, но произношение было матерное…

ОТПЕТОВ: – Кто снимал обложку?

МНОГОПОДЛОВ: – Богомаз Олексий Злостев.

ОТПЕТОВ: – На превеж его!

ГАННА (в селектор): – Злостева на правеж!

Входит Злостев и становится навытяжку у конца стола со стороны двери. Все молча рассматривают его с большим интересом. Злостев испуганно моргает, непрерывно шмыгает носом.

ОТПЕТОВ: – Отличился?

ЗЛОСТЕВ: – Виноват, батюшка!

ОТПЕТОВ: – В чем виноват – знаешь?

ЗЛОСТЕВ: – Ума не приложу…

ОТПЕТОВ (показывает обложку): – Твоя работа?

ЗЛОСТЕВ: – Моя, батюшка. Скажи, чем не угодил-то? И цвет вроде неплох, и композиция – диганаль, и снято резко – полная волосянка.

ОТПЕТОВ: – Ежели волосянка – тогда конечно! Композиция, говоришь? А задница почему у тебя вся на передний план выперла?

ЗЛОСТЕВ: – У меня?

ОТПЕТОВ: – Да не у тебя, а у богомолицы твоей паршивой!.. Хлебаем теперь из-за тебя!

ЗЛОСТЕВ: – Раккурс такой получился, батюшка. Больше не повторится…

ОТПЕТОВ (Многоподлову): – Вот и уезжай после этого! Как меня нет, всегда чего-нибудь наковыряете. Ты в номер, эту фотку поставил?

МНОГОПОДЛОВ (недослышав): – Мой грех – бес попутал. Так точно – было поставлено…

ОТПЕТОВ: – Так я и знал! (Злостеву) – Ты зачем ему поставил?

ЗЛОСТЕВ: – А как же, батюшка, куда денешься – мы ясашные… Не подмажешь…

ОТПЕТОВ (Многоподлову): – Еще раз услышу – голову оторву!

Ты, Олексий, свободен – иди, и чтобы мне больше никаких раккурсов! Впредь везде, где образа видны, снимать только в лоб. Тогда можно будет жить спокойно, как у Христа за показухой. Понятно?

ВСЕ: – Понятно!

ЗЛОСТЕВ: – У тебя, батюшка, не голова, а синагог! (Отбивает земной поклон и уходит).

ОТПЕТОВ: – Ты, Дугарек, за счет обложки чтобы мне больше свои дела не обтяпывал! И всем на носу зарубить: фасад должен чистым быть, и на всех первых восьми страницах, да и в конце немножко – сплошь ГП – Господи, помилуй! – Чтобы комар носа не доточил! Дело это Святое, иначе головы не сносить: в Печатном Приказе четко знают, чего нельзя – тут же засекут. Так мы им в первом-то отсеке Богу богово отдадим, а внутри, как говорится, хоть черта славь… Тогда никто не обвинит, что мы Аллилуйю не поем. А середина вся наша, на всех хватит, никого из своих не обойдем – это же больше половины журнала получается!

Но тут уж чужих – ни-ни, чтоб только одни наши, ведь на том вы все и держитесь, что главным качеством я считаю нашесть. За нашесть человеку почти все можно скостить. Нашесть, чтоб вы знали, понятие сложное, потому что складывается из двух слов – «наш» и «нашест» – значит, с нашего нашеста. А чужак – это всяк, кто хочет подрубить нашест, на котором мы все сидим-держимся. Подрубить же его – всем нам крышка, потому что другого для нас никто не приготовил… Мысль мою улавливайте?

ВСЕ: – Улавливаем!

ОТПЕТОВ: – Понятна моя философия?

ВСЕ: – Понятна!

ОТПЕТОВ: – А с обложкой этой я сейчас улажу. Ганна, ну-ка набери мне по синодальному телефону Митридата Лужайкина.

Ганна накручивает телефон и подает Отпетову трубку.

ОТПЕТОВ: – Митрич, выручай! Влип я тут через моих присных с обложкой… Да мелочь… Тиснули на корочке девицу толстозадую… Хорошо-то оно хорошо, да не в том месте… Хе-хе-хе-хе… Зам из Печатного звонил, диспетчера моего чистил… Переговоришь с ним?.. Ну, спасибо, родной, дай Бог тебе всего Поднебесного… Супруге привет… Счастлив буду… (Кладет трубку и победно оглядывает почтительно вытянутые лица думских). Усекли, как работать надо?

Общий вздох облегчения.

МИНЕРВА: – Афишкин, воспой!

АФИШКИН: –

Сильнее львов, умней слонов,

И лучезарнее симфоний,

Перехитрит любых врагов

Отпетов наш, отец Антоний!

МНОГОПОДЛОВ: – Во дает!

ОТПЕТОВ: – За что тебя, Афишкин, люблю – оптимист! В поэзии оно, прямо скажем, не каждый день встречается, а добиваться этого надо – не битьем, так капаньем. В миру сейчас больно любят на прошлое кивать, так называемых классиков нам все время в морду тычут – они, мол, гении, а мы – дерьмо! Байрон вот, говорят, гений! А какой же он гений, если пессимист? А вот ты, Афишкин, оптимист, и хотя тебя где-то и дерьмом считают, и ты еще пока не гений, но мы тебя как пить дать гением сделаем, потому – оптимист!

АФИШКИН: – Из кожи вылезу…

ОТПЕТОВ: – Из кожи пока не надо, у меня к тебе другое задание есть.

АФИШКИН: – В лепешку расшибусь!

ОТПЕТОВ: – Это меня устраивает… Вирши я новые получил – будем печатать. И имя свежее – Милица Шепоткова, с любовной лирикой. Вирши хотя и не фонтан, но починить можно. Только ты, Афишкин, сам не правь, не надрывайся, Кудреняку поручи. Он хоть и стар, но светел. За то и держу, что по корявому управляется – всегда вывозит. Как сделает – ставь в номер. Она потом кой-чего еще принесет, и книжечку даже слепим в «мойиздате».

АФИШКИН: – Это можно, только, боюсь, не разойдется – кому она нужна?..

ОТПЕТОВ: – Мне!

АФИШКИН: – В лепешку расшибусь!..

ОТПЕТОВ: Что у нас там еще?

ТИХОЛАЕВ: – Кадровый вопрос. Инокиню прислали к нам на должность.

ОТПЕТОВ (обеспокоено): – На какую должность?

ТИХОЛАЕВ: – На посылки и для приборки.

ОТПЕТОВ: – Фу, дьявол, огорошил! Ничего не знаю и вдруг – «На должность». – Какая же это должность? Можно сказать, полный штатный нуль. Не пойму – почему об ней на закрытой докладывать надо?

ТИХОЛАЕВ: – Сверху прислали – из Печатного Приказу, велели по-доброму встретить.

ОТПЕТОВ: Это другое дело. Тогда давайте ее пригласим – посмотрим, поговорим…

ТИХОЛАЕВ: – С ней не поговоришь – глухонемая она.

МИНЕРВА: – Этого нам только не хватало! Как же с ней работать?

ТИХОЛАЕВ: – А чего тебе с ней работать? Показала на мусор – подметет, дала бумагу – отнесет, с веником, что ли, ей разговаривать?

ОТПЕТОВ: – Глухонемая – это хорошо, я таких люблю, глухой, по мне, двух ушастых стоит, меньше слышишь – меньше знаешь, глупостей лишних не наберешься. А немая – еще лучше. Молчание, как говорится, золото, я вообще за безгласовое общество! Звать-то ее как?

ТИХОЛАЕВ: – Инокиня Маруся.

ОТПЕТОВ: – Узнать бы, кто ее протежирует…

ТИХОЛАЕВ: – Скумекал, ваше Преподобие, уже навел справки…

ОТПЕТОВ: – Голова! Ну, не тяни резину…

ТИХОЛАЕВ: – В Печатный ее прислал по межкультовому обмену сам Шарадов – с личным письмом и указанием пристроить в спокойное место. Пишет: обидят – секир-башка сделает.

БАРДЫЧЕНКО: – Что-то не пойму, почему из такого далека – аж от самого Шарадова – и при таком покровителе на столь скромную работу?

ОТПЕТОВ: – А тебе бы все понимать… Сказано же – с дефектом она…

БАРДЫЧЕНКО: – Не велик дефект, с ним бы я – только назначь – большим начальством мог бы работать: слушать бы никого не слушал, только бы директивы сверху почитывал, да циркуляры бы вниз спускал в письменном виде…

ТИХОЛАЕВ: – Любишь ты, брат мой, сослагательное наклонение. Если бы, да кабы… И большое начальство в примитиве понимаешь, или шуткуешь по недозволенному… Ни хрена бы ты на ее месте не сделал, потому что она, как в сопроводительном письме значится, только читать может, а писать – нет.

БАРДЫЧЕНКО: – Это вообще шелупонь какая-то! Такого не бывает!

ТИХОЛАЕВ: – Значит, бывает, раз сверху указано… Случай, конечно, феноменальный: в человека попадает, а из него уже – никуда.

МНОГОПОДЛОВ: – Заглушка!

ТИХОЛАЕВ: – Об протрепаться не может быть и речи.

ОТПЕТОВ: Идеальный вариант! Только проверить бы ее все же не мешает…

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Доверяй, но не передоверяй!

ОТПЕТОВ: – У меня на людей рентген – каждого насквозь вижу! Ганна, зови инокиню!

Входит Маруся. На ней черное монашеское платье-миди, стянутое на тонкой талии восточным расшитым пояском, голова покрыта зеленой с золотом тюбитейкой, поверх которой накинут черный с большими красными розами кашемировый платок. Она останавливается у входа на том же месте, где стоял Олексий Злостев. Маруся совсем не похожа на человека убогого – держится с достоинством, лицо гордое, несколько суровое, но смягченное нежным легким румянцем; из-под густых – валиком – бровей смотрят очень внимательные серо-голубые чуть навыкате глаза. Они перебегают с одного лица на другое, как бы делая мгновенные снимки каждого из присутствующих. Вот они останавливаются на Отпетове и застывают, как ему кажется, с выражением восхищения.

Если бы он действительно мог по глазам читать мысли, то прочел бы в них: – «Боже мой, какой толстый!». И секундой позже: – «И как-то не по-нашему толст…», – но Отлетов, несмотря на свой «рентген», ничего этого не прочитывает и только говорит, не повышая голоса:

– Подойди поближе!

Маруся проходит до середины стола и там останавливается.

ОТПЕТОВ: – Ну вот, а вы говорили – глухая!

ТИХОЛАЕВ: – Глухая, как пень. Это она по губам читает…

ГЛАНДА (за спиной у Маруси): – Смотрите, у нее весь чулок поехал!

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Я ничего не вижу…

ГЛАНДА: – Это я для проверки… Тут любая женщина бы среагировала, а она не шелохнулась, значит, точно – глухая.

МНОГОПОДЛОВ: – Богородице, дева, радуйся! Повернись-ка ко мне, душа моя…

ТИХОЛАЕВ: – Она сбоку не слышит – прямо должна смотреть…

МНОГОПОДЛОВ: – А как же с ней, пардон, в темноте разговаривать?

ЧАВЕЛЛА (хихикает): – Какой же дурак в темноте разговаривает?

МНОГОПОДЛОВ: – Не сучи ногами!

ЧАВЕЛЛА: – На себя посмотри – вспотел уж весь, аж рожа блестит!

МНОГОПОДЛОВ: Нормальная реакция организма.

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Вечно вы все на одно сворачиваете! Мог бы для первого разу обойтись без своих нездоровых реакций.

МНОГОПОДЛОВ: – Имел я тебя в спецобуви!

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Чего?

МНОГОПОДЛОВ: – В спецобуви!

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – В какой спецобуви?

МНОГОПОДЛОВ: – Специализированный трест бытового обслуживания знаешь? Где белые тапочки выдают?

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Зипун тебе на язык! Ты сам еще раньше меня под заступ попадешь!

МНОГОПОДЛОВ: – Па-а-ардон! Лишь после вас! Воспетый и обмытый!

ОТПЕТОВ: – Опять свой на своего наехал? Сколько вам говорить – при мне не выяснять отношений! (Тихолаеву) Видишь, как для всех хорошим быть – никакой дисциплины!

ТИХОЛАЕВ: – Наведешь с ними!

ОТПЕТОВ (Марусе): – Подойди сюда!

Показывает на свой стол. Маруся подходит. Он дает ей карандаш. Напиши, как тебя зовут. Маруся ставит крестик и, подняв голову, словно пытаясь что-то вспомнить, смотрит на потолок.

ОТПЕТОВ: – Тебя зовут Маруся?

Снова крестик.

ОТПЕТОВ: – Тебя зовут не Маруся?

Опять крестик.

ОТПЕТОВ (Тихолаеву): – Отдай ее в распоряжение Элизабеты и скажи, чтоб не смела тиранить! (Марусе) – Можешь идти! (Показывает рукой).

Маруся идет к двери, и в это время с улицы доносится шум проходящего трамвая. Маруся, продолжая идти, снова запрокидывает голову и также напряженно всматривается в потолок. Отпетов удивленно пожимает плечами. Маруся скрывается за дверью.

ОТПЕТОВ: – У нее, по-моему, и кроме глухоты с немотой еще чего-то.

МНОГОПОДЛОВ: – С большим приветом!

ОТПЕТОВ: – Так вот, насчет дисциплины… Тихолаеву скоро подмога придет…

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Какая подмога?

ОТПЕТОВ: – Второго зама беру.

ГЛАНДА: – Неужто мы, папуленька, в таком дружненьком коллективе промеж себя не разберемся?

ОТПЕТОВ: – В БРЕДколлегии я с вами и сам бы сладил, да на низах вы народ распустили. Минерва вот жалуется, что у нее Изида бунтуется…

БАРДЫЧЕНКО: – Что ж нам из-за одной Изиды второго зама брать?

ОТПЕТОВ: – А за низы, между прочим, ты отвечаешь как ответдиспетчер. Либераль развел несусветную, в кабинете у тебя – чистый клуб, вечно полно народу, галдеж и балдеж – вот почтение и теряется.

БАРДЫЧЕНКО: – Творческая обстановка!

ОТПЕТОВ: – Не знаю, что уж вы там творите, но нам большие дела предстоят внешние, и тут без порядка внутреннего и без однородности мнений и действий делать, прямо скажем, нечего. Тут нужна сила высокоорганизованная, мы же пока полностью этому требованию не отвечаем, и поэтому мне нужна Железная рука. Кому это не понравится – мы никого не держим. Гланда, обоснуй!

ГЛАНДА: – Анархия – мать порядка!

ОТПЕТОВ: – Ты это о чем?

ГЛАНДА: – Простите, папуленька, отвлеклась немного, задумалась. Чего обосновать?

ОТПЕТОВ: – Кому не нравится – не держим…

ГЛАНДА: – Человек рожден быть свободным: кто не хочет по собственному желанию с нами работать – может уходить по собственному желанию…

МНОГОПОДЛОВ: – Без взаимных оскорблений!

БАРДЫЧЕНКО: – Зачем же тогда Железная рука?

ОТПЕТОВ: – Для тех, у кого по обеим пунктам собственное желание отсутствует.

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Где же мы такую руку сыщем?

ОТПЕТОВ: – А ее и искать не надо – только приказом осталось зачислить.

БАРДЫЧЕНКО: – Намека не понял…

ОТПЕТОВ: – Беру к нам главного настоятеля «Грешного человека и Закона Божьего» Сергия Искандерова Низоцкого.

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – А он согласится?

ОТПЕТОВ: – Все уже улажено. Вам осталось только проголосовать, – чтобы все по форме.

БАРДЫЧЕНКО: – По части голосования мы народ привыкший! Я вам за что хошь проголосую, в том числе и за отца Сергия! Только ведь он подвижник…

ОТПЕТОВ: – Это в коем роде?

БАРДЫЧЕНКО: – Подвижный очень, шустрый, больше двух лет на одном месте не выдерживает. Я слыхал – он уже больше десятка мест сменил…

ОТПЕТОВ: – Не по своей воле меняет – по замарке главное. Он бы и подолгу сидел, да сами знаете, Догмат-Директория у нас какая – все хотят, чтобы мы по писанию жили, демократствуют. А нам по Писанию – несподручно: это уже даже не каменный век – что-то совсем уж ветхозаветное. У них чувства нового – ни на грош, наша же сила – в ощущении времени. Однако с начальством отношения портить – все равно, что в жидкое дерьмо камень бросать… Низоцкий же всегда на шаг впереди других идет, осторожность теряет. Но мы его, когда надо, попридержим. Подвижность его нам, я думаю, не помешает – на первоочередные задачи нам двух лет за глаза хватит, а там, если отец Сергий дальше куда двинет, мы уже внутренними резервами справимся. Главное – натура у него кипучая.

ЧАВЕЛЛА: – За это – ручаюсь. Я его еще по семинарской многотиражке – «Иноку» – помню. Можно сказать, сама в работе проверила (похотливо хихикнула). Дело он знает, работать может!

БАРДЫЧЕНКО: – Это не при нем в «Иноке» была история с псевдонимами?

ЧАВЕЛЛА: – При нем…

МНОГОПОДЛОВ: – Что за история – что-то я не помню…

МИНЕРВА: – Он тогда сцепился с «Божьим Миром» по поводу того, чтобы псевдонимы отменить.

МНОГОПОДЛОВ: – А на что ему это сдалось?

МИНЕРВА: – Чтобы иноверцам неповадно было за псевдонимы свою родословную прятать.

МНОГОПОДЛОВ: – А я думал, что псевдонимы только чтобы прятать гонорары…

МИНЕРВА: – Стал бы он из-за этого связываться!

МНОГОПОДЛОВ: – Ну и чем дело кончилось?

МИНЕРВА: – Творцовский ему в тот раз накостылял, и псевдонимы так и остались неотмененными.

МНОГОПОДЛОВ: – Значит, у него с «Божьим Миром» любовь старая!

ОТПЕТОВ: – Наш человек!

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Что-то вы меня совсем с панталону сбили, если наш, так что ж он против нас в сандальной дискуссии выступал?

ОТПЕТОВ: – Все-то ты, божья душа, в буквальном смысле понимаешь. Сам же эту дискуссию вел, а стратегии не усек.

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Мое дело – исполнять, что приказано. За это мне и жалованье идет. Рассуждениями семьи не пропитаешь.

ОТПЕТОВ: – Ладно уж, объясню тебе задним числом ту стратегию, может, и другим полезно будет, все тогда поняли, что к чему и зачем?

ГОЛОСА: – Не все… Нет, кормилец. Просвети, батюшка…

ОТПЕТОВ: – Помните, о чем шла речь? Низоцкий в «Грешном человеке…» развернул кампанию за экономию церковных сумм, обвинив священнослужителей в расточительности и перерасходе индийского сандала. Мы же взяли приходские кадры под защиту и отстаивали именно индийский сандал.

АФИШКИН: – А «Грешный человек…» за какой ратовал?

ОТПЕТОВ: – За малайский.

АФИШКИН: – А какая между ними разница?

ОТПЕТОВ: – В том-то и дело, что никакой!

АФИШКИН: – А зачем вообще этот сандал нужен?

ОТПЕТОВ: – Для аромату во время богослужения, так сказать, дополнительное воздействие на эмоции – в прихожанина и через ноздрю Бога вколачивать надо!

АФИШКИН: – Так если в них разницы никакой нету, то об чем гвалт?

ОТПЕТОВ: – Ты-то молодой ишшо, вот и не усекаешь, а тут, видишь, и постарше тебя не разобрались… Ну, на то я над вами и поставлен, чтобы уму-разуму наставлять. Такие кампании нам время от времени обязательно проводить надо. А секрет весь был в том, что экономией тут никакой и не пахло: Низоцкий упирал на малайские сандаловые палочки потому, что горят они в два раза дольше, чем индийские – стало быть, меньше изводится товару. Казалось бы, что и денег на них вдвое меньше должно уйти… Мы же стояли горой за индийские, утверждая, что аромат у них тоньше. Главное же, на чем все это строилось – отсутствие проблемы как таковой. Малайские палочки просто в два раза толще индийских, и дыму, соответственно, больше, и если его нюхать в упор, то запах вроде бы и погрубей, а когда на всю церковь разойдется – никакой разницы. Словом, дымовая завеса: в основе кампании – видимость проблемы, ибо получается баш на баш… А наверху довольны – видят, что мы ставим экономические материалы по проблемным вопросам…

БАРДЫЧЕНКО: – Симуляция деятельности?

ОТПЕТОВ: – Ты, Бардыченко, всегда был смышлен – на три аршина в упережь своего сана, потому и мало продвинулся, но усек ты в корень: если со стороны посмотреть – вроде друг другу втык, а все при своих, прихожане же в это время уже ни о чем другом думать не в состоянии, только и говорят друг другу: – «Читали, как «Неугасимая» опять «Грешному…» засандалила?» Или наоборот, и никому невдомек, что мы свою игру ведем, вроде «Казаков-разбойников». Знаете, как пацаны в «Казаки-разбойники» играют? Компания разделяется на две части: одни казаки, другие разбойники. Одни убегают, другие ловят. Это если со стороны смотреть, а если в корень – только видимость, потому как и те и другие – одна брашка.

ГЛАНДА: – Папуленька просто гениален!

ОТПЕТОВ: – Теперь понятно, что отец Сергий с нашего нашеста?

ВСЕ: – Понятно!

ОТПЕТОВ: – Афишкин, воспой!

АФИШКИН: – Чтоб все было шито-крыто, всех процедим через сито!

МНОГОПОДЛОВ: – Коллизии…

ОТПЕТОВ: – Против Сергия Низоцкого возражений нет?

ВСЕ: – Нет!

ОТПЕТОВ: – Тогда для протокола проголосуем. Я – за! Кто против? – против нет. Ганна, пиши: принят единогласно…

Тетрадь третья

Суета вокруг усопшей

У поэта умерла жена…

Он ее любил сильнее гонорара!

Скорбь его была безумна и страшна

Но поэт не умер от удара.

После похорон сел дома у окна,

Весь охвачен новым впечатленьем,

И, спеша, родил стихотворенье:

«У поэта умерла жена».

Саша Черный, «Недержание». 1909 г.

К появлению Маруси все отнеслись с обычным для «Неугасимой» безразличием, если не считать кобелиной вспышки Многоподлова, которая, впрочем, тут же и угасла. Единственным человеком, обрадовавшимся этому событию, была Элизабет, да и то потому, что много знала, и накопившийся в ней объем информации требовал хоть какого-нибудь выхода. Внезапная ее откровенность с Шепотковой ничем иным и не вызывалась – просто приоткрылся клапан, чтобы немного стравить избыточное давление, вызывавшее ощущение своей значимости, – очень уж оно расперло Элизу. Она долго казнила себя за тот разговор – чуть беды не вышло, и единственное, что ее успокоило, это уверенность, что та не посмеет его разгласить. Шепоткова, по всему видно, тут же смекнула: узнает Отлетов – в порошок сотрет, доказательств-то у нее – одни Элизины слова, а та в момент отопрется, тем более, что подстрахована она, по-видимому, крепко, иначе Отпетов давно бы отделался от такого опасного свидетеля.

По всему по этому Маруся оказалась для Элизы сущим кладом – она ее сравнивала с чернильницей-непроливалкой: туда льешь, а оттуда не выливается, разница была лишь в том, что из чернильницы все же можно было извлекать по капле пером, а из Маруси ни словечка не вытащишь – ни сказанного, ни написанного. Однако общаться с ней Элиза научилась довольно быстро, правда, общение это напоминало скорее игру в карты «с болваном» – Маруся делала только то, что ей приказывала Элиза, которая поэтому знала наперед все действия своей помощницы. Это, по существу, были ее самой, Элизы, действия, только производимые другим человеком. Зато говорить ей можно было все, что заблагорассудится – каждое слово словно падало в бездонную пропасть, откуда уже ничему нет возврата.

Элиза не знала, действительно ли Маруся ничего не слышит и только безошибочно считывает текст с губ, как бы быстро с ней не говорили, попытки проверить ее на невидном ей разговоре оказались бесплодными – она в этих случаях никак не реагировала. Во всем же остальном реакции у нее были вполне нормальные: она выполняла даваемые ей поручения, знала и охотно делала любую работу, когда ей было что-нибудь нужно – показывала на это рукой. Через две-три недели, поняв, что Элиза к ней не просто добра, а и привязалась чувством, весьма походам на любовь, Маруся стала понемногу подтверждать, что понимает ее: «да» у нее говорили смыкаемые ресницы, «нет» – движение глаз от виска к виску; во взгляде можно было прочитать одобрение или осуждение, радость, гнев, удивление. Впрочем, эти отблески эмоций были столь зыбки, что Элиза не поручилась бы, что дело тут не в ее собственном воображении, что не продолжается та же самая «игра с болваном».

Называла Элиза Марусю «моя безответница», и когда кто-то начинал «вникать», объясняла:

– В отключке она, понятно? У нее отключена вторая сигнальная система условнорефлекторной деятельности, присущая только человеку.

– Какая еще система?

– Я же говорю – вторая сигнальная. Это особая форма нервной деятельности – речи, сигнализируется в виде слов – произносимых, слышимых и видимых…

– Какие это видимые слова?

– Это когда чего ежели написано.

Любопытствующие прямо-таки балдели от такого «научного» объяснения и дивились элизабетиной эрудиции. Впрочем, она и сама понимала свою тираду не больше, чем ее собеседники, – просто вызубрила то, что ей сказал ее племянник, когда она ему поведала о переданной в ее подчинение инокине.

Элиза не была лишена сердечности и чисто бабьего чувства сострадания, которое, однако, много лет продремало в ней и вот теперь почему-то пробудилось и пролилось именно на Марусю.

Иногда она подолгу рассматривала свою подопечную, и лицезрение это неизменно завершалось одним и тем же вздохом-восклицанием:

– И что ж это, безответница ты моя бедная, с тобой сотворилось?!

И каждый раз при этом огромные Марусины глаза наполнялись тяжелыми слезами, и, казалось, скажи Элиза еще слово – и выплеснутся эти слезы вместе с захлестнутой страданием синевой.

Но Элиза, словно чувствуя это, надолго замолкала, и обе они сидели друг против друга, погруженные каждая в свое.

Марусю эти слова ввергали в какое-то странное состояние: она зажмуривалась, будто и действительно боялась вместе со слезами выплакать глаза, и выжатые стиснутыми веками капли-горошины, не растекаясь, скатывались по ее черному платью и прятались где-то в его складках.

А видела она всегда одно и то же…

…Пронзительно яркий свет ослепляющей вспышкой полыхнул в мозгу от страшного удара, казалось, разломившего надвое ставшее неимоверно тяжелым и чужим тело, мгновенно отключилось сознание, Маруся не могла потом вспомнить, сколько времени она находилась в небытие, но память четко зафиксировала, что в момент, когда она очнулась, вспышка повторилась и уже не угасала, и Маруся подумала, что и тогда, наверно, не в мозгу это полыхнуло – просто разломился фюзеляж самолета, и в полумрак кабины ворвался солнечный свет, многократно усиленный нетронутой белизной снега и близким жгуче синим небом.

Как произошла катастрофа, уже никто и никогда не сможет объяснить. Маруся помнит, что сидела она в самом последнем ряду, соседнее с ней кресло у прохода занимала стюардесса, они говорили о чем-то совершенно незначительном, и ее соседка то и дело поднималась и шла на вызов – то ли пассажиры на рейсе попались такие беспокойные, то ли некоторых из них взвинтило предчувствие несчастья. Когда она снова в очередной раз двинулась по проходу вперед, косые стрелы солнца, пересекавшие наискось салон, внезапно погасли, и в самолете стало почти совсем темно. Маруся глянула в иллюминатор: за ним бешено проносились клочья фиолетово-черной тучи, распарываемой крыльями машины.

«Заряд», – подумала Маруся, и в тот же миг, вместившийся, очевидно, в доли секунды, но зафиксированный ее сознанием как замедленные кадры кино, мир сначала вспыхнул, наполнив ее жгучей болью, и затем погас.

Потом, позже, она предположила, что роковая туча была совсем маленькой – при ударе уже ничто не закрывало солнца, но свое черное дело этот слепой сгусток тьмы сделать успел: самолет, шедший в узком каньоне на уровне снежных вершин, на мгновенье лишившись зрения, коснулся одной из них и, резко загасив скорость, плашмя рухнул на почти плоскую, срезанную поверхность горы – на небольшую, в несколько десятков метров площадку.

Придя в себя, Маруся еще долгое время просидела неподвижно, не ощущая ничего кроме тяжести в голове и красного тумана перед глазами. Ужас навалился на нее потом – до ее сознания дошло, что все кресла салона пусты, а передняя часть самолета сплошь забита недвижимыми людскими телами. Когда к ней вернулась способность думать, она поняла, что удержалась на своем месте лишь потому, что оставалась весь полет пристегнутой ремнем – просто забыла отстегнуться. Теперь, окончательно осознав все случившееся, Маруся решила, что нужно что-то делать. Она отстегнула ненужный ремень, с трудом оторвалась от своего места и, цепляясь неслушающимися пальцами за торчащие с обеих сторон прохода спинки кресел, медленно побрела в сторону пилотской кабины. Схватив поперек туловища ближайшего к ней человека, она вытащила его из груды тел и поволокла в хвост, обрывавшийся круглой дырой, за которой дымилась снежная пыль. У самого выхода она опустила его на пол и, вглядевшись в его лицо, увидела, что этот человек мертв. Она не могла бы сказать, сколько времени перетаскивала и укладывала в проходе одного за другим пассажиров самолета, не теряя надежды, что кто-то из них еще жив, – просто не могла поверить в гибель всех этих внешне совершенно целых людей (на них даже крови почти не было, у некоторых только ссадины).

Пассажиров оказалось двадцать шесть, двадцать седьмой была стюардесса – смуглая худенькая девчонка. Ее Маруся подняла самой последней у двери пилотской кабины – в момент удара та еще шла по проходу. Откинув подлокотники, она уложила ее на кресла первого ряда – на полу уже не хватило места.

Оставалась последняя надежда, что уцелел кто-нибудь из экипажа. Открыв дверь кабины летчиков, Маруся увидела одного из них (наверно штурмана) застрявшим между кресел. Он лежал, выбросив руки вперед и в стороны, словно пытался удержать своих товарищей, которых в кабине не было – их выбросило наружу через проломанный застекленный нос корабля. Вбитые в снег, они чернели на нем двумя мутными пятнами. Маруся вылезла через рваную дыру фонаря, откопала обоих пилотов и убедилась, что они тоже погибли. Она зачем-то перенесла их – сначала одного, потом второго – обратно в самолет, положила, также как и стюардессу, на кресла и машинально села опять на свое место. Только теперь ее пронизала мысль, что она – единственный живой человек, оставшийся в самолете, разбившемся в неприступных горах и полном безжизненными телами людей, которые еще совсем недавно вместе с нею оживленно толпились у трапа, не подозревая, что уже навеки не смогут разлучиться. Она посмотрела в иллюминатор: страшно увиделись торчащие рядом острые зубья пиков, чешуйчатые бороды ледников, наплывавшие на вершины темные клубы облаков, и ей стало жутко как еще никогда в жизни. И не мертвецы ее испугали и не затерянность – она выросла в горах и знала, что они не такие жестокие, как это кажется пришлым людям, – ее охватило пронзительное чувство беспомощности и потрясла нелепость всего происшедшего. Ей почудилось, что сердце ее сейчас разорвется от наполнившего его отчаяния, и она сдавленно, каким-то не своим, глухим голосом застонала. Ей ответил такой же тихий стон, и у нее в первое мгновение мелькнуло: не эхо ли это? Но тут же, сообразив, что в самолете никакого эха быть не может, она бросилась ощупывать недвижные тела. Они все уже приостыли, и Марусе подумалось, что она начинает сходить с ума. Но тут опять раздался тот же чуть слышный стон. Он шел откуда-то спереди и чуть слева. Маруся бросилась на этот звук и обнаружила сдавленную двумя рядами кресел маленькую девочку. Захлестнутая трагическими событиями, она совсем забыла, что при посадке в самолет видела какую-то девочку лет пяти-шести. Она осторожно высвободила девочку, бережно уложила возле себя, осмотрела и не нашла у нее никаких внешних повреждений. Под мышкой у девочки был зажат зеленый, как свежая весенняя травка, пластмассовый ежик с задумчивой грустной мордочкой. Удивившись, как он не вылетел при ударе, Маруся взяла его и положила рядом с девочкой – так, чтобы она, придя в себя, тут же его увидела.

Маруся никак не могла определить, в какую сторону склоняется стрелка бытия в этом худеньком тельце, поставленном на страшную грань, – то ли жизнь пытается разгореться вновь, то ли продолжает угасать. Вслушавшись в стоны ребенка, она разобрала, что девочка на горянском языке зовет мать и, значит, скорее всего, находится в полном беспамятстве.

– Я тут, моя девочка, – зашептала она тоже по-горянски, – не могла же она ей сказать, что мамы у нее уже никогда не будет, что мама лежит на полу в этом мертвом самолете, и лицо ее, испестренное многочисленными ссадинами, совершенно слилось с переливистыми узорами яркого атласа, в который одеты почти все женщины их народа. Независимо от возраста – от рождения и до самой смерти – носят они широкие, прямые, хорошо продуваемые платья, оживляющие радостными радужными пятнами серую глину домов, оград, очагов…

Горянский язык был вторым родным языком самой Маруси. Дома у них говорили еще и на равнинном – дед ее когда-то пришел в их аул с кавалерийским отрядом нести службу по охране затерянной в диких горах околицы Великой Империи, и с тех пор жители аула славятся своей необычной для этих мест внешностью – черные с отливом в синь волосы и какая-то озерная голубизна глаз. Многие из всадников потом уехали, вернулись в родные края, а кое-кто и прижился, не пожелав променять хрустальный воздух гор на пыльный зной долины. В числе последних был и Марусин дед, прозванный в ауле Чуйляк-батыром за свою захромавшую после жестокой перестрелки ногу. Случилось это в то лихолетье, когда по горам и долинам метались отряды вчерашних властителей этих мест, пытавшихся поголовным кровопусканием удержать уплывавшее из рук богатство и упоительное право беспрепятственно помыкать кормившими их же людьми. Дед возглавил тогда маленькое войско, состоявшее из десятка храбрецов и из стольких же мальчишек-дозорных. При появлении бандитов дедовы стрелки занимали указанные им позиции и намертво блокировали все тропы и овринги, ведущие в аул, превращавшийся в неприступную крепость, единственным укреплением которой становились зоркие глаза ее защитников, срезавших меткой пулей любого, осмеливавшегося сунуться сюда. А так как все проходы были неимоверно узки и вились над бездонными пропастями, то перед стратегией деда оказывались бессильными даже многосотенные стаи душегубов, разорившие в округе все кишлаки и аулы, кроме этого – единственного, не понесшего ни единой потери, если не считать дедовой хромоты. Да и тут сыграл роль случай – куснула слепо срикошетившая пуля.

С той поры и поныне дед считается в ауле старшим аксакалом, хотя вступил в это звание еще совсем молодым и не только безбородым, а даже и безусым. К нему-то в гости и летела Маруся из города, где она жила и училась. Дед – самый старый и единственный ее «предок», как нынче принято у молодых говорить о родителях, которых – отца и матери – у Маруси давно нет: папа умер через несколько лет после последней войны, сраженный в конце концов одним из бродивших в его теле многочисленных стальных осколков, а маме оказалась не под силу разлука с любимым мужем, и она поспешила следом, словно надеялась догнать его на узкой тропе вечности, по которой люди уходят бесконечной чередой к бесконечно ускользающему от них приюту. На самое начало этой тропы только что ступили недавние соседи Маруси по самолету и теперь идут по ней бесшумными шагами в свое последнее, не имеющее ни края, ни цели путешествие, и среди них стройная, тонконогая и совсем легонькая – она показалась Марусе просто невесомой в сравнении с другими пассажирами – мама этой неизвестно как уцелевшей девочки.

С того момента, когда у Маруси появилась обязанность позаботиться об этом беспомощном существе, она снова начала действовать решительно и целенаправленно.

Девочка попросила пить. Все бутылки в хозяйстве стюардессы оказались разбитыми, и Марусе пришлось сходить за снегом. Натаивая его в ладошке, она стала поить ребенка. Перед самым заходом солнца Маруся еще раз выбралась из самолета, обошла его кругом и заметила хвост машины – он скатился с крутого обрыва и завис на острых камнях, жерла моторов показались ей черными незрячими глазами, а овальное отверстие оконечности фюзеляжа – разинутым в отчаянном немом крике ртом. Неподалеку, в каше обрушенной кромки снежного карниза, виднелось что-то темное и бесформенное, утопая в снегу, она подобралась поближе и увидела смятую груду брезента. Это был какой-то чехол, видимо, вывалившийся при ударе из хвостовой части, Маруся притащила его к самолету и завесила им место разлома. Потом пробралась вперед и плотно затворила дверь пилотской кабины. Будучи горянкой, она знала, что как только уйдет солнце, тут же навалится мороз, и надо сберечь каждую каплю тепла, которое еще оставалось в салоне.

Через несколько минут стало совершенно темно, девочка примолкла, но по ее тихому, неровному дыханию Маруся определяла, что та жива. Всю ночь она так и просидела без сна, боясь пропустить момент, когда ребенку может понадобиться помощь. Ее страшила возможность потерять это последнее живое существо, оставшееся с ней в наполненном смертью самолете. Сами мертвецы ее не пугали: еще в детстве, когда жила бабушка, бывшая в ауле и повитухой и плакальщицей, Маруся всегда ходила с ней по саклям, где нужно было встретить или проводить очередного земляка, и там, где люди плакали, бабушка обычно говорила жмущейся к ее подолу внучке: – Ушедшего не пугайся, покойник ведь тот же человек, только мертвый.

И сейчас Маруся испытывала не страх перед мертвецами, а непроходимый ужас от сознания той неисправимой беды, что пришла и к самим этим людям, и к тем, кто ждет их где-то.

Мороз навалился под утро, когда из самолета улетучилось все накопленное за день тепло, и Маруся совершенно окоченела, невозможно было даже поверить, что где-то рядом, внизу, докуда просто рукой подать, в разгаре лето: зреют персики и инжир, беспечно поют птицы и хрустально звенят воспетые всеми поэтами арыки, по которым бежит желтовато-мутная, такая прозаическая вода – не столько поилица, сколько кормилица… Но эта благословенная земля лежала в неимоверной дали, а здесь безраздельно господствовало небо со своей ледяной беспредельностью и полным безразличием к накоплению чего бы то ни было, в том числе и тепла, излучаемого бесчисленными жаркими светилами, разбросанными по всей его шири…

Когда солнце ударило в иллюминаторы и начало прогревать кабину, Маруся сбросила с выхода ненужный теперь чехол и стала выносить наружу погибших, укладывая их шеренгой – одного к одному – с теневой стороны самолета. После каждого ей приходилось подолгу отдыхать – кружилась голова, перед глазами мелькали разноцветные круги, «Тутэк», – догадалась Маруся и, достав из сумочки зеркало, убедилась, что не ошиблась: губы и уши синие – явный признак тяжелого кислородного голодания, – «отвыкла в городе», – обдумывала она свое состояние. – «теперь несколько дней надо, пока акклиматизируюсь. Пустоват воздух, значит, высоты тут, пожалуй, тысячи четыре, а, может, и все пять…».

Поразмыслив, Маруся пришла к выводу, что долго им здесь, наверное, быть не придется – их сразу должны найти: ведь они летели по проторенной регулярной трассе, и поиски труда не составят, если, конечно, погода удержится солнечная. И действительно, вскоре она услышала гудение самолета, но сам он почему-то не показывался, хотя звук его иногда приближался почти вплотную. Видимо, ходил он за соседними грядами хребтов, никак не нащупывая место катастрофы.

– «Если наш летчик начал обходить тучу, то при нынешних скоростях мы оказались далеко в стороне от главной дороги, – подумала Маруся и ощутила острый укол тревоги, – тогда могут и не найти…».

Когда все покойники были вынесены на снег, Маруся вернулась к девочке и, потеряв надежду на то, что поиски увенчаются успехом уже сегодня, стала искать, чем бы ее покормить. На багажной сетке она обнаружила авоську с продуктами – несколько лепешек, кулек конфет, пачка печенья, пакет апельсинов – видно, кто-то прихватил из города гостинцы для ребятишек. Других припасов найти не удалось: лету было – всего один час, и на такую дорогу никто ничем не запасался. Она наломала лепешку и по кусочку стала вкладывать девочке в рот. Та вяло, как-то машинально жевала, и Маруся не могла определить, почему она не открывает глаз и в сознании ли она вообще или это реакция каких-то неизвестных ей пружин организма. Самой ей есть совершенно не хотелось, и она только попила воды, которую натопила на солнце в большой эмалированной кружке, оказавшейся в той же авоське.

Проходил час за часом, звук самолета давно пропал, солнце обошло полнеба и перебралось на ту сторону, где лежали покойники. Маруся была уже не в состоянии снова перетаскивать их в тень и решила только накрыть брезентом, а на него насыпать снегу, но, взявшись за эту работу, она увидела, что брезента не хватит даже на половину. Ей помогло само солнце: оно укуталось в пушистые белые облака, и тут же стало довольно прохладно, как это всегда бывает высоко в горах даже в очень жаркий летний день.

– «Когда нас найдут, то их всех увезут, чтобы родные могли похоронить, – думала Маруся, – главное – до этого не дать трупам разложиться». – И она начала осматривать площадку, на которую упал самолет, соображая, что можно сделать в ее положении. С одного конца площадка заканчивалась вздыбившейся каменной грядой – довольно высокой, во всяком случае настолько, чтобы солнце не могло освещать прикрываемый ею склон, на котором имелся уступ, вполне достаточный, чтобы там можно было уместить мертвых.

Туда, – решила Маруся и стала прикидывать, хватит ли у нее на это сил: расстояние до уступа составляло на глаз шагов сто. – Надо попробовать…

Что на себе она унести их не сможет, ей стало ясно, как только она вспомнила свою утреннюю работу: – «Можно тащить на брезенте…» – Первая же попытка показала, что через два десятка шагов руки наливаются тупой болью и так устают, что пальцы разжимаются – заставить их подчиняться нет никакой возможности. Тогда она решила сделать лямку, чтобы впрячься в нее, и стала искать что-нибудь для этого подходящее. Вспомнив, что внизу, под пассажирским салоном, находится багажник, Маруся пошла вокруг машины в надежде, что удастся открыть его люк. Но самолет лежал на брюхе, погрузившись всей своей нижней частью в снег, спрессованный в момент удара до твердости камня. В одном только месте корпус оказался разодранным, но рваная дыра была слишком узка. Маруся осторожно просунула в нее руку и пошарила в черной пустоте. Наткнулась на какую-то палку толщиной как раз в охват пальцев, крепко зажала ее и потянула к себе. Та не поддалась. Тогда она потянула изо всех сил, почувствовала, что палка движется, и вытащила наружу золотистую блестящую трубу метра четыре длиной. Потом нащупала еще одну, и ее вытянула, концы труб были заделаны аккуратными затычками, почему-то очень знакомыми…

– «Да это же оконные карнизы, – догадалась она. – Наверное, кто-то купил в городе и сдал в багаж?..». Больше ничего ей обнаружить и добыть не удалось, а от труб-карнизов она никакой пользы не видела. – «Можно было бы носилки сделать, да носить не с кем, – с горечью подумала Маруся и вернулась в салон.

– «Веревка! – вдруг осенило ее. – Где я видела веревку? Ну да! Рюкзак…» – Он ей уже намозолил глаза, этот рюкзак – огромный зеленый шар с оттопыренными длинными колбасами-карманами и заткнутой под клапан восьмеркой-мотком крученой, в палец толщиной белой нейлоновой веревки, на которой болталась бумажная бирка с надписью – «В кабину»…

Застонала девочка. Маруся напоила ее, дала ей два кусочка печенья, и пока та, все также, словно не просыпаясь, жевала, снова обдумала их положение.

Неизвестно, как скоро придет помощь. Значит, надо собрать все, что может пригодиться для спасения. Она распаковала рюкзак. Кроме веревки, в нем оказалась масса нужных вещей: сильный электрический фонарь с запасом батарей, нож, два молотка – один тяжелый, с ремешком для запястья, другой полегче, на длинной ручке; пуховый костюм, сапоги на меху, сигнальные ракеты – длинные трубки с торчащими из них шнурками, альпинистский пояс, связка скальных крючьев и карабинов, маленький примус «Шмель» (правда, пустой), коробка ветровых спичек, карандаши, несколько блокнотов в твердых коричневых переплетах с оттиснутой надписью «Полевой дневник»…

«Бывалый человек, – горько подумала Маруся, – горы знал, все предусмотрел, от одного только не смог застраховаться». – Маруся отрезала от бухты длинный кусок веревки, один ее конец привязала к сложенному в длину брезенту, а другой завязала большой петлей, сделав лямку, – получилась волокуша. Она перекатила на нее крайнего покойника, накинула лямку и потащила волокушу к намеченному уступу. Первый проход оказался неимоверно трудным – ноги вязли в снегу, который сразу набился в туфли, брезент зарывался. Вернувшись, она переобулась в найденные сапоги, отогрела ноги и продолжила свою работу. Раз от разу двигаться становилось легче – от самолета к уступу постепенно протянулась протоптанная тропа с плотно укатанными краями, но все равно приходилось делать долгие перерывы – в редком воздухе не хватало дыхания. На одном из покойников Маруся увидела узкий поясок с прицепленным к нему национальным чабанским ножом – из кожаного чехла торчала зеленоватая нефритовая рукоять. Маруся знала эти ножи – у них дома тоже был такой. Острота их необыкновенна, как и крепость стали, из которой их изготавливают. Она освободила и сняла поясок и отнесла нож в самолет. Это натолкнуло ее на другую мысль, и она, поискав в пилотской кабине, нашла заткнутые за широкие резиновые петли-газыри ракеты и саму ракетницу – большой широкогорлый пистолет.

Выбрав ракету, картонную гильзу которой закупоривала красная крышечка, зарядила ракетницу, положила ее снаружи у самого входа и снова впряглась в лямку… Силы ее быстро убывали, и работа растянулась на весь день.

Время от времени где-то в стороне появлялся звук моторов, и тогда Маруся стреляла в небо ракетами, но результата это не дало никакого – то ли день был очень яркий, то ли от самолета их отделяли высокие хребты, а, может, те, что их искали, в этот момент просто смотрели совсем в другую сторону…

Управилась она, когда солнце уже пряталось за соседнюю гору, и поспешила снова завесить вход брезентом. Покормила на ночь девочку, накинула на нее куртку от пухового костюма – теплую и невесомую. Потом вспомнила про блокноты, раскрыла один из них, заточила тонко карандаш и, лепя одну к одной чуть прыгающие от дрожи рук круглые бисерные буквицы, принялась подробно записывать все, что произошло в эти страшные дни. Она уже отложила блокнот, когда где-то очень далеко послышался звук самолета. Маруся выскочила наружу и, схватив ракетницу, стала шарить взглядом по почти совсем темному небу. Высоко-высоко в самом зените то вспыхивал, то погасал красный всплеск света.

– «Это какой-то дальний рейс, – сообразила она, – наверное, не каждый день – вчера его не было… В темноте должны бы заметить».

Протащив за собой белый дымный след, ракета вспыхнула ярким пунцовым клубочком, какое-то время еще бежала вверх, словно хотела достичь далекого самолета, а затем, как бы потеряв надежду, стала падать, роняя крупицы своего света, пока не угасла совсем. Маруся стрельнула еще раз и, поняв всю безнадежность этой попытки связаться с далекими людьми, устало поплелась в свое печальное убежище.

Под утро она, опять страшно замерзнув, стала ходить по свободному теперь проходу и охлопывать себя руками, чтобы согреться. После вчерашней работы у нее ломило все тело, стонал каждый сустав, и Маруся с искоркой радости подумала, что сегодня ей не нужно будет ничего делать, и, когда солнце прогреет салон, она, наконец, сможет выспаться. Но исполнится этому было не суждено: уже с утра возникло совершенно неожиданное осложнение – над уступом, на котором лежали трупы, замелькали какие-то черные птицы. Приблизившись, Маруся увидела, что это желтоносые альпийские галки и клушницы – горные вороны с изогнутыми кораллово-красными, как будто окровавленными клювами. Пока она находилась поблизости, птицы старались держаться в стороне, но стоило ей отойти, как они снова устремлялись к нежданной добыче. Маруся испугалась, что птицы обезобразят покойников, но не могла сообразить, как этому помешать. Стрелять ракетами бесполезно – не попадешь, тем более, что их мало, а от них, может быть, зависит спасение двух людей… Вот если бы ружье… И вдруг она вспомнила: оружие должно быть! Это же приграничный рейс, и летчикам наверняка что-то дают.

Маруся не ошиблась – под кителем одного из пилотов на широком армейском ремне она обнаружила пистолет в кобуре, к которой был пришит маленький карманчик с запасной обоймой. Одна мысль снова привела за собой следующую: кто-то ей говорил, что каждый такой рейс обязательно сопровождает находящийся среди пассажиров страж. Она припомнила, кто сидел у самой пилотской кабины и, похлопав по карманам тех, на кого пало ее предположение, нашла точно такой же пистолет, как и у летчика, но без кобуры и без запасной обоймы.

Обращаться с оружием Маруся умела – премудрости этой набралась и от деда, и в школе – аул их был недалеко от границы, и отсюда все вытекающие последствия.

Опоясавшись ремнем с кобурой и сунув второй пистолет в карман джинсов, Маруся опять обратилась к небу, но птиц было так много, что ей стало ясно – никаких патронов на борьбу с ними не хватит… И тогда она придумала самое простое и даже удивилась, как это ей сразу не пришло в голову: надо сделать чучело!

Вооружившись молотком, она отрубила на остром камне от одной из труб-карнизов кусок в размах рук, сплющила его посредине, также сплющила, отступив немного от конца, другую трубу, веревкой плотно примотала к ней перекладину и стала искать, во что бы облачить это сооружение. На багажной сетке лежали одинокий пиджак и несколько кепок и шляп. Она взяла первую попавшуюся шляпу, потянула пиджак. Из него выпала узкая бордовая книжечка, на которой было написано: «Удостоверение личности». – «Какой личности? – в смятении подумала она – личность не надо удостоверять, личность есть личность…» – И тут же сообразила, что повторяет какую-то давнюю свою мысль, в теперешней ситуации совершенно неуместную. – «Надо бы собрать все документы этих людей» – думала она, обряжая каркас чучела в этот осиротевший пиджак. Набросив на самый верх трубы шляпу, Маруся воткнула трубу в снег в головах покойников у середины шеренги, ветер задергал полы пиджака, завертел шляпу, и чучело стало живым. Птицы уже не осмеливались приближаться к скорбному месту, и Маруся смогла вернуться к девочке. Та по-прежнему находилась в полузабытьи. Маруся дала ей поесть и присела возле нее на свое кресло. Проснулась она, когда уже смеркалось, и первым делом с огорчением подумала, что так и не успела собрать документы, пошла было за ними, да передумала – решила заняться этим завтра, но по какой-то инерции мысли все еще продолжала размышлять об этой своей задаче. Мало-помалу она пришла к выводу, что делать этого не следует – ведь на талончиках, которые оторвали от билетов перед вылетом в аэропорту, записаны не только фамилии, но даже номера паспортов, и собери она теперь документы, как потом опознают погибших?

Вся во власти этих печальных мыслей, Маруся медленно побрела обратно к самолету. Пройдя половину своей тропы, она подняла на него взгляд и ощутила удар в самое сердце: самолет взлетал! Это впечатление создали стремительно проносящиеся низко, совсем рядом, клочковатые облака и окошки-иллюминаторы – они кругло светились в фиолетовой мгле сумерек, как будто перед ней был не разбитый обломок былой жизни, а сама жизнь, весело золотящаяся внутри этой одушевленной человеком стрелокрылой птицы – уходя, Маруся оставила в салоне зажженный фонарь. Иллюзия была настолько полной, что она даже резко рванулась вперед: побежать, успеть, догнать… И тут же резко остановилась – ей показалось, нет, она увидела точно, хоть и боковым зрением, тень, мелькнувшую там, возле шеренги мертвецов… Это было так страшно, что она закричала, и вопль ее заметался между гор, отскакивая от скалы к скале. Она выдернула из кармана пистолет, отвела предохранитель, передернула затвор и стала медленно пятиться к самолету, пока не нырнула под брезент, показавшийся ей спасительным заслоном. Она подумала, что, вероятно, своим криком напугала девочку, но та лежала безучастно – видимо, спала. Немного успокоившись, Маруся взяла фонарь и заставила себя снова выйти наружу.

Держа пистолет наготове, она обошла кругом свой уступ, пересчитала покойников – все были на месте. Она сделала круг пошире и заметила на снегу следы. Превозмогая страх, она подавила в себе желание стрелять в пустоту, мгновенно погасила фонарь, внимательно осмотрелась, но никого не увидела и попыталась сообразить, что бы это все значило.

– «Это не медведь – для него слишком высоко, да и не скрылся бы он так быстро… Но и не снежный же человек…». – Она еще раз оглядела все вокруг, зажгла фонарь и, присев, стала рассматривать след. Он был круглый, размером с кулак, и мягкий, без выброшенных вперед когтей и вообще без когтей – это читалось четко, хотя отпечатки на рыхлом снегу были довольно расплывчатыми.

– «Ирбис!» – догадалась Маруся, и до нее мгновенно дошел весь трагизм положения. Встреча со снежным барсом здесь, на этом пятачке, ничем хорошим кончиться не могла. Маруся, правда, никогда не слыхала, чтобы барсы на кого-то напали, но и не знала в своей округе человека, который вообще бы имел с ними дело. Она понимала, что зверь без добычи уйти не захочет, а она не должна допустить осквернения трупов – ей даже до сих пор не приходило в голову снять с погибших какую-нибудь одежду, несмотря на то, что ночами безбожно мерзла в своей городской шерстяной кофточке. Она решила подкараулить зверя, но для этого нельзя никуда отходить от уступа.

Маруся опустила ненужное сейчас чучело, сняла и натянула на себя пиджак, нахлобучила шляпу, а трубу поставила на место, чтобы в случае чего та не путалась под ногами. Потом она легла между мертвыми и затаилась, всматриваясь в ту сторону, куда ушли следы. Она не знала, сколько сможет выдержать на холоде, но уже не видела для себя никакого иного выхода из новой западни, которую подстроила ей судьба.

– «Если его не убить – я пропала, – думала Маруся. – Она слыхала, что барсы живут в одиночку и не вторгаются во владения друг друга. – Значит, только бы справиться с этим». – Она была так взвинчена, что почти не чувствовала холода, но он все-таки начал ее донимать. Маруся не ощущала течения времени – оно как бы существовало где-то вне ее представлений о реальности, но его прошло и не так уж много – она даже не успела продрогнуть до того самого момента, когда на густо-фиолетовом экране неба появилось угольно-черное изображение огромной кошки.

– «Главное – не зашуметь… не зашуметь…» – Маруся видела, что зверь смотрит в ее сторону, но чувствовала, что в темной массе слившихся тел ему не отличить живого от мертвых, надо было только во что бы то ни стало обмануть его чуткие уши. Она нацелила ствол пистолета в круглую голову, почти сливающуюся с вытянувшейся шеей, собралась с духом и включила фонарь.

Все, что происходило дальше, виделось ей потом в таком же растянутом темпе, как и катастрофа самолета: зверь мгновенно из черного превратился в ослепительно белого, точнее, стал сверкающе серебристым, и одновременно изумрудно загорелись его широко расставленные совершенно круглые глаза, в которых, как Марусе показалось, застыло самое обыкновенное удивление. Она несколько раз подряд нажала на спусковой крючок, стараясь держать ствол, выбрасывающий оранжевые вспышки, точно между зелеными огнями. Маруся ожидала чего угодно – что барс издаст леденящий кровь рык, яростно взвоет, бросится на нее могучим неудержимым прыжком, но ничего этого не произошло: не издав ни единого звука, он вяло и безразлично склонился набок. Маруся выждала несколько неимоверно долгих мгновений и осторожно двинулась к зверю, светя перед собой фонарем и не опуская ствола пистолета. Она обошла его на всякий случай со спины и приблизилась, готовая к немедленному отпору. Но все предосторожности оказались ненужными – из разбитой головы барса медленно источалась кровь, почти черная в желтом свете фонаря, и так же медленно оседали неровные края подтаивавшего под ее теплом снега. Все еще не веря в гибель существа, которое ей пришлось умертвить лишь потому, что природа поставила их в какой-то момент по разные стороны невидимого барьера, и дуэль эта уже по самим своим условиям исключала примирение, Маруся настороженно ждала, готовая при малейшем движении зверя опять пустить в ход оружие.

Убедившись, что барс мертв, она решила утром закопать его поглубже в снег, а пока пойти и постараться уснуть – восстановить силы и успокоиться. Теперь, когда спало напряжение схватки, и она могла расслабиться, ее залихорадило – тряслись ноги, мелко дрожали пальцы рук…

Маруся только сейчас заметила, что все небо сплошь затянулось тучами. По их виду она поняла, что погода портится надолго, и переменила свое решение: поиски их теперь отодвигались на неопределенное время, может быть, и на неделю, а запасов еды едва ли хватит уже и на три дня…

Маруся сходила к девочке, дала ей кусочек печенья, но есть та почему-то не стала.

– «Неужели даже жевать уже не может?» – ужаснулась Маруся. Она выжала в кружку апельсин и, придерживая голову девочки, стала понемножку вливать сок ей в рот. Та глотала, судорожно дергая худенькой шеей. Маруся скатала пуховые брюки, подложила их девочке под голову и укрыла курткой, подоткнув ее со всех сторон. Потом взяла чабанский нож, вернулась к барсу, перехлестнула ему веревкой передние лапы и приволокла по накатанной тропе к самолету. Тут она пристроила поудобнее фонарь и, ловко орудуя ножом, стала сдирать со зверя шкуру. Будучи уже много лет единственной женщиной в доме, она умела делать почти все, в том числе и свежевать баранов. Правда, это была работа мужская, но дед научил ее и этому. Марусю поразило, что никакой особой разницы между бараном и барсом она не заметила – и шкура снялась как обычно, и тушка мало чем отличалась от бараньей… И только когда она вытерла снегом окровавленные руки и поднесла фонарь вплотную к оголенному телу зверя, у нее от волнения перехватило дыхание: в этих наискось перевитых, туго сплетенных волокнах мышц, напоминавших в своей теперешней окраске поржавевший, но не утерявший своей прочности могучий стальной трос, угадывалась такая страшная сила, что Марусе даже жутко было подумать, что бы ждало ее, если бы она промахнулась, И что могло бы произойти потом с несчастной больной девочкой… И вот теперь эта красная тушка должна была стать их единственным аварийным запасом пищи…

Хотя днем ей удалось поспать, Маруся почувствовала себя совершенно измотанной. И все же, несмотря на это, взялась за свои записи. Она подробно перечислила все события минувшего дня, но рука ее продолжала выводить слово за словом уже не то, что она видела, а то, что думала: – «… Господи, что будет с этой девочкой и моими непокрытыми покойниками? Завтра ведь опять прилетят птицы, и может появиться другой, более удачливый зверь, а я могу промахнуться, мне страшно помыслить, что придется есть сырое мясо хищника… куда сразу подевались все люди, их же на земле было так много! Почему нас не находят, почему нас не спасают?.. Боже мой, как мне страшно, сколько же это может продолжаться?..». – Маруся отложила блокнот и откинула спинку кресла. – «Как в полете», – грустно улыбнулась она и, уже засыпая, подумала: – «Господи, почему я еще от этого всего не сошла с ума? … У меня уже больше ни на что нету сил, помоги мне, Господи!».

Проснулась она, когда уже совсем рассвело, и никак не могла понять, где она, и все пережитое представилось ей тяжелым болезненным сном. И эта катастрофа, и вообще все, что было прежде в жизни, виделись ей нереальными, совсем к ней не относящимися. Она почувствовала, что раскачивается вместе с креслом на каких-то невидимых качелях, и восприняла это как продолжение того же сна. И тут ее почти выбросил из кресла сильный толчок, вслед за которым раздался страшный грохот:

«Землетрясение» – догадалась Маруся и выбежала наружу. Ей бросилась в глаза припорошенная снежной пылью тропа со следами крови на ней, но она уже не вела к уступу – уступа не было. На месте прежней площадки, по-кошачьи выгнув спину, горбился высокий вал из камней, рухнувших сюда с нависавшего сверху гребня, и в самом центре этого вала, четко выделяясь на темно-сером угрюмом небе, стоял, раскинув руки, невысокий золотистый крест…

Маруся вспомнила последние сказанные ею вчера перед сном слова, ужаснулась невозможному и, опустившись на колени прямо в снег, по-детски беспомощно заплакала…

Теперь все дела Маруси свелись к одной только заботе о девочке. Даже за небом не надо было следить: погода испортилась настолько, что любые поиски могли привести лишь к гибели самих авиаторов. О горноспасателях Маруся даже и не думала, зная беспредельность гор, в которых произошло несчастье, и понимая по безрезультатности полетов, что местонахождение разбившегося самолета определить никак не удается.

А девочке становилось, по-видимому, хуже – она начала метаться, появился озноб, она уже не звала мать, и речь ее стала бессвязной. Единственное, что ей теперь могла давать Маруся, так это сок, выжатый из апельсинов, но их осталось к исходу дня всего две штуки. Ни лепешку, ни печенье девочка не принимала, словно начисто разучилась жевать. Вечером ей стало как будто лучше, и Марусе показалось, что кризис миновал. Она села возле нее и записала в дневник одно только слово – «Землетрясение», не решившись доверить бумаге свое, казавшееся ей постыдным обращение к Богу, считавшемуся ею несуществующим – просто красивой сказкой-утешением несчастных, и тем более у нее не хватило духа написать, что обращение это имело своим последствием чудодейственное захоронение ее недавних спутников, оскорбление человеческого достоинства которых она все-таки сумела предотвратить…

Оторвавшись от этих терзающих мыслей, Маруся вновь занялась девочкой – поправила ей немудреную постель, получше укрыла и стала гладить ее руку. И эта маленькая горячая рука вдруг как-то торопливо всунулась в Марусину ладонь и затрепетала в ней испуганным зверьком. Тогда Маруся тихонько запела известную ей еще с детства горянскую колыбельную песню, мелодия ее знакома, наверное, каждому человеку, родившемуся в этих горах, потому что была она песней всех матерей здешнего народа, хотя ни одна из них никогда не учила ее слов. Знать в ней надо было всего две строчки: «Спи, мое нежное зернышко, Будешь и ты колоском…». А дальше каждая мать сочиняла свое, куплеты рождались на ходу, как песня ашуга, слова сплетались в бесконечный звуковой узор, и петь эту песню можно было так долго, пока ребенок не засыпал – хоть до утра. Горячий зверек в Марусиной руке потихоньку успокоился и затих, и девочка впервые за все эти дни улыбнулась, все также не открывая глаз. Скорее, это была только тень улыбки – слабо дрогнули веки и чуть приподнялись уголки потрескавшихся губ, но и такое едва уловимое проявление внутреннего движения дало Марусе ниточку надежды. И, боясь потерять кончик этой ниточки, она уже не выпускала горячего зверька, слабо шевелившего своими лапками-пальчиками. Ей казалось, что если не выпускать руку девочки, то за нее можно удержать что-то все время ускользающее, какое-то неведомое, неуловимое вещество существования, присутствие которого в человеке и есть, наверное, сама жизнь. Она пела долго, даже и тогда, когда почувствовала, что девочка уже спит, и не уловила момента, когда заснула сама.

Проснулась она с тягостным ощущением стоящей рядом беды и сначала душой, а уж потом умом постигла, что рука девочки обжигает ее нестерпимым холодом, проникающим в самое сердце, будто кто-то положил на него тяжелый кусок льда…

Маруся похоронила девочку рядом с общей могилой, под пирамидкой из таких больших камней, которые только смогла дотащить на своем брезенте. Сначала она хотела положить ее рядом с матерью – Маруся даже помнила, что та должна быть возле самого креста, предназначавшегося первоначально совсем для другой цели, но это оказалось невозможным – вал хотя и образовался из самых разнокалиберных обломков скалы, однако преобладали в нем огромные, совершенно неподъемные для человека глыбы. И Маруся поняла, что уже никто и никогда не сможет забрать отсюда ее покойников и вечно лежать им здесь, на этой холодной, взметнувшейся под самое небо, срезанной вершине горы.

Когда пирамидка была совсем готова, Маруся вынула из ее бока крупный камень и в образовавшуюся нишку поставила зеленого ежика…

Теперь, когда она осталась совершенно одна и уже не люди, а только обстоятельства приковывали ее к этому месту, Маруся могла себе позволить подумать о своей собственной судьбе. Прежде всего, у нее возникло безумное желание убежать отсюда вниз, в тепло прогретых ущелий, и, следуя за течением рек, добраться до ближайшего жилья. Это показалось вполне осуществимым. Маруся даже начала мысленно проходить возможный маршрут, но тут же увидела бессмысленность подобной попытки: на первых же километрах ее сапоги или туфли, изрезавшись об острые камни, обратятся в нечто совершенно непригодное для дальнейшего передвижения. А лавины, а камнепады, а просто скачущие тут и там по склонам и в кулуарах отдельные камни, достигающие порой размеров весьма грозных? А звери, змеи? И главное – не известно, куда идти, потому что, двигаясь за током воды, упираешься не только в неперебродные бешеные реки, врезающиеся из боковых ущелий в ту, что ты избрал своей проводницей, но порой и она, твоя надежда, ныряет в глубокие каньоны, и обойти их удается, затрачивая неимоверные усилия на преодоление зачастую почти отвесных склонов в зажавших поток теснинах. А от вершины, на которой она находится, начинается несколько ущелий… Какому из них отдать предпочтение, какое приведет тебя к людям кратчайшим путем, если вообще приведет? И сколько километров до ближайшего кишлака или аула – пятьдесят, сто, триста?..

Марусе, выросшей в горах, не надо было задавать себе по порядку все эти вопросы – они в долю секунды словно перемололись каким-то счетно-решающим устройством и моментально выдали ответ: что бы ни было, от самолета уходить нельзя – это верная гибель. Единственная надежда – помощь с неба… И она начала метаться по всей площадке, поминутно обращая свои взоры к серому панцирю туч и вслушиваясь в малейший похожий на звук мотора шум. но шумов было много, и все они своим происхождением были обязаны воде, рождавшейся под ледниками и снежниками и устремлявшейся вниз бесчисленными струйками, ручейками, речками, потоками, водопадами…

Только сейчас Маруся постигла весь ужас своего одиночества. Даже с покойниками было не так страшно – «покойник ведь тот же – 174 человек, только мертвый», а теперь рядом с ней – никого… Наконец, она убедилась, что никакого самолета сегодня быть не может, и перестала метаться.

– «Надо взять себя в руки» – говорила она себе, и сама себя не слышала, сама себя не слушалась» К ночи, опять совершенно измотавшись, она буквально свалилась на свое кресло, но у нее все же достало сил снова подняться, внести в блокнот прошедший день, влезть в доставшийся ей как бы по наследству пуховый костюм и улечься на креслах, впервые за все эти дни заняв горизонтальное положение. Уже засыпая, она услышала слабый гул самолета – того самого, что пролетает здесь через день дальним рейсом… Спала она крепко, без снов и пробуждений, и это была первая ночь, когда ее не терзал холод…

Маруся проспала и весь следующий день, такой же тусклый, как и предшествующий, и, проснувшись уже ночью, почувствовала, что в окружающей ее обстановке произошла какая-то перемена. Она не стала зажигать фонарь и несколько минут лежала не шевелясь, вся обратившись в слух, пока не поняла, что не слышит ни единого звука. В первый момент она подумала, что оглохла, и испугалась, но, крикнув, услышала свой совершенно обычный голос, «нет шума воды – наконец, догадалась она – это же ночь, мороз прихватил снежники и все ручьи уснули… Почему же я тут раньше этого не замечала?.. Просто не до этого было…».

Но обнаружила Маруся и нечто другое – в самолете пахло керосином, и не отдаленно, как все время, а резко – запах был очень свежий и четкий. Засветив фонарь, она прошла весь салон, но нигде ничего не нашла, и только выйдя из самолета и обойдя вокруг него, углядела широкое мокрое пятно. Осмотрев то место, где крыло отломилось от фюзеляжа – там желтело пятно, – она установила, что керосин сочится из надорванной, но еще держащейся алюминиевой трубки, Маруся принесла найденный в рюкзаке примус, отвернула заливную пробку и попыталась его заправить, но керосин вытекал так вяло, что на это дело потребовалось бы, наверное, часа два. Тогда Маруся опять сходила в самолет, отрезала там полоску от обрезиненного коврика и скрутила из нее нечто вроде пробки. Теперь она смело доломала трубку, заполнила примус и плотно закупорила отверстие приготовленной затычкой. Покончив с этим делом, она долго терла руки снегом, но запах не проходил, и Маруся сказала сама себе: «какое это сейчас имеет значение?..» Небо все еще было затянуто тучами, и Маруся поняла, что погода прояснится еще не скоро. Остаток ночи она провела в полудреме и никак не могла сосредоточить свою мысль на чем-то одном – думы ее как в чехарде перескакивали друг через дружку, перебирая и события последней недели и какие-то далекие, совершенно ненужные теперь обрывки прошлой жизни.

Медленно и тягуче, утекая минута за минутой, миновали еще трое суток, и как ни растягивала Маруся последние крохи последней лепешки, кончилась и она, но на следующий день вернулось солнце, небо окончательно очистилось и голубой надеждой вновь отразилось в покрасневших от яркого света марусиных глазах. Ее уже давно и основательно точил голод, но она никак не могла заставить себя приняться за барса. К вечеру, пересилив неизвестно почему возникшее отвращение, Маруся откопала окаменевшую от мороза тушку и отрезала от нее небольшой кусок – такой, чтобы его можно было сварить в кружке, натопив в ней воды, одна за другой сгорали длинные и долгие ветровые спички, а «шмель» непонятно почему никак не желал разжигаться. Вконец измучившись, Маруся яростно отшвырнула бесполезный примус и решила есть мясо сырым. Но от одной этой мысли к горлу вдруг подкатила такая мутная волна, что унять ее удалось, только долго жуя снег.

Господи, что же это на меня всё наваливается! – подумала она.

В этот вечер Маруся никак не могла заснуть, и когда услышала приближение все того же дальнего рейса, она, не выходя из самолета, а только высунув за брезент руку, выстрелила, почти уж и не надеясь на успех, последней пистолетной ракетой и бросила в темноту и саму ненужную больше ракетницу… Она уже задремывала, когда ей показалось, что вдалеке снова возник гул мотора, решив, что ее заметили с дальнего рейса и теперь возвращаются, Маруся схватила ракету-трубку и пулей выскочила наружу. Но она ошиблась – это был не тот самолет, а два других, летевших рядом. Дернув за шнурок, она пустила ракету, оказавшуюся зеленой. Самолеты ушли, и через какое-то время вернулись, но не с той стороны, куда улетели, а с той, откуда появились в первый раз. «Это же военные, – догадалась Маруся, – гражданские парами не летают… может быть, они и не вернулись вовсе, а прилетели совсем другие?» И еще две ракеты помчались в небо, и опять самолеты улетели, не меняя своего курса.

«Бог троицу любит!» – вспомнила Маруся и побежала в самолет. Там она схватила свой нефритовый нож и начала быстро сдирать обшивку кресел. Надрав порядочную кучу тряпья, она, присвечивая себе фонарем, вытащила затычку из трубки, где брала керосин, пропитала им кусок за куском, отошла подальше от своего жилья и сложила их в кучу. И когда опять показались самолеты, Маруся подала свой сигнал, швырнув в темноту ночи высокий столб пламени.

«Не может быть, чтобы и теперь не заметили, – лихорадочно соображала она. – Эти все замечают… должны замечать… служба у них такая…» И с каким-то отчаянием последней попытки она принялась дергать шнурки ракет, отправляя их друг за другом вдогонку, пока у нее не осталась одна единственная невыстреленная трубка. Но тут словно кто-то схватил ее за руку, и эта самая последняя ракета так и не была ею израсходована: «Не может быть, чтобы не заметили», – сказала она и поплелась спать…

Утро не принесло ей ничего радостного, вчерашнего солнечного дня как будто вовсе и не было, тучи висели низкие и неподвижные, точно их приклеили к потерявшим свою белизну и утонувшим в сизых табачных клубах вершинам гор. Маруся еще раз попыталась разжечь примус и опять безрезультатно. Тогда она попробовала применить свой вчерашний способ с обшивкой, но и из этого ничего не получилось – огонь был слишком высокий, быстро прогорал, и пристроить на нем кружку так и не удалось.

…Через несколько дней, в ясный полуденный час прилетел вертолет. Устроив небольшую метель, он опустился возле самого самолета, и едва перестали мелькать над ним бесконечные лопасти, из овала распахнувшейся двери выпрыгнули пять человек и поспешно устремились внутрь разбитого самолета. Солнце, косыми стрелами пересекавшее длинную трубу салона, высвечивало ряды пустых, местами ободранных кресел и затерявшегося среди них неподвижного одинокого человека, сидящего справа в последнем ряду.

Прибывшим, наверное, показалось, что это и не человек вовсе, а дух смерти и запустения, пассажир-призрак, стерегущий свой вросший в глубокий снег огромный пустой гроб, во всяком случае, они подошли не сразу, а когда, наконец, решились приблизиться, то увидели огромные, живые, пронзительно синие глаза, доверху налитые слезами, и когда эти слезы потекли, – в первый момент почудилось, что это не слезы текут, а выплескиваются сами глаза, В прозрачном голубовато-льдистом лице девушки не было больше ничего живого – только эти непомерно большие, наполненные страданием глаза.

– А где остальные? – спросил один из прибывших. Она ничего не ответила и только, повернув голову к иллюминатору, показала взглядом, люди торопливо вышли наружу и увидели припорошенную снегом тропу со следами давней крови. Они было двинулись по ней, но тотчас остановились: их внимание привлекли походный примус и почти целая туша какого-то животного. Шагов через двадцать им попалась задубевшая, с набившимся в шерсть снегом желтоватая шкура барса. Кругом валялись ракетные гильзы, пустая ракетница, чернел жирный след костра… Они медленно продвигались вперед, пока не увидели каменную пирамидку и там что-то зеленое, словно у нее из бока рос пучок ранней весенней травки. Подойдя ближе, они разглядели, что это никакая не травка, а примостившийся в нишке грустный зеленый ёжик. Они обошли пирамидку, и перед ними открылась огромная могила – каменный холм которой, был сложен из крупных обломков скал, как бы сцементированных напрессованным между ними уже затвердевшим снегом. Венчался могильный холм золотым трубчатым крестом, связанным посредине куском нейлоновой веревки. Люди молча разглядывали это непонятное погребение, дважды обошли его кругом, но не нашли никакой приметы, которая смогла бы пролить свет на его возникновение.

Они вернулись к Марусе. Она безучастно и недвижимо сидела в той же позе, и слезы все текли и текли по ее ввалившимся щекам. Только теперь они заметили, что перед ней на откинутом из спинки переднего кресла столике лежат пистолет, ручная ракета и коричневый блокнот с вложенным в него карандашом.

Один из прибывших, судя по всему, врач, попросил своих спутников подождать и начал осматривать девушку. Проверил пульс и, неодобрительно покачав головой, спросил:

– Вы можете отвечать на вопросы?

Маруся повела глазами от виска к виску, и все поняли: «Нет».

– Но хотя бы подтверждать наши слова вы можете?

Маруся утвердительно сомкнула ресницы, словно произнесла: «Да».

– Есть здесь еще кто-нибудь кроме вас?

– «Нет».

– Значит ли это, что все пассажиры погибли?

– «Да».

– А ребенок отдельно? Кто же их похоронил?

Нет ответа.

– Тут был кто-нибудь?

– «Нет».

– Ничего не понимаю! Не вы же, в конце концов?!

Короткая, похожая на раздумье пауза, и затем подтверждение сомкнутых ресниц.

– Ну, знаете, изумился один из пилотов, – или она не в порядке, или мы все с ума посходили…

– Нервное потрясение, конечно, тяжелейшее, – сказал врач, – но признаков невменяемости я у нее не нахожу, как не нахожу и объяснения тому, что здесь произошло…

Он достал из своего чемоданчика список пассажиров злополучного рейса и спросил Марусю:

– Вы можете назвать свою фамилию?

Она замедленным, неточным движением дотянулась до кармана кофты и вытащила паспорт. Врач полистал его, отчеркнул в списке против ее фамилии жирную галку, подумал немного и начал ставить против всех остальных фамилий аккуратные тоскливые крестики. Увидев, как эти крестики ползут по листу все ниже и ниже, Маруся снова заплакала, но уже не беззвучно, а с приглушенными стонами, содрогаясь и всхлипывая…

Вертолет ввинтился в фиолетовый горный воздух, сделал неширокий прощальный круг над роковой вершиной, и Маруся увидела внизу среди скал уменьшившийся холмик братской могилы, возле нее – пирамидку с вкрапленным в нее крохотным зеленым пятнышком и привязанный к ним красноватой ниточкой тропы мертвый самолет – серый печальный крестик на ослепительно белом снегу…

…Больница, куда поместили Марусю, стояла на окраине большого города и окнами смотрела в сад, за которым легкими облаками плавали в небе как бы сами по себе нежные очертания горного хребта. Состояние Маруси оказалось не столь опасным физически, сколь тяжелым по изменениям со стороны психики, поэтому ей отвели отдельную палату рядом с постом дежурной сестры. Недели через две, когда она немного окрепла и смогла подниматься с койки, к ней пришел какой-то человек, видимо, следователь и попытался узнать у нее подробности катастрофы. Но так как Маруся по-прежнему молчала, он так и ушел, нисколько не продвинувшись в своем расследовании.

С первого же дня, как только Маруся вновь обрела возможность двигаться, она начала помогать сестрам в их хлопотных обязанностях – разносила больным лекарства и градусники, опекала лежачих: кормила, умывала, протирая влажной тряпочкой, поднимала их настроение своей молчаливой лаской, но если кто-нибудь из больных, растроганный, пытался взять ее за руку, она испуганно отдергивала ее и убегала в свою палату, где долго тихо плакала. Заметили и другую особенность в ее поведении: стоило ей взглянуть в окно, где синела цепь гор, или услышать какой-нибудь мерный однообразный шум, она тут же обращала очи горе и долго напряженно прислушивалась.

– С Богом разговаривает, – догадалась одна из ее подопечных, старая, калечная женщина. Больные сразу полюбили Марусю, сестры в ней души не чаяли, особенно одна – пышная добрая блондинка по имени Гулиса, приходившая на дежурство непременно с каким-нибудь изысканным лакомством, которым всегда щедро делилась со своей безмолвной помощницей.

Однажды к Марусе приехал дед. Она ему страшно обрадовалась, целый день от себя не отпускала и передала ему свой дневник, объяснив жестами, чтобы он его берег и надежно сохранял. Гулиса, в этот день не дежурившая, каким-то образом узнала о прибытии Чуйляк-батыра, примчалась в больницу и имела с ним долгий разговор. Она рассказала ему, что врачи находят у Маруси глубокое нервное потрясение и советуют отправить ее в местность с равнинным рельефом, потому что горы, торчащие здесь, куда ни посмотри, вызывают у нее травмирующие острые воспоминания.

– Нужно, чтобы все покрепче позабылось, – объясняла Гулиса, – иначе она вообще с ума сойдет, почитайте ее дневник – сразу все поймете… Правда, для такого переселения нужно много денег, но пусть Чуйляк-батыр не беспокоится – Гулиса все сделает сама, потому что ее близкий друг – сам Шарадов – да, да, наместник Бога в нашей религии. Он с ее слов все про Марусю знает – и что она была неверующей, и что теперь верит, но неизвестно кому поклоняется. Но раз она крестится справа налево, то он ее направит по межкультовому обмену в Святоградск, где у него обширные не только служебные, но и личные связи, и его друзья позаботятся о Марусе – хорошо пристроят и никому не позволят ее обидеть…

Такова вкратце предыстория появления Маруси в «Неугасимой лампаде»…

Уже несколько месяцев я пишу эту главу, которая в моих записках-заготовках значится «Суета», и не перестаю о ней думать. Точнее, думаю обо всей книге, но об этой главе особенно, в ней получилось очень много покойников, но не тех, отпетых, а обыкновенных покойников, бывших до этого нормальными, хорошими людьми. Все эти месяцы я всегда рядом с Марусей, вижу каждый ее шаг, жалею ее, сострадаю ей. Вот уже много дней я неотлучно нахожусь возле нее в горах, хочу заставить ее делать то, что, как мне кажется, она должна там делать, но она каждый раз поступает так, как считает нужным, а не так, как хочется мне.

Я пока что очень мало думаю о Парашкеве – какие-то обрывки воспоминаний долетают до меня, мелькают где-то позади, за пределами главной работы мысли. Я еще к ней, к Парашкеве, не подошел, до нее мне надо преодолеть порядочное расстояние, написать немало страниц, которые я уже вижу почти зрительно, но Парашкева не хочет ждать и приходит ко мне сама, приходит по-осеннему черной сентябрьской ночью – как раз в ночь полного лунного затмения. Накануне я допоздна писал, хотя написал не так уж много страниц, но это были очень тяжелые страницы, и на следующий день я не только не написал ни одной, но не имел силы и даже желания хотя бы перечитать уже написанное. Перед сном я принял душ и облачился в купальный халат – он великодушно принял меня в свои уютные красно-сине-белые мохнатые объятия, я укутал капюшоном мокрую голову, залез под одеяло и тут же уснул.

Сначала ничего не было, во всяком случае ничто не зафиксировалось, как у человека до его рождения, но в какой-то момент начался этот сон: четко и определенно возник зрительный образ, и тленно от него стало развиваться действие.

Маленький домик, плоский, одноэтажный, с широким окном, похожий на жилище путевого обходчика или, скорее, на его будку.

Я вхожу в него – мне он отведен на время командировки – и вижу спартанскую обстановку – точь-в-точь как в любом номере провинциальной гостиницы, только какие-то телефоны на столике-пульте. Их много. Я решаю, что это служебная железнодорожная связь, потому что все это действие происходит вроде бы на железной дороге, которая еще строится и в то же время уже действует, А потом сразу я иду вместе со своим коллегой вдоль заснеженного полотна – видны только рельсы, одна колея – и рассказываю ему что-то по делу, мы задерживаемся возле небольшой кирпичной будки, смотрим ее техническую начинку и, едва отойдя от нее, тут же оказываемся возле станции, на перроне которой и стоит тот домик-гостиничка. Уже вечер, моментально становится совсем темно, но станция довольно ярко освещена электрическими лампами, дающими тревожный синеватый свет. На платформе а, может быть, это уже небольшая площадь в поселке, стоят разные ларьки, в одном из которых – газетном – почему-то продают соленые огурцы в маленьких прозрачных пакетиках. Порции мизерные – просто по кусочку с четверть огурца, но дают их по списку как ужасный дефицит, нас, приезжих, в этом списке нет, и я называю журнал, от которого мы приехали, – «Неугасимая лампада», кажется, я в нем уже не работаю и даже сначала хочу назвать какое-то агентство, имеющее ко мне более конкретное отношение, но потом все же называю «лампаду» – то ли потому, что приехал именно от нее, то ли вижу на прилавке ее номера и думаю, что мужчине-киоскеру это будет более знакомо. Он говорит: «Как же, как же, знаю, знаю…» и выдает нам два пакетика.

И тут же я оказываюсь не то в мастерской, не то в складе, где мастер-художник вручает мне две чеканки – одну стального цвета для моего коллеги, а другую, латунную, мне. На первой изображен какой-то храм с шатром, напоминающим церковь в Коломенском, на второй – справа башня, похожая на какую-то очень знакомую, и уходящая влево от нее беспредельная площадь, вроде бы… нет, не могу сказать, что это за площадь…

Мастер провожает меня до моего дома, но это уже домик тот и не тот. Он просторнее, богаче обставлен: посредине комнаты столик с вазочкой и в ней что-то вроде цветов, у одной стены невысокий трельяж с полированным подзеркальником, какой-то сервант, тумбочки, кресла. В креслах сидят двое-трое парней и о чем-то беседуют, похоже, что «умно рассуждают», интеллигентно коротая время. Я сажусь в кресло в другом конце комнаты – спиной к разговаривающим, и тут же передо мной возникает Парашкева. Как она вошла, входила ли вообще или находится тут давно? – Эта мысль только мелькает, и я на ней не сосредотачиваюсь. На мне – мой купальный халат, он не только не завязан, но даже широко распахнут, и я под ним совершенно голый. Но мне не хочется убежать, спрятаться, накрыться, как это обычно бывает во всех других снах, меня совсем не смущает моя нагота – то ли потому, что я уже стар, то ли потому, что я в комнате как будто один, и все эти люди – только видимость людей, а на самом деле их не существует.

Парашкева тоже почти не одета, во всяком случае, на ней только короткая рубашка непонятного неопределяемого цвета, плечи ее не покрыты и матовы, длинные ноги босы. Я знаю, откуда она пришла, и понимаю несоответствие этого ее лицу – румяному лицу здоровой и цветущей живой женщины: темные, почти черные глаза смотрят живо, внимательно и осмысленно, расчесанные черные волосы прямой блестящей массой стекают к плечам, немного не доставая до них. Губы накрашены ярко и сочно очень чистым красным цветом, чуть-чуть отливающим в малиновость. Я удивляюсь, что лицо ее совершенно такое же, каким я видел его в те дни, когда она еще была жива и совершенно здорова, Я ее вообще хорошо помню, может быть, потому, что она оказалась первым человеком, которого я увидел, придя наниматься в «Неугасимую лампаду». Она разговаривала с человеком, принимавшим меня на работу, и демонстрировала ему какие-то фотографии, сделанные ею на скачках. Она показалась мне чуть-чуть излишне яркой, видимо, впечатление это усугубляла накинутая на ее плечи черная цыганская шаль, усыпанная розами чистого красного цвета, слегка отдающими в малиновость. У нее был очень звонкий, еще почти девчоночий смех, являвший непосредственность натуры, и, помнится, меня очень удивила весть, что она стала возлюбленной Отпетова. я тогда так и не смог найти для себя ответа на вопрос «Почему?»

– Почему? – спрашиваю я ее сейчас, притащив свой вопрос через многие годы в этот странный сон.

– Я люблю его… – отвечает она, не вложив в свой ответ даже оттенка какой-либо эмоции.

– Но любить и быть возлюбленной – не одно и то же…

– Да, быть возлюбленной, конечно, не то, что быть любимой. Возлюбленная – это та, что только возле любви, послушай: возл… любленная… – Слышишь разницу? Но ты не обижай его! До меня дошло, что ты обижаешь его, и я пришла просить тебя не ожесточать своего сердца.

– Я не обижаю его. Его нельзя обидеть больше, чем он обидел тебя и многих других людей…

– Значит, все-таки обижаешь… Мне кажется, это похоже на мщение …

– Мне не за что мстить ему. Он меня просто не успел уничтожить, и поэтому я могу рассказать людям, как он уничтожил других. Он уничтожил бы и тебя, но не успел: ты ушла чуточку раньше, чем ему понадобилось от тебя освободиться. Он еще только начал подумывать об этом.

– Откуда ты знаешь его думки?

– Я о нем знаю больше, чем он сам, потому что он многое за собой забыл, а я помню… Не специально помню, просто в голове у меня такой магнитик, который всю жизнь обрастает гвоздиками-детальками и сейчас уже похож на ощетинившегося ежика, и когда мне вдруг становится нужен какой-нибудь из этих гвоздиков, я каким-то непонятным образом распознаю его в густой чаще колючек, отрываю от магнитика и заколачиваю в нужное мне место…

– Наверное, ты прав… Когда я уже закрывала последнюю дверь, он и вправду сделал что-то такое, что могло бы мне повредить, но все это уже не имело значения…

– Для тебя – да, но для близких твоих людей…

– У меня уже не было близких людей, потому что настает момент, когда все люди отлетают куда-то далеко-далеко… я тогда стала для него недосягаемой. Поэтому не обижай его…

– Он обидел так много людей и не меньше погубил, а ты его защищаешь!

– Я люблю его…

У нас идет какой-то странный разговор, и я силюсь понять, что именно в нем «страннит». И только после вот этих последних ее слов понимаю – мы тасуем время. Она бы должна сказать эти слова в прошедшем – я ведь знаю, откуда она пришла, и она знает, и знает, что я знаю. О нем же мы говорим, не называя его по имени, но знаем, что речь идет именно о нем, и он у нас почему-то как будто в прошедшем времени – он для нас обоих вроде бы мертвый, хотя упоминаем его как живого, в настоящем времени.

…Звонит один из телефонов, и я подходу к трубке, откуда-то издалека слышится знакомый голос – это Василий Павлович. Он мне сообщает что-то о Низоцком и еще о ком-то, но я почти ничего не слышу, разговор обрывается, и я возвращаюсь к Парашкеве.

Моего кресла почему-то нет, на его месте оказывается раскладушка, и я осторожно сажусь на нее. Парашкева устраивается напротив – как мне кажется, на подзеркальнике трельяжа, и упирается босыми ступнями мне в колени.

– За что… За что… – с какой-то нездешней тоской повторяет она совершенно непонятные мне слова, и сердце мое захлебывается жалостью. Я беру в руки ее ступни, носки которых оттянуты, не как у балерины, а как у гимнастки, выполняющей упражнение, ноги ее прохладны – не холодные, как у покойника, а просто прохладные, чуть влажные живые ноги. Я целую их немножко выше пальцев – сперва одну, потом другую, и слезы мои капают на белую матовость кожи, я вижу, что и она плачет, и мы не можем больше говорить, потому что мешают люди, но нам нужно еще обменяться какими-то очень важными мыслями, и мы уговариваемся встретиться и договорить где-то в другом месте, Парашкева предлагает Святоградск, а мне кажется, что лучше будет в Софийске. Ей нравится Софийск, но она боится, что мы там можем разминуться.

– Я в Софийске плохо ориентируюсь, – признается она. – Я там помню только одну могилу… – и она называет какое-то греческое имя, проснувшись, я не вспомнил его – На ней был приметный верный камень, вроде памятника, но кому-то потребовалось его снять, – сокрушается Парашкева, – но ничего, я эту могилу найду и без всякого камня…

Меня что-то отвлекает, какая-то суета – наверное, те люди, и, повернувшись обратно, я вижу, что Парашкева уже стоит одетая, чтобы уходить. У нее в руках даже что-то вроде сумочки. На ней странное, давнего покроя платье, такие тогда никак не называли – платье, и всё, они все были одинаковыми, теперь про него сказали бы «миди»: кремовое платье с черными пятнами – не круглыми, а неровными, неправильной удлиненной формы, а проще сказать, бесформенными пятнами. А, может, оно было черное с кремовыми пятнами, во всяком случае, черного цвета на нем было больше – он преобладал. Снизу по подолу проходила узенькая полоска, тоже черно-кремовая, словно он обшит лентой, вроде бордюра, наклеиваемого над обоями. Но лицо Парашкевы уже совсем другое – бело-меловое с синеватостью фарфора, и на нем красным пятном кричат губы, нарисованные на этом потерявшем объем изображении в виде чуть растянутого сердечка, Она, как-то едва прикоснувшись, трогает мою руку своими похолодевшими пальцами и, не оглядываясь, идет нешироким коридором к дверям. И я вижу, что она, несмотря на необычность лица, совершенно такая же, какой я ее когда-то знал. Она уходит от меня своей прямоугольной спиной – такой ее делает это странное старомодное платье с прямой незаосиной талией и прямыми же ровными угластыми плечами – тогда носили такие плечи, подкладывая в те места, куда пришивались рукава, ватные подковы, именуемые, если мне не изменяет память, «плечиками». Она медленно идет к двери и куда-то исчезает, но не в дверь, потому что дверь не открывалась. В одно мгновение мне показалось, что она, отразившись в стенах коридора, растворилась в них, но это впечатление было столь мимолетным, что я тут же усомнился в своем предположении. Я вернулся в комнату и увидел на раскладушке свой красно-сине-белый купальный халат. Он лежал как бы ничком, раскинув руки-рукава, но не это меня поразило: откинутый на спину капюшон с изнанки был в крупную клетку – черную по желтому полю…

Проснулся я мгновенно и полностью, и голова моя сразу заработала четко и ясно. Сон, не просто оборвавшийся, а законченный, завершенный, жил перед моим мысленным взором, схваченный во всех его подробностях. Ускользало только произнесенное Парашкевой греческое имя, вернее имя и фамилия, или, возможно, имя и прозвище, впрочем, я бы не поручился, что это было именно греческое и обязательно имя – не исключено, что она сказала что-нибудь из латыни, во всяком случае, мне запомнились, два слова, начинавшиеся оба на «В». Сама же Парашкева стояла у меня перед глазами живей живой – спокойная, чуть вальяжная, но без малейшего намека на суетность. Я не мог отделаться от впечатления, что она и сейчас где-то здесь, рядом, и, чтобы освободиться от этого наваждения, поднялся и пошел по квартире, зажигая все лампы, которые в ней есть. Конечно, я ничего не обнаружил и, возвратившись в свою комнату, спохватился, что на мне все еще купальный халат. Я переоделся в приготовленную с вечера пижаму, а халат бросил на кресло. Опасливо покосившись на капюшон, я убедился, что он изнутри совершенно такой же, как и снаружи, и вообще расцветкой своей не отличается от всего остального халата. Я очень боялся, что до утра. забуду свой сон, что «засплю» его, но он виделся мне таким четким, и я настолько уже проснулся, что понял: не забуду. И, как видите, – к счастью или к несчастью не забыл.

Сны вставлены во многие произведения, и я тут, видимо, не буду оригинален, но этот невыдуманный, не сочиненный авторский сон, может, как мне кажется, что-то прояснить в его позиции.

Раннее утро, неприсутственный час. Прихожанская Отпетова.

Маруся пылесосит ковер. Входит Элизабет, нагруженая пакетами с провизией.

ЭЛИЗАБЕТ: Собирайся, дочь моя, двигаем на лоно…

Маруся на ее слова никак не реагирует, она стоит к ней спиной и работы своей не прекращает.

ЭЛИЗАБЕТ заходит «с фронта» и в голос, стараясь перекричать пылесос:

– Да выключи ты свой граммофон! Хотя черт с ним, никак не привыкну, что ты глазами слушаешь… Собирай, говорю, свою котомку, в командировку отбываем. Ну, что ты глаза напялила, не знаешь, как в командировку ездят? Да не бойся, не за море-окиян, всего полсотни верст и будет, приказано явиться на дачу к Самому: прием у него какой-то намечается, так мы с тобой прибрать там должны, да все приготовить честь по чести, а потом убрать – день готовим, день обслуживаем, день прибираем – итого два дня… что, не поймешь этой арикмехики – день приезда, день отъезда – за один день, харчи казенные, транспорт тоже – туда-сюда доставят в лучшем виде на отпетовской машине. Обожаю на автомобиле кататься: ни тебе в бока толкают, ни тебе на ноги наступают, ни тебе матюков, ни тебе пятаков – так бы я и весь век ездила… одно слово: автомобиль – лучшее средство передвижения верующих через своих представителей…

Бешено вертятся колеса, отскакивают назад сады, избы, перелески, извиваются зигзаги заборов, фыркают проносящиеся навстречу автомобили, а мотоциклы хрюкают как недовольные поросята. У стрелы-указателя «Кротовое» машина срывается с магистрали на лесную дорогу, вкатывается в солидный дачный поселок, колеса прекращают свое верчение, некоторое время еще подвизгивают на юзе, и машина, вильнув задом, останавливается у высокого зеленого забора, уткнувшись носом в железные ворота с врезанным в них большим фотографическим портретом немецкой овчарки, под ним выведенная вязью белая масляная угроза: «Во дворе злая собака!», а строчкой ниже угловатым басурманским шрифтом дополнено: «И беспринципная!»

ЭЛИЗАБЕТ: Неужто так и не смывается?

ШОФЕР: Видать, тот, кто приписал, сумел и приворожить вусмерть. Уж чего только мы с этой «беспринципностью» ни делали – и скоблили, и закрашивали, и зубилом забивали… изничтожим, можно сказать, под корень – и следа не заметно, заново покрасим, трафаретом про собаку зафиксируем – красота и благолепие… утром придем, а «беспринципность» тут как тут – за ночь опять на свое место пробилась, как трава сквозь асфальт. Недавно совсем уж на капитальную меру пошли: всю воротину заменили – новенькую с завода привезли, и такой краской окрашена, что к ней уже ничего не пристает, даже трафарет наш на самом заводе химическим способом при полной тайне нанесен. Ну, думаем, лады – избавились! А наутро глянули – отцы-радетели! – она обратно на своем заколдованном месте… Так и плюнули… Сам-то побесновался, поразорялся, даже давление подпрыгнуло, а потом и смирился, вроде бы попривык – куда же против такого асмодейского деяния попрешь? Видно, уж ему на роду написано всю жизнь мыкаться с этой беспринципностью на фасаде… Можно было бы, конечно, опять саму дачу поменять, но не факт, что и там то же самое не повторится… В конце концов можно и с беспринципностью прожить…

Оскверненная половинка ворот медленно отошла в сторону, и они въехали во двор, а воротина мгновенно, словно нож гильотины, просвистела вдоль заднего бампера, отрезав их от улицы.

Выйдя из машины, Маруся огляделась вокруг, и глаза ее изумленно расширились. Да и было от чего. По обе стороны от ворот вдоль забора тянулась вторая, внутренняя ограда из густо заплетенной колючей проволоки. Две ее секции, дублирующие ворота, сейчас были широко распахнуты. Слева, вдоль стены большого сарая, в пространстве, затянутом крупноячеистой сеткой, с тигровой неторопливостью однообразно бродили взад и вперед два здоровенных, заросших шерстью, пса с бородатыми, тупо обрубленными мордами, похожие на крупных эрдель-терьеров, только совершенно черные. Свирепая овчарка, изображенная на воротах, показалась бы рядом с ними просто добродушно-ласковой дворняжкой – такая сумеречная злоба тлела в их мутных, словно затянутых масляной пленкой глазах, на дне которых время от времени короткими вспышками проскакивали зеленовато-желтые волчьи искры. Стоило сдвинуть створки вторых ворот и открыть врезанную во внутреннюю ограду зарешеченную калитку собачьего вольера, как оба зверя принимались, также не спеша, циркулировать в образованном внешним и внутренним заборами и опоясывающим всю территорию дачи коридоре, их ледяное спокойствие лучше всякой устрашающей надписи предупреждало, чем может закончиться любая попытка преодолеть этот «водораздел» между отпетовской цитаделью и всем остальным миром.

Маруся все это поняла и как бы мысленно прочитала за те считанные секунды, пока она обводила взглядом место, в которое попала впервые. Не случайно пришло ей на ум и слово «цитадель» – оно как нельзя точнее определило то, что здесь увидела Маруся.

Весь двор был устлан широкими железобетонными плитами, в центре его бугрилась большая круглая клумба, сплошь засаженная крупными желтыми цветами. Их стерегли окрашенные серебрином мрачные гипсовые гномы, держащие наперевес короткие пики. Перекрещиваясь, пики образовывали низкий остроконечный заборчик, словно цветы были помещены в колючую железную корзину. У самых ворот, оборотившись к ним широким окном, расположилось кряжистое одноэтажное здание, напоминавшее своим непроницаемым видом проходную какого-нибудь режимного завода, но, в отличие от таковой, не имевшее выхода на улицу: здесь не было никакой калитки, допуск на дачу производился только через ворота, как будто никто и никогда не приходил сюда пешком, и для всех, не ездящих на машинах, вход сюда был навсегда заказан. Под прямым углом к этому зданию примыкало другое, тоже одноэтажное, но в два окна. Оканчивалось оно окованными железными полосами тесовыми воротами, не вызывающими сомнения, что это въезд в гараж.

Элизабет подтолкнула Марусю под локоть, и они двинулись в обход клумбы к приземистому, белого силикатного кирпича трехэтажному дому с узкими окошками-амбразурами, расположенными так редко, что фасад дома походил больше на крепостную с бойницами монастырскую стену, чем на жилье. По расстоянию между этажами выходило, что потолки в этом доме очень уж низки – можно сказать, ниже всякой санитарно-архитектурной нормы. И вообще вид этого сооружения был довольно-таки сиротский. Однако, когда они обогнули угол, оказалось, что никакого угла-то и нет, как нет и самого дома: вместо всего остального, что должно находиться за фасадом, Маруся увидела только три контрфорса, подпиравшие сзади неизвестно для чего воздвигнутую несуразную стену-фасад. Зато за ним в некотором отдалении стояла неожиданная в своем великолепии, вся резная, сложенная из толстенных сосновых стволов двухэтажная дачка-теремок с нормальными окнами, высокими этажами и обтекающей через угол на две стены многоцветной застекленной террасой-фонарем. Маруся даже дернулась назад, точно споткнулась, и изумленно уставилась на это столь необычное после всего, ею здесь увиденного, явление.

– Что, не ожидала? – хохотнула, ткнув ее в бок, довольная Марусиным удивлением Элизабет. – Ты не смотри, что у них на передней стороне концлагерь – это для святости, от чужого сглазу, словно бы как аскетское жилье – на манер многокелейного скита, а по эту-то сторону обитают просторно, хоть домик на вид и небольшой. Это ведь только маленькие люди в больших домах живут, как говорится, двенадцать на двенадцать – сколь этажей, столь и подъездов, а большие люди все больше в маленьких предпочитают – «восемь на семь» на словах, и квадратов на пятьсот в натуре. Правда, подъездов тут тоже хватает. А на что я тебе это рассказываю, – спохватилась Элизабет, – коль и сама сейчас все увидишь…

Задняя часть участка, действительно, совершенно не походила на передний двор, посреди сада, составленного из диковинных деревьев и хитро обстриженных кустарников, приплясывал веселый и даже, можно сказать, весьма легкомысленный фонтанчик, возникавший из груды пестро раскрашенных камней. Левее дома, ближе к ограде, голубели четкими квадратами разлинованные серебристыми переплетами рам стекла просторной оранжереи, а симметрично ей у противоположной оконечности участка отливало желтизной свеже-проструганного дерева резное же зданьице под плоской крышей, выступающей далеко выдвинувшимся навесом над входной дверью.

Сфинкская баня, – мотнула головой в сторону этого домика Элизабет и, поймав непонимающий взгляд Маруси, разъяснила: – баня так называется, за то, что для всех глубокая тайна, чего они там делают и как моются, раз с собой туда и коньяк тащат и всяческую жратву. Не иначе – для подкрепления сил, потому что они там почти целый день выпариваются и до того порой чумеют, что голяком на волю выскакивают – зимой так прямо в снег рушатся, а летом запрыгивают в самый фонтан, и каждый норовит на струю нанизаться.

Кроме этих сооружений, среди сада в разных местах стояло несколько скамеек и два нужника-скворечника, увеличенных против обычных размеров, почитай, вдвое и имевших широкие двери-воротца с вырезанными на них окошками в виде сердечка или, что одно и то же – червонного туза.

«Два билета на «Динамо» – вспомнила Маруся и улыбнулась.

– Чего веселишься? – удивилась Элизабет. – Сортиров, что ли, не видала? Подожди, вот вечерком, когда с делами управимся, сходим к коменданту, почифирничаем – чай он по-сумасшедшему заваривает, – посидим, потолкуем… Он про эту дачу много чего рассказать может, особенно по строительной части. Заслушаешься…

Они поднялись на высокое крыльцо – дача стояла на кирпичном двухметровом фундаменте – и вошли в дом. В просторной прихожей (или, как назвала Элизабет, холле) их встретила… Мандалина, правда, не собственной персоной, а в виде большого портрета, на который был направлен узкий световой пучок из специального плафона-пистолета, и пятно картины ярко вырывалось из окружающего полумрака, создаваемого висящим под потолком светильником – круглой плетеной корзиной. Мандалина была изображена гладко и туго причесанной на фоне мелкоглавых церквушек, написанных в убитых тонах, на которых поргретируемая читалась подчеркнуто четко. Облачена она была в длинное платье из панбархата цвета спелой вишни, однообразие которого нарушалось только тускловато-серебристыми овалами нитей крупного жемчуга, висящих у нее на груди. Марусю поразили глаза портретной Мандалины – не желто-карие, рысьи, какими они были у нее в действительности, а голубые, детски чистые глаза ни в чем не нагрешившего человека. Она показала на них пальцем и пожала плечами.

– Ты что, картин Фили Яецкого никогда не видела? – спросила Элизабет. – Да у него на каждом портрете одни и те же глаза – он всем рисует глаза своей жены. Она у него, действительно, существо чистое и кроткое, может, потому, что малость блаженная, а, может, родовое это у нее – взял-то он ее из семейства потомственных богомазов старого чистосердого закала, причем, провозглашая это своим творческим принципом, Филя и мужикам и бабам лепит все те же незамутненные очи, и все смотрятся честными, порядочными людьми. Народ-то по необразованности верит в эту новацию, потому как мало кому известно, что прием свой содрал он у одного церковного живописца из южно-балканских славян – Захария Зографа. Только у нас никто про то не знает, и я-то сама случайно узнала: слыхала, как Вернописец Храбър про это Бардыченке сказывал… Филя Яецкий у Отпетовых, можно сказать, домашний портретист, Самого тоже расписывал неоднократно. Чудно, что ты до сих пор такого нашумелого художника не знаешь…

В коридоре, который начинался сразу за прихожей, показалась кряжистая, чуть согнутая старуха. Она поздоровалась с Элизабет и принялась с интересом разглядывать Марусю.

– Это что, новая помощница? – Спросила она, видимо, довольная результатами осмотра, и, не дожидаясь ответа, продолжала:

– Уж больно не люблю я, когда ты приезжаешь с этой стоеросихой, ну, с этой Ганной вашей, – такая, прости господи, дура не научишь ее, как говорится, круглое катить, а плоское тащить.

– Зато Самому по-песьи предана…

– По-песьи, это точно: слова ни о чем не скажи – кидается и верещит безо всякого разумения.

– Да уж, по части верещания она кого хочешь затрет! Я с ней иногда до трех раз на день схватываюсь и по причинам, и без – просто послушать ейные концерты: такое порой закатывает – заслушаешься! Верещит, ну прямо как кошка, наступленная на хвост!

– Я ведь, Элизынька, тут потом за ней все снова переделываю – так уж лучше сразу самой! Может, вот твоя девочка мне теперь помогать будет… Приезжали бы почаще, самой-то мне тут больно тяжко управляться.

– А чего же Сам еще кого не наймет?

– Да Бог его знает, то ли деньги экономит, то ли еще что…

– Может, лишних глаз да ушей в дом пускать не хочет? – предположила Элизабет.

– Скорее всего, так. Денег-то у него на что хошь хватит, но он на них ухватист – медяка даром не кинет… Вот и корячься одна: дача-то здоровенная – на одном конце кончаешь пыль протирать, а на другом она уже, глядишь, бахромой повисла! Хорошо только еще одной уборкой занимаюсь, готовки на мне нет. Знаешь, небось, что с синодального ресторанного пункту они питаются – на паек прикрепленные, так шофер наш по три разу на день с кастрюльками туда за щами ездит, а когда гости – самим стряпать надо, за то и люблю я гостевые дни, что тебя, Элиза, сюда присылают, помощь мне от тебя великая – что в готовке, что в приборке… Все-таки хоть и небольшая, но какая-то разрядочка в моем каторжном графике появляется – глядишь, пару-тройку дней роздыху имею… Как твою инокиню-то звать?

– Маруся-бессловесница. Ты ей прямо в глаза все говори…

– Ишь ты, неужто так правду любит?

– Да не в том смысле, – закатилась Элизабет. – Это бы и я хотела посмотреть на человека, который любит правду… не слышит Маруся наша ничегошечки – с губ читает, потому и надо в глаза говорить…

– С чего же это ей такое невезенье?

– Этого я, милая моя, и сама не знаю, сказала же тебе – бессловесница: ни произнести, ни написать не может. А по части ума – бывает же такое – она против Ганны все равно, что Гомер против Афишкина. Ей-то и объяснять ничего не требуется: сейчас все покажи, что-где, она и безо всяких распоряжений все приберет да сготовит в лучшем виде.

И три женщины двинулись по коридору, по обе стороны которого виднелись широкие полированного дуба двери. Элизабет распахнула первую из них, находящуюся слева, и Маруся увидела ванную комнату, просторную и всю голубую – от кафеля на полу и стенах и небесной ванны до элегантного женского фонтанчика и модной широкой раковины умывальника, именуемого тюльпаном. За следующей дверью оказался туалет, тоже выдержанный в одном тоне, где, в отличие от ванной, все было нежно-розовым, включая и оба унитаза, один из коих – «двуспальный», типа «Нильской лилии» – казался кратером вулкана в соседстве с обыкновенной стандартной чашей, не удостоенной какого-либо поэтического названия. Третьим помещением с этой стороны оказалась кухня, облицованная плиткой бледно-салатного цвета. Огромная восьмиконфорочная электрическая плита, развешанные по всем стенам дуршлаги-шумовки, расставленные повсюду кухонные агрегаты наводили на мысль о гигантской производительности этого домашнего комбината по приготовлению пищи, В данный момент все это недвижимо замерло на своих местах, словно приборы и предметы в космической станции, летающей в автоматическом режиме. Но, глядя на это техническое великолепие, человек уже видел своим умственным взором, как с появлением экипажа здесь разворачивается и закипает кипучая целенаправленная деятельность.

– Поняла? – торжествующе вопросила Элизабет Марусю. – Как запустим всю эту кибернематику – в момент на любую ораву жратвы наштампуем. Главное, нам всем сейчас побыстрее прибраться.

Они вышли в коридор, обследовали две комнаты, лежащие напротив ванно-сортирно-кухонного блока, одна из которых – меньшая – оказалась постоянным жильем Третьейбабки, а вторая – гостевой спальней на четыре куверта, причем обе были отделаны и по стенам, и по потолку не обоями и не покраской-побелкой, а оклеены рябеньким цветастым ситцем. Последним помещением этого этажа являлась большая, устланная мягким толстым ковром гостиная, открывшаяся им за торцевой дверью коридора. Она имела как бы две зоны: слева был оборудован аперитивный блок, где над всем другим преобладал огромный, могучий полукруглый кожаный диван, перед которым длинно протянулся низенький журнально-коктейльный столик, окруженный со всех свободных сторон родственными дивану, такими же массивными глубокими креслами. Правее же – в пространстве, находящемся, словно в огромном аквариуме, между стен-витражей, обтекающих фонарем этот угол дома, вдоль дальней стены стоял массивный деревянный обеденный стол персон на двадцать, отполированный, а, может быть, и покрытый специальным прозрачным синтетико-смоляным слоем, сквозь который читался инкрустированный деревом же гастрономический девиз: «Плохо ешь – плохо работаешь, хорошо ешь – хорошо спишь!». За правой дальней оконечностью стола виднелась дверь, по обе стороны которой громоздились каменные вазы с крупными домашними растениями, и сквозь стену-витраж было видно, что за дверью начинается уложенная квадратными каменными плитами дорожка, и вдоль нее стоят такие же каменные вазы, и из них торчат какие-то нездешние цветы.

Элизабет повела Марусю обратно в прихожую, и оттуда они поднялись наверх по деревянной в четыре марша лестнице, не замеченной ранее Марусей.

На втором этаж тянулся точно такой же коридор, и также слева от него располагались туалет и ванная, сообщающиеся с большой, отделанной шелком комнатой, являющейся спальней хозяев – четы Отпетовых. Справа, точно над комнатой Третьейбабки и гостевой спальней, было еще какое-то помещение, дверь которого была заперта на два хитроумных заморских замка, ключи от них, по словам Элизабет, находились только у хозяев, ни сама Элизабет, ни даже Третьябабка не знали, что там, за этой дверью. Бабка, правда, иногда по ночам слышала, как ее отпирали, но даже и не пыталась проникнуть в эту тайну, потому что когда Отпетов с Мандалиной вечером поднимались к себе, они включали сигнализацию, принимающуюся выть сиреной при малейшем прикосновении к ступеням лестницы или даже к ее перилам.

В конце коридора, также как и на первом этаже, дверь вела в такое же помещение, что и гостиная, только здесь находился – святая святых всего дома – рабочий кабинет самого Отпетова. С левой стороны, у широкого окна возникал перед глазами пораженного зрителя неимоверных размеров письменный стол-бюро, заваленный бумагами, книгами, журналами и прочей печатной и непечатной продукцией. У стола стояло фундаментальное, достойное отпетовской особы кресло с высокой судейской спинкой, а в правой части кабинета – там, где продолжался начинающийся внизу застекленный угол-фонарь, располагались визави два широченных кресла, обитых красноватой блестящей кожей. На полу, «для уюту», как выразилась Элизабет, была брошена большая шкура какого-то экзотического неузнаваемого животного. К этому можно, пожалуй, еще добавить, что в простенке между окном и фонарем висели две фотографии – на одной сам Отпетов в боевых доспехах, а на другой он же, но вдвоем с каким-то мелким мужчиной, облаченным также в военную униформу. Чуть ниже портретов висели кривая сабля в зеленых сафьяновых ножнах и сплетенная в три ряда из нарезанных в квадрат ремешков казацкая плеть-батожок-нагайка.

Они уже собирались отправиться вниз, когда Элизабет заметила телевизор, стоящий в одном из углов на ножках-растопырках, и уставилась на него:

– А, вот он где, родименький. А я-то думаю – куда бы ему деваться? Целый месяц все маячил у нас в «Неугасимой» в рекреационной зале – нам его завод подарил за то, что рекламу им сделали. Потом смотрю – цветной-то наш телик – тю-тю; мое дело, конечно, сторона – пускай за это Черноблатский отвечает, на то ему и жалование идет! У нас за всем не уследишь – очень уж много чего тю-тю… Не иначе его сюда сам Черноблатский и доставил-притащил, он мужик выносливый – сколько уж чего из «Неугасимой» вынес, и не сочтешь, а и служит-то у нас всего ничего…

Вечер. Управившись со всеми своими делами, женщины сидят у коменданта, в том самом приземистом привратном домике, что сторожит въезд на дачу и именуется здесь несколько непривычным словом «вахта». Вторые ворота сведены и заперты, и собаки «задействованы» на ночь, потому что никто сегодня уже не приедет: Отпетов с супругой прибудут только завтра, шофер уехал за ними и заночует в городе, так что можно расслабиться, для чего нет ничего лучше чаепития и неторопливой душеспасительной беседы. После долгих и сложных манипуляций с заварным чайником – переливанием, добавлением, запариванием, – контролируемых по хронометру-секундомеру, Комендант, наконец-то, разливает в чашки нечто пышущее жаром и напоминающее цветом остывающую вулканическую лаву.

– Ай да чаек, ай да чифирек! – приговаривает вожделенно Элизабет. – Где же это ты, милок, такому чудотворству научился?

– Да все там же, гражданка Элизабета, в университете…

– Так ты ученый?

– Ученый, матушка, еще как ученый!

– Это в каком же университете чаеведение преподается?

– Все в том же, где один факультет, да и тот философский.

Чтой-то ты все загадками говоришь? Я уж, по-моему, с тобой два раза чаи распивала, да так ничего про тебя и не знаю.

– А ты еще разок попей – троица-то людей сближает…

– Глянь-ка, у тебя никак телевизор объявился, да не один, а целых четыре… Это что же – на каждую программу по своему аппарату? Включил бы, что ли, может, чего веселенького покажут?

– Да их сейчас включать без толку, потому что темно уже, а они только днем работают, и то на местной программе…

– На какой такой местной?

– На нашей, внутренней, а, точнее сказать, наружной, потому что они наружную службу несут – это моя рационализация для облегчения выполнения обязанностей. Может, заметила днем – по углам участка новые скворечники? Так в них не скворцы живут, а в каждом по телеглазу: всю прилегающую территорию я через них просматриваю – кто, откуда и зачем приближается. Словом, в ногу с веком… А чего это твоя инокиня так по всем сторонам таращится? Не слишком ли она моим жильем-службой интересуется?

– Да как же ей не таращиться, когда у тебя вся мебель в комплекте с интерьером сплошь резная, до табуретки вплоть – прямо-таки музей прикладного искусства…

– Не прикладного, матушка, а рукоприкладного…

– Как это рукоприкладного?

– Да очень просто: когда к тебе по-серьезному руки прикладывают, то и тебе остается свои либо на себя самого наложить, либо приложить их к какому ни на есть делу, тоже с большой яростью. Меня как несколько лет тому назад с койки подняли посреди увлекательного сновидения, так я рукоделием и занялся… Сперва их приложил к одному человеку, который малость неаккуратно начал мою автобиографию изучать, ну и ко мне приложили по полной форме, да так, что я через неделю себя по лапам полосонул, как говорится, провел вскрышные работы. Ну, меня подлечили чуток и отправили на постоянное место жительства в тот самый университет с философским уклоном и двойным прохождением курса – ни дать, ни взять, на двадцать семестров без зачетной книжки. А в студенческом формулярчике отметили, что я у них резался, – только, видно, нечетко записали – резчик, мол, а тут при приемке решили, что мне оттуда такая профессия рекомендована, у них ведь какой был принцип: не давать работать то, что знаешь, и заставлять делать то, чего не знаешь. Ежели ты, скажем, человек умственного труда, то воспитывайся на физическом, а если физического – то на умственном. Словом, большие мастера своего дела и крупнейшие педагоги: образование давали – наивысшее.

– Так ты, батюшка, выходит дело, и впрямь ученый?

– Я да тебе, гражданочка Элизабета, уже говорил: еще как ученый! И теоретик, и практик. В последнем мне особо повезло – сосед мой по многоспальной койке оказался художником и прекрасным резчиком и так тосковал по своему делу, что учить меня для него было не только радостью, но и единственной возможностью сохранить себя как личность.: Тут уже никто не боялся, что я снова перережусь, и выдали мне инструменты. Теперь я уже не был нужен позарез, на мне уже сделал свою карьеру тот, кому учитывалось в процентах количество установленной истины, а тутошние профессора делали карьеру совсем на других процентах, и в основу была положена обратная пропорциональность, при которой в наличии живого человека необходимости не было. За несколько лет практики я так наборзился в новом ремесле, что разукрасил все дома, где жили граждане-начальники – от порога до портретных рамок. Это и заметило высокое юридическое Лицо, прибывшее в наш университетский городок по служебной надобности. А оно как раз в это время затевало строить себе дачу в Кротовом, где тогда еще почти ничего не было – так, Самстрой-Нахаловка. Юридическое Лицо попросило наших граждан отпустить меня с ним для строительных работ, в чем ему не решились отказать, и я был откомандирован в его распоряжение с переводом на положение досрочно-дипломированного. Сруб там уже стоял, и я поселился возле него в палатке-одноместке, а в сараюшке, служившей летней кухней, обитала бабуля, которая готовила харч и мне, и другим работникам, что приходили на стройку из соседнего села. Дом рос с опережением всяких воображаемых графиков, потому что денег у юридического Лица (настоящая фамилия у него была Жакей) имелось навалом ввиду огромной силы, набранной им в ту пору: судьбы многих людей тогда решались без излишнего формализму, и родственники слабых здоровьем абитуриентов со страху готовы были любые деньги заплатить за освобождение от учебы. Теперь это, может, и чудным кажется, но задним числом все выглядит много проще, особенно по нынешним временам, когда и так можно отбиться, а тогда бы тебе покачали права! Как только довели мы дачу до жилого состояния, благодетель наш в нее перебрался, и народ к нему зачастил… Но так как все друг друга боялись, то он приказал наделать побольше выходов, чтоб посетители не пересекались и промеж собой не сталкивались. У него это здорово получалось, как у хорошего диспетчера… С тех пор так и остались в доме эти лишние, вызывающие удивление гостей, двери. Хотя я и не очень спешил со своей работой, но всему приходит конец. Дорезался и я до последней завитушки и стал юридическому Лицу вроде бы и не нужен, только он по этому вопросу никакого решения принять не успел, потому что и дача ему вдруг стала не нужна: как-то сразу исчезли все посетители, и доходы его начали резко падать, а, сказать точнее, просто прекратились, и вскоре вслед за тем появился на нашем участке колобок этот вислогубый – Тишка Гайкин. Он-то и сосватал дачу новому хозяину – вроде бы как посредником при купле-продаже явился, представляя отпетовские интересы. Про меня они в этой кутерьме все забыли. Уже в последнюю секунду, уходя, Жакей на вопрос, что мне-то делать, ответил:

– Тут оставайся. Я тебя, чтоб на прежнее место не возвращать, Отпетову передаю – за ним будешь числиться. Ему кое-какие работы еще нужно провести, а ты тут в курсе всех дел. Отпетов, как только появился, так сразу мне предложил должность Коменданта по режиму и даже жалованье положил. Отчего бы, думаю, такая щедрость, раз я, как говорится, и так на казенном коште? Потом только узнал, что они оба меня облапошили: не сказали, что я уже ни за кем не числюсь, потому что правословные в тот момент на новый календарь перешли, и в связи с этим из нашего университета состоялся массовый выпуск безо всякого, а, точнее сказать, со свободным распределением, но в принципе мне-то это, в общем, было все равно, так как идти я никуда не собирался – квартира моя давно пропала, родни никакой – один на всем свете, а тут и жилье, и харчи, и работа почти по специальности, хоть и не по образованию, а то, что называется по опыту работы… Отпетов тоже богато дело поставил. Прежде всего, охрану наладить решил и поручил мне все обставить, как в университетском городке. Рабочие пришли из монастырских, опытные и прилежные – только направляй! Первым делом мы вмиг и ограду двойную соорудили, и вахту построили, где я и поселился на постоянное жительство, а потом переднюю часть участка укреплять начали по проекту Самого. Плац плитами вымостили, сарай возвели, стену с амбразурами фасадную – и для маскировки, и для (мало ли что бывает) защиты основного сооружения. В разгар капитальных работ примчалась Мандалина, во все сунулась, распоряжений, что гороху, насыпала – как говорят строители, «откорректировала проект», после чего появились гараж с шоферской, клумба, баня… От дома – из ванной в шоферскую подземный ход проложили, чтоб когда холодно или дождь – прямо в гараже в машину садиться, и от этого туннеля сделан был отвод с выходом в баню. После этого она уже долго не появлялась – до самых отделочных работ, а Сам часто бывал, проверял ход строительства и давал указания, гномов, например, он сам придумал – как сказал, в память матери, которая от предков их любила, – только мое предложение сделать их разными он в корне пресек – велел изготовить форму и отливать по стандарту. Я уж ему предлагал по-другому – одинаковых, но каждого в отдельности резать, чтоб как живые были, – не разрешил, мне, говорит, живые гномы ни к чему… Так ничем переднюю часть участка, где мне жить приходится, украсить и не дал, и получилась тут родная обстановка собакевичей. Спасибо, интерьерами он не интересовался, и я свою вахту изнутри смог художественно оформить.

Надо сказать, что больше всего времени ушло у нас на переделку туалетов. Тут все началось прямо-таки со скандальной истории. В самый первый раз, как Отпетов сюда явился, мы вдруг услышали в доме страшный крик. Бросились мы с Тишкой Гайкиным туда, и что видим – Сам-то собственной персоной в сортире застрял – ну, ни туда, ни сюда… Хотели ему помочь, да куда там! Пришлось со станции четырех такелажников вызывать, и они-то еле вытащили! Вот тут и началось расширение всех туалетов: перепланировка, перенос стен, перешив дверей. Словом, делали их по индивидуальной подгонке.

– Да уж, – резюмировала Элизабет, – такого чуда, как здесь, навряд где и увидишь! Широко живут. Одно слово – масштаб!

– Оно, конечно, с непривычки потрясает, – согласился Комендант, – только это уж спонтанно получилось, по стечению обстоятельств, зато все прочее досконально придумано лично Мандалиной.

– Мы должны потрясать! – повторяла она по каждому поводу и приказывала: – Стенки ситцем! Спальню шелком! Кафель заморский! Пол кабанчиковый! В бане – бар! На пол синтетику!

В то время в моду начали входить синтетические ковры, что прямо к полу клеют. Где-то она про них услыхала и велела добыть. А где их возьмешь, когда они только мирскому ведомству отпускались и то по строгому лимиту. Но верно говорят, что нет такой сложной работы, которую бы не могло выполнить начальство руками подчиненных – отправили на завод, где те ковры выпускают, Михаила Архангелова с Постельняком – вроде как рекламу им сделать, прославить их. Заводские-то и рады стараться – все образцы перед ними вымахали для съемки. В «Неугасимой», как водится, это дело напечатали, разрекламировали так, что те уж и не рады были – продукции ихней и так не хватало, но и отказать им теперь Отпетову вроде стало и неудобно. Постельняк все по образцам отобрал, назаказывал и, почитай, месяц с завода волок всякую химию – там еще и пленки оказались для обклейки под дорогую древесину, клеенки всякие… Да что я тебе рассказываю – ты уж этот период не хуже меня, небось, знаешь…

– Знать-то знаю, только не с дачной стороны, а с редакционной – рекламу, конечно, видала. А вот почему Постельняк именно тогда в гору пошел, только сейчас поняла… век живи – всего не узнаешь и за всем не уследишь… Маруся-то у нас не заснула? – спохватилась Элизабет. – Я что-то про нее совсем забыла за разговорами. Не скучно тебе про это слушать?

Маруся глазами подтвердила, что не скучно, и показала на пустую чашку, которую Комендант немедленно наполнил своим фирменным напитком, потом налил себе и Элизабет и, отхлебнув пару глотков, вернулся к прерванному разговору:

– Но самый коронный всплеск Мандалина выдала, когда мы оранжерею размечали. Очертила место, чуть ли не в четверть участка и сказала:

– Нам нужна не просто оранжерея, а солидный зимний сад.

– Такой большой? – удивился Отпетов.

– Именно! – подтвердила Мандалина.

– Да это же будет больше, чем у Лужайкина! – взволновался он.

– Ну и что? Так мы же и богаче!

Тут он отвел ее в сторону и стал ей тихонько разъяснять, что такие вещи не проходят, и она еще многого не понимает, потому что слишком мало имеет стажа в причислении к элите. Только как он свой голос ни понижал, я все расслышал – недаром же прошел курс университетского образования. Там если чего не дослышишь – пиши пропал. В общем, укоротил он ее в этом вопросе, а то бы Лужайкин ему такого переплюйства вовек не простил. Он ведь тут иногда бывает, в приятелях они с Отпетовым еще с каких-то давних пор, но и это для тебя не ново… А насчет масштаба ты права – чего-чего, а его тут хватает, начиная от Мандалины. масштабная женщина…

– Это ты верно заметил, даже, можно сказать, угадал, потому как Отпетов всю жизнь к масштабу приспосабливался, у него что ни этап – то масштаб, Мандалина-то у него шестая, потому что теперешнему этапу соответствует – на каждом этапе у него другие жены были – по одежке протягивал ножки… Но до этой, честно говоря, всем далеко – очень уж она к данному периоду масштабная, а для него, по всему видать, теперешний период вроде финишный – и по возрасту, и по положению – выше уж, пожалуй, не вылезет, да оно и не надо, пост у него по многим параметрам очень уж удобный…

– Он и для меня удобный, – засмеялся Комендант. – При его положении надо разбойников бояться – значит, и мне место обеспечено. Платят хорошо, кормят от пуза, чего ж еще? Правда, и работу спрашивают. Сама-то то и дело забегает проверять охрану. А чего ее проверять – я всегда на посту, у меня ведь удивительная способность почти не спать, мне двух-трех часов хватает, так что от света до темна я на стреме, а ночью собаки караулят – замкнутый цикл. Живу как бы в две смены – напеременки с барбосами… Но меня не только за это ценят, а еще и за фольклор – у Мандадины хобби есть – она разбойничьи песни разных народов собирает, а я, как ты понимаешь, с разным народом не один год терся, так что кое-каких песен немало наслушался, и я для нее вроде тоже разбойник, только свой, домашний, и она частенько наведывается новую песню записать. Я же их тоже вроде бы должен вспомнить – тяну резину, как Шахерезада, потому что те, что знал, давно уж ей перепел, а теперь помаленьку сам сочиняю – если бы сам и записывал, небось, целая книга бы получилась. Да мне ни к чему, пусть пользуется, пока я добрый…

Нагостевавшись и наслушавшись комендантских рассказов, Маруся с Элизабет отправились спать. В гостевой Элизабет, указав на койку, стоящую возле окна, под открытой форточкой, сказала:

– Это койка моя, я на ней всегда сплю – на старости лет мне все что-то стало воздуху не хватать, а ты уж себе выбирай любую из трех…

Маруся устроилась в углу, возле стенки, кровать была удобная, мягкая, с пышной периной и таким же одеялом, представлявшим из себя, по существу, тоже перину, только несколько потоньше нижней, Маруся буквально утонула в недрах этого ложа, но сон не шел. То ли крепкий чай взвинтил ее нервы, то ли все увиденное и услышанное здесь за день, только она долго ворочалась, стараясь отогнать наплывающий на нее поток впечатлений и невнятное бормотание мгновенно заснувшей Элизабет. Наконец, и ей удалось забыться, как ей показалось, на несколько секунд, потому что пробуждение совпало с таким же бормотанием. Но она поняла, что ошиблась и что спала она долго, просто, в отличие от обычного, без сновидений. За окном уже почти совсем рассвело, но было еще довольно рано. Маруся сразу сообразила, что это не Элизабет бормочет, а разговаривают два или три человека, и не в комнате, а за стеной, возле которой она спала. Слова были неразборчивы, смазаны и перемежались неясным шарканьем ног.: Ей почудилось, что прозвучала фраза: – «Чтобы к обеду успел…».

Маруся накинула халатик и выглянула в коридор. Там никого не было. Открыла дверь в гостиную – там тоже пусто. Погружая босые ступни в щекочущий ворс ковровой дорожки, Маруся дошла до входной двери, но и на крыльце никого не обнаружила. Все это ее несколько озадачило, потому что она нисколько не сомневалась в явственности голосов (впрочем, это тут же подтвердилось глухими шагами, донесшимися сверху).

– Господи, да это кто-то прошел по подземному ходу, догадалась она. – Но тогда они должны были выйти через ванную в коридор и пройти по лестнице наверх… Значит… Значит, из подземного хода выход не только в ванную… Голоса были за стеной, а коридор, между прочим, на три шага длиннее протяженности обеих спален, из чего следует… ну, конечно, между большой спальней и гостиной что-то помещается… А помещается там, ясно, еще одна лестница в узком пенале-тайнике, выкроенном внутри дачи, и внешне никак не просматриваемом… И ведет она в ту самую комнату, про которую даже Третьябабка ничего не ведает…

Маруся вернулась в спальню и разбудила Элизабет.

– Чего колобродишь? – заворчала та спросонья и, увидав, что Маруся показывает пальцем на потолок, спросила:

– Приехали, что ли?

Они постучали в стенку Третьейбабки, и та, еще зевая и потягиваясь, пришла узнать, в чем дело.

– Как это я прослушала? – удивилась она. – А ведь уж с час, как не сплю…

Вскоре сверху раздался колокольчик, и Третьябабка, наказав Элизабет поставить чайник: – «Завтрак, небось, потребуют» – отправилась на второй этаж. Дело свое она, видимо, знала туго, потому что так оно и оказалось, и пришлось срочно комплектовать поднос всякой снедью и тащить его наверх – завтракать внизу, в столовой, они почему-то не захотели. Часом позже Элизабет послала Марусю забрать из кабинета грязную посуду, и та обратила внимание, что кроме Отпетова и Мандалины, развалившихся в креслах с цигарками, наверху никого не видно, а завтракали, судя по посуде, три человека. Не успела Маруся спуститься, как наверх потребовали Элизабет, и вернулась она с указаниями готовить внизу к обеду стол на двенадцать персон и, кроме того, иметь несколько запасных кувертов и держать наготове пару складных столов, для чего принести их из сарая и укрыть за ширмой в гостиной, Мандалина в сопровождении Отпетова отправилась в оранжерею (ключ от которой она держала при себе) за свежими овощами, но наверху, между тем, кто-то все же оставался – забежав на минутку в свою спальню, Маруся явственно слышала торопливый стрекот пишущей машинки…

К полудню начали прибывать гости. Машины въезжали во двор и парковались веером возле клумбы. За «монастырской стеной» их встречали сами хозяева, и прикомандированная к ним Маруся подходила к каждому гостю с расписным подносом, уставленным аперитивными стопарями, и не было ни одного, который бы отказался от угощения. Многие из приехавших были ей знакомы.

Многоподлов прибыл первым и взял с подноса сразу две стопки – вторую он послал, как он выразился, «вдосыл» за первой, глядя на хозяев:

– За здоровье папы, за здоровье мамы!

С Многоподловым был небольшого роста бледный и вертлявый человечек, которого Маруся как-то видела в редакции. Отпетов встретил его широкими объятиями, и из того, как его величал хозяин, Маруся поняла, что это и есть сам знаменитый Филя Яецкий. У него были глаза полутихого безумца и порывистые движения – передвигался он как яхта, круто меняющая галсы, водку он выпил тоже как-то угловато, остро отставив локоть. Лицо его от этого не зарозовело, а стало еще бледнее.

Веров-Правдин, засуетившись, выплеснул половину стопки на пиджак.

Минерва-Толкучница приложилась к ручке Самого и лобызнула в щеку Мандалину (у обоих по густому помадному кругу).

Гланда скрутила три витых поклона, да и водку-то заглотала, извиваясь. Маруся представила, как она течет у нее по кишкам спиральными водоворотами.

Афишкин, прибывший вместе с Гландой и Минервой, выпил свою порцию, истово перекрестившись, как пьют дворники или ямщики…

Потом приехал Митька Злачный, который привез на своей машине Чавеллу. Чавелла хихикнула и привычно, вполне профессионально заглотала свой аперитив. Митька водкой поперхнулся, потому что в этот момент Отпетов спросил, не забыл ли он фотоаппарат. Прокашлявшись, Митька подтвердил наличие этого инструмента и поблагодарил за доверие (ему одному разрешено было запечатлевать частную жизнь шефа и являться на дачу с камерой).

Следующая машина привезла сразу четырех гостей, одетых, словно в униформу, в чинные серо-стальные костюмы и страшно похожих друг на друга еще и чем-то другим (может быть, отблеском хороших харчей на физиономиях?). Маруся видела их впервые, но сразу догадалась, что это критики-ведуны – Клыкастов, Летописцев и Уклейкин, и книгоиздатель Перекушев. Всей епархии было известно, что они всегда и везде держатся вместе и про них говорят – «Четверо в одной упряжке, включая собаку», причем никто не может определить, кого из них молва относит к разряду четвероногих – может быть, Клыкастова или Перекушева за их фамилии (правда, происхождение последней, возможно, идет и не от «перекусать», а от «перекушать»), а не исключено, что и кого-то из двух других в силу их профессионального вгрызания в отдельных авторов. Но, пожалуй, больше всего следовало бы подозревать в данном Перекушева, потому что он, кроме книгоиздательства, занимался, как и остальная троица, литературной критикой (если быть более точным, следовало бы сказать не «занимался», а «увлекался»; критик же по удовольствию, а не по должности или обязанности имеет слишком мало шансов снискать горячую любовь человечества). Держались все четверо солидно и с достоинством и выпили неторопливо и вдумчиво, словно им предстояло написать рецензию каждому на свою стопку.

Последним прибыл Черноблатский, сначала за воротами взвыла сирена его машины, потом он подкатил к Марусиному подносу, опрокинул стопаря и лишь тогда (как он выразился, – «После дезинфекции»), приложился к хозяйским ручкам. После Черноблатского появился только Бекас, но он пришел не от ворот, а возник со стороны дома и даже стопку выхватил с подноса из-за плеча Маруси. Жадно, как после долгого поста, проглотил водку и потянулся за второй, но был перехвачен Мандалиной, поймавшей его за руку.

– Да готово, готово! – торопливо зашептал Бекас, кивая в сторону дачи, – лежит в гостиной под главной рукописью.

После этого сообщения рука Мандалины отстранилась, и Бекасу был дарован второй стопарь.

В витражной гостиной, перегороженной надвое шелковой китайской ширмой, отделившей зону отдохновения от обеденного стола, приглашенные со всеми удобствами разместились на диванно-кресельной половине. Драконы, оскалив зубы и выставив вперед аршинные когти, смотрят с ширмы на гостей, не оставляя ни малейшего сомнения в том, что пока те не испьют уготованного им на первой половине, они не могут и мечтать быть допущенными на вторую, правда, и тут им есть что выпить: низенькие столики являют собой зрелище весьма внушительное – разноцветными каре, как солдаты разных полков, выстроились стройные фужеры с коктейлями, ощетинившиеся золотистыми штыками соломинок. На флангах гостиной с обеих сторон, готовые по условному знаку Мандалины в любой момент доставить подкрепления, стоят Элизабет с Марусей. Слева у стены установлено принесенное из кабинета Отпетовское кресло, на котором он и восседает собственной персоной. Перед ним возвышается резной золоченый пюпитр, правая сторона которого нагружена толстой стопой исписанной бумаги, а левая пока что пустует.

Отпетов поднимается во весь свой огромный рост и повелительным жестом обрывает нестройный шумок ожидания:

– Я пригласил вас, – произносит он значительно и торжественно, – стать участниками первого слушания нового произведения, подводящего итог последнего периода моей жизни, и, не побоюсь этого слова, периода трагического и как бы трагедийного, к счастью для всех вас и меня лично, по законам драматургии все подвластные нам трагедии, как правило, имеют хиппи-энд, или, как говорят за рубежом, счастливый конец венчает любое дело процветающего человека. У меня на это есть вещественное доказательство в лице нашей теперешней несравненной хозяйки (тут он привстает и поощрительно обнимает сидящую рядом с ним Мандалину). Только что мной закончена автобиографическая поэма, охватывающая события и мои переживания за минувшее десятилетие. Я назвал ее, в полном соответствии с глубиной ее содержания, емким и точным словом «Чао!». Своей поэмой я прощаюсь с прошлым, потому что живой думает о живом, а мертвый – о мертвом. Жизнь всегда сама требует своего продолжения, и человек – конечно, не сразу, но и не затягивая, – должен найти себе нового друга и как бы попутчика, потому что то, что было, было сравнительно давно, а то, что давно было, то давно и ушло, так сказать, сделало ручкой… И ежели помер или, не побоюсь этого слова, усоп один человек – это еще не значит, что за ним должны потащиться как минимум двое, если не целый коллектив… Разве это не грех не только перед собой, но и (не будем преуменьшать опасности) перед правословной общиной, или, если говорить по большому счету, даже перед человечеством?!

Элизабет, до того равнодушно взирающая на происходящее, навострив уши и вникнув в последние слова Отпетова, громко говорит про себя: «Похоже, что это смахивает на ранний реабилитанс!».

ОТПЕТОВ: Ну, с Богом! И прошу каждого прочувствовать сей минуты непреходящую историческую важность – ей суждено быть вписанной в историю всемирных литературных событий!

Итак, моя эпохальная поэма «Чао!».

Глава первая – «Туманные картины…»

Теперь,

когда господь

нас разлучил,

Тебя призвал, а мне дал отступную,

И ангел твою душу потащил

В какую-то галактику чужую,

Я тут один остался, аки перст,

Читать страницы наших биографий

И, ставя на любви минувшей крест,

Рыдать над стопкой

старых фотографий…

Теперь, когда подводятся итоги,

Или, точней сказать, один итог,

И ты в дороге, а не я в дороге,

Тебе я посвящаю лучших строк…

МАРУСЯ (про себя): – «Ой!».

ОТПЕТОВ (продолжает):

Сорваться с кости

мясо норовит, И кожа с мясом

норовит расстаться,

И я такой

имею

бледный вид,

Что врач велит

усиленно питаться.

Твой Млечный путь

туманится

во мгле,

Мне не догнать тебя,

не подключиться,

И я стою

на поле,

на земле,

Готовый в озимь

головою вбиться…

Нам на земной

не встретиться

стезе –

Ведь ты летишь куда-то

черной птицей…

А я живу

как бы

в анастезе,

И уж неделю

не был за границей!

Маруся, впервые сталкивающаяся с творчеством Отпетова (или, точнее, Антония Софоклова), изумленно вскидывает брови: «Что это – урок занимательной грамматики, шутка? Тогда почему все столь серьезны?» – Она не успевает сосредоточиться на этой мысли – боязнь не уловить ключ к разгадке заставляет ее снова вслушиваться в слегка гнусавящий голос:

Сегодня мы на разных берегах –

Меж нами – баррикада-барракуда,

И не дано нам сблизиться

покуда –

Иначе быть мне

у нее в зубах…

Мне вновь пора лететь

над океаном,

Лететь и погружаться в мир чудес,

Навстречу огнедышащим

Курганам…

Мне нравится…

«… Плетение словес!» – завершает про себя Маруся, и морщинка на ее лбу разглаживается – похоже, что ключик ею уже найден.

Тем временем, Отпетов, расширяя тему, круто меняет размер:

Лечу над ночным голубым

Океаном

Навстречу

туманностей звездным туманам,

Внизу, как киты,

трепыхаются птицы,

Мелькают одна за другой

заграницы.

Я знаю их все –

я их кухни отведал:

Повсюду я пил

и повсюду обедал…

На завтрак ел

манго, банан и папайю –

Я лучше морквы

эти овощи знаю…

«Стоп, стоп, стоп… – спотыкается о последние строки Маруся. – Это что-то очень знакомое… Нечто подобное мне когда-то где-то попадалось… Ну, конечно же, у Шевырева – об одном литераторе его времени… ровно полторы сотни лет назад написано. Ага, вот оно:

«Он все концы земли изведал, Она изъезжена им вся, Он всей Европою обедал, Ее наелся, напился. Неповоротливый рассудок Пока на месте просидел, В нем путешествовал желудок И всюду пил и всюду ел».

А поэма катится дальше, набирает ход:

… Я лучше морквы

эти овощи знаю,

Я их как закуску предпочитаю –

Ведь я и напитки

Порой потребляю

Покрепче ситра, кока-колы

и чаю,

Когда в Катманду

или в Дели скучаю…

Туда я всегда

возвращаться не чаю.

Хоть сух там закон,

но я долг исполняю,

Свой долг, про который

один только знаю…

Таможни, границы, карамбы, тамтамы,

Парижи, гонконги, меридианы…

Я пел свои песни

в Садате,

с Египтом,

И там ощущал я себя

эвкалиптом,

Для кое-кого –

положительным малым,

Тут пальмой порою,

а там – красноталом…

Мне есть, чем похвастать,

и есть, чем гордиться,

Ведь свет без меня

перестанет крутиться,

Я должен до тыщи,

как минимум,

жить –

И некому

в мире

меня

заменить!

…Я как всегда – на скоростях,

Всегда в пыли, порою в мыле,

В Панаме, Лондоне иль Чили,

Канарских даже островах –

Короче, где-то на путях,

На перепутье, впопыхах

Тебя мне, грешному, всучили…

Но – фигурально.

Я один,

Как прежде мыкался по свету,

И как ханыме господин,

Я слал открытки и приветы.

Элизабет, как бы продолжая свой внутренний монолог: «Ну, конечно же, реабилитанс. Это же он все за Парашкеву рассчитывается, мне бы, дуре старой, сразу догадаться…».

Судя по всему, дорогой читатель, Маруся с Элизабет намереваются и дальше продолжать свой внутренний комментарий, поэтому нам имеет смысл отказаться от всякого словесного оформления безмолвных высказываний и давать их, так сказать, в чистом виде, как вставные реплики. Это облегчит задачу и мне, ведущему это правдивое повествование, и тебе, читателю, пытающемуся проникнуть в суть изложения, столь непростого для понимания неискушенного в литературных сложностях человека.

АНТОНИЙ СОФОКЛОВ:

И снова

виза,

паспорт,

гид,

И я опять снимаю виды

Куданистанских пирамид

На фоне знойной

Антарктиды…

… Теперь уже тебя

на свете нет,

И ты мне будешь только

разве сниться,

Столь огорчителен

такой судьбы

курбет,

Что уж вконец

завязывай

креститься…

Я на тебя смотрю –

издалека,

Смотрю, весьма исполнен

сожаленья:

Никак не поднимается

рука

Свершить,

как прежде,

крестное знаменье…

ЭЛИЗАБЕТ: Чтой-то его в атеизм шибануло? Уж не собирается ли поэму эту в миру печатать?..

Но еще мы не расстались,

не расстались навсегда,

Про тебя напоминают

солнце, воздух

и вода…

За туманом, за курганом

Шепчет мне какой-то

бес: ждет нас встреча

с уркаганом

И любовный

интетерес…

ЭЛИЗАБЕТ: «Интересно, кого это «нас»? Какие-то цыганские формулировочки – и так понимай, и так понимай…»

СОФОКЛОВ: Переходим ко второй главе, которая именуется «Грязные ворота»:

Ах вы,

Грязные ворота –

Половинки на двоих,

У меня до нынче рвота,

Как я вспомню те ворота,

Как стекает деготь с них…

Здесь с тобою мы впервые

Оказались тэтатэт,

Словно выиграли крылья

На троллейбусный билет.

Захлестнула-закружила

Нас любови тайной страсть,

Кровь, кипя, бурлила в жилах,

Чтоб друг к другу нам припасть.

Мы ходили, мы кружили,

Обходя огромный дом,

Нам на вечер ключ вручили,

А внизу был гастроном,

В нем вино и на закуску

Можно все приобрести,

Безо всякой перегрузки,

А буквально по пути…

ЭЛИЗАБЕТ: «А-а-а… Ты уже, родимый, и до моего дома добрался! Посмотрим, что ты по этому поводу придумал…».

У дома у того солидный цоколь,

На нем навешан сплошь мемориал –

Гранитных досок буквенный некрополь

И барельефов бронзовый металл…»

Здесь было сыро, жарко как в Каире,

Стучал во мне любви секундомер…

Нам крышу дали здесь в одной квартире,

И растворил я пред тобою дверь.

Как хорошо, что лифт совсем не нужен,

Что ключ у нас – на первом этаже,

Мы на второе отложили ужин,

И ты в моих объятиях уже!

Потом я стал тебе читать поэму,

А ты свои крутила бигуди,

Но, утомивши нервную систему,

Заснула головою на груди.:

МАРУСЯ: «Новый творческий прием – парный стриптиз!

Мы вышли в полночь,

нас любовь шатала,

Шли мимо люди – парами и так,

Но нам до них

и дела было мало,

И черной буркой

укрывал нас мрак…

Пусть тайно, но теперь

навек нас двое,

Пустыней площадь нам у ног

легла,

И мы по ней,

как мимо аналоя,

Ходили от угла

и до угла…

Жгли корабли

мы в этот вечер жаркий,

Через барьеры

гнали мы в карьер,

И, словно зная,

погрозил нам палкой

И револьвер

рванул

милиционер…

ЭЛИЗАБЕТ: «Да вас перестрелять было мало – всю квартиру загваздали…

И в жару и в непогоду

Мы бывали часто там.

Тут мы съели бочку меду

С ложкой дегтя пополам…

Теперь навеки я

твой самый верный рыцарь –

Во мне гудит огнем

любви наддув –

Чуть позови – для этого

лишь свистнуть!

Я друг и брат твой,

душу распахнув!

МАРУСЯ: «Что-то новенькое – деепричастный оборот к существительному! Это же великолепно! Да это просто открытие, неолингвизм!!!».

Внимательный читатель, вероятно, уже отметил некую странность в нашем изображении авторского чтения этой поэмы – обрывы и перескоки. Причин тому две: во-первых, таковы особенности письма самого Отпетова, и с этим уж ничего не поделаешь; во-вторых, пока мы отрываемся на комментарии, чтение-то продолжается, и мы, естественно, отстаем. Конечно, тут можно было бы применить прием стоп-кадра и запускать чтение снова с того места, на котором мы его остановили, но думается, что в этом нет смысла – это только затянет наше повествование, – читатель же при этом абсолютно ничего не выиграет, потому что он ничего и не теряет. Ведь пока писалась наша книга, Антоний Софоклов успел неоднократно издать свою поэму – и в журналах, и в сборниках, и отдельной книгой; попала она даже и в собрание его сочинений. Так что любой заинтересовавшийся читатель может пойти в библиотеку, и если она снабжается через коллектор, ему тут же выдадут искомое издание. Очевидно, все такие библиотеки обеспечены сочинениями данного автора в нужном количестве экземпляров – во всяком случае, на них не только не производится записи, но даже не бывает и живой очереди. Идите смело и ссылайтесь на нас – успех вам гарантирован.

А сейчас не будем терять времени, потому что Отпетов уже приступает к следующей главе и даже объявил ее название –

«Степная, шесть»:

Степная, шесть – мы здесь

живем

Не высшим,

правда,

классом,

Квартиры здесь

сдают внаем

С кроватью и матрасом…

Ты, как всегда,

поехала вперед,

Как будто бы служила

квартирмейстром,

А я – вдогон –

меня «СВ» вагон

Довез сюда,

хотя и без оркестра.

С вокзала,

не скупившись,

взял такси,

И по горам припрыгал я

как мячик:

За час-другой я был уж тутакси –

Меня домчал шофер –

чернявый Грачик.

Он хоть и был

совсем не тех кровей,

Которых я сызмальства уважаю,

И не из тех

водителей –

грачей,

Которых кое-кто изображает…

Я мистик этих

ох как не люблю,

Ни мистик, ни эквилибристик –

Я способом проверенным

творю,

В чем мне пускай

завидует завистник.

Но я забрел

в литературы даль,

А от Степной она –

как даль – далека,

Как от Луны, допустим,

Сенегал,

Или Панама, скажем,

от Моздока…

И ты меня встречаешь

на крыльце,

Бежишь, раскрывши трепетно

объятья,

И, как обычно, на твоем лице

Пронзительно

румянца рдеют пятна…

Маруся, продолжая свой экспресс-анализ, успевает также и понаблюдать за слушателями. Афишкин и Гланда впали в умильность, но каждый по-своему. Первый блаженно жмурится, раскачиваясь в такт Отпетовскому голосу, а вторая вытянула вперед свою узенькую мордочку с острым, витой конфигурации, носом – прямо-таки ввинтилась в пространство перед чтецом; глаза ее тоже прищурились в узкие щелки, являя как бы состояние экстаза, и она непрерывно кивает головой, что, видимо, должно выражать глубочайшее удовлетворение каждым новым услышанным словом. Оба они столь медоточивы, что Маруся невольно улыбается: – «Лиса Алиса и кот Базилио…».

Многоподлов брезгливо морщится: вид коктейлей вызывает у него отвращение – он уже много лет не потребляет ничего, кроме чисто-алкогольных напитков. Однако, всякий раз, когда Отпетов отрывает глаза от рукописи, он в то же мгновение встречает устремленный ему навстречу исполненный неподдельного восхищения и преданности взгляд главного богомаза.

Минерва, вся пунцовая от аперитива и коктейлей, совершенно размякла, расползлась в своем кресле, но всем своим видом демонстрирует глубочайшее сочувствие к словесным переживаниям лирического героя поэмы. В наиболее душещипательных местах она издает горестные вздохи и, заводя к потолку свои почти круглые, цвета свежей полуды глаза, тихо, но так, чтобы было слышно, бормочет: – О, Боже мой, какие страсти, какая глубина!

Митька Злачный, известный своей прожорливостью, не теряя времени, подчищает мелкую закусь – орешки, цукерки, птифурчики. Перед ним уже три опустошенных фужера, а он, как говорится, еще «ни в одном глазу». О том же, что он слушает со вниманием, свидетельствует богатейшая гамма чувств, выраженная на его породистом импозантном лице преуспевающего в жизни человека. После каждой главы он разражается аплодисментами и радостным дробно-заливистым смешком.

Веров-Правдин напряженно-внимателен, весь обращен в слух, боится пропустить хоть слово, что при его некоторой тугоухости не исключено, а опыт подсказывает, что потом состоятся если не дебаты, то во всяком случае небольшой обмен мнениями, и он при этом не должен ударить в грязь лицом. Он приложил к уху свою широкую жилистую ладонь и загоняет ею в него непослушные звуковые волны. Вследствие всего этого напряжения поза его кажется несколько подобострастной или, во всяком случае, излишне почтительной (впрочем, Маруся не поручилась бы, что Веров не искренен в его граничащем с обожанием отношении к Отпетову).

Чавелла слушает с неподдельным интересом – видно, что ее захлестнула сама тема, положенная в основу этого сочинения. В ее глазах появился даже какой-то охотничий азарт, смешанный с незаурядной любознательностью, а, может быть, и с неизбывным бабьим любопытством. В наиболее пикантных местах она даже перестает шевелиться и не мигает, отчего глаза ее приобретают влажный маслянистый блеск, а лицо начинает влажно же отсвечивать и блестеть. Она, кажется, уже третий платок в ход пустила – у нее, по всему видать, в косметической сумочке их целый склад. Хихикать, по своему обыкновению, в этой ситуации Чавелла себе не позволяет – в дипломатии кое-что смыслит, но улыбка по ее лицу бродит, причем улыбка довольно-таки блудливая…

Клыкастов, Летописцев и Уклейкин – само внимание. Они «едят» взглядом Отпетова, хотя он и не их начальство, но, во-первых, сегодня не твое, а завтра может стать и твоим, во-вторых, они уже не первый год кормятся по Щавельевской кормчей и посему находятся от нашего кормчего в немалой зависимости, и, в-третьих, кто-кто, а уж они определенно знают, что им придется и рецензии писать об этой поэме, и статьи теоретические о ней в разные издания пристраивать, короче – делать всяческую рекламу.

Перекушев слушает в полуха: будучи человеком искушенным, он и на дачу-то уж приехал с договором на издание отдельной книги. Их взаимоотношения с Отпетовым строятся на сугубо деловой, взаимовыгодной основе, но вместе с тем носят характер и определенной дружественности, играющей в их делах ту же роль, что и яичный белок, добавляемый в раствор, на котором кладут особо прочные стены. Сейчас он держится почтительно и деловито, а в полуха слушает потому, что придумывает свою речь, приготовляемую на после чтения – этакий эффектный фундамент под договор, отпечатанный на хрустящей бумаге и пока еще покоящийся в перекушевском кармане.

Бекас тайно зевает, отчего его и без того длинное и будто сплющенное с боков бледно-серое лицо скрытого алкоголика делается на несколько секунд еще длиннее. Если внимательно посмотреть, то кажется, что оно пульсирует какими-то аритмичными колебаниями. Но никто этого не видит, потому что никто на него и не глядит, если не считать Мандалины, да и та смотрит не на лицо, а на его руки: как только они начинают тянуться к напиткам, она тут же эту попытку решительно пресекает, выставляя длинную двузубую поварскую вилку. Видимо, Бекас им еще пока нужен трезвым.

А вот на кого никто не обращает никакого внимания, так это на Черноблатского, который пристроился на дальнем конце дивана в самом уголке и тихо-мирно там подремывает. Его не то, что от стихов, а и от любого более-менее умственного разговора всегда в сон шибает, не говоря уже обо всяких речах-докладах, кои он вообще с детства не переносит: у него на них нечто вроде сонной – аллергии. Все это, правда, не мешает ему ходить на все мероприятия с выступлениями, юбилеи и торжественные части, по какому бы поводу они ни происходили, но можно дать голову на отсечение, что он и под пыткой не смог бы рассказать, о чем говорилось хотя бы на одном из этих заседаний, но зато он может показать все памятные подарки и значки, которые там вручались, потому что с помощью неведомого миру будильника пробуждается в тот самый момент, когда начинается их раздача.

Филя Яецкий находится от Маруси довольно далеко – он сидит с торца столика, с противоположной от Отпетова стороны, и не в кресле, а на специально принесенном для него стуле. Марусе с ее места не видно, что именно он рисует, но, судя по тому, что он меняет лист за листом, можно полагать, что он по ходу готовит иллюстрации к новой книге Отпетова, на которой встанет как всегда псевдоним «Антоний Софоклов»…

В общем творческая кузница кует свое железо горячим…

…Степная, шесть,

ни встать, ни сесть,

А мы с тобой – как дома!

Все для совместной жизни

есть –

Солома тут едома.

Я здесь забыл

семью и честь,

Доходы и уроны,

И чтобы силу

приобресть,

Едим мы макароны,

Спагетти, то есть, с поросем.

Нет! Это не Неаполь!

Земля тут, правда,

чернозем, жратвы же –

кот наплакал…

Видал немало я людей на свете,

Но не у всех у них спагетти –

Не так-то просто

на земле прожить,

Спагетти тоже надо заслужить иль заработать,

Что не так-то тоже просто –

Не всем судьба дарила барьши,

Иным от дня рожденья

до погоста

Придется жить, простите,

на шиши.

Да, селяви, судьба, как говорится.

Суровые законы у нее –

К кому фортуна чем поворотится,

Тут, извините, каждому свое…

Зачем мы выбрали Степную?

Ходили с нею в степь ночную,

И там под сенью полынка

Смотрели, лежа, в облака.

А степь, она – такое дело –

Разогревает кровь и тело,

И всем законам вопреки

Освобождает от тоски семейных уз

и сводов быта,

От строгих глаз

Архимандрита.

И нам мораль тут не указ –

Ее писали

не про нас:

Ведь мы же все-таки

с чинами –

Не рядовые прихожане…

Я помню – старый верный друг

Мне в простоте промолвил вдруг

Про то, чтобы любовный раут

Мою судьбу не выбил в аут

И чтобы нежный женский пол

Меня к цейтноту не привел,

Что я, мол, все же не послушник

И должен в этом быть тихушник,

Что строг наш Бог

И строг наш век,

Что подконтролен человек

Правежной службе

И порядкам…

Мой друг!

Да ты отстал порядком!

Учти – Амур при нашей вере

Не отразится

на карьере –

У всех такие потроха,

И скажут:

кто не без греха!

Велик ли грех?

Такая малость!

И грех – не грех,

а только шалость,

И все бывает шито-крыто,

Когда грехи творит элита…

Степная, шесть, конец недели,

Пора и честь,

как говорится,

знать –

Я уже должен завтра быть

при деле,

И утром предстоит мне улетать.

А ты все спишь,

склонившись головою,

На любящей тебя моей

груди,

Как будто в мире мы –

вдвоем с тобою,

И никого

с боков

и впереди…

Ты будешь век со мной,

такой уж мой обычай,

Я, так сказать,

историей дышу:

Ты для меня, что для Петрарки – Беатричче,

Я для тебя сонеты напишу…

МАРУСЯ: – Прямо-таки вторжение в Европу – Ренессанс, мезальянс, «Итальянское каприччио»! Какая куртуазность, какое знание языка и самого предмета! Неаполь…спагетти… аут-раут…Амур… цейтнот-элита-селяви…для Петрарки – Беатричче, для Ромео – Дездемона, для Лопе де Вега – Васька да Гамма… А ведь ничего не скажешь – дышит, глубоко дышит историей и, пожалуй, даже географией в объеме неполной средней школы. Вот что значит – поездил человек: налицо широчайший выход за пределы своего кругозора…

СОФОКЛОВ: А вот это особенно ретроспективная глава с родным для меня названием – «Красноталы-чернобылы»:

Опять в полёт…

Разделался со щами,

управился с цыплята-табака,

И вот уже лечу над облаками,

И вскоре подо мною

Шри Ланка.

Заботится Эрфранс и Калээм,

Чтоб при посадке обошлось без стресса –

И вот уже меж креслами

ко всем

С конфетами подходит

стюардесса…

Из шеи ноги у нее

растут,

Чужие, как бы

импортные ноги…

Ну, как же мне не волноваться

тут,

Вот так вот

и волнуешься в дороге.

А ты – спокойна,

ты в своем дому

Пьешь молоко и сливки

потребляешь.

Замком французским щелкаешь –

кому

Ты без меня там

двери отворяешь?

Не забывай:

с тобою в жизнь мы едем

Через поля, и горы,

и леса,

Как будто на одном

велосипеде,

Касаясь колесом

до колеса.

Такой еще не видано

любви,

И потому –

не балуйся ключами.

Как говорят французы –

шер ами,

Или – о-кей, как молвят англичане.

Мораль должно блюсти

и в аморалке,

Чтоб сор не выносился

из избы,

И нам в колеса не совали

палки

Тех домостроев

верные столпы.

Конечно, есть ханжи

и лицемеры,

Что по ночам поют

как соловьи,

А сами, хоть слывут

за староверов,

Умеют жить на две,

на три семьи…

Зато у них всегда

большой порядок,

И на хорошем, на передовом

они счету –

Архангелы своих семейных

грядок,

Те, что блудниц обходят

за версту…

Обходят? Нет!

И в этом их искусство –

Вдруг ход конем, и снова –

на коне,

И им не надо слишком

много чувства,

Чтобы главою

числиться в семье.

Семья, семья –

опора и твердыня,

Повсюду о тебе звучит

рефрен,

Ты для одних бываешь

слаще дыни,

А для других, увы,

порой горька как хрен…

Только я не из тех,

не из этих,

Самый главный сердечный хирург,

И играю все роли на свете –

Ведь не даром же я

Драматург!

МАРУСЯ: «Батюшки! Причем здесь драматург? Он же мутнейшей воды графоман с большой дороги!

Шел у нас медовый

квартал,

Быстротечно протекал,

Чернобыл под ветром

плакал,

Цвел на речке

краснотал.

Я, купаясь в жизни плотской,

сочинял тебе стихи,

И они, как мне сдается,

были очень неплохи:

Про коварность заграницы,

Про безверия микроб,

Собирая мне вещицы,

не просилась вместе чтоб.

Брать тебя не мог с собой –

Не была зане женой.

Там у них живут по джунглям

И чужие и родня…

А у нас вот кто-то стукнул

Патриарху про меня.

Вызвал он меня, честил,

для порядку пожурил

За нечистую работу

И в конце концов простил.

Прозаики, законники,

статей низкопоклонники,

Вы бьете грязной палкою

нас, чистых, аморалкою,

Рассудите, осудите и где-то опаскудите,

И тычете, как финкою, нам в рожу

Анонимкою…

Затем ли вас учили мы

в церковной школе грамоте,

Чтоб вы потом нас шпилили,

чтоб мы хлебали срамы те?

А вам всем, собственно, до нас

какое дело?

Вас что, не в меру нравственность заела?..

Курган наметом скачет сквозь туман,

На нем трясутся былки чернобыла,

Но это, между прочим, не курган,

А серая каурая кобыла.

Как будто в детство снова я попал,

Где молодость моя босой гуляла,

И где весь день и ночь в степной причал

Стучали нежно талки краснотала.

Купались мы, как птицы

в поднебесье,

Как колоски, глядели

на луну,

С тобой в моем мы

побывали детстве –

Вдвоем в родном

Фарцове на Бану.

Все это, правда, в общем

фигурально –

Я в этот раз

один тут приезжал,

Но почему-то очень

натурально

Тебя повсюду здесь воображал.

Не с первою с тобой

я был в романе,

Имел и раньше я

большой успех:

Мелькали женщины, как на

полиэкране,

Не мог же при себе держать их всех.

Я их звонками по ночам

не мучал

И не писал им

писем-телеграмм,

А если выпадал тяжелый случай,

Им говорил: увы, пардон,

мадам…

ЭЛИЗАБЕТ: «Ишь ты, сексуал-демократ…

Закон природы

против постоянства –

Любовь сгорает и уходит

в тень…

С тобой же получилось вроде пьянства,

И я подумал: это не на день!

Я целый день сидел

над тихою рекою,

За словом слово

из себя цедил,

Струилась мысль моя

за быстриною,

И песню для тебя я

сочинил:

«За чернобылами, за красноталами,

Ласкались с милою устами алыми,

И там под ивами, по за осоками

С тобой любились мы, лебедка с соколом.

Любовь, как водочка – бредет, шатается…

В тебе, во мне она все разгорается,

Начнем купаться мы – дойдем до точечки,

И зашипим в реке, как уголечечки…

ОТПЕТОВ: Теперь я вам предложу главу «Эвересты». Она у меня, нет никакого сомнения – удалась более всего:

Что такое Лондон, король Океании?

Это же столица

Великобритании;

А Нью-Йорк с Оттавой?

А Париж с Ланкастером,

Где хожу всегда я

под прицелом гангстеров…

И меня там тайно,

В центре Пикадилли

Чисто ведь случайно

как-то не убили…

Обкрутили б янки

шпионажа путами,

Если бы по пьянке

со своим не спутали.

Ведь они умеют

это делать тонко:

Глядь, – и с длинной шеей,

вроде кенгуренка.

До сих пор, как вспомню,

так болит печеночка!

Растерзали гады в роще

кенгуреночка.

Как его пытали эти сучьи дети,

Как узнать пытались тайны кенгуретии…

Но меня, роднуля, на гоп-стоп не сделать:

Мне отлили пулю – я ушел обедать,

Подмешали яду, скажем, в чашку чаю –

Я в ответ им:

кофе пить предпочитаю!

А петлю сплетают –

мне без интересу,

Тут уж точно знаю:

не пройду по весу,

Оборву любую –

до каната-троса…

Так вот и веду я

жизнь без перекоса –

Ни в какие штормы я

не трепыхаюсь,

Поплавком покорным

на волнах качаюсь.

Всякие случались

у меня моменты,

Всякие встречались

страны-континенты –

Выпью виски с содой,

водочки с «нафтусей»,

Разражуся Одой,

и с меня – как с гуся…

В Гонолуле, в Гондурасе –

мне везде и стол и дом,

На Пегасе, в первом классе

и верхом, и в тарантасе

Я пробьюсь в любой салон…

Я повсюду принят буду,

мне везде окажут честь,

Потому, что я «оттуда»,

Потому, что должность есть…

Я в стихах своих

порою

И на флирты намекал,

И себя перед тобою

Дон Жуаном выставлял,

Я хитрил по точной схеме,

И не ради хвастовства

я касался женской темы –

Цель была совсем не та…

И где бы ни был я по свету,

Я вспоминаю вновь и вновь

Одну старинную примету:

Что ревность закрепит

Любовь.

Пришлось проделать мне

немало,

Чтоб ты меня

заревновала…

Я помню, чтоб укрепло чувство,

Я дал тебе читать стишок –

Мое великое искусство

людей всегда бросает

в шок,

А мной написано

немало…

Но то был лучший

крик души…

Стих этот был из Гватемалы,

Где гёрлы, ох, как хороши!

Стихотворение, написанное раньше:

Дома, как сдается,

Зацвели ткемали…

Крупно мне живется

В этой Гватемале.

Запою я прозу –

Трепещи, загранка!

И струится в озимь

Смуглая панамка.

Поведу я лихо

Бровью или усом,

Тут же боливийка

Стелется бурнусом…

Под тамтам у рынка

Каждую субботу

Гейша-аргентинка

Мне танцует хоту.

А как в баньку двину,

Там готова шайка,

И мочалит спину

Гибкая ямайка.

Я ведь не заморыш

И кормлюсь не манкой…

Обещал мне кореш

Встречу с перуанкой.

Приревнует к инке,

Зарыдает горько

В золоте блондинка –

Тигра-сальвадорка.

Я в тоске дурацкой

Через эти слезы.

Лучше б с гондураской

Мне врасти в березы…

А приспичит всуе

Где-то бросить чалку,

Тут уж предпочту я

Все же гватемалку…

Любовь, в народе говорят,

она же не капуста,

И я оставить всем им рад

Простое это чувство –

без задней мысли, про запас,

Возрадуйтесь, невесты!

Да я в стихах готов для вас

Свернуть и Эвересты!

Ведь покорял без словаря

я женщин-иноземцев –

Аборигенов – почем зря, а также и

туземцев.

И осаждал, и штурмом брал –

Все было в биографии,

Когда таких страстей накал,

То нос утрешь и мафии.

Пусть Эвересты на пути щетинят скалы

остро –

Мне их помогут обойти

Синод и Коза ностра…

Жить умел и мослов не глодал

никогда,

Не тощал, как лягушки

заречные…

Было время – кому-то прижала

нужда –

И живал я делами

заплечными…

И хотя поменялись потом времена,

Но я жить продолжал

с удовольствием,

Кое-что потерял,

но восполнил сполна

И остался навек с продовольствием.

Я не кушал турнепс и морскую траву,

Не толкался по рынку

с корзинкою –

Приносили мне на дом

икру и халву

И консервы

с белужьею спинкою,

И хоть камни бросали

с проклятьем в окно,

Но не долго то длилось мгновение,

Для меня и тогда было главным

одно:

Знал всегда, чьим

я жив

иждивением…

Разговоры – договоры – я обратно,

вновь в пути,

И, конечно, снова

горы,

И в горах тех –

не пройти.

Камнепады, перевалы, кулуары, водопад –

Там стоят такие скалы,

хоть сворачивай назад.

Но назад дороги нету

для меня:

я не таков –

Путешествую по свету

только выше облаков!..

Океан волною плещет, я мочусь,

купаюсь в нем,

Подо мной Пегас трепещет,

бьет копытом

и крылом.

Я кормлю его от пуза

не силосом, не овсом –

Свежей коркою арбуза и соленым огурцом,

Чтоб обильный и прибыльный

выдавал он мне помет,

Я ведь парень меркантильный и считаю

свой доход.

Удобрение идет

в мой домашний огород.

Ах ты, слово,

наивное слово,

Я тебе по заслугам

воздам –

Я – доярка,

ты, слово, –

корова:

Платят мне

по стихам

и мозгам…

Симпозиумы, форумы, беседы,

переговоры, званные обеды,

Коктейли, ланчи, ужины, дискуссии,

Приемы с возлияньем и закусками…

Бывали в жизни разные моменты…

Особенно люблю я – уик-энды!

И все бы фифги-фифги

было,

Когда судьба бы нас

не сворожила:

Теперь меня в быту

слегка заносит –

Застолий и

последствий

сердце просит,

И я хотя давно

уже стою

у власти,

Все ж подгораю

по семейной

части…

Я был в Малаге,

в Малапаге

и на Бермудских островах,

Где джентльмены

носят шпаги

И в будни ходят на бровях.

У них повсюду в ресторанах

Пекут слоеные блины,

А в варьете и на экранах

Стриптизом все увлечены.

Дотошно из окна машины

Я их уклады изучал,

Без незаконной половины

Там в одиночестве скучал:

На что мне тамошние девы,

На что мне ихние дела,

Когда ты, может быть, налево

Зачем-нибудь гулять пошла?

Но это шутка: раз я гений,

То ты – вне всяких подозрений

И ждешь,

чтоб завершил я путь,

Чтоб головой на грудь

прильнуть…

Ах, Эвересты, Эвересты –

мои вояжи в небесах,

Все встречи, проводы, оркестры,

Свиданья с миром впопыхах…

Презрев метели и туманы,

Я все летал туда-сюда…

Внизу синели океаны,

И голубели города…

ОТПЕТОВ: Главу, в которой выплескивается весь всплеск моего негодования, я назвал, может быть, и не столь благозвучно, но образно и в рифму: «Эскулапы – остолопы».

Развод! Развод!

Все в прошлом –

как бы снится,

И ты ушла

от мужа насовсем!

И покатилась

страсти

колесница –

В галоп, в разнос,

Назло моральным

тем…

Уже у нас своя квартира

новая,

И окна смотрят

синим глазом в пруд,

И жизнь должна для нас

начаться клёвая

Без всяческих «нельзя»

и прочих мелких пут.

Напротив рынок,

снеди с разносолами,

Писателей с артистами дома,

Но ты вдруг стала

что-то невеселая,

И я уже готов сходить

с ума…

Болезнь, быть может?

– Нет, недомогание,

Чуть-чуть попала,

видно, в переплет,

Не в первый раз

мне это наказание –

Хороший врач, и дней за пять

Пройдет…

Врача нашли

с пернатою фамилией.

Он, посмотревши,

головой качал

И предложил собрать

большой консилиум –

Я полагаю,

цену набивал.

Стал говорить, что все не так-то

просто,

Чтоб он за это взяться захотел,

И может даже статься,

что вопрос тот

Уходит глубже мелких женских дел.

Ломается, отродье Гиппократа!

Пошли к другому мы,

тот более был смел,

Хоть у него ума и не

палата,

Зато по женской части –

рукодел…

Через неделю

без больших историй

Домой вернулась –

был на то резон.

Я преподнес тебе

путевку в санаторий,

И улетел

в туманный Альбион…

Вернулся – говорят:

она в больнице, и ждет тебя…

А с нею что? Беда…

Пока ты обретался за границей,

Ей стало плохо так,

как никогда.

Я оробел, не смог к ней

в этот вечер,

Больницы испугался,

как пацан.

Нуждаясь и в поддержке,

и в совете,

Собрал друзей ближайших

в ресторан.

Они меня морально

поддержали,

И я решился

утром быть у ней.

Пришел, не в силах скрыть

своей печали,

Увидел, что она

себя бледней.

С утра обход –

Солидный врач-онколог

Сопровождаем пышной

медсестрой…

С ней вмиг нашел

контакт,

А он хоть и не молод,

С ним получился

разговор другой:

– Спасите, доктор! – Он не спас:

Мол, не могу,

упущен час,

И сколь его я не просил,

ее он резать запретил.

Он мне завёл

такую речь:

Что раньше надо бы

беречь

От рукоделов-резунов,

Как урожай от грызунов.

Теперь – запахана межа:

Не любит та болезнь ножа!

Ну что же, доктор,

берегись,

И я тебе испорчу жисть…

Жаль, отмотался

от тюрьмы

Тот эскулап – исчадье тьмы.

Я так тогда

в тот миг страдал,

Что всех бы их

пересажал –

Пускай сидят там

до поры,

Но кроме пышной

медсестры…

Приехал главный Гиппократ

– Волшебник – все мне говорят,

И я, поверивши

в обман,

Позвал светило

в ресторан.

Там за бутылкой

коньяку

Излил ему свою тоску…

Но он так вяло ел и пил,

что я сомненье проявил.

Но он меня опередил,

спросив, а где я раньше был…

Я отвечал, что был туман,

и не летел аэроплан

Из тех далеких дальних стран,

Куда я был в то время зван…

Что был закрыт аэропорт,

А он мне что-то про аборт,

Про гигиену тел и кож,

В тот миг, в который невтерпеж…

Что я ведь все же не медведь,

Что надо женщину жалеть…

Так я же был –

тишей воды!

Смирнее синей

Бороды,

Я лишь теряю

чувство меры,

Когда во мне вскипят

амперы –

Тогда я сам себе

не Бог

И весь – от митры

до сапог

Я то, что значит – кавалеры…

Ну, и тогда – держись, барьеры!

Тогда сам леший мне

не брат – природа бухает в набат!

Но Гиппократ –

исчадье ада –

Ответил длинной мне

тирадой,

И от его тирады той

Обильно пахло

клеветой…

Ведь если промахнул я сам,

То где-то лишь по мелочам…

И что теперь? Всем эскулапам

давать на лапу иль по лапам???…

Но только слышу я

в ответ:

Надежды нет,

надежды нет…

ОТПЕТОВ: Последняя и наиболее трагическая моя глава получила название «Причитания»:

Сочится кровь

в моих душевных ранах,

Я весь в нирване,

как бы в забытьи,

И на любви заброшеных

курганах

Стоят распятья на моем пути…

Я сам раз пять готов бы был

распяться,

И до доски, до самой

гробовой

Я буду твой, навеки

только твой –

К другой не в силах буду

приближаться…

Когда-нибудь поймут те моралисты

(ну, не сейчас, а хоть бы лет за триста),

Что нет морали в том, чтобы семью хранить,

Когда другую хочется любить,

И что нельзя, к морали призывая,

Вершить грехи и пост не соблюдать,

Не говоря уже о том, чтобы, устои попирая,

С чужой женой в чужой кровати спать…

ЭЛИЗАБЕТ: – Ишь, заморальничал! Десять лет жену обдурял, а теперь под это же и фундамент благородства мостит!

…Все учтено могучим

ураганом,

Осенних листьев

ворохи желты,

Туманы наползают

на курганы,

Кричат над нами

в клекоте орлы…

Как дальше буду жить? –

Вот в чем теперь вопрос –

Меня уже качает

новой жизни ветер,

А сколько их

стоит передо мной –

Вопросов, на которых

не ответишь!

Ты предо мной

в каком-то странном виде,

И там, куда тебя я раньше

в мыслях брал:

Ни в Токио, ни в Риме, ни в Мадриде

Тебя такой я

не воображал….

Прижалась ты к моей руке

щекою

И слово странное сказала

тихо мне,

А я сидел, как будто

с перепою,

И мне мерещилось,

что это все во сне.

Какое слово? –

И сейчас не знаю –

Благодарю, или благословляю? Бездолье?

Беззащитность? Благоверность? Блаженство?

Бессемейность? Безответность?..

Потом про шторм какой-то

говорила,

Про то, что волны

шлюпку завтра разнесут,

Так это было,

да, так это было,

А я был при тебе все

тут как тут.

День последний –

других уже не было дней

И, конечно, их больше

не будет –

Я провел его здесь,

возле койки твоей –

Мне упрека не сделают люди…

ЭЛИЗАБЕТ: – Вот врет, сволочь! Надо бы кому-то рассказать, как это все на самом деле было… Носа ведь не казал – Минерву посылал – для опаскудства…

… Тебя в салоп сосновый

обрядили,

Как тех, кто перебрался

в мир иной,

И ты теперь,

как будто бы впервые,

Не на моей груди

заснула головой…

Тебя в твой путь

последний провожали

Подруги безответные твои

И те друзья, что крышу нам давали

В бездомные былые

наши дни.

Бездомные при двух своих

квартирах –

Теперь для нас не надо

и одной…

Спокойно спи, как говорится,

с миром,

Я ж буду при тебе

как часовой.

Как бы солдат, который

на постое,

Иначе выражаясь,

на посту,

Я призван, чтоб бессменно

быть с тобою –

Блюсти и высоту

и чистоту…

Пройдут века,

забудутся печали,

И где-нибудь, я сам не знаю

где,

Наверняка, а, может быть,

едва ли

Узнает мир о нашем па-де-де…

ЭЛИЗАБЕТ: – Что он несет! Бога бы побоялся… И не страшно ему, что покойница ночью заявится проверять, как он при Мандалине свои клятвы исполняет…

…Мне что-то причитается,

Ах, сердце как-то мается –

На свете все кончается,

На то и начинается…

И плачется, и ноется,

И жмет меня бессонница,

На речке лед не тронется,

Раз милая хоронится.

Хоронится, хоронится,

Как будто бы сторонится,

К земле – суглинку клонится,

Вот-вот уж и притронется…

В могилку опускается –

На двух вожжах качается,

Как в люльке-зыбке в ранности –

Такие жизни странности,

Оркестр вовсю старается,

А мне все причитается,

Тоскуется, рыдается,

Вопится, чернобается,

Поэмой зачинается

И песней намекается,

Напишется, сыграется…

За все мне причитается…

Идет весна,

и новым быть заботам

Цветам цвести,

и карасю икрить,

И зарождаться

новым поворотам,

Которых никому

не отвратить…

Ведь жизнь своим вертит

коловоротом,

В деревьях почки начали

свербить,

И мнится мне, к каким-нибудь

воротам

Меня опять должна судьба прибить…

ОТПЕТОВ: Все!

Произносит он это не то чтобы нерешительно, а как-то полувопросительно, полуудивленно, не понимая, почему его слушатели молчат и не высказывают обычного восторга, которым завершается любое чтение им своих сочинений в этой постоянной аудитории. А дело-то все в том, что на правой стороне пюпитра остается еще весьма пухлая стопа бумаги, и все ждут продолжения.

– Все! – повторяет Отпетов уже более решительно, и тогда словно отряд лучников спускает свои тетивы, и стрелы олову направленные точно в цель, обгоняя одна другую, звеня и трепеща оперением, несутся в широко распахнутые уши автора:

МНОГОПОДЛОВ: – Исайя, ликуй! Я плачу, папа, я плачу!

БЕКАС: – А слог! А стиль! Все свое! Аминь и во веки…

КЛЫКАСТОВ: – Златописец!

ЛЕТОПИСЦЕВ: – Сладкогласец!

УКЛЕЙКИН: – Златоструй!

ПЕРЕКУШЕВ: – Сладкопевец! В набор его! В набор!

МИНЕРВА-ТОЛКУЧНИЦА: – Какое вживание в образ! Нерон! Шекспир! Щепкин! Кин!

ВЕРОВ-ПРАВДШ: – Кинто?

МИНЕРВА: – Сам ты кинтошка…

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Да и я потрясен: чувств – море разлинованное!

МИТЬКА ЗЛАЧНЫЙ: – Какой полет фантазии! Какой зрительный, образный ряд!

ЧАВЕЛЛА: – Непостижимо! Чувственно! Глобально!

ГЛАНДА: – И все-то Вы, папуленька, знаете! И везде-то вы, паиуленька, побыли! И про все-то Вы, папуленька, пишете! Даже и обосновывать ничего не надо!

ЧЕРНОБЛАТСКИЙ: – Вот уж вколотил – так вколотил! Прямо вмазал!

ФИЛЯ ЯЕЦКИЙ: – Какая диковинная разноцветь пера! Готовый автопортрет с цацкой на коленях, я уж, почитай, все иллюстрации набросал – так и просится в палитру!

АФИШКИН: – Нам-то, грешным пиитам, после такой эпохальной лирико-философской поэмы уж и писать-то стыдобищно – хоть на прозу переходи!

МИТЬКА ЗЛАЧНЫЙ: – Афишкин, воспой!

АФИШКИН:

Воспою, вспою поэму

Про великую любовь,

Про трагическую тему,

От которой стынет кровь.

Нету жалобней писаний

Ни в степу, ни на базу,

Сам Софоклов высекает

Из людей кремень-слезу!

БЕКАС: – Не пора ли обменяться рюмкой мыслей?

ОТПЕТОВ: – Ах, да! Ближе к делу! Во-первых, где печатаем? ПЕРЕКУШЕВ: – Ну, конечно же, у меня! Я уж и договор принес, и с Филей об иллюстрациях к книге твердо договорено…

ОТПЕТОВ: – Договор – это хорошо: «Мы уже не дебютанты, мы гаранты – контрактанты».

ВСЕ: – Гы-гы-гы!

ОТПЕТОВ: Но при всем при том у тебя печатаем не во-первых, а во-вторых, а во-первых тиснем журнальный вариант – назовем это так, хотя ужимать ничего и не будем, – а для этого надо определить журнальчик… Например, у Клыкастова в «Ритуальной жизни»…

КЛЫКАСТОВ: Да я бы рад, в чем нет сомненья, но вот поэзию нам Патриархия печатать запрещает – сказали: «Ритуал – это всегда драматургия»…

ОТПЕТОВ: Руководить – значит предвидеть! Этот вариант нами как раз и предусмотрен. Бекас, подай-ка экземпляр… (Бекас снимает с пюпитра правую стопу бумаги и подает Отпетову). Что бы вы думали здесь есть? А есть здесь та же поэма «Чао!», но переложенная на язык драматургии, так сказать, поэма-дуэт, поэма-диалогия с новым названием «Чао – Па-де-де»… Па-де-де без плясок, совершенно новый жанр – риторическое па-де-де – балет на словах…

КЛЫКАСТОВ: – А утвердят ли мне такое новожанрие?

БЕКАС: – Как пить… С предварительным обоснованием, Гланда и обоснует…

КЛЫКАСТОВ: – А сумеет ли? Дело-то не простое, нового-то все боятся!

АФИШКИН: – Это уж вы не сомневайтесь – Гланда все что угодно в момент обоснует…

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Есть еще потрох в отроковице! ОТПЕТОВ: – Гланда, обоснуй!

ГЛАНДА: – Завтра, папуленька, на трезвачка и сделаю – я уж все сообразила, только детали с аперитиву путаются, а основная формула мне ясна: поскольку человек на том свете тоже живет, то с ним отсюда вполне можно вести разговорный диалог – и один на один, и целой группой, а, следовательно, поэма-диалогия – действо вполне допустимое…

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – А не попадет нам за диалог с покойником?

МИНЕРВА-ТОЛКУЧНЩА: – Не с покойником, а с покойницей, но это все равно… Попасть же нам не может, потому что усопшесть разговорному диалогу не помеха. Сказано же – человек на том свете тоже живет! А иначе что получается – неверие и ниспровержение основ? Сомнение в наличии того Света? Да у нас в таком разе все верующие из-под повиновения выйдут: чего ради, скажут, нам на этом свете мыкаться, если на том не воздастся, раз его нету?

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Это я усек, только всеми фибруарами души чую – может попасть… Ежели даже наличие того Света и не оспаривается, то еще не ясно, хорошо ли с ним общаться? Не запрещено ли это директорией Потусторонних Сношений?

МНОГОПОДЛОВ: – Ишь чего со страху-то удумал, сумлевателы. Духов же мы, пардон, вызываем? Спиритизмус-то не запрещен!

ОТПЕТОВ: – Ни спиритизмус, ни спиритус!

ВСЕ: – Хе-хе-хе…

КЛЫКАСТОВ: – Уговорили! Раз ритуалом запахло и литургическим элементом, я, как пить дать, протащу! Видит бог, как я сопротивлялся!

ОТПЕТОВ: – Заметано! Только хорошая идея должна за собой и другую тащить. Так вот, я считаю, что если мы поэму уже в драму переводим…

МИНЕРВА: – Значит, ее и поставить надо!

ОТПЕТОВ: – Да тебе, матушка, и полслова не требуется – на полмысле ловишь… Где ставить-то будем?

МИНЕРВА: – Я так думаю, что поначалу нам жадничать не следует – с большими театрами туго пока у нас получается – зажрались они… Мы их со временем дожмем, конечно, а пока по минимуму начнем – мало ли прогарышей… Есть одно чадушко на примете – небольшой такой чадящий театрик. Вот мы его и подвигнем…

ЛЕТОПИСЦЕВ: – Так-то это так, только в прогарышах артист вшивый – не потянет…

БЕКАС: – Артистов беру на себя – раз диалогия, значит, их всего-то пара и требуется, а у меня такая пара как раз на примете и имеется. (Отпетову, тихо: – Вы мне как перелопачивать поручили, я враз о них и подумал) – причем пара проверенная – и срепетированная и спетая, можно сказать, многолетнего спою – они уж лет пятнадцать по приходам Деда Мороза со Снегуркой играют – талантище! Большие театры их из зависти не берут, вот они и свободны от января до января, так что на наше предложение не то что согласятся, а прямо-таки уцепятся. Дело только за помещением…

ОТПЕТОВ: – Минерва, сделай сцену!

МИНЕРВА: – Это нам, как собаке муха! я для тебя, батюшка, всю жизнь сцены делаю, так что порадею – завтра же и договорюсь, можешь уже и афишу сочинять. Артистов-то как фамилии?

БЕКАС: – Да у них одна фамилия на двоих и есть – супруги Помазковы…

ОТПЕТОВ: – Помазковы – так Помазковы, конечно, лучше бы было, если бы Помазневы – побожественней, но и так хорошо. Афишкин, займись афишей!

АФИШКИН: – У меня экспромт почти готов…

ОТПЕТОВ: – Валяй!

АФИШКИН: – Душещипателен и нов дуэт артистов Помазков…

МНОГОПОДЛОВ: – Что-то у тебя, братец, пардон, цирюльное получается…

ОТПЕТОВ: – Экспромт не пойдет, поработай усидчиво до завтра и роди.

АФИШКИН: – Завтра отпадает – у меня с похмелья строки двоятся…

ОТПЕТОВ: – Правду речешь, я-то за делами и забыл, что у нас сегодня еще и второе отделение намечено… Три дня тебе сроку – хватит?

АФИШКИН: – Зажраться!

ОТПЕТОВ: – Опять же, успех надо обеспечить…

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Да успех будет сногсшибательный!

МНОГОПОДЛОВ: – Не вздумай в дверях встать – в момент сшибут, за билетами поспешаючи…

ОТПЕТОВ: – Ты, Веров, человек прекраснодушный и тонко чувствующий, только всю широкую и бесформенную читательскую массу на свой высокочувствительный аршин не мерь.: Дугарек, он верно усекает: успеха не может не быть, если мы читательско-зрительскую анархию на самотек не пустим, их если не организовать, то им хоть самого господа Бога показывай – в театр веревкой не заарканишь!

МНОГОПОДЛОВ: – Неорганизованно они только водку пьют!

ОТПЕТОВ: – Именно! И потому, кроме афиши, надо еще и прессу позвончей да пошире организовать.

КЛЫКАСТОВ: – Три статьи рецензионных беру на себя…

ЛЕТОПИСЦЕВ: – И я столько же.

УКЛЕЙКИН: – А я больше парочки не могу – меня только в двух журналах и печатают – в моём собственном и у Клыкастова… Еще, правда, и у вас в «Неугасимой», но в данном случае у вас нельзя – могут сверху врезать…

ОТПЕТОВ: – Да уж, придумали на нашу голову какое-то глупое слово «Самореклама»! Самокритику, понимаешь, можно, а саморекламу – нельзя! Как будто на свете все только другому рекламу и делают! Разве кто чужой товар рекламирует? Видали вы такое? – то-то же! – всяк только свой. Так почему же, спрашивается, товар свой рекламировать можно, а сочинение свое нельзя? Как будто сочинение не тот же товар. Абсурд какой-то, вообще-то на будущее это надо обосновать, так что ты, Гланда, этот вопрос в свой план обоснований запиши… Ну, а пока придется действовать старым перначьим способом: кукушка хвалит петуха… Сейчас бы нам неплохо найти какую-нибудь мировую кукушечку – на стороне, так сказать, в миру, чтобы родство в упор не просматривалось…

МИНЕРВА: – Да ты, батюшка, просто гений: конечно же, в миру надо прорекламировать, без того прямо никак нельзя.

ОТПЕТОВ: – Со стороны надо бы пошире вербовать авторский состав, а то активу у нас никакого почти что нету – одни и те же воспевают всякий раз! Оно, конечно, может, кой-кому в Печатном Приказе глаза намозолить – там ведь тоже пока еще не каждый нас уважает…

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Привлекаем, изо всех сил стараемся, но трудна проблема – не вербуются, сволочи: верующие главно бессловесны, а кто со стороны – ненадежны – им бы все богохульничать да правословных с подъялдыку сбивать… Правда, кажись, одна зацепка есть: давненько уж лежит у меня матерьяльчик мирянки одной. Очеркишко, конечно, не бог весть… Только очень уж слезно просит она протолкнуть, посодействовать: в безденежье обретается – пенсион у нее мизерный, хоть всю жизнь летописицей протрубила. Так что, может, с ней на обратной связи и сыграть? Бардыченку только урезонить, это он все ее материал заворачивает…

ОТПЕТОВ: – Эка проблема – Бардыченко! Скажешь ему – я велел, сама-то она согласится, авторша твоя? Кто такая будет по имени?

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Байкальская-Омулевич…

БЕКАС: – Маришка, что ль?

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Она самая…

БЕКАС: – Маришку мне поручите, я ее вам в момент обработаю – не первый год с ней знаком. Бабушка, правда, не без хребта, потому и пенсионцу большого не нажила, но теперь, пожалуй что, и согнется – здоровьичком в последнее время пошатнулась, а хворь – она располагает… Так что за мной ее запишите… В мир ее и запустим (куда ж ей податься?), тем более – рецензия пойдет по сочинению трагическому, а Маришка эта – баба жалостливая, добрая она по характеру… Мы ее у себя тиснем, а она нам рекламку в мирской газетке, где у нее старые связи еще не потеряны, а, может, и еще где запсевдонимит разок-другой…

ОТПЕТОВ: – А ведь ты, Бекас, голова!

ВЕРОВ-ПРАВДИН: – Это я первый предложил!

ОТПЕТОВ: – И тебе заслугу запишем как инициатору – за идею…

МАНДАЛИНА: – Всем и каждому воздадим за труды ваши, за службу верную, а ваша забота сейчас одна – обеспечить успех сему великому сочинению благодетеля и кормчего вашего. Он ведь для него, почитай, от души своей огромный кусок пожертвовал…

МНОГОПОДЛОВ: – И за нами не заржавеет… сочинение, не будем зря скромничать, и впрямь великой душевности, я – ежели без ложного стыда – годовой запас слез израсходовал, пока слушал, всю жилетку обрыдал над той любовью разнесчастной. И подумал еще: не ревнуешь ли ты, матушка, к усопшей?

МАНДАЛИНА: – В моем обычае такого нету, чтобы суетиться при отсутствии клиента, а всякое сочинение доход приносит немалый, если хорошо распорядиться. Какой же дурак к своим деньгам ревнует? Ну, что ж, вроде все деловые вопросы решены…

ОТПЕТОВ: – По-моему, все путем – и распределили, и определили.

МАНДАЛИНА: – Ну, тогда самое время ознаменовать это событие по обычаю предков! Как поется в старинных разбойничьих песнях, «Что добыто – то обмыто!», а добыто нынче вдвое – и поэма, и па-де-де.

МНОГОПОДЛОВ: – Афишкин, воспой!

АФИШКИН:

– Ты нынче нас потряс, Владыко!

Хоть под любым смотри углом –

Вгоняешь лихо в строку лыко!

Софоклов! Тоня! Словолом!

ОТПЕТОВ: – А не фамильярно это звучит – «Тоня»?

АФИШКИН: – Да это ж ради рифмы!

ОТПЕТОВ: – Ну, ради рифмы – ничего, тогда ничего, ради рифмы чего не сделаешь – по себе знаю…

МАНДАЛИНА: – Ознаменуем событие!

По ее сигналу Элизабет и Маруся, словно гармонист меха, сдвигают ширму, и драконы, подобрав лапы, исчезают в сужающихся щелях между ее створками. Взорам гостей открывается ломящийся от яств стол, к которому все дружно устремляются…

Изрядно затянувшийся обед перешел в ужин, а потом вообще бог знает во что. Когда огромное количество наготовленной Элизабет, Марусей и Третьейбабкой снеди, перемешанной с литрами напитков, перекочевало со стола в желудки гостей, а восславления и здравицы стали окончательно неразборчивыми, начался разъезд.

Большинство гостей самостоятельно добраться до экипажей было не в состоянии, и Элизабет с Марусей пришлось транспортировать их в похожих на больничные каталках, хранившихся в сарае специально для таких случаев. Места за рулями машин заняли служебные водители, только что привезенные из города отпетовским шофером. Исключение составил только Черноблатский, который хоть и не четко, но кое-как еще вязал лыко и смог сам забраться на сидение. Он-то и возглавил колонну, потому что его автомобиль никогда и никто из дорожных соблюдатаев останавливать не осмеливался: увидав номер, состоящий из двух нулей и четверки в сочетании с буквами МС (Магистрат по Соблюдению), его немедленно пропускали, ибо существовала Инструкция, разъясняющая, что такие машины проверке не подлежат, впрочем, многие дорожники знали Черноблатского в лицо – он неизменно появлялся на всех торжественных и вообще крупных мероприятиях Магистрата, причем находился всегда рядом с самим Магистром или, во всяком случае, не далее, чем в трех шагах от него. Именно по этой причине он всегда чувствовал себя на дороге царски независимым.

Когда раскрылись ворота, он вырулил первым, потянув за собой черный хвост из других автомобилей, вывернув на шоссе, Черноблатский включил сирену, и кортеж несколько зигзагообразно помчался в сторону Святоградска. А женщины отправились приводить в порядок основательно загвазданную дачу. Часа два ушло у них на мытье неимоверного количества грязной посуды, и если Маруся делала эту работу стоически спокойно, то Элиза с такой яростью швыряла тарелки друг на друга, что, казалось, вот-вот обратит их в груду осколков. При этом она непрерывно ворчала себе под нос какие-то, по-видимому, очень ругательные слова, и лицо у нее было весьма свирепым. Однако, прислушавшись к ее ворчанию, Маруся поняла – ярость эта относится отнюдь не к посуде, что и подтвердилось, когда они, закончив приборку, вконец умученными добрались до своих кроватей.

– Вот ведь как он все перевернул! – бушевала Элиза, не желая, или будучи не в состоянии успокоиться – вот ведь какую трагедь нарыдал. Это же, кто не в курсе, и впрямь может сопли распустить, его жалеючи-сочувствуючи… Только из наших-то, кто знает – молчать будет – персонал «Неугасимой» в большой напуганности воспитан, а из посторонних эта история мало кому известна… Да и наши лишь самое поверхностное знание о том имеют, за высчетом разве одной-двух парашкевиных подруг, но и им многое неведомо из того, что в той трагедии делалось, трагедь-то, конечно, была, только не для него, а для неё, а потом и для ее близких, родных людей. Одна я про все доскональ имею, только обнародовать ее пока не хочу, потому как на сегодняшний день смыслу в этом не вижу и профиту никакого из того извлечь не могу. А завтрашних дней у меня неизвестно сколько осталось – стара уж, а добра жалко, ежели такое даром пропадет в безвестии… Я вот думаю… Ты в такой молчанке всегда была?

Маруся показала глазами отрицание.

– Значит, не всегда и будешь, – заключила Элизабет, – перспективность у тебя все же имеется… Я вот и думаю: не тебе ли передать? В могилу все, что я знаю, унести грешно – и не перед Богом, и даже не перед людьми, а перед собой грешно, и даже, как бы сказать, глупо: чего же ради я столько лет все по крохам собирала-копила, берегла-хранила? Это же все равно, что на сберкнижку пихать всю жизнь, зная, что с нее ни ты сам, и никто другой, тебе добрый человек, ничего и никогда не возьмет. А у меня этих сбережений-наблюдений, может быть, больше, чем у Отпетова денег, и он за то, чтобы выкупить их у меня, никаких бы гульденгов-стерлингов не пожалел. Больно уж ему не по ноздре крючок мой – могу развалить все его царствие божие в единый момент! Вот он меня и боится! Я как-то к нему спозаранку явилась по одному моему делу, так он, как был в одном исподнем, кинулся Черноблатскому звонить, чтобы тот тут же для меня все сделал – это когда мне племянника надо было из тюряги вытаскивать. Он у меня парень-то неплохой и пострадал, кстати сказать, по отпетовскому же делу, хотя и косвенно. Вот я ему, племяннику, и говорю:

– Давай я тебе всю свою информацию презентую – будешь моим наследником в «Неугасимой».

А он мне: – Да ну ее, тетя Эля, вашу «Лампаду» к едрене-фене – у меня к ней ни охоты, ни профессии нету. Не кофе же мне идти варить вместо тебя. Я, говорит, и по технической части проживу безбедно. Племянник, значит, отпадает. Третьябабка тоже: она, как и все предыдущие, Отпетову родня, хотя и не прямая (все они были ему родней по женам), и служит ему – дура непроученная – верно, о чем, как думаю, у нее еще будет время посожалеть… Вот и остаешься одна ты, и уже не потому даже, что других нету, а потому, что привязалась я к тебе по-душевному, и ты, будучи бессловесницей, не говоришь мне, как другие: «Отвяжись!» Да и словесной была бы – не сказала, я уж тебя всю насквозь разглядела: душа у тебя и чиста, и добра, и ко мне ты сердечно относишься. Так что принимай в свою непроливалку все мои секреты… Ты головой-то не мотай, я тебе это не для шантажу отдаю, а для самосохранения: не известно, как еще для тебя у нас дела когда повернутся – тут то одному, то другому по мордасам перепадает, большей частью даже неизвестно за что, а уж ежели провинился, так прямо в порошок трут… Одного втаптывают, другого возвышают… Правда, когда возвышают, всегда известно – за что. Вот сейчас, например, за проявленное усердие Бекас в гору пойдет – слыхала, небось, как он сегодня распинался… Кстати, откуда он вдруг возник – он же, вроде, ни с кем не приехал?

Маруся показала наверх и постучала по коленкам пальцами, словно работала на машинке.

– Э-э… Да это ж он ему поэму в па-де-де перелопатил! – догадалась Элизабет. – То-то я смотрю – он ему и рукопись подавал, и про артистов старался… Тогда уж возвышение ему высшим темпом обеспечено. А я понять не могла, чего это Мандалина ему пить не дает? Он ей, значит, для разъяснений разных требовался на после чтения. Раньше я такие вещи, дура старая, вмиг усекала! Видать, эмиссия у меня стала теряться. Видит Бог, и впрямь пора дела сдавать…

Элизина тирада неожиданно оборвалась, потому что она, как и Маруся утром, вдруг уловила за стеной какой-то шорох, перешедший в приглушенный топот шагов, услышались слова: – «К утру чтоб было готово», и шум ушел к потолку, где растворился в неконкретных звуках, из которых через несколько минут четко выделился стрекот пишущей машинки.

– А вот и еще один стрекулист объявился. – резюмировала Элизабет, и вдруг догадалась: – Да это же комната для негров! – И, увидев удивленные глаза Маруси, объяснила: – Не вообще для негров, которые черные, а для белых, литературных – это когда кто-то за кого-то пишет и долю на этом имеет… Да ты глаза не округливай! Смыслу, что ли, не видишь? Ну, бывает же так, что человек писать умеет, а напечататься не может – или пробиться не в силах, или замаран чем, что его запрещено на страницы выпускать, а кормиться-то надо! Или вот как Бекас – за ради карьеры старается, пером своим Отпетову по голенищу хлопает… А я-то думаю: чего это они ключи от этой комнаты так блюдут? Значит, и туда подземный ход ведет… А привозит их, видать, шофер, как лицо доверенное – абсоль… Ну, про него потом… Сперва я тебе расскажу, что из поэмы этой – заграничной – узнать невозможно. Чего ты опять глаза удивленные делаешь? Почему поэма заграничная, что ль? Поняла твой вопрос и отвечаю: стихи эти – заграничные – за гранью, значит, дальше, как говорится, идут черви… Редкого бесстыдства сочиненьице, всю эту историю рассказывать долго, да и ни к чему, я тебе только схему обрисую и кое-какие детали уточню…

…Начиналось это все сразу же, как только Отпетов пришел настоятельствовать в «Неугасимую лампаду», Парашкеву он приметил быстро – девка она была видная, яркая, сочного цвету лица, и звонкоголосая, смеялась, бывало, взакат, так, что и всем становилось весело. Жила при муже и сына уже растила, А наш-то уж по четвертому заходу женатился, трех детей имел на счету. Только он по женской части и крохи не хотел упускать, а тут – Парашкева! Это уж никакая не кроха, а довольно-таки лакомый кусочек. Ну, а в девке, известное дело, ничего, чем можно похвалиться, удержаться не может. Тут-то она и поделилась с подругами близкими: так, мол, и так, обхождение Сам-то вокруг меня ведет, словечки на два понимания сказывает, свидания назначает, склоняет меня всеми падежами, а где падеж – там и падёшь… А подруги ее тоже, чай, молодые девки и по части падежа малограмотными не были. – Валяй, – говорят, – коли не боишься – падай, все равно уж он тебе, видно, проходу не даст, да и с сильным, как водится, не борись… Но тут не в одном страхе дело было: Парашкева из деревенских девок происходила, и ей ухаживание такого важного лица немало импонировало, да он ей еще и стишки свои почитывал, а для нее, кто складно пишет – истинным поэтом виделся. Помню даже, позже она, прочитав книжку – про трех Дюма, говорила мне, что Отпетов ее – вылитый Дюма-отец. Хотела я ей возразить, что «вылитость» его от Дюма-отца, кроме таланту, и в другом, главном, отличается – тот делал долги, а этот делает деньги, но уж промолчала от греха…

Он вот в своей «Чао» про ключик написал – так ведь это я ж ему крышу и давала! Люстдорф наш к тому времени уже прикрыли, дом наш заняли под читалку, и меня, по модному тогда слову, экспроприировали, а попросту говоря, поперли без распределения в смысле трудоустройства. В ту пору и перебрались мы из Фарцова в Святогорск. Об Анамалии сынок позаботился, а обо мне – я сама: нанялась лифтершей в ДОТ – так для краткости именовался Дом ортодоксов теологии, где мне дали служебную жилплощадь – комнатенку на первом этаже. ДОТ этот, конечно, не простой был, и мемориалу на нем, действительно, как он в поэме указал, немалое количество висело, как раз незадолго до того пошел такой период, что кое-которых при жизни начали святыми объявлять, а когда их чересчур много набралось, начался обратный процесс – поголовная деканонизация. Станет, скажем, какой-то святой кому-то не мил или не угоден – его чик, и в смертные, и куда подальше по казенным местам пристраивали, откуда они почти в полном составе на небеса переселялись. А позже их всех сделали диканонтами, то есть святыми второй канонизации, теперь уже посмертной, А так как большинство этих святых прежде именно в ДОТе проживало, то на нем их образа и вешали – кому с высеченным профилем, а кому и с барельефом. И святых тех было так много, что ДОТ по бельэтажу почти сплошь образами опоясали. Если бы кто видел, как Парашкева с Отпетовым в дом мой ходили, то мог бы обратить внимание, что он всегда шел ближе к стене, а она с наружней стороны. А секрет тут в том, что Парашкева, греша, боялась взглядов этих гранитных и бронзовых праведников. Стыда ее Господь все же не лишил, так она просила своего кавалера прикрыть ее от них, и он загораживал ее своей огромной комплекцией…

Мне же от их свиданий одно неудобство выходило: одних горшков я за ними вынесла несчетно, не говоря уже о том, что самой куда-то деваться приходилось и племянника пристраивать – он еще подростком был. Его я обычно в кино отправляла за отпетовский счет на двухсерийный сеанс, что плохо и кончилось: насмотрелся он там всякого и стал все, что видел, повторять по простоте душевной, на чем и погорел – в кино ведь чего только не увидишь. Вследствие этого оказался он в колонии для малолеток (как потом выяснилось, не без пользы для своего будущего), но я тогда все терпела – Отпетов мне жилье церковное обещал, а должность тут же выхлопотал, заведя в штатном расписании кофеварку-камериерку. Пока жилье очередное в строй вводилось, я оставалась в ДОТе по гарантийному письму и как бы по совместительству, чтобы им было где встречаться. А когда племяш сел, я к Отпетову же и кинулась: из-за тебя, мол, влип – ты и выручай. Вызволил он-таки его, не сразу, правда, а через год только, но за этот год племянничек мой там специальность освоил радиотехническую, но об этом тоже потом…

Несколько лет у них длился период затяжного ухажерства. Правда, с жильем он быстро устроился, но для этого ему потребовалось провести ряд крупных организационных вопросов. Прежде всего Парашкеву с мужем развел – без этого у нее на собственную квартиру юридического права не хватало. Однако разводу она очень боялась – не слишком-то доверяла Отпетову. говорила:

– Уйдешь от мужа, а потом и он бросит, и пойду я, как артисточка – с узелочком по белу свету… Потом бабку – мать парашкевину из Таежного Края привезти велел – для массовости, и тогда сумел на них троих – Парашкеву, Макарку – сына ее – и бабку трехкомнатную квартиру покупную приобрести. Бабку с Макаркой в одну комнату сселил, а сам с Парашкевой в двух обитал. Квартирка неплохая была, в приличном доме, окнами на пруд (в поэме он этого немного коснулся), но вот с этажом крупно промахнул: там лифта не было, так он, чтобы высоко не лазить, второй этаж взял – в чем и была его роковая ошибка. Вскоре какие-то люди стали им каменья в окна бросать – в отместку за отпетовские деяния в период житья по старому календарю, а тут и его четвертая жена забунтовалась: прознала, наконец, про Парашкеву и тоже развода потребовала – не поддержала его многосемейной философии. Пришлось и ему развод оформлять… И стали они теперь оба с Парашкевой свободные, только он с ней почему-то закрепляться не спешил – не расписывался, и точка. Она мне как-то с горькой шуткой говорила:

– Невеста я, баба Эля, с большим подпольным стажем… А и верно, уж десятый год они таким манером вожжались.

Кое-кто ему даже советовал, чтоб ей из редакции уйти, а то вроде у всех на виду – неприлично как-то получается. Он сперва будто с этим согласился, а потом увидел, что все молчат и всё шито-крыто, и наплевал на моральное неудобство. Он вообще на этот счет легких мыслей человек. Так оно и тянулось, и Парашкева – доброплодная плодоносица, будучи в этих сомнениях, над естеством своим насилия творила, чем и подорвала свое здоровье. Ей и пить-то было нельзя, а она пила, чтобы ему угодить, компаний не портить. У него ж, почитай, что ни день, то новое застолье – одних нужных людей сколько нужно было накормить-напоить… Даже из поэмы видно, что все главные дела у него ресторанным способом решаются – это один из стандартов его методики. Подругам она жаловалась, что он к ней и после врачей пристает: – Разве он это понимает? Ни с какими сроками не считается… Мне-то этого не надо ни черта…

Святую правду говорила! Я уж тебе поминала, что она с ним не из-за бабьего азарту спуталась – темпераменту она была более-менее спокойного – гордыня ее главным образом в соблазн ввела. Словом, заболела она нехорошо от такой шикарной жизни, и открылось это, когда она в очередной раз влипла, по поводу чего они отправились к одному очень знающему доктору. Тот посмотрел ее со всем вниманием и сказал: – В больницу ее надо, пусть к врачам официально обратится и не только по этому поводу…

Отпетов его, конечно, не послушал, а нашел частника, легкого на руку, и тот им в момент помог, после чего сам-то отправил ее вместо больницы на горячий морской курорт, где она и «дозрела». Было это в мае, а в июле она слегла, и осенью ее уже не стало… Ты еще не спишь?

Маруся отрицательно покачала головой и всячески показала, что ей совершенно не до сна.

– А то, я смотрю, совсем неподвижно сидишь, решила, что, может, ты отключилась – теперь многие люди умеют с открытыми глазами спать, это я уж по нашим неугасимовским совещаниям знаю… Потерпи еще немного, доскажу я тебе парашкевину судьбу, а завтра можем и подольше поспать – подгонять нас будет некому…

Так вот… Я в больнице при ней, можно сказать, от первого дня и до последнего часу сиделкой просидела, и все ее страдания у меня и сейчас перед глазами, но страдала она больше морально, хотя при этой напасти и физической боли выпадает человеку сверх меры. Но тут лекарства многие изобрели – чтобы муки заглушать, а на моральные-то муки пока что глушителя не найдено… Парашкева, видно, и раньше стала замечать, что ухажер ее вроде скучнеть начал, – скорее всего, заподозрила появление какой-нибудь соперницы, только она тут ошибалась: у него просто масштаб в очередной раз меняться начал, и приспело ему время от нее отходить к какой-то более масштабной женщине. Но по этой части, как я тебе уже говорила, он от того, что на пути попадалось, не отмахивался – не с голодухи, а, пожалуй, с ненасытности, он во всем живет по теории относительности: относил и выбросил… Уже в последние дни говорила она мне: – Жалко мне Макарку, если меня не станет – пойдут у самого бабы, и ему он никакого внимания уделять не будет.

Ну, тут она его сильно переоценила, но об этом опять-таки потом… Я ее утешаю: – Помилуй, девочка, какие уж бабы в его-то возрасте и чине?! А она мне: – Да ты что, слепая – не видишь, что он даже и здесь к пышной медсестре все под белы халаты лезет, прямо, можно сказать, у меня на глазах… Я его стыжу, а он мне заявляет, что ежели я ему начну сцены устраивать (он считает, что ему устраивать сцены одна Минерва может, и то только в театральном смысле), то он ко мне приходить не будет, а какие уж тут сцены, когда артистка концы отдает. Гляди: у меня уже волосы клочьями выпадают, грех ему так со мной обращаться, подождал бы немного, перетерпел…

Однажды утром Отпетов посетил Парашкеву раньше обычного – тут же всех из палаты выгнал и часа три пробыл с ней наедине, а когда ушел, заметила я, что нет на ее пальцах ни одного кольца-перстня, – а были они у нее дорогие, тысяч по шесть, по восемь каждое – сам ей покупал, сам с нее их и снял, а заодно и обручальное захватил, мужнее еще, никакого к нему отношения не имеющее. Я, было, запричитала, а она мне говорит: – Не шуми, баба Эля, все равно ничего не изменить! Да это еще и не главное, а главное – что мы с Макаркой теперь нищие: бумагу я ему какую-то в беспамятстве подписала, боюсь, что на все имущество…

Стала я ее утешать, как могла и успокаивать – что, дескать, о Макарке он обязательно позаботится – в одном же доме живут, хоть и не официально, но все ж семьей…

Много настроения в последние дни ей и Минерва портила – безвылазно почти в больнице сидела. Я уж Отпетову говорю: – Выгони ее отсюда к черту! А он: – Пусть сидит человек – можно сказать, от чистого сердца… Да какое тут сердце, когда та прекрасно знала, что Парашкева ее недолюбливает. Только ей на Парашкеву плевать было – это она к отпетовской «душе» клин подбивала! Так она ей и опаскудила последние минуты… В один день Парашкеве стало совсем плохо, и я поняла, что осталось ей чуть… Позвонила Отпетову: – Приезжай, – говорю, – срочно: невеста твоя кончается… Через час приехала ближняя подруга невесты.

– А где сам, спрашиваю. Она отвечает, что он велел ей приехать, сказав, что скоро и сам прибудет, но так он и не явился ни в этот день, ни на следующий, уж совсем для нее последний, пришел, когда уж она в гробу лежала. Многие думали – от слабонервности. Только такое предположить могли те, кто его плохо знает… Незадолго до смерти ее Ганна навестила. Она хоть и дура, но душой все же мягкая – утешила умирающую добрым Божьим словом, я в сторонке сидела, их разговор слышала.

Ганна ей: – Во мне не сомневайся, о душе твоей попекусь – за упокой ее до конца дней моих молиться стану, и о теле позабочусь: как помрешь, я тебя кремирую и похороню рядом с моей мамой – заодно буду к вам ходить, прибирать, цветочков насажу благолепных…

И Парашкева отвечает грустно так и задумчиво: – Хорошо бы…

Кажется, это и были последние ее слова. Только по-ихнему не вышло – не разрешил Отпетов Ганне похоронить Парашкеву на городском кладбище, и повезли ее, рабу божию, за сорок верст, в Пересёлки, и на тамошнем кладбище погребли весьма пышно. Публика была растрогана – и тем, что похоронил он ее близко от своей дачи, вроде бы под боком у себя (а дача у него именно в Переселках и была, и там он и сочинял, и жил подолгу), и тем еще, как он себя на похоронах вел, какие слова жалобные говорил, как покойницу по голове гладил, как слезу со всхлипом проливал… А я уж после того, чего там в больнице насмотрелась, на него уже и смотреть не хотела и в похоронах участвовала только одним своим присутствием. Меня там другое потрясло – с каким отчаянием кидались пчелы на искусственные цветы – то лето было плохое, и даже в этот глубоко осенний день они не бросали работы, а в предчувствии жестокой бескормицы продолжали судорожно собирать где только можно на зиму последние крохи съестных припасов…

Минерва от Отпетова на похоронах не отходила, можно сказать, ни на шаг, под локоток поддерживала, утешения шептала. Там же, на кладбище раздавались пригласительные билеты на поминки – узкие такие, длинные бумажки. Приглашения были именные, кого попадя не звали, к поминанию допускались только люди надежные, проверенные, и как туда попала Мандалина, может, только я одна и знаю, потому что все время стояла в сторонке и случайно разговор услышала. Говорил шофер, который Тишку Гайкина возил, и, похоже, все трое они были из одной компании, Тишка Мандалину, видимо, пригласил на похороны в роли плакальщицы – очень уж она рыдала и убивалась вокруг покойной, хотя ее до сего момента не то что не знала – в глаза не видела. Отпетов ее усердие (а, может, и не только усердие) заприметил и велел ей выдать поминальный билет. Так вот, шофер ее инструктировал, чтобы она уши не развешивала и момента не упускала, видать, они с ней были старые знакомые, и дружба эта до сей поры продолжается – недаром от дачи к шоферскому дому подземный ход идет! Она же этого шофера потом к Отпетову на службу и перетащила, уволивши прежнего. Ты не смотри, что он седой! Седой, да не старой – из тех бобров, которых седина не портит. У таких волос крепкий и густой, даже от разных подушек не вылезает, а этому и чужие подушки не нужны – на своей ночи проводит. Но это уже потомашние дела, а там они свою тактику доутрясали. Она их, помнится, спрашивала:

– А буду я иметь успех?

– Успех иметь будешь, но насчет удовольствия не гарантирую, – ответствовал ей Тишка Гайкин.

– По части удовольствия не беспокойся, – успокаивал ее шофер, – удовольствие – дело нехитрое…

Словом, если это был и не заговор, то сговор – уж точно… Все на поминках и решилось. Минерва в подпитии стала Отпетову себя в спутницы жизни предлагать – видать, тоже решила момент использовать, – да только наша троица ее в момент оттерла на шкентель и напоила так, что получилась полная конфузория, и ту в бессознательности домой отправить пришлось. Тут Мандалина к делу и приступила со всей присущей ей решительностью: хлопотала, помогала, разносила, угощала, Отпетова только что с ложки не кормила. А когда гости понемногу разбредаться стали, она не заторопилась, а наоборот – принялась посуду мыть, а закончила это занятие в аккурат, как последний гость за дверью скрылся. И остались они с хозяином с глазу на глаз. Он от выпивки и вообще-то раскисает – можно сказать, до предела размягчается, а тут еще на базе личного горя до самого основания разнежился, а она его утешает – и гладит, и целует, и слова подобающие случаю высказывает. Тут и он благодарить ее за заботу начал, богословицами от словес растекся. Она ему быстренько чаю мятного для успокоения души сварганила, и пока он жажду унимал, она для него и постель приготовила. И когда он совсем уж спать собрался – заметил, наконец, что она перед ним целый битый час в наглеже ходит, и так она его этим растрогала, что он тут же перешел от слов к телу…

Что это ты, Маруся, на меня с таким подозрением глядишь? Думаешь – откуда я все это знаю, коли они вдвоем только и находились? Скоро и ты про всех все знать будешь, если станешь моей наследницей. Ну вот… Окрутила она его в один момент, утергейша эта, – так все устроила, что, вроде, он сам ее и выбрал – в нутро даже и заглянуть не успел, как она его наружей взяла, конечно, без помощи Тишки Гайкина и бобра-шофера она бы к нему, может, и не пробилась, но они все, видать, заранее продумали и подготовили… Я же говорю: сговор-заговор… У самой Мандалины, правда, без скандала не обошлось – муж ведь у нее был и мальчик в школьном возрасте. Супруг с перепугу всю ночь в Магистрат по Соблюдению названивал: – Жена пропала! А утром она ему сама позвонила: – Ушла я от вас – отныне и присно, и во веки веков!

Он поскандалил, поскандалил, да и смирился – куда уж ему супротив самого Отпетова воевать!

Несколько дней Мандалина у Отпетова как бы в подполье прожила, и когда девятый день отмечали, она вроде как прислужница по хозяйству суетилась, а уж на день сороковой развернулась в доме настоящей полноправной хозяйкой. Да и он держался к ней открыто и запросто, так что каждый дурак понял, что к чему, и потому после пятой рюмки коллектив дружно грянул старую ритуальную песню – «Свадьбу новую справляет…».

Ну, давай помолимся на сон грядущий, да на боковую, а то заморила я тебя! Для одного разу многовато человеку такого наслушаться, так что, как пишется, продолжение следует…

… А продолжение мое уже не про саму Парашкеву, а про то, что происходило как бы вокруг нее… – заговорила, как будто она и не прерывалась вовсе, Элизабет, когда не следующий день, убрав всю дачу и вернувшись в «Неугасимую», они расположились выпить по чашке кофе в элизиной служебной каморке. – Анамалия померла немного раньше Парашкевы, и уже ничего посоветовать ему по части Мандалины не могла, а то, может, и предостерегла бы его на ее счет. Она ему часто говаривала: «Не злоупотребляй половой слабостью!» – знала, на чем он пролететь может, недаром же он сам в поэме расписался, что на этом вопросе всегда горел синим файером. Вообще-то, ежели разобраться, он в данном сочиненьице тряхнул и свою постельную изнанку, но весьма незначительно, если считать по процентажу, хотя кое-какую грязь для массовой неосведомленной публики все же замел – за ним ведь всю жизнь тянется шлейф малой ароматности. Но я думаю – и Анамалия его от Мандалины не отвратила бы – тут как бы судьба, закономерность. как мы уже говорили – смена масштаба, так сказать, вех…

Парашкева, таким образом, в этом смысле была уже обречена, и не известно, какой исход был бы для нее лучше… В ней уж и в самой, как я тебе говорила, предчувствие зародилось, я ведь помню, как в откровенную минуту она однажды поделилась:

– Он, баба Эля, со мной спит и видит, как бы от меня половчей отделаться.

– С чего это ты взяла? – спрашиваю.

– Чувствую.

В общем, Мандалина попала уже на подготовленную и «унавоженную» почву. Уже на девятый день, когда поминать по второму заходу собирались, многие поняли, что она успела намертво присосаться. Недаром Минерва-Толкучница, снова поднабравшись, заорала:

– Амплуа твое, Мандалина, – субретка-перехватчица!

А та даже не рассердилась, посмеялась только и от дома ее вскоре отлучила, так что Отпетов с ней теперь лишь на службе общался, а в гости уже не звал… Та уж – какого реабилитансу с тех пор ни придумывала – ничего ей не помогло. Это вот только вчера за все время от появления Мандалины ее первый раз и на дачу-то позвали, и то, видать, потому, что сцена срочно под па-де-де потребовалась, – вот Минерва нужна-то и стала… Одно скажу – тут Мандалина ее полезной посчитала, а то бы ни в жисть не приблизила бы. Она у него хоть и Шестая, но из всех жен первая углубилась в его дела – остальные были слишком бабы и потому лопушили. У них, верно, и ситуация не та оказывалась – Сам-то помоложе был и все свои браздила предпочитал лично в своих руках держать, как, впрочем, и сейчас их полностью не выпускает, но Мандалина-то тоже смекает, что возрасту он завершающего, и спешит своего не упустить – собственных накоплений поболе нахватать, тех, что под дележ не пойдут, а то у него потомства-родства развелось порядком: от детей – внуки, и от внуков, того гляди, тоже отпочкование пойдет, и доля ее с дробями получится… К делу же она приступила решительно и, надо сказать, не без соображения. Перво-наперво взялась за личную обслугу: тот, кто служил долго одному, знает слишком много, а излишнее знание и отягощает и располагает к сравнениям… Да и зачем держать чужого, когда можно взять своего? Начала она, конечно, с шофера – на сорок первый день после смерти Парашкевы Отпетова уже возил мандалииин бобер. Вслед за этим был принят на постоянное жалование Тишка Гайкин, который прежде перебивался при Отпетове случайными поручениями и потому получал аккордно. Теперь же ему определили должность – коммерц-секретарь. Бывшего эконома в момент с помпой проводили на заслуженный отдых, а место его заместил Черноблатский. Возбуждала Мандалина вопрос и обо мне, но уж тут Сам-то взвыл дурным голосом и дал ей понять, что я абсолютно неприкасаемая, и она должна была – хошь не хошь – отступиться. Оставалась одна Перваябабка – прислуга и кухарка, состоявшая испокон веку при его переселкинской даче. С ней вопрос решили комплексно – избавились от дачи, а заодно и от нее, иначе говоря, дача била продана вместе с бабкой. Тут желания молодоженов совпали полностью, от дачи этой Отпетов уже давно задумал избавиться – и население в Переселках его терпеть не могло, да и сама дача была уже настолько гнилая, что даже ремонтировать ее не имело смысла. Но и сбыть ее сначала не удавалось – какой дурак купит дачу в таком состоянии? Вот тогда-то и был впервые всерьез привлечен Тишка Гайкин – как раз месяца за два, как Парашкеве преставиться. Так что Отпетов, хороня ее в Переселках, уже знал, что жить там не будет – новую-то дачу ему Тишка в момент спроворил: и с юридическим Лицом в Кротовом они уже сговорились, и даже задаток выдали. А тут Парашкева помре. Отпетов решил немного потянуть с этим делом для приличия, пока о ней людям малость забудется. Но Тишка как раз (опять-таки в момент) вариант сорганизовал – нашел покупателя в лице одной мирской организации. А организациям, известное дело, денег не жалко – они могут даже старое начисто снести, а на его месте новое построить, – как говорится, и не наличными, и не из своего кармана.

Тишка прибежал к Самому и говорит:

– Тянуть нельзя, надо момент использовать (моментальный человек) пока в Контрольном Приказе соответствующий поддьячий, спец по недвижимости, в отпуску.

А Отпетов вдруг засомневался:

– От знакомых вроде неудобно так быстро дачу менять – только ведь что Парашкеву похоронил тут, и на могиле все-таки рыдал…

Мандалина тут же Тишку поддержала:

– Еще чего! На людей смотреть! Они ведь, что бы ты ни делал – всегда молчат. Съедят и это!

Но Отпетов на сей раз что-то забуксовал:

– Неудобно, – твердит, – общественное мнение… – Только Мандалина с Тишкой его дожали: стала на дачу по ночам Парашкева являться – ну, Парашкева не Парашкева, а какой-то призрак, в белое обряженный, и с ним свита из трех призрачных же лилипутов. Причем посещения их сопровождались жуткими звуками – скрипами, подвыванием, зубовным скрежетом, стонами, от которых хозяин наш сильно робел. Потом все это начинало удаляться, и в окне становилось видно, как в лунном полусвете медленно уплывает в сторону кладбища белеющий саванами покойницкий квартет. Вся эта дешевая чертовщина мандалининой компанией проводилась под кодовым названием – «Мандалина и духи». В главных призраках ходил сам шофер, а в его свиту Тишка нанял соседних мальчишек – за три мороженых в ночь. Для звуков же сама Мандалина маг запускала на чердаке: у нее прошлый муж в звукозаписи работал, так что она знала о существовании шумотеки, а купить пленку у его сослуживцев для нее не составляло никакой проблемы. За три сеанса обработали Самого до такой кондиции, что он тут же приказал от этой дачи избавиться, я тебе даже могу показать, как это происходило…

Тут Элизабет нажала на нужную завитушку камина, и из его чрева выдвинулся уже знакомый нам знаменитый видеопрослушивающий агрегат. Достав из шкафчика небольшую плоскую коробочку, Элизабет извлекла из нее длинную узкую пластинку и всунула ее в какое-то гнездо, расположенное рядом с телеэкраном. На экране тут же появилось изображение большой двухэтажной дачи. Вот из ее дверей вышли какие-то люди, среди которых Маруся сразу узнала Тишку Гайкииа и шофера-бобра.

– Теперь смотри внимательно, – сказала Элизабет, – видишь джентльменов у дачи? Сейчас они достанут бумагу… Вот – достают, подписывают… Тот, что поменьше и белобрысый – это переселкинский бургомистер, а чернявый с пролысью – председатель покупающей организации, джигит-иноязычник, с которым, однако, деловой человек всегда может договориться… Все! Подписали! Дача считается юридически и фактически проданной… Теперь начнется самое интересное…

В дверях дачи показалась маленькая старушка.

– А это еще кто? – удивился белобрысый бургомистр.

– А это Перваябабка, – пояснил Тишка Гайкин, – бывшая дальняя родственница уже бывшего владельца дачи…

– А что она здесь делает? – поинтересовался бургомистр.

– А проживает… – ответил шофер и сделал пальцем некое круговое движение в воздухе.

– Но раз так – так пусть он ее и забирает… – резонно предложил бургомистр.

– Но это никак невозможно! – воскликнул Тишка, – Сказано же – бывшая родственница, мамаша одной из бывших же жен, так сказать, экс-теща. Тещ и действительных-то норовят с собой никуда не брать, а вы хотите, чтобы экс забрали!

– Но ведь эта дача теперь совсем чужая. – задумался белобрысый.

– Но ведь эта бабка состоит при этой даче постоянно и, согласно правилам проживания, прописана местной управой Магистрата по Соблюдению… – напомнил шофер.

– Ну и что? – включился в обсуждение проблемы бабки Джигит. – Мы же дачу будым капытално пырыстраиват, и бабка нам тут совыршенно ны к чыму, тэм болэ, что здес потом будут жыт новый хозаива… Так что бабку надо высэлат.

– Ну, а куда вы ее предлагаете «высэлат»? – полюбопытствовал бургомистр.

– Ну уж это мынэ не касаэтся, – отрезал Джигит, – тыбэ касаэтся, тыбэ тут мэстный власт, тыбэ и рышай!

– Ну уж дудки! – озлился бургомистр. – Куда я ее дену? Власть, говоришь? Власти-то у меня навалом, жилья только никакого в моем распоряжении нету. Некуда мне ее девать!

– Тыбэ нэкуда, мынэ нэкуда, а куда, джигитская сила, дыйствытылно бабку дэным? – задумался Джигит и, поразмыслив, решил: – Пуст до рымонту жывот, джигитская сила! А там – рышай…

Элизабет выключила аппарат, и, как бы подводя черту под показанным, сказала: – Перваябабка по причине дряхлости ни предпринять сама что-то, ни потребовать не могла, ремонт начался только через год, и все это время она одиноко обитала в брошенном, догнивающем доме, и как она прожила этот год – никому не ведомо, никакой площади в Переселках для нее так и не нашлось, и кончилась эта история тем, что позаботился о ней местный приход, вся помощь которого состояла лишь в том, что пристроили Первуюбабку в окружную богадельню, откуда она вскорости перебралась туда, где пребывает подавляющее большинство посетивших Землю людей, и где (что любопытно), несмотря на такую перенаселенность, напрочь отсутствует жилищная проблема!

Решив дачный вопрос, они занялись квартирами – разработали план обмена, который свелся к довольно простой комбинации: парашкевина квартира отдается Четвертой жене Отпетова, а та, в которой она живет – литерная синодальная, – сдается обратно Синоду, взамен чего им с Мандалиной выделят квартиру-люкс во вновь построенном доме Догмат-Директории, в чем им взялся помочь Митридат Лужайкин, а, проще говоря, прямо отдал об этом распоряжение. Удивительно простой и удобный вариант. Было, правда, одно небольшое неудобство – куда девать Макарку и Вторуюбабку – парашкевину мать, которую, как я уже рассказывала, привезли из Таежного края, продав там за выездом ее дом. С Макаркой сложностей не было: по поручению Отпетова Тишка Гайкин отправился к бывшему парашкевиному мужу – Макаркиному отцу, жившему в однокомнатной квартире, и предложил ему деньги на двухкомнатную с условием забрать Макарку. Но тот категорически отказался, заявив, что не только денег от Отпетова не возьмет, но даже и слышать о нем не желает и никаких дел с ним иметь не намерен, а Макарку берет к себе и так, потому что он человек, а людям не свойственно комбинировать на своих детях! И забрал сына к себе, невзирая на то, что уже обзавелся новой женой, и квартирка у них была довольно тесная.

Чтобы «сохранить лицо», Отпетов публично посулил Макарке положить через полгода на его имя в банк на будущую самостоятельную квартиру шесть тысяч денег, чем окончательно убедил окружающих в своей неимоверной щедрости и благородстве. Однако никому и в голову не пришло удивиться этой шестимесячной отсрочке – всех заворожили именно эти шесть месяцев – тот самый срок, который требуется для вступления в права наследства, хотя здесь закон о наследовании никак не пристегивался, потому что комбинация эта вообще не имела под собой какой-либо законной платформы, и Макарка никакого наследия от матери не получил: сыграла та самая бумага, которую Отпетов подсунул умирающей Парашкеве, и по которой все до нитки отходило лично ему.

Оставалось последнее препятствие в лице Второйбабки. но и тут выход был найден довольно быстро: за счет «Неугасимой лампады» Тишка Гайкин повез Вторуюбабку назад в Таежный Край. С каждой станции от него приходили тревожные депеши: «В дороге наблюдаются эксцессы с попытками к бегству назад». Но как ни рвалась, как ни металась в пути потрясенная смертью дочери и коварством зятя бедная старушка, Тишка исправно выполнил свою боевую задачу, всучив бабулю кому-то из ее бывших соседей под небольшую, но весьма соблазнительную мзду. Что было с ней потом – уже никому не ведомо, и следы ее окончательно затерялись, так как обратного адреса Тишка соседям, разумеется, не оставил, а самой Второйбабке при ее изрядном склерозе вспомнить, где она только что жила, было совершенно не под силу… А если бы она и вспомнила, то это уже было бы абсолютно бесполезно, потому что в квартиру ту переехала отпетовская Четвертая жена со своим почти взрослым сыном. Отпетов же с Мандалиной, как уже говорилось, обрели большие шикарные апартаменты в сверхлитерном доме – и притом на одиннадцатом этаже, куда уж никаким камнем не добросишь… Вот так и была завершена квартирная лихорадка, кстати, Макарка ни через полгода, ни в какой-либо другой срок никаких денег не получил…

Я бы могла тебе все это тоже в лицах и на экране показать, но это было бы слишком долго и не особенно интересно, а, скорей, противно до невозможности, но ты мне – по глазам вижу – и так веришь… – заключила Элизабет свой долгий рассказ. – А теперь смотри: – И она высыпала на стол из коробочки множество таких же узких пластинок, какую закладывала в свой агрегат. – Это называется «Ферогляд» – крупнейшее и никому еще не известное изобретение, которое могло бы совершить невиданный переворот в видео и звукозаписывающей технике, не говоря уже о таких отраслях общественной жизни, как наблюдение за подноготной любого человека, – будь оно – изобретение – опубликовано, конечно. Это моему племяннику надо Шнобелевскую премию дать за такое гениальное открытие: он ведь до всего этого своим умом дошел, даже без особого образования, а на том минимуме, что ему в колонии вложили. Все его технические идеи идут от тех научно-фантастических фильмов, которых он насмотрелся в обмен на отпетовские свидания. Идея же упрощенной магзаписи у него возникла из фильмов детективных. Помню, пришел он из кино и рассказывает: – В картине-то совершенно идиотская придумка: один шпион бумажку с ключом от шифра в настольную лампу завинчивает, как будто нету тысяч более простых способов эту бумажку сохранить. И вообще передача шифровок по радио себя изжила – и поймать легко, и на каждый код целая кодла дешифровщиков работает. Каменный век!

В колонии он все и придумал, благо там времени на размышления хватает – место это житейской суетой не замутненное… Как его оттуда вызволили, он мне тут же свое чудо и показал – пластинки ему удалось еще там изготовить, а воспроизводящий узел уже тут собрал.

– Вот, – говорит, – тетя Эля, хочу подать заявку на изобретение – и слава, и деньги…

И обнародовал бы по дурости, не вмешайся я в его намерения.

– Ты что, – говорю, – псих? Сунут тебе за твою гениальность полсотни в зубы, да еще кучу соавторов присовокупят – и ни славы тебе, ни денег… А у меня к твоей гениальной мысли есть моя, тоже гениальная, идея (кстати, на точном знании жизни обоснованная). – Слава нам с тобой ни к чему, а вот доход мы по гроб жизни иметь будем в наилучшем наличном виде. Наладим мы с тобой на этой базе постоянный зондаж…

– Шантаж? – спрашивает.

– Да нет, – говорю, – зондаж самого Отпетова и его присных. Чисто они не живут, это уж ты мне поверь, а в этом разе их на крючке держать – что пескаря на спиннинге. Так что материальное обеспечение я тебе гарантирую, жить будем безбедно, и ты сможешь своей техникой для собственного удовольствия заниматься – прямо как какой-нибудь фундаментальный академик, а не для заработка насущного куска. Ты мне только скажи: с пластиночек твоих можно дубли делать, так сказать, размножать?

– Во-первых, любезнейшая тетя Эля, это не пластиночки, а магнощупы – так я их назвал, – и переписывать их можно с одного на другой сколько угодно, как и на пленку…

– А как же они у тебя работают?

– По принципу мешка или колбасы.

– Это уж что-то совсем чудное…

– Да ничего чудного тут нет – весь секрет в покрытии. Магнощуп ведь – просто полоска железа, покрытая особым магнитным составом, записывающим информацию – безразлично, образную или звуковую. В этом составе собака и зарыта: в нем так молекулы располагаются, что прием информации начинают самые дальние из них, находящиеся на нижнем конце щупа. Так и идет накопление, пока все свободные молекулы не окажутся занятыми… Вот я и говорю, что наполнение происходит, начиная от дна и под самую завязку – точно также, как насыпают мешок или набивают колбасу…

– И на сколько же времени одного щупа хватает?

– Этого я тебе, тетя Эля, точно не скажу, но примерно месяца на два, а то и на три. Все зависит от наличия информации: есть информация – идет запись, нету – не идет, вроде как бы само выключается.

– Важней всего тут для меня, дорогой племяш, что копии можно делать. Значит, все, что мы записали, сдублируем и заначим, и будет наш компрометанс иметь двойную подстраховку! Ну, человечество, держись!..

– Вот так, тетя Эля, все изобретения и разбирались на вооружение разных заинтересованных лиц…

– Не горюй: я твое только в благородных целях использую – не как шпионаж, а как средство к существованию через сбор полезных сведений… Вобщем, главное – никому ни звука! А славу еще успеешь заработать. Придет время – и мир узнает о твоей гениальности…

– Гениальное, тетечка, всегда просто.

– Может, оно и так, только простота-то не всегда гениальна – тут от перемены слагаемых большая разница! Ты вот в простоте своей такое бесценное сокровище мог профукать, не будь у тебя тетки – тоже гениальной!

Ты, тетя Эля – не тетя Эля, а Спиноза пополам с Архимедом!..

На том тот наш разговор и закончился, – засмеялась Элизабет, а результаты его ты уже лично видела, сама организация записи для меня уж затруднений не составляла. Отпетов, по наущению Парашкевы, которую я подзудела, выдал распоряжение, чтобы все сотрудники «Неугасимой» всегда носили при себе наши фирменные блокноты и записывали в них свои мысли и наблюдения для обогащения публикуемых материалов, а так как блокноты им я выдавала, то в их корешки тем, кто меня интересовал, я спокойненько магнощупы всовывала. Через два-три месяца они ко мне уже наполненными возвращались, потому что найти повод для их извлечения всегда можно: один машинистке блокнот дал для перепечатки, другой на столике бросил, третий в портфеле оставил, на обед идучи… Еще и в книги закладывала, которые у нас как приложение издаются, – значит, плюс и дома у каждого мой глаз был, а так как я все дома по всяким хозяйственным надобностям посещала, то и там могла свою жатву извлечь… Поставил, скажем, начальничек книжку в шкаф (младшим служкам я и не вкладываю – с них что взять, они и живут смирно, и ежели попросишь, что могут – и так дадут) – и вся личная жизнь их начальницкой святости у меня на ладони. Да еще и в цвете, и в деталях, причем совершенно безразлично, в какой комнате он книгу поместил, щуп и через стенку берет – лишь бы не свинец и не толстый бетон (да теперь и стенки-то – тьфу! – сухая штукатурка: все равно, что через стекло смотреть…). Для меня это, кроме всего, еще и оружие самозащиты – я ведь давно сообразила, что он, Отпетов-то, входя в силу, захочет отделаться от такого свидетеля всей его прошлой жизни вплоть до происхождения, как я, но теперь, как говорится, он мало каши ел… Я тебе потом все покажу и расскажу, что где хранится и как искать, только ты, Марусенька, запомни, что многие места при просмотре надо быстрой скоростью прогонять, не разглядывать, а то такого насмотришься… Человек-то с изнанки черен… Я тебе сейчас, раз уж у нас все вокруг Парашкевы завертелось, еще парочку фрагментиков продемонстрирую…

Элиза заряжает аппарат новым щупом и нажимает на кнопку воспроизведения. На экране возникает кабинет Отпетова, но в несколько непривычном виде – без стола для заседаний.

– Стол выносился по специальному распоряжению самого, – поясняет Элизабет.

Распахивается дверь и торжественно входит Многоподлов. За ним двое мужиков вносят здоровенный черный прямоугольный ящик – нечто вроде шкафа, только без дверок. Развернувшись, они ставят ящик на попа открытой стороной к дверям, а спиной к Отпетову. Только это совсем не спина, а, наоборот, лицевая сторона, на которой наклеена большая фотография и под ней какой-то текст. Вглядевшись, Маруся разбирает: «Раба Божия Парашкева Плаксина. Родилась в лето 19… года, усопла в 19… году.»

– Проект памятника готов, папа! – радостно докладывает Многоподлов.

Один из мужиков, спохватившись, торопливо достает откуда-то из нутра ящика сделанный из папье-маше зеленый могильный холмик с торчащими из него мочальными травинками и выкладывает его впереди черного ящика. Многоподлов, злобно оскалившись, шипит: – Я тебе, падла, забуду!..

Отпетов с высоты своего кресла, как царь с трона, долго и сосредоточенно рассматривает предложенное его вниманию сооружение, прикладывает ладонь козырьком ко лбу, созерцает еще некоторое время, потом встает и подходит к ящику вплотную, снова смотрит, щупает его руками, заглядывает с изнанки и, увидав там некрашеную фанеру, многозначительно крякает.

– Памятник, папа, будет в камне, но макет мы позволили себе выполнить в фанере – а то не донести… – осторожно объясняет Многоподлов.

– Неплохо, неплохо… – одобрительно рокочет Отпетов, – и богобоязненно, и внушительно, и богато… Кто трудился?

– Проект и руководство, конечно, мои, – сообщает главный богомаз, – Наклейка портрета и надпись выполнены нашим художественным шрифтовиком Жаком Кизяком, – кивает он на одного из мужиков, – а столярно-малярные работы штатного умельца Коти Самокалова… – кивок на другого.

– Поощрить! – приказывает Отпетов. – Памятник считать одобренным и утвержденным. Только портрет чуть правее сдвинь, подальше от надписи – так, вроде бы, повеселее смотреться будет… Заказывай камень, и как высекут – тут же завози…

– Слушаюсь! – рявкает Многоподлов и командует своим подручным: – Выноси!

Элизабет выключает аппарат, потом жмет на какую-то другую кнопку, и буфет-камин вдруг медленно отъезжает, поворачивается на невидимой оси. Марусе открывается его оборотная сторона – это совершенно черная плоскость с наклеенным на ней портретом Парашкевы и знакомой надписью.

– Узнаешь? – спрашивает ее Элизабет и, увидев Марусино недоумение, делает успокаивающий жест рукой: – не балдей, я тебе сейчас и про это расскажу, тем более, что показывать весь эпизод целиком никакого времени не хватит: на этом щупе записано очень много всякого про саму Парашкеву, через чего надо перескакивать, а, значит, гонять аппарат туда-сюда, что и долго, и нежелательно, как и нежелательно смотреть все подряд, – беспокоить покойницу не след… Если коротко, то памятник этот, а, точнее сказать, макет претерпел некую трансформацию, из отпетовского кабинета его приволокли обратно в художническую мастерскую, где и оставили портретом к стене. Так он простоял некоторое время, пока кто-то внутри не вбил несколько гвоздей, на которые стали вешать пальто. Я, когда бесстыдство такое увидала, говорю им:

– Что же вы, антихристы, делаете? Это же все-таки почти памятник…

– Какой же это памятник? – удивился Кизяк. – Только фанера одна…

– Портрет же сзади!

– А хрен с ним, с портретом! – Сзади ведь…

Так я от них ничего и не добилась. Когда же у них чей-то плащ сперли, они в мастерской раздеваться бросили и начали сдавать одежу внизу в гардеробную, а в ящике этом полки сделали и хранили там краски-кисточки. А вот недавно на Котю Самокалова стих напал вдохновенный – соорудил он к ящику дверцы, расписал их под мореный дуб, а внизу камин сымитировал весьма натурально – и с дровами, и как бы с огнем. Употребляли они его заместо бара: теперь в шкафчике наверху напитки до обеда хранились и закусь к ним. Только это скорей распивочная мебель была, чем баровая, потому что какой уж там бар, когда из напитков одну водку применяют, а закусь в своем разнообразии дальше огурца или селедки не достигает… А с изнанки-то все портрет! Потом, когда нам в контору новые мебели привезли, я у них этот памятник на две бутылки водки выменяла, выделив им впридачу пару солидных шкафов и буфет. Хотела я было портрет с него снять, да оказался он приклеенным намертво, я и отказалась от этой мысли – как будешь лик человеческий терзать, хотя бы и усопший (что, впрочем, еще хуже и смахивает на самое, что ни на есть, гробокопательство). Так вот и осталась с нами Парашкева, правда, к стенке лицом, что и к лучшему – во всяком случае, не насмотрится разных нынешних омерзений, от которых не то покойник – живой отплеваться не может… Ей и своих-то трагедийностей приживе хватило – видно, так уж Бог судил, чтоб до счастья она не дотянулась. Это даже в самом имени ее уже заложено было, словно предупреждение о тупике судьбы, слыхала, небось, название – храм Парашкевы-Пятницы? Парашкева – это его святая, а Пятница, потому, что имя Парашкева впрямую связано с предсубботним днем. У первых-то христиан дни недели никаких особых названий не имели, кроме субботы, которую они именовали «шабат» или «шабес», но когда наступила для них эллинская эпоха – день перед субботой окрестили по-гречески – «Параскеви», что значит «приготовление». Иначе говоря, в этот день готовились ко дню покоя – «шабату» (по-нынешнему – к субботе)… И, значит, Парашкева – это и есть Пятница. Вот и наша Парашкева всю жизнь только готовилась ко дню покоя – к празднику, значит, того не ведая, что субботы для нее вовек не наступит, ибо была она Пятницей, и это про нее сказано «Семь пятниц на неделе» – ведь какой бы день ни наступал, Парашкева оставалась по-прежнему Пятницей…

По именам вообще многое понять можно. Возьмем, скажем, Мандалину. Она почему через все «а» пишется? – Потому, что имя ее к музыке никакого отношения не имеет, а состоит из двух половинок, смыкающихся на букве «л». Первая половина – слово «мандал» или «мандало», что значит задвижка или засов, и происхождение ведет от древних славян, у болгар, например, и до сей поры существует поговорка: – «Поздно, чадо мое, мандал (засов) захлопнулся!» – Поговоркой этой хотят сказать, что кто-то попал в ловушку. Вот первая половина ее имени и означает как бы ловушку, а вторая – «лина» – от «линь» – на морском языке – веревка, и ее тут можно расшифровать как «петля», ибо в одной известной народу песне поется: – «Сколь, веревочка, ни вейся, а совьешься ты в петлю…». А в целом получается Лина-ловушка или Лина-западня, или, если угодно, западня-петля, что в отношении Отпетова тоже вполне по смыслу подходит. Ежели же предположить, что «Линь» – не петля, а китайское имя, то и тут ничего хорошего не проистекает… Ну, да это уж новый разговор, а мы еще старого не закончили…

Я тебе, милая моя, сейчас и самый финал этой памятниковой опупеи покажу, есть у меня одна сводная пластинка, где все лишнее откинуто, а переписано только то, что к самому делу относится…

На экране массивная дверь с крупной вывеской, писаной золотом по черному стеклу: «Софийский трест кладбищенского хозяйства». Перед ней маячит округлая спина Многоподлова. Вот он, перекрестясь, берется за ручку двери, распахивает ее и входит в помещение. За стандартным канцелярским столом восседает некая безликая Личность.

МНОГОПОДЛОВ: – Камень мне нужен – метр на два, черного колеру, под памятник…

ЛИЧНОСТЬ: (скучая): – Камней нет…

МНОГОПОДЛОВ: – Будет поставлено…

ЛИЧНОСТЬ (оживляясь): – Коэффициент один к двум – соответственно товару.

МНОГОПОДЛОВ: – Нет вопроса… Проси один к трем.

ЛИЧНОСТЬ (добрея): – Прошу…

МНОГОПОДЛОВ: – Но после камня…

ЛИЧНОСТЬ (сомневаясь): – А задаток?

МНОГОПОДЛОВ: – Задаток один к одному… (Выставляет на стол штоф с пшеничной).

ЛИЧНОСТЬ (облизываясь): – До одиннадцати берем и такими.

МНОГОПОДЛОВ: – Остальные после камня.

ЛИЧНОСТЬ (одобряя): – Деловой разговор!

МНОГОПОДЛОВ: – Сумма прописью, слова народные!

ЛИЧНОСТЬ (деловея): – Дуй на седьмой погост и спроси там старшего замуровщика, скажи – я велел, и покажи пароль (дает ему половинку разорванной фотографии с изображением какой-то часовни). Получишь камень и под расчет вернешься сюда.

МНОГОПОДЛОВ: – Бузде! Замуровщик – фамилия, что ли?

ЛИЧНОСТЬ (чванясь): – Никакая не фамилия, а главная наша специальность.

МНОГОПОДЛОВ: – Какая прелесть! От слова «мура», вестимо?

ЛИЧНОСТЬ (обижаясь): – За-му-ро-вы-ва-ем! кого в стенку, кого в грунт.

МНОГОПОДЛОВ: – Все понял! Дую! Чао!

ЛИЧНОСТЬ (назидая): – Чао скажешь, когда рассчитаешься финально, а пока говори «покедова»!

МНОГОПОДЛОВ: – Покедова, чао!

Софийское седьмое кладбище. В чащобе крестов Многоподлов в окружении бригады замуровщиков ведет переговоры.

СТАРШИЙ ЗАМУРОВЩИК: – Свободного камня нет, с недельку подождать придется…

МНОГОПОДЛОВ: – Об ждать не может быть и речи – я отродясь ничего не ждал… Тем боле – после обеда мне надо уже в Святоградск выезжать…

СТАРШИЙ ЗАМУРОВЩИК: – Суетишься, брат мой, невпроворот, у нас все, кто приходит по делам или насовсем, поспешности свои за воротами оставляют, наше время на вечностных часах меряется, тут, как водится, никто никуда не торопится…

МНОГОПОДЛОВ: – Меньше пены и короче! (Выставляет на ближнюю могилу два штофа гидролизной).

СТАРШИЙ ЗАМУРОВЩИК: – Так бы и сказал… Но свободных камней, хоть зарежь, нету! Может, б/у возьмешь?.. МНОГОПОДЛОВ: – А как же я его приспособлю?

СТАРШИЙ ЗАМУРОВЩИК: – А мы тебе такой подберем, у какого надпись повыше, и вы его там закопаете кверху ногами, надпись в землю и уйдет.

МНОГОПОДЛОВ: – Век живи – век учись! Прямо под рубрику «Секреты мастерства». Согласен, волоките.

СТАРШИЙ ЗАМУРОВЩИК: – На чего грузить будешь? МНОГОПОДЛОВ: – В багажник легковухи.

СТАРШИЙ ЗАМУРОВЩИК: – В багажник не войдет, укорачивать надо…

МНОГОПОДЛОВ: – Может, померить?

СТАРШИЙ ЗАМУРОВЩИК: – Нам мерить без надобности: мы все габариты знаем – не впервой. Как ни верти – на три вершка отколоть придется…:

МНОГОПОДЛОВ: – У меня проект…

СТАРШИЙ ЗАМУРОВЩИК: – Где проект – там поправки… Не на живого, чай, делаешь. Тут уж на нас положись: мы от своего клиенту, можно сказать, от сотворения миру рекламаций не получали…

МНОГОПОДЛОВ: – Откалывайте и грузите!.. Ай да профессия! Ай да мастера! Ай да возможности! Да если каждый камень даже по два раза обернуть – озолотишься. Кладбище, видать, прямо от слова «клад» происходит – для умного человека оно и есть сущий клад!

СТАРШИЙ ЗАМУРОВЩИК: – А мы дураков и не держим. Дураку, ему и на воле – по ту сторону ограды – хорошо…

Замуровщики тащат обколотый камень. На нем видна какая-то надпись.

МНОГОПОДЛОВ: – А это еще что за лапидарность? Вы что – не с того краю откололи?

МОЛОДОЙ, ИНТЕЛЛИГЕНТНОГО ВИДА, ЗАМУРОВЩИК:

– Откололи правильно – чтобы имени не оставалось, только, как сами видите, тут еще одно начертание имеется, которое не помеха – оно при закопке в землю уйдет.

МНОГОПОДЛОВ: – Что хоть там пишется, если спросят? ИНТЕЛЛИГЕНТ: – По латыни это – Валь виктис, а по-нашему – горе побежденым.

МНОГОПОДЛОВ: – Это кто же побежденный? ИНТЕЛЛИГЕНТ: – Я так думаю, что упокойник… МНОГОПОДЛОВ: – А если у нас упокойница?

СТАРШИЙ ЗАМУРОВЩИК: – Для данной надписи это безразлично, потому что форма безличная…

МНОГОПОДЛОВ: – Академики! Латинисты! Словесники! Давай, грузи твою безличность – поднимай, наваливай!

Переселкинское кладбище. Местные могильщики под руководством Многоподлова и Тишки Гайкина оформляют могилу.

МНОГОПОДЛОВ (Тишке):… – Так что пришлось проект менять – в темпе привязывать его к правде жизни, во-первых, холмик я приказал срыть – с ним забот не оберешься: траву подстригай, цветочки сажай, поливай, подравнивай – колготня… Вместо холмика они мне плиту положили. Тяжелая плита – пудов на двадцать, они мне ее за бутылку всего и приволокли – простого полированного серого камню. Папа велел на нем стихи высечь, как сочинит. Плиту – это я здорово придумал: оно надежнее, когда на покойнике тяжелая плита. А Парашкева, она хотя при жизни и спокойная была, а как усопла – сильно беспокойной покойницей стала… Так пусть по ночам не шастает, папу Антония спросонку не пугает…

Эй, орёлики, вы каким концом памятник закопали? Не проспались, что ль, или добавили? Латынь же у вас сверху, и та кверх тормашками!.. Бодро выкопать и врыть как надо!

МОГИЛЬЩИК: – А мы, батюшка, видим надпись и ею кверху ставим, а ногами ли она кверху или еще чем – нам ни к чему, неграмотные мы…

МНОГОПОДЛОВ: – Вас бы в Софийск к тамошним замуровщикам в ученье отдать, чтоб они вашу темноту просветили… Тут же на камне и портрет есть – вы что, без глаз?

МОГИЛЬЩИК: – Так патрет, батюшка, видать, с другой стороны оказался – не заметили…

МНОГОПОДЛОВ: – То-то, что с другой… Ставь по новой!

Художническая мастерская в «Неугасимой лампаде», на рабочем столе накрыто угощение – бутылки, харч: гуляют богомазы под руководством самого Многоподлова. Ксаня Кобелев переливает всю водку из бутылок в большую кастрюлю и начинает черпаком разливать по стаканам.

КСАНЯ: – Гуляй, рванина, пока наш Дугарек добрый! Первый тост за него, отца нашего богомазного. Ему процветать – и нам перепадет!

МНОГОПОДЛОВ: – Верно усекаешь, за что тебя и ценю. КСАНЯ: – Без чести предан!

КИЗЯК: – По какому случаю угощаешь нас, благодетель?

МНОГОПОДЛОВ: – Гуляю на похоронные! Большая экономия у меня по смете получилась против того, что папа Антоний мне на похорона выделил – в Софийске тремя бутылками обернулся, по дешевке, можно сказать, задарма камень взял, и в Переселках могильщиков прижал на неграмотности – вот и доход, Окромя этого, и сама покойница с меня большой долг списала успением своим, так что у меня на этом деле доход двойной вышел, а такое дело грешно не обмыть… Все по совести и никаких, пардон, угрызений…

КСАНЯ: – Да нешто тебя, батюшка, угрызнешь?!

КИЗЯК: – Виват благодетелю»

ВСЕ: – Виват!

Кабинет Отпетова. Отпетов вручает Элизабет пачку узких длинных бумажек.:

ОТПЕТОВ: – Это пригласительные контрамарки на премьеру моего нового спектакля «Чао – па-де-де». Развезешь их вот по этому списку и, кроме того, вручишь всем служителям у нас в «Неугасимой», и чтоб явились как один – стопроцентным охватом. Тихолаеву скажи, пусть лично проследит. Если кто отлынет – шкуру спущу!

ЭЛИЗАБЕТ: – Да кто ж осмелится.

Прихожанская Отпетова. Ганна, как всегда, на своем боевом посту у дверей кабинета, Маруся сосредоточенно протирает листья огромного фикуса, входит Отпетов.

ОТПЕТОВ: – Мандалина не приходила?

ГАННА: – Тут она, тут, в кабинете дожидается хабалка твоя…

ОТПЕТОВ (грозно): Что?!

ГАННА: – Да не что, батюшка, а кто. Хабалка твоя, говорю.

ОТПЕТОВ: – Да я тебя за такие слова на хлеб и воду посажу, в скит покаянный сошлю навеки!

ГАННА: – Прости, батюшка, если прогневала, только не пойму – за какие слова?

ОТПЕТОВ: – А что, по-твоему, хабалка – это ничего?

ГАННА: – Да я же, батюшка, ничего плохого сказать не хотела, а только что хоби у нее, раз она песни собирает, хоть и разбойничьи…

ОТПЕТОВ: – Так если хобби, то не хабалка, а хоббистка, не через «аи, а через «о».

ГАННА: – Так вы же мне надысь сами все кричали: чередование гласных, чередование гласных…

ОТПЕТОВ: – А ты знай, дура старая, где чего чередовать!

Уходит в кабинет. Через некоторое время оттуда выходит Мандалина.

МАНДАЛИНА (Ганне): – Вели Черноблатскому, чтоб машину подал.

ГАННА: – Далеко ли, матушка, собралась?

МАНДАЛИНА: – Поеду овечьи слезки получать, небось, уж накапали: «Па-де-де» наше десятым разом прошло, стараются Помазки…

ГАННА: – Слезки, они, матушка, известное дело, всегда отольются…

МАНДАЛИНА: – Всё в дом… (уходит).

Маруся сошла с электрички, пересекла станционную площадь и вместе с другими пассажирами направилась по единственной уходящей от станции дороге к виднеющейся неподалеку автобусной остановке. Она уже привыкла к своей молчанке и научилась, не спрашивая, находить все, что ей нужно. Она решила следовать за кем-нибудь, у кого в руках будут цветы – должен же хоть кто-то приехать на кладбище… Однако таковых не оказалось, и она пошла прямо к церкви, рассудив, что в небольшом поселке вряд ли будет их две, а коли так, то единственная церковь неминуемо соседствует с кладбищем… Украшенные крестами глухие деревянные ворота церковного двора оказались запертыми, и Маруся двинулась вдоль забора влево. Миновав несколько крутых извивов дороги, петляющей в стенах густой зелени, она, наконец, обнаружила справа проулок, ведущий к маленькой заасфальтированной площадке, примыкающей к кладбищенским воротам. Ворот-то самих, собственно, не было – от них остались только кривые штыри, торчащие из кирпичных привратных столбов, да в сторонке, прислоненная к бревенчатой стене сторожки, стояла ржавая решетчатая калитка.

Маруся подумала, что раз ее тут никто не знает, то можно, пожалуй, разузнать в сторожке, где находится нужная ей могила. Она наскребла карандашиком на клочке бумаги свой вопрос и поднялась на крыльцо. Дверь оказалась запертой, на стук никто не отозвался, и она попыталась заглянуть в окна, но это принесло ей только огорчение – окна были завешены пожелтевшими газетами, крупные заголовки которых своими бойкими мажорными призывами едва не разрушили того особого настроения, коим проникается всяк землянин, посещающий ушедших сопланетян.

Пока она размышляла, как ей действовать дальше, из низких серых туч, нависших, казалось, над самой головой, начал сеяться мелкий нудный дождишко. Последнее обстоятельство хоть и осложняло дело, но не могло помешать осуществлению Марусиного замысла – во что бы то ни стало разыскать могилу Парашкевы. Она бы, пожалуй, и сама не смогла толком объяснить, зачем ей это так понадобилось, но внутри у нее что-то словно тлело и жгло, настоятельно требуя ответа на вопрос, который неуловимо ускользал, как только она пыталась хотя бы приблизительно его сформулировать.

Кладбище было невелико. Оно стекало узким зеленым языком по глинистому косогору, зажатое с одной стороны изломанной лентой шоссе, а с другой – унылыми квадратами огородов. Маруся подумала, что на таком небольшом пространстве ей не придется слишком долго искать, и решительно пустилась по круто уходящей вниз тропе. Она не сомневалась, что сразу узнает знакомый по макету приметный камень, но вдоль дорожки ей такого не встретилось. Тогда она углубилась в узкие проходы между оградами могил и сразу поняла сложность своей задачи: железные и деревянные решетки стояли столь тесно, что порой надо было протискиваться между ними боком. Часто проходы-лазы оканчивались тупиками, и ей приходилось выбираться из них, поминутно отдирая платье от колючих кустов, завитушек решеток, рыжих гвоздей, торчащих из потемневших досок. Руки ее нестерпимо зудели от едких укусов крапивы, по-собачьи охраняющей свои печальные владения. Подол платья вымок, хлюпал, больно и холодно хлестал по ногам, чулки были – хоть выжимай.

– «Черт дернул меня обуть сандалии!» – подумала Маруся и, спохватившись, быстро перекрестилась: – «Нашла место нечистую силу поминать!»

А дождь все припускал, он неумолчно стучал по листам осин и берез, сбегал на голову по иглам сосен, делал землю жидкой и липкой, и ноги на каждом шагу неудержимо разъезжались.

Марусе захотелось хоть на несколько минут укрыться от нудящего дождя, и она отворила калитку сваренной из толстых железных прутьев ограды, над которой плотно и густо нависали разлапистые ветви клена. Он первым среди стоящих здесь деревьев услыхал дыхание осени, и его ладошки-листья уже пожухли и окровавились. Тут, в ограде, было тихо, сухо и совсем сумрачно – почти темно: частая многослойная черепица листвы низкой глухой кровлей накрыла это место, и Маруся даже не сразу заметила, что в ограде есть могилы. Когда ее глаза привыкли к полумраку, они нащупали два черных, совершенно одинаковых гранитных памятника. Прямоугольные плиты стояли в изголовьях окаймленных бордюрами из такого же камня могил. Богатство памятников чем-то раздражало Марусю, и она не сразу поняла, в чем тут дело, лишь постепенно до нее дошло: в ограде была одна только черная земля – ни цветочка, ни травинки, ни прутика, даже крапивы и той не росло – ничто не смягчало мрачной суровости черного камня. Никаких следов посещения человеком не обнаруживалось в этой ограде. Здесь беспредельно царило многолетнее запустение. Маруся подошла поближе и стала читать золоченые надписи памятников.

Ей сразу бросилось в глаза, что оба человека похоронены в один год – пятнадцать лет тому назад, и она по всем приметам догадалась, что с тех пор никто сюда ни разу не приходил. Она заметила маленький крестик на правом памятнике, прочитала ничего не говорящую ей фамилию – «Ястребов», и перевела взгляд на другой камень. Вместо крестика здесь была высечена золоченая же лавровая ветвь, а фамилия… Маруся вдруг захлебнулась воздухом, словно кто-то ударил ее под дых. Ее шатнуло, и, чтобы не упасть, ей пришлось ухватиться за черный лед гранита. Она хотела присесть на прислонившуюся к прутьям ограды деревянную скамейку, но вовремя заметила, что та совсем покосилась и что рейки, из которых она сколочена, давно сгнили. Она еще раз взглянула на так сильно потрясшую ее надпись. Да, она не ошиблась: золотом по черному красивым чужим угловатым шрифтом было обозначено: – «Анна-Амалия Софоклова»…

– Так вот почему Элизабет Отпетовскую мать таким странным именем называет! У нее просто обе половинки в одно звучание слились – Анамалия… – промелькнуло было у Маруси, но мысль эта мгновенно осеклась, потому что в тот же самый момент в глухую тишину кладбища ворвалось нечто жуткое: прямо на Марусину голову обрушился леденящий кровь грохот и рев, перешедший в разрывающее слух сатанинское рыдание, – это промчался прижатый низкой облачностью почти к самой земле реактивный самолет.

До Марусиного сознания не сразу дошло, что это было, и она долго не могла стряхнуть с себя навалившуюся дурноту. Постояв несколько минут и немного успокоившись, Маруся покинула ограду и поспешила к выходу. Ей сделалось холодно и страшно, мелькнула мысль, что если она сейчас же не прекратит поиски, то никогда в жизни уже не выберется из этого мира могил.

– Эх, как он мать-то свою уважил… – подумала она и вдруг сообразила: – А вместо креста веточка потому, что басурманка.

Уже приближаясь к воротам, она почувствовала, что должна хоть немножко посидеть – ноги ее буквально подламывались. Взглянув на часы, она обнаружила, что бродит по кладбищу уже более четырех часов. У самого выхода, слева, возле забора Маруся заметила припрягавшуюся между тесно стоящих елей скамью и направилась к ней. Скамья, вытесанная из толстого серого камня, втиснулась под лапы одной из елей. Она была почти сухой и вся покрыта толстым слоем давнишней грязи, как будто кто-то накинул на нее грубую попону, да так ее тут и забыл. Маруся подстелила газетку, осторожно пристроилась на краешке скамьи и как-то сразу отключилась от действительности. Несколько минут она просидела бездумно, вперив невидящий взгляд в мохнатый сумрак хвои, пока не почувствовала, как сырость головного платка пробирается в волосы. Она сняла платок, отжала его и принялась переплетать косу; из волос выскользнула тяжелая медная заколка и звякнула о камень у самых ног. Маруся нагнулась за ней и тут увидела под скамьёй в ямке между плохо подогнанными каменными плитами что-то серое. Присев на корточки, она рассмотрела, что это мышь, и удивилась, что та не убежала при ее появлении. Мышь лежала, свернувшись клубочком, обхватив розовыми кружевцами лапок голубоватую ниточку хвоста. Мышей Маруся не боялась – она же выросла там, где этого добра было хоть пруд пруди, и отец, бывало, поймав в ловушку, сделанную из большой молочной бутылки, мышку, давал детям поиграть ею. Маруся обычно стискивала в кулачке маленькую пленницу и гладила ее пальчиком по вздрагивающей спинке, приговаривая: – Не бойся, я же не кошка, – и не было случая, чтобы мышь укусила ее. Деревенские люди вообще редко боятся мышей, лягушек, ящериц и прочей бегающей, ползающей и скачущей живности, повергающей в безосновательный ужас горожан почти поголовно.

Маруся подумала, что мышь спит, и тихонько потрогала ее заколкой. Та не пошевелилась. Тогда Маруся вытащила ее из ямки и поняла, что мышь мертва, и что умерла она совсем недавно – маленькое недвижное тельце еще хранило тепло жизни, из которой она только что была вычеркнута невидимой бесстрастной чертой. Маруся знала, что мыши в предчувствии смерти ищут какую-нибудь ямку в тихом месте и пристраиваются в ней. Может быть, в них вдруг пробуждается чувство возвращения к истоку и в подступающей дреме им чудится, что они снова в родном гнезде, в котором когда-то затеплился фитилек их жизни?

Маруся положила мышь обратно, наскребла заколкой земли, которой были густо затянуты мраморные плиты под ногами – они только кое-где проглядывали желтоватыми проплешинами сквозь слой наплывшей грязи, – насыпала над мышью маленький игрушечный холмик и опять задумалась. Ей вдруг пришло в голову, что мышку мог убить тот самый грохот, от которого у нее самой внутри все еще что-то сжималось. Бедному же зверьку вообще могло показаться, что рушится в тартарары весь этот громадный мир, державший ее всегда под железной лапой страха. Марусе захотелось оказать какую-нибудь последнюю почесть этому несчастному существу, незаметной искоркой мелькнувшему на этой огромной земле, и которого уже никогда больше на ней не будет. Она поискала глазами, нет ли поблизости цветка, но ничего, кроме торчащих между камнями пучков крапивы, не увидела. Тогда она сгребла ладонью перемешанные с бурыми иглами пожухлые листья, чтобы хоть как-то украсить мышкин холмик. Иголки больно кольнули руку, и под пальцами вдруг тускло блеснула поверхность серого камня. Она еще немного разгребла плотный слой листьев, и появились буквы, составившие слово «Антоний». И тогда Маруся, торопясь и оглядываясь, начала расшвыривать в стороны грязные вороха давно отшумевших листопадов, пока не открылась полностью большая прямоугольная плита полированного гранита, упиравшаяся дальним от скамьи концом в черный гранитный же памятник, на который Маруся почему-то до сих пор не обращала внимания. Она впилась взглядом в надпись, расположенную в левой части памятника, та ей ничего не открыла – фамилия оказалась незнакомой… Правее надписи потускневшей медью зеленовато отсвечивал барельеф. Его так давно не чистили, что под ним белой бородой натекли, словно повисли, струйки окиси, отчего казалось, что это портрет старика. Но, вглядевшись, Маруся убедилась, что лицо женское – то самое женское лицо с фотографии, прилепленной к черной плоскости спины памятника-буфета в комнате Элизабет. Тогда она снова обратилась к надписи. Фамилия – «Овечко», действительно, была ей не знакома – там, на макете, значилась другая – «Плаксина», но имя «Парашкева» вкупе с портретом не оставляли сомнений – это та самая могила, которую она так долго и безуспешно разыскивала.

– «Овечко», наверно, девичья, – догадалась Маруся. – Но ведь она же ее обратно не взяла, на первой мужней числилась, а хоронят по паспорту, и по регистрации в кладбищенской книге она, видимо, Плаксиной значится… Зачем же на памятнике другая? След замел? А на что ему это? Должен быть тут какой-то смысл – он без выгоды ничего не делает… Вот я же не нашла сразу, и другой не найдет, – может, чтоб затерялась побыстрей могила? Чтобы ничего людям не напоминало о той женщине? Руки себе развязать? Только тех, кто знает, богатым памятником потрясти, а уж потом – в забвенье? Тогда для чего купил у входа участок? Чтобы сразу видно было, как он ее увековечил? Поначалу посмотрят, щедрость его запомнят, а потом кто ж на могилу-то пойдет? А фамилия девичья промелькнет раз перед глазами и уйдет из памяти… Хитро придумал! Вот и ели насадил, разрослись – чащоба, сразу и не увидишь, что за ними… Не наткнись ведь я на «Антония» – так бы и ушла, не зная, что у ее могилы сидела? Она опять взглянула на слово «Антоний» и обнаружила, что стоит оно подписью под каким-то текстом. Намочив в ямке носовой платок, она оттерла плиту. Открылись четыре строки. Маруся поднялась в рост, чтобы охватить взглядом весь текст, и прочла: «Мир праху твоему, мое светило, Спи вечным сном, как будто спишь со мной. Господь задул души твоей кадило, – На небесах ты, хоть и под землей. Антоний».

– Так вот почему Парашкевин сын сюда не ходит! – теперь она поняла слова Элизабет о паскудной надписи на могиле, из-за которой Макарка вынужден был отказаться от скорбных встреч с матерью.

– Господи, что он с тобой содеял, девочка! – запричитала Маруся в голос, уже не владея собой, и зарыдала навсхлип, привалившись к черному со щербатым верхом камню памятника. Выплакивалась она долго, а возбужденные мысли все не оставляли ее. Она поняла и то, почему в самом начале прошла мимо этой могилы – она ведь, войдя на кладбище, видела ее. Памятник не имел ничего общего, кроме портрета, с эскизом, который она все время держала в уме, совсем забыв тот мелькнувший на элизином экране чужой камень, что купил по дешевке у ханыг-могильщиков в Софийске прохиндей Многоподлов, приказавший отломить кусок со старым текстом. Вспомнила Маруся и сцену, сохраненную магнитной памятью магнощупа, – гулянку в художнической, когда главный богомаз тряс, похваляючись, зажатыми похоронными отпетовскими деньгами. Удивительно, почему Отпетов не заметил, что памятник не соответствует эскизу, скорее всего после похорон ни разу сюда и не наведался. А, может, просто наплевал на это? Хоть бы платил кому – тому же сторожу, чтобы за могилами ухаживал – деньгами бы от молвы откупился… Деньги…

И только теперь до Маруси впервые дошел страшный смысл Мандалининой шутки – «овечьи слезки».

Наплакавшись, Маруся вспомнила про мышку. Нашла неподалеку какие-то цветы, один положила ей, остальные к памятнику. Принесла от сторожки веник, подмела и почистила весь участок под елями, достала из своей суконной сумки беленькую рюмочку-лампадку, налила в нее деревянного масла из припасенного пузырька, опустила в масло фитилек и зажгла его, благо спички, предусмотрительно завернутые в провощенную бумагу, были сухими. Лампадку она поставила в изголовье могилы, и желтый трепетный язычок тут же отразился теплым пятнышком в полированной черноте, будто горело где-то внутри камня.

Тем временем сгустились сумерки, со стороны церкви глухо, точно сквозь вату, услышался голос колокола, и снова стало совсем тихо: дождь – и тот примолк. Маруся опустилась на колени возле лампадки и нежным певучим голоском помолилась за упокой души рабы божьей Парашкевы-мученицы. Потом она поднялась, надела на локоть свою сумку и, не оглядываясь, пошла к станции. Ее черная фигурка почти совсем растворилась в сумерках, и тогда – словно она только этого и дожидалась – крупная протяжная капля сползла с серебристых игл и, ударив по желтому язычку, умертвила его.

На кладбище наползала ночь…

Тетрадь четвертая

«Почем опиум?..»

– Однажды, лет сорок назад, очень известный и очень уважаемый человек на одном из семинаров молодых поэтов посоветовал мне: бросьте писать стихи, Я не послушал его. Не знаю, как читатели, а я не жалею…

Анатолий Софронов.1975 г.

Когда б предвидели Мефодий и Кирилл,

Какою чепухой их будут славить внуки,

Они б не тратили ни времени, ни сил,

Стараясь преподать им АЗ и БУКИ.

Федор Корш.1886 г.

Дверь за служителем культа закрылась… Остап наклонился к замочной скважине, приставил ко рту ладонь трубой и внятно сказал:

– Почем опиум для народа?

За дверью молчали…

Илья Ильф, Евгений Петров.

«Двенадцать стульев», 1927 г.

На большую дорогу литературы Антоний Софоклов вышел благодаря Анамалии. Как свершилось чудо сие, вы узнаете из этой тетради, но чуть позже, а пока – небольшое авторское отступление.

Прежде всего, я должен извиниться за то, что не сдержал своего обещания и не рассказал вам в тетради предыдущей ничего о Парашкеве. Однако моей вины в этом нет – неожиданно в наш разговор встряла Элизабет и раскрыла такие тайники, о которых я и представления не имел. Она столь правдиво и красочно поведала о судьбе Парашкевы-великомученицы, что после нее тут, как говорится, и делать нечего.

Как вы могли заметить, Элизабет черпает материал для своих сообщений как из далекого, так и не далекого прошлого, прибегая как к электромагнитной, так и к своей собственной памяти, и запасы материалу этого, судя по всему, у нее неисчерпаемы. Моя же авторская задача – в случаях, когда Элизабете невтерпеж выплеснуть свою информацию, не препятствовать ей в этом, а наоборот – оказать всяческое содействие, а затем передать все вам, дорогие читатели, отсеяв предварительно второстепенное и малоинтересное, иначе книга грозит затянуться до бесконечности. Обращение к Элизиным запасам для нас необходимо потому, что в мое повествование все время врывается одно обстоятельство, что-то вроде обстоятельства времени – мы застали Отпетова уже, так сказать, готовым продуктом – на его нынешнем посту и на стадии зрелости, скажем прямо, не молочно-восковой. В силу этого мы наблюдаем такие его действия, характер и побудительные причины которых понять до конца невозможно, если не проникнуть в их корни, уходящие к самому истоку Отпетовской биографии.

Значит, тут неминуемы возвраты в прошлое, и нам придется волей-неволей к ним прибегать, пользуясь для этого не машиной времени (за неимением таковой), а машиной памяти.

Это, конечно, будет время от времени несколько притормаживать ход нашего рассказа. Но – будет так! Я лично, например, не вижу в этом ничего особенно страшного, ведь и в «Суете» мы прибегали порой к такому способу изложения, но ничего плохого за этим не воспоследствовало. Думаю, что здесь нам помогает та закономерность мышления, которая доказана теорией одновременности восприятия событий из-за отдаленности времени, в котором они происходили. Так, например, все, что случилось два и четыре тысячелетия назад, воспринимается нами как происходившее в общем-то одновременно. Разделение этих действий во времени для нас с вами практически ничего не дает и не значит, если мы не историки-глубинники. В силу этого и явления, имевшие место быть даже на наших глазах, но отодвинутые от нас если и не на годы, то уж, во всяком случае, на десятки лет, также смещены по отношению друг к другу, и, значит, особенно буквоедничать тут тоже ни к чему: если мы кое-чего и сдвинем в Отпетовской биографии, то греха в этом особого не будет, и я рассчитываю тут на вашу снисходительность – в самом деле, попробуйте-ка не сбиться, если вам приходится много раз просматривать в деталях жизнь вашего литературного героя от самых ее начал и до сегодняшнего дня, особенно когда в каждом таком просмотре берется новая линия и как бы другой аспект характера, поступков, сфер применения его деятельности и так далее… Тяжкую, ох, тяжкую задачу взяли мы на себя, взвалив на свою душу неподъемный груз деяний этого облеченного духовного пастыря заблудших душ читателей «Неугасимой лампады» и автора назидательно-поучительных сочинений, написанных им лично и изданных во множестве экземпляров везде, где только для него было возможно… Но в этом тяжком труде теперь появился момент, сулящий мне некоторое облегчение повседневного тягла моего – под глубочайшим секретом могу вам сообщить, что, заимев ключ к Элизиным магнощупам, я смогу значительно быстрее двигаться вперед, потому что получил возможность иногда (когда ее нет в каморке) самостоятельно прокручивать кое-что из ее записей. Кроме ускорения написания этой книги, новые резервы информации, будучи приведеными в действие, сделают наше повествование предельно документальным, а, следовательно, и абсолютно правдивым.

Но, Боже мой, как медленно пишется книга! Уже главный герой ее празднует безнаказанного, и не только в смысле того, что через три года и два месяца избавился, наконец, от впившейся в него клещом Позорной Епитимьи, наложенной за чрезмерное нарушение церковной дисциплины и христианской морали, но и в смысле прямом: он радостно и пышно обмывает саму безнаказанность, как таковую.

Хотя и не чрезмерно тяготился он своим наказанием в епитимийный период, но освобождение от него отмечает как победу. Тут, скорее всего, сказывается его басурманский сентиментализм – ведь ныне такие наказания носят чисто символический характер – это в свое время, когда их устанавливали, служители правословных институтов, бывшие не в пример совестливее, болезненно переживали душой любое словесное выговаривание со стороны коллег и единоверцев. Потом, в результате падения нравов, такие чисто моральные меры воздействия сильно девальвировались, произошла инфляция взысканий, и их в какой-то период пришлось заменить мерами более действенными – такими, скажем, как отобрание приходов и доходов, ношение вериг и власяниц, ежедневный пост и отбивание сотен поклонов, снятие со всех должностей, разжалование в рядовые монахи-производители матценностей, и даже сажание в холодную и ссылка в дальние скиты сурового режима. Но так как все эти крутые меры вскоре стали применять в отношении совсем не тех, кто того заслуживал, а как раз наоборот, при следующем повороте истории на очередном Полувселенском Соборе суровость наказаний была объявлена явлением злоупотребительским и отменена под тем предлогом, что сознательность и законопослушность правословиых безусловно и несомненно взошли на новую высокую ступень.

Однако вскоре оказалось, что утверждение это, мягко выражаясь, не соответствует истинному положению вещей, а вновь введенные наказующе-щадящие меры воздействия трех степеней: «Указать», «Строго указать» и «Указать строго с наложением Позорной епитимьи» уже вообще почти ни на кого не действуют, хотя кое-кому и создают некоторые временные неудобства. Не случайно же была вспомянута старая бурсацкая поговорка: – «Брань на вороту не виснет!», которая и стала главной и повсеместной реакцией на мероприятельскую проработку. И тем не менее, Отпетов празднует победу, ибо таковая – налицо: все свое выведенное путем многолетней селекции благодойное хозяйство он сохранил в целости и неприкосновенности, если не считать потери двух-трех хотя и удойных, но отнюдь не незаменимых буренок, каковым уже и по возрасту можно было бы быть отбраковану из доходоприносящего стада. Скажите, чем не победа? Только над кем победа-то?

Жаль, конечно, что к этому христову дню я еще не снес своего золотого яичка, расколов которое, можно было бы прочитать про все то, чему посвящено наше Житие. Но два с половиной года – не срок, во всяком случае, в литературе, а именно столько времени тому назад, отложив все дела, вывел я на белом листе первые два слова: «Карьера Отпетова»…

Я уже вижу, как внимательный читатель недоуменно задирает брови – «Это что еще за новость? Откуда тут взялся этот последний длиннющий абзац, и о чем, собственно, в нем речь? «.

Исключительно для этого вдумчивого читателя поясняю: – Да, абзац этот целиком обращен в будущее, но будущее оно – только для самого этого читателя, а для меня – уже прошедшее, потому что тут мы имеем дело с так называемым «временнЫм отставанием», явлением, характерным для всей литературы в целом, и даже для литературы информационной, именуемой журналистикой. Ведь нельзя же написать о том, что происходит одновременно с движением пера – надо как минимум обдумать фразу (что, правда, не всеми соблюдается, но это уже случаи особые), в которой изложишь то, что было. Даже такие оперативные средства информации, как радио или телевидение, запаздывают в своих сообщениях, если не на несколько часов, то уж на минуты – обязательно. А как же прямые передачи? – спросите вы. Так это же показ, а не рассказ, а значит не литература. Ну, ладно, – не уйметесь вы, – а писатели фантасты? Так ведь они же пишут не о том, что будет, а о том, что может быть, и практически никогда не бывает так, как они пишут. Даже газетное объявление о предстоящем событии не гарантирует, что обещанное обязательно сбудется – скажем, заболел главный артист, и спектакль отменят… Я вот в одной книжке читал, как один руководитель назначил в одной организации одно совещание и ни на минуту не усомнился, что оно скоро начнется, а сам через минуту того… Как говорят отрицательные персонажи: – «гепейгерт»…

Поэтому все то, что написано в выше означенном абзаце, уже не то, что будет, а то, что было, и я про то знаю даже не из первых рук, а из своих собственных. Это, так сказать, мимолетный забег в будущее, о котором вы сейчас же забудете, а я вам об этом моменте напомню и опишу его в дальнейшем, как я предполагаю, через несколько сотен страниц. Я ведь и конец всей этой истории, все бытие героя Жития до конца проследил, но ведь чтобы все это описать, мне же, согласитесь, надо определенное время, и не столь уж малое…

Ну, а теперь, давайте-ка, включим машину памяти, и – вперед – назад!

Возврат первый

Люстдорф. Хауза Елизабет. Комната Анамалии – не очень просторная, но и не тесная; фундаментальная двуспальная кровать дубового дерева под балдахином из сероватой антикомариной марли; в дальнем от двери углу полуприкрытый ширмой, расписанной драконами, мини-жен-сан-узел…

За столом, придвинутым вплотную к окну, сидят с трех его сторон – Анамалия, Элизабет и Отпетов – совсем еще мальчишка, лет двенадцати-пятнадцати. Облачен он в темносиний, почти черный кителек, того же цвета прямые и тесные навыпуск штаны с узкими желтыми лампасиками – форменную одежду послушников Патриархии, которой принадлежит свечной завод, к коему причислен сей отрок. На столе бутылки пива, колбаски «боквурст», картофельный салат и сладкая горчица.

АНАМАЛИЯ: – Вполне ты уже большой, сын мой, вот уж и до пива дорос, пора тебя к какому настоящему стоящему ремеслу приспособить, а то – что это за работа – целый день у машины об воск обсаливаться, свечи отливаючи…

ОТПЕТОВ: – А нам, мути, воспитатели говорят, что любая работа почетная, по причине облагораживания и спасения души…

АНАМАЛИЯ: – Душу спасать можно, и не так сильно тело утруждая. Кровью обливаюсь, как смотрю на эту твою работу – с пяти утра до пяти вечера, и заработки – швах!

ЭЛИЗАБЕТ: – Работа делает человека не богатым, а горбатым!

ОТПЕТОВ: – А что я могу поделать, когда они как бы спасители и усыновители мои, – и вырастили и прокорм мне обеспечили, и к вере своей приобщили, в послушники зачисливши. Да и как вырвешься-то, мне и пачпорта не выдадут, будь я даже и не по малолетству. К нам на завод как попал, так уж вламывай до призыва Господня… Да и сытно все-таки, куда уйдешь?..

АНАМАЛИЯ: – Не хлебом единым человек живет, а и другим, более калорийным питанием. Ты думаешь у вас там все такую монашескую норму, как ты, вкушают? Да у них ведь все по рангам, а пока от ранга до ранга доползешь – все локти да коленки собьешь, не говоря уже, что на это и годы большие нужны. До хорошего положения не раньше как полным старцем доберешься. Для сына своего я такого допустить не могу, у меня для тебя другой график намечен.

ОТПЕТОВ: – Да они меня никуда и не отпустят, я у них образцово-показательный, – меня уже давно заметили и выделили, как самого послушного из всех послушников…

ЭЛИЗАБЕТ: – Да ведь как раз на этом-то нам сам Бог и сыграть бы велел. По теории тихого омута…

ОТПЕТОВ: – Боюсь я супротив порядков чтой-то делать – у нас надзирание строгое, тут же засекут – сперва глазом, потом розгой.

АНАМАЛИЯ: – Да ничего тебе супротив делать не надо! Наоборот даже, – прольешь бальзам на душу настоятелям своим: что бы они ни делали, твое дело – восхвалить!

ОТПЕТОВ: – Восхвалишь их! Враз под подозрение возьмут – чтой-то раньше не восхвалял, а тут вдруг ни с того, ни с сего расколоколился…

ЭЛИЗАБЕТ: – А ты не вдруг, а постепенно: начни с подголосочков, а потом переходи с дискантов на тенора, с теноров на баритона, а там глядишь и до басов набатных звон дойдет. Так сказать, эскалация…

АНАМАЛИЯ: – Я же тебя не к примитивному эвонарству приспособить хочу, а к искусству минезингерскому, чтоб ты сегодня – свечар, завтра – пономарь, а послезавтра уже культтрегер – надо тебя на литературный фундамент поставить, ты для этого уже вполне созрелый – читать-писать выучился, теперь самое время, взявшись за перо, в дихтеры выходить…

ОТПЕТОВ: – В докторы?

ЭЛИЗАБЕТ (смеется): Да не в докторы, а в дихтеры, в писатели, что стихи пишут, в пииты иначе.

ОТПЕТОВ: – Как же так, чтобы сразу и в пииты?

АНАМАЛИЯ: – А кто тебе сказал, что сразу? Как раз наоборот – неспеша, потихоньку, но решительно, хотя и незаметно. Люди не любят, чтобы у них на глазах кто-то сильно выделялся, а когда постепенно, все потихоньку привыкнут, а потом вдруг – глядь, а среди них уже писатель вырос! Поэтому тебе от станка сразу отказываться категорически невозможно, и писателем ты у нас будешь становиться без отрыва от свечного производства. У вас там кружок ведется по псалмопению и риторической словесности, где даже, кажется, сочиняют что-то по мелочам. Вот ты и должен в этот кружок устроиться, и на этой почве проявиться, для чего тебе надо там незаметно в старосты выйти, чтобы тебя затереть в нужную минуту некому было: на старосту кто же кинется – начальство, все-таки…

ОТПЕТОВ: – А как же я писателем объявлюсь, если отродясь ничего не сочинил?

ЭЛИЗАБЕТ: – Не сочинил, так сочинишь, или сам, или с божьей помощью, как говорится в библии – «Хильфготт»!

ОТПЕТОВ: – Да я даже не знаю с чего оно начинается!

АНАМАЛИЯ: – Все начинается с нулевого цикла. Котлован у нас считай, готов – это наша идея и как бы план. Сейчас мы в него и фундамент положим…

ОТПЕТОВ: – Чтой-то я все-таки никак в толк не возьму, на что мне все это сдалось, и какая мне с этого капитальная выгода?

АНАМАЛИЯ: – Я же тебе сказала, пока дойдешь до степеней – в старцы запишешься, – на общих основаниях что в миру, что в духовности приходится матценности производить, или, иначе говоря, – вкалывать с минимальным покрытием телесных потребностей, от чего я тебя избавить решила. Чтобы тебя на производстве матценностей заметили, надо кишки на клубок вымотать, а когда пишешь, тебя сразу видно, тут отдача очень быстрая. Мне один клиент, – который сам из пишущих, – всю эту науку за одну ночь преподал. Я ему уже и все удочки закинула, – обещал помочь, как только от тебя первая отдача пойдет. Да мы, чтобы тебя продвинуть, никакого темпераменту не пожалеем! Клиент же у нас разный имеется, и все больше с положением… А для женщины чего не сделаешь, особенно не для жены… Так что покровитель всегда тебе обеспечен.

ЭЛИЗАБЕТ (поет): – Покровитель… покрыватель… покрователь…

АНАМАЛИЯ: – Лизон! Это не есть гут при ребенке касаться профессиональных вопросов!

ЭЛИЗАБЕТ: – Не буду, не буду, уж и пошутить нельзя!

АНАМАЛИЯ: – Сейчас никакие шутки, а решение серьезной программы.

ЭЛИЗАБЕТ: – Я сама знаю, о чем речь, и по тому, что в жизни видела, могу подтвердить, что если хочешь в люди выйти, то надо громче всех «аллилуйю» кричать – тут тебя сразу все и видят, а попробуй другой работой показать, что ты «за» – годы уйдут, да и то могут так и не заметить – вся жизнь пройдет в одной ишачке…

ОТПЕТОВ: – Это я понимаю, только боюсь – не сумею ничего, для писаний, я слыхал, специальный талант требуется…

ЭЛИЗАБЕТ: – Так ведь сколько народу на свете пишет, и писанием кормится, что ж у всех у них талант? Да на такую ораву Господь никаких талантов не напасется! Большинство горбом берут, трудом усидчивым.

ОТПЕТОВ: – Значит и тут вкалывать?

АНАМАЛИЯ: – Отдача в любом деле нужна: ты ему отдаешься, а оно тебе доходом отдает. Тебе же и переключаться нетрудно будет – все писатели с шести утра и до двух сочиняют, а ты на своем свечмаше вкалываешь с пяти до пяти. Вставать и то на час позже станешь, и с заду три часа снимется, да и работенка не пыльная – и в тепле, и без коллектива. Правда, поначалу с двойной нагрузкой поживешь, но я так думаю, что это ненадолго, потому что, как себя заявишь, мы тебя двойной тягой к знаменитости потащим с клиентурой совместно.

ОТПЕТОВ: – А сейчас-то, мути, что я должен делать?

АНАМАЛИЯ: – Осваивать производство, как свечной промысел осваивал.

ЭЛИЗАБЕТ: – Технику отрабатывать!

ОТПЕТОВ: – Почему технику, если это писание?

ЭЛИЗАБЕТ: – Да нет, техника не в смысле машины там, механика всякая, а как умение к ремеслу. В каждом деле есть своя техника, вот даже и в нашем…

АНАМАЛИЯ: – Лизон! При ребенке…

ЭЛИЗАБЕТ: – А чего? Дело-то житейское, да и какой уж он ребенок, когда мы уж ему до подбородка… Без пяти минут кабельеро… А ремесло у каждого свое – кто чему учился…

АНАМАЛИЯ: Ну, хватит философии, давайте оттачивать технику – прямо сейчас и начнем. Прежде всего, ты, сын мой, должен усвоить, что писание для тебя обязательно и неизбежно, потому что относишься ты к нашему бусурманскому вероисповеданию и, следовательно, обязан соблюдать и наше жизнеобеспечивающее кредо – поменьше философии, побольше практического натиска. Хотя мы когда-то и дали миру почти всех философов позднего времени, однако нашлись и у нас трезвые люди, повернувшие народ лицом к кормушке»…

ЭЛИЗАБЕТ: – И к копилке!

АНАМАЛИЯ: – И к копилке… То-есть, иначе говоря, к настоящему делу, и потому наш народ стал на свете, пожалуй-что, самым деловым.

ОТПЕТОВ: – А при чем тут писание?

АНАМАЛИЯ: – Писание только для дураков кажется чем-то духовным и как бы возвышенным, а для людей трезвомыслящих оно такой же деловой бизнес, как, скажем, точить гайки или выкармливать свиней. Главное, чтобы был профит. И хотя оно и так ясней ясного, я тебе сейчас это в айн момент в теоретике подтвержу.

Люди, среди которых мы обитаем, инертны и несообразительны и делятся на, как я уже сказала, деловых и, как я тебе в настоящий момент говорю, так называемых, порядочных. Если первые берутся за писание, то это всегда оборачивается солидным делом и дает солидный оборот. Люди же, так называемого, порядочного круга, делятся на ленивых и принципиальных. И одни из них не хотят писать из принципа, а другие из лени. Исключения тут редки, и такие исключительные авторы пишут, как правило, три-четыре книги за жизнь. Это мне один теоретически подкованный клиент как-то рассказывал. Исключители эти бьются главно за качество, а и за качество все равно платят за количество, и такие писаки, при своих книгах живя, всю жизнь седьмой нуль без соли доедают… А писатель деловой, но соображающий, что совсем уж без качества нельзя, держится коэффициента оборотного действия, и умеет при минимуме качества выжимать максимум количества, обеспечивая себе соответственно и доходы…

ОТПЕТОВ: – А как он, этот минимум, узнается?

ЭЛИЗАБЕТ: – А критики на что? Они же тоже с писания живут, хоть и с чужого. Им если хорошо заплатить, они могут любой минимум до нужного уровня подогнать…

АНАМАЛИЯ: – Ты-то откуда знаешь?

ЭЛИЗАБЕТ: – Да от того же подкованного клиента сподобилась.

АНАМАЛИЯ: – Ты что же это, Лизон, из моей лунки рыбу удишь?

ЭЛИЗАБЕТ: – Рыба, она не меченая, ее, если в воду упустил, и на другой крючок полакомиться может…

АНАМАЛИЯ: – Ладно, черт с тобой, лакомь кого хочешь, только не отвлекай нас сейчас от главного дела. Тебе, сын мой, надо как можно скорей занять надежное место в обществе, так называемое, положение, потому что положение в обществе – это страшнейшая сила! А на свечках положение не создашь, это только наивняк думает, что стоит лишь поставить свечку, и тебя тут же поставят на хорошее место в обществе. Таким постановкам и в театре никто не верит.

ОТПЕТОВ: – Я что-то, мути, не пойму, причем тут театр?

АНАМАЛИЯ: – Театр тоже при чем, только это по моему графику еще далекая позиция, и посему давай в сторону не отвлекаться, как твой папенька говаривал, – в камыши не оттягивать! И начинать будем с самого простого и легкого – перво-наперво возьмешься за стихи.

ОТПЕТОВ: – Да как же за них браться, если я их не только не читал, но даже и думать про них не думал?

АНАМАЛИЯ: – Неважно, что не думал, зато я уже за тебя все это обдумала. И, обдумывавши, вспомнила, что у тебя на них есть талант.

ЭЛИЗАБЕТ: – Это когда же, сестра моя, он на него свалился?

АНАМАЛИЯ: – А помнишь, когда он еще маленький был, то говорил: – «Не хочу я молока, не голодный я пока!». А как подрастал, так еще один стих выдал: – «На заводе лепим свечки, на обед дают нам сечку!»

ЭЛИЗАБЕТ: – А ить и верно!

ОТПЕТОВ: – Так я же, мути, это не нарочно, я это не складывал по словам-то, это оно само получалось…

АНАМАЛИЯ: – Вот я и говорю, – талант, потому что, значит, врожденный, от Бога тебе дано складно говорить… А представляешь, если ты это специально делать будешь, с обмозгованием? Да ты весь мир стихами завалишь! Тут все как в жизни – главное свести концы с концами – концы слов к общему знаменателю привести, чтобы они одинаковыми были – рифму давали. В рифме весь секрет и заключается. Как вот буремисты на сцене выступают – им парных слов накидают, а они их в порядок составят, другими словами оснастят, вот тебе и стих! При мне одному такому мастаку предложили две такие пары: «бог-порог» и «псих-стих». Так он и минуты не думал, как тут же выстрелил:

«Написал какой-то псих

Несусветно длинный стих,

Прочитавши это Бог,

Выгнал психа за порог!».

ОТПЕТОВ: Видишь, мути, значит и за стих можно пострадать…

АНАМАЛИЯ: – А ты длинных не пиши, они и в деньгах долго оборачиваются, да и не обязательно так было, как этот буремист сложил – это же просто авторская фантазия, в стихах же важнее всего не смысл, а склад. Тем более, что до Бога далеко, и ему каждым стихом или сочинителем заниматься недосуг. Значит тем самым нам Бог и подсказывает, чтобы ты писал покороче, во всяком случае для начала. Поэтому мы с тобой на первых порах займемся освоением техники составления этих самых буриме. Давай сначала поработаем над одной парой слов, чтобы они укладывались соответственно в две строчки. Вот тебе рифмы: – «клюква-брюква».

ОТПЕТОВ: – Клюква это на болоте, в поле часто зреет брюква…

ЭЛИЗАБЕТ: – Что ты, батюшка, маменька же тебе сказала – концы свести – у слов-то их сводить не надо, раз тебе их дали уже с одинаковыми концами – в строчках их надо на конце поставить, чтобы склад был… А ты, сестра моя, что ж ему про ритмы еще не растолковала, может он потому и сбивается…

АНАМАЛИЯ: – Ритмы ему еще рано, пусть рифму усвоит – чтобы пока слова с одинаковыми концами научился на концы строк ставить. Понял в чем дело, сын мой?

ОТПЕТОВ: – Понял, мути…

АНАМАЛИЯ: – Ну, давай снова с той же рифмы, А в начале строки любые слова стоять могут, только связанные.

ОТПЕТОВ: – Усек! Чуток подумаю… Вот… готово! Сочинил:

– Бегемот объелся клюквы,

Ягод нет вкуснее брюквы!

АНАМАЛИЯ: – Ай да молодец! Правильно! Только связал малость наоборот, но это уже легко поправить, для того и заведены редакторы. Попробуем-ка пока сами, без редактора, поправить. Вот переставим кое-чего:

Бегемот объелся брюквы,

Ягод нет вкуснее клюквы…

Видишь, и смысл кое-какой появился… Ну, теперь сам попробуй, возьми любые слова и составь…

ОТПЕТОВ: – Не знаю, мути, таких слов…

ЭЛИЗАБЕТ: – Дай-ка и я тебе парочку подкину, скажем, – «сын» и «торгсин».

ОТПЕТОВ (думает): – У тебя хороший сын, заимел он блат в торгсин!

ЭЛИЗАБЕТ: – Я-то тут причем? У меня и сына никакого нету!

АНАМАЛИЯ: – Да он это не про тебя, а вообще… Технику осваивает!

ОТПЕТОВ: – Я так сочинил, будто это мне мути слова давала, словно бы про себя…

АНАМАЛИЯ: – Сдвиги – налицо! Правда, у тебя в этом стихе падеж не тот, но и это тоже редактор исправит – тут ведь чуть и тронуть-то надо:

«У тебя хороший сын,

дом родной ему торгсин!».

Видишь, проще пареной брюквы! Ну, теперь сам давай рифмы…

ОТПЕТОВ (думает):

Собирал один казак,

в сундуке доходный знак.

АНАМАЛИЯ: – Вот оно, вот оно! Я же говорю – талант! Хотя в данном случае и несколько абстрактно, но приближение к идее есть, надо только малость к углублению смысла подредактировать. Попробуй-ка еще подумать, покрутить.

ОТПЕТОВ: – А рифму можно одну сменить?

АНАМАЛИЯ: – На здоровье!

ОТПЕТОВ:

Собирай в сундук казак,

всяк попавшийся дензнак…

ЭЛИЗАБЕТ: – Вот это уже называется смотреть в корень! Ай да сынок у тебя, Анамальюшка! А ведь воистину талант! И как есть реалист!

АНАМАЛИЯ: – Лизон! Не отвлекайся! Мы для похвал ему потом целую свору воспевателей наймем, а пока еще маленько потренируем…

Всяк-казак, сын мой, – это тоже рифма, причем еще одна, которую зазря в той же строке использовать – расточительство. Попытайся и ее в то же стихотворение со своей пользой всунуть, чтобы каждое лыко в свою строку…

ОТПЕТОВ (думает):

Кто не копит свой дензнак,

Тот, конечно, не казак,

И об этом знает всяк…

АНАМАЛИЯ: – Ух, ты, куда проник! Да ты же прямо-таки с первого заходу терцины начал лепить! Не зря я в тебе великого поэта чуть ли не через пеленки разглядела…

ОТПЕТОВ: – А почему, мути, у нас все казак, да казак?

АНАМАЛИЯ: Да это просто для рифмы хорошо попалось, – слово это с другими легко и продуктивно сочетается…

ЭЛИЗАБЕТ: – Заместо наглядного пособия, как детям кубики – складываешь и сразу видишь – так или не так…

АНАМАЛИЯ: – Это ты же сам и предложил, а угадалось очень уж удачно. Но не на одном казаке свет клином сошелся, есть множество и других удобных к рифме слов – целые наборы. Вот возьми запиши=ка: – «Туманы, курганы, атаманы, поляны, арканы, ураганы, уркаганы, талисманы, океаны, меридианы, павианы…». Или другой комплект: – «Ветерок, батажок, сынок, полынок, погребок, ястребок, молоток, закуток…». Ты теперь должен везде эти рифмы выискивать и копить – как где увидел или услышал – сразу записывай в книжечку и прямо-таки из рук ее не выпускай – труд этот потом тебе тыщу раз окупится. Если уж и не совсем точные, но похожие слова будут попадаться, тоже тащи – и они сойдут – молодым ведь многое за молодость и начинание прощается, а маститым – за маститость. Главная тебе задача жизни – удержаться за холку литературы пока по-середке будешь. Вначале-то мы тебя подтолкнем, как уже сказано, через влиятельных клиентов. Тут ведь, как и везде, – сначала ты будешь на имя работать, а потом оно на тебя… Ну, это мы с тобой на другом уроке разберем, а сейчас с рифмами доразберемся. Так вот, если тебя какое слово к стенке припрет, то и тут не теряйся, потому что и на этот случай человечеством рационализация изобретена – я тебе припасла одну золотую книжку – называется – «Словарь обратного языка» – в нем слова по одинаковым концам подобраны – прямо бери и суй в стих. На нем одном озолотиться можно, так как за стихи платят за строку, а не кучей за весь стих, и в этом случае, что ни рифма, то строка, а что ни строка, то денежка… Ферштеешь? С миру по рифме – вот тебе и лавровый лист на венец пошел мешками – хоть на базар тащи… А насчет ритму Лизон права – он после рифмы на втором месте стоит и тоже стиху способствует.

ОТПЕТОВ: – А как бы например?

АНАМАЛИЯ: – Это так выглядит, как и все в жизни – чтобы одно за другим, друг за дружкой шло, по порядку. Скажем, – выпил – закусил, поработал-отдохнул, похоже как волна за волной на берег идет…

ЭЛИЗАБЕТ: – Заработал-прогулял…

АНАМАЛИЯ: – Не молоти глупостей, не сбивай ребенка: заработал-прикопил! Прикопил-прикупил и опять заработал…

ОТПЕТОВ: – Понял, мути, чтоб орднунг был!

АНАМАЛИЯ: – Ах, ты золотко мое боговдохновенное! Ну, конечно же, без порядка ничего не бывает, и тут надо, чтобы слово по ранжиру стояло и из строя не высовывалось – общего размера не портило. Тут если слово не совсем подходит, его малость изменить требуется, чтобы на свое место втиснулось. Сделай-ка мне складное буриме из нескладных слов – «монах» и «карман». В смысле, что он деньги потерял…

ОТПЕТОВ (думает):

– Потерял один монах

То, что носят в карманАх…

АНАМАЛИЯ: – Ну чего же, ритмы на месте, а ударения в стихах как хочешь меняют, лишь бы слово влезло…

ЭЛИЗАБЕТ: – Это уж ты, сестра моя, загнула, – такое ударение может в строку и вопрешь, только редактор его тут же и выпрет, потому как слыхала я, что ударения не как попало перетаскивают, а приискивают это же слово в каком-нибудь его древнем виде, когда – у него ударение как раз тебе нужное было, или из местных наречий каких берут, где и сейчас по старинному ударяют…

ОТПЕТОВ: – А ежели древнего не найдешь, тогда чего делать?

ЭЛИЗАБЕТ: – Я так полагаю, тогда корявое слово проще другим заменить, оно же к твоему стиху гвоздем не прибито… Тем более, что слов для замены – хоть пруд пруди – бери любое, что на тебя глянет и мыслю твою точно обозначит…

АНАМАЛИЯ: – Ну, и как бы ты с монахом поступила?

ЭЛИЗАБЕТ: – С монахом, сестра, никак не поступишь, или он не монах…

АНАМАЛИЯ: – Лизон! Опять при дите!

ЭЛИЗАБЕТ: – Чего при дите? Сама говоришь – с монахом! Тогда точно формулируй… Не с монахом, а со стихом! А со стихом бы я вот как обошлась:

– Потерял один монах

То, что носится в штанах…

АНАМАЛИЯ: – Фи! Лизон! Как же у тебя похабно все получается!

ЭЛИЗАБЕТ: – А ты про похабень-то не думай, хотя и то, про что ты подумала, дело житейское, однако я, окромя денег потерянных, ничего в виду не имела, имея в виду местонахождение карманов… И стих этот не мой, а сынка твоего, только как бы мной отредактированный. Редактор – это ведь не только тот, кто из алмаза бриллиант сделать может, а и тот, что из дерьма конфетку…

АНАМАЛИЯ: – Ну, хватит на сегодня, а то ты мне вконец ребенка развратишь…

ОТПЕТОВ: – Да я уж, мути, и притомился от трудов умственных… Так ведь и никаких сил не хватит по совместительству-то…

АНАМАЛИЯ: – Не пугайся трудов первоначальных, еще маленько так позанимаемся, а потом найдем способ из свечного цеха тебя вытащить. Ты только терпения наберись и поднавались, как следует, на науку стихотворную – не боги горшки заполняют! А как немножко оперишься, пойдешь в тот кружок – доучиваться псалмопению и риторичности…

ОТПЕТОВ: – Так туда берут самых одаренных из послушников…

АНАМАЛИЯ: – А ты что у нас, не одаренный что ли? И ты туда ступай – глядишь, уже будешь числиться в начинающих писателях…

ЭЛИЗАБЕТ: – Лиха беда – начало!

Возврат второй (спустя три дня).

Занятия Псалмопенного и ритословного кружка на «Свечмаше». Несколько послушников сидят за конторками учебного класса и слушают, что рассказывает худощавый инок с черной запутанной куделью вместо прически. На его лице слабой тенью читаются свежепробившиеся усики. Он здесь главный специалист по изяществу и отделке стиха. Мы входим в класс на полуслове, вслед за Отпетовым, приведенным его цеховым попечителем по свечному делу – черным монахом в сильно засаленной рясе.

ЦЕХОВОЙ: – Вот вам еще одного таланту! Прошу принять и пригреть, согласно ходатайства их преподобия отца Геростратия, как прилежного и возалкавшего приобщиться к складнословию выкормыша нашего…

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН (так зовут специалиста по изяществу):

– Пускай представит сочинение свое, по коему узрим радение его и возможность допущения до муз сладкоголосия…

ОТПЕТОВ: – У меня пока только один стих… (показывает бумагу).

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Для начала и одним обойдемся.

ЦЕХОВОЙ: – Ну, я тогда пошел…

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: Отбудь с Богом!

ОТПЕТОВ: – Спасибо, крестный, я уж тебя не посрамлю!

ЦЕХОВОЙ: – Да уж, уважь… (Уходит).

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Продолжим радение! Предлагаю послушать стих новенького, возражений нет? Ну, давай, брат, чти!

ОТПЕТОВ: – Сезонное у меня, про весну…

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Про весну, так про весну – дерзай!

ОТПЕТОВ (с чувством и некоторой гнусавостью затягивает):

– Стихи, волнующие сутью,

Несут волнительный заряд,

И отдает волненье жутью,

Когда с волненьем говорят.

Уже весенняя погода

К нам на свечной с утра вперлась,

И не видать мне век свободы,

Когда б я знал, от где взялась.

Пришел к станку я из пеленки,

Во все свои глаза глядя…

Вот заработали лебедки,

И прилетели лебедя!

МИРРА МИРСКАЯ (небольшого росточка девочка с мудрыми глазами): Ну что, Кирюша, скажешь о масштабе бедствия?

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Ты, Мирюша, у нас основная голова по части критики и теории, за тобой и перое слово.

МИРРА МИРСКАЯ: – Если брать целокупно, стих, конечно, масштабен… А если входить в детали, то оно не стих, а литпомет…

ОТПЕТОВ: – Что значит липомет?

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Сокращенно – липовый мед, так мы условно называем весенние стихи…

МИРРА МИРСКАЯ: – Кирюша!

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Ты, Мирюша, теоретик, а я практик, и знаю, что теория практикой кормится, и потому нам нужна практическая отдача от кружка нашего… Практика же говорит, что отец Геростратий нас субсидирует, смекаешь?

МИРРА МИРСКАЯ: – Да уж такова судьба литературы – продираться через века – «пер фас эт нефас»…

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – В основном – неправдами, а посему должно сказать автору, что его литпомет еще не стихи…

ОТПЕТОВ: – Как не стихи, когда оно и рифмическое и ритмическое?

МИРРА МИРСКАЯ: – Рифма – это как пустой крючок на глупую рыбу, приманка, вроде блесны. Термин даже есть – «Рифмы-ловушки». На рифму можно выблеснуть только вконец темного читателя, для которого и буриме уже кажутся поэзией: раз складно – значит стихи. А ритма и в барабане полно, но способствует он там, главным образом, единообразию солдатской шагистики…

ОТПЕТОВ: – Что-то у меня совсем уж мысли раскисли и ум раскорячился – на чем же тогда стих мастырить?

МИРРА МИРСКАЯ: – Идея нужна, и содержание вокруг этой идеи, а, кроме того, – художественные образы…

ОТПЕТОВ: – Какие еще такие образы? Что они из себя?

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Из себя они никакие, потому что отвлеченные – неконкретные они, духовные, как бы парят в стихе, ни к чему не пристегиваясь. Есть у тебя такое в твоем сочинении?

ОТПЕТОВ: – А «век свободы не видать»? Оно тут и есть ни к селу, ни к городу, и духовное, потому что как бы парит…

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Не духовное оно, а острожное, да ладно, на первый раз теории с тебя, думаю, хватит. Сейчас еще малость практики преподнесем, а дома сам поработаешь…

МИРРА МИРСКАЯ: – Что ты думаешь с его стихом практическое делать?

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Сейчас мы его будем безумно улучшать! (Берет у Отпетова его бумагу и, заглядывая в нее, что-то пишет). Ну вот, готово! Внимайте:

– Стихи волнуют нас не словом,

А состоянием души,

И мы с каким-то чувством новым

Весну торопим – поспеши!

Уже весеннее волненье

Коснулось крыши цеховой

И поднимает настроенье

Всей нашей пастве трудовой.

Звенят трансмиссий переборы,

Поднялась выплавка свечей,

И, как белённые подзоры,

Летят к нам стаи лебедей!

Вот!

ОТПЕТОВ: – Подзоры не летают! И какие еще в трансмиссиях переборы? Переборы – только когда в очко играешь!

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – В стихах все летает! А подзоры и не в стихе могут летать, если на веревке по ветреной погоде сохнут… Переборы же явление не только картежное, но и музыкальное…

ОТПЕТОВ: – А образа где?

МИРРА МИРСКАЯ: – Как где? А трансмиссионные переборы и летящие подзоры? Понял?

ОТПЕТОВ: – Вконец запутался!

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Дома помозгуй, авось распутаешь – это тебе урок к следуюшему разу. На сегодня с тебя хватит!

Отпетов уходит…

МИРРА МИРСКАЯ: – А может мы его того…

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Ни-ни! Считай, что это для нас как билет с нагрузкой. Тебе-то хорошо, ты у нас приходящая, а мы же тут все казеннокоштные, нам тут жить и добывать в поте лица хлеб наш сучий…

МИРРА МИРСКАЯ: – Увы! Что ж ты, так и будешь всегда за него переписывать?

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – А мне не все равно за кого переписывать, тут половина таких… Правду я реку, сочинители?

ПЕРВЫЙ ИНОК: – Как есть – чистую правду!

ВТОРОЙ ИНОК: – Может его на прозу зачислить?

ТРЕТИЙ ИНОК: – На прозу он не пойдет!

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Откуда знаешь?

ТРЕТИЙ ИНОК: – Жадава он, наверное, все уж подсчитал.

МИРРА МИРСКАЯ: – Что подсчитал?

ТРЕТИЙ ИНОК: – Доходы будущие. Он меня вчера весь день про авторское право расспрашивал, я ему и прочитал свою эпиграмму –

– Поэт! Страшись на прозу сбиться –

Не уподобься дураку:

Без рифмы платят за страницу,

А с рифмой платят за строку!

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – И что он на это сказал?

ТРЕТИЙ ИНОК: – Сказал, что раз так, то у него с малолетства тяга к стихотворчеству.

МИРРА МИРСКАЯ: – Клинический случай!

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Типический герой в типических обстоятельствах… Ну, корифеи, – по домам!

Вечер того же дня. Комната Анамалии. Она сама, Элизабет и Отпетов сидят на тех же местах, где мы их уже видели в прошлый раз. Ужинают и беседуют.

АНАМАЛИЯ: – Так и сказала, что не стихи?

ОТПЕТОВ: – Так и сказала…

ЭЛИЗАБЕТ: – А кто она там, собственно говоря, такая?

ОТПЕТОВ: – С одной стороны, вроде бы теоретичка, а с другой – как будто бы приходящая, не наша свечмашная.

АНАМАЛИЯ: – А не попереть ли ее оттуда? Может капнуть кому? Теоретиков-то за их многознайство не больно жалуют, на том бы и сыграть… Давай-кося разберемся, что она там еще говорила…

ОТПЕТОВ: – Образов, говорит, у меня в стихе нету…

ЭЛИЗАБЕТ: – Да какие же в этот стих образы нужны, про весну же…

АНАМАЛИЯ: – Весна весной, а образа образами… Что она тут заподозрила?

ОТПЕТОВ: – Что-то про масштаб бедствия несла и напирала, что в стихе обязательно образы нужны, а рифма – крючок!

АНАМАЛИЯ: – А какие именно образы, не указывала?

ОТПЕТОВ: – Про крючок подробно разъясняла, а про образы больше Гарный Кирьян говорил – что они-де духовные и как бы парят… А она сказала, что образы – это переборы и подзоры.

АНАМАЛИЯ: – Ну, слава богу, разобралась я! Значит так. Кирьян – он дело рек, и в этом вся соль – что образа духовны и посему, конечно, парят, а девка эта все брешет и запутывает – по пути греха истинного тебя сбивает. Где это видано, чтобы с образами переборы какие-то были? Подзоры – оно ближе к делу – подзоры не на образах, а вокруг них для украсы, может, и не возбраняются, хотя в окладе и лучше.

ЭЛИЗАБЕТ: – Это, смотря какой кому оклад положили, сестрица!

АНАМАЛИЯ: – Не про тот оклад толкую… Как это я сама, дура необразованная, недошурупила, что в каждом стихе нужен не меньше как один образ!

ОТПЕТОВ: – Вот они и твердили, что без образа нельзя, и что он должен быть обязательно художественный.

ЭЛИЗАБЕТ: – Иконописный что ли?

АНАМАЛИЯ: – А других и не бывает – всякий образ обязательно богомазами выписывается, а если его в стих вставляют, то тогда уже непременно каждый образ требуется в красивых словах описать. Что значит художественный образ? Я так понимаю, что это умелость художественно воспеть и как бы изобразить нужные лики, образы которых, или которые сами, видятся нам сейчас в образах.

ЭЛИЗАБЕТ: – А если не сейчас, а, скажем, потом? Сегодня, скажем, одним образам молятся, а завтра другим неким? Тогда как быть?

АНАМАЛИЯ: – Каждому образу свое время… Сменились образа, значит надо и образы соответственно быстренько поменять. Образы тем и знамениты, что и сами изменяются и места свои изменяют, про то еще древний один философ по имени Платон говорил в своих назиданиях, я когда-то это в календаре отрывном прочитала и себе в альбомчик выписала. У него там про шесть родов красноречия говорится, причем сначала тот род красноречия, когда говорящий хвалит кого-либо, показывая, как он прекрасен и благороден – такой род называется похвалой – у Платона стоит при разборе на пятом месте, а когда он тому итог подводит, то говорит: «И так, красноречие бывает похвалой, порицанием, убеждением, разубеждением, обвинением и защитой». – То есть, в итоге похвалу ставит уже на первое место!

А, уточняя, в чем состоит правильность речи, разъясняет, что состоит она в том, чтобы говорить то, что нужно, сколько нужно, перед кем нужно и когда нужно, причем объясняет, что под «когда нужно» подразумевается не слишком рано, не слишком поздно, иначе случится ошибка. Представь-ка себе, что ты воспел какой-то образ, а он уже бывший, разве это кому-то понравится? Или воспел раньше времени, когда еще старый образ в силе – так это еще страшней, в этом могут усмотреть прямой подкоп, если не сказать покушение! Так что каждое слово нужно к нужному моменту приспособить с абсолютной точностью, не выходя за рамки дня, или, иначе говоря, конъюнктуры. И тогда будешь постоянно иметь успех, потому что вовремя сказанное слово – это всегда услуга, а услуги, как говорит Платон, разделяются на четыре рода: или деньгами, или лично, или знанием, или словом. И тут уж каждому дураку ясно, что услужать выгоднее всего словом – быстрей и дешевле! У меня там из этого Платона на все случаи жизни указания выписаны, так что, когда потребуется, можем в него по любому поводу заглянуть… Ну, так что, разобрались мы с образами?

ОТПЕТОВ: – Кажись разобрались… А что же с этой Мирской Миррой мне делать?

ЭЛИЗАБЕТ: – Может ее, в самом деле, пошарить из кружка этого, чтобы воду не мутила и старту нашему не препятствовала?

АНАМАЛИЯ: – Пожалуй, так мы ее и порешим!

Возврат третий (спустя три недели).

Снова на занятиях кружка.

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН (Отпетову): – Ну, читай, что сочинил за отчетный период.

ОТПЕТОВ:

– Рассвет встает, я просыпаю

Себя, чтобы идти к станку,

И вот уж с братией к трамваю

С молитвой утренней иду.

Гудит завод навстречу дымом,

И бодро дышит братия,

Мы все считаем нам любимым

Отца святого Геростратия!

Он нам желает в деле нашем,

Чтоб продуктивность высока

Была на нашем на «Свечмаше»,

Как над землею облака.

Мы сил напрасно не растратим

Сначала греем воск слегка,

И, как учил нас Геростратий,

Все выжимаем из станка.

С утра всю смену по проходу

По цеху ходит Цеховой,

И сочинить пора мне оду,

Что мне и он отец родной…

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН (обращаясь ко всем присутствующим): – Ну, как?

ПЕРВЫЙ ИНОК: – Против содержания, конечно, не рыпнешься, а по форме больно коряво…

ВТОРОЙ ИНОК: – А может быть форма вторична?

ТРЕТИЙ ИНОК: – Форму можно и пошлифовать-пошкурить…

ПЕРВЫЙ ИНОК: – Все же, по-моему, грубовато сложено…

ОТПЕТОВ: – Ну и что? Разве стенка из грубого камню слабже, чем из шлифованных? Чем она хуже-то?

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Слабей она в прямом смысле может и не слабей, но хуже, если при равных условиях. Грубая стена, она хороша, когда для крепости или ограждения монастыря ставится, а в покоях патриарших без полированного мрамора не выглядит. Стену, конечно, уже не поправишь, а со стихом многое все же можно сделать…

МИРРА МИРСКАЯ: – Ну, а где же здесь образы, опять нету? Тебе же задание давалось на осмысление образной системы…

ОТПЕТОВ: – Как же это нету образов? А отец Геростратий и Цеховой?

МИРРА МИРСКАЯ: – Геростратий и Цеховой не образы, а персонажи, так сказать, портреты, а образы – это художественно нарисованные картины жизни, показывающие отношение пишущего к тому, что он пишет, его переживания…

ОТПЕТОВ: – У меня и есть переживания! А что портреты, что образа – это одно и то же. Образ – это художественно выписанный портрет, который может быть с окладом, а может – нет… А подзоры – это только вокруг…

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Подзоры-то тут причем?

ОТПЕТОВ: – Так на прошлом же занятии вы сами, когда про образа говорили, подзоры к ним включали!

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Ты что-то все перепутал, или тебя в какую-то другую теорию повело.

ОТПЕТОВ: – Повело меня, куда надо, и я теперь про образа все знаю, так что вы меня не собьете!

МИРРА МИРСКАЯ: – Узко ты образы понимаешь, и заземляешь их до уровня этого своего понимания. Тебя почему-то на отдельные конкретности тянет, и никакого полета мысли. А перед писателем весь мир должен быть, как единая яркая образная система, в основе которой лежат образы! Так его и живописать…

ОТПЕТОВ: – Насчет мира не скажу, но у нас, в системе «Свечмаша» своя система образов, и вовсе не лежат они, а висят, потому что – как бы духовные и парят высоко над нами, а высший наш духовный образ – это отец Геростратий, которого я в новом стихе и отразил, плюс к тому же, давши образ Цехового. Что ж, по-вашему, это не образная система?

МИРРА МИРСКАЯ: – Неправильная у тебя система получается, с точки зрения теории совершенно порочная…

ОТПЕТОВ: – Что значит порочная система? Ты на что это посягаешь?

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Что-то нас, действительно, похоже, не в ту сторону повело, – в поворот не вписываемся: вираж крутоват, как бы нам с рельсов не сойти… Давайте-ка не отрывать теорию от практики…

ОТПЕТОВ: – Это она их отрывает!

МИРРА МИРСКАЯ: – Ничего я не отрываю. Отпетов сам все запутал и на испуг берет – вместо образов образами нас давит. А это ни что иное, как возврат к варварским временам языческого идолопоклонства. Даже если рассуждать с позиций не образов, а образОв, то все равно чушь, потому что в основе правословия лежит или висит, как утверждает Отпетов, только один образ – единого Бога, – спасший человечество от распыления духовных сил и материальных ресурсов. Ведь при многобожии обо всех богах приходилось думать, и каждому по отдельности воздавать, им если каждому по козленку или агнцу на алтарь принести – целое стадо получалось, поэтому нынешняя вера и экономней, и рациональней – одних молитв лишних сколько отпало, и на мыслительную деятельность время высвободилось. А время это нужно человеку на духовное развитие. По истории известно, что поначалу при переходе на единого Бога люди даже заскучали – они еще не умели организовывать свой досуг, и сперва не знали, куда его девать. И только тогда-то и заработали у них мозги по разным направлениям. У кого мозги попрагматичней были, занялись естественными науками, те же, кто повозвышенней – науками противоестественными, то есть искусствами. А противоестественны они потому, что для животного проживания природой в естестве запрограммированного, оно-то, искусство, и не запрограммировано. Танцы, например? И без них прожить можно, но с ними веселей, и тесней связь между индивидами, что было немаловажно на первых порах, покуда человечество еще не вылезло из малочисленности. Но для танцев нужна была музыка – это песня без слов может обходиться, а танцы без музыки не зажигают… Кроме того, есть предположение, что у первобытного человека, как и теперь у целого ряда животных, период любви сопровождался особыми звуками – ритмическим криком, сходным с пением – вследствие чего в его мозговых центрах образовалась ассоциация между деятельностью воспроизводительного центра и звукового или слухового. Как только один из этих центров возбуждался, одновременно с ним приходил в возбуждение и другой.

Любовные ощущения возбуждали, следовательно, музыкальные импульсы, а деятельность центра, заведующего музыкальными импульсами, вызывала деятельность воспроизводительного, то есть, любовного центра. Отсюда и пошли танцы под музыку, приведшие к демографическому взрыву и закрепившиеся как средство сексуально-эстетического общения полов. В рассматриваемый же нами период танцевать до бесконечности было весьма затруднительно – никаких бы сил не хватило, тем более люди тогда не по семь часов на добывание насущного хлеба тратили и соответственно больше уставали. Так что, малость потанцевав, они приходили в состояние полного расслабления, когда уже ни ногой, ни рукой шевелить не хотелось, только и валятся без дела на шкурах медведей и всяких там мелких соболей было им, привыкшим к активной деятельности, неимоверно скучно. Именно тогда и начали люди шевелить мозгами в привычном ритме танца, складывая слова соответствующим элегантным, по их меркам, образом – отсюда и пошел термин: элегантный или художественный образ. Вот почему изящная словесность начиналась именно с поэзии, и уж потом пришла к формам эпическим. Этот момент зарождения поэзии отражен в моей, только что законченной, поэме, посвященной истории литературы и охватывающей ее от истока до полного разлива наших дней. И первая строфа у меня – о самом моменте зарождения:

– Допотопный человек,

Чтоб украсить скучный век

И развлечь свою натуру,

Изобрел литературу…

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Мудрейшие стихи! Только «человек» и «век» рифма уж больно затасканная…

МИРРА МИРСКАЯ: – Так у меня же ведь она относится, как я уже предупредила, к самому моменту зарождения литературы, когда до того вообще ничего написано не было!

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Ну, если соотнести, тогда тут, пожалуй, как бы твой полный приоритет!

МИРРА МИРСКАЯ: – А у меня и вся эта моя поэма по своей форме тоже приоритетная – фольклорно-философекие миниатюры: строфа – мысль.

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Как бы фундаменталь-частушка?

МИРРА МИРСКАЯ: – Не совсем – в частушке, как правило, присутствуют две контрастные мысли, стоящие как бы сами по себе, но одна другую подкрепляющие или оттеняющие.

ПЕРВЫЙ ИНОК: Для меня это сложно!

МИРРА МИРСКАЯ: – Сложно, потому что историю литературы надо осваивать от самых азов. Я вот вам говорила, что искусство начиналось с танцев, которые пришли от движений к музыке, а от движений мозгов, как мы уже видели, возникла литература, первоначально в виде отдельных строф-частушек, которые по аналогии с танцами также подъоживили музыкой – получились песни, принадлежавшие разным людям, семьям или, как максимум, родам. Так и таскали они их по одиночке в своих бесконечных кочевьях, пока не определились на постоянное местожительство в Грецию.

Там, начав называться греками, они решили прославить в истории свой античный народ и стали искать к тому достойный способ. Так как в естественных науках они поначалу делали только первые свои шаги, и ничего еще достойного для вхождения в историю не изобрели, то и решили налечь на противоестественное, что, как мы говорили, есть искусство. Танцы у них сразу отпали, потому что их нельзя было для увековечивания зафиксировать на папирусе, как и ноты, до которых еще тоже никто не дошел, и оставались в их распоряжении, если подходить трезво, одни песни, и те без музыки – по той же причине. Но слова – есть слова, и закрепить их для тогдашних грамотеев ничего не стоило. И когда песен накопилось порядочное количество, то их стали читать и даже распевать в общественных местах, куда народ охотно собирался их слушать, потому что у всех тогда были рабы, и домашнее хозяйство в Древней Греции еще не затирало даже женскую половину общества, которой не нужно было приобщаться к искусству через посредство проведенной на кухню трансляции. Потом эти декламации пришли в движение, то есть стали включаться в праздничные шествия, что привело к появлению диалога – сначала с козлом, а потом уж с другими людьми, но про это долго рассказывать. Кончилось это, как известно, трагедией – в том смысле, что появился Театр Козла, потому что ставил он трагедии, а «трагос» – по гречески, и есть «козел»…

Пьесы эти имели грустный конец, и вследствие этого, хотя учили публику думать о серьезных вещах, развитию в массах здорового оптимизма не способствовали, и посему были дополнены комедиями, что тогда значило – «Веселые песни», и оканчивались они соответственно хэппи эндами.

Так вот, когда трагедия вошла в жизнь греков, они отнеслись к ней с полной осмысленостью и шли в театр не забавляться, а обогащать свой духовный мир. И каждая новая пьеса была у них таким же важным событием, как и выборы, а талантливому драматургу воздавались большие почести, словно полководцу-победителю.

ОТПЕТОВ: – По-моему, ты вколачиваешь нам вредные басни!

МИРРА МИРСКАЯ: – Это не басни, а история человеческой культуры…

ОТПЕТОВ: – Хороша культура, ежели призывает к осмысленности в ущерб здорового оптимизма масс!

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Ты просто не так все понял…

ОТПЕТОВ: – Я-то все понял правильно, а вот ты пытаешься покрыть не нашего человека! Ее разговорчики – чистая крамола и уводят нас в лапы ереси, как я смекаю, неслучайно!

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Ну, это ты, брат, загнул!

ОТПЕТОВ: – Когда крамолой припахивает, лучше перегнуть, чем недогнуть! А вот ты скатываешься в чужое болото…

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Никуда я не скатываюсь, а просто хочу защитить хорошего человека.

ОТПЕТОВ: – Ну, ну, ну, так и запишем! (Пишет что-то в книжечку).

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Что это ты там пишешь? Не смей тут ничего записывать, кроме вопросов чистой литературы!

ОТПЕТОВ: – Это мы еще посмотрим, какая литература чистая, а какая – козел в наш огород!

ПЕРВЫЙ ИНОК: – Я боюсь!

ВТОРОЙ ИНОК: – Меня тоже от таких определений в дрожь шибает!

ТРЕТИЙ ИНОК: – Помилуй и пронеси!

ОТПЕТОВ: – Хороший человек или плохой, это пускай где надо разберутся, а я вот сейчас про все это отцу Геростратию пропишу! (Достает лист бумаги и начинает что-то писать).

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН (Подходит к Отпетову, заглядывает в лист и вслух читает): – «Накладная»…

Громовой взрыв хохота.

ОТПЕТОВ (Поднимает голову от бумаги): – Кто смеется, тот последний!

МИРРА МИРСКАЯ: – Кажется, он мне дело шьет…

ОТПЕТОВ: – А чего мне тебе шить, ты уж сама, что надо, пошила…

МИРРА МИРСКАЯ: – Например?

ОТПЕТОВ: – Шубку вон себе меховую из кун вымахала! Мы тут в скуфейках на рыбьем меху шастаем круглый год, Богу служачи…

МИРРА МИРСКАЯ: – Я тут не при чем – мне родители справили, папа, когда ее вручал, сказал: – «Мы бедные, но не нищие!».

ОТПЕТОВ: – Вот, вот… Зажиточные, значит! А мы – казеннокоштные, я так, например, вообще под станком родился без креста за пазухой, где уж нам тягаться с тобой – аристократкой!

МИРРА МИРСКАЯ: – А быть аристократкой, между прочим, совсем не зазорно, потому что слово «аристократия» по-гречески значит – «Владычество лучших». Раз уже мы взяли за пример греков, то у них аристократами считались не богатые, не бедные, не знаменитые, а просто лучшие люди в государстве…

ОТПЕТОВ: – А! Ты уже и супротив государства кинулась! И это запишем!

МИРРА МИРСКАЯ: – И государство имеется в виду греческое… У меня тут даже выписка есть… (Находит выписку и читает):

– «Мы, нынешние люди, любим слово «большой». Гордимся, если наша родина – большое государство, если у нас большой флот, если мы выращиваем крупные апельсины или картофель. Мы любим жить в миллионных городах и хотим после смерти почивать на большом кладбище. Гражданин древней Греции, услыхавший бы все это, не мог бы ничего понять. Идеал греков был – умеренность: большие размеры не производили на них впечатления. Любовь к умеренному властвовала над греком в течении всей жизни – от колыбели до могилы. Она оставила свой отпечаток на греческой письменности, отразилась в небольших, но совершенных храмах, в одежде мужчин и в кольцах и браслетах женщин. Умеренность повлияла и на образ жизни, и на язык, и на сам склад мышления этого народа, воодушевляла множество людей, толпившихся в театрах и заставляла их освистывать каждую пьесу, нарушавшую этот неписаный закон здравого смысла и хорошего вкуса.

Греки были свободными гражданами сотен независимых городов, самый большой из которых – меньше любого нынешнего поселения. Когда, например, их современник, житель города Ур, заявлял, что он вавилонянин, это понималось как встреча с одним из миллионов поданных царя той страны. Когда же грек гордо заявлял, что он афинянин или фиванец, он видел перед собой маленький городок, где признавался только один государь – воля народа, каждый представитель которого одинаково богат и одинаково беден. Все важные государственные вопросы решались на рыночной площади, куда собирался весь народ. Выбранный в председатели собрания один из старейшин давал возможность каждому высказать свое мнение. Власть председателя оканчивалась с закрытием собрания, таким образом, греки были первым народом, сделавшим попытку в трудном деле самоуправления. Население Вавилона, Ассирии и Египта – часть «большой толпы»: отдельная личность терялась там среди множества ей подобных. Грек же наоборот – всегда сохранял связь с окружающей средой. Он навсегда остался частицей маленького города, где все знали друг друга. Ему было известно, что соседи следят за каждым его шагом. Что бы он ни делал – писал ли драмы, ваял ли мраморные статуи или сочинял песни, греческий художник не забывал, что его работа предстанет перед судом всех свободных жителей его города, а каждый из них – утонченный знаток и ценитель. Это заставляло его стремиться к совершенству, которое, как его учили еще в детстве, невозможно без умеренности. Это была строгая школа, в которой каждый ученик – у всех на глазах и обязан оставаться всю жизнь отличником: умелым мастером, хорошим человеком, достойным гражданином. Потому и создали греки шедевры искусства, непревзойденные впоследствии никем. И чудо это было совершено в маленьких городах-государствах, по-современному говоря, в городах-общинах, или, еще более точно, – городках-коллективах»…

А теперь послушайте, чем все это кончилось…

«В четвертом веке до рождества Христова, покорив мир, Александр Македонский решил облагодетельствовать его достижениями греческого гения. Он начал переселять греков из маленьких городков, где этот гений до той поры процветал, в царственные новопостроенные города своего нового государства, надеясь, что здесь этот гений даст новые, еще невиданные плоды. Но греки, исторгнутые из привычного мира, где они каждый день видели совершенные храмы, где царили шум и острые запахи кривых улочек, быстро потеряли свою жизнерадостность, а вместе с нею и необычайное чувство меры, вдохновлявшее их руки и умы, когда они трудились над своими творениями, коим предстояло навеки прославить их маленькие свободные города. Они превратились в ремесленников, довольствующихся созданием второстепенных произведений. В большом государстве многие люди стали позволять себе то, чего никогда бы не позволили в маленьком городке-коллективе: быть неумеренными, неумелыми мастерами, дурными людьми и посредственными гражданами. Старые города Эллады, став частью большого государства, потеряли свою независимость и свою зоркость и не могли больше отличать хороших людей от дурных. И тогда древний греческий дух умер, чтобы никогда больше не воскреснуть, а вслед за тем вскоре погибла и сама империя Александра Македонского, вознамерившегося облагодетельствовать человечество, но забывшего, что сила государства в высоком духе коллективизма его граждан, таком могучем и таком хрупком»…

Ну, теперь все всё поняли?

ТРЕТИЙ ИНОК: – Чего же тут непонятного, вот так же и Палестина погибла, когда рухнул Иерусалим… Там тоже хорошего Человека от дурных не отличили…

ВТОРОЙ ИНОК: – Кого ты имеешь в виду?

ТРЕТИЙ ИНОК: – Разумеется, учителя нашего, Иисуса Христа!

ПЕРВЫЙ ИНОК: – Это из-за него одного только и все государство погибло?

ТРЕТИЙ ИНОК: – Ясное дело! Государство из-за одного человека рухнуть может…

МИРРА МИРСКАЯ: – Вы что-то не совсем правильно меня поняли. Я же говорила не о больших государствах, и не о государствах вообще, а о маленьких городках-коллективах, потому что это историей и наукой подтверждено, а большие государства другими мерками меряются – по закону больших чисел, а где большие числа, там отдельный человек котируется совсем по другому курсу… Поняли, наконец?

ОТПЕТОВ: – Я все правильно понял, что ты оттягиваешь в камыши, но мы тебя и оттуда выудим на правеж, за твои подозрительные примерчики. Думаешь, если теоретик, то и дальше здесь будешь командовать? Не выйдет!

МИРРА МИРСКАЯ: – Уж не ты ли собрался на себя командование взять?

ОТПЕТОВ: – А хоть бы и я!

МИРРА МИРСКАЯ: – Да это же неприкрытый гегемонизм!

ОТПЕТОВ: – Ну и что? Разве я не егемон, раз под станком родился?

МИРНА МИРСКАЯ: – Против твоего происхождения, конечно, не попрешь…

ОТПЕТОВ: – А я против твоего попру даже очень свободно, так что делай выводы!

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Против твоего гегемонства никто и не возражает…

ОТПЕТОВ: – Куда уж вам! Я вообще всех вас могу запросто возглавить, и вижу, что время для этого как раз приспело…

МИРРА МИРСКАЯ: – Я решительно протестую! Это узурпация!

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Действительно! Отпетов призывает к нарушению демократии творческого коллектива, а это, хоть он и гегемон, ему не пристало!

ОТПЕТОВ: – А ты – классовый попутчик аристократки в наших рядах!

ПЕРВЫЙ ИНОК: – Это пахнет ярлыком… Я боюсь!

ВТОРОЙ ИНОК: – Да, Кирьяну что-то навесили…

ТРЕТИЙ ИНОК: – Помилуй и пронеси!

ОТПЕТОВ: – Всех, кто против егемона, заношу в бумагу для отца Геростратия! (Пишет).

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Я не против! Я только за демократию творчества.

ОТПЕТОВ: – А если за демократию, то я предлагаю проголосовать за то, чтобы аристократку классоимущую из кружка вышарить! Кто-нибудь хочет высказаться против?

МИРРА МИРСКАЯ: – Люди! Не допустите, чтобы свершилась несправедливость! Не дайте погибнуть нашему коллективу, вспомните – еще древний грек Антисфен Афинский предостерегал об опасности, грозящей тем, кто не может больше отличать хороших людей от дурных!

ОТПЕТОВ: – Не стращай, не запугаешь! Я здесь все равно обеспечу полную егемонию… Так кто желает записаться в попутчики классового врага?

Все молчат. Мирра тревожно всматривается в лица кружковцев, пытается заглянуть им в глаза, но глаза у всех как будто исчезли, превратились в некие ускользающие тусклые стекляшки, обращаемые то к полу, то к стене, то к потолку.

АШУГ ГАРНЫЙ КИРЬЯН: – Как же нам без теоретика?

ОТПЕТОВ: – Перебьемся! Видали, куда ее теории завели – и система ей не та, и государству обрушение… Чистку объявляю продолженной! Кто за то, чтобы вычистить Мирру Мирскую, прошу голосовать…

Все опускают глаза и поднимают руки. Мирра видит все это через пелену слез. Она неуверенно встает, натягивает шубку, которую ей на сей раз никто не осмеливается подать, собирает листки со своими выписками и молча бредет к выходу, поникшая и ссутулившаяся. Уже открыв дверь, Мирра оборачивается и говорит тихо-тихо, почти шепотом:

– Глаза бы мои на вас не глядели… Дай бог мне до конца дней вас больше не встречать…

Она уходит, оставляя дверь открытой, словно для того, чтобы дать возможность уйти и еще кому-то, но воспользоваться этой возможностью так никто и не пожелал…

Бедная, маленькая Мирра, она еще не знает, что несколько лет спустя, снова столкнется с Отпетовым на узкой тропе, а потом будет сталкиваться с ним вновь и вновь в течение долгого времени, и столкновения эти окажутся много острее и тяжелей нынешнего, в чем-то полудетского. Но она слишком поздно – лишь через полвека – узнает правду о происхождении Отпетова, ставшего к этому времени и Антонием Софокловым, правду, которая в свое время могла бы помочь ей разделаться с ним, как говорится, одним мизинцем. Что такое Отпетов, она поняла много раньше, но без Главной правды, которая на каком-то этапе могла свалить его в одно мгновение, борьба с ним до поры до времени была обречена на неудачу. Как известно, все хорошо в свое время, и когда Мирра узнала Главную правду, выступать с ней было уже бессмысленно – все равно, что идти с рогатиной на танк: Антоний Софоклов к тому моменту уже стал неким базисом официозной литературы, которая подавляющим большинством неосведомленных людей понимается, как литература официальная, но это – только от неграмотности, ибо официозность и официальность совсем не одно и то же – первая есть ни что иное… Словом, отличаются они друг от друга, как полусвет от света, а представитель полусвета всегда норовит указать на свою связь со светской величиной, хотя никакой связи между ними может и не быть, не говоря уже о каких-либо прямых указаниях… Но все это возникнет много позже, а пока что Отпетов с помощью первого ярлыка одержал первую же победу, установив без особого труда свою гегемонию в свечмашевском кружке Псалмопения и риторической словесности, и теплившийся до этого момента в маленьком коллективе зародыш творческого огонька угас, залитый густым потоком Отпетовского сочинительства, чтобы никогда больше не возжечься.

Но чтобы узнать, как развивались дальше действия Отпетова, нам придется чуточку потерпеть и поприсутствовать еще при одном разговоре, состоявшемся тем же вечером. Это поможет нам увидеть отправную точку, от которой, может быть, и пошло, как от истока, всё, свидетелями чего мы с вами являемся – я, создавая, а вы читая эту книгу.

Комната Анамалии. Обстановка и присутствующие те же, что и раньше, когда мы с вами здесь бывали.

АНАМАЛИЯ: – …Так никто слова и не сказал?!

ОТПЕТОВ: – Да куда им, худосочным – в момент напугались…

ЭЛИЗАБЕТ: – Неужто никто не сопротивлялся?

ОТПЕТОВ: – Одна девка эта пошебаршилась, на сознательность даже давить начала – целую лекцию, было, закатила, но как я ее придавил, так она и скисла. Одно слово – интелего!

ЭЛИЗАБЕТ: – Так уж свет устроен, что люди всегда чего-нибудь да боятся, надо только знать – кто чего…

АНАМАЛИЯ: – И вовремя использовать, тогда всегда будешь на коне, а кто на коне, того не затопчешь – пеший у него всегда под ним!

ОТПЕТОВ: – Она там еще стращала обрушением государства, когда оно хороших людей от плохих не различает…

ЭЛИЗАБЕТ: – Да ну! Так прямо и сказала про само государство?

ОТПЕТОВ: – Ну не так уж прямо, а вроде через государство про коллектив…

ЭЛИЗАБЕТ: – По мелкому масштабу, выходит, пошла?

АНАМАЛИЯ: – Значит, сама мелкота и есть. Ну, а кто же по-ее хороший, а кто плохой?

ОТПЕТОВ: – Ясно дело, что плохой я…

ЭЛИЗАБЕТ: – А ты чихай на это дело, пусть когда-то тебя даже и плохим считают – это все от времени отвисит, от времени и меняется. Вот до обрушения нашей прошлой державы твой папашка хорошим человеком числился, хотя и занимался усекновением людей, чем делал их несчастными, а меня, к примеру, к дурным относили, когда я, можно сказать, наоборот – наслаждала в лице людей население в ее основной массе. Не думаю, что держава именно по этой причине рухнула, только что после того с твоим папашкой стало – сам знаешь, а меня вот, никто не тронул, и даже в лишенки не записали, потому что я сразу вроде стала хорошая, так как работаю в гуще масс, отдаваясь им душой и телом.

АНАМАЛИЯ: – Ты нашего папашку не тронь, его же плохим даже объявить не успели, и неизвестно, как бы еще тарифицировали, раз он невинно пострадавший за свое честное служение тогдашнему законному режиму. А невинно сгинувший вопиет к отомщению, и тебе, сын мой, это всегда надо в глазах держать. Ты пером своим должен за него рассчитаться – писать вроде бы как правоверное, но всегда со вторые смыслом, чтобы люди сами по себе приходили в неверие идеалов, а также их исполнения. Процесс этот медленный и плоды даст не скоро – может к концу жизни их только и пожнешь, но сладость всю жизнь ощущать будешь. Второго смыслу никто сразу и не заметит, а потом, если когда допрут-хватятся, ты уже такую силу наберешь, что тебя и не ухватишь, да и пойди-ка докажи – у тебя к тому времени такие свои толкователи заведутся, что любую черноту обелят…

ОТПЕТОВ: – Что касательно держания в глазах, то я завсегда это делаю, потому как папашкин портрет у меня в келье, когда ко мне гостей или посторонних нету, всегда на столе в дубовой рамке. Только насчет слововредительства вы уж меня, мути, увольте – я хоть перед этим портретом и давал клятву, но по обстановке вижу – с новой властью лучше не связываться – ее теперь никакими силами с коня не сшибешь, и тут не я ее, а она меня стопчет. Потому я клятву свою решил девуизавировать, что к отступничеству не отношу в силу приспособления к исторической ситуации – нельзя же жить с одной меркой на все времена…

Папашку нашего все равно не вернешь, а своя рубашка – ближе… Не вижу нужды при моих хороших перспективах из-за одной только абстрактной идеи под топор ложиться, или по папенькиному примеру – цыганиться… Тем более, что я-то его и не видал никогда, и он для меня как бы мифология…

ЭЛИЗАБЕТ: – А ведь урезонил сынок-то! Пожалуй, и впрямь незачем ему свою шею сворачивать – чует мое сердце – не окупится, мать, твоя затея…

АНАМАЛИЯ: – Я с вами никогда не соглашусь – для меня папенька не абстракция, а разъединственная пожизненная любовь: я кроме него ни в ком мужика не увидела… Но и неволить дитя свое не в правах – может вы и правы: случись что – что ж мне вторую потерю в моей единственной жизни приносить? Ладно уж, не будем так высоко замахиваться, поплывем по реке реализма.

ОТПЕТОВ: – Вот это другой разговор! Спасибо, мути, за отпущение души! А теперь говорите, что я дальше должен делать на данный момент?

АНАМАЛИЯ: – Прежде всего – утвердись в кружке первым лицом…

ОТПЕТОВ: – Ну, это я, мути, уже, считай, сделал – они там у меня теперь не пикнут!

АНАМАЛИЯ: – Что не пикнут – это хорошо, только тебя должны признать официальным руководителем творческого коллектива, иначе говоря, – утвердить по всем правилам. Сколько вас там народу?

ОТПЕТОВ: – Да три инока и Ашуг Гарный Кирьян, он у них и за главного, только, как я напер, он, по-моему, тоже сильно сдрейфил, и мне теперь его оттереть – проще пареной брюквы.

АНАМАЛИЯ: – Помогай тебе Бог! Как власть полностью к тебе перейдет, тут же начинай набор в кружок новых членов – бери всех подряд, талантов не выискивай – сам крупней будешь выглядеть среди плотвы-то. Глядишь, тебя тут же и отметят за оживление работы, за охват широких масс и подъем на «Свечмаше» культурно-искусственной деятельности. Важно, чтоб вы там все время у отцов настоятелей на глазах были, и как что, – обращайся с отцу Геростратию – ему лестно будет, что он и такой эстетический участок закурировал. Я так думаю, он его и в свои отчеты включит, которые каждый месяц в Патриархию посылает, может там и твое имя когда упомянет. А такие вещи только на пользу – будешь жить и радоваться, а радость, если она постоянная и продолжительная, несет с собой здоровье, а раз так, то быть тебе здоровым, как боров.

ОТПЕТОВ: – Почему именно как боров?

ЭЛИЗАБЕТ: – А потому, что у нас, в нашей вере, символом везения и счастья считается свинья. Даже выражение такое есть – когда кому-то сильно повезло, говорят: – «Я поимел свинью!».

АНАМАЛИЯ: – Фи, Лизон! Не поимел, а заимел! Вечно ты…

ЭЛИЗАБЕТ: – Прости, сестра, на этот раз не нарочно – вечно я в языках по мелочам путаюсь…

АНАМАЛИЯ: – Кружок, сын мой, и будет тебе поначалу лучшим прикрытием. Главное – не забудь в первом же разговоре с Геростратием упомянуть о росте кружкового коллектива, и намекни, что прежде тут имел место зажим народного творчества. Это впечатлит… Сам же в кружке никому воли не давай – аристократию ты в нем, будем считать, свергнул, а других «лучших людей» не допускай на пушечный выстрел. Демократия же пусть в древности остается, а кроме них двоих есть только один, последний способ, организации коллектива – это тоже, если по античному, – именуемый тиранией. Название это вслух произносить не обязательно, молчком ее осуществлять надо, на манер бесшумной стрельбы – со стороны вроде ничего не слышно, а головы от земли поднять никто не может… Ты сам-то как думаешь начинать?

ОТПЕТОВ: – Да кое-какие мысли в голове бродят, только их сразу не испечь – никак хорошенько до конца не взойдут…

ЭЛИЗАБЕТ: – Может дрожжи плохие?

АНАМАЛИЯ: – Лизон! Не травмируй ребенка!

ОТПЕТОВ: – Но кое-что уже созрело. Первым делом хочу я наладить еженедельный выпуск литературного дацзыбао под названием «Аль-монах», звучит, мне кажется, неплохо – и история с географией как бы отражены, и церковность налицо. Сразу наповал двух зайцев – и гласность обеспечена, и наглядность пропагандируется…

АНАМАЛИЯ: – Ах, ты, умница моя ненаглядная! Вот ведь до чего сам додумался – говорила я, что талант у тебя по части литературы – врожденный, А что на церковность упирать намереваешься, это не просто талантливо, а и прямо гениально – тут результативность, можно сказать, самая моментальная: вот тебе Бог, а вот пирог! Ну что ж, первую операцию по преодолению препятствий на пути в литературу ты провел успешно. Значит, мы и разработали ее правильно. Но это тактика, а ее без большой стратегии каждый раз налаживать хлопотно. Значит, мы сейчас и стратегию накидаем для дальнейших действий. В прошлый раз мы кое-что по этой части уже прикидывали, и поэтому сегодня нам предстоит только привести это все в стройную систему. Прежде всего, для начала – не зарываться, – кто медленно запрягает, потом быстро катится.

ЭЛИЗАБЕТ: – Особенно, если под уклон…

АНАМАЛИЯ: – Уклон, это тоже, между прочим, подъем, только с отрицательным знаком, а минус на минус все равно со временем дадут плюс. Ты, Лизон, меня с мыслей не сбивай, я и так с большим напряжением все продумала… Значит, не зарываться и на классиков не засматриваться – непосильных задач себе не ставить, во всяком случае, пока не займем нужных для того высот, а это еще не так скоро состоится. Сколько было пишущих? Тьма! А сколько осталось? Много меньше! И сколько среди них больших величин? Пшик! Выходит, что вероятность выбиться в крупняки ничтожно мала, а посему нечего и морочить себе мозги. Пусть этим занимаются фанаты и бессеребреники, а для нас главное – создать на литературной основе материальную базу. Вот, на это ты, сын мой, жми и дави. И к моменту славы тоже подходи с прагматическим реализмом. Есть слава земная, а есть небесная, и последняя нам совершенно ни к чему, потому что нам от нее не будет не только никакого профиту, но мы об ней и не узнаем никогда, а коли так, то чего ради за нее корячиться? Так что ты на небесную славу начихай – нехай этим дураки юродивые льстятся. А земная слава всегда деньгам сопутствует, во всяком случае, далеко они друг от друга не ходят. Так что, если держишь одной рукой первое, то другой можно поймать и второе. Вот и выходит, что в этом деле лучше всего стоять посередине, и вообще середняком в литературе быть наиболее выгодно со всех сторон – те, кто выше, обычно, плохо кончают, покупая свою классику за счет голодания, гонений, а то и жизни, а те, что толпятся на самых нижних ступеньках, хотя и доживают до глубокой старости, но дни свои влачат в глубокой бедности, утешаясь лишь своим удовлетворенным честолюбием, которому главно льстит удостоверенный романтический титул – «писатель», хотя за этим словом, если разобраться, кроме восьми букв ничего не имеется. Тысячи таких числящихся в писателях индивидуальностей могли бы запросто поступить куда-нибудь на службу и не мучить себя и своих домочадцев дурацкими сочинениями, не дающими ни имени, ни сытости. Но на службу их палками не загонишь, не только что женскими слезами и голодными детями. Зато середняк – это стальной легион литературы, который хоть и не претендует на Олимпы, но уж в своей равнинной плоскости незыблем и несокрушим. Не даром же говорится – «Золотая середина»…

ОТПЕТОВ: – Я, мути, что-то не совсем усваиваю, почему она золотая – что стальная и несокрушимая, – это мне понятно, а вот золото откуда берется?

АНАМАЛИЯ: – Как откуда? Я же тебе уже раньше объясняла, что для нашей практической веры главным достоинством считается умение хорошо делать дела. А золотая середина есть во всем, и если ты умеешь делать дело, то тебе ничего не стоит обшелушить все, что прикрывает снаружи эту середину, а золотцо-то, что внутри, прибрать к рукам. Только умей смотреть в корень. Тот же, кто смотрит в корень, всегда сумеет взять заключительный аккорд…

ОТПЕТОВ: – Это, мути, опять для меня какая-то новая сложность – музыка-то тут причем?

АНАМАЛИЯ: – Музыка тут совершенно не при чем, – в литературе аккорд, как и в некоторых других профессиях, понятие денежное, идущее от бухгалтерского положения об аккордной оплате.

ЭЛИЗАБЕТ: – По-моему, бухгалтерия тут не обязательна, я, например, всю жизнь аккордно получаю, и безо всякой бюрократии.

АНАМАЛИЯ: – Ты, Лизон, мне дитя не путай! Не при всякой же индивидуальной работе можно получать из рук в руки, – в литературе, при том же принципе труда, без финорганов дело не обходится – учет там другой – не производительный, а от листажа, что без подсчета не проходит… Тут даже как раз наоборот – из рук в руки брать никак нельзя, если только хочешь и денег набираться и ворочать литературу по крупному. Поэтому ты, сын мой, с людей никогда не тяни – на людях много не наживешь, по себе знаю…

ОТПЕТОВ: – А с кого же брать-то?

АНАМАЛИЯ: – С казны, разумеется.

ОТПЕТОВ: – Возьмешь с нее, когда ее законом охраняют!

АНАМАЛИЯ: – А ты законно и бери, умному человеку против закона грести совсем не обязательно. В казне и без того все так хорошо предусмотрено, чтобы умному человеку взять. Не зря же в ней и вторую статью придумали – не только «приход», но и «расход».

ЭЛИЗАБЕТ: – Да уж статей у них хватает… А ты, сестра, и вправду стратегиня – ишь, как раскинула – по всем статьям все разнесла…

АНАМАЛИЯ: – Разнесешь, когда родному чаду путь на большую дорогу прокладывать проходится, тем более, что по династии он от папы с мамой профессию перенять не может…

ЭЛИЗАБЕТ: – Ну, насчет мамы, это уж точно, а папина-то ему вроде не заказана.

ОТПЕТОВ: – Нет уж, увольте – папенькина профессия, как я понимаю, гарантирует недосягаемость только при твердой и вечной власти, а то получится как с самим папенькой. Лучше уж в писатели, хотя оно и большая нагрузка на мозги.

АНАМАЛИЯ: – Чего ты, Лизон, нас на пустые разговоры сбиваешь? Любишь ты лирическую пустопорожность. Сказано – все решено, путь выбран, семафор открыт – остается только поднять пары и – полный вперед! Сначала, конечно, разгон взять придется – важно сделать первые деньги и выбиться в полиграфию, после чего деньга на деньгу пойдут множиться, а остальное сделает магия печатного слова. Вот сейчас приди он куда, его же не напечатают, а когда раскрутимся, одна публикация тоже пойдет на другую умножаться – люди-то как смотрят – ага, мол, печатают же человека, не просто так ведь, зря же, небось, печатать не будут, там в типографиях не дураки же сидят, понимают – кого печатать, а кого не печатать, и Главлитургия тоже не лаптем щи хлебает… Главное – поднажать сначала, а там, как воз заскрипит, и все сдвинется, то уж зашагаешь в литературу всемобильными шагами, чтобы вскорости можно было и пенки снимать, – как блага создашь, так потом и отпочинешь, потому как я тебе раньше говорила, что, сделав имя, оно потом на тебя работать начнет, и деньги обладают тем же свойством действительности – сперва книги делают деньги, а потом деньги и сами действуют – делают книги, для чего всегда можно поднанять негритят – в литературе, как и везде, за воротами полно безработного оголодавшего люду. Только учти, сын мой, что деньги деньгами, но процветание на этой стезе не ими одними держится, а стоит на трех китах. Второй – талант, о котором известно, что он у тебя от Бога, третий же компонент – дружба. Она даже намного лучше таланта – без него еще туда-сюда, обойтись можно, а без дружбы – полный капут всему предприятию. Талант, даже когда он есть, иссякнуть может, а дружба неиссякаема, потому что талант один, а друзей тьма, и их можно запросто менять в зависимости от обстоятельств, как говорит пословица, – каждому дружку свое время. Я, конечно, говорю о настоящей дружбе, а не о какой-нибудь сопливой сантиментальщине, которая в нашей бусурманской вере хождения не имеет. Ею пускай провословные тешатся при ихнем лирико-умягченном складе национального характера. Искусство – промысел коллективный, в одиночку его не осилить, почему и должен ты себя окружить нужными друзьями в необходимом количестве. Только не должен ты карт своих им никогда открывать, и цели твоей им ведать не надобно – достаточно, что они и сами каждый свою цель имеют – по силе своей слабости: одному деньги нужны, другому – власть, третьему – имя, и всем это сейчас же требуется, тут же им немедленно все подавай. На их нетерпении тоже много сыграть возможно – обещай им и помогай по их мелочному делу, а сам свою крупную игру веди. Объединяй их на том, что их разъединяет, на чем они различны… Обобщай их. Одних на живца подсечешь, других на доходах прикупишь, третьих еще на чем-нибудь заарканишь, глядишь у тебя во всех точках и опора, а уперевшись, ты всю литературу и безо всякого рычага на свою орбиту вывалишь. Помни мои слова – не пройдет и десятка лет, как начнется твой золотой век, который назовут веком Отпетовской литературы, а тебя – основоположником метода сладкопевного риторизма…

ВОЗВРАТ ЧЕТВЕРТЫЙ, ПЯТЫЙ И ШЕСТОЙ по непостижимым законам или произволу летописания, водящего моим пером, слились воедино. Может быть, причиной тому сходство действий нашего героя во весь этот период, сходства, обусловленного, скорее всего, уже налаженным стереотипом его поведения – заработала на полную силу запущеная Анамалией творческая машина, заработала ритмично, без сбоев, а ритм, как известно, есть повторение одних и тех же элементов в определенные промежутки времени, что мы и наблюдали в данном конкретном случае. Нам же в подобной ситуации остается только время от времени притормаживать действие, чтобы растянуть время, как растягивают, скажем, на шкале приемника диапазон радиоволн, а иногда наоборот – это время спрессовать, выжав из него нужный нам субстрат. За период, охватываемый этими тремя возвратами, Отпетовым были выпущены в свет две книги, причем первая из них – ТРИ МЕСЯЦА СПУСТЯ после событий, описываемых в возврате третьем, а вторая – ТРИ КВАРТАЛА СПУСТЯ после первой. А ТРИ ГОДА СПУСТЯ произошло еще одно важное событие, но о нем мы поговорим особо, не анонсируя его раньше времени.

Прибегнуть к приему объединения возвратов нас понуждает чувство меры – в начале этой тетради мы были слишком детальны, что вызывалось необходимостью проследить истоки явления, позже названного Отпетовщиной, теперь же нужда в этом отпала, и мы можем и должны быть избирательнее, иначе нам никакого объема не хватит.

Последнее соображение и привело меня к решению двигаться на следующем отрезке повествования исключительно по Отпетовской биографической канаве, проложенной им на литературной ниве, не отклоняясь от нее – канавы – в сторону и только повторяя все ее повороты, А поворотов тех было не так уж и много, потому что действовал он на этом этапе довольно-таки прямолинейно, да и нужды к каким-либо маневрам у него еще не возникало.

Устранение Мирры Мирской сказалось на развитии Отпетовского творчества чрезвычайно благотворно, вследствие того, что изрядно напуганный его напором Ашуг Гарный Кирьян запрятал подальше свои литературные воззрения и идеалы и начал безропотно переписывать вирши восходящего пиитического светила свечмашевского кружка по Псалмопению и риторике. Гарный Кирьян сломался еще и потому, что Отпетов с непостижимой быстротой снискал себе славу активнейшего общественного деятеля, всячески поощряемого и продвигаемого отцом Геростратием, державшим в своих руках рычаги управления материальными благами, распределяемыми в соответствии с местной Кормчей книгой. Вирши Отпетова, прихорошенные Ашугом, стали еженедельно появляться в учрежденном новым кружковым старостой стенном дацзыбао «Аль-монах», вызывая неизменное одобрение начальства. Отпетова буквально несло стихами, и уже через три месяца таковых накопилось столько, что появилась возможность объединить их хотя и не в слишком объемистый, но и не в столь уж и тощий томик, а точнее сказать, альбом, изданный Служебной типографией «Госсвечмаша». Это было для нее первое не техническое, а литературное издание, чем до чрезвычайности гордился отец Геростратий, сразу прослывший в Патриархии книголюбом и меценатом. Альбомную форму книги, кстати, придумал именно он, так как поэзия ему была знакома исключительно в горизонтальной форме, по домашним альбомам светских дам и лирически настроенных монашек близлежащей обители. Иных стихотворных книг отцу Геростратию встречать не приходилось.

Назывался этот сборник, как и открывающее его программное стихотворение, – «Начхай!». Родилось это название как прямое следствие наставления Анамалии, призвавшей своего сынка начхать на небесную славу и довольствоваться более конкретными земными целями.

Цитировать это стихотворение целиком вряд ли имеет смысл, потому что все его идейные установки провозглашены в самом начале, а дальше они только разжевываются. Можно было бы их здесь не приводить, но нам кажется, что сделать это все-таки стоит: – как-никак перед нами первая «Декларация прав» нашего поднадзорного, и, если хотите, ключ ко всему его дальнейшему творческому рейду, сначала по тылам, а затем и по «передней линии обороны» правословного литературного фронта. Впрочем, предоставляю об этом судить вам самим, мое же дело – дать читателю возможность ознакомиться с этими строчками.

Вот они:

Коль говорят – кривы твои дороги –

Начхай!

Коль говорят – стихи твои убоги –

Начхай!

Ломай ограды, выходи в князья,

Чтобы тебе все было можно, что другим

Нельзя!

Начхай и переплюй Савонаролу,

Искореняй в зародыше –

Крамолу,

Дави эстетов,

скептиков –

Долбай!

От церкви богохулов –

Отлучай!

Не прячься в тень, усердие являя,

Не покрасней, святейших восславляя,

На чистоплюев – интелей –

Начхай!

Качай права,

и гонорар –

Качай!

Вообще-то, если разобраться, не только это стихотворение, но и все другие, входящие в сборник – «Начхай!», были посвящены дальнейшей разработке основной тематики, намеченной в вышеприведенных строках, и, надо заметить, они оказались очень-таки в духе времени, потому что книга увидела свет в ту пору, когда многое стало как-то отходить в тень, а потом и вовсе не видеть света. Нельзя сказать, чтобы к тому были какие-то серьезные основания, скорее можно было бы выразиться словами неизвестного великого поэта древности: –» Сами на себя крамолу ковали…».

Но отнести это к Отпетову было бы, пожалуй, несправедливо – на себя он ничего не ковал, и хотя шуровал кузнечным молотом, но знал точно, как и на кого чего куется. И если и не мог он в буквальном смысле заковать кого-то в кандалы явной крамолы, то, фигурально выражаясь, клепал, так сказать, в общей массе, не подозревая кого-нибудь конкретно, а делая это как бы в целом. Во всяком случае, в одном из стихотворений – «Сорочье ухо» – он длинно и подробно рассказал о всеслышащей птице, которая с утра до вечера шныряла по округе, вынюхивая крамолу, чтобы с наступлением сумеречного времени насвистеть кому надо скопленную за день информацию, и таким образом с крамолой, выявленной в околотке за текущий день, можно было покончить той же ночью. Удивительна судьба этой книги-невидимки. Едва успев выйти, она тут же стала библиографической редкостью, потому что, к сожалению, большая часть небольшого тиража ушла в макулатуру, – во всяком случае, с тех пор ее нельзя нигде ни купить, ни взять почитать. Даже самые что ни на есть богатые библиотеки на запрос о ней отвечают: – «Не значится и неизвестна».

Вы можете спросить – откуда тогда мне известно, что в ней было напечатано, и тем более, где удалось списать процитированный отрывок. Может быть, когда-нибудь я это и открою, а пока – секрет фирмы! Но как бы там ни было, а к моменту выхода Отпетовского «Начхая» кружок – как и предсказывала Мирра – погиб. Не то, чтобы он прекратил свое существование – нет, занятия шли – однако творческой единицы он из себя уже не представлял…

Анамалия отнеслась к появлению книги двояко – с одной стороны, она радовалась, что в столь короткий срок ее отпрыск сделал свое слово печатным, но с другой – ее огорчало, что этим словом он начал служить тем, кого она винила в гибели своего возлюбленного. Однако, прочитав несчетное число раз от корки до корки сыновий альбомчик, она сначала подсознательно почувствовала, а потом и поняла-рассудила, что ее мечты о мщении не столь уж и утопичны. Будучи женщиной далеко не глупой, она открыла, что сынок ее не намеренно, и сам того не ведая, вступил на стезю привития дурного вкуса и оболванивания рядовой читательской массы. О таком мщении Анамалия даже и не помышляла, – оно, при всей своей действенности в силу полного литературного невежества руководства «Свечмаша», для самого Отпетова обещало стать абсолютно безопасным – столь далекие разрушительные последствия его творческой деятельности ни понять, ни предвидеть они не смогут.

Придя к этой мысли, Анамалия немало порадовалась – о лучшем варианте осуществления своих далеко идущих планов она даже и мечтать не могла. Но если эта ее радость была как бы отвлеченной, радостью» вообще «, то ей сопутствовала и другая – конкретная и, если можно так выразиться, внутрисемейная радость: Анамалия вдруг обнаружила, что сын ее совсем не так прост, как она сама только что думала, и в этом ее утвердило одно из его стихотворений – «Медвежья услуга», – запрятавшееся среди остальных и выглядевшее на первый взгляд совершенно абстрактным рассуждением на тему: – «Не так страшен черт, как его малюют». В нем рассказывалось о том, как во время жестокой религиозной резни спасавшийся бегством настоятель правословного монастыря, сбившись с тропы, угодил в трясину, и совсем уж было она его засосала, но тут в последнюю минуту на помощь ему пришел случайно очутившийся на болоте мальчишка-иноверец (по клюкву ходил). Так вот, этот мальчишка, правда, с помощью своего четвероного друга – ручного медведя, не только вытащил настоятеля из трясины за цепочку, на которой тот носил наперсный крест, и притом не покусился на золотые атрибуты чужой веры, а и притащил из дома бальзам, которым смазал порезанные осокой ладони настоятеля, кормил и лечил его, простывшего до невозможности, пока тот окончательно не поправился и не утек восвояси, причем медведь прикрывал его отход. И все это пацан сделал, несмотря на то, что всего лишь за неделю до того правословные поставили к стенке его собственного иноверного папашу, за то лишь, что он состоял экзекутором при мечети и порой сек своих соплеменников розгами или арапничком, до чего, казалось бы, самим правословным не было уж совсем никакого дела.

Анамалия прямо-таки поразилась прозорливой предусмотрительности сына своего, допустившего почти исключавшуюся возможность открытия когда-нибудь его собственной родословной и заготовившего себе на этот случай своеобразное реабилитирующее алиби. Это стихотворение как бы служило аллегорией, наводившей читателя на христианскую формулу: – «Сын за отца не отвечает», и оспаривавшей тезис Ветхого завета об ответственности детей за грехи предков, вплоть до четвертого колена. Именно эта многоколенная ответственность и послужила в дальнейшем причиной органической неприязни Отпетова к представителям религий, исповедующих Ветхий завет, потому что видел он в них прямую угрозу своему благополучию, если не существованию, в случае непредвиденного всплытия истории с папенькиной топорной биографией. Отпетов боялся этого тем больше, чем большими были его успехи на поприще свечмашевской музы созвучия материального с духовным. Первые, пусть и небольшие блага, получаемые им за это служение, показались ему столь сладостными, что от одной только мысли лишиться их по какой-то ни было причине ему делалось до бешества тоскливо.

Наставления Анамалии, да и собственный, хоть пока и мизерный опыт, подсказывали ему, что именно сейчас он должен наработать себе «положение в обществе», которое, по словам его мамаши, – «Страшная сила!» Всякое препятствие на этом пути, действительное или воображаемое, повергало его в ужас, и он контролировал каждый свой шаг, норовил продумать наперед все, что может возникнуть, и, стремясь вовремя обезопасить себя, создавал как бы глубоко эшелонированную оборону.

Именно поэтому тема – «Сын за отца не отвечает» – в тот период его жизни всовывалась им везде, куда это только было возможно. А возможности для этого, между тем, представлялись. Одной из них и была вторая книга, появившаяся тремя кварталами позже первой. Правда, это была не совсем его книга, и как бы совсем не его, но свою линию в ней он провел, вернее целых две линии.

Книга эта стоит того, чтобы покопаться в ней поглубже – она, многое открывает и на будущее – с нее пошла легенда о том, что… Впрочем, давайте-ка по порядку.

Придумал эту книгу не Отпетов, и даже не отец Геростратий – команда была дана «сверху», или, иначе говоря, «поступила директива» от Патриаршего начальства – оживописать историю Госсвечмаша» в связи с первым крупным юбилеем – десятилетием со дня пуска. Для Патриархии завод этот был предметом особой гордости – являясь первым крупным механизированным предприятием ей подчиненным и принадлежавшим, он давал и немалый доход, потому что выпускал такое обилие свечей, что они обеспечили нужды не только самой Патриархии, но и всех смежников, и даже экспортировались в сопредельные, признававшие свечной ритуал, религии, не могущие конкурировать со «Свечмашем» – их рукотворные свечки были мгновенно вытеснены из обращения Фарцовской продукцией, брошенной на церковный рынок по демпинговым ценам. Вот эту победу и требовалось воспеть в свышепорученной книге. Само собой разумеется, что, получив столь ответственное задание, отец Геростратий тут же вызвал к себе Отпетова и отрепетовал ему патриаршее распоряжение, сопроводив его собственным ценным указанием – книга должна быть выдержана в духе новых литературных традиций кружка «ПИР» – (Псалмопения и риторики) – и вместить в себя кроме чисто исторических сведений и фактов определенную порцию стихов, воспевающих «Свечмаш» и его руководство.

Обязаности почетного редактора взял на себя сам отец Геростратий, а главным составителем он назначил, разумеется, Отпетова, как уже признанного предприятельского летостихописца, вручив ему широкие полномочия по части привлечения к юбилейному изданию любых сил, которые тот сочтет нужным привлечь.

Отпетов в свою очередь срочно собрал кружковцев и, поздравив их с оказанным доверием, поручил каждому иноку написать по индустриально-экономической главе, а за собой оставил, как он выразился, второстепенный вопрос – религиозно-воспитательную работу. Глава эта, написанная Отпетовым собственноручно, для него лично была в книге самой главной – в ней неоднократно и недвусмысленно подчеркивалась огромная и даже решающая роль кружка «ПИР» и его нового старосты в деле выковывания заводских кадров от послушника и выше. Отпетов при этом даже сам не подозревал, какую гигантскую услугу оказал себе самому: – гоняясь за сиюминутной славой, он, пока еще недостаточно думал о далеком будущем, во всяком случае, не связывал его с этой первой книгой по истории «Свечмаша «. Ему и в голову пока не приходило, что после первого юбилея будет второй, затем третий и так далее, а свидетелей этого первого юбилея начнет оставаться все меньше и меньше по мере того, как он будет отодвигаться все дальше и дальше, а те свидетели, что и доживут до будущих юбилеев, станут к тому времени погружаться в склероз все глубже и глубже…

И какие бы потом ни писали о «Свечмаше» книги и статьи, авторы их волей-неволей будут вынуждены обращаться как к источнику исторических сведений именно к этой самой первой книге, которой сейчас суждено быть пропущенной через мелкое сито отношения Отпетова не столько к самому заводу, сколько к самому себе. С нее-то и пошла гулять легенда об активной производственно-воспитательно-воспевательной роли Отпетова в период строительно-монтажно-пусковой, и вообще во всем становлении «Свечмаша». Что ж, такие курьезы по поводу роли личности в истории встречаются не столь уж и редко…

Свою главу Отпетов назвал «ПИРова победа» – в ней рассказывалось, как возглавляемый им кружок «Псалмопения и риторики» поднимал своими голосистыми выступлениями в цехах и на строительных площадках упавший от утомления дух малолетних послушников и даже части взрослого монашества, как лично сам Отпетов чтением виршей воспарял над коллективом заводского клира и вселял в него силу, поднимавшую выпуск машинных свечей.

Потом, спустя годы, напоминая человечеству о своих заслугах перед «Свечмашем», Отлетов в каждой статье или воспоминании будет цитировать себя самого, увековеченного в этой поистине исторической для него книге, вышедшей в том же свечмашевском издании под общим названием – «У станка и за пюпитрой». Он будет приводить при этом разные вирши, но во всех случаях неизменно начнет присутствовать одно и то же обязательное четверостишие, которому он почему-то придает особо важное значение:

– Учит нас петь псалмы и работать

Геростратий – отец и кумир,

Под его многогранной заботой

Мы свечами насытили мир!

В общем-то особого секрета в этом пристрастии нет – отец Геростратий, сделавший свою духовную карьеру на дешевых свечках и покровительстве ритуально-литературному искусству, со временем занял весьма высокий пост и немало способствовал продвижению по службе и общественно-искусственной (от «искусство», разумеется) стезе самого Отпетова, продолжавшего создавать ему, отцу Геростратию, благоприятный фон благодетеля литературы.

Такова была первая линия, проведенная юным Отпетовым через книгу – «У станка и за пюпитрой». Вторая же продолжила тему, разработку которой он начал стихотворением – «Медвежья услуга», уже упоминавшимся нами в связи с книгой-альбомом «Начхай!», и как бы утроила проблему: – в поэме «Свои чужаки», включенной им в новую книгу, условный классовый враг выступает уже не в одиночку, а скопом – на сей раз героями своего сочинения Отпетов сделал сразу троих, а театром их действий – уже не болото, а сам «Свечмаш»: – Кто-то проявил незаурядный нюх и выявил в трех братьях близнецах тоже «не тех детей» – их папаша мало того, что иноверец, так еще и мироед-эксплуататор мелких прихожан. Правда, он к тому времени уже угодил под ранний репрессанс, и сам пашет землю дальних монастырских угодий, но все-таки, но все-таки…

Внимательный исследователь этого произведения мог бы указать на то, что Отпетов тут шел, вроде бы отставая от времени, – ведь к тому моменту детоответственность за отчие грехи уже официально отменили, но такого исследователя в ту пору не нашлось, а сейчас почему-то ни у кого не возникает охоты вникать в раннее Отпетовское творчество, вот и остается незамеченным, что Отпетов тогда не только не отставал от времени, а напротив, шел с ним ноздря в ноздрю, ибо официальная отмена, не подкрепленная каждодневной практикой, остается отменой как бы символической.

Потому-то и поставлен был им – Отпетовым – вопрос со всей остротой: – Что, мол, будем делать со свечелепными братишечками, какой мерой прикажете их теперь мерять?

Ну и, само собой, разумеется, ответ был дан самый что ни на есть для них благоприятный: – валяй, ребята, живи! Причем, не сам Отлетов в поэме это возглашал, а как бы его старший наставник – Цеховой.

Тот тоже начал с постановки вопросов: – «Крестились? – Да! – Трудились? – Да! – Смирились? – Да! – Папаша пашет? – Да! – Так что нам за беда? – А от папаши открестились? – О, да! – Когда? – В старинные года! – А навсегда? – Конечно, да! – Тогда вина их – ерунда! А коли так – так нам и карты в руки!»… – И взяли братьев на поруки»…

В общем, мораль из этой поэмы выходила такая – кто навек от отца отрекся, навек и должен быть прощен. Подкреплялась эта мысль еще и подобающей случаю цитатой из Священного писания, напоминавшей о церковном милосердии и мирном врастании выкреста в новую веру.

Книга «У станка и за пюпитрой» имела большой успех не только в Банской Епархии, но и за ее пределами – в других правословных административно-духовных и производственно-церковных единицах. Отпетову в награду было дано разрешение оторваться от станка и целиком сосредоточиться на пюпитре, то есть, выйти на вольные хлеба и перейти на творческую работу при полном сохранении церковного жалованья и с правом прирабатывать гонорарной оплатой.

Возрадовался Отпетов, возликовала Анамалия, а Элизабет по такому случаю даже выставила дюжину шампанского. У нее и пировали, пригласив дополнительно Ашуга Гарного Кирьяна с его тайной симпатией – послушницей из храма Святой Весты, откомандированной своей обителью на временную работу в мирское ателье в качестве модистки – манекенщицы. И вот тут произошла непрогнозируемая осечка, резко затормозившая успешное поступательное движение Отпетова и поставившая под угрозу его карьеру на поприще литературы. А виноват в этом был он сам, точнее его ранняя слабость к женскому полу, или, если быть до конца точным – к модисткам. Почему именно к ним? Да просто потому, что этот шустрый и смелый авангард лучшей половины человечества как нельзя точнее соответствовал первому этапу Отпетовской жизни, или, как определит это в будущем Элизабет, – подходил к масштабу. У него уже было на примете несколько модисток, одна из которых даже располагала его к серьезным намерениям, и ее мамаша имела основания говорить соседкам:

– К моей дочке ходит поэт, я не знаю, это выгодно или нет…

Построение приведенной фразы, как вы, наверное, заметили, шибко отдает Отпетовским стилем стихосложения, из чего можно сделать вывод, что он уже довольно долго наведывался в их дом. И не исключено, что модисткина мамаша и получила бы со временем точный ответ на свой вопрос, но любовный маятник эвентуального зятя вдруг резко и определенно качнулся в сторону неожиданно появившейся соперницы ее дочери в лице модистки-манекенщицы, приведенной с собой Гарным Кирьяном. Чем она так потрясла Отпетова, мы сказать не беремся, только он, увидев ее, тут же закусил удила. Зная даже по своему небольшому опыту, что путь к прогрессу ведет через нахальство, он решился и в данном случае действовать с должным напором. Напоив Ашуга шампанским, сдобренным хорошей порцией снотворного, свалившего Гарного Кирьяна через полчаса в беспамятный сон, Отпетов приступил к модистке вплотную. Для размягчения ее души он пустил в ход стишки лирического и несколько фривольного содержания, но новоявленная Роксана тут же опознала в них сочинения самого Ашуга Гарного Кирьяна и не то чтобы облаяла Отпетова, но выразила ему свое «фэ», произнеся его как «фи!», и дала ему от ворот поворот. Очухавшийся Ашуг, узнав о домогательствах своего подредактурного, взбеленился и высказал ему многое из того, что он о нем думал. Подводя итог выяснению отношений, Гарный Кирьян сформулировал свои претензии следующим образом:

– Мы с тобой договаривались только о правке, и я не брал на себя обязательств отступать тебе своих пассий, да еще путем употребления моих же собственных стихов…

– Стоит ли из-за девки колья ломать? – возразил ему Отпетов почти добродушно, к чему его располагало ощущение своего нового положения, основанного на неожиданно свалившихся на него (не без помощи Ашуга) успехах.

– Не в девке дело, – ответствовал Гарный Кирьян, – договор дороже девок…

– Это на чей вкус, – уперся Отпетов. – Ежели на мой, так мне девки дороже! И ты тут не встревал бы поперек моего пути не с той ноги…

Нужно сказать, что, делая это свое первое серьезное предупреждение, Отпетов рассчитывал не только на явное отсутствие у Ашуга избытка храбрости, с чем ему уже приходилось сталкиваться, но и на такой, казавшийся ему бесспорным тезис, что Кирьян теперь у него в кармане. Отпетова впервые в жизни захлестнуло бурное половодье чувства власти, пусть и распространявшейся пока на одного человека, и он потерял чувство реальности, вообразив, что ежели ему пофартило потрогать бога за бороду, то он уже может висеть на ней сколько ему самому заблагорассудится. Ашуг же Гарный Кирьян его уверенности по этому поводу не разделил и неожиданно уперся, заняв боевую стойку. Отпетов, твердо решивший сломить его сопротивление, на следующий день принес Ашугу свое новое стихотворение, кончавшееся словами:

– «А если случится, что я влюблен,

А он на моем пути –

Возьму с дороги большой кирпич:

Третий должен уйти!..».

Ашуг редактировать это стихотворение категорически отказался по трем причинам:

– Во-первых, оно не самостоятельное, а содрано с чужого мирского и в миру широко известного; во-вторых, оно содержит оскорбительные для меня намеки; и, в-третьих, я считаю себя свободным от дальнейших переводов тебя на нормальный литературный язык в знак протеста против посягательств на мою модистку!

– А ты мне больше и не нужен! – заявил самонадеянно Отпетов, убежденный на сто процентов, что путь его к печатному слову после второй книги обеспечен на двести. Исходя именно из этого, он состряпал на следующий день телегу на Ашуга Гарного Кирьяна, привесив ему пару подходящих к моменту ярлыков. На этой телеге и укатали Ашуга в приходском суде, сняв его с кошта и заклеймив как мелкого уклониста в мирскую литоппозицию и крупного представителя любодейного оппортунизма. Ашуг тут же был изгнан за пределы Фарцовской епархии, и, как стало вскоре известно, поселился со своей манекенщицей в земле предков – певческого народа, среди которого теперь зазвучал и его голос. И хотя голос тот не был особенно громким в хоре многих талантливых поэтов его народа, все же это был его собственный самостоятельный голос, освобожденный от необходимости перепевать Отпетовские виршеплетения.

Вскоре Ашуг Гарный Кирьян даже приобрел некоторую известность, создав цикл стихов под общим названием – «Оробел», в котором оплакал свое загубленное время, потраченное на прикрашивание чужих глупостей. К счастью Отпетова, он впрямую там назван не был, и нежелательных последствий в этом смысле для него не возникло никаких. В смысле же его собственного литературного продвижения, счастье перестало ему улыбаться, ибо никто из кружковцев не был способен управляться с Отпетовскими сочинениями.

Впрочем, последнего это ни в какой мере не смутило, и он продолжал плодить свою продукцию с прежним рвением и в прежнем объеме, но в ней тут же исчезли все до единого образы, а взамен их там и сям между нагромождениями громких слов замелькали многочисленные местносиятельные образины. Да и с самими словами пошла сплошная свалка – когда слово у него не лезло в строку, он начинал его туда запихивать, и, конечно, ломал – так они и торчали у него на каждой строчке, эти поуродованные словеса. На них и сейчас при большом желании можно посмотреть: позже, когда Отпетов забрал большую власть, он издал все, что когда-либо наворотил.

Во времена же, последовавшие за изгнанием Гарного Кирьяна, у него, как уже было сказано, дело затормозилось, и стихов его вдруг никто не стал печатать – свечмашевское издательство получило указания переключиться целиком на прозаические духовно-технические публикации, а ни в соседних приходах, ни в миру никто Отпетова всерьез не принимал, и стихи его за таковые не считал. В результате единственной доступной для него трибуной осталось настенное дацзыбао «Аль-монах», но помещавшееся там слово считалось непечатным и гонорарами не вознаграждалось. Но даже и тут вскоре произошла накладка. Отпетов, решивший во что бы то ни стало выправить дело, кинулся по соседним хуторам – расширять свой кругозор за счет фольклора и путем записывания народных песен, именуемых также частушками. Вернувшись, он тут же вывесил в «Аль-монахе» свой свежий, добытый в экспедиции стих, в котором были и следующие слова:

– «До свиданья, дорогая,

Уезжаю в Азию,

Может быть последний раз

На тебя залазию…».

Четверостишие это вызвало большой скандал, и хотя Отпетов клялся на кресте, что речь в нем идет о прощании всадника с лошадью, что наездник этот – молодой казачек из-за дальности дороги вынужден ехать поездом и потому с грустью просит свою кобылу простить ему невольную измену, благочестивое духовенство и даже послушники не поверили его доводам и сильно возмущались срамной фабулой стиха.

Лишь энергичное вмешательство самого отца Геростратия чуть-чуть пригасило накал страстей. Перепугавшийся Отпетов собрал семейный совет, на котором было решено немедленно сменить тематику сочинений и для безопасности перейти на лозунги, как на жанр, в котором можно быстро прославиться, не рискуя впасть в двусмысленность и крамолу. Для начала Отпетов разузнал, какие проблемы ставятся в данный момент во главу угла, и тут же откликнулся на недавний случай возгорания воска в одном из цехов парой противопожарных лозунгов:

Первый звучал так:

– «Я электрическая печь,

Прихожане, знайте:

От пожара цех сберечь –

Меня вы не включайте!».

И второй:

– «Братья, вам совет даю: –

В этом уясните:

Спичка я, поджечь могу –

Со мною не шалите!»

Пожарных ситуаций на заводе более не возникало, не иначе как по причине уяснения паствой этих проникновенных куплетов, а может, почему-то еще, и Отпетову пришлось включиться в новую кампанию – он живо отозвался на борьбу с явлением, вдруг захлестнувшим не только «Свечмаш», но и всю Банскую губернию, включая и Фарцовскую епархию: духовные лица в свободное от службы время почти поголовно стали облачаться в цивильную или, как ее еще иначе называли, партикулярную одежду. И тут же на воротах завода появился Отпетовский шедевр:

– «Кто носит галстук и пиджак,

Тот иноверец и чужак!»

К сожалению, действенность этого клеймящего позором призыва оказалась ничтожной – партикуляр во внеслужебное время продолжал процветать, не помогало даже резание галстуков и распорка пиджаков и брюк, применяемые специально созданными дежурно-патрульными пятерками, составленными из отборных богобоязненных послушников, ловивших злокозненных формоотступников. Кампания борьбы с этим омерзительным явлением в конце-концов провалилась окончательно, и вскоре не только легкомысленные иноки, а и сам Отлетов сориентировавшийся по церковному начальству, не устоявшему против мирского соблазна, как ни в чем не бывало, шастал в плюгавой кепчонке и брюках клеш, в просторечии именуемых шкарами. Традиция эта закрепилась и перекочевала во все духовные заведения правословия, так что не удивительно, что через много лет мы видим почти всех служителей «Неугасимой лампады» одетыми в цивильное платье даже уже и в рабочее время…

Третьим заходом Отпетова в жанре лозунга был куплет, посвященный чисто рекламным целям – кое-где в церквях священнослужители, подстраиваясь под модерн мирской жизни, начали заменять свечное освещение электрическим, что требовалось немедленно пресечь. И родились новые бессмертные строки:

– «Свеча –

Отличное лекарство:

Путь облегчает

В Божье царство!».

И тут снова разразился скандал, причем еще более громкий, чем по поводу «уезда в Азию», хотя, если разобраться, лозунг был и своевременным, и безупречным по форме, и глубоко проникновенным по содержанию. Но нашелся какой-то умник, придравшийся к слову «лекарство» и пришедший к выводу, что Отпетов имел в виду сделать намек на свечи несколько иной природы и назначения, что привело к прямой аналогии (так и было сказано: – Анал – логии) между Божьим царством и естественным подсвечником для применения вышезаподозренных лекарственных препаратов.

Отпетов снова клялся и божился, но стишки эти даром ему не прошли, тем более, что защитить его на сей раз было некому – отца Геростратия в тот момент как нарочно перевели с повышением в Метрополию, и ему уже стало не до свечмашевских мелочей.

Акции Отпетова пали так низко, как никогда. Новый настоятель чуть даже не запретил выпуск настенного дацзыбао – «Аль-монах», существование которого продлилось только благодаря коллективной челобитной всего состава кружка «Псалмопения и риторики», смягчившей гнев нового начальства. Однако, никаким печатным органом Отпетов теперь не располагал, а непечатный, каким являлся «Аль-монах», ни громкой славы, ни даже мелкого гонорара, как уже было сказано, принести не мог.

– Надо менять масштаб! – Заявила на очередном семейном совете Анамалия, и устроила сынка в Фарцовский духовно-учительский семинариум, где ректором-настоятелем был один ее знакомый клиент.

– Лишний диплом тебе не помешает, – сказала она, провожая Отпетова на первое занятие, – а главное – у них тоже есть литературная жизнь в виде кружка, называющегося «Объединением изящно-пишущей братии», которое, как я надеюсь, даст тебе второй стихотворческий импульс и поспособствует дальнейшему росту твоей писательской карьеры…

Больших умственно-физических усилий Учительский семинариум от Отпетова не потребовал. Даже постоянное хождение на занятия было для него не очень обязательным, потому что зачислен он был на заочно-вечернее отделение со всеми вытекающими отсюда последствиями. К тому же, он прямо в первый день познакомился там с необыкновенно разворотливым семинаристом Лео Фиксманом, тоже заочником, занимавшимся в основной профессии производством дефицитных видов бытовой мебели и открывшим на этой базе свой собственный метод получения высшего образования: – «Я вам – мебель, вы мне – зачеты». В семинариум Лео Фиксман являлся только тогда, когда нужно было принять в зачетку очередной балл. Метод его оказался безошибочным и только единожды дал сбой – какой-то строптивый педагог, которому он подсунул спальный гарнитур не того цвета, влепил ему единственную за все время обучения тройку, которая, хотя и являлась проходной отметкой, до глубины души оскорбила самолюбие оборотистого краснодеревщика, числящегося в круглых отличниках. Отпетов не замедлил двинуться по пути, проложенному неутомимым Лео, но поскольку сам продукции никакой не производил и бытовыми удобствами никого обеспечить не мог, заботу об его оценках взяли на себя Анамалия и Элизабет, никогда ниже четверки не получавшие. Бессильными они оказались только перед лицом руководителя семинарского литобъединения маэстро Лучано Диннини, для которого вообще не существовало никаких женщин кроме Сафо, Биатриче, Лауры, Джульетты и некоторых других, озаренных светом поэзии имен. Надавить на маэстро было некому – он не состоял в штатной профессуре, а вел свое объединение, как теперь принято говорить, на общественных началах, и поскольку в городе, да и во всей губернии равного ему стихознатца не имелось, то слово его при отборе жаждущих приобщиться к изяществу слова было не только решающим, но и попросту единственным.

Когда ему представили на рассмотрение заявление Отпетова, подкрепленное двумя книгами и пухлой стопой не вошедших сочинений, он моментально разобрался в существе дела и тут же вынес свой приговор:

– Сие не имеет никакого отношения ни к изящному слову, ни к слову, как таковому. У этого юноши абсолютная биологическая несовместимость с литературой вообще и с поэзией в частности! При любом их соприкосновении неизбежно немедленное отторжение – либо его, либо литературы. Посоветуйте ему вообще не писать, а уж стихов – подавно: ему это категорически противопоказано. Вопрос считать закрытым и больше к нему не возвращаться!

Отпетовская тройка была взбешена, но повлиять на решение Лучано Диннини ей не удалось. А вот кто безмерно тому порадовался, так это Мирра Мирская, к тому времени учившаяся в Духовно-учительском семинариуме на очном отделении и состоявшая слушательницей литобъединения.

Потерпев фиаско у маэстро Диннини, Отпетов не отступил с занимаемых им позиций, продолжая опираться на подвластный ему кружок Псалмопения и риторики, старостой которого он по прежнему оставался, а неподатливому маэстро учинил в отместку посильную подлянку, накатав на того куда следует телегу. В ней он указал, что всуеупомянутый маэстро Лучано Диннини ведет среди семинаристов крамольную пропаганду затхлого поэтического пошиба, упоминая всяких опальных стихотворцев, якобы для их осуждения, а потом читает во множестве вслух и с выражением ихние стишки-поэмки, с которыми его объединенческая паства нигде больше познакомиться не может, и тоже, якобы, как пример отрицательного загнивания, а на самом деле чтения эти совсем с другим душком…

Удар, рассчитанный Отпетовым с предельной точностью, оказался холостым выстрелом только чисто случайно – нанесен он был чуть-чуть раньше, чем надо – просто в Банской губернии еще не были получены инструкции, чего именно по части искусства пресекать и каковой мерой, почему и не был дан ход Отпетовской телеге. Когда же, наконец, инструкции поступили, телега не то чтобы устарела, а просто вышла в тираж по своей дате, так как в ту пору еще считалось, что закон обратной силы не имеет.

Отпетов хотел, было, запустить ее повторно, но тут прошел слух, что по телегам уже метут не только тех, на кого она, но и тех, от кого, и что вошел в силу принцип – «Лес рубят – щепки летят». И Отпетов не решился, можно сказать, – сробел, испугавшись шанса попасть «в щепки».

Но история эта не прошла впустую для его литературного творчества, и он откликнулся на нее целой поэмой с несколько прозаическим названием – «Бондарь».

Нужно сказать, что в то время, да, вероятно, и теперь, в ходу были многие синонимы, в частности, выражение «Накатать телегу» можно было без ущерба для существа дела заменить словосочетанием – «Покатить бочку», и, таким образом, профессия «бондарь» немедленно ассоциировалась с его изделием – самой «бочкой»…

Поэма была весьма лихо закручена, но, как и следовало ожидать, закручена все в ту же самую сторону, то есть, как и все у него, носила явный автобиографический характер или, во всяком случае, находилась в тесной связи с его личными делами – такая линия будет просматриваться и потом во всем его сочинительстве, как любят говорить беллетристы – «проходить красной нитью», хотя данная нить запросто может быть и черной.

Главным героем поэмы значился бондарь, вернее Бондарь, потому что писался он с большой буквы, что давало читателю основание предполагать, что имя это – собственное. Начиналась поэма немудряще:

Жил Бондарь удаленький

В хуторочке маленьком,

По престольным праздникам

Наливался красненьким,

Пивом, квасом, брагою

С хуторской ватагою.

Девками не брезговал –

Слыл там за любезного,

И его любил народ:

Становой и весь приход…

Он, когда бывал в ударе,

Отдавался бочкотаре –

Он из клепок с обручем

Бочки справно плотничал,

И когда брался за строчки,

Тоже был мастак мастырить бочки,

Тару гнал для пив и браг,

И на тех, ему кто враг.

В этом он поднаторев,

Напевал такой припев:

– Бочку лихо покатили,

Хмелем доверху налили,

Подогнали пробку впрок –

Пусть лежит в земле свой срок…

Согласно понятию о ритме, преподанном ему Анамалией, Отпетов, еще сам того не понимая, начал повторять время от времени этот припев, несколько разнообразя его:

Бочку лихо покатили,

Конкурентов утопили –

Засудили, засадили

Словом дали им урок –

Пусть отбудут долгий срок…

В другом месте припев уже выглядел так:

Бочку лихо покатили,

Рецензентов придавили,

Книгу двинули в печать –

Не впервой нам пробивать.

Чтобы не было преград

На обед редакторат

Мы позвали полным строем,

Угостили смертным поем,

Обеспечив многократ

И доходов и наград…

Кончалась поэма тоже проникновенными строками:

– «Под землей лежит бочонок,

В нем брожение,

Создадим себе, ребята,

Положение,

В нашей жизни надо знать,

Что, когда, кому катать,

Где на всех, где в одиночку,

Там телегу, а тут бочку,

Чтоб любой не наш сосед

Погорел всегда как швед!» –

Так в застолье, где я был,

Мудрый Бондарь нас учил,

Тихий, мирный, боевой,

БочкоКАТ наш хуторной…

Поэма – «Бондарь», несомненно, была этапным произведением Отпетова, в котором определился, как бы в окончательной редакции, не только его взгляд на мир, но и сложился в основном тот его стиль, от которого он в дальнейшем уже не мог отказаться, и все попытки обновления такового были только вариантами усвоенной им раз и навсегда манеры выражения, И недаром через много лет, возвращаясь к этой поэме и разбирая ее достоинства, Минерва-Толкучница будет указывать, что: – «…Именно в ней автор впервые выступил с полной раскованностью и развязанностью стиха, с оригинальными переплясами размера, с лихостью и удальством, присущими и подобными танцу с замысловатыми коленцами, с провалами ритма и свободной манипуляцией рифмами»… Минерва справедливо отметит, что: – «…Для такого рода оригинального поэтического видения характерен как бы творческий сговор между писателем и героем его произведения, требующий усвоения его глубокого идейно-насыщенного замысла не только полного внимания и благорасположения читателя, а и прямого его соучастия с первыми двумя»…

Но Минерва выступит, к сожалению, еще не скоро, а пока у Отпетова с опубликованием поэмы возникли неожиданные трудности. Новый Настоятель, заступивший место отца Геростратия, оказался много осторожней прежнего Отпетовского покровителя и не разрешил вывесить дацзыбао с «Бондарем», сказав туманные слова о жатве только во время уборочной кампании, и о том, что вообще для выполнения каких-либо функций, на то надо быть уполномоченным…

Словом, полоса невезения не только продолжалась, но даже пошла на расширение: Отпетов, не смущаемый отказом Настоятеля, сунулся было, опубликовать поэму в миру, но там, куда он ее понес, сильно потешались по поводу ее литературных достоинств. Ашуг же Гарный Кирьян, как известно, уже исчез с горизонта, а других охотников перелопачивать Отпетова что-то не находилось.

Кружок по Псалмопению и риторике вяло коптил, иноки хирели на корню, проза не шла дальше описаний процессов свечного производства, а поэзия вошла в состояние, соответствующее стадии ранней дикости. Отпетов бился в им же расставленных силках общей обездаренности, стал очень жалок и унижен, усиленно залебезил перед новым начальством, начал к месту и не к месту ссылаться на свое сиротство, рожденное под станком, в общем – пустился во все тяжкие. Он совсем уже было пал духом, но тут, можно сказать, почти в последний момент надежда вновь поманила его, подмигнув своим хитрым глазом – в Фарцов заехал столичный литератор по фамилии Лавсанов, которого Отпетов тут же взялся обхаживать, был с ним ласков до нежности, организовал тому прием на самом высоком из доступных ему уровней, короче – обогрел его пребывание как в самой епархии, так и на «Свечмаше».

Заключительный удар по обслуживанию гостя взяли на себя Анамалия и Элизабет, и размягченный до основания литератор, млея от невиданного доселе почета (в столице он котировался, как начинавший), взял с собой и «Бондаря», и кое-что еще из Отпетовских виршей. Гостя торжественно проводили на вокзал и усадили в поезд, снабдив недельным запасом харчей, после чего тот как в воду канул, а надежда осталась… Как стало известно позже, Лавсанов пытался пристроить привезенный из Фарцова стихтовар, но никто почему-то на него не кидался, все живо интересовались, на что ему сдалось подобное опекунство – стихи-то уносные… Лавсанов в ответ только разводил руками и повторял неизменно: – «Больно услужливый юноша, да и женщины за него очень уж горячо хлопотали… Неудобно, знаете ли, так принимал, так принимал!».

Время шло, а вестей из столицы, между тем, не было никаких.

– Радуйся, грешных упование! – сказала как-то за ужином Элизабет, – столько трудов, а доходы где?

– Действительно, чего это мы вдруг забуксовали? – Встрепенулась приунывшая было Анамалия, – не Лавсаном единым великий пост завершить возможно. Подумаешь, препятствие – Настоятель! Да мы всех с пути сшибем! Покисли, и хватит! Мне уже новая идея в голову пришла, так прямо ее и распирает… Вот что я вам скажу – с талантовыми муками пора кончать, и сделаем это посредством перехода со слова печатного на громкогласие. Чтобы не нужны были ни дацзыбао, ни типографии, – предлагаю с органа переключиться на оргАн!

– Я, мути, еще и того-то не освоил, а вы меня уже во что-то другое склоняете… – затосковал Отпетов.

– Ни во что другое, – успокоила его Анамалия. – Все то же, что и было будет, только в другом ключе – в ключе музыкальном. Один из владык нашей веры говорил: – «Там, где хотят иметь рабов, надо как можно больше сочинять музыки». А какой-то знаменитый писатель, помнится, разъяснил его слова: музыка – уму притупление, чем умно пользуются священники с органами в соборах, в отличие от правословных, окромя вокалу ничего не признающих… Однако и в последнем свои преимущества есть – у попа музыка всегда при себе: раскрыл пасть и играй! Верующие же, когда поют, о постороннем не думают – так уж оно устроено, зато пение это придает пастве бодрость и укрепляет веру, что ты должен и по кружку псалмопенному знать – изучил, небось…

– Да как же, мути, я буду сочинять музыку, когда я в ней ни ухом, ни рылом… Тем более, что сами говорите – правословию вокал подавай…

– В музыкальном ключе, это еще не значит саму музыку сочинять, я тебя как раз к вокалу-то и призываю. Как стало ясно из последних событий, обобщенные произведения нам сейчас не по ноздре, а раз так – ты на них начхай! Начнем творить фрагментарно, малыми формами и узкими темами. Иначе говоря, возьмемся за песни, на которые всегда спрос, а предложение мы обеспечим…

– Да уж, – подтвердила Элизабет, – такое теперь порой исполняют, что прямо уши вянут и в трубочку сворачиваются… Прямо скажем, перевелся настоящий композитор.

– Больно много их развелось! – резюмировала Анамалия и пояснила свою мысль: – От избытка музыки поэзия умирает, и наша задача – обеспечить ее новый всплеск, да так, чтобы тебя, сын мой, сразу заметили…

– Это еще надо выяснить, была ли поэзия-то, – усомнилась Элизабет, – и не грозит ли нашему чаду такая же участь?

– Не допустим! – твердо ответствовала Анамалия. – Такого композитора подберем, у какового избытка музыки не наблюдается. Есть такой у меня на заметке – из клиентов тоже и из живцов, музыкант, как говорится, божьей милостью – настоящий лабух царя небесного! С ним и заэкспериментируем. Сейчас это для нас самое удобообозримое.

Главное в песне – это сладкогласие, чтобы ухо ласкало, и тебе, сын мой, это на один зубок, потому как ты подобное нечто и в стихах уже постиг. И техника та же – вот у тебя в «Бондаре» припев-повтор применяется, так это прямо для песен – в них этот ритм рефреном зовется, и ряд других стандартов имеется, – знай повторяй! А с темами для песни уж совсем проблемы нет – куда повернулся, там и тема. Тем более, песня всегда в коньюнктуре, и спрос на нее большой – правословному ее уже после ста граммов подавай… И меняют их часто – как новое время, так и новая песня, а новое – это всегда хорошо забытое старое, в силу чего берешь старую песню и перекраиваешь ее на новый лад, – тут их прямо одну за другой катать можно по каждому поводу. Песня, как видать, вещь очень доходная – она и строить, и жить помогает – у песенников, включая и священнослужных исполнителей, знаешь какие дачи настроены! А живут как!.. Между прочим, при самой примитивной технике: раз словечко, два словечка – вот и песенка. Есть, правда, тут одна опасность – нельзя проморгать, чтобы ритм в резонанс перешел, иначе говоря – приходится следить, чтобы все в разнос не пошло, но тебе это не угрожает, для этого надо позабыться и увлечься вконец, а ты у нас истинный реалист и в экстаз не впадаешь.

– Вот видишь, обратно опасности, – заныл Отпетов, – а редактора у меня на это обратно же не будет… Кто подправит-то?

– Да кто ж их подправляет? – удивилась Элизабет. – Где это ты видал, чтобы, скажем, дрова строгали? Чурка, она чурка и есть, и в песне точно так – недаром же словесную часть у нее чуркой называют…

– Не чуркой, а болванкой, – уточнила Анамалия.

– Болванкой, так болванкой, – согласилась Элизабет, – это все равно, главное – ее, что она неструганая, ни в жисть не заметишь – песня – это как пляска по телеку – убери звук, и смотрится прямо таки очень идиотски, особенно ежели самодеятельность – все ошибки и нескладехи так с экрану и прут. А включил обратно звук, и – радуйся, праведных веселие! Все грехи музыкой сразу и загладились. Так же и с песней – если в голые слова вслушаешься – сущая ахинея, а с музыкой не токмо что звучит, а порой и слезу вышибает… Потому их, песни-то, и не редактируют, к ним, можно сказать, вообще не прикасаются, дабы не нарушать общепринятого положения: – «Из песни слова не выкинешь». Так что о никаких вмешательствах-выкидышах тут и речи быть не может.

– Это я так понимаю, что песня – та же поэзия, только пошершавей, – обрадовался Отпетов, – Тогда другое дело, тогда мне легче прожить! Завтра с утра и начну, рукава засучивши…

До чего же образцово-показательной мамашей оказалась свободная фрейлина Анамалия – ведь действительно присватала своему любимому сыночку такого лихого лабуха, из которого мелодии посыпались, как пшено из продранного мешка – Отпетов прямо-таки не поспевал ему под готовую музыку тексты откалывать (чуть не написал строгать, что было бы в корне неверно и противоречило бы вышеизложенной Элизабетой теории песенной болванистики). К тому времени повсеместно радио входило в силу, едва ли не на каждой кухне появились черные тарелки репродукторов, а на всех углах – раструбы-матюгальники, поздоровше твоих граммофонных труб… И хлынул на человечество густой сель псалмопенной продукции, в которой твердые камни отпетовских слов совершенно затерялись в жидкой среде концесвитской музыки (мы забыли вам сообщить, что фамилия мобилизованного Анамалией композитора, или, как она произносила, – лабуха, была Концесвитный). И, представьте себе, песни эти пелись! И пелись потому, что вроде бы отвечали текущему моменту, духу и умонастроению времени: в них царили мажор, бодрость, некоторая залихватскость и, кроме того, нешуточная доля задиристости, подчеркиваемая нажимом на междометия «Эх!», «Ух!», «Вах!» и затаенными угрозами, никому конкретно не адресованными. Песни на слова Отпетова оказались даже весьма живучими, ведь не живут долго песни на стихи, те вообще почти не живут – музыка подавляет и затуманивает смысл слов и мелодию слова, – такие песни выживают за редким исключением, когда слова и музыка гениально сошлись. Но гениальность не повседневна, и потому в мире – и в миру, и в духовности – ее забивают болванки – их не затуманишь и не убьешь, они как бы и не живут, оттого что в них никто и не вникает, и пользуются ими без загрузки мозгов – существует просто некий стереотипный рефлекс напевания. В них главное – музыка: если «строит», то поют в быту, а «не строит» – поют по радио или с эстрады, руководствуясь принципом – «Чем добру пропадать, пускай лучше уши лопнут!».

И, кто знает, может и пришла бы на гребне волны вокала к Отпетову вселенская слава, да видно уж суждена ему была на этом этапе такая невезучесть – обрушилась на провословных огромная, на этот раз уже в буквальном смысле концесветная беда – вторглись в пределы Патриархии несметные полчища бусурманского Трефонского ордена. Кинулись верующие к оружейным пирамидам, а винтовок в них не на каждого, а дай бог через одного… Вот тебе и вкусили мажору-бодрости от задирной песенной пищи святого Антония! Но разбираться, кто чего до того наворотил, и по чьему недосмотру что вышло, было уже вроде бы и не с руки, да и руки у всех оказались заняты – у кого ружьем, у кого рогатиной – правословных на испуг не возмешь, они в старину не только что косами, а и оглоблей порой от супостата отбивались…

Вот и уперлись всем миром у предела своего и только пятились, под великим напором, землю свою защищаючи, а чтобы повернуться и бечь – ни-ни! Отпетова тоже, вестимо, на передовку кинули – всех цеховых свечмашевских без разбору, не глядя на заслуги в псалмопении и риторике, к святому воинству причислили. И как попали они в первую баталию, Отпетов рванул от потомков своих предков словно бы по команде: – «Кру-гом-бе-гом-марш!». В дырку же, его отсутствием образованную – немалую, прикидывая по его телесам, – просочились трефонцы, вдарившие тут же по свечмашевским и с фрунту, и в спину, – по этой причине и не осталось свидетелей панической Отпетовской ретирады – от иноков фарцовского отряду души живой не уцелело. Отпетов и сам, правда, пострадал – жиганула его вдогонку шальная пуля, да и как ей было от такой крупной мишени увернуться – так и увязла в левой ягодице, как считается, ближе к сердцу. На его счастье, рана оказалась не смертельной, и он сумел даже доскакать до перевязки-сортировки, откуда и был отправлен в глубокий тыл для полного заживления наличных повреждений. Зевнули, стало быть, санитары столь нетипичное ранение в момент, когда весь народ только задом пятился, да и кто их за это мог бы упрекнуть – они в такой-то мясорубке круглосуточно прокручивались, в чужой крови купаючись, – тому ногу отрезать надо, тому руку пришить, где уж тут разбирать, кому куда всадило: – йоду плеснул, бинтом обкрутил и: – «Следующий!».

Отпетов, не будь дурак, как в госпиталь попал, так тут же песнопениями занялся и декламациями своих виршей. А публика. – известное дело – дура, ей раз складно, то и ладно. Так вот он за тыл и зацепился, вроде бы дух у верующих поднимать. И никому в голову не приходило, что верующий потому и есть верующий, что дух в нем твердый и поднимать его не требуется, это неверующих накачивать надо, чтобы в духовность их привести и веру привить.

Но как бы там ни было, а на передовку Отпетов больше уже не попал, а пристроился снова по сочинительной части, где весь этот смертоубийственный период и перекантовался. Потому и вышло, что в отличие от всех других правословных его поколения, для которых война стала самым большим испытанием в жизни, для Отпетова она оказалась всего-навсего проходным эпизодом в биографии, не задевшим никаких жизненно важных центров его души, да и телу особого урона не причинила, даже скорее наоборот – стал он в два раза усидчивей, что лишний раз убеждает нас в глубине народной мудрости, родившей утверждение, что за одного битого двух небитых дают… Правда, он не раз посожалел, что не может своими боевыми заслугами похвастать, ранением их подтвердив, и не потому, что было оно ему, как слону дробинка, а потому еще, что всегда найдется какой-нибудь Фома-неверный, который скажет: – «А ну, покажь!» А чего ему покажешь при таком конфузорном шраме?

Война и была тем событием, которое произошло ТРИ ГОДА СПУСТЯ после выхода в свет второй Отпетовской – или, как мы уже говорили, не совсем Отпетовской – книги, отразившей его роль в истории «Госсвечмаша» как бы сквозь сильное увеличительное стекло, если не сказать, через микроскоп. Так что период от начала сочинения нашим героем бодрых песен, до двух небитых и есть тот самый ВОЗВРАТ ШЕСТОЙ, которым мы и закончим нашу ретроспекцию в этой тетради… Все, что пойдет дальше, происходило ближе к нашим дням, и тут мы уже не возвращаемся к давним событиям, а оглядываемся на недавние…

Но к ВОЗВРАТУ ШЕСТОМУ мы все же еще несколько слов добавить обязаны, потому что в самый разгар войны провословные под нажимом несметной силы допятились и до Фарцова, и даже чуть дальше, и супостат хоть и накоротко, но город захватил, и, взявши на цугундер обеих своих единовериц – Элизу с Анамалией – потребовал с них отчету: – Пошто и варум потенциально и кинетически способствуют они жизнеспособности правословия?

И гореть бы нашим подружкам в бусурманских печках, если бы не Элизина изворотливость, родившая оправдательную версию: – они, мол, не жалеючи ни горба, ни живота своего, служа бусурманскому единоверству, изматывали силы противника. На том и были прощены.

А когда возвернулись правословные, то их, заподозрив в сотрудничестве с трефонцами, хотели тут же выслать на поселение в какой-то полунощный скит, да не успели – Отпетов, перепугавшись, что при дальнейшем расследовании может всплыть его родословная, поспешил вызволить погоревших фрейлин и вытащил как мамашу, так и Элизабет на жительство в Святоградск, где сам к тому времени пробился к отцу Геростратию, который его по старой памяти и пригрел на какой-то малой должности в Большом Псалмопенном Магистрате.

Там, пока шла война и большинство сочинителей или голову клало, или на прессу переключилось, Отпетов, оценивший ситуацию, сумел без особенных хлопот выпустить два сереньких кирпича – один с виршами, а другой еще и с песнями, прикопив, таким образом, хоть и небольшую, но все же довольно кругленькую сумму в бумажных купюрах. Тут бы ему и плечи развернуть, да опять незадача – война под тот момент кончилась, и вся вселенская наличность под реформу пошла – бумажные купюры на чеканную монету поменяли соотношением один к десяти, в пользу казны, разумеется. И пухлая Отпетовская пачка, как по мановению волшебной палочки, обернулась хоть и блестящим, но весьма тощим столбиком, которого и в чулке-то не видно…

Вот тут мы и оглянемся на события, непосредственно связанные с данным остатком реформированных сумм. Отпетов совсем было отчаялся, и язык его все время как бы сам собой возвращался к материальной потере, пока Анамалия не пресекла этого малодушного словоблудия, поставив сынка в известность, что люди их веры никогда не только не жалеют о том, чего не могут исправить, а даже и не упоминают об этом, чем сберегают свои нервы и сохраняют себя в деятельном состоянии. Несгибаемость сей женщины не перестает удивлять пишущего эти строки, и я спешу поделиться с читателем своим восхищением ею и рассказать, какой новый поворот в творчестве Отпетова она тут же, пусть и не сама, изобрела, но блестяще сумела обеспечить организационно. Правда, и тут не обошлось без Элизы, но ее участие на этот раз было как бы бессознательным, потому что идея, за которую тут же уцепилась Анамалия, явилась Элизабете в сновидении. Утром, по своему обычаю, они за кофием всегда рассказывали сны, так что и теперь ничего специально не выделялось, а выкладывалось подряд, как привиделось.

ЭЛИЗАБЕТ: – Приснилось мне, будто читаю я Евангелие святое и натыкаюсь в нем на совсем незнакомую Книгу притч от пророка с чудным двойным именем – Илья иль Петро. Все притчи коротенькие, ну по две-три строчки и почему-то исключительно на литературные темы. Одна мне как во время сна в мозги впилась, так до сих пор и стоит перед глазами от слова до слова…

АНАМАЛИЯ: – И что же в ней написано?

ЭЛИЗАБЕТ: – Речь про какую-то постановку, что постановка… вот какая, не запомнилось, а дальше идут слова: –» Пьеса написана так, как будто никогда на свете не было драматургии, не было ни Шекспира, ни Островского. Это похоже на автомобиль, сделанный с помощью одного только инструмента – топора…». На этом месте я проснулась и подумала – не случайный, ох, не случайный этот сон, про что-то он провещивает…

АНАМАЛИЯ: – А провещивает он про то, чтобы нам за пьесы взяться…

ЭЛИЗАБЕТ: – Сдается, так оно и есть…

АНАМАЛИЯ: – Весь комплект налицо – и пьеса, и драматургия, и Шекспир с Островским, только вот не пойму, топор тут при чем? На что это нам тут намекается?

ЭЛИЗАБЕТ: – Стой-ко, сестра моя, я, кажись, докумекала… Топор-то тут и есть самое главное!

АНАМАЛИЯ: – Нет, самое главное – пьесы, и я про них еще в какие года думала, только держала на более дальние времена, но теперь, видно, пора ему за них браться, раз уж нам и знамение было…

ЭЛИЗАБЕТ: – Пьесы пьесами, а топор топором, он нам тоже нечто знаменует, а именно – подход к драмописанию. Тут все ведь по порядку идет, с песен начинаясь, потому что и песни, и пьесы, и даже оперы, если мы и до них когда-нибудь доберемся, под принцип топора отлично ложатся. Вот послушай, что я тебе скажу. Нам только сынка твоего за пьесы усадить, а дальше все само двинется: в песне, например, слово за музыку прячется? Прячется! То же и в опере, где слов уж и совсем не разберешь – пиши, что хочешь, а в пьесе хоть все слова и в наличии, но и тут они вроде бы не голышом…

АНАМАЛИЯ: – А топор-то тут, все-таки, при чем?

ЭЛИЗАБЕТ: – Недогадлива ты, сестра моя, а все потому, что за свою веру держась, чужими сказками брезгуешь. Что такое суп из топора, знаешь?

АНАМАЛИЯ: – Тоже мне фольклор – это каждый дурак знает!

ЭЛИЗАБЕТ: – Знать мало, требуется еще и связать. А связь тут вот какая получается – в песне, пьесе и, скажем, в опере слово – это вроде топора в супе – от нас требуется только текст написать, а уж его со всех сторон подкрепят – и композитор, и режиссер, и художник, не говоря уже об артистах… А на афише кто? Автор! Пьеса – Отпетова! Вот и получается, что спектакль и есть ни что иное, как суп из топора!

АНАМАЛИЯ: – А ты, Лизон, как я вижу, уже в теоретики годишься – все, как есть, по полочкам разложила, и мне уже ясней ясного, что суп из топора то же, что бриллиант из алмаза…

ЭЛИЗАБЕТ: – Неточность допускаешь, сестра моя, алмаз ведь и сам по себе уже что-то, а топор в основе супа даже и не катализатор, а просто сподручное средство для запудривания мозгов с целью выколачивания с людей съедобных компонентов…

АНАМАЛИЯ: – Ну что ж, сын мой, для «топора» ты уже вполне сформировался, да и мы, как мне сдается, набрали достаточную силу, чтобы заставить тебя ставить – видишь, и я стихами научилась говорить. Пиши челобитную отцу Геростратию и проси выдать звонок в какой-нибудь большой театр – ему-то уж отказать не посмеют, а нам останется только пьесу пошумней состряпать, потому что шум способствует… Тебе срочная известность нужна, неважно какая, но погромче. Сейчас важнее всего название броское придумать и сюжетец позанимательней…

ЭЛИЗАБЕТ: – У меня мысля!

АНАМАЛИЯ: – Выкладывай!

ЭЛИЗАБЕТ: – Действие должно развиваться вокруг источника…

ОТПЕТОВ: – Источника чего?

ЭЛИЗАБЕТ: – А не все равно чего, у источника и все тут… Главное, похитрей переплести, а в финале чтобы обязательно был катарсис.

ОТПЕТОВ: – Катарсис чего?

ЭЛИЗАБЕТ: – Желудка и верхних дыхательных путей! Ты что, что такое катарсис не знаешь? Самое модное в текущем моменте слово. Если на нашу профессию перевести…

АНАМАЛИЯ: – Лизон! Опять понесло?!

ЭЛИЗАБЕТ: – Да ладно уж… Объясняю: – в богобоязненном варианте слово это означает, чтобы в конце всякого представления все пришли в восторг и глубоко вздохнули.

АНАМАЛИЯ: – Да, глубина в искусстве важна до необычайности.

ОТПЕТОВ: – Глубина, это когда кто кому яму вырыл?

АНАМАЛИЯ: – И это немаловажно, но для тебя еще рановато, тем более, что конкуренты твои пока что не выявились, и возникнут в самом процессе…

ЭЛИЗАБЕТ: – До процесса еще далеко, как и до премьеры, и потому – ближе к делу: – дарю название вместе с сюжетом!

АНАМАЛИЯ: – Ну-ка, ну-ка…

ЭЛИЗАБЕТ: – Пользуйтесь, пока я добрая! Первую пьесу назовем – «Скрипуха»… Действие пусть происходит в небольшом сельском приходе «Павлиний источник», где запущена музыкально-песенная работа, для усиления которой из Епархии присылают молодую специалистку, окончившую скрипичные курсы при тамошней бурсе…

АНАМАЛИЯ: – А если бы прислали мужика, то он назывался бы скрепер? Загибаешь, сестра моя!

ЭЛИЗАБЕТ: – Вот и не загибаю. Если назвать «Скрипачка», то никто не заинтересуется, потому что обыденно, а тут – резкий скачек любопытства – что еще за «Скрипуха» такая? Получается свежо, и есть возможность выдать за словотворчество – и рецензию можно напечатать под заголовком – «Автор-новатор»!

АНАМАЛИЯ: – Ну, мать, и фантазия у тебя!

ЭЛИЗАБЕТ: – А чего? Очень даже свободно! Такое название легко и злободневным эпиграфом подкрепить, чтобы его прочитал в прологе ведущий глашатай. Ну, скажем, – «Затрем иноверцев силой духа: – у них – стриптиз, а у нас – «Скрипуха»…

АНАМАЛИЯ: – Что тут, то – тут, а значит и гутарить не о чем – завтра же с утра, сын мой, садишься за «Скрипуху» – от шести ноль-ноль должна пойти продукция! Сроку тебе – две недели!

ОТПЕТОВ: – Да что, вы, мути, дело-то совсем новое, мне на эту лажу еще неделю целую налаживаться надо, свободоречие освоить, чтобы слова связанными не были, а сами по себе вытекали из этого павлиньего источника. Я тут должен так все закрутить-напридумывать, что и не каждый артист сыграет…

ЭЛИЗАБЕТ: – Избави тебя боже от такой новизматики – в театре от автора – «Что хочу, то ворочу!» – не проходит, у них свои условности, на которых все и держится. Ты им наоборот – обеспечь полную свободу сценического действа – расчет такой, что пьеса в себе заключает широчайший простор актерской и режиссерской фантазии, или, как говорят их теоретики, – «Рождать сотворчество, дающее находки». У них ведь, у артистов, такой резон – нету в пьесе юмора – сами сделают, смыслу не видно – какой-нибудь да вложат… А потом ведь у режиссеров редактура имеется, чтоб на свой лад любую пьесу переложить или, по ихнему – «Осценичить». Даже в штате такого редактирующего человека всегда имеют. Я и лично одного такого знаю, его и привлечем…

АНАМАЛИЯ: – Как звать-то?

ЭЛИЗАБЕТ: – Венька Таборнов. Он, правда, из небольшого театра, в который, однако, проникнуть не так-то легко, но сумеет и на сторону работнуть пьесу-другую. Перелицовщик, надо сказать, первогильдейнейший, не может быть, чтобы мы его не приручили – с нами такого еще почти не бывало…

АНАМАЛИЯ: – Как-нибудь да уж охмурим. Обеспечим твой катараксис.

ОТПЕТОВ: – В вас-то я не сомневаюсь, а вот в театре как все обеспечить, раз там все условно, я же их условий высокоумных и в руках не держал… Там, небось, сам черт роги сломит…

ЭЛИЗАБЕТ: – Главная условность в любом театре – это чтобы после премьеры был банкет, и тут уж, милые мои, не скупись!

ОТПЕТОВ: – Так это ж денег надо тьму!

ЭЛИЗАБЕТ: – Тьму не тьму, а кое-что выделять придется, только оно ведь само и окупится: тыщу мест, по два золотых на билет – две тыщи, из которых четверть автору – получается пятьсот, банкет обойдется в тыщу, вот тебе за два спектакля и окупаемость… И это только прямая, потому что застолья вообще способствуют, в них даже самый нелюдимый и скрытный раскисает. Хочешь процветать – устраивай застолья широкой рукой – тут если деньги от тебя и ручьем потекут, то воротятся к тебе – рекой, бурным потоком, не говоря уже о том, что эти застолья с божьей помощью создадут тебе ореол хлебосола…

АНАМАЛИЯ: – Главное – чтобы деньги возвращались, а с чьей помощью уже не так и важно, тем более, что тут они будут оборачиваться, в основном, с помощью широкого зрителя.

ОТПЕТОВ: – Так еще надо, чтобы и зритель был…

ЭЛИЗАБЕТ: – А куда же он денется – город большой, народу много – колбасу и ту расхватывают, не то, что билеты… На четыре миллиона населения – двадцать театров – значит один театр на двести тысяч человек. В среднем если по тысяче мест, то по двести человек на одно место. Получается, что житель за год может отсилы полтора раза в театр попасть. А приезжих сколько? Говорят, каждый день через нас полмиллиона транзитников и всяких прочих гостевых людей шастает в поисках хлеба и зрелищ, и даже те, что за харчами, тоже ладятся в театр смотаться, хотя бы и из-за престижу – были, мол! Пусть из них половина попадает, что навряд ли, то и то четверть миллиона получается, а это еще по двенадцать с половиной человек на место! Одним словом, правословных – пруд пруди, прокормят с гарантией и театры забьют ежевечерне, как сельди в бочке, не говоря уже о дневных спектаклях, куда и детей норовят притащить…

ОТПЕТОВ: – С банкетами мне больно сложно видится, может можно упростить? Выдать лицедеям этим чистой деньгой, пускай себе идут и за мое здоровье принимают в индивидуальном порядке по персональной наклонности и своему ассортименту!? И им хорошо и нам без возни.

ЭЛИЗАБЕТ: – И в голову не бери такие глупости! Да если ты им наличными деньгами дашь, то навсегда для всех наличником и останешься – брезгуешь, скажут, пить с нами не желаешь, не уважаешь, значится… Да это и вообще пустой выстрел – актеру если деньгами дать, то он уже пьет вроде бы на свои, а про тебя и думать забудет, ничего не запомнит про тебя. А ежели банкет – совсем другое дело – тут ты ему поставил! А поставил, значит, уважил, стало быть, все по полной форме, и в мозгу застревает почти что навсегда.

Актер, особенно если он молодой – податлив, ему, с одной стороны, как и тебе, успех нужен немедленный, известности у него еще никакой нету, и он в любую пьесу готов, как головой в омут, а с другой стороны, если актер старый и уже прилично устроился, то будет харю на сторону воротить, кочевряжиться, роль себе повидней выговаривать, а на банкете они в момент промеж себя перемешиваются, потому что перед Вечнозеленым Змием все равны!

ОТПЕТОВ: – Спасибо, крестная, просветила не хуже четьих книг, мне-то казалось, как проще…

АНАМАЛИЯ: – С наше поживешь, тоже кое-чего в мозгах накопишь. А ты, сестра моя, сегодня и впрямь фонтанируешь – идеями прямо по уши завалила, остается только, помолившись, в оборот их запустить.

ЭЛИЗАБЕТ: – Спасительный щит подаждь нам, Господи твое державное заступление имже началозлобнаго побеждающе коварства, венцев славы сподобимся!

ОТПЕТОВ: – Аминь!

АНАМАЛИЯ: – Седяй во славе!

К отцу Геростратию с челобитной идти не пришлось – через несколько дней он сам через своих порученцев разыскал Отпетова и пригласил к себе на сугубо конфеденциальный разговор, имевший следствием крутой поворот в жизни начинающего сочинителя – на него вдруг свалился такой сногсшибательный успех, о каком не могла мечтать даже неукротимая в своих честолюбивых помыслах по поводу возможного процветания любимого сынка свободная фрейлина Анамалия.

Перед Отпетовым нежданно-негаданно распахнули свои врата лучшие театры Святоградска, Софийска и других городов Патриархии, а Главный прохиндюссер небольшого театра Венька Таборнов тут же прибежал к Отпетову и прямо-таки из-под рук выхватывал у него готовые листки, на ходу вгоняя их содержание в необходимую для сцены форму. Но «Скрипухе» не суждено было скоро увидеть свет рампы – Отпетов успел написать только самое ее начало, а потом забросил, углубившись в другие, более актуальные на текущий момент темы.

Мы здесь опустим этот период его жизни и творчества и сделаем это отнюдь не потому, что был он незначительным или проходным – напротив, он определил судьбу Отпетова на долгие годы, если даже не на всю его жизнь – как раз в то самое время и прогремело на всю Патриархию его имя, но уже не как начинающего, а как бы сразу известного литератора Антония Софоклова. Именно значительность этого периода заставляет нас отказаться пока от его освещения, и мы уповаем на то, что где-нибудь дальше нам удастся сделать это достаточно подробно и фундаментально, тем более, что ключа к пониманию его драматургии упомянутый отрезок жизни нам все равно не даст.

Сейчас же мы перекинемся на несколько лет вперед, когда река Отпетовской жизни вернулась в свои нормальные берега, и входить в чертоги Мельпомены он уже мог только на общих основаниях. Правда, тут необходимо оговориться, что и теперь основания не были для него так уж совсем общими, потому что сохранялась еще некоторая инерция имени, поддержанная к тому же покровительством новой важной персоны – ею являлся уже Митридат Лужайкин, а отца Геростратия к тому времени смыло в общественное небытие дезинфицирующим потоком канализации Истории. Брызги, отлетавшие от бывшего патрона, несколько подмочили репутацию Антония Софоклова, и ему приходилось снова браться за черновую работу борьбы за место под солнцем. В силу всех этих обстоятельств история премьеры, о которой мы хотим сейчас рассказать, представляется нам интересной и полезной, поскольку ознакомит читателя с тем, как готовил все свои спектакли во все последующие годы наш герой, ставший к этому времени уже Главным Настоятелем «Неугасимой лампады».

Дню, который мы тут описываем, предшествовали обычные для подготовки к премьере события. Сначала Лужайкин позвонил кому надо, а тот дал команду директору театра ставить новую пьесу, которой оказалась наша старая знакомая «Скрипуха», только что, наконец, законченная. Читки, естественно, не было, и главный режиссер незамедлительно начал репетиции. Затем – генеральная, просмотр, высочайшее разрешение, и – вот он – день премьеры!

На сей раз жертвой драмописания Антония Софоклова стал театр «На Обрате». Театр этот не входил в первую тройку, но тут уж ничего нельзя было поделать, так как и сам Антоний Софоклов уже не входил в первую десятку… Название «На Обрате» не являлось официальным наименованием театра, а прилипло к нему только в последние годы, когда он, не удержавшись, поддался общей тенденции «облегчения содержания» постановок путем упрощения проблем, поднимаемых авторами в пьесах, доведением жизненных ситуаций до предельной ясности и понятности, дабы не перегружать сознание и чувства зрителей отягчающими проблемами бытия. Этот процесс походил на операцию по снятию вершков с молока с помощью сепаратора, и в результате его оставалось как бы снятое искусство, что, разумеется, тут же использовали юмористы, выдавшие каламбур, построенный на схожести звучания сочетаний – «святое искусство» и «снятое искусство», а сам театр, во всяком случае тот, о котором мы рассказываем, какой-то шутник в связи с этим назвал театром «На Обрате», использовав термин, которым определяется снятое молоко. Но вышеуказанный театр и не был в числе второстепенных – в сводной репертуарной афише он значился на четвертом месте, что не дискредитировало имя драматурга, стоящее на этой афише, и, таким образом, самолюбие Антония Софоклова не было особенно ущемлено некоторым снижением в театральном табеле о рангах, тем более, что театр «На Обрате» был все-таки весьма и весьма престижным, а последнее обстоятельство для Антония Софоклова всегда оставалось определяющим.

Дело в том, что после «снятия вершков», репертуар данного театра настолько облегчился, что легкость его вскоре перешла в чистую развлекательность, а это, как известно, очень способствует здоровому пищеварению, по каковой причине именно сюда стали приезжать люди прямо со званных ужинов, банкетов и коктейлей. А так как спектакли начинались сразу же вслед за окончанием рабочего дня во всех предприятиях и учреждениях Патриархии, то с ужинов и т. п. могли приезжать только люди весьма почтенные и солидные – посудите сами, разве доступно какой-нибудь мелкой сошке ужинать, банкетиться и коктейльничать среди бела дня, да еще и в рабочее время? Именно из-за этого вы никогда не увидите в театральном буфете солидной публики – бутербродами с увядшей колбасой или загнувшимся сыром, запиваемыми тепловатым ситро или лимонадом, а в случае своевременного завоза иногда даже и пивом, подкрепляют свои ослабленные мощности только те, кто прибегает в театр в последнюю минуту – прямо с рабочего места…

Так что с театром, в принципе, было все в порядке, но вот сама премьера давала немало поводов для беспокойства – за предыдущие несколько лет, например, никогда не возникала проблема заполнения зала – билеты распределялись в обязательном порядке во всех приходах Епархии, а также на производственных промыслах и в духовных учебных заведениях. Активный прием публикой спектакля тоже всегда был обеспечен – с одной стороны, долгим целенаправленным воспитанием эстетических вкусов зрителя на лучших образцах Отпетовского и ему подобного творчества: – «Если человеку все время внушать, что он поросенок, он все равно рано или поздно захрюкает», а с другой, – преимуществом театрального зала перед кино или телевизором – в кино темно, и все равно ничего не видно, а у телевизора видишь и знаешь, кто сидит с тобой рядом, чего нельзя сказать о театре – пойди, узнай, кто твой сосед, и зачем он сюда пришел, а в те времена вообще каждый второй присматривал за первым, а первый за вторым – попробуй, покажи, что тебе пьеса не нравится, когда она выдержана в духе и одобрена кем надо.

Однако всякое время кончается, после чего начинается ниспровержение предыдущего и возвышение последующего. Премьера «Скрипухи» совпала как раз с тем моментом, когда предыдущее кончилось, а последующее только-только прорезалось, Лужайкин же мог нажать только сверху, публики он на данном этапе собрать не мог, а уж тем более обеспечить ее реагаж. Но Отпетов недаром родился в рубашке – помощь пришла неожиданно в лице Минервы-Толкучницы, только что принятой в «Неугасимую лампаду» за серию статей о спектаклях Антония Софоклова, помещенных ею в некоторых массовых изданиях. Вечером, в канун явления «Скрипухи» народу Отпетов заперся с Минервой за кожаной дверью, отгороженной от остального человечества известным нам стулом, и несколько часов совещался с ней, составляя стратегию грядущего дня.

Ночью Минерва собственноручно обзвонила всех неугасимовцев и предупредила о поголовной явке к восьми ноль-ноль, а те, у кого телефонов не имелось, были оповещены Элизабетой, объехавшей их квартиры на разгонном транспорте. Утром из личного состава «Неугасимой» были отобраны самые горластые и беспардонные, и из них сформировали ударную группу клакёров, получившую билеты на места в центре зала, а вспомогательные тройки и пятерки – во все четыре угла партера, на балкон и галерку. Минерва дотошно проинструктировала каждого – что и в какой момент кричать, когда начинать хлопать, чему смеяться. Остальным служителям был дан строжайший наказ – никуда не отлучаться и ждать посадки в автобусы, которые доставят их в театр. Вышедший в рекреационную залу Отпетов, лично обязал подчиненных поголовно присутствовать на премьере.

– Все пойдем, и с детьми! – заверил его от лица коллектива Митька Злачный.

Последним распоряжением Отпетова явилась команда всем, имеющим собственный выезд, находиться у подъезда в состоянии готовности номер один, то есть обретаться внутри транспортных средств, отлучаясь только в случаях крайней нужды в количестве не более трех минут: обед им будет принесен в машины.

После этих необходимейших приготовлений Отпетов вернулся в кабинет и занялся билетами. Солидная кипа их, упакованная в нарядные конверты, тут же была направлена с нарочными в сотню адресов – таким образом, обеспечили охват наиболее значительных фигур Патриархии, Догмат-Директории, Печатного Приказа и некоторых других высоких сфер. Но это, со всеми неугасимовцами вместе взятыми, составило примерно четверть зала. В одиннадцать утра Отпетов позвонил в кассы театра и справился о реализации билетов. Проданной оказалась еще сотня с небольшим мест. В два часа дня половина зала все еще оставалась нераспроданной.

Отпетов побледнел и схватился за перо. Произведенные расчеты показали, что общая стоимость оставшихся билетов не могла идти ни в какое сравнение с убытками, которыми был чреват срыв премьеры, и не то, чтобы даже полный срыв, а просто сомнение в блестящем успехе. И тогда Минерва помчалась в кассы и закупила на корню все, что там наличествовало, правда, предусмотрительно оставив пару десятков билетов – всегда же найдутся какие-то люди, решившие в последнюю секунду пойти в этот театр хотя бы уже потому, что не смогли попасть куда-нибудь для них поинтересней, и эти люди обязательно создадут в кассах давку и ажиотаж, производя впечатление, что за билетами «буквально убивались!».

Как только Минерва возвратилась в «Неугасимую лампаду», от подъезда рванулись во всех направлениях дремавшие доселе моторы, владельцы которых менее чем за час распуляли по большим и малым приходам и конторам оставшиеся билеты, вручив их из рук в руки полукрупным и средним духовным лицам.

Вечером театр был полон – посудите сами, кто решится не откликнуться на такое приглашение, когда, во-первых, билеты бесплатные, во-вторых, присланы в именных конвертах, что свидетельствует о наличии какого-то списка, по которому могут и проверить, кто явился, а кто нет, что иногда чревато, и, наконец, в-третьих, – всем крупным, полукрупным и средним было известно, что на премьеру пожалуют собственной персоной Их Блаженство Серый Кардинал Митридат Лужайкин из Поднебесной, и, с одной стороны, всегда полезно лишний раз мелькнуть у него перед глазами (чтобы из памяти не стереться), а с другой – не быть обвинёну в неуважении к его патронируемому – все они точно знали о том, что Лужайкин не только покровительствует Антонию Софоклову, но и связан с ним узами какой-то давней, почти утробной дружбы, вплоть до того, что они – «на ты» и по именам – Отпетов этого никогда не скрывал, и даже, напротив, любил повторять как бы мимоходом. И до конца спектакля ни одна душа не ушла – кто же посмеет уйти, когда его начальство сидит, как приклеенное.

А самому начальству уходить было уже никак нельзя, потому что им еще при входе, персонально каждому, были вручены узкие длинные бумажки-билетики с текстом: «Комната № 18», означавшим, что именно в этом вспомогательном закулисном служебном помещении и состоится банкет. Отказаться от него, разумеется, было невозможно – и угощение, так сказать, на дармовуху, и опять же – Лужайкин… Бумажки вручал Тихолаев, как знавший каждого в лицо. Пригласили на банкет и кое-кого из неугасимовцев, понятно, из тех, кто чином или усердием заслужил.

Многоподлов, получивши билетик, вздрогнул-передернулся: он испытывал безотчетный ужас перед числом восемнадцать, считая его для себя фатальным и даже трагическим – ему когда-то в чем-то крупно не повезло восемнадцатого числа, и, хотя он уже даже не помнил, в чем тогда заключалось дело, страх этот в нем жил неусыпно – так и промандражил он весь банкет, расплескав немало водки – руки тряслись, как с хорошего похмелья, и успокоился лишь тогда, когда уснул в углу, марая парадный костюм зажатой в пальцах, наподобие сигары, невесть откуда добытой им неразделанной селедкой. Это, пожалуй, был единственный грустный штрих в картине общего торжественного и безмятежного ликования по поводу только что завершившегося первого выхода в свет новорожденной «Скрипухи». Успех был несомненный – клакёры превзошли самих себя в выражении восторгов, хохотании, выкрикивании браво-бисов и вскипании оваций, грозивших им серьезными травмами верхних конечностей. И даже небольшой, но шумный скандальчик, возникший в кассовом зале уже перед третьим звонком – подрались две группы иногородних туристов, не доставших билетов в другие театры, – пошел на пользу общему благоприятному впечатлению, дав возможность подчеркнуть в рецензии большой спрос на новую постановку, сделанную по пьесе Антония Софоклова в театре «На Обрате».

На следующий день неугасимовцы прибыли на службу с большим опозданием, даже и те из них, кто не попал на банкет, – их после спектакля доставили на автобусах обратно в редакцию, где в рекреационной зале для них было накрыто простое, но достаточно обильное угощение. И уже под самый конец этого следующего почти нерабочего рабочего дня, когда все уже в меру поправились, Отпетов собрал свою паству и поблагодарил ее за усердие, закончив выступление следующими словами:

– Бригаду клакёров, издававшую клики, отмечаю особо и утверждаю в полном составе для участия во всех последующих премьерах! Приказываю поощрить в размере полуторов следующей квартальной манны! Тихолаеву – записать и проследить! За нами не пропадает!

Словом, Антоний Софоклов снова возликовал. Но ни он, и никто другой не уловил и не зафиксировал во время премьеры малюсенького события. Рассказать о нем мог бы единственный очевидец и даже, я бы сказал, невольный его участник, которым был никто иной, как Веров-Правдин. Последний имел неосторожность пригласить на премьеру какого-то своего старинного друга, совсем упустив из виду, в силу ослабевшей памяти, что тот не имеет обыкновения оглядываться вокруг и выплескивает, не сходя с места, все, что он имеет в виду сказать. Так вот, этот друг в первом же антракте начал ему выдавать чуть ли не на весь вестибюль – а был он зело горласт – свои мысли по поводу только что увиденного.

– Да это же брейд оф сив кейбл! – бушевал друг. – Тут же нет никакого содержания! А что это, например, за диалог: «– Стоишь? – Стою! – Ну и стой!»,» – Ходишь? – Хожу! – Ну и ходи!»… Или вот еще почище – о чем это его Скрипуха со своей матерью разговаривает?

– Что ты опять, доченька моя яснозвучная, на нотной бумаге стряпаешь? – Оперу, маменька, пишу… – Чего пишешь? – Не чего, а кому!».

– Тихо, тихо!!! – пытался унять его Веров-Правдин, страшно округляя с перепугу глаза, – он заметил неподалеку Парашкеву, выполнявшую, хотя и не гласно, роль хозяйки автора премьеры.

– А чего тихо? – не унимался друг, увлекаемый Веровым-Правдиным в угол за колонну. – Ты послушай, что она пела очередному ухажёру, и где, – на павлиньей ферме!

– Я стесняюся тебя, моя дроля квёлая –

Под своей одёжой я – совершенно голая…».

И это еще вдобавок на мотив известного старинного романса!..

Но Веров-Правдин уже почти не слышал ничего из того, что тот ему говорил, потому что в вестибюле показался сам Отпетов.

Метнувшись к буфетной стойке, отчаявшийся Веров-Правдин схватил с подноса огромный бутерброд с вязкой даже на вид ливерной колбасой, швырнул буфетчице, не глядя, какую-то крупную купюру, и в мгновение ока закляпил хлебно-колбасной массой уста своего друга. Пока тот прожевал непредвиденное угощение и вновь обрел дар речи, прошло несколько спасительных минут, в которые Веров-Правдин успел подскочить к своему шефу и промямлить ему восхищения-поздравления. Согласитесь, что ситуация для него сложилась, прямо скажем, жуткая – с одной стороны, он смертельно боялся Самого, а с другой – ему было стыдно перед другом, и не только за свое унижение, но еще и потому, что и сам-то он не был уж таким дураком, чтобы не понимать истинной цены происходящему не сцене. Но ситуация, несмотря на свою внешнюю жуть, была, в общем-то, для Верова-Правдина довольно будничной, привычной. То-ли от природы, то-ли в результате практического опыта он был страшным трусом, его с этой стороны можно было бы сравнить с боксером, пару раз побывавшим в нокауте, или, если пойти по пути литературы и языка и употребить метафору, он подходит под определение Вибранта, что равнозначно Дрожащему Согласному…

Этот незначительный эпизод в фойе, если бы кто-то услышал старого вероправдинского друга, был провозвестником дальнейшей судьбы постановки, столь триумфально начавшей свой путь к зрителю. А судьба эта складывалась так. На втором спектакле зал тоже был битком – молва о вчерашнем успехе постановки «На Обрате» уже на следующее утро прокатилась по всему Святоградску, и привлекла вечером в театр любопытствующую публику, которой, впрочем, пришлось смотреть пьесу на голом энтузиазме, так как им никакого банкета после окончания не светило, что, как известно, успеху спектакля не способствует. Мнение этих, вполне трезво оценивших то, что им показали, зрителей, было для широкой публики весьма авторитетным, в силу чего на третьем представлении ее оказалось в зале, прямо скажем, не густо. Причем, наиболее неосмотрительные смывались прямо с первого акта, а те, что похитрей, уходили после второго, когда в гардеробе уже не было такой большой давки. В дальнейшем святоградцы почему-то на «Скрипуху» не шли, и действующие лица не имели численного превосходства над зрителями лишь потому, что приезжим, в силу малочисленности в городе ресторанов, и полного отсутствия ночной жизни, просто нечего было терять, а вечер, особливо в плохую погоду, убить хошь-нехошь необходимо.

Неполное наполнение зала, конечно, сказывалось на доходах Отпетова, но не выглядело катастрофой – «Скрипуху» по команде Митридата Лужайкина успели поставить в театрах и многих других Епархий, так что денежки текли, по поводу чего Антоний Софоклов даже сочинил маленький стишок домашнего употребления:

– «И на душе моей

спокуха,

Когда везде идет

«Скрипуха»…

И ведь, действительно, тревожиться ему особенно было не о чем – рецензии уже все равно вышли, как и полагается, на следующий же после премьеры день – позже кто же их печатает, а что зритель потом поредел, знали только кассиры, да театральная администрация, ну разве что еще и актеры, которым это было не только морально тяжело, но ощущалось еще и физически при получении сдельной прибавки к твердому окладу жалования…

Однако бестревожное состояние Отпетова длилось, увы, недолго – на его горизонте замаячила вдруг новая премьера, как это ни печально, уже не его, а, что еще более огорчительно, его давнего и, чего греха таить, довольно-таки ненавистного конкурента – мирского драматурга Алексиса де Мелоне…

Алексис де Мелоне когда-то гремел на весь мир своими яркими, динамичными пьесами, в которых жили веселые и умные герои, а если показывались дураки, то это уже были полные завершенные идиоты – само совершенство несовершенства природы. Помнится, еще садясь впервые за «Скрипуху», Отпетов внутренне содрогался, воображая себе предстоящий двубой с этим автором за место на сцене. Но де Мелоне почему-то вдруг внезапно сошел со сцены сам, и это совпало как раз с моментом внедрения в театральную сферу самого Отпетова, то есть сразу же после вызова его к отцу Геростратию. Было ли это чистой случайностью или закономерно, Отпетов не знал, потому что просто этим не заинтересовался – не до того было, он в тот период только и делал, что лепил пьесу за пьесой, насыщая репертуар потребной продукцией. За золотое Отпетовское десятилетие или, точнее сказать, восьмилетие де Мелоне ни разу не проявился в театральном мире, пьесы его если и шли, то где-то на самой периферии, да и то старые, и создавалось впечатление, что он уже вообще больше ничего не пишет.

Но впечатление это оказалось, как теперь стало ясно, ошибочным – едва только начали исчезать наиболее характерные приметы упоминаемого периода жизни духовной, а если разобраться, и физической, как тут же появились одна за другой пьесы де Мелоне, судя по всему, все эти годы не вылезавшего из-за письменного стола, в который он и складывал все, за это время написанное, а было того не так уж и мало, раз оно так сразу появилось всей массой на свет божий.

Да, он был опаснейшим конкурентом, и возрождение его именно в этот момент несло с собой угрозу убить наповал «Скрипуху» – Антоний Софоклов чутким ухом уловил слова главного режиссера театра «На Обрате», сказанные своему завлиту: –» Надо посмотреть пьесу де Мелоне, и если она столь же хороша, как и когдатошние, то и у себя поставим – это нам позволит в кратчайший срок усилить и осовременить репертуар». Отпетов, к тому времени уже поднаторевший в театральных тонкостях, тут же смекнул, чем это ему грозит – пьесу новоявленного соперника немедленно включат в репертуар, и частота ее проката если и не затрет «Скрипуху» совсем, то, наверняка, сведет ее до одного спектакля в месяц, то есть, до того минимума, чтобы только не мог придраться Лужайкин, который может позвонить кому надо раз-другой, а больше не станет и не из-за нежелания помочь Отпетову, а потому, что уровень не позволит – так измельчаться ему типиконом запрещено, чтобы авторитет не скинулся.

Угроза таилась уже в самом названии пьесы – «История с экономической географией» – что и само по себе говорило об актуальности поставленных в ней проблем, а такое как раз в этот переломный период входило в моду. Отпетов приказал Минерве-Толкучнице кровь из носу добыть рукопись пьесы, но добывать ничего не пришлось, потому что она была напечатана в журнале «Дивадло», где порой печатались пьесы и самого Отпетова, но он в нем ничего кроме своего не читал, как не читал вообще где бы то ни было ничего, кроме собственных сочинений.

Прочтение подтвердило опасения – как пить дать возьмут к постановке в театре «На Обрате» – они, видно, только хитрят, хотят посмотреть, как в другом месте пройдет.

«Другим местом» был небезызвестный своими экспериментами, смелостью почерка и даже определенной лихостью на виражах театр «На Малой Бренной». Удалось также установить, что ставит пьесу хотя и не главный режиссер, но, что еще страшнее, его левая рука – молодой, но талантливый постановщик Мораторий Вопрос, похоже, что из живцов, иначе откуда бы взяться у него такой странной типичной фамилии. Минерва-Толкучница, проведя глубокую разведку и установив все это, сказала: –» Вопрос плохо не поставит, а как именно – нужно посмотреть, и чем быстрее, тем лучше, потому что когда состоится премьера, все будет уже поздно». Возникла проблема – кого послать на предстоящую генеральную репетицию или хотя бы на один из прогонов. Сам Отпетов и Минерва тут же отпали – их в этом театре не то что не любили, а попросту терпеть не могли. Неугасимовцев, особенно руководящих, там тоже знали в лицо, а доверить столь важное дело кому-либо из пешек было бы неосмотрительно – могли и продать при случае, – да и бесполезно – кроме продажности они еще и врать были здоровы, могли, чтобы угодить Самому, дать и неверную информацию по существу вопроса, что в данном случае так же принесло бы ущерб планируемой операции. Тут нужен был человек не очень заметный, «Малой Бренной» не знакомый, конечно же, неглупый и непременно абсолютно надежный, то есть совершенно свой.

И выбор пал на Парашкеву, как отвечающую всем этим параметрам. С немалым трудом и за большие деньги был добыт пропуск на генеральную. Парашкеву подготовила Минерва, составившая целый тест, где той предстояло только проставлять в клеточках плюсы или минусы. Потом ее свели со старушкой, которая должна была ее сопровождать – пропуск был на два лица, и если бы она пошла одна, это бы вызвало подозрения, потому что так не бывает. Старушка была совершенно бесцветная и только мотала головой, но зато с весьма важным знающим выражением на лице, что она отработала также под руководством Минервы-Толкучницы. От бабули этой требовалось создать Парашкеве фон и служить прикрытием. Парашкеву перед самой генеральной малость подгримировали, чтобы она особенно не бросалась в глаза своей природной яркостью, и в ней нельзя было узнать недавнюю хозяйку премьеры в театре «На Обрате».

Принятые меры блестяще себя оправдали – Парашкева беспрепятственно проникла во вражье логово и, никем не замеченная, выполнила свой высокий долг. Вернувшись, она долго и подробно, в деталях рассказывала свои наблюдения.

– Народу было совсем, совсем мало, – обрадованно начала она свое сообщение, – ну, прямо только один партер, а начиная с амфитеатра и дальше, все места даже накрыли чехлами, чтобы зря не пылились…

– Это нормально, – резюмировала Минерва, – на генеральную у них зовут только совсем своих людей…

– Ну, конечно, своих, – подхватила Парашкева, – как это я не сообразила – они там все друг друга видно знали, потому что между собой перездоровывались, раскланивались, по имени-отчествам величались… И все больше пожилой народ, вроде приданной мне бабули, так что мы в них вписались в лучшем виде… И что свои, еще видно, так как хлопали много посредине действия, когда кто-то что-то здорово скажет. И антракт был очень маленький, даже буфет не работал…

– Это тоже нормально, – подтвердила Минерва, – на генеральной так и положено, тем более это всегда днем, и буфет отдыхает перед вечерним спектаклем.

– Но только пьеса в целом, видно, никому из них не понравилась, – продолжала Парашкева, – это я потому сужу, что когда кончился финал, никто не стал хлопать, долго-долго все молчали, а только потом, наверно, спохватились и, чтобы уж совсем своих не расстраивать, начали хлопать очень сильно – неудобно вроде им стало, как никак пригласили, да еще и на бесплатные билеты…

– Это плохо, – расстроилась Минерва и повторила, – очень плохо!

– Что ж тут плохого? – удивился Отпетов, – раз не хотели хлопать?

– Плохо, что не сразу захлопали, это не потому, что не хотели, а потому, что не могли, значит наоборот, проняло их сильно…

– Да нет! – затараторила Парашкева, – тогда бы они цветы понесли, многие там с цветами были, но не понесли, на сцену не выбегали, и артисты, конечно, поняли, что не нравится – даже не вышли на аплодисменты, хотя им, для виду, наверное, еще немного похлопали…

– Я и говорю – плохо, – настаивала Минерва, – цветы они им за кулисы унесли, – на генеральной всегда так делают, и выходить не принято – не спектакль же… А говорили промеж себя что?

– На словах-то они сильно выражали свои восторги: – «Ах, какая прелесть!»,» Непременно пойдет во всех театрах», «И, несомненно, с повсеместным и безусловным успехом!».

Только я подумала, что это они для виду высказываются, чтобы никто ни про кого потом ничего никому сказать не мог, что, мол, посмотрели задарма, да еще и похвалить не пожелали… Вроде бы как протокол соблюли…

– Не протокол, а этикет, – поправила Минерва, разбирающаяся в театральных обычаях, и подытожила:

– Дело не только плохо, а хуже некуда – все приметы налицо – «История» демелоновская приглашенным понравилась и даже их потрясла, раз долго молчали. Не смотрите, что там бабушек было много, кроме них и еще кое-кто присутствовал, а кто именно, мы не знаем, Парашкеве-то в лицо все незнакомы. А бабушки эти не такие простые, они хоть и одуванчиковые, да одна к одной ценители – их потому и приглашают, что по ним, как под микроскопом качество видно, на них всегда и выверяют – стоящая постановка или так себе…

– Да какой же может быть успех, – не сдавался Отпетов, – если у него, можно сказать, под самый занавес главного героя убивает?

– Эх, батюшка-владыко, – завела горестно глаза Минерва, – да я бы тебя при малейшем плюсе в нашу сторону тут же бы обрадовать хотела, только поверь моему опыту – как есть минус к минусу. Зритель не тот пошел, не желает хрюкать, что ему теперь не толкуй… Им и хороших концов не стало надо, всем теперь правду жизни подавай – чем пьеса хуже кончается, тем для них лучше, и чем непонятней, на чем завершилось, тем у них модней – больно стали любить сами все додумывать, у них это называется дать простор публичной фантазии. Так что ты уж лучше на старые привычки не рассчитывай – если мер своих не примем – пойдет эта пьеса по белу свету, да еще и со звоном…

– Так что же делать будем? – озаботился Отпетов.

– Срывать надо ихнюю премьеру – громить и рушить!

– Легко сказать… А каким макаром?

– Если бы я знала… Прежде достаточно было стукнуть в нужную инстанцию, и тут же поступала команда: – «Притормозить», а как притормозили, там уж и зарубить не бог весть какая проблема…

– А давайте пойдем и обсвищем! – предложила Парашкева.

– Не способ! – Минерва даже головой закрутила наподобие лошади, которой овод забрался в ухо. – Во-первых, нас все узнают и поймут, в чем дело, да потом и накостылять по шее могут – там ведь демелоновских поклонников будет невпроворот, не говоря уже о поклонницах, которые не только щипаться горазды, а и глаза могут повыцарапать за своего кумира…

– А я думал, его уже забыть успели, – огорчился Отпетов.

– Как бы ни так! – как раз наоборот, как с цепи сорвались, решили, видно, встретить его возвращение с великой помпой, а как помешать этому – ума не приложу… – сокрушенно развела Минерва своими пышными ручищами.

– А, может, наймем свистунов-то, – робко предложила Парашкева.

– Ненадежно, – усомнилась Минерва. – Могут деньги взять и просидеть молчком, не осмелиться, а чтобы деньги не вперед теперь никто не соглашается… Да и потом, не дай бог, наряд соблюдатаев вызовут, так их вмиг взашкирку выволокут и на правеж представят, а те тут же нас и продадут на корню. Нет, надо что-то другое сочинить, а вот что… И времени совсем впритык – до премьеры-то и трех суток не осталось…

Так и разошлись они в тот день, никакого решения не приняв и душ своих ничем не успокоив. И не успели сморгнуть глазом – один день пролетел. Отпетов весь его проездил, как чумовой, кучу народу разного повидал, с одними советовался, других озадачивал, но вернулся в «штаб-квартиру», которую по прежнему имел у своей маменьки Анамалии, безо всякой сколь-нибудь путящей идеи.

Пыхтя и отдуваясь, рухнул он на диван, стянул с себя пропаренный пиджак, устало раскинул руки по диванной спинке, не глядя, вслепую сбросил с ног тяжелые лаковые туфли, с наслаждением пошевелил слипшимися пальцами ног – они поочередно взбугрили переливающийся влажными пятнами нейлон носков, и мрачно засопел.

Анамалия сморщилась, недовольно повела мясистым носом и неодобрительно покачала головой, а Элизабета фыркнула, чихнула и сказала без обиняков:

– Ты бы што ли ноги помыл, батюшка, а то аж в трохеях свербит от ихнего духу, прямо хоть святых выноси!

– Оно, конечно, дух есть, – подтвердила Анамалия, – сынок мой отродясь телом здоров был, а в здоровом теле – здоровый дух…

– Может быть и здоровый, даже пускай святой, но если он дал утечку, то держись! Мужик вообще, какой бы он телом ни был, всегда с ног аромат дает… – со знанием дела уточнила Элизабет.

– Так впустую весь день и пробегал? – спросила Анамалия. – Неужели совсем уж ничего придумать нельзя?

Отпетов скучно посмотрел на мать и устало закрыл глаза, как бы согласившись: – «Впустую и ничего…».

– Где же твои умники-советники?! – разозлилась Анамалия, – Прикармливаешь их, поишь на казенный счет…

– Эврика… – тихо, почти шепотом перебила ее Элиза и чихнула. – Эврика!!! – заорала она вдруг во весь голос, так, что сразу стало ясно – какая-то ее мысль созрела окончательно.

– Уточни! – потребовала Анамалия.

– А чего тут уточнять? – важно ответствовала Элиза. – Разуть их надо, вот и все…

– Кого? – не поняла Анамалия.

– Как кого? – Элиза сделала большие глаза, словно дивясь непонятливости своих собеседников. – Ясное дело, мужиков…

– Каких мужиков? – все еще не могла взять в толк Анамалия.

– Да в театре! Которые на премьеру придут… Представьте-ка себе на минуточку, что будет, если всех мужиков в театре разуть, – от одного уж, сами говорите, здоровый дух, а ежели умножить – крыша поднимется, а уж в зале-то ни в жисть не усидишь!

– Виват Элизабете! – взревел Отпетов, но вдруг осекся и поскучнел. – Как же их всех разуешь? Они же не дадутся…

– А зачем всех-то? – удивилась Элиза. – Достаточно внедрить на премьеру десятка два своих агентов-антиклакёров, раскидав их по всему залу, и именно этих реагентов-клаакеров по секретной команде враз разуть – остальная публика сама и разбежится – на что хошь поспорить могу… Только мужиков предупредить: – дня три – ни воды, ни мыла!

– Какие три дня! – закричал Отпетов, – У нас в распоряжении только сутки остались…

Верно, забыла я… – огорчилась Элиза.

Однако семя ею уже было брошено и, попав на благодатную почву деятельной энергии Анамалии, тут же взошло:

– Найдем готовых озанаторов! – заявила она. – Пахучий мужик – не дефицит! Надо припомнить всех клиентов…

– Усложняешь задачу, – резонно заметила Элиза, – их придется разыскивать, проверять текущее состояние, а всех не перенюхаешь, тем более, что времени в обрез. Нечего мудрить, просто возьмем и наймем строителей…

– А на кой они нам хрен сдались? – не понял Отпетов, – да и профессия не обнадеживающая – у них теперь в каждой бытовке душ… А нам, тем более, не строить требуется, а, сама знаешь, – наоборот – рушить…

– Я-то знаю, а вот ты, хоть и драматург, а от народу за тыщу верст живешь, уже и лексики евойной не знаешь, В языке в наше время великие перемены идут, и у правословных строитель теперь не только тот, кто строит, но и те, что страивают – в монопольке по трое комплектуются, это у них уже и как пароль: – Один говорит: – «Строим? «, а два других отзыв дают: – Строим!». А уж эту публику и проверять не придется – ноги у них, это уж точно, в большом порядке…

Мысль эта была признана гениальной и принята на вооружение, только число реагентов решили довести до сорока – чтобы с гарантией.

На следующее утро – в день демелоновской премьеры – Тихолаев с Многоподловым были откомандированы для массовой закупки билетов. Однако в кассах театра «На Малой Бренной» массово выдать билеты почему-то категорически отказались, и им пришлось звонить в «Неугасимую» – вызывать подкрепление. Минерва тут же выслала нужное количество служителей, но пока они ехали, едва не провалилась вся операция – билеты шли нарасхват, и наши заготовители чуть-чуть не погорели – брали, буквально, последние. К счастью, места оказались в разных точках зала, что совпало с Элизиной идеей. Всего было закуплено билетов тринадцать раз по три вместе и один билет отдельно – дорогой, в пятом ряду. Он, правда нарушал общую систему, построенную на боевых тройках, но в то же время сбивал опасное итоговое число 13, тем более, что команда была дана ровно на сорок билетов, и ослушаться ее никто бы не решился, полагая, что у начальства могут быть какие-то свои, не просматриваемые подчиненными, соображения. Но в данном случае никаких таких соображений не имелось – просто сказалась привычка к округлению чисел, впрочем, ошибка была квалифицирована как достоинство непредвиденности – Анамалия резонно подметила, что в их плане оказалось непредусмотренным, кто же будет координировать разрозненные действия строителей. Промах тут же был исправлен – в состав команды постановили ввести Капитана-Наставника, на которого должно было быть возложено общее руководство предстоящей операцией.

Срочно вызвали Тишку Гайкина, в помощь ему выделили того же Многоподлова, прихватившего для пособления своих «верняков» – Жана Кизяка и Котю Самокалова, и полномочная бригада отправилась в зону ближайшей к театру «На Малой Бренной» монопольки, где и приступила к вербовке жрецов Вечнозеленого Змия. Первым зафрахтовали Капитана-Наставника, который оказался именно таковым и по влиянию на «змеевиков», и по своей бывшей профессии, с которой он не так давно, по его собственному выражению, «списался на пенсион» и, сойдя на берег, отдрейфовал в Святоградск, потому что уже вошел в тот возраст, в котором «любят море с берега, а корабль на картинке». Капитан был в искомой торговой точке единицей самостоятельной, ни с кем не комплектовался, считая ниже своего достоинства делить «айн зе ботл» на трижды восемь булек, и всех слабаков, не могущих заглотать «единую и неделимую», называл» салагами «.

Он сам набрал себе команду и оговорил с посланцами Отпетова все условия работы. Держался он крайне самостоятельно и солидно, без суеты, не мелочился и даже отказался от аванса-задатка, резонно заметив, что в случае такового не может гарантировать спокойствия на борту и не сбережет свой экипаж до вечера в вертикальном положении: – «Утреннюю плепорцию они уже приняли, а на предвкушении вечерней я их до конца работы в форме держать буду». Это предложение было принято положительно, осталось только договориться об оплате труда. Капитан-Наставник запросил по три монеты и по «айн зе ботл» на рыло для каждого зеленозмийца, а себе дополнительно еще тридцать монет и плюс «ту зе ботл» – но при условии успешного выполнения задания: – «Мне лишнего не надо, а мое – отдай, не греши?! Потому что не оплаченный труд – есть эксплуатация! Сверх же общей ставки беру за руководство, потому как несу ответственность не только за то, чтобы все было сделано, но и чтобы сделано было качественно, а за качество положена надбавка-премия в размере основной типовой ставки, помноженная на то, что с меня как руководителя спрашивается за всех подчиненных, хотя бы и временных, что еще труднее».

Многоподлов начал было торговаться, надеясь урвать из отпущенного лимита кое-что и для себя, но Капитан-Наставник остановил его разглагольствования, сказав: – «Фикст прайс», и подкрепил свои слова характерным, но непередаваемым на письме жестом. Признав, что обе стороны в системе «Деньги – товар – деньги» имеют риск, как по исполнению, так и по оплате, высокие договаривающиеся стороны сошлись на том, что свое джентльменское слово они подкрепят следующим образом – перед началом спектакля подрядчик получает наличными сто двадцать монет, которые обязуется раздать своей палубной команде, а по завершению операции по выходе из театра каждому будет вручена бутылка пшеничной. Капитану же Наставнику при наличии точного исполнения условий задания – затребованные им надбавки.

Дальнейшее подтвердило, что хорошо продуманная, правильно спланированная и точно выполненная работа дает и отличные результаты.

В соответствии с разработанным графиком, через пять минут после того, как в зале погас свет и пошел занавес, сидевший в центре пятого ряда предводитель флибустьеров взмахнул программкой и стал обмахиваться ею на манер веера, и почти одновременно, во всяком случае, буквально через несколько секунд, по залу поплыли густые, и не побоюсь этого специального термина, – густопсовые волны характерного запаха. Первоначально это не вызвало в зале никакой реакции – публика, видимо, решила, что это ей почудилось, но, спустя несколько мгновений, там и сям надрывно заскрипели кресла – зритель тревожно заворочался и начал озираться на соседей. Еще чуть погодя, по залу пошел весьма неодобрительный шумок, и те, кто сидел на крайних местах, стали вышмыгивать и скрываться за прикрывавшими запасные выходы портьерами. Однако основная масса публики крепилась, и, надо отдать ей справедливость, держалась стойко. Но и ее хватило ненадолго – многие из пиратов настолько вошли в свою роль, что, как это часто и бывает в театре, понесли, или, иначе говоря, стали выдавать отсебятину. Зритель не выдержал и повалил из зала уже в середине первого акта. Актеры не понимали, что происходит, но продолжали, как ни в чем не бывало, играть, проявляя завидную выдержку – они на своем веку чего только не видали… Зал пустел на глазах. Если бы кто-нибудь взглянул с балкона в партер, то мог бы заметить, как в отдельных местах зала постепенно образовывались некие круглые проплешины-пустоты вокруг каких-то людей, потом эти проплешины понемногу соединялись, заливали все большую и большую территорию, пока, наконец, среди половодья пустоты не осталось тринадцать островков-троиц и самостоятельная зрительская единица в центре пятого ряда. Когда последняя встала, за ней, как по команде, поднялось и потянулось к выходу удивительно организованное население таинственных островков.

Но никто с балкона не смотрел и этого не заметил, потому что люди с него бежали еще до полной загазованности партера – в силу физического закона перемещения воздушных масс в зависимости от разности их температур. Да если б кто и проявил наблюдательность, то все равно ничего бы не понял – среди зрителей находился только один человек, который бы мог дать разъяснения по этому вопросу, но им был Тишка Гайкин, протырившийся в театр без билета, да и тот в разгар атаки рванулся в вестибюль, откуда дал по телефону-автомату условное сообщение об успешном ходе биологического наступления на зрительскую массу, после чего выбежал из театра и нырнул в большой черный автомобиль, стоящий за углом.

Когда театр столь внезапно опустел, началось экстренное расследование. Мораторий Вопрос немедленно позвонил в Магистрат по Соблюдению, и оттуда прибыл дежурный, тут же опросивший актеров и свидетелей, которыми оказались три замешкавшихся в гардеробе контрамарочника. Однако, кончик ниточки высунулся совсем не с той стороны – шофер Моратория Вопроса, приехавший за своим начальником, рассказал, что из большого черного автомобиля, который он видел за углом театра, какие-то неизвестные выдавали выстроившимся у машины людям по бутылке каждому. Шофер в шутку спросил, не достанется ли и ему, на что ему было отвечено непонятно, что, дескать, «каждому по труду», после чего его, как водится, послали куда надо…

Дежурный по Соблюдению тут же кинулся за угол, но машины уже и след простыл, что навело его на мысль о необходимости вызвать оперативную группу, которая вскоре примчалась, пробивая себе путь в транспортном потоке периодическим разбойничьим свистом, издаваемым какой-то штукой, прилаженной на крыше их микробуса. Опера никого ни о чем расспрашивать не стали, а запустили в зрительный зал остроносого Барбосевича, который обиженно гавкнул, пустил слюну и тут же потащил человека, привязанного к нему длинной плоской вожжой, вон из театра, заставив того бежать за ним на этом буксире до ближайшей монопольки, где немедля кинулся к ее завсегдатаям и стал хватать их за обувки, а некоторых, кроме того, и за штаны.

Так как корсары, вернувшись в родную гавань, считали свою миссию выполненной, то они тут же принялись за освоение честно приобретенных материальных благ, и в бутылках у них к моменту появления следствия уже мало чего оставалось. Вследствие этого, следствие, начатое оперативной группой, стало быстро продвигаться вперед, тем более, что зеленые рыцари Черного Роджерса никаких обязательств хранить тайну операции на себя не брали, и совесть их в этом смысле была кристально чиста. Через полчаса все было ясно, как божий день, кроме личностей, являвшихся работодателями – ни Тишка Гайкин, ни Многоподлов Капитану-Наставнику, естественно, не представлялись, координат своих не оставляли, и куда они девались после того, как произвели полный расчет, никто не знал, как, разумеется, и того, откуда они, собственно говоря, вообще взялись.

Поскольку деяние строителей ни под какую статью наказательного кодекса не подпадало, и состава преступления в их действиях найти не удалось, следствие было прекращено, и дело производством начато не было…

Дождавшись Тишкиного звонка, подтвердившего провал вражеской премьеры, Отпетов тут же дал Минерве команду к опаскудству Алексиса де Мелоне, каковое уже – надо признать ее оперативность – было заготовлено в виде разгромной рецензии, и Минерве оставалось только присобачить к ней хлесткий заголовок, свидетельствующий о немалой эрудиции автора: – «Веди, вини, фуги!» – «Пришел, увидел, убежал!». Рецензию тут же спустили тремя этажами ниже – в наборный цех, и менее чем через час она была вставлена в номер «Неугасимой лампады», уходящий в печать.

К утру первая партия выходящих из брошюровки журналов поступила в Святоградскую розницу. Но и на Малой Бренной не дремали – в утренней же справочной радиопередаче было объявлено, что премьера, прерванная по техническим причинам, повторится, и вчерашние билеты действительны на сегодня, но подлежат перерегистрации не позже чем за два часа до начала спектакля – лично или по телефону. Перерегистрацию прошли примерно три четверти зрителей – часть публики была приезжей, часть потеряла билеты, а иные просто не слышали радиообъявления, и потому недостающее количество билетов было пущено в повторную продажу. Отпетов и его ближайшие помощники утреннего радио не слышали, так как отсыпались после экстренной ломки готового номера и небольшого внутреннего банкета, имевшего место в Отпетовском кабинете, где обмыли столь сладостную победу, почему они и не удивились, что посланная на Малую Бренную Элиза тут же вернулась с билетами, купленными безо всякой давки – победителям захотелось получить дополнительное удовольствие путем лицезрения пустого зала поверженного противника. Однако, насладиться таковым зрелищем им не пришлось – театр к их изумлению был полон – несмотря на малое для реализации время, все пущенные в кассах билеты были мгновенно распроданы: – не забыт был, нет не забыт мирской драматург Алексис де Мелоне!

В театр кинулись даже те, кто по каким-то обстоятельствам откладывал встречу со своим любимцем на ближайшие спектакли – слух о каком-то несчастье, произошедшем на премьере, по городу уже циркулировал, хотя поклонники автора, раскусившие затею завистников, и держали язык за зубами. Но, как известно, утечка информации случается даже там, где она охраняется более действенными мерами, нежели любовь к ближнему, и поэтому все истинные ценители высокого искусства тут же поспешили оказать автору и театру свою моральную поддержку. В силу вышеперечисленных обстоятельств Антоний Софоклов со свитой оказались в ситуации, которую они меньше всего ожидали – не только зал был полон, но еще и почти каждый из присутствовавших запасся пышным и ярким букетом свежесрезанных цветов, разливших такое благоухание, что через него уже не смог бы пробиться никакой другой запах. И уму не постижимо, как в этой обстановке сумел выполнить свой профессиональный долг уже известный нам остроносый Барбосевич, предусмотрительно привезенный в театр для профилактики возможного повторения нравственного вывиха, могущего быть квалифицированным, как покушение на органы наружных чувств с целью травмирования одной из муз. Барбосевич перед началом спектакля был пропущен через междурядья на предмет обнаружения потенциальных злоумышленников, только сделано это было с опозданием на сутки, поскольку операция, как это стало теперь ясным, являлась разовой.

Но никакие усилия, приложенные с благими намерениями, не оказываются абсолютно бесплодными – тонкий нюх Барбоса выявил, а грубые руки соблюдатаев вывели из зала под улюлюканье присутствующих трех подозреваемых – ими оказались, как это ни прискорбно, известный драматург Антоний Софоклов, его постоянный друг и сподвижник Многоподлов и, что несколько путало клиническую картину, как ни странно – Чавеллу Шкуро, по половому признаку никак не подходившую под густопсовость. Однако, чуткий пес все-таки насторожился, заметив за ней некий отдаленный припах, который ему не глянулся, и природу которого он в силу медицинской необразованности определить не смог, но и не просигнализировать о своих опасениях, будучи отлично выученной розыскной единицей, посчитал недопустимым.

Чавелла, к ее чести, ничего такого не злоумышляла и попала в конфуз по чистому недоразумению, а вернее сказать, из-за своей наивной веры в предпочтительность средств косметики перед водой и мылом. Были, правда, у нее недоброжелатели, пустившие слух, что Чавелла много духовитее, чем положено по природным нормам, и что, будто бы, Природа, спохватившись, решила исправить свою ошибку, для чего наделила грешную дочь третьей почкой, но мера эта, мол, оказалась недостаточной, потому что в Чавелле, де, содержится столько антивещества, что для нейтрализации его требуется целая аэрационная станция, если не поля очистки. Можем заверить читателя, что все эти россказни – чистой воды враки, просто Чавелла, вместо того, чтобы мыться, постоянно носит при себе косметическую сумочку, набитую самыми эффективными ароматизирующими средствами, а когда они начинают иссякать, затевает очередную косметическую командировку в страны-производительницы. Об одной из таких мы уже упоминали где-то раньше. Кстати, в той поездке у нее произошла беседа с фирмачами, в ходе которой те предупредили ее, что приобретаемые ею препараты наносятся на чисто вымытое тело, на что Чавелла резонно заметила: – «На вымытое – только добро переводить – вымытое и так не пахнет!». На что ей не менее резонно было отвечено: – «Духи не заменят мыла!». И даже красивый плакатик показали – с выходящей из коробочки духов «Каменный цветок» мраморнотелой Дюймовочкой. Но Чавелла недаром прошла в факультативном порядке полный курс нахалистики, – ее таким примитивным способом на гоп-стоп не возьмешь, – она им тут же засадила цитату из какой-то научной книги: – «Водное омовение – это пережиток древних верований, связанные с почитанием воды…», на что они только руками развели. Может быть, она и зря не послушалась их советов – люди эти были все-таки знатоками своего дела… Но это уже разговор другой, и он может увести нас слишком далеко от предмета нашего рассмотрения.

Дубль-премьера демелоновской «Истории» удалась блестяще, и все последующие спектакли шли уже под аншлаг. Отпетов бился в истерике и никак не мог понять, кто тянет Алексиса де Мелоне – ведь было точно установлено, что никаких звонков сверху в театр «На Малой Бренной» не было, как не поступало и письменных распоряжений, а пьесу приняли сходу – просто вот принес, и приняли… Антоний Софоклов на своем личном опыте точно знал, что так не бывает, и неясность вопроса его долго бесила…

А сейчас нам предстоит новый скачек во времени – замысел построения нашего Жития требует перенестись еще на несколько лет вперед и сосредоточиться на событии, сыгравшем, насколько известно, роль сигнальной трубы, исполнившей команду – «Тревога!», команду, услышанную, но не получившую должной оценки со стороны тех, кому она адресовалась, вследствие чего не было дано и должного отпора тем, против кого требовалось решительно выступить по этой команде.

Читатель снова может посетовать, что мы по своему произволу швыряем его с одной волны на другую в океане бурного века. Ну ладно, скажет он, вы нам закатили шесть возвратов в прошлое, а теперь, начинаются вещи обратные – какие-то временные провалы в несколько лет… Как же нам уследить за общей линией?

Не пугайся, дорогой читатель, все будет нормально, ибо делается это исключительно в твоих интересах – именно так легче всего разобраться в узловых моментах биографии такой сверхтворческой личности, каковой является Антоний Софоклов, а то, что нами сейчас пропущено, непременно восполнится в свое время, то есть как раз в тот момент, когда такая компенсация будет своевременной и по-настоящему необходимой.

Итак, спустя несколько лет, в редакции «Неугасимой лампады» тревожно взревела сирена боевой тревоги, и затрубили рога ярости. Гонцом, принесшим дурную весть, на сей раз, оказался Тихолаев – он вбежал в кабинет Настоятеля и, выражая на всем незаросшем бородой пространстве своего лица предельное возмущение и, спрятав под бороду злорадную ухмылку, шлепнул на стол перед Отпетовым свежий теплый и пахучий новенький номер злокозненного журнала-поперечника «Божий Мир»:

– Вот, полюбуйтесь очередным свинством этой братии!

Отпетов схватил толстую книжку журнала, судорожно врылся в страницы, нашел искомое место, пробежал расширившимися глазами первые строки, и дрогнули стекла в окнах от его звероподобного вопля: – под рубрикой «Наши рецензии» чернел набранный самым крупным, плакатным кеглем заголовок: – «Почем опиум..?». А между рубрикой и заголовком красовался совсем небольшой врез, вопреки традиции, не безымянный редакционный, а подписанный ни кем иным, как самим Творцовским. Во врезе полужирным шрифтом были броско выделены слова: – «Небезызвестный сочинитель Антоний Софоклов, урожденный Отпетов, продолжает свой опустошительный набег на сценические левады многострадального правословного театра…».

Тихолаев, заметив, как багровеет бугристый затылок шефа, тут же выхватил из нужного шкафа нужный пузырек и накапал в коньячную рюмку двойную дозу какой-то зеленой жидкости, которую Отпетов, не видя, проглотил. Через несколько секунд затылок его постепенно приобрел свой нормальный розоватый оттенок, а еще чуть погодя, он и сам обрел свое обычное равновесие, и только после этого погрузился в чтение.

Мы не решаемся отделаться здесь пересказом статьи, нам кажется, что читателю будет полезно прочитать ее целиком – она того, ей богу, стоит уже хотя бы потому, что это первая фундаментальная рецензия, написанная человеком, не принадлежащим к ближайшему окружению самого Антония Софоклова, и не носит характера восторженно-воспевательного, а скорее даже наоборот. Случались, конечно, и до нее рецензии для Отпетова неприятные, но появлялись они довольно давно и касались каких-то отдельных его произведений, а тут вдруг после долгого и затяжного молчания «Божий Мир» предоставил под нее невиданно широкую площадь, и, видимо, поощряемый этим обстоятельством, рецензент начал растекаться вширь и зарываться вглубь если и не всех, то, во всяком случае, многих Отпетовских сочинений. Именно поэтому мы и приводим эту статью целиком, уповая на терпение той части читателей, которая решила до конца проникнуть во все детали и закоулки нашего Жития, и, обещая не сердиться на тех, кто следит за одним лишь развитием событий, в нем описываемых – в конце концов, каждый читатель вправе выбирать из любой книги то, что ему больше импонирует и не загружать свой досуг вещами, ему не интересными – последним мы рекомендуем перескочить через этот кусок, тем более, что за ним уже остается всего несколько страниц до конца, то есть до того самого места, которое определено пределом нашего плавания по неспокойному морю духовной словесности.

Мы хотели бы поставить точку, не доплыв до того заколдованного треугольника, где штили сменяются штормами, а, обойдя подводные рифы, можно нарваться если и не на айсберг, то со всей вероятностью на крейсирующий в районе самых оживленных маршрутов корвет джентльменов литературной удачи.

Ну, терпеливый читатель, соберись с последними силами – уже виден далекий, но все же приближающийся с каждой строкой берег, достигнув которого, можно с полным правом крикнуть: – «Земля!»… Ведь то, что только маячит на горизонте, бывает и миражом, и утверждать, что видишь землю, лучше всего, ступив на нее. Тебе осталось только собрать все свое мужество и преодолеть последнее опасное место на твоем пути – обрушивающуюся на упрямую стену рифа долгописания пенную полосу прибоя любознательности, за которым тебя ждет гарантированно-твердая суша нового ведения. Конечно, через этот коралловый барьер можно перемахнуть и с закрытыми глазами, отдавшись на милость слепой волны, но все же, пожалуй, лучше довериться грудастому баркасу, ведомому, по всему видать, опытным лоцманом, давшим своей храброй скорлупке странное и несколько тревожное название:

«Почем опиум?»…

«…Почем опиум для народа?» – вопросил популярный отрицательный литературный герой, но ответа, как известно, не получил – служитель культа, коему сей вопрос был адресован, согласно тексту романа, безмолствовал. Может быть, он расценил его как риторический или просто увидел в нем лишь веселую шутку своего конкурента, только как бы там ни было, а вопрос остался без ответа, иначе говоря – повис в воздухе. Поэтому наше право – задать его вновь, пусть даже и не тому служителю культа, а совсем другому, да и культа не того, что, впрочем, не имеет никакого значения, ведь цена опиума наверняка одинакова в любом из культов, так как и назначение его всегда одинаково – затуманивать мозги. Конечно, тут все зависит от дозы – если она мала, то опиум – лекарство – усыпляющее, успокаивающее, облегчающее страдания, а прими его чуть больше, и хана – чистый яд! Но при всем нашем праве на задавание вопросов, на этот отвечать нам придется все-таки самим, потому что и наш служитель культа не пожелает с нами разговаривать, на что нам, честно говоря, наплевать, мы можем и без него, сами ответить себе на свой вопрос – так много материалу для этого дают нам его произведения. Тут даже не потребуется привлекать весь его творческий арсенал, что было бы и непосильно – достаточно ограничиться анализом одной лишь драматургии, а к другим, побеспокоенным им родам и видам, мы будем обращаться только для проведения вспомогательных операций.

Впрочем, вот уже с самых первых строк и понадобилось вернуться к началу его творческого пути – к одному из серых кирпичей – назовем его условно «Силикатом» – вышедшему в период лихолетья и подписанному еще фамилией Отпетов. В этом «Силикате» среди многих других сомнительных по своему качеству виршей имеется стишок, являющийся для автора вторым программным произносом. Первый – «Начхай» – нынешней читающей публике почти не известен, как и сборник, в котором его можно видеть. «Силикатам» повезло больше – они есть кое-в-каких библиотеках, где получить их проще простого – они там целехоньки и девственно чисты – даже на формулярах ни малейшей помарки. Но если» Начхай» провозглашал жизненное кредо автора, то в стихотворении «Слова и звуки» Отпетов изложил свои принципы взаимоотношений с литературой в чистом виде, как таковой:

– Что на планете есть курганы,

Так это просто благодать,

И для того при них туманы,

Чтобы сподручней рифмовать.

И для того моя кобыла

Таскает хвост промежду ног,

Чтоб ей бы им удобней было

В стихах цеплять за полынок.

И для того родятся люди,

Чтобы читать, что я творю,

А кто меня неправо судит,

Того с позиций я громлю.

И вообще слова и звуки

Лишь для того Господь нам дал,

Чтоб им, выкручивая руки,

Я умножал свой капитал…

Каждому, кто прочтет эти строки, становится ясно, что рассматривать творческие достижения Отпетова – Антония Софоклова следует именно под углом этой его собственной литературной программы. И тут, несколько забегая вперед, на вопрос – оказался ли наш рецензируемый или подрецензурный последовательным в своей деятельности на поприще правословной словесности или отклонился от намеченного курса, – мы отвечаем точно и определенно – да, он твердо и неуклонно плывет в фарватере, или, иначе говоря, в стремени своих устремлений, которых не менял и менять не собирается. Он на редкость стабилен в рифмах, образах, типажах, конструкциях, не отягчает себе ума сомнительными поисками форм и приемов, плакатно прямолинеен в высказываниях, а если и меняет порой галсы, то только в точном соответствии с очередным поворотом фарватера-стремени. Это последнее достоинство Антония Софоклова очень метко подмечено его неизменным биографом и публичной рецензенткой, вынесшей главную линию жизни своего кумира в заглавие сотворенной ею монографии: – «Виляние стремени».

Как вы, видимо, догадались, мы имеем в виду Минерву-Толкучницу – верную сподвижницу Отпетова, взявшую себе в нужный момент второе имя, но поставившую его на первое место, дабы подчеркнуть свое близостное отношение к искусству и безусловную преданность патрону – в этом аспекте ее предъимя следует считать произведенным от слова» минёр «, на что она неоднократно указывала самому Отпетову: –» Не забывай, батюшка, что я твой минёр – и проход в минном поле тебе проложу, и проволоку колючую поперекусываю, и фугас под кого надо подсуну…». Кого кого, а уж ее-то трудно заподозрить в недоброжелательстве или несправедливости в отношении Антония Софоклова, и поэтому давайте посмотрим, что говорит о нем она сама.

Книга, на которую мы только что сослались, начинается следующими словами: –» В творениях Антония Софоклова, как в зеркале, отразилась сама жизнь…». А ведь как точно наблюдено – именно как в зеркале! Зеркало-то строит обратное, вывернутое, а значит и искаженное изображение, оно дает нам превратное представление о предмете, и, кроме того, сбивает с толку обманным расстоянием! В соответствии с этим и присущий всем произведениям Антония Софоклова розовощекий супероптимизм находится в вопиющем противоречии с действительным положением вещей в реальной жизни. Розовощекость вообще далеко не всегда является признаком здоровья, даже физического, не говоря уже о здоровье душевном или духовном, и румянец у людей, хоть немного поживших на свете, мы обычно характеризуем как лихорадочный. Если же посмотреть, с помощью каких средств реализует этот автор отражение действительности, как он играет своим зеркалом, пуская им в глаза читателю слепящие зайчики «солнечной выворотки», то сразу обнаруживается не просто примитивная техника, а полная раздерганность, раздрызганность и расхлябанность стиля и грамматики, при которых трудно говорить о литературе вообще и драматургии в частности. Нам достаточно обратиться к небезызвестной поэме «Чао», чтобы увидеть редкие перлы элементарной безграмотности и полной беспомощности в технике стихосложения. А ведь предполагается, что писатель должен знать грамматику – уж даже не язык! – ну, скажем, хотя бы в объеме церковно-приходской школы. Тем временем нам точно известно, что подрецензурный окончил Духовно-учительский семинариум, откуда вышло немало вполне образованных и даже талантливых пастырей и пестователей умственно-интеллектуальной деятельности подрастающего поколения правословных масс, а кое-кто и выбился в довольно известные сочинители или в иные деятели отечественной литературы.

Теперь, покончив с предварительными общими замечаниями, давайте перейдем к рассмотрению творческих потенций и им подобному в драматургических произведениях Антония Софоклова.

Даже при самом поверхностном их изучении бросается в глаза, что адресованы они аудитории того периода, из которого мы вышли так примерно с тысячу лет тому назад, будь все это написано именно тогда, мы могли бы еще расценивать подобные творения как любопытное наследие графоманов периода раннего мезозоя – ведь чуть позже, на заре нашей грамотности и письменности люди царапали на абсолютно необлагороженной бересте весьма складно и умно выраженные мысли. Кстати, та же Минерва-Толкучница, просматривая деятельность своего непосредственного начальника за более-менее значительный период, вынуждена как-то оправдывать эту его ископаемую примитивность, для чего пытается развить целую теорию восхождения литературы от такого же примитива и связать рост Антония Софоклова с ростом и развитием самой литературы, отыскивая между ними некую закономерную параллель. Задача, взятая ею на себя, неимоверно трудна – она ложится тяжким бременем на ее память – ведь приходится все время следить, как бы не сбиться на правду – когда врешь, часто забываешь, что ты сказал даже час назад, вот у нее и получается, что несколькими страницами ниже, уже забыв обо всем, она начинает нас уверять, что Антоний Софоклов с первой пьесы вылупился в великие драматурги, что пьеса эта ничем не отличается от всех последующих – те же проблемы, тот же стиль, то же совершенство языка и глубина образов, уверенность и самостоятельность и т. д., и т. п… Как же не отличается, спросим мы, если первая пьеса, согласно существовавших тогда канонов, состояла из пяти актов, а впоследствии он их число постепенно снижал, следуя за изменением моды на структуру сценических произведений. Нам могут возразить – это чисто внешний признак формы, и им можно пренебречь. Пренебрегать ничем не надо, даже тем, что внутренние признаки у него действительно незыблемы, и в них мы сейчас разберемся.

Не исключено, что кто-то захочет задать нам справедливый вопрос: – «Кого вы рецензируете? Антония ли Софоклова в его драматургии или Минерву-Толкучницу в лице ее книги о сем корифее правословного драмописания?» Пусть задавшего этот вопрос не смущает частое привлечение высказываний последней, ибо это единственный полноводный источник, откуда мы можем черпать нужные нам сведения. Минерва-Толкучница, достаточно полно рассматривая творчество своего подзащитного, постаралась спрятать в нем все торчащее наружу, и тем самым точно обозначила места, которые надо особенно внимательно исследовать, дабы увидеть, что же запрятано под столь живописно наложенными заплатами. Правда, она не одинока в этом своем старании, что совсем не случайно – до сих пор в критике проявляются примиренческое отношение к идейному и художественному браку, субъективизм, приятельские и групповые пристрастия… Публикуемые рецензии нередко носят односторонний характер, содержат необоснованные комплименты, сводятся к беглому пересказу содержания произведения, не дают представления о его реальном значении и ценности – это же в полной мере относится и к некоторым другим анализаторам Отпетовского творчества – их совсем немного, можно по пальцам пересчитать: – Клыкастов, Летописцев, Уклейкин, Перекушев и еще два-три менее значительных имени. Но все они малоформатчики – больше чем на среднего объема газетную – журнальную статейку их не хватает, и берут они не объемом, а количеством, частотой и назойливостью. Критиков же пишущих на него рецензии с отрицательным знаком, Антоний Софоклов, к счастью, не имеет – одно-два стихийных выступления, разумеется, не в счет – они даже и не прослушиваются в стройном хоре его воспевателей, так же как в мощном гуле глушителей тонет слабый голос маломощной дальней радиостанции. Дело тут еще и в том, что те критики, которые даже и желали бы высказаться по адресу Отпетова, не делают этого потому, что в широких кругах прогрессивной общественности обращать на него внимание считается дурным тоном, как, скажем, неприлично таращиться на какой-нибудь физический недостаток или другой природный дефект человека, Богом обиженного. Вследствие этого, все стараются не замечать ни Минервы-Толкучницн с ее восторгами и спертым в зобу дыханьем, ни остального оглушительно квакающего квартета-октета, что тем, в общем-то, только на руку – в результате такого чистоплюйства со стороны теоретиков и почитателей истинного искусства, последнее слово остается всегда за отпетистами – ведь сказанное ими никем фактически не оспаривается, и накуренный фимиам висит, не рассеиваясь, в атмосфере, загрязняя ее нижние слои на манер едучей пыли в безветренную погоду. К счастью для читающих эти строки, я не отношусь к профессиональным работникам театро– или литературоведения и позволю себе переступить через сию условно-запретную грань.

Не могу согласиться с теми, кто утверждает, что театр начинается с вешалки. Для меня, например, он начинается с билетов – я усматриваю прямую зависимость между ними и спектаклем: есть проблема билетов, значит, есть проблема и в том, что исследуется на сцене. Так вот, если рассматривать пьесы Антония Софоклова с этой точки зрения, то можно сказать, что они весьма весомы, поскольку весомы и билеты – их дают в нагрузку к другим, достать которые, в отличие от Отпетовских почему-то всегда проблема. Думаете, что это плохой признак? Как бы ни так! Минерва-Толкучница так та строит на этом даже целую логическую цепочку, которая оканчивается, по-существу, опаскудством чужих пьес: – «Билеты с нагрузкой дают для того, – говорит она, – чтобы помочь другой пьесе – чем дороже выходит билет, тем для нее лучше – что дороже дается, дороже и ценится, и основная пьеса при этом обязательно покажется лучше, чем вы этого ожидали. Именно поэтому к билетам на Антония Софоклова никогда не дают никакой нагрузки – им это ни к чему, его пьесы настолько весомы для зрящего народа, что в довесках не нуждаются, они наполнены таким количеством духовного здоровья, что никогда не вызывают нездорового ажиотажа, и именно поэтому достать билеты на них – не проблема!».

Судьбу этих билетов мне удалось проследить благодаря тому, что моя программа предусматривала просмотр всех идущих в данный момент на сценах театров пьес Антония Софоклова. В первой же театральной кассе, расположенной на одной из станций подземки, пожилая и чрезвычайно общительная женщина, похожая в своей тесной стеклянной будке на коллекцию дорогих украшений, выставленных в пуленепробиваемой музейной витрине, улыбнулась мне золотой, правда, несколько насмешливой улыбкой и произнесла:

– На Софоклова – всегда пожалуйста и с большим удовольствием!

Услыхав эти слова, две девушки, взявшие билеты передо мной, но еще не успевшие уйти, посмотрели на меня с большим любопытством и одна из них спросила:

– Вы что, офонарели?

– А почему бы и нет? – ответила болеющая за свой план кассирша. – Человек идет на интересную пьесу известного писателя Антония Софоклова!

– А разве он может написать что-нибудь человеческое? – серьезно спросила вторая.

– Да? А сами-то! Вы-то тогда зачем на него же без нагрузки брали? – изумилась кассирша.

– Мы не в счет! – звонким дуэтом заявили девушки. – Мы идем освистывать…

– Ну да?! – восторженно вскричала кассирша и чуть не по пояс высунулась из своего узкого окошка – так ей захотелось получше рассмотреть необычных покупательниц.

Второе соприкосновение с Отпетовскими билетами произошло через несколько дней перед оперно-балетным театром, куда мне пришло в голову пойти экспромтом. Мои опасения за надежность метода «лишний билетик» на сей раз оказались безосновательными – перед театром, как перед воротами большого рынка, колыхалась среднего размера толпа, размахивающая своим товаром. Разница была лишь в том, что вместо разноцветных и разнокалиберных шерстяных носков и вязаных шапочек предлагались стандартные зеленоватой бумаги билетики на дневной спектакль Отпетовской оперы «Уркаган», включенной почему-то в репертуар периода школьных каникул. Мне глянулась в толпе маленькая скромно одетая бабуля, у которой тут же и был приобретен билет.

– Вот уж спасибо, что выручили, – запричитала она, – а то ведь внучка в музыкальной школе силком отоварили, только почему-то не за казенный счет. Ему бы отказаться, да он постеснялся, побоялся, как бы жадавой не посчитали или саботажником коллективного культпохода, что, может, еще и пострашней… А деньги-то из моей пенсии, которая и так тоща: – Мы, сплавивши этот билет, два дня обедать сможем, и внучку без вреда… Вот уж спасибо! – Повторила она. – Я-то было совсем отчаялась продать – вишь какая большая конкуренция предлагается…

Этот каникулярный спектакль и натолкнул меня на интересное наблюдение: все пьесы Антония Софоклова почему-то обязательно идут либо в дни каникул, либо по выходным, праздничным или предпраздничным дням и вечерам. Сначала закономерность эта была принята мною за свидетельство популярности Отпетовской драматургии, но потом мне удалось побеседовать с одним большим театрально-административным деятелем, который это мое заблуждение рассеял:

– Театр – это не только искусство, но и коммерция, – объяснил он, – и ответ на ваш вопрос лежит именно в этой сфере. По будничным дням на спектакли – именно на спектакли, а не вообще в театр – ходят настоящие ценители и случайные приезжие – последних не так уж много, а первые на что попало не пойдут, это театралы-гурманы, им подавай только все самое вкусное и высококачественное. По выходным же и прочим праздникам в театр идет главная масса, для которой важен сам выход в свет – бывать в театре считается признаком хорошего тона, а в будни люди заняты прозаическими делами, составляющими главную основу их жизни, так сказать, базис. Надстройка для них вторична, и посему они пойдут в запланированные ими дни на что угодно, дабы после выходного можно было сказать – мы провели досуг культурно, в театре были! За счет этого нам и удается обеспечить сборы даже с пьес Антония Софоклова, которые в будни таковых не дают, а надо ж постановку окупать, и артистам жалованье выдавать, и все такое прочее…

– А зачем же их в таком случае вообще ставить?

Мой вопрос, видимо, показался административному деятелю очень наивным – он посмотрел на меня с нескрываемым любопытством и некоторой снисходительностью и ответил хотя и не совсем конкретно, но достаточно ясно:

– В данном случае вы обращаетесь не по адресу – я отвечаю только за коммерческую сторону театральной политики, а есть еще и творческая, и…

Мне осталось только поблагодарить моего собеседника за исчерпывающую информацию и перейти к следующей стадии исследования Отпетовского творчества – идейно-художественному наполнению его сочинений.

И опять приходится делать оговорку – правильнее было бы сказать, не идейно-художественному, а идейному и сюжетно – фабульному, ибо художественностью тут и не пахнет: как ни старайся ее под него подводить, ни под какие критерии измерения художественного он не подходит, и тут, скорее всего, надо просто добавить греческую частицу «анти», чтобы заменить слово, определяющее обратный смысл – ведь нет в нашем языке слова с антонимным значением к художественности. Идейное наполнение мы будем исследовать по ходу разбора, а начнем все же с попытки систематизировать тематику Отпетовских пьес.

На наш взгляд, их можно разделить на три группы примерно с такими условными названиями:

1. «Отец – подлец, сын – за веру борец!».

2. «СкрипухА» или «СкрипухнЯ».

3. «Уркаганида».

Рассмотрим их по порядку.

В первую группу входит ряд пьес, в которых бесконечно варьируется одна и та же ситуация: существует отец, он либо вероотступник, либо преступник уголовный, иногда даже чужедержавный лазутчик или, в лучшем случае, дезертир из рядов, а в худшем – предатель, если и не в масштабе Иуды, то уж, во всяком случае, какой-нибудь младший христопродавец или старший продавец, обворовывающий правословную публику. У означенного отца есть сын – удалец, молодец, за веру борец, словом, как есть – ангел небесный. Иногда он сразу знает, какого себе предка отхватил – от колыбельной отметки за ним наблюдает, а иногда узнаёт с большим запозданием – когда от людей, когда от мамаши, когда еще откуда, но никогда это не бывает так поздно, чтобы нельзя было от такого папеньки откреститься, что и делает сынок из пьесы в пьесу, В общем – проблема отцов и детей, взятая не только в лоб, но еще и абсолютно дословно – только сын и отец, но никогда дочь и никогда мать. Разве с родительницами у детей не бывает ну, хотя бы и не подобных, а пускай, каких-нибудь других, даже еще более глубоких и трагических нравственных расхождений? А вот Антоний Софоклов почему-то зациклился именно на папашах, и зациклился, если копнуть поглубже, уже довольно давно, почти от начала своей сочинительской биографии – это как бы сквозная тема его творчества, причем тема, смакуемая, и смакуемая с какой-то болезненной навязчивостью. Непрерывно тянется один и тот же оправдательный мотив – папашка плохой, сын – хороший, папашке – позор, сыну – слава, папашка – кат, сын не виноват… За всем этим словно звучит постоянный рефрен: – «Сын за отца не отвечает!». Но простите, господин известный драматург, с кем вы, собственно говоря, спорите? Разве кто-нибудь настаивает на обратном? Это ведь еще сам Иисус Христос утвердил! Только почему у вас все получается, что если отец – подлец, то сын обязательно за веру борец? А ежели родство душ? Или, допустим, мировоззренческая гармония? Это когда яблоко от дерева далеко не откатилось – разве такого в жизни не бывает? И вот что любопытно – стереотип этот в Антония Софоклова врос вроде условного рефлекса, если впрочем, не был безусловно-врожденным, ведь интерес к этой теме наблюдается у него еще с полудетского стихотворения «Медвежья услуга», затем получает свое дальнейшее развитие в поэме «Свои чужаки», где объявляется полная амнистия подозреваемым в не том происхождении. Первым же драматическим произведением на эту тему можно считать пьесу «Судья – ищейка». В ней безотцовый сын подает в суд на розыск папаши, хотя ему и было знамение, что отец его вознесся, принеся себя в жертву служению правой вере. Но не таков модерновый сын, чтобы поверить мистическим намекам, явленным к тому же в сумеречном состоянии после большого сабантуя – тут даже мать, подтверждавшая святость отца, не смогла сбить Евсея Блатова – так звали отрока – с нюхом взятого следа. Он прозорливо заподозрил, что папашка его просто злостный алиментщик, и решил, во что бы то ни стало, разыскать его и содрать денежное содержание сразу за все годы. Судья, к которому попал иск, оказался нетипично ретивым и-таки выудил инкогнидного родителя из океана безвестности. Но сыновняя меркантиль лопнула на корню, ибо папенька был обнаружен в тех местах, где работают на чистом энтузиазме, и деньги давно уже заменены прямым товарообменом – «Норма – пайка, две – полторы», что само по себе может и прогрессивно, но Евсею Блатову вместо дохода обернулось еще и необходимостью доказывать, что папашка Блатов-старший ему не только не отец, но даже и не однофамилец, что рожден он матерью без каких бы то ни было компрометажных связей, и верноверен он естественно и свободно, без посредства какого-либо отца, а как бы непосредственно от всех прихожан скопом, если не сказать от целой Епархии, перелившей в него всю цистерну объединенных, а значит идеально-сбалансированных богатств души.

Пьеса «Судья-ищейка» подытоживала идеи, заложенные в стихотворении и поэме, составляя вместе с ними своеобразную потомкооправдательную трилогию. Жаль только, что автору не удалось выпукло показать богатство внутреннего мира своих героев, благородство души Евсея Блатова через сами общественно-семейные коллизии. К достоинствам его драматургического почерка нельзя также не отнести и то, что даже лишь декларируя высокие качества своих героев, он делает это настолько красиво, вносит в словесную ткань много пафоса и назывных лозунговых истин, предельно соответствующих догмам, что почти убеждает нас в безапелляционных выводах своей концепции. Однако, как истинно крупный мастер глубинного бурения, Антоний Софоклов не останавливается на достигнутом уровне, а продолжает и дальше разрабатывать эту неиссякаемую жилу человеческих взаимоотношений, создавая пьесу за пьесой, в которых один вариант темы сменяется другим. Так были созданы его многочисленные драматические произведения, к счастью, не все увидевшие сцену, но принесшие автору немалый доход уже самим своим опубликованием в соответствующих периодических изданиях и даже книгах. К сожалению, критики на эти произведения не было, если не считать статей Минервы-Толкучницы и иже с ней, которым за похвалой никогда не оставалось времени даже на самый поверхностный анализ. Пьесы эти теперь уже почти нигде не идут, и слава богу, иначе Антоний Софоклов, следуя своей логике, непременно написал бы драму или комедию, в которой договорился бы до того, что человечество ведет себя не всегда достаточно достойно лишь потому, что Господь Бог – наш общий Отец – был не на высоте, создавая нас грешных, и мы теперь в своих поступках не виновны и не должны нести за его былые, а за наши нынешние действия никакой ответственности, что сами мы чисты, как агнцы, и если за нами чего и водится, то пусть спрашивают за это с Отца нашего Небесного…

По своим чисто литературным параметрам и приемам все произведения Антония Софоклова настолько близки одно к другому, что это дает нам полное праве говорить о ясно просматриваемом почерке, устойчивом отношении к деталям, коллизиям и прочим компонентам драмостроительства, равно как и о пристрастии к крупноцикличности, как к собственному творческому методу. На этом, пожалуй, и кончается его незыблемая стабильность, во всем остальном мы можем наблюдать удивительную способность к восприятию новых ориентаций, быструю перестраиваемость ситуаций при использовании все тех же самых компонентов-составляющих, и даже действующих лиц, приспособившихся к изменившимся условиям и перебрасываемых на иные духовно-догматические позиции или, что чаще всего, назначаемых на новые посты и посвящаемых в иные саны. Суть же самих героев, несмотря ни на что, одна и та же, как и гибкость линии их поведения перед лицом должности и именитости.

Та группа пьес, которую мы рассматриваем совокупно под условным названием «СкрипухА» или» СкрипухнЯ», характерна присутствием в каждой из них одних и тех же действующих лиц (и даже исполнителей), абсолютно сходных ситуаций и, соответственно с этим, эстафетой лексических, композиционных, бытописательских, географических и других элементов. Но эстафета эта скорее тавтологична, нежели синонимична и никуда не продвигает действие – она как бы шаг на месте, потому что каждая последующая пьеса, претендующая на роль продолжения предыдущей, по-существу, таковой не является, герои, как мы уже сказали, только меняют свои должности и саны, но сами при этом никаких изменений ни внутренних, ни даже внешних не претерпевают. В силу этого действие в пьесах не то чтобы совсем не развивается, но движется как бы само в себе, страшно затрудненно и тупо, как автомобиль на слишком позднем зажигании. Причина тому, на наш взгляд, в первую очередь – сами персонажи – ведь все, что на свете движется, – имеется в виду, разумеется, не природа, а общество – движется людьми, в жизни живыми, а на сцене такими, какие уж они получились под пером у автора. Не знаем, чем руководствовался драматург Антоний Софоклов, комплектуя население своей «Скрипухни», только поселил он в нее контингент, не претендующий на большую усложненность. Давайте посмотрим, из кого он состоит. Ну, прежде всего, естественно, на первом месте герои-любовники и героини-любовницы, число которых меняется в соответствии с задуманной интригой – они должны составить либо любовный треугольник, либо квадрат, а в особо сложных случаях даже многоугольник, где часто трудно уловить – кто, кого, почему и зачем любит, обхаживает, пытается обводить вокруг пальца, надувает, желает понять, хочет познать и т. д., и т. п… Это группа, если можно так выразиться, типовых действующих лиц, все они сделаны на одну колодку, страшно похожи, скорее даже неотличимы друг от друга, и вообще сродни болтам и гайкам, изготовленным на потоке – любой болт абсолютно точно подходит к любой из гаек. Разнятся эти герои лишь по именам, говорят они то же самое и теми же словами, и действия их совершенно одинаковы – здесь возможна полная взаимозаменяемость – от зрителя требуется только обязательно запомнить, кто кем обозначен в программке в списке действующих лиц, иначе уследить за ходом действия совершенно невозможно. Бедность языка персонажей достигается еще и стилизацией его под народный диалект Банской губернии, привлекаемый автором в его не лучшей лексике. Надо заметить, что Антоний Софоклов очень гордится своей причастностью к этой местности, числит себя большим ее знатоком и на каждом шагу любит подчеркивать, что он истинный фарцовчанин, и фундамент «Госсвечмаша» до сих пор зиждется на его последе.

Однако это не совсем вяжется с утверждением Минервы-Толкучницы, что он коренной святоградец, переехавший туда из Фарцова, а родился он будто бы вообще в Софийске. Мы не ставим сейчас себе задачи разбираться в этом запутанном деле, но полностью игнорировать приведенные в минервиной книге сведения не будем, потому что язык-таки стилизованный…

Следующий слой населения этих пьес – мелкие и средние местные духовно-хозяйственные пастыри, выстроенные в образный ряд – нечто вроде образов на иконостасе, что очень удобно, потому что дает возможность молиться сразу всем им одновременно и, кроме того, с одной стороны придает пьесе определенный вес, современность и как бы актуальное звучание, а с другой – стращает постами, исключая, или, во всяком случае сильно амортизируя, попытки критики цепляться к служебной концепции произведения. Каждому из этих образов в соответствии с Отпетовским субъективным реализмом придан обязательный служка-подхалим, именуемый в одном случае Лизоблюдом, в другом – Блюдолизом, в третьем – Близолюдом. На этом массовые комплекты типажей исчерпываются, а для активизации и склеивания действия и стыковок героев в пьесу введены некоторые, взятые из классики, но по своему интерпретированные и стандартизованные характерные роли. Одна из таковых – обязательная в каждой пьесе зловредная старуха, единственная задача которой – устраивать эпистолярную вакханалию – она все время приносит какие-то подметные письма и вручает их непременно не тому, кому следует, что, естественно, приводит к некультурным фактам чтения чужих писем, именуемым в просторечье на банеком диалекте «перлюстрацией», и уводит действие по ложным путям. Таким способом автор завязывает весьма прозрачную интригу, которую можно было бы характеризовать, как валяние дурака – актеры валят дурака на зрителей, полагая, что публика-дура не разберется и будет интриговаться до самого финала, а зритель рикошетит дурня обратно на сцену, удивляясь, какими идиотами должны быть герои пьесы и исполнители ролей, чтобы не допирать до того, что даже каждому дураку совершенно очевидно.

Вторым способом вносить путаницу автор считает присутствие в пьесе некоего комедийного персонажа, эдакого штукаря, потешающего публику тем, что он непрерывно или время от времени отмачивает разного рода штуки. Здесь нам бы хотелось предостеречь читателя от возможной ошибки – ни в коем случае не нужно связывать Отпетовского штукаря с понятием «искусство», потому что термин – «Штука», бытующий, как известно, в языке свентов и означающий «искусство», никакого отношения к Отпетовскому персонажу не имеет, как и слово «штукарство» далеко не всегда означает – откалывать или отмачивать «штуки», за ним может стоять и такое значительное явление, как поиски в искусстве. Кстати, и «Штука для штуки» у свентов понимается как «Искусство для искусства», а совсем не как то, что делает на сцене рассматриваемый нами штукарь.

Не следует поддаваться также заверениям Минервы-Толкучницы, навязывающей нам через свою книгу сомнительные истины, что вышеозначенный штукарь – есть дед нового времени и ближайший родственник одного весьма известного литературного героя, чуть ли не его единоутробный близнец. На наш взгляд, это не родство, а попытка примазаться к чужому изобретению – весьма распространенный вид самонабивания в соавторство безо всяких к тому оснований. Даже не вдаваясь в глубокий анализ, видишь, что штукарь просто неумело и бездарно списан со своего… Впрочем, чего своего? Тут ведь даже и не прототип, и не модель, как, скажем, кто-то для фотографа, а нечто вторичное, как, например, рисование с фотографии – прием довольно популярный у части художников, как графиков так и живописцев, только последние перерисовывают не на просвет, а отбрасывают фотографию через волшебный фонарь своей творческой лаборатории прямо на мольберт, служащий им экраном, и пишут прямо же по изображению. Широко прославленный богомаз Филя Яецкий с помощью такой методы добивается, например, почти идеального сходства своих портретируемых, правда, несколько смягчая его накладыванием, на таким способом изготовленный образ, своих знаменитых прекрасных чистодушных очей. И заказчики любят Филю именно за красивые глаза…

Но мы отвлеклись в поисках точного определения, с чего списан Отпетовский штукарь, а списан он попросту с чужого изображения, причем списан, как мы уже сказали, бездарно, и дед у него, в какой бы он пьесе ни действовал и какое бы имя ни носил, всегда одинаков, разве что иногда сам себя позапьянцовей, попопрошаистей на стопари, которые клянчит при каждом своем появлении на сцене, вызывая одобрительный регот определенной части публики, которая обязательно имеется в зале на любом спектакле и мила остальной массе зрителей своей очаровательной непритязательностью, непосредственностью и той, не отягченной предрассудками прямотой, с которой она комментирует все, что ей преподносится по ходу действия спектакля. Тот же, с кого наш дед «делает жизнь», как известно, выпивку не выпрашивал, на что наш как раз зело горазд – в этом и есть его главный юмор. Кроме того, он туповат, обожает подподольные шутки, ужасно запостелен в наблюдениях-подглядах – так и шнырит по за дворами, в степу, по речкам-лиманам, вынюхивая секс-крамолу и выменивая ее на угощение, то есть опять-таки переводит ценности морального плана в жидкость. Словом, перед нами ни кто иной, как обыкновенный мелко-рюмочный шантажист, с помощью которого Антоний Софоклов тщится оживить действие своих пьес.

Припоминается мне в этой связи чья-то давняя эпиграмма, озаглавленная «Пошлец». В ней, помнится, были такие строки:

– «Старичок-пошлячок,

Прописной бодрячок

Видит мир без очёк

Как сплошной бардачок,

А надевши очков,

Видит всюду альков…».

Деду его шантажи сходят с рук исключительно потому, что герои-любвники и героини-любовницы, которые уже вообще полные инженю-наивнячки, настолько не доверяют своим сердечным партнерам, насколько автор уверен в незыблемой безотказности заученных им театральных канонов. Нам же остается только удивляться тому, что столь примитивные – хочется избежать слова и литературные – поделки вообще проникают на сценические площадки, и жалеть тех, кому их приходится играть. Впрочем, к чести актеров мы должны констатировать, что они – и это им делает особую честь – прекрасно понимают, куда их заводят превратности профессии, и с успехом вымещают на самих пьесах чувство своего оскорбленного достоинства и ущемленного самолюбия. Им даже удается порой сорвать аплодисменты, к чему Антоний Софоклов не имеет вообще никакого отношения – происходит это исключительно в тех случаях, когда актеры начинают пороть отсебятину, что им особенно удается во втором и третьем актах, после того, как все театральное начальство уезжает домой, а закулисный служебный буфет начинает форсировать выполнение плана. Даже в театре «На Обрате», где, ударившись в развлекательность, труппа окончательно растеряла свои принципы, так и там пьесы Антония Софоклова играются с веселой издевкой. Ведущий актер, любимец руководства и публики Заливохо-Грицько, обожает, например, плюсовать к каждой своей реплике неизменно приводящую его в смешливое состояние гениальную фразу, вышедшую из-под пера автора «Скрипухни»: – «Во мне звучит душевный клекот, грудной набат, горловный рык…». Кроме того, когда в хорошем поддатии Грицько каждую минуту рушится на святые подмостки, то обычно подползает к ближайшему партнеру и выдает универсальный авторский аргумент, которым тот любит во всех случаях возмещать свою неспособность оправдать действия героя, заменяя мотивировку их, заверением в верности и преданности, как в любви, так и в делах:

– «Хочешь, я перед тобой на колени грохнусь? «. Когда смотришь на все это, создается впечатление, что на сцене играют пародию, впрочем, оно не покидает тебя даже тогда, когда в театре присутствуют какие-нибудь именитые зрители, и труппа старается держать себя в руках. Причиной тому, видимо, само содержание Отпетовской драматургии, звучащей как пародия на самое себя. Это еще больше подчеркивается густым потоком пошлости, не только граничащей с неприличием, но порой и переходящей всяческие границы. Здесь в богатом выборе бесконечные скабрезные двусмысленности по поводу перин, пазухи, вдовьего положения, взаимоотношений души и тела – мы даже не решаемся повторять ту похабщину, которую из его пьес выкидывают еще на корню, не допуская ее и до видавших виды актеров. Но редактурная плотина не без щелей, и вся эта дребедень широким половодьем заливает речь действующих лиц, несмотря на то, что персонажи Антонием Софокловым задуманы не как отъявленные босяки или какая-нибудь шпана – напротив, он утверждает, что все они передовые чистой души блюстители веры, исповедующие благие идеалы. Но когда вслушиваешься в диалоги, звучащие на сцене, хочется заткнуть уши – ни один из героев не говорит нормальным человеческим языком – каждый норовит сказать другому грубость, торжествует сплошное перекрестное хамство, в котором особенно сильны и изобретательны представительницы нежного пола: – «Сейчас вот как звездану качалкой по черепушке!», «Проваливай, хрен шаршавый!», «Кудысь ты ходил надысь с эвтой тыдрой? – Можеть выдрой? – Не можеть! Я ее мумию криворебрую на «вы» называть ишшо не собираюсь!», «Ишшо не бывало, чтобы я под мужиками ходила!» – Ну и лежи на здоровьичка!»…

Думается, что и этих нескольких примеров вполне достаточно, чтобы передать наиболее характерные для Антония Софоклова лексические конструкции, а ими каждая пьеса пестрит до ряби в ушах. И когда в конце спектакля вы слышите заявления счастливо соединившихся пар о том, что их любовь прошла все испытания, то верите, что так оно и есть, ибо выслушивать на протяжении нескольких часов подобные изречения и выдержать их нормальному человеку едва ли было бы под силу. А на долю героев выпадало и еще кое-что: – к примеру, каждый партнер как словами так и телодвижениями норовил доказать своему суженому, что он любит совсем не его, а наоборот – какого-то перекрёстного соперника, а так как у Антония Софоклова всегда в любовных тенетах заплетено несколько пар одновременно, то сами они распутаться совершенно не в состоянии, и если в финале они и разгуливают, пошатываясь от счастья, то это им удается единственно лишь с помощью самого автора.

Сейчас, видимо, самое время извиниться перед читателем за те частности, которыми мы его заморочили, вместо того, чтобы прямо и толково рассказать, в чем же суть самой истории, которую нам с таким жаром пытается развернуть автор в цикле, квалифицируемом нами как «СкрипухА» или «СкрипухнЯ». История эта проста и немудряща…

– «В небольшой сельский приход, носящий название «Павлиний источник», где запущена музыкально-песенная работа, присылают для оживления ее молодую скрипачку, или на местном диалекте – скрипуху», – читаем мы в первой же авторской ремарке. Далее, с вашего разрешения, мы попытаемся рассказывать уже своими словами.

Новоприбывшая Скрипуха – кроме ремарки автор везде ее пишет с большой буквы – производит на «мужское поголовье» «Павлиньего источника» (термин автора) крайне благоприятное впечатление, и каждый норовит завязать с ней более или менее серьезный флирт, чего бы мы никак не сказали о женской части списка действующих лиц. Приехавшая вслед за Скрипухой ее мамаша так зорко блюдет свою дочку, что ухажеров на первых порах берет оторопь, и лишь после того, как выясняются подробности Скрипухиной прежней личной жизни – муж у нее однажды уже был, да сплыл по причине лютого коварства: сбежал с заезжей русалкой – ухажеры наваливаются на нее с новой силой, как женихи на Пенелопу, в чем просматривается общая судьба соломенных вдовиц в историческом разрезе. В приходе идет жуткий захлест любовно-ревностной лихорадки, в которую впутывается все больше и больше народу, отчего хозяйство стремительно приходит в запустение, и начинается столь же стремительный, хотя и закономерный, падеж павлинов, которые до Скрипухи были не только в центре внимания, но и составляли главную статью дохода и пропитания местного населения, промышлявшего изготовлением украшений из павлиньего пера для удовлетворения ритуальных надобностей чуть ли не всей Патриархии. На этой тоскливой ноте и заканчивается действие первой пьесы. Но вслед за ней появляется с невероятной быстротой ее продолжение под названием «Скрипуха за морем». Содержание этой пьесы, несмотря на заковыристое название, мало чем отличается от предшествующей, только к музыкальным обязанностям Скрипухи теперь прибавились и заботы по восстановлению женского поголовья павлиньих несушек, для чего она приняла на себя груз руководства крупной фермой, находящейся однако не в самом приходе, а за морем, которое к тому времени построили и заполнили водами протекавшего здесь ручья с известным нам именем – «Павлиний источник». Личная же жизнь Скрипухи по-прежнему проходит неотрегулированно по причине скованности нерасторгнутым браком с мужем, обретающимся в перманентных бегах. Она честно пытается склонить свою благосклонность то в одну, то в другую сторону, но этому неимоверно препятствуют скандальные ситуации, возникающие по причине подбрасывания не по адресу подметных писем, производимого безымянной, но отнюдь не безвредной делопутной бабкой, внедрившейся в местную почтовую контору и вскрывающей всю заморскую корреспонденцию, циркулирующую между Скрипухой и оставшейся на противоположном берегу рукотворного моря неутоленной частью ухажеров. Но павлины в неволе размножаются намного медленнее, чем дохнут, и Скрипуха вносит смелое предложение – скрестить их с домашними индейками, чем повысить хлипкую жизнестойкость и яйценоскость деликатных представителей подсемейства радужноперых. Инициатива Скрипухи поддержана сверху – ей даже прислал поздравительное письмо сам глава хозслужбы Епархии, в которую входит приход «Павлиньего источника», и, как сообщает нам автор, получено указание поставить Скрипуху во главе всего павлиньего хозяйства. На этой мажорной ноте эстафету Скрипухиных дел принимает следующая пьеса – «Индейские павлины «, где уже во всю ширь разворачивается гибридная работа, и поголовье быстро растет, стараясь не отставать в своем расплоде от темпа бодрых мелодий, которые главная героиня не забыла включить в трансляционную сеть, имеющую ответвления в каждое помещение прихода, включая, разумеется, и здания птицеферм…

В четвертой пьесе речь пошла о мясопоставках, видимо, Антоний Софоклов сам забыл, что приходу было поручено не животноводство, а производство ритуальных украшений, но как бы там ни было, только автор к этому моменту целиком погрузился в судьбу индеек, почти позабыв о самой Скрипухе, и человечеству, вероятно, так и не удастся узнать, как сложилась ее семейная или хотя бы личная жизнь, потому что едва Антоний Софоклов вошел во вкус своей «Скрипухни», как сменилась ситуация, и уже никто не захотел ставить даже эту четвертую пьесу. Театр «На Обрате» бросил ее на второй или третьей репетиции, а когда автор попытался запротестовать, его деликатно, но недвусмысленно спросили:

– Доколе?..

Тут бы, пожалуй, самое время и нам задать себе тот же вопрос, но для того, чтобы полностью его закрыть, нам придется осветить еще один, пусть и маленький, но, как нам представляется, немаловажный момент, или даже правильнее сказать, компонент «Скрипухни», о котором мы только вскользь упомянули, а именно – о музыкально-песенной работе Скрипухи в гуще народных масс.

Музыку мы вам, как вы сами понимаете, показать не сумеем, потому что это, во-первых, совсем другая стихия, а потом, честно говоря, мы просто забыли нотную грамоту и не можем изобразить графически подо что исполнялись песни, а вернее сказать тексты их, сочиненные, как вы догадываетесь никакой не Скрипухой, а самим Антонием Софокловым. Мы лишь потому решили затронуть эту сторону его деятельности, что он в своем творчестве выделяет песни в особую статью, и в тех нескольких смехотворных сборниках, где нашли свой последний приют его поэтические произведения, песни стоят на особицу под одноименной же рубрикой. Примечательно, что, несмотря на наличие несметного количества стихотворений, сложенных Антонием Софокловым, ни на одно из них не было написано музыки, то есть ни одно не стало песней. Тексты последних он создавал специально, а между понятиями – «текст» и «стихотворение» существует определенная разница. Как говорится, не нужно быть слабым поэтом, чтобы писать тексты эстрадных песен, но это существенно помогает. Можно быть также популярным автором непопулярных песен и наоборот, и опять-таки это ничего не значит. Что за поэт Антоний Софоклов, читатели, видно, разобрались, потому что каждый имел такую возможность в силу частой издаваемости и огромных тиражей виршей рассматриваемого автора, во всяком случае, тот, кто хотел, мог успеть пролистать их прежде, чем они исчезали в библиотечных подвалах или уходили в макулатуру. И если уж, по определению одного из классиков нашей поэзии, даже у хороших поэтов песни, песенные тексты – самое слабое, а у так называемых, поэтов-песенников просто песенные болванки и больше ничего, то что уж там говорить в этом плане об Антонии Софоклове – лучше мы вам приведем перл-другой из его болванистики, и то лишь затем, чтобы не обойти молчанием песенное сопровождение спектаклей, раз оно включено самим автором в ткань рассматриваемых пьес. Однако, справедливости ради, следует признать, что эти «включенные» песни значительно отличаются от песен Антония Софоклова, выпущенных в мир, так сказать, неорганизованно, В них нет лнхостей и многозначительных междометий, отсутствуют, как правило, рубацкие припевы и прозрачные намеки. Эти театральные песни, по мысли автора, отвечают соответственно складывающейся сценической ситуации. Одни из них затрагивают творческие проблемы, как, к примеру, вот эта:

– Возьму билет с сезонной скидкой,

Взойду на трап в аэроплан,

И стюардесса мне с улыбкой

И с холодком нальет нарзан.

А я взметнуся в поднебесье

За кучевые облака,

И, очутясь на новом месте,

Я вновь прославлюсь на века –

Свою кипучую натуру

Не в силах я остановить,

И для себя роман аллюром

Я в силах в рифмах сочинить…

В других усматриваются мотивы чисто бытовые:

– Попевочки-припевочки,

Припевы-празднопевочки,

Куплеты-стихомелочи

Для вас пою с похмелочки:

Коварные и гарные

Девчоночки амбарные –

Бубенчики ударные –

Колокола пожарные:

На вкус вы, как инжирные,

На глаз – разноранжирные,

На запах – жуть угарные,

На ощупь – самоварные….

Или:

– Пью самогон, закусывая смальцем,

Ты говоришь, меня завидя: – «Ах!».

И я веду на фильмы и на танцы

Тебя в смазных яловых сапогах….

Но иногда автор хочет подняться и до больших философских обобщений:

– Мне как-то поведал

Восточный факир,

Что в дранной одежде

Поболее дыр.

И также открыл мне

Каирский индус,

Что тот, кто картавит,

Еще не француз.

Шепнул мне в Калькутте

Бенгальский феллах,

Что тот, кто на небе,

Еще не аллах.

Китайский философ

Сказал мне: – Малыш!

Есть много вопросов,

А как их решишь?..

Конечно, все мудрые мысли, заложенные в последней песне – философском трактате, можно было бы почерпнуть, и не посещая столь отдаленные места, но, как говорится, а точнее, поется в другой песне: – «Кто ищет, тот всегда найдет», и если человек простой ищет там, где повиднее, то поэту, как сказал опять-таки классический поэт, большое видится на большом расстоянии…

Другой же поэт и тоже классик уже не сказал, а написал однажды: – «… Стоит попробовать прочесть слова иной самой модной песни, чтобы увидеть, какой невзыскательный и бессодержательный набор слов может скрываться за хорошей музыкой…». А один совсем незнакомый мне рецензент, обозревая продукцию, выпущенную в свет целым музыкальным издательством, воскликнул в отчаянии: – «… Сколько черемух, рябин, набивших оскомину красноталов и черноталов в бесконечных, бесчисленных вариантах «колосятся» в эфире, крутятся на пластинках граммзаписи, истекают соком махровой банальщины в клавирах и партитурах!».

Прошу меня простить, если я утомляю Вас цитатами, но это дает мне возможность сделать плавный переход к следующему разделу драматургии Антония Софоклова: – «Уркаганиде», как мы с вами уже согласились его называть. Ведь «Уркаганида» начинается именно с песни, позволяющей продолжить только что продемонстрированный список древесно-кустарниковых насаждений. Но предоставим слово самому драматургу. В своей стартовой ремарке он указывает: – «Издалека густо-псалмово и исподвольно возникает и развивается песня об Осине:

– Ах, эта зябкая Осина

Стоит в осенней наготе,

А я с тобой – наполовину:

У нас дела уже не те…

Нам вышла разная дорога –

Любви окончен сладкий пир…

Была когда-то недотрога,

Теперь – поверженный кумир.

Все улетает без возврата,

Как с тополей хлопчатый пух,

И ты сама в том виновата,

Что я к тебе остыл-потух:

Могла бы, что ли, воздержаться

И ничего не говорить,

Но ты рвалася обвенчаться,

Чтобы моей деньгой сорить…

Любовь проходит, как хвороба,

А за зимой придет весна,

И с нею новая зазноба

Вдали заблещет, как блесна…

И уж не зябкую Осину,

А самого берет мандраж…

Вдали я вижу Магдалину –

Она идет на абордаж….

Вдумчивый читатель, очевидно, заметил определенную разницу между песней об Осине и всеми предыдущими: – Да, она от них значительно отличается определенной отточенностью формы. Но это еще не свидетельство того, что Антоний Софоклов стал писать лучше – мысли и взгляд на жизнь тут его собственные, а вот слова какие-то пришлые, он таких и не знает, нет их в его словаре – мы его очень внимательно еще раз просмотрели. Написал ее кто-то другой, для которого наш подрецензурный, скорее всего, сделал «рыбу» или рассказал, о чем должна идти здесь речь. Сам он просто не мог бы так написать – это мы вам заявляем с полной ответственностью и знанием дела. Но заказана им эта песня была специально для пьесы «Уркаган», что видно уже из того, что в ней есть откровенная символика. Уже наличие какой-то женщины по имени Магдалина и сама концепция пьесы дают основание утверждать, что написана она в свое собственное оправдание за скоропалительную смену жен, и перед нами ни что иное, как неоригинальный случай использования литературы в личных целях.

Содержание пьесы вкратце таково. В один приход, где строится новая образцово-показательная церковь, зачастила Магдалина Черноризцева – высокопоставленная духовная особа женского пола, по первоначальному тексту пьесы – заместительша Архимандрита по быту, то есть, ведающая строительными, продовольственными, промтоварными, квартирными и им подобными вопросами, что-то вроде мирской бургомистриссы, в общем – второе лицо в Епархии. Официальный повод ее посещений – контроль за строительством собора, а фактически у нее взахлеб крутится самый обыкновенный романчик с местным священником – отцом Егорием Осиным. Встречаются они на конспиративной квартире, потому что у Егория есть законная супруга – попадья Панарева, соответственно тоже Осина. Панарева давно уже безнадежно больна, о чем возлюбленные прекрасно осведомлены, и когда Магдалина бывает в доме Осиных, то они с Егорием не боятся строить друг другу глазки и чуть ли не обнимаются, пользуясь тем, что у попадьи из-за болезни сильно ослабло зрение. И вообще эта возлюбленная пара непрестанно занимается барьерным бегом, сигая через моральные шлагбаумы, как сиги через речные пороги.

– А если это любовь? – могут спросить меня сердобольные люди. Чистосердечно признаюсь – самые тщательные поиски не смогли навести нас хотя бы на припорошенные следы вышеупомянутого чувства, в пьесе таковым и не пахнет, и если мы употребляем в нашем разборе термин «любовь», то лишь в качестве эрзаца, – условно-иронически…

Один из прихожан – отрицательный герой – известен всей округе как жулик или попросту Уркаган, но он пока еще не пойман и потому ходит на свободе. Уркаган тоже семейный и строит дом, для чего ему, естественно, нужны строительные материалы, которые он решает урвать от собора, но тут, наконец-то, попадается, и ему грозит отсидка. Спасти его может, разумеется, Егорий Осин, если возьмет на поруки, но тому его брать не с руки – у них какие-то старые счеты. Судьба разыгрывает любовную карту: – Уркаган случайно узнает о церковном романе и начинает шантажировать этим возлюбленных, требуя амнистии. Священник упирается, и дело доходит до Архимандрита, вынужденного лично заниматься аморалкой. Егорий отделывается легким испугом, и тогда Уркаган решает в отместку запустить ему в дом черного таракана, т. е. открыть его жене тайну личной жизни батюшки, правда, сделав ему предварительно последнее предупреждение на предмет, чтобы самому вывернуться от тюряги. Но кому не везет – тому уж не везет: – в самый последний момент начинается внезапное землетрясение, и Панарева Осина безвременно погибает, развязывая руки любовникам и надевая наручники (по выражению автора) на пястья и запястья Уркагана.

Для того, чтобы рассказать, как воспользовались духовные отец и мать внезапно свалившейся на них сексуальной свободой, надо проследить судьбу самой пьесы «Уркаган», претерпевшей сложную четырехступенчатую трансформацию. Это ведь часто случается, что на одной и той же основе возникают совершенно разные вещи. Мне, например, приходилось сталкиваться с подобной трансформацией предмета, имевшего определенное отношение к самому драматургу: проект памятника одной из его жен, послужившей, как нам кажется, прототипом Панаревы, превратился сначала в вешалку для одежды, потом в шкаф и, наконец, в бар-камин. Подобно этому и пьеса превратилась сперва в драматический спектакль, затем в оперу и в балет.

Нужно отдать должное тому небольшому театру, где ее поставили как драму, – там немало поработали над первоначальным текстом, выбросив из него основные благоглупости, потому что если бы попытались выкинуть все, то от пьесы просто бы ничего не осталось. К сожалению, ни зрители, ни театральные критики, не обращавшиеся к «литоснове» «Уркагана», не имеют возможности познакомиться с авторской точкой зрения на жизненную ситуацию, которую он пытался нам изложить и изложил бы, кабы не бдительная театральная редактура. Она вычеркнула из текста два кардинальных момента, изменив на сто восемьдесят градусов заложенную автором мораль. Первый – это тирада Магдалины Черноризцевой, в которой она с большим пафосом оценивает свою роль в правословном церковном мире, говоря о том, как высоко вознесли ее церковная эмансипация и администрация, доверившая ей высокий епархиальный пост и широкие руководящие обязанности, но не отнявшая у нее при этом интимных женских прав, как духовных, так и телесных, благодаря чему она не обязана блюсти постную праведность и может свободно жить и с сучками, и с задиринами. Словом, Богу – Богово, а бабе – впору логово!

В литчасти театра, видимо, решили, что такое для столь высокого сана несколько чересчур, и, вырубив этот монолог, на всякий случай и в должности ее понизили – в спектакле она уже не второе лицо в Епархии, а просто Настоятельница отдела по надзору за строительством культовых сооружений. Архимандрит же был оставлен в своем чине, но и у него сделали большую купюру, чем избавили автора от крупных неприятностей, которые грозили бы ему, останься все в первоначальном виде и попади на спектакль кто-нибудь из руководства Догмат-Директории. Но тут нам придется объясниться несколько подробнее.

По пьесе Уркаган не только узнал об упомянутом адюльтерчике, но и застукал батюшку после свидания купающимся на речке, причем на его пастыре оказались (да извинит нас читатель за относимую нами на счет драматурга нескромную подробность) женские трусики – как говорится, бес попутал… Уркаган, не будь дурак, успел его в таком виде сфотографировать и явился к Архимандриту с документальными вещественными доказательствами. Разгневанный Владыко призвал священника Егория Осина на правеж и врезал ему за любодейство его, что называется, по первое число, после чего вопросил, сделал ли тот для себя соответствующие выводы. Перепуганный и удрученный батюшка искренне покаялся и заверил Владыку, что ни в жисть больше не соблазнится бесовской приманкой, на что получил коррективу, что выводы он сделал ошибочные – просто впредь пусть следит за трусами собственными, снимать которые надлежит лишь с одной ноги, и вообще пора бы ему научиться устраиваться в этом милом деянии без скандальной огласки…

Полагаем, что столь смелая постановка вопроса могла бы выйти Антонию Софоклову боком, не окажись в театре столь опытного и бдительного пъесообработчика, как Венька Таборнов.

Но главная (впрочем, не известно, какую он сам-то считает главной) Отпетовская мораль в этом спектакле осталась – «Не спеши, но и не затягивай»: – его герои-возлюбленные, получив, наконец, полную свободу, демонстрируют тронутому зрителю свою высокую нравственность и благородство душ – у них хватило сил удержаться от того, чтобы тут же, прямо на могиле, не кинуться друг к другу в объятия. Ай, паиньки! Ай, молодцы! Так прямо и заявили: – «Пусть могилка травкой пообрастет… Вот пройдет, согласно обычаю, положенный срок… в сорок дней, тогда уж… Правда, надо быть справедливым к Магдалине – воздержание идет по ее инициативе, в то время как отец Егорий Осин в финале все-таки очень ярится и на нее изрядно-таки наседает.

Но, вероятно, какие-то нарекания театру по поводу спектакля были, потому что уже в опере образы несколько изменены, во всяком случае, Магдалина кается здесь значительно активней, а Егорий уламывает ее более вяло, уже не нажимает, а, скорее, канючит. Кстати, оперная Магдалина могла бы быть посмелей и посвободней, так как она опять сменила свою должность – здесь она летописеца приходской многотиражки, а, следовательно, и спросу с нее значительно меньше. В балете же о спросе вообще уже не может идти речи, потому что там Магдалина почему-то становится гейшей, и на балетном кладбище, где разворачивается финал, бушуют такие страсти, перед которыми вальпургиева ночь или ночь на Лысой горе – детский лепет!

С изменением жанра театральная эпопея «Уркаганида» дарит нас все новыми и новыми сюрпризами. Если, скажем, в драме шантажист Уркаган крадет стройматериалы, складированные на площадке, где возводится собор, то в опере он норовит их упереть из запертого сарая, для чего привязывает к амбарному замку динамитный пакет и рвет его со страшным грохотом, отчего тут же, конечно, сбегается весь приход, и хор взрывается воплем: – «Позор! Позор! Попался, – значит, вор! Позор ему! В тюрьму! В тюрьму!»…

В оперном варианте «Уркаган» выглядит еще более нелепо, чем в драме и даже в балете. Вдумайтесь только: – ария Уркагана-взломщика, ария Архимандрита, ария Полюбовницы-разлучницы, ария Экономки, ария Штукаря. Без него дело и тут, конечно, не обошлось. Состряпанный по уже известной нам колодке, он здесь особенно низкопробен – стоит ему только появиться на сцене и – пошла походом пошлость, заходила ходуном ходульность… Одетый в какую-то атаманскую полувоенную униформу, в которой преобладают багряного колера галифе, черкеска с лафитниками на месте газырей, он по ухваткам своим истинный гоголевский дьячок, только вместо Солохи выкобенивается вокруг Экономки, все время почему-то накрывающей на стол: – «Поспешите подавать, скоро время поддавать», – гнусавит он свою каватину. Экономка время от времени выдает ему порцию, приняв которую, Штукарь начинает весьма вольно хватать ее руками за всякие места, похотливо взвизгивая: – «А это что у Вас, прелестная матрона?».

Словом – балаган…

Но есть в «Уркаганиде» и загадки – так, например, при всех жанровых трансформациях осталось непонятным, зачем понадобилось Панареве Осиной бежать во время землетрясения в уже рушащийся дом, когда все как раз из него выскакивали. Единственное напрашивающееся объяснение – беспомощность драматурга, не сумевшего найти более оригинальный способ преобразовать любовное трио в дуэт, нежели предельно банальное умерщвление одной из соперниц. Представляется также странным, что во всех постановках режиссеры не смогли или не пожелали искать различные внешние рисунки главных героев – все театры сделали их похожими на самого Антония Софоклова и его действительных жен – Егорий Осин, так тот и ходит-то, несмотря на свой сан, в любимом автором замшевом пиджаке, и в лице его читается тоже что-то волчье, у Магдалины же злые типично рысьи глаза – в этой парочке просматривается такое коварство, слившееся с кровожадностью, что, кажется, дай им волю – всех перережут. А, не дай бог, к тому же у них промеж себя случайно детки пойдут – те еще будут зверские гибридики…

Если вы помните, на оперу мне пришлось пойти во время школьных каникул, когда билеты, как выяснилось, распределяются в принудительном порядке и главным образом среди детей, обучающихся в музыкальных школах и кружках. Казалось бы, театр должен быть полон, аи нет – он пуст почти наполовину. Видимо, те родители, что побогаче или, во всяком случае, еще не на пенсии, не приходят даже продать навязанные их отпрыскам билеты. Может быть, сам театр плох, спросите вы, так я вам на это отвечу – на следующий день моя попытка побывать там на детском балете по мотивам жизни зверей оказалась бесплодной – лишние билетики спрашивали аж за пять остановок.

Однако давайте закончим с оперой. Музыкальные дети, за которыми мне удалось понаблюдать, к музыкальной стороне спектакля никакого интереса не проявляли, главное, что занимало их одухотворенные мысли – был дирижер, почему-то все время то нырявший в свою яму, то выскакивающий из нее, точно поплавок, когда рыба клюет. Публика в зале непринужденно общалась, сидевшая впереди меня девочка зевала, зевала, терлась головой о спинку кресла, пока не заснула – разбудил ее Уркаган, взревевший:

– «Я отомщу вам всем кошмарно!» Девочка затряслась и прижалась к маме, а какой-то пацан сорвался с места и бегом рванул к дверям, где был перехвачен бдящей билетершей и ввергнут обратно в мир музыки. Можно только подивиться мужеству этих женщин, вынужденных, несмотря на свои уже немолодые годы и почтенные седины, весь спектакль ловить по проходам беглых детишек, пытающихся вырваться за пределы слышимости этого произведения искусства. Но их можно оправдать – неокрепшему молодому уху не так-то легко выдержать непрерывный ор, в который сливается каскад всех громобойных арий, дуэтов, квартетов, хоров…

Побывав на «Уркагане», начинаешь понимать несостоятельность утверждения некоторых теоретиков о том, что музыка убивает поэзию – не поэзию она убивает, а зрителей, особенно там, где поэзией совсем и не пахнет…

Меня могут спросить, кто же написал эту оперу, и что заставило композитора взяться за столь неблагодарный сюжет. А вы приучите себя читать театральные программки, и тут же сами начнете получать ответы на многие, на первый взгляд кажущиеся очень сложными, вопросы. Вот передо мной программки спектаклей «Уркаганов», идущих в разножанровых театрах. Раскрываем оперную, и нам становится ясно, что усиленно распространяемый Антонием Софокловым и его приближенными слух о том, что на премьеру, послушать «Уркагана», пожаловал сам Магистр по музыкальной Композиции их Сладкозвучие Хитон Приправников, полностью соответствует действительности, но вот причина этого посещения открылась нам через программку другой стороной – в списке создателей постановки мы нашли коротенькую строчку:

– «Художник – Нейлона Хитоновна Приправникова». Так что их Сладкозвучие приезжали дочкину работу посмотреть, пожертвовав даже своим нежным слуховым аппаратом – но ради детей такие ли еще жертвы приносятся… А еще мы из программки узнали, что опера «Уркаган» – первая опера молодого композитора Кашкадава Шумовского, недавнего выпускника Божественно-музыкальной Академии, ученика великого Маэстро Хванчкарена. Но Маэстро – есть Маэстро, а практическая жизнь – есть способ существования белковых тел, и в ней надо быть тонким, звонким и прозрачным и существовать еще и за счет питания реальными белками, жирами и углеводами. Юного же Орфея распределили было в такую губернию, где снабжение вышеназванными элементарными продуктами поставлено не лучшим образом, и таким образом само существование для него становилось проблематичным. И восклицать бы молодому композитору в течение долгих лет сакраментально-прозаическую фразу: – «Нет, это не способ существования белковах тел!», кабы не явился ему ангел-спаситель в лице известнейшего драматурга Антония Софоклова, вопросившего: – «Жить хочешь?». Надеемся, что ответ Орфея приводить не надо? Условием жизни Отпетов поставил написание оперы – знал ведь, что тот не откажется, если ему гарантировать постановку в Святоградске – какой же молодой, да и, пожалуй, пожилой композитор, устоял бы перед таким соблазном. Так началась творческая карьера Кашкадава Шумовского и закончилась творческая жизнь Хванчкарена, смерть которого совпала с рождением музыкально-драматического крупноблочного тандема: – Антоний Софоклов – Кашкадав Шумовский – старый учитель, известный своим светлым началом в Великом Искусстве, не перенес триумфа победоносного ученика. Спрашивается, откуда мы узнали об описанном сеансе соблазна? Думаем, что нам совсем не обязательно публично объявлять о своих источниках информации, но можем добавить – нам так же стало известно, что кое-где в провинциальных Епархиях уже гремит и еще одна опера, испеченная этой парочкой, и имя той опере (держитесь крепче!) – «Скрипуха»!

Не менее полезные сведения почерпнуты нами и из программки театра, где идет «Уркаган» драматичный. В ней любезно сообщается, что режиссер, поставивший эту вещь, в течение нескольких лет был на подхвате, а это его первая самостоятельная работа. Понятненько? Тоже молодой! Мы, побывав на его спектакле, сподобились на него посмотреть, на режиссера то есть, и даже слегка побеседовать. Произошло это в фойе, во время антракта, когда он бродил среди публики незнаемый и совершенно неотличимый от нее в своем джинсовом костюме, пытливо вглядываясь в лица и силясь разгадать, какое впечатление произвело на зрителей первое действие. Мы поняли это своим художническим чутьем и подошли. Режиссер, видимо, тронутый нашим к нему вниманием, тут же начал изливать душу. Ставить свое, самостоятельное, ему долго не давали, а когда кто-то стал нажимать, чтобы театр взялся за «Уркагана», никто из режиссеров не захотел в это лезть.

– «Я тоже сперва отказался, (хоть ему ничего другого и не светило), но главный режиссер, которому все равно надо было пьесу выпихнуть на сцену, вызвал и сказал: – «Даю первый и последний шанс – не будешь ставить – попру без рекомендательного». На размышление дал мне ночь…

Утром позвонил сам драматург и пообещал машину без очереди устроить. Пришлось согласиться – жить-то надо… А теперь вот жну. Публика ходит какая-то нагрузочная, провинциальная, реагирует только на штукаря, тут она большая ценительница. Хотел трагизму напустить – весь велели выбросить – жизнерадостность, видите ли, должна превалировать над глупостью… Коллеги надо мной все время изгаляются, называют мою постановку «Дело Бейлиса», хотя фамилия у меня – Дрейфус. Их юмор я ценю и понимаю, что мой давний однофамилец тоже был на несколько лет осужден без вины на страдания, в то время, как Бейлис еще легко отделался – не всегда бывает такой благополучный исход, если стряпается дело, в подоснове которого лежит невежество людей, к какому бы слою они не принадлежали»…

Но бог, как говорится, троицу любит, и скоро мне было суждено познакомиться еще с одним молодым деятелем искусства – а именно с начинающим кинорежиссером Эдипом Кегельбаном, поставившим вестерн-боевик «Скрипуха в разводе», на котором он правда, имени не сделал, но зато Отпетов сделал ему квартиру в Святоградске с разрешением на проживание в ней, подписанным человеком его эконома Черноблатского в Магистрате по Соблюдению, после чего Эдип мог себе позволить даже жениться, взяв за себя не состоящее с ним в близком родстве совсем еще юное существо, исполнявшее в его фильме, как вы понимаете, заглавную роль. Так что – за Отпетовым не пропадает!

Эх, молодость, молодость – золотая пора девственно чистой невинности, когда еще нет ни репутации, которую можно замарать, ни положения, которое можно потерять, и связей нет – знакомств со многими хорошими и благородными людьми – стало быть, еще и некого стыдиться. Как сладко быть неискушенным в профессиональных творческих интригах, как хочется самозабвенно и нетерпеливо стремиться к немедленному блестящему успеху… А тут на пути – благодеятель и искуситель – Их преподобие виршист и драмостроитель Антоний Софоклов, урожденный Отлетов… И вот ты уже при деле, и вот тебе уже доверено, и ты – воплощаешь! А за Отпетовым, в свою очередь, не пропадает!..

Для того, чтобы по-настоящему оценить драматургию Антония Софоклова, необходимо прочитать все, что он написал, а не только его пьесы. Но если даже ограничиться ими одними, не пожалев при этом своего времени и сил, то в конце концов придется согласиться с Минервой-Толкучницой – да, первая его пьеса как две капли воды похожа на последнюю и наоборот – та же драматургическая беспомощность при удивительной, прямо скажем, патологической самоуверенности, ощущаемой в каждом элементе сочинения – полное отсутствие стиля, скудный примитивный совершенно не продуманный язык персонажей, мелкость, даже мелочность коллизий – безразлично, придуманных драматургом или взятых из жизни каких-то мелких людишек. Можно, конечно, назвать манеру Отпетовского драматургического письма самородной, нестандартной, если понимать под этим его уникальную авторскую мораль, главной чертой которой является полное и высокомерное безразличие ко всему тому, к чему он прикасается в своем, с извинением, творчестве.

Почему же тогда эти пьесы ставят, спросите вы. Но это уже другой вопрос, и ответ на него занял бы у нас сейчас слишком много времени. Впрочем, просматривается интересная закономерность в их появлении на сцене. В самом начале их ставили даже раньше публикации в журналах, потом премьеры пошли впритык с этими публикациями, затем стали на месяцы и даже на годы отставать от них, а теперь многие из пьес попросту не ставятся вообще – они, видимо, так и останутся навсегда на бумаге, и то до той поры, пока для бумаги, которая их терпит, не настанет время быть употребленной с большей пользой для человечества. Но даже там, где пьесы Антония Софоклова еще идут, отношение к ним весьма своеобразное, их даже и в календарный план заверстывают соответствующим образом – на одной из афиш мы, например, не без удивления прочли: – Сегодня – «Уркаган», завтра – «Не все коту масленница», послезавтра – «Агония», далее – «Живой труп»…

Хорошо, скажете вы, но ведь зритель на него ходит, пусть и не косяком, но идет все же… Ну, на этот вопрос нам частично уже ответил театрально-коммерческий деятель, а мы со своей стороны можем привести сравнение – бросаются же пчелы на искусственные цветы, когда у них бескормица. Вы опять же имеете право возразить, что ведь и хороших пьес других авторов идет немало. В этом мы с вами, безусловно, согласны, с одной лишь оговоркой, для чего перефразируем «соль» известного анекдота: –» Мадам! Пьес – до и больше – местов нема!»…

Ну, ладно, продолжит настаивать решительно настроенный въедливый читатель, но ведь в пьесах Антония Софоклова пусть даже плохо и поверхностно, говорится все же о делах, имеющих место быть в нашей текущей жизни… Значит, объективно вода течет на нашу мельницу? Но вода воде рознь – а если вода эта мутная, если в ней растворены медленнодействующие ядовитые вещества, хотя бы тот же опиум в количестве, превышающем лекарственные нормы? Так есть же противоядие, возразит скептик, есть же настоящая литература, читаемая человеком с раннего детства, есть, наконец, школьная хрестоматия… Вот то-то, что хрестоматия – можете ли вы учесть всех, кто только ею и ограничился, продолжая свое самообразование посредством знакомства с литературой по экранизациям и инсценировкам великих книг на малом экране? Разве вам не приходилось быть свидетелями, когда те же хрестоматики, оторвавшиеся от «ящика», в зале кинотеатра или театра как такового начинают жеребцово ржать в тот самый момент, когда вас душат слезы обиды или сострадания? Разве вас не убивали их павианьи комментарии к самым тонким душевным движениям героев драматических произведений? Разве вам никогда в ответ на ваше деликатное и справедливое замечание или даже робкую просьбу помолчать такие люди не отвечали бранными словами, из которых еще самые лучшие и благородные – «интель вонючий» или «буржуй недорезанный» – хотя это именно вы с винтовкой в руках рождали ему его власть или защищали ее, кидаясь грудью на амбразуру?

Зрительская масса, дорогой мой неверующий Фома, совсем не однородна, даже перепись населения не в состоянии дать точной картины нашего среднего культурного уровня в эпоху всеобщего среднего образования, которое само по себе средним и остается, если человек не стремится возвысить себя над этим уровнем – ведь кругозор наш тем шире, чем выше мы поднялись по крутым уступам духовных вершин человеческой культуры, а не только по ступеням духовной иерархической лестницы, и поэтому нет ничего удивительного, если вместе с вами в зале модерновейшего зрелищного чертога оказывается определенное количество людей, у которых преобладает слишком серое вещество. Этаких дубокожих снежных человеков – по примеру дубленок: мехом внутрь… И не пускать их туда нельзя – их же не различишь – никаких рентгенов для этого не придумали…

Так что, если без демагогии, то моральные потери от Отпетовского и ему подобного опиума, на котором вскормлены наши не столь уж малочисленные соседи по жизни, столь огромны, что по масштабам своим носят характер стихийного бедствия. И примирись мы с ними – последствия от этого для нас будут поистине катаклизматические».

* * *

Отпетов споткнулся на последнем слове, несколько раз повторил про себя, медленно двигая мясистыми влажными губами, словно пытался его разжевать, потом наткнулся глазами на маленький крестик, стоящий под статьей вместо подписи, и тупо уставился на него, морща лоб в усилии вспомнить что-то упорно не поддающееся его памяти, но так ничего и не вспомнил, потому что за свою жизнь видел столько крестов больших и маленьких, золотых и деревянных, православных и чужеверных, что еще один, изображенный даже под такой обидной и оскорбительной для него статьей в этом столь ненавистном ему журнале «Божий мир», не смог пробить достаточной бреши в еще не укрепившемся, но уже понемногу крепчающем склерозе. Несколько минут он просидел недвижимо, продолжая по инерции пришлепывать губами, будто все еще читал возмутительное богомерзкое писание, и неизвестно, сколь долго продолжалось бы такое состояние, если бы неподвижно наблюдавший за ним в течение всего чтения Тихолаев тихо, почти шопотом, но с глубокой укоризной не сказал:

– Креста на них нет!

– Креста?! – очнулся Отпетов и впился в него своим искристым волчьим взглядом, – атомной бомбы на них нет!!! – и так грохнул кулаком по столу, что сам собой включился селектор, и елейный голос Ганны вопросил:

– Чего желаешь приказать, кормилец?

Отпетов вздрогнул, не соображая откуда взялся этот странно знакомый голос, но тут, наконец, пришел в себя и распорядился:

– Многоподлова, Низоцкого, Минерву – ко мне, Бекасу – готовность номер один!

Военный совет длился считанные минуты и завершился вызовом Бекаса, которому было дано распоряжение – не жалея сил и средств, установить автора рецензии. Дали ему на это двадцать четыре часа.

Бекас, однако, уложился в полсрока – управился за одну ночь с помощью ставшей ему близко-знакомой курьерши, завербованной им во вражеском стане с присущей ему стремительностью и при наличии встречной безотказности со стороны слабой на аморальную устойчивость после окончания рабочего дня скороходки.

Профессионально подкованный Бекас первым делом кинулся в бухгалтерскую – за разметкой, однако в ведомости против названия статьи «Почем опиум?» стояло: «Не платить – автор от гонорара отказался». Бекас, сильно удивленный такой небывальщиной, долго размышлял, куда сунуться дальше, но раздумья его прервала добровольная помощница, запросившая аванса. Потеряв на нее драгоценные полчаса, Бекас полез в шкафы с надписью «Оригиналы», однако в папках отдела театральной критики и критики вообще нужной рукописи не оказалось. Бекас не растерялся, вспомнил о предисловии к статье и потребовал ключ от кабинета Творцовского, который был ему выдан, разумеется, не сразу… Но недаром говорится, что если следствие ведут знатоки, то в финале их ждет полный успех и чувство глубокого морального удовлетворения – рукописи статьи и предисловия преспокойненько лежали в одном из ящиков стола, да еще и на самом верху, так что их и искать не пришлось. Бекас отколол статью, сунул ее в карман пиджака, заколол его большой английской булавкой и, несмотря на позднее время, решил немедленно ехать к Отпетову. Он даже рванулся было к выходу, но боевая подруга решительно потребовала: – «А под расчёт?!», и утомленный сыскник добрался до «Неугасимой лампады» только глубоким утром. Узнав о его успехе, Отпетов бросил свеженачатую пьесу и тут же примчался в редакцию, где вновь собрал на оперативное совещание первую пятерку. Рукопись была исследована вдоль и поперек, в результате чего установили следующее: статья написана незнакомым почерком, в котором маленькие круглые аккуратные бисерные буквицы плотно лепятся одна к одной. В начале рукописи имеются написанные другой рукой варианты заголовков – «Письмо читателя», «Заметки зрителя», однако оба они решительно зачеркнуты и оставлен заголовок первоначальный. Внизу под рукописью подпись отсутствует, а вместо нее стоит крестик, появившийся явно в последний момент, потому что прежде статья была подписана непонятными буквами: «б/п», теперь зачеркнутыми.

Стали гадать, что бы значили эти буквы, что под ними зашифровано. Посыпались предположения: – «беспардонный, борзописец, беспаспортный, беспутный, богопротивный и даже – буйнопомешанный», однако, к единому мнению так и не пришли. Зато все согласились с Минервой, что писал никакой не читатель, и тем более не зритель, а специалист высокого класса, вероятнее всего, какой-то опытный театральный критик. Это родило здоровую идею опросить персонал всех театров, где идут пьесы Самого, на предмет возможно имевших место визитов предполагаемого профессионала.

На операцию были брошены лучшие силы неугасимовцев, но луч света мелькнул опять же фартовому Бекасу, который вынюхал, что за кулисами театра «На Обрате» побывала какая-то девица, но беседовала она только с одним из работяг сцены. Тот же на все расспросы отвечал, что девицы не разглядел, так как у нее в руках была бутылка, и она его спросила, кем он тут значится, а когда он ответил: – «Осветитель», она ему и отдала бутылку со словами: – «Вот и отлично, тогда освети мне ряд неясных вопросов». Больше ничего от этого обратовца добиться не удалось, хотя он изо всех сил хотел помочь и даже запросил вперед бутылку, однако, будучи человеком честным, откровенно признался, что ничего не помнит из того говоренного девице, но точно помнит, как она в конце их разговора сердечно его благодарила и твердо заверила его в своем уважении.

Словом, визит девицы в театр «На Обрате» если и ложился в логическую связь с проклятой рукописью, то еще не давал возможности делать из этого какие-нибудь надежные выводы: статья была написана так, что по ней пол писавшего ее человека не устанавливался. Последним крючком, на который еще можно было что-то выудить, оставался крестик. Он позволял предполагать, что сначала статья предлагалась в какой-то мирской журнал и была подписана – «б/п», а потом ее либо там отвергли, либо сам автор передумал и передал рецензию в правословный «Божий Мир», где под ней и поставили крестик. Отпетову опять долго что-то припоминалось, в связи с этим крестиком, но, увы, так и не вспомнилось, и он решил, что ему просто мерещится, что что-то было…

На этом расследование сочли оконченным и стали искать меру пресечения. Здесь, в результате беглого просмотра всех вариантов, реально вырисовывался лишь один – скупить на корню весь тираж этого номера «Божьего мира» и на корню же его уничтожить. Антоний Софоклов тут же выдал требуемую сумму, и начался телефонный розыск журнала. Экспедиция типографии издательства Центральной Епархии ответила, что тираж уже ушел в Главное Святоградское Бюро Доставки – туда и надо обращаться. ГСБД, куда тут же позвонили, с гордостью ответило, что ввиду проводимой ими декады отличного обслуживания журнал всем подписчикам доставлен в день получения, а розница два часа тому назад развезена по киоскам. Моторизованная группа, возглавленная Черноблатским и Митькой Злачным, в течение часа проверила все точки, но добыла только два номера, которые им киоскеры уступили за десятикратную против номинала цену, так как они уже обещали кому-то отдать их за пятикратную – выяснилось, что «Божий мир» вообще расходится со свистом…

Так в мыслях и хлопотах пролетел этот кошмарный день. Было уже совсем темно, когда Настоятель «Неугасимой лампады» отпустил всех своих присных и остался в кабинете один. Он подошел к окну, посмотрел на сверкающий вечерними огнями город и с ненавистью подумал:

– «Иллюминацию устроили, точно в праздник, гады!..

У человека, можно сказать, большое горе, а они, видите ли, счастливы и радуются – вон в каждом окне свет запалили!»…

В данном случае Отпетов был совершенно несправедлив к населению Святоградска, зря и безосновательно обвиняя его в счастье и радости в период сплошной электрификации – никакая это не была иллюминация, а просто люди еще жили очень тесно – в каждой комнате по семье, а то чего бы ради им во всей квартире одновременно лампы палить – счетчик, он ведь тоже отщелкивает хотя и мелкую, но все же монету.

Отпетов перефокусировал глаза с города на само стекло и вдруг увидел в нем свое отражение: он стоял на фоне переливающегося золотым светом города совершенно голый и не просто отражался в стекле, а был кругово виден со всех сторон, будто находился в зеркальной комнате. Его огромное белое тело матово клубилось в черном стекле, и только щеки и ягодицы сияли румянцем вышесреднеупитанной сытости. На левой ягодице сияние, правда, было несколько омраченным, сбитым из-за старого невнятной формы шрама. Отпетову показалось, что он спит, и все это, как и сам он, ему снится. Он попытался проснуться, но понял, что происходящее никакой не сон, а самая явная явь.

– «Голый среди волхвов», – тоскливо подумалось ему, и он вспомнил, что волхвов считают адептами языческой веры и еще от зари утверждения единобожия безбожно преследуют – даже казнить их может любой человек, и не только без суда, но даже и без следствия. – Неужто, вне закона? – ужаснулся он. – И вдобавок голый!».

Он впервые в жизни почувствовал себя таким беззащитным, причем беззащитным вдвойне – вникните, каково приходится человеку, объявленному вне закона, если он к тому же еще и совершенно голый…

– «Кто посмел?! Кто посягнул?! – яростно взметнулась в нем былая сила. – Опять этот полуживой классик, злой демон всей его жизни – ведь и на опиумной рукописи красуется его автограф: «В печать – Творцовский»…

Отпетов с отвращением взглянул на ненавистный журнал и потянулся за сигаретой. Огонек спички отразился в темном стекле и стер с него голого Отпетова – на его месте снова оказался крупный человек в солидном костюме, в каковом и приличествует находиться телу Настоятеля «Неугасимой лампады», известного писателя Антония Софоклова.

– «А Мандалина-то еще ничего не знает!» – вспомнил он и, решив ехать на дачу, нажал кнопку звонка. Тут же вошла Ганна и спросила:

– Какие указания, кормилец?

– Машину вызывай, на дачу поеду… Отдохну от скверны….

– Неужто, батюшка, и досе еще не сковырнул опаскудства?..

Отпетов как-то странно и непривычно глянул на Ганну и в первый раз заметил, что голова ее как-то пусто просвечивает.

– «Сменить ее пора, – подумал он, – совсем стара и вконец оглупела… Хотя, пожалуй, не вконец, раз и она соображает, что помои на мне не отмыты…».

Ганна же уставилась на толстую голубоватую книжку «Божьего Мира», лежащую на Отпетовском столе и не могла понять, почему та дымится – ей не видна была сигарета, забытая в заслоненной журналом пепельнице. Отпетов перехватил ее взгляд, взял сигарету, глубоко затянулся и длинной струей выпустил дым, мгновенно занавесивший сизой кисеей черное стекло. Он стоял и смотрел в слепое окно неподвижным потухшим взглядом. Ганна повернулась, чтобы выйти, и в этот момент Отпетов неожиданно сказал своим обычным, правда не совсем еще спокойным, но довольно твердым, чуть гнусавящим голосом:

– Ничего! Зубы острые – отгрызёмся!.

Ганна вернулась и взглянула на него, ожидая нового распоряжения – многолетний опыт подсказал ей, что оно сейчас последует – вон и глаза у кормильца сверкнули, и шерсть на загривке вызверилась…

И она не ошиблась – Антоний Софоклов вдруг непонятно улыбнулся и уже решительно скомандовал:

– А ну, убогая, соедини меня по синодальному с Их Блаженством Серым Кардиналом Митридатом Лужайкиным! …

Продолжение следует?

Июнь 1977 – Июль 1980

Вместо продолжения «Карьеры Отпетова»…

«Лариса, что вы хотите сказать этой иконой?»…

Р.

Не могу понять, почему они прицепились к этому знаку вопроса, которым я завершил первую книгу романа? А вот никто почему-то не обратил внимания на эпиграф, который, по существу, предрекал гибель нашего государства, каковая и свершилась десятилетием позже. Я, собственно, вроде и не предрекал, а как бы просто предупреждал, что такое может случиться, а ведь случилось!

Государство это казалось настолько несокрушимым, что мой друг и почти брат, замечательный башкирский поэт (и прозаик, и драматург) Мустай Карим, прочитав только что законченную рукопись, сказал:

– Ты очистился… Но это никогда не будет напечатано!

А вот теперь печатай сколько угодно и что угодно, были бы деньги… Но я ему тогда не внял, попытки опубликования предпринимал, и вот теперь, через тридцать лет, захотелось рассказать, что из этого выходило…

Знак вопроса я прицепил к словам «Продолжение следует» не из кокетства, как резюмировал мой рецензент, а просто потому, что не был уверен в том, что мне удастся написать вторую и третью книги, которые уже были продуманы, разбиты по главам, и их надо было только написать, к чему я, в общем-то, был готов.

Но – по порядку… Роман был почти окончен – оставалось дописать последнюю фразу, и я знал какую, но решил отложить на завтрашнее утро – это был день открытия московской Олимпиады-80, и мне захотелось ознаменовать такое событие чем-то особенным. Однако, одной фразой дело не ограничилось, и получилась целая страница. Окончив сей «труд, завещанный от бога», я отправился к моему другу-однополчанину, точнее – одноэскадрильцу Георгию Витальевичу – смотреть открытие Олимпиады по цветному телевизору, которого у меня в ту пору не было. Захватил с собой и копию рукописи, вернее – машинописи, потому что писал я его именно на машинке. Жена его Валя была заядлая книгочейка, и вцепилась в мой труд, как черт в грешную душу… Вскоре я получил от нее отзыв в письменном виде, очень веселый, умный и добрый… Но первым моим рецензентом – официальным – стал Алексей Иванович Кондратович, известный критик и публицист. Как ни стараюсь, не могу вспомнить, кто мне посоветовал дать ему почитать мою работу – как профессионалу, бывшему заместителю Твардовского по «Новому миру», погоревшему вместе со всем коллективом при разгроме журнала… Ни о каком рецензировании еще и речи не шло – просто, чтобы услышать просвещенное мнение. Он в это время работал в журнале «Советская литература», теоретическом и третьеразрядном – в первые ряды его уже не допускали, перекрыв кислород, как и всем бывшим новомировцам. Журнал этот помещался на набережной Тараса Шевченко, в доме, на котором я увидел мемориальную доску с барельефом…Александра Трифоновича Твардовского. Оказывается, проживал он тут, и в этом я усмотрел какой-то добрый знак… В общем, так оно и оказалось – Алексей Иванович встретил меня очень радушно, расспросил дотошно обо всем, согласился прочитать рукопись быстро и назначил мне встречу через несколько дней. Роман ему понравился, по поводу публикации в обозримом будущем он выразил большие сомнения, но «на потом» сказал так:

Вы моложе прототипа вашего главного героя, и со временем сможете роман напечатать…

По поводу же того, что я собираюсь его продолжить, может быть, до трилогии, посоветовал сделать концовку первой книги так, чтобы она казалась завершенным произведением.

В те дни я давал читать роман разным своим друзьям и знакомым, но только тем, кому доверял – все-таки книга была еще не «обкатанная». Устроил и одно коллективное чтение – собрал своих коллег-огоньковцев (я тогда уже работал в журнале «Советское фото»), которым полностью доверял – их было семеро – опытные редактора и журналисты. Они всё одобрили, но одна из дам, особа весьма осторожная, узнав, что будет продолжение, в котором появятся крупные политические фигуры, предостерегла:

Объявят диссидентом, и будешь сидеть…

Эта фраза вернула меня из заоблачных высей на грешную землю, и я понял, что надо подстраховаться. Так как я к тому же еще и фотограф, то немедленно репродуцировал всю рукопись на «леечную» пленку, причем в двух экземплярах. Один запрятал в гараже, а второй намотал на бобышку от семнадцатиметровой гэдээровской упаковки, на него накрутил в темноте нормальную незасвеченную пленку, и эту «куклу» повез в Берлин, куда мы с женой как раз в это время были званы в гости к друзьям. Там я попытался найти фотоателье, где бы взялись мне отпечатать мой роман, но не нашел – выходило очень долго и к тому же дорого, и тогда мой друг – фотокорреспондент Альфред Пасковьяк сказал:

Да что ты тыркаешься, давай я тебе отпечатаю.

Я вручил ему несколько пачек фотобумаги, которой запасся еще в Москве, и он за одну ночь отшлепал двести пятьдесят отпечатков – на каждом кадре у меня было по две страницы… Теперь я располагал фотокопией, которую дал читать моим друзьям, владеющим русским языком, и оставил ее им на сохранение, как и саму пленку…

Обезопасив себя таким образом, я вернулся в Москву и продолжил свои «литературные игры».

Пожалуй, тут надо бы рассказать, откуда пошел этот роман.

За двадцать семь лет работы в редакции журнала «Огонёк» – сначала фотолаборантом, затем фоторепортером, потом корреспондентом пишуще-снимающим, и, наконец, специальным корреспондентом-международником – я насмотрелся много чего… Почему-то меня очень занимал вопрос – как это получается, что на командные – верхушечные должности и посты проникают совершенно бездарные, порой попросту неграмотные и тупые люди… Не говоря уже, что это люди аморальные, и в делах, и в быту…

Одним из таких «деятелей» мне виделся главный редактор нашего журнала Анатолий Софронов. Правда, я не часто с ним общался лично, а вот наблюдать за его деятельностью приходилось постоянно. И дальше этого наблюдения ничего вроде бы не следовало. Но однажды я обнаружил в планах одного издательства (были такие справочники) заявку на книгу главной его прихлебательницы, плодящей статьи о его творчестве везде, где только могла. В романе ей присвоено имя Минерва-Толкучница. Название книги предлагалось такое – «Принадлежит России». И вот тут меня завело, и я решил написать что-то вроде памфлета, в котором действие должно было происходить в древней Греции, и называться – «Принадлежит Элладе». Тут же родилось и имя для героя этого сочинения – Отпетов, с литературным псевдонимом – Антоний Софоклов! Но тормозило меня сознание, что я вот написать напишу, а сам-то ничего против этого типа предпринимать не предпринимаю… Потом мне объяснили, что это было бы и не обязательно. Но я вот так думал. А потом произошло нечто, развязавшее мне руки – я схватился с ним в рукопашную – взбунтовался против творимых им в редакции бесчинств. Мне удалось вытащить его на высшее партийное судилище, использовав при этом их же главный приём – оголтелую демагогию, которую называл – «стоять на партийном принципе». Я думал, что, рассказав о нём всё, что знаю, открою глаза высшему руководству страны, оно ужаснется и «примет меры». Но в ходе всей этой истории я увидел, что и оно состоит из таких же отпетовых в большей или меньшей степени. Его-то я, как бы, победил, только при этом уперся в систему, и всё дело завязло в ее тенетах. Хотя со мной в редакции ничего сделать не могли – были на то причины – мне стало там невтерпёж, и я решил уходить. Друзья-журналисты, среди которых был и небезызвестный Егор Яковлев, посоветовали мне написать небольшую книжку для детей – материал для которой у меня был, а они помогут протолкнуть ее в издательстве, и гонорара мне хватит на год-полтора безбедного существования, а за это время я найду себе подходящую новую работу. У меня был в резерве неиспользованный отпуск, которым я для этой цели и воспользовался. Поселившись на даче у другого моего фронтового друга, я «взялся на перо». Через пару недель большой кусок был написан, но в одно прекрасное утро я отодвинул к чертям собачьим стопку исписанной бумаги, заложил в машинку чистый лист и начал писать вот этот самый роман…

Но какие бывают завихрения в судьбах… Одним из моих первых читателей был Светозар Барченко, славный парень, занимавший в ту пору в «Огоньке» должность ответственного секретаря. Незадолго до этого ушел предыдущий ответсек, и он из замов передвинулся на это место. Но ему как раз под момент предложили какое-то очень хорошее место в другом журнале, и он стал увольняться. Начальство ему бросило упрек, что он, дескать, оголяет секретариат, на что он ответил:

А вы поставьте на это место Кривоносова, он отлично справится…

И ушел. А через несколько дней я начал свою битву с главным редактором. И они усмотрели в словах Светозара указание на его дружбу со мной. А так как у этой банды был схвачен весь Союз писателей и не только, то они мгновенно поломали ему возможность утвердиться на новом месте. И куда бы он после этого не пытался устроиться, его нигде не брали – вот как у них это делалось!.. Но пути Господни неисповедимы, – через короткое время разогнали все руководство издательства «Современник», кстати, имевшее тесные связи с софроновской компанией, и туда пришли новые люди, которые были близкими друзьями Барченко, судьба которого теперь круто переломилась – его пригласили туда заведовать отделом прозы. Он тут же позвонил мне:

– Тащи твой роман!».

Я ему говорю:

– Да ведь не напечатают…

А он:

– Да какая тебе разница, все равно же «лежит без последствиев»…

И я принес. Его там записали в толстый журнал, а мне выдали бумагу на красивом бланке, что моё произведение принято… Ну, как тогда водилось, нужна была внутренняя рецензия, и Светозар спросил, кого бы я хотел. Я ему назвал четырех людей, читавших рукопись, и он решил, что лучшим будет Кондратович – и человек порядочный, и как-никак новомировец… Алексей Иванович охотно согласился, ему послали рукопись, о чем он меня уведомил, сказав, что напишет быстро и как надо… И вдруг он мне звонит и произносит вот такую фразу:

– В издательство был звонок, но это строго между нами, после которого ваши шансы на опубликование равны нулю. Но я рецензию, как вам и обещал, все-таки допишу…

Завершил он свой отзыв очень быстро – уже через неделю звонок редактора:

– На вас есть рецензия, можете придти и получить. Если меня не будет, вам ее даст дежурный редактор…

А роман?

Роман по вашему усмотрению…

Это в каком смысле?

Можете потребовать повторного рецензирования, вроде бы как дать отвод составу суда…

И от этого может что-то измениться?

Ровным счетом ничего! Но рецензию возьмите, почитайте, а потом поговорим…

Я помчался в издательство узнать у Светозара, что же случилось, но его на месте не оказалось, и я пошел к редактору, в ведение которого был вверен мой роман.

Приезжаю, получаю Отзыв, прочитываю первые строки и тут же прошу вернуть мне мою папку. Милая дежурная редакторша приносит ее, я расписываюсь в амбарной книге под записью: «Рукопись возвращена на доработку» и мчусь домой – дочитывать Отзыв и «дорабатывать»… Что? То, что дорабатывал целых девять лет? Книга уже вернулась, как говорится, на круги своя, а, заметьте, редактора своего я еще и в глаза не видел! И хотя он практически к ней почти никакого отношения не имел, я все же решил с ним повидаться, познакомиться. Созвонился, еду в «Современник», по дороге строя хитрые планы, как выведать у него тайну звонка, который, якобы, занулил мои шансы «выйти на читателя».

Знакомимся – милый молодой человек, глаза чистые, голубые, никакой косины – взгляд открытый и прямой, как Октябрьская железная дорога.

Кстати, и комната редакторов – обширна и многолюдна, как ее концевые вокзалы. На стене плакат: «Даешь Рубикон!» Спрашиваю – это чего?

– А это от слова «рубать» – мы же тут, можно сказать, каждый день рукописи рубаем…

Да, лесосека гудит – одни висят на телефонах, другие схватились с авторами в рукопашную – очно. Словом – кипение литературной жизни. Редактор, в размышлении, где бы нам поговорить – тут мы друг друга почти не слышим – уводит меня в коридор, где мы уединяемся между шкафом и холодильником. Это, правда, несколько неточно – уединение наше непрерывно нарушается гранильщиками родного слова, которые тащат в холодильник из близлежащих магазинов всяческую снедь, предназначенную, очевидно, для поддержания их творческого горения на достаточно высоком градусе…

Я еще дошлифовываю в уме свой хитрый вопрос, но прежде чем успеваю облечь его в звуковую форму, Иван Шилов – так зовут моего редактора – глядя на меня умиротворенным взглядом, произносит:

– Звонок был, директору, чтоб роман ваш печатать не вздумали, скандальный, говорят, до нет спасу!

– А вы разве его куда-то посылали?

– Да вы что!

– Так откуда же они знают?

– А им знать не обязательно…

– Но должны же они были прочитать?

– Может и должны, только от нас роман никуда не уходил – я его не то что бы прочитал, а просто пролистал, вникая по поверхности, думал – после рецензии и прочту, если положительная будет. Рецензенту и послал. Курьер по дороге никуда не заворачивал, прямо ему и отвез – он мне уже через час роспись в рассыльной книге показал… А вы сами-то им, – Иван Шилов тычет большим пальцем в низкий потолок, – читать не давали?

– Им – это кому? – задаю я наводящий вопрос.

– Как кому, тем, кто звонил!

– Так откуда звонили-то? – домогаюсь я.

– Как откуда? – удивляется моей тупости Иван Шилов, – Сверху!

– С какого верху?

– С самого… Ну, ежели по-вашему, то, конечно, не из Поднебесной, а только из Догмат-Директории (в романе под таким названием подразумевается Отдел пропаганды ЦК КПСС)…

– Так такой и организации-то нету, придуманная она, так сказать, домысел и вымысел… Голая литературщина…Хорошо, допустим, что эквивалент я довоображу, а кто именно звонил, на каком уровне? Что говорил, чем обосновывал?

– Этого я уже не знаю, прерогатива эта не моей компетенции, что знал, то сказал, да и сказал больше, чем мне полагается. Сам не пойму, чтой-то я к вам так проникся, я ведь не звонарь какой-нибудь, от меня мой прямой начальник уж который год ни да, ни нет вытянуть не может… Только я думаю, мы вас и без звонка печатать бы не стали.

– Это почему же?

– По многим причинам, во-первых, уже потому, что Отпетов ваш фигура очень крупная, я, правда, с ним лично не встречался и дел не имел…

– А как вы могли иметь с ним дело, когда его не существует – это же так сказать литературный образ…

– Во-во, с образами-то как раз и надо бы поосторожней… Ну, допустим, не существует он, как и ваша Догмат-Директория… Но ведь очень дорогая вышла бы книга – в ней стихов – тьма, а как вы сами пишете «с рифмой платят за строку» – гонорару много уйдет.

– Так вы же сколько разных отпетовых издаете в стихах целиком в листаже несусветном. Значит тоже не причина?

– Потом у вас многовато диалогов…

– Тогда, выходит, Шекспира, Гоцци и Мольера вообще издавать нельзя – у них только одни диалоги и есть? Может, у меня диалоги не читаются – нескладные?

– Да нет, читаются, диалоги у вас, вроде, нормальные…

– А чего бы им не быть нормальными? Диалоги вообще вещь нормальная, мы вот с вами сейчас чего ведем, как не диалог?

– Ей богу, правда! Ну, ладно черт с ними, с диалогами, но герой у вас все-таки прозрачный… Вон даже эпиграф из него вставили…

– Так мало ли из кого у меня эпиграфы – и из Симеона Полоцкого, и из Саши Черного, и из Николаса Гильена… Так что ж это и про них что ли? Почему вы именно кого-то конкретного берете «за основу», похож, что ли очень на Отпетова? Ваш рецензент тоже упирает на узнаваемость, так может это от собирательности образа идет? И потом, мало ли кто на кого похож – писатель же всегда берет кого-то в прототипы, обычно того, что поближе лежит, потому и те, кто к нему самому поближе, могут на кого-то и подумать, а уж читателю-то на это больно наплевать, он же от узнаваемости защищен незнанием прототипа, а если кого-то в герое и узнает, то это не от «прозрачности намека», а от степени типизации, так это, по-моему, и определяется теорией литературы?

– Теория теорией, а типизация у вас очень уж явная получается, что-то вроде анатомички эпохи – по вашему типу можно изучать вывихи времени.

– Так это же хорошо!

– Оно, может, и хорошо, только анатомичка на непривычного человека страх нагоняет и пахнет нехорошо…

– Как оно там ни пахнет, а без анатомички не бывает ни рядового врача, ни выдающегося художника.

– Может быть, вы и правы, только наше издательство ни врачей, ни великих художников своим профилем не охватывает, диапазон у нас более средний. Слушайте, а почему бы вам не написать для нас что-нибудь на нормальную тему, тем более, слог у вас недурной…

– Так на нормальную тему пишут девять тысяч членов писательского объединения, на что вам еще одного?

– Ну, тогда, может быть. роман свой малость приструните?

– То есть, вы мне предлагаете быка, выращенного и воспитанного для корриды, использовать на пашне, или пустить на мясо? Но ведь для этого уже есть сколько угодно волов – пусть они и пашут, и на бойню идут с покорным мычанием. Нет уж, пусть этот бык бодается!

– Но вот даже ваш рецензент говорит, что в таком виде публиковать нельзя, значит надо что-то переделывать?

– А почему вы считаете, что я должен верить ему, а не себе, и не тем уже довольно многочисленным читателям, которые от меня никаких переделок не требуют, а требуют только продолжения?

– Позвольте, но существуют же такие инстанции, как редактирование, почему бы вам самому не пройтись разок-другой по рукописи, что-то поправить, сократить…

– Вы, наверное, бегло просматривая книгу, невнимательно читали или просмотрели мое вступление – там ведь ясно сказано, что я неоднократно перечитывал рукопись, и одну за другой стирал свои первоначальные пометки, пока она вновь не стала совершенно чистой. И потом править и сокращать автор должен в процессе работы, а не когда закончил ее и отдал в издательство. Я, например, сокращаю или точнее убираю все ненужное или не очень нужное еще до того, как начинаю писать – под последним действием я подразумеваю изложение на бумаге уже упорядоченных мыслей – первых попавшихся я вообще к ней не допускаю! И там же во Вступлении сказано – публиковать факсимильно! И потом, в истории литературы известны случаи, когда даже знающие и весьма маститые читатели и даже писатели советовали авторам каждый свое – один говорил, что он написал не то, другие – не так, и послушай автор каждого, мы бы ни одного толкового сочинения не имели…

– Упрямство ваше мне нравится, и все-таки, чтобы издаться, надо поступать применительно к… ну, как бы вам помягче сказать, к обстановке что ли. Допустим, сделать некоторые купюры…

– А вы уверенны, что купированный роман лучше некупированного? Он, может быть, будет и удобней, как и купированный вагон, но основная масса народа ведь ездит некупированными, они вроде бы как ближе к народу-то… И потом, может быть, с купюрами вылетит всё то, что делает произведение «романом века» – то есть, опять из бойцового быка вы предлагаете сделать вола…

– Слушайте, чего вы так уперлись? Это какой у вас вариант, первый?

– Первый!

– А…

– И последний!

– Да вы что! У нас до издания у каждого автора бывает по нескольку вариантов, обычно семь-восемь…

– Ну и на здоровье! Значит у вас главный авторский косяк – писатели черновики…

– Какие-такие черновики?

– Самые обыкновенные, сразу видно, что моего романа вы все-таки не прочитали, там это точно определено. Вариантов у меня не может быть уже даже потому, что на каждый вопрос я имею всегда только одну точку зрения, окончательную и бесповоротную. В общем, как говорится в одном анекдоте – «Рэзать не дам!»

– Нет, вы просто, наверное, не хотите издаваться, раз уперлись в свои принципы. А у моего начальства принцип совсем другой – они нас учат, что если вариант первый, то должны быть и последующие, потому что первый – всегда сырой.

– Но в сыром продукте все витамины целы, и чем дольше их варишь, тем больше они стерилизуются, вы знаете, что такое стерилизация?

– Это, смотря в каком смысле, если в китайском, то запланированное бесплодие.

– Вот именно!

– До чего же вы настырный! Неужели вы не можете понять, что после верхового звонка ни я, ни рецензент, ни даже директор издательства ничего не решаем? И если только все переписать…

– То и это не поможет? Не так ли? Зачем мы тогда вообще весь этот разговор ведем?

– Ну, прежде всего, мне, как редактору положено завершать работу с автором, даже при отказе печатать его произведение, а это как раз именно такой случай, правда, нетипичный…

– Почему же он нетипичный, или вернее чем не типичный?

– А тем, что рукопись отвергается только в трех случаях: если она бездарна, если она несвоевременна или вредна…

– И она конечно вредна…

– А вот и нет, во всяком случае, рецензент об этом не говорит, как, впрочем, и другая соответствующая инстанция.

– Какая именно?

– Как какая? Известное дело – Главлит. Я, честно говоря, думал, что там вас и застопорят, а получилось все наоборот, зарезали вас на первом туре, если считать рецензию, или, точнее, даже на нулевом, потому что рецензия уже ничего не решала, а только отвечала целиком и полностью требованиям звонка.

– Слушайте, а может, звонок этот был «по системе Черноблатского» – кто-то выдал себя за кого-то?

– Э, нет! У нас такое дело не проходит, ни в положительном варианте, ни в отрицательном, директору издательства обязательно должен быть известен человек, висящий на другом конце провода, тут его на мякине не проведешь…

– И часто у вас бывают отрицательные варианты?

– На моей памяти, этот – первый. Всегда звонят в поддержку какой-нибудь муры, и требуют ее обязательного издания, и если звонит важный туз, скажем литературный бонза, как ему откажешь? За кресло, как понимаете, платить нужно чем-то, за так у нас ничего не делается. Конечно, если книга очень уж хороша, она, как правило, проскакивает, доходы-то нам тоже необходимы, а мура она обычно потом в отвалы идет, и чем-то эти убытки покрывать надо, вот и пропускаем необходимое количество ходового товара, иначе не проживешь, тем более, что и аппарат, что над нами, тоже кормиться должен… Поэтому-то я и думал, что до Главлита вы все-таки дотянете, книжица ваша забавная, и навар бы с нее нам был, я лично вреда в ней никакого не вижу, может и главлитургисты так бы рассудили…

– Выходит, я позвоночник с отрицательным знаком?

– Да, значит, слыхали, что таких авторов у нас, как, впрочем, и везде – протежированных – называют «позвоночниками»…

– И все-таки, если судить по вашим словам, и по тому, что рукопись возвращена мне (в журнале так записано) на доработку, то вредным мое сочинение не является, и бездарным так же, значит остается третий случай?

– Если откровенно, то, на мой взгляд, это именно так – вещь ваша несвоевременна, ее сейчас не дадут…

– А потом дадут?

– Потом могут и дать.

– Сейчас, значит, еще рано? Время ее что ли не приспело?

– Да, скорее всего, должно пройти еще какое-то время, чтобы и читатель подрос, и в Догмат-Директории поняли, что она на пользу…

– Опять вы с этими книжными терминами… Но ведь тогда получается так, что книга моя рановато объявилась, но в то же время Отзывист говорит, что она бичует то, что, к сожалению, в нашей жизни имеет место, значит, она все-таки своевременна?

– В этом смысле, да, а несвоевременна она тем, что вопрос этот ставить пока не хотят, и получается, что вы поперёд батьки в пекло полезли, а этого, сами понимаете, кое-кто не любит, получается, что вы вперед времени выскочили, а впереди своего времени идти, как известно, не полагается, и Отзывист вам как бы намек делает, говоря, что в таком виде рукопись не пойдет.

– А в каком пойдет?

– Да ни в каком не пойдет – сказано: звонок! Значит, кто-то ее боится вусмерть, раз такой звонок организовал, не сами же верхние инициативу проявили, раз они рукопись и в глаза не видывали, не то что не читали, и действовали они явно по чьему-то наущению. Но как бы там ни было, мой совет вам один – заберите вашу книгу, пока вас самого не забрали…

– Неужто и такое бывает?

– Давненько бы вроде уж не было, да бережённого бог бережет! Словом, не будем испытывать судьбу…

Через пару дней звонок Кондратовича:

– Прочитали рецензию?

– Конечно…

– Вы на меня не обижаетесь?

– Нет.

Тогда он сказал:

– Может быть, я в чем-то и неправ…

– Думаю, что не правы… (цитирую по рабочему блокноту, как я тогда это записал).

Я, действительно, не обиделся, а только удивился. Обиделась моя жена Спаса-Зина, даже не обиделась, а разозлилась. Ну, не как Маргарита, которая «хриплым голосом и, стуча рукою по столу, сказала, что она отравит Латунского…», но разозлилась не на шутку. Я ей объяснил, почему он так написал, и вдруг понял, что он мне сделал колоссальный подарок, отразившийся потом на всей моей последующей жизни. Таким подарком были слова: «…чуть ли не с самого начала над повествованием нависает тень Булгакова…».

Прежде чем процитировать некоторые места из его рецензии, скажу, в чем была причина кардинальной перемены оценки моего опуса, по сравнению с той, что он мне высказывал при наших встречах – а их было несколько.

После того звонка, а он был, как уже известно, из ЦК, напиши он положительный отзыв и рекомендуй мою книгу для печати, ему бы еще раз перекрыли кислород, и на этот раз – окончательно. А это уже не шутки, мы помним, чем это оборачивалось для людей в ту пору… Нечто подобное случилось и с другим «отзывистом», уже не в издательстве, а в редакции толстого журнала. Но об этом позже…

И пришлось Кондратовичу искать доводы, на вид вполне пристойные и логичные, а по существу, не очень-то и благородные.

О них я скажу дальше, а пока – очень важный момент во всей этой истории – я уже, было, написал ответ-разбор его рецензии, разобрал по пунктам все его замечания (обвинять всегда удобнее чохом, а опровергать – по пунктам) и хотел их опубликовать во вступлении во Вторую книгу, как увидел в «Литературной газете» сообщение о его смерти. И, естественно, не смог уже предать гласности мои доводы в том виде, как они были высказаны при его жизни, и быть довольно резким в этих своих высказываниях. Тогда мне подумалось – знай Алексей Иванович, что жизни ему осталось менее трех лет, так ли он написал бы свой отзыв, не наплевал бы на тот самый кислород… И еще понял – как же ему было трудно выкручиваться из создавшейся ситуации – недаром же он спросил – не обиделся ли я на него, значит знал, что есть на что обижаться…

В его рецензии много противоречий. Вот одно из них.

КОНДРАТОВИЧ: «Это очень редкий вид романа в нашей литературе – сатирический. Юрий Кривоносов, безусловно, человек способный, хотя в большой литературе и в таком объемном жанре выступает впервые. Он остроумен, находчив, свободен в обращении со словом, смел и независим в применении редких композиционных приемов. В романе почти безраздельно царит авторская свобода изъяснения, безусловно, вызывающая читательские симпатии. Чувствуется, что автор, как говорят, за словом в карман не полезет, он выдумщик, фантазер, и хотя чуть ли не с самого начала над повествованием нависает тень Булгакова, мы и на это готовы не обращать внимания: в конце концов, Булгакова, не кого-нибудь»…

И тут же контраргументы:

«Автор ни в чем не знает меры и удержу. Если рассказывается полуприключенческая история Маруси, то на сорок страниц, идет история премьеры – «Скрипухи» в театре «На Обрате» (тоже прозрачнее некуда!) – опять десятки страниц. Всюду не просто перебор, а «перевыполнение» на триста-пятьсот процентов. Все можно и нужно бы короче. Тогда бы и сатирический удар был бы сильнее. Обилие слов готово убить любую иронию и самую смешную ситуацию превратить в скучнейшую. У меня есть сильное подозрение, что и весь роман мог бы с успехом уложиться в нынешний объем, а он грозит увеличиться вдвое. Или втрое?»…

Стоп! Здесь совершается нечто такое, как бы это помягче выразить… Ну, словом, как теперь говорят – сдал он меня. Я ведь ему в доверительном разговоре рассказывал, что будет вторая и третья книги, и он сам мне посоветовал, как я уже говорил, сделать вид, что мой роман окончен, что я и сделал…

И эта «сдача» повторяется дважды, причем первый раз уже в первом же абзаце рецензии.

КОНДРАТОВИЧ: «… Роман, (так мы его и будем дальше называть) еще не закончен, по всему видно, что последует еще одна книга, если не третья. Издательству это следует иметь в виду, поскольку в практике того же «Современника» не так часты случаи выпуска незаконченных вещей, разве лишь когда издательство имеет дело с произведениями уже хорошо встреченными критикой и читателями по журнальным публикациям.

Это не в предостережение, а лишь для того, чтобы с самого начала издательство представляло, что рукопись не проста, хотя бы потому, что, несмотря на довольно большой объем (свыше двадцати листов), сулит еще неизвестно какое продолжение».

Разве это не замаскированный смертный приговор? Или вот еще.

КОНДРАТОВИЧ: «Но тут же обнаруживается и одна особенность романа: он всем своим сатирическим пафосом направлен не столько против определенного явления в литературной жизни, сколько против определенного лица. И это так прозрачно в рукописи! Антоний Софоклов, «Неугасимая лампада», Тихолаев – заместитель Отпетова, Низоцкий – другой заместитель – «Железная рука Отпетова», Веров-Правдин – «член бредколлегии», Минерва-Толкучница – «грязная рука Отпетова и т. п. герои и персонажи сатирического романа. Вы легко угадываете, кто это такие? Да кто ж это не угадает»?

Покажите мне сегодня человека, который бы угадал! Да и тогда…

Я проделал такой эксперимент – написал на бумажке эти закодированные имена и показывал ее всем встречным-поперечным, кто поинтеллигентней выглядел, и никто не узнал! Больше того, я дал рукопись Юре Садовникову, в то время ответ. секретарю «Юности», а он давал читать членам редколлегии, и, опять-таки, никто не угадал. А вот «гадание» с обратным знаком: мой друг, главный инженер авиационного КБ узнал в Отпетове своего Генерального конструктора; респектабельная дама, кандидат юридических наук, утверждала, что это их завкафедрой, а моя племянница Таня – молодая библиотекарша – сказала, что это ее заведующая библиотекой.

Но ведь она же женщина – удивился я.

Ну, и что, какое это имеет значение…

Значит, рецензент хотел бы, чтобы это было как в небезызвестной песне из милицейского сериала: «Если кто-то, кое-где у нас порой честно жить не хочет…». Здесь неизвестно кто, неизвестно где и неизвестно когда…

Так ведь я и хотел, чтобы их узнавали! И именно так, потому что для тех, кто знал моих прототипов лично, написанное мной было ничем иным, как капустником, что тоже занятно, но не глобально. А вот те, кто их не знал – а это основная масса потенциальных читателей, – узнавать могли только как типичных представителей той или иной области человеческой деятельности.

Мне кажется, что рецензентам не подобает мерить всё на свой аршин. И еще интересное наблюдение – как правило, все авторы этих «внутренних рецензий» почему-то норовят блеснуть своей эрудицией. В данном случае, я бы обратил внимание на такой пассаж:

КОНДРАТОВИЧ: «В русской литературе известны случаи, когда и великие писатели (скажем, Достоевский) обвинялись, именно обвинялись в том, что они вывели в своих произведениях известных лиц в пасквильном, карикатурном виде. Были случаи и в советской литературе. И всякий раз поднимался шум по поводу этого, хотя в случае с тем же Достоевским до сих пор так и не доказано, что под именем Кармазинова он вывел Тургенева: специалисты и по сей день не пришли к общему ответу. А тут, у Юрия Кривоносова, так сразу прозрачно и обнаженно… Автору может не нравиться тот или иной человек, это его личное дело. Но так уж сложилось в литературно-этической практике нашей (и не только нашей) словесности, что негативное выведение реального лица в художественном произведении, да еще при жизни этого лица, расценивается как дело непозволительное. Если, разумеется, мы не имеем дело с прямым нашим врагом. Общим врагом. В ином случае, как бы доказателен и находчив не был автор, он неизбежно теряет из виду общественное явление и видит, прежде всего, неугодное и немилое ему лицо, и уже не столько с явлением борется, сколько сводит счеты с лицом. Не потому ли наша литература всегда с этическим неодобрением относилась к такого рода попыткам?

Дело не в скандале, который неизбежно вызовет такого типа публикация, а в обывательском интересе, опять же неизбежном: слышали, что написали о..? То, что возможно и подлежит осмеянию средствами сатиры, так или иначе заслонится именно этим сенсационно-нездоровым интересом к выведенной на страницах личности, и общественное звучание произведения резко потеряет в цене и значительности. Вот в чем дело.

Автор в своей увлеченности изобличением Отпетова-Софоклова, по-видимому, этого не чувствует, а может, и не понимает».

Всё я понимаю, и тогда, тридцать лет назад, понимал. И вот это табу на осмеяние реального лица, да еще живого, оставляю на совести Алексея Ивановича, жаль, что он этого уже не прочтет. И пример с Достоевским-Тургеневым его же самого и опровергает. Так ведь и осталось невыясненным, что Кармазинов – это Тургенев, а вот то, что сочинил и даже опубликовал Тургенев о Достоевском, не только при жизни последнего, а и еще даже в начале литературного пути Федора Михайловича…

Далее процитирую то, что я тогда написал, но не успел обнародовать – это же предназначалось для Второго вступления во Вторую книгу, и вступление это должно было быть «Булгаковским». Обращался я в нём напрямую к Алексею Ивановичу Кондратовичу, тогда еще живому и деятельному.

(ИЗМЕНЕНИЕ ШРИФТА – здесь и далее я подчеркиваю, что это было написано еще в начале 1980-х годов).

«Вот Вы признаете, что Тургенев в Кармазинове не доказан… А теперь посмотрите, как не Достоевский Тургенева, а Тургенев Достоевского изображал «в художественном произведении, да еще при жизни этого лица». Вот эпиграмма И.С.Тургенева – «Достоевскому»:

Витязь горестной фигуры,

Достоевский, милый пыщ,

На носу литературы

Ты вскочил, как яркий прыщ,

Хоть ты новый литератор,

Но в восторг уж всех поверг:

Тебя хвалит император,

Уважает Лейхтенберг.

Не знающих, кто такой Лейхтенберг, я, за неимением времени, отсылаю к Брокгаузу и Ефрону, а остальным сообщу, что приведенная эпиграмма напечатана в девятом томе собраний сочинений Тургенева, вышедшем в 1898 году, уже после смерти его (С.-П. изд. А.Ф. Маркса).

Думаю, что она не очень огорчила Достоевского, которого к этому времени тоже не было в живых, и которому была известна первая, значительно более бранная редакция. Та, что Вы только что прочли, была сильно сокращена и несколько смягчена составителями указанного издания.

А вот первая публикация сделанная еще в 1846 году самим Тургеневым и названная им – «Послание Белинского к Достоевскому» (что тоже не очень прилично). Не поленюсь и приведу ее целиком.

Витязь горестной фигуры,

Достоевский, милый пыщ

На носу литературы

Рдеешь ты, как новый прыщ,

Хоть ты юный литератор,

Но в восторг уж всех поверг:

Тебя знает император,

Уважает Лейхтенберг.

За тобой султан турецкий

Скоро вышлет визирей.

Но когда на раут светский,

Перед сонмище князей,

Ставши мифом и вопросом,

Пал чухонскою звездой

И моргнул курносым носом

Перед русской красотой,

Как трагически недвижно

Ты смотрел на сей предмет

И чуть-чуть скоропостижно

Не погиб во цвете лет.

С высоты такой завидной,

Слух к мольбе моей склоня,

Брось свой взор переловидный,

Брось, великий, на меня!

Ради будущих хвалений

«Крайность, видишь, велика»

Из неизданных творений

Удели на «двойника».

Буду нянчиться с тобою

Поступлю я, как подлец,

Обведу тебя каймою

Помещу тебя в конец.

Вот такой вот стишок… Вы, конечно, можете сказать, что они друг с другом сводили счеты, но тогда почему Вы вините одного Достоевского, а страдательным лицом делаете Тургенева?

Кстати, не все усматривают в приведенном случае вину Достоевского. Вот, например, один из наших современников, исследователь Булгакова Игорь Бэлза пишет так: «Поистине глумятся» Бесы» отчаянными словами», глумятся даже над Тургеневым, саркастически высмеянным в образе Кармазинова…»

И я что-то не слыхал, чтобы кто-то порицал Тургенева за его эпиграмму.

Теперь насчет «прямого общего врага» – что прикажете под этим понимать? Это что – «враг народа»?? – раз общий – выходит народа… Но ведь это пройденный этап! А почему Вы терпите Отпетовых и Афишкиных? Это же по Вашей епархии? Это что, не общие враги? Ну, если не народа, так ведь литературы? Не так ли? Они ведь на нее пятно кладут! Я имею в виду литературу в буквальном смысле, а вот какой смысл вкладываете в это слово Вы, когда пишете: «Не потому ли наша литература всегда с этическим неодобрением относилась к такого рода попыткам»?

Есть в данном контексте некая безликость, и по какому праву Вы за всю литературу расписываетесь? И разве осмеяние Отпетовых и Афишкиных – «реальных лиц» – не есть борьба с «общественным явлением», разве объективно они не враги? Что такое враг вообще, неважно скрытый или открытый? По-моему, это тот, кто наносит вред тому или иному делу, в нашем примере – литературному. Ведь говорит же, так часто и охотно цитируемый Вами Александр Твардовский, об «огромном вреде от плохих книг» – а разве этот огромный вред не есть литературное вредительство, анализу которого посвящена Четвертая тетрадь «Карьеры Отпетова» – «Почем опиум»? Так что, пожалуйста, давайте не прятаться за «литературно-этическую практику» нашей словесности…

Ну, разве можно укорять меня Булгаковым? Ведь и над ним самим нависали великие тени – это же так естественно! И правильнее сказать не нависали, а осеняли его своей тенью – через все его творчество просматриваются и Пушкин, и Достоевский, и Гоголь и многие другие, а уж Гёте со своим «Фаустом» под мышкой прямо-таки разгуливает по страницам «Мастера и Маргариты», да и в «Белую гвардию» заглядывает. Этот Ваш упрек настолько меня раззадорил, что я решил использовать его по своему – привлечь великие тени себе на помощь в этой нашей полемике – пусть Вам будут отвечать главным образом они – пусть постоят за своего потомка и наследника…

Но, все-таки пару слов еще об этом сказать вынужден. Вы почему-то очень плоскими видите слова – они у вас смотрятся как плоские фанерки – никакого объема – так видит только фотообъектив в силу своего одноглазия, А ведь каждое слово имеет объем – положите-ка его на ладошку, да повертите во все стороны, и оно сразу покажет вам свои разные грани. Вы говорите «в таком объемном жанре» – в каком смысле объемном? У вас это звучит – как количество страниц. Да разве это объем, это же просто протяженность. Объем – это количество образной информации. Разве басни Эзопа, например, не объемный жанр? А стихотворения Пушкина? А эпиграммы?

А потом, что значит здесь слово «жанр»? Сказано же Хиросимом – вне жанров, ибо для романа, подразумевающего повествовательность, наше произведение может показаться слишком «расхлябанным» – тут и сказка, и анекдот, и эпиграмма, и пародия, и поэма, и сон, и повесть, и рассказ, и стихотворение, и басня, и драма, и рецензия, и детектив, и литературоведческое исследование, и сценарий, и… да чего тут только не намешано.

Пушкина тень нависала над Булгаковым, а и Гоголя, и Достоевского, которого он прямо называл своим учителем, а если копать дальше, то мы доберемся и до Мениппа – помните Послесловие А.Вулиса к первой публикации «Мастера и Маргариты» – он, этот крупнейший знаток сатирических романов, определяя структуру этого произведения, прямо называет его «мениппеей «. А над Мениппом нависает тень Великого Антисфена Афинского, основателя не только философии кинизма, но и его эстетики, и если говорить до конца, то и литературной практики киников.

А Антисфен в свою очередь был учеником Сократа, а Сократ… Впрочем, пожалуй, и этого достаточно, а то у нас пойдет бесконечная цепь, как в первой книге Ветхого завета – генеалогия человечества от Адама до нас с Вами, и уже на мой роман у нас с вами никакого времени не останется.

Так вот, еще немного о Достоевском. Тогда уж Вы обвиняйте и Булгакова в том же грехе, что и меня – ведь он, будучи, как мы уже сказали, учеником Федора Михайловича тоже позволял себе выводить в карикатурном виде своих весьма известных современников. Если Вам невдомек, что Егор Агапёнов из «Театрального романа» – это Борис Пильняк, то я Вам дарю эту информацию. А как быть с тем, что Алексей Толстой вывел в Бессонове Блока? А куда девать такой жанр как эпиграмма – там ведь сплошь «знакомые все лица», и сплошь в карикатурном виде?! Так это что, всё враги изображены? Чьи, позвольте Вас спросить? Как Вы выражаетесь – общие? Что-то тут у Вас, помилуйте, не шибко вяжется… И уж совершенно никуда не годится Ваш термин, да еще и подчеркнутый, – «обвинялись». А как же быть с презумпцией невиновности? Ведь пока не вынесен приговор, никого виноватым считать нельзя. А у Вас, тем более: «Специалисты и по сей день не пришли к общему ответу.» Но ведь тогда получается по тому анекдоту – «То ли он что-то украл, то ли у него что-то украли». Так что я сильно подозреваю, что этот пример Вы привели не только в противовес мне, но и с целью блеснуть эрудицией. А с ней-то у Вас в данном случае прокол случился: должен Вас огорчить – «украли»-то как раз у него!

Ну, ладно, оставим в покое Достоевского с Агапёновым и вернемся к Вашим замечаниям.

КОНДРАТОВИЧ: «А речь в романе идет о литературных нравах, о карьере одного из «сочинителей». Поскольку автор вовсе не чужд гротеску, напротив, использует все его возможности, то эти нравы и эта карьера действительно приобретают характер чуть ли не дьявольский, невероятный, фантастический, невозможный. И, однако, как свидетельствует роман, не только возможный, но вполне реальный. В этом смешении реальности подлинных фактов, о чем автор прямо предупреждает вас: «Хочу заранее предупредить, что многие вещи, с которыми здесь столкнется читатель, покажутся ему очень знакомыми, он тотчас же узнает в них «дней текущих анекдоты», смешении их с гротесковой преувеличенностью, чаще всего карикатурностью – вся соль романа, острого бичующего то, что, увы, в литературной жизни нашей встречается».

Повторю уже приводившуюся фразу:

«Но тут же обнаруживается и одна особенность романа: он всем своим сатирическим пафосом направлен не столько против определенного явления в литературной жизни, сколько против определенного лица»…

И далее, как уже было показано выше, идет целый список «неугасимовцев». Так против определенного лица или ряда лиц? Вот в чем вопрос…

Следующая претензия:

КОНДРАТОВИЧ: «Впервые в литературной практике приходится сталкиваться и с пародированием всей поэмы героя. Именно всей. С небольшими авторскими ремарками Кривоносов переводит на язык пародии огромную поэму «Чао»…».

Тут у Кондратовича неточность – поэма «Чао» – это как раз и есть пародия, переводится же совсем другая.

А может, это и хорошо, что «в литературной практике» что-то обнаруживается впервые?

Вот один мой приятель не поленился и установил, что поэма «Чао» значительно уступает прототипному сочинению в размахе – в нем, например, не семнадцать глав, а только семь, и 1206 строк вместо 3922-х, то есть, меньше чем в поэме-первооснове в 3,2520729 раза (мой доброхотный комментатор человек дотошный и любит абсолютную точность). Он также обнаружил, что и страниц они занимают соответственно 48,24 против 109-ти – непропорциональность листажа он объяснил большей убористостью печатного набора в сравнении с машинописью… Приведена им и еще одна цифра – практически непроверяемая: как он утверждает, читать поэму «Чао» в 13 раз легче, чем «ту»… Тут у нас с ним даже спор вышел – считать ли поэму «Чао» самостоятельным, оригинальным произведением или пародией на «ту»? Разительное сходство в форме и в содержании, а также серьезный тон обоих сочинений наводят на мысль, что перед нами не пародия, а нечто совершенно иное… По поводу же объема мой приятель выразился так: «Это форма пересказа, что зовется парафраза, жаль не всякий пересказ можно втиснуть в пару фраз». – И добавил: – «Кому не под силу, может через поэмку и перескочить».

И прошу учесть, что в первооснове она издана многотысячными тиражами – уже к миллиону подперла, а ведь ни один критик по сему поводу караула пока что не проорал! Причем, если «Чао» еще можно принять за шутку перефразника, то в «той» поэме вся дичь преподносится на полном серьезе… А ведь Кондратович в нашем приватном разговоре сказал, что эту софроновскую «Поэму прощания» он когда-то читал… Как я понимаю, всю… Вот и пойми его…

КОНДРАТОВИЧ: «Не знаю, был ли уверен автор, что его рукопись можно в таком виде выпустить в свет. Полагаю, что стопроцентной уверенности у него не могло быть. Но, конечно, любому пишущему хочется, чтобы его напечатали: не для собственного же удовольствия он годами занимается писанием, в таком случае мне остается надеяться, что автор, человек в редакционных делах опытный, поймет, что в таком виде его рукопись печатать просто нельзя. Что делать? Тут автору надо думать и думать. Личные эмоции – серьезная побудительная творческая сила. Но к немедленному литературному успеху они вовсе не ведут, даже если пути к успеху прикрыты легким аллегорическим флером».

…«Хочется, чтобы его напечатали…» – это не ко мне – меня печатали насколько десятилетий тиражом до двух миллионов! Так что публикация и «литературный успех» для меня событие обыденное, а что эту вещь не напечатают, я не сомневался, и не позови меня Барченко… Кстати, он выведен в романе как скептик Бардыченко. Я ведь не случайно вывез фотокопию машинописи за границу, прогнозируя возможность опубликования на весьма отдаленное будущее…

Вернемся, однако, к еще одной уже приводившейся цитате:

КОНДРАТОВИЧ: «Автор ни в чем не знает меры и удержу. Если рассказывается полуприключенческая история Маруси, то на сорок страниц, идет история премьеры – «Скрипухи»… опять десятки страниц. Всюду не просто перебор, а «перевыполнение» на триста-пятьсот процентов. Все можно и нужно бы короче…».

Но всё ведь в мире относительно. Вот Алексей Толстой в своей статье «Задачи литературы» высказывает на этот счет мысли несколько иные: – «Мы не должны бояться широких жестов и больших слов. Жизнь размахивется наотмашь и говорит пронзительные жестокие слова. Мы не должны бояться громоздких описаний, ни длиннот, ни утомительных характеристик: монументальный реализм!..».

Далее опять из заготовок к Булгаковскому вступлению, обращенному к Кондратовичу:

– Вы считаете, что сорок страниц на историю Маруси (имеется в виду, видимо, катастрофа в горах), слишком много. А Вы хотя бы раз оставались один на один в горах, с дикими горами? Да Вам бы там час за год показался, а тут на две недели всего-то сорок страниц! Кстати, история эта не полуприключенческая, а полностью реальная, а потому трагическая, описана с абсолютной точностью, причем мне этот случай известен из первоисточника, поверьте, что все это так и было, только страшней и дольше. А Вы это, небось, за час проскочили, да еще дома, в уютной комнате, в тепле да покое… Только я не пойму, откуда Вы взяли «десятки страниц» на премьеру «Скрипухи»? Она ведь вся уложилась в восемь страничек, да еще примерно на столько же срыв премьеры Де Мелоновской пьесы. Что-то Вы пошли на крупные преувеличения, «не зная меры и удержу»…

Никакого «перевыполнения» тут, к сожалению, нет – где надо короче, там оно и короче, а там где – длинней, соответственно и длинней, и объем определяет автор, а не критик, которому хотелось бы уложить все в кажущийся ему оптимальным объем. А если автор имеет своей целью выкупать читателя в своем материале – взятом, между прочим, из самой жизни? Если он хочет, чтобы читатель позавяз и побарахтался в этом дерьме, ощутив его и на ощупь, и на звук, и на запах, чтобы его если бы и не стошнило, то, во всяком случае, помутило бы изрядно, закрепило в нем стойкое отвращение ко всему этому, как у алкаша к водке после лечения гипнозом и другими жестокими способами? Один мой знакомый вот полечился, так уже пятнадцать лет духа ее, окаянной, не выносит…

А вот еще очень показательный кусок из его рецензии:

КОНДРАТОВИЧ: «Но тут мгновенно вступят в силу законы художественности, по которым мы должны судить любое произведение… По-моему, он допускает при всей своей явной талантливости грубейшие просчеты. Автору, должно быть, кажется, что если авторство будет выглядеть так: «Юрий Кривоносов с тремя неизвестными», то это неслыханная новация. А это не больше, чем кокетство. И первая страница, на которой рассказывается, как к нему, Юрию Кривоносову, попала неизвестная ему рукопись, которую он предлагает теперь нашему читательскому вниманию – старый-престарый беллетристический ход, как бы сложно он не обставлялся. Три предисловия трех предположительных авторов рукописи – к чему они, собственно? Неужели современный читатель хоть на секунду поверит в действительность чисто литературной игры, кстати, до чрезвычайности затянутой, утомительной, многословной. Обязательности в болтовне Харона, Холомона и Хиросима решительно никакой нет. Автор заявит, что там есть новые мысли? Где они?.. Ну что это такое, как не пустейшая болтовня, так же как несколько страниц самого автора о «ПравослОвии» и «ПравослАвии», размышлений его воображаемых авторов о религии, Библии, современных нравах и прочем. К чему этот длиннющий беллетристнческий подход к самой, вроде бы случайно попавшей автору, рукописи?..

Между тем при всех своих способностях автор, кажется, абсолютно лишен такого необходимого для художника чувства, как чувство экономии выражения.

Вот он открыл (вообще-то и до него известный) прием включения в прозу драматургического диалога и начинаются разговоры на целых сорок страниц(!) в одном случае, не меньше, в другом, третьем, разговоры нисколько не продвигают вперед ни сюжет, ни прибавляющие ничего особо нового к характеристике персонажей. С самого начала все они отпетые негодяи, мерзость и мелюзга человеческая…».

Ну, что на это сказать? Что три предисловия – никакие не предисловия, а вполне самостоятельные части книги? Что предисловия у этой книги нет, и быть не может по определению, как я это специально оговариваю? Что, например, роман Генриха Бёлля «Женщины на береге Рейна» состоит весь из диалогов и монологов?

И мне хочется обратить внимание всех моих Отзывистов, а их было несколько, на надпись, красующуюся на одном из техасских заведений общепита: «Наш ресторан не обслуживает слабаков, которые не могут разжевать бифштекс!!!».

Хотелось бы сказать тут еще кое-что об узнаваемости и религиозной оснастке… Когда я только еще собирался писать этот роман, то о своих планах рассказал моему коллеге и другу Жене Велтистову, который уже в это время работал в ЦК инструктором по ТВ. Но начинали мы вместе в «Огоньке». В середине пятидесятых годов у нас в редакции «Огонька» появилось несколько молодых сотрудников, которые объединились – вне редакции, разумеется, – в некий литературный кружок, в котором было четыре участника – как бы четыре угла квадрата в сей кружок вписанного.

Итак, нас было четверо – Женька Велтистов, короче – Велт, а еще и Хиросимыч (от отчества – Серафимович), в честь его у меня в романе появился отец Хиросим; Юлик Семенов, прозвища не имевший, третьим был Володя Воронов, по прозвищу «Марсианин» – при небольшом росточке имел большую круглую лысоватую голову и носил внушительные круглые очки. Ну, и я, в ту пору прозвища не имевший, но впоследствии окрещенный «Помидором», а когда женился на Спасе-Зине, получил кличку – «Болгарплодэкспорт»…

Женя окончил журфак МГУ, попал в «Пионерскую правду», где имел успех – придумал хитроумную игру, печатавшуюся с продолжением чуть ли не в каждом номере, тысячи детей в нее играли. Когда мы были с ним в Братске (1959 г.) он там собирал материал и сделал книжку «Путешествие по дну моря». Для детей. В духе того времени, но хорошую. К нам он перешел из «Пионерки». Заведовал отделом юмора и занимательной информации. А потом ушел в журнал ТВ – «Кругозор», оттуда в ЦК, инструктором по телевидению. Писал книги, придумал «Приключения Электроника» – это его коронный номер и лебединая песня.

Когда он еще работал у нас, я ему принес то ли рассказик, то ли эссе – «Птицы большого города». Он прочитал и сказал: – «Поздравляю тебя писателем»… Но в журнале так и не удалось его опубликовать, и вышли мои птицы много лет спустя в газете «Голос Родины», издававшейся для наших соотечественников за рубежом. Правда, в несколько урезанном виде.

Юлик Семенов (а это его псевдоним, исходная фамилия – Ляндрес) окончил Институт восточных языков, с английским и афганским, кроме того, знал немецкий. В «Огонек» пришел литсотрудником. Рвался в писатели. Первую свою книгу он озаглавил – «Дипломатический агент», но ему заменили название на «Посол». Эта книжка быстро вышла в свет. Не помню, ее ли или другую он послал Хемингуэю, тот ему ответил, чем он страшно гордился.

У меня в «Карьере Отпетова» говорится о двух видах писателей – головастиках и задистах. Юлька относился к последним – каждый день с утра усаживался за стол и много часов занимался сочинительством. На мой вкус, он писал скучновато. Как-то создал роман о Дзержинском «Горение», и его печатали с продолжением в «Огоньке». Я начал читать еще в верстке, выдержал два куска, и больше не смог. Мне кажется, что и Штирлиц ожил благодаря Татьяне Лиозновой, которая сделала из его романа (или повести?) конфетку. Человек он был очень разворотливый, умел делать дела, несколько лет кормился Янтарной комнатой, разыскивая ее по всему миру, да так и не разыскал. Мы с ним сделали в 1965 году репортаж из Успенского конезавода, он писал, я снимал. Тоже для «Огонька». Снял его верхом на лошади, хороший кадр получился, но куда я его задевал, понятия не имею. Был еще хороший его снимок, который я сделал в Монголии, когда встретились с ним в Улан-Баторе. И тоже найти не могу. Дальнейшая его биография общеизвестна, но как мне кажется, он сгубил себя усидчивостью – так вкалывать за письменным столом, как он, может далеко не каждый. Вот и подорвался и ушел слишком рано.

На одной из наших посиделок – Женя в тот раз читал свою повестушку про цирк (кажется, она называлась «Глашка и стук-стук», а я – «Сказку про омулят, которые считали себя взрослыми», – Юлик сказал, что у нее польский конец. Я спросил, что значит польский? – Грустный, трагический, – ответил Юлик – тебе надо его переделать, чтобы кто-то смотался за живой водой и оживил омулят, тогда ее можно протолкнуть, как мультфильм. Я возразил, что копчёную рыбу оживить нельзя, и детишек дурить не следует… Так и осталась она в моем архиве в том виде, как я ее написал в Иркутске, в гостинице, когда мы вернулись с Велтом с Байкала.

Володя Воронов, как мне помнится, был однокашником Жени. Кроме журналистики окончил и исторический факультет МГУ. Он у нас заведовал отделом критики, и очень хорошо разбирался в литературных вопросах. На посиделках он был нашим Виссарионом, толково объяснял, что у нас не так, а что годится. У меня с ним возникла какая-то душевная близость и оригинальная манера здороваться. По телефону или при встрече один из нас восклицал: – Мой друг! И другой тут же отзывался: – Отчизне посвятим! Он был из очень простой семьи и пробивался своим трудом, поэтому, как мне думается, был очень чувствителен к любому неуважению, не терпел фамильярности – обычным его выражением было: – Без амикошонства!

Потом он ушел учиться в Академию общественных наук, закончил ее, защитил кандидатскую, и был направлен в журнал «Юность» заместителем главного редактора, каковым в то время там был Борис Полевой. Работалось ему хорошо, но стряслась беда. Подошло двадцатилетие журнала, и они заказали по этому поводу статью Валентину Катаеву, как бывшему главному редактору, основателю «Юности». Тот статью написал, но проходила она в отсутствии Полевого, который был где-то в отъезде. И рассказал там Катаев, как он хотел напечатать Булгакова, но решил посоветоваться с другим, более опытным редактором, зная, кроме всего прочего, что тот «шьется в сферах». А дальше шел словесный портрет Александра Чаковского – вонючая сигара, лисье лицо (или походка, не помню точно), Катаев был мастер слова, и прототип просматривался совершенно отчетливо. Володя не рискнул править столь именитого автора, и материал вышел в юбилейном номере. Чаковский себя узнал, взвился, тем более, что в статье говорилось, как он Катаева обманул, и побежал в ЦК. И все бы обошлось, не будь этого «шьется в сферах», на партийных верхах таких изречений не терпели, и Володьку с треском из журнала выгнали. Слегка помыкавшись, он устроился преподавателем русского языка и литературы в Военно-политическую Академию. В этот период я и написал свой роман «Карьера Отпетова», и дал Володе прочитать. Он мое сочинение одобрил, и сказал: – Напечатать сможешь его, пожалуй, в издательстве Фельтринелли… – Словом, намекнул на то, чем это может кончиться (на примере «Доктора Живаго»). – Впрочем, заключил он, подумав, – лет через сорок этот роман может стать классикой (удивительно, что тот же самый срок определил роману и Марк Виленский – литсотрудник журнала «Крокодил»). И вот теперь осталось каких-то десять лет до классики, интересно было бы дожить и проверить…

Вскоре мы с Володей друг друга потеряли – он перешел на другую работу и куда-то переехал, ни адреса его, ни телефона я так и не смог разыскать. Но вот недавно узнал, что он заведует кафедрой в ГИТИСе, стал доктором наук, автором многих книг и бесчисленных статей…

Остается рассказать о себе, о том, почему я не стал писателем. Но это не сейчас.

Ну вот, мы и отдохнули маленько от рецензии… Но прежде, чем к ней вернуться, еще несколько слов – Велтистов мне посоветовал «снизить уровень» – с самого верха, с которым я ознакомился в процессе борьбы с прототипом Отпетова, до приемлемого местного масштаба.

– Это до управдома, что ли, или до заведующего фельдшерским пунктом, а может быть до приходского священника или церковного старосты?

Последнее мне запало, а вскоре и прояснилось поле битвы – чего же проще – это наша редакция, переведенная в некую епархию, но не православную, а правослОвную, что Кондратовичу было непонятно, и он обвинил меня в «литературной игре». А правословие должно было проясниться во второй и третьей книгах – это система, в которой слова правые, а дела неправые… И тогда явилась у меня идея сделать так, чтобы действие происходило в какой-то церковной епархии, но это, конечно, не должно быть ни православие, ни никакая другая религия, т. е. я не должен был обидеть никакую религию. Скорее это должно было иметь просто некий религиозный подтекст, это давало возможность ввести необычную лексику, что для такого романа, как я считал, было бы необычайно ценно. Вот я и решил, что действие происходит в какой-то епархии, которая относится к правословию, а не к православию. Так что для РПЦ тут нет никакого уничижения, тем более, что в одном из вступлений в роман у меня есть такие слова, относящиеся к разным религиозным направлениям:

«А голосов тех – тьма тьмущая – православные, католики, протестанты, иудеи, мусульмане, буддисты, баптисты, евангелисты, адвентисты, мормоны, пятидесятники, иеговисты и т. д., и т. п., не говоря уже о таких сектах, как трясуны, хлысты…и прочие самоистязатели – до чего ведь дошли, что уж сотнями руки на себя за веру свою накладывают, а и вера-то та, можно сказать, самодельная, ничем свыше не подтвержденная и никем на земле не утвержденная! А беды людские проистекают равно и от веры, и от безверия, и многое зависит от того, кто в данный момент играет на инструменте жизни и по каким клавишам сильнее бьет».

…Когда я только обдумывал эту книгу, то все время размышлял – как было бы здорово написать по-булгаковски, по форме похожее на «Мастера и Маргариту», но потом понял, что так уже написано, нужно по-своему, и стал искать форму, ни на кого не похожую. Хотел вообще сделать книгу абсурда – в соответствии с явлением в ней описываемым, но потом нашел способ соединить ясность с абсурдом. И придумал – каждый кусок в книге написать в своей манере, другим стилем, чтобы форма отвечала содержанию именно этого эпизода. В результате одним читателям понравился сон, другим – случай в горах, многим же – Маруся на кладбище. Машинистка, которая перепечатывала рукопись, сказала, что всё это нечто среднее между Достоевским и Булгаковым. Хотя она человек и начитанный, тут, пожалуй, хватила через край, но уже то, что ей пришла в голову такая мысль, любопытно.

Теперь насчет литературной игры – это же каждому читающему понятная вещь. Игра вообще явление непростое, даже в науке есть Теория игр. Как раз в играх был силен Хиросимыч – то-бишь, Женя Велтистов, о чем я уже упоминал выше… Он мне как раз тогда подарил свою книжку, которая называлась «Гум-Гам», кстати, сказку. Она состоит из трех частей: – «Игра начинается», «Игра продолжается», «Игра не кончается». Так вот, в ней один из героев говорит:» Я бешусь от глупых вопросов… Я точно знаю… что никакая игра не получается, если начнешь твердить: что да зачем…»

И во вступлении во Вторую книгу я пытался объяснить моему рецензенту кое-что по части игр.

Выглядело это так:

«Теперь насчет веры читателя «в действительность чисто литературной игры». Вы, вероятно, хотели сказать, – неужели автор думает, что читатель примет игру за действительность? Потому что в «действительность игры» он не может не поверить, ибо она перед ним, ему предложена совершенно в открытую – давайте не будем считать нашего читателя дураком (насчет «затянутости, утомительности и многословности» этой игры поговорим дальше). Как и к сказке, к литературной игре отношение Ваше весьма отрицательное, и это не только я заметил – Ваш оппонент в статье «Иллюзия достоверности» пишет: «А художественный прием автора, называемый А.К. «литературной игрой», на самом деле опирается на фольклорную традицию.»

Что за игра у нас мы сейчас разберемся, только давайте сначала разберемся, что такое вообще игра. Думаю, что непонимание этого вопроса у Вас тесно связано с непониманием сказки – игра и сказка очень близки между собой, потому что строятся на одном принципе – законе условной логики.

Любой ребенок знает, что кукла – неживая, но это не мешает ему играть с ней как с живой. Он просто принимает условия игры и ведет себя в соответствии с ними, кстати, дети, затевая игру, всегда договариваются о правилах, даже им понятно, что нельзя играть по разным правилам, это вообще запрещенный прием, да и полная нелепость. Все равно, что записывать на магнитофон или снимать кино на одной скорости, а воспроизводить на другой – получается все совершенно искаженным – голос нормального человека звучит либо как плывущий бас, либо как писклявое верещание, изображение, соответственно, тоже движется далеко от естества. Конечно, Вы имеете право не принять правил игры, но тогда нечего в нее и лезть, мне же кажется, что Вы даже не пытались понять правила, которые мы вам предложили, а поступили поистине по-джентльменски – когда правила не дают возможности победить (выиграть), джентльмены меняют правила! Исключение здесь составляют разве только вундеркинды, играющие не как все дети, а по своим правилам, и может быть, именно поэтому из них, как правило, к достижению зрелого возраста ничего не получается.

Тогда Вы должны бы и классиков в банальности упрекать – все вышесказанное имеет прямое отношение и к подставному авторству. Игра дело серьезное, и играть надо уметь. Вам должно быть известно, что игра имеет большое значение для воспитания, обучения и развития детей, выступая как средство психологической подготовки к будущим жизненным ситуациям. Дело это настолько серьезное, что наука, как было уже упомянуто, создала даже специальную Теорию игр – раздел математики, в котором изучаются математические модели принятия оптимальных решений в условиях конфликта, т. е. при явлении, в котором участвуют различные стороны, наделенные различными возможностями выбирать доступные для них действия в соответствии с их интересами. Схемы Теории игр охватывают как собственно игры, так и различные ситуации, возникающие в экономических, военных и других вопросах, в число других с полной очевидностью входят вопросы и литературные, и мы могли бы под этим углом рассмотреть то, что Вы называете у нас «литературной игрой», но делать это сейчас мне представляется не нужным, потому что всё и так постепенно прояснится в процессе самой нашей полемики.

В последующие несколько лет никаких попыток публикации романа я не предпринимал. После смерти Кондратовича «заочную полемику» с ним я, разумеется, прекратил и целиком ушел в Булгакова.

Когда началась перестройка, я решил предложить свой опус журналу «Знамя» – принес рукопись Григорию Яковлевичу Бакланову, тогда главному редактору. Он предложил дать ее на рецензию Андрею Туркову, весьма известному литературному критику… Вообще это было очень интересное правило – вместо того, чтобы самим издателям – редакторам, литсотрудникам – определить, годится произведение для их издания или нет, давали на рецензию сторонним литераторам… Спрашивается, а сами-то они зачем тут сидят, почему полагаются на чужое мнение?

Это уже было горбачевское время – гласность, свобода слова и всё прочее, поэтому никаких звонков «сверху» Бакланову не поступало. И потому Турков меня удивил необычайно, ведь этому кое-что предшествовало…

Надо сказать, что мы когда-то оба работали в «Огоньке, так что знакомы были уже не одно десятилетие. О моей книге он узнал от Егора Яковлева, и, естественно, попросил прочитать – про «Огонек» ведь! Потом встретились, проговорили несколько часов, книгу он одобрил, пожалел, что она не издана, сказал: – По ней будут потом изучать историю советской литературы.

И вдруг в его рецензии обнаружились странные моменты… Я поначалу ничего не понял – он объявил мой роман памфлетом и стал предъявлять к нему соответствующие – не те – требования. Потом занялся ловлей блох – цеплялся к отдельным выражениям моих персонажей, например, почему Анамалия вместо «Майн Гот» говорит искаженное «Майн кот»? Это я еще могу понять, ну не знает Турков берлинского жаргона, в котором «Майн кот» – выражение отнюдь не божественное. А вот зачем лексику героев книги он приписывает лично мне? Я же ее даже не придумывал – просто записывал их язык – на редколлегиях, летучках, разных собраниях. Вот только один пример: – «Нельзя же работать с шортами на глазах» – фраза, сказанная на полном серьезе, принадлежит заместителю главного редактора, писателю Ивану Стаднюку. Другие подобные шедевры – от разных сотрудников редакции. А вот, например, неиспользованная мной тирада из отчетного доклада нашей профсоюзной председательши, выведенной под именем Шихамуры: – «В этом году наш местком был целиком женский, работали мы хорошо, но не смогли дойти до каждого члена нашего коллектива и удовлетворить всех»! Ей богу, ни словечка тут не изменил. Сразу записал и запомнил на всю жизнь… Я вообще на память не жалуюсь…

А вот уже непристойный поступок – абзац, где Турков «засвечивает» прототипа, без всякой к тому необходимости.

ТУРКОВ: «Далеко не все читатели припомнят, что само название кривоносовской книги находится в явном родстве с заглавием сорокалетней давности пьесы – «карьера Бекетова», принадлежащей перу Анатолия Софронова, – но само имя журнала, возглавляемого поэтом и драматургом Отпетовым (он же – Антоний Софоклов), выбрано с определенным прицелом.

Многие вехи биографии реальнейшего лица тоже обозначены в книге с достаточной ясностью».

Повторилась история с Кондратовичем – это ведь я сам Туркову объяснил, откуда взялось название моего романа – мне посоветовал, опять же наш общий коллега, бывший зав. отделом прозы «Огонька» Александр Максимович Ступникер обратить внимание на эту пьесу Софронова – на предмет его способности выкручиваться – ее раскритиковали, так он тут же ее перелопатил, превратив героя из Бекетова в Бекешина… Какая же все-таки была нужда у Туркова выявлять то, что у меня было скрыто, хотя и слегка прозрачно… Скорее всего, чтобы иметь еще один довод к отклонению моего опуса…

Заключительный абзац рецензии у него выглядел так:

ТУРКОВ: «Право, даже имея дело с самыми отвратительными явлениями и типами, не подобает наносить подобные «удары ниже пояса» и, например, острить по адресу одной сотрудницы «Неугасимой лампады» следующим образом: «Да уж, при обладании такой девственностью обладателя не жди!» (Но слова эти не мои, а одного из персонажей, причем с весьма никудышной репутацией. Ю.К.). Всё это и не позволяет рекомендовать книгу Юрия Кривоносова для публикации в журнале. Во всяком случае – в нынешнем ее виде».

Я решил поделиться этим опять-таки с коллегами – позвонил бывшей секретарше нашего огоньковского отдела и прочитал ей эти два абзаца.

Её реакция – Вот говно!

Потом по телефону же прочитал и Олегу Куприну, в это время уже главному редактору серьезной газеты и журнала при ней.

Его реакция – Вот говно!

Ну, слово в слово с секретаршей.

И только вот теперь я связал – именно это и означает на берлинском жаргоне выражение «О, майн кот!».

Спрашиваю Олега – откуда у Туркова такое хамелеонство, время-то уже вроде спокойное…

Вот именно вроде, я так думаю, что он узнал о визите к Лигачеву нескольких главных редакторов – Софронова, Грибачева, Чаковского, Михалкова, и кого-то еще с жалобой на то, что журналисты распоясались, делают, что хотят, и надо бы тут навести большевистский порядок.

И порядок был наведен – последовал окрик, одним из последствий которого был запрет на публикацию в журнале «Юность» повести Михаила Булгакова «Собачье сердце», готовый набор был уничтожен.

Я позвонил Туркову и спросил: – Могу ли считать вашу рецензию отрицательной? Ответ был, на мой взгляд, странный: – Не думаю… Не думаю…

Звоню редакторше отдела в «Знамя», задаю тот же вопрос. Ответ нормальный: – Разумеется, отрицательная!..

В том же 1986 году занес я в издательство «Советский писатель», что на Поварской, всё тот же роман. Встретили меня приветливо – веселый редактор Гарий Немченко (мой давний знакомец), хохотнул из-под груды усов, напоминающих соломенную крышу: – «А что, старик, может, к Христову дню?» – и подмигнул даже. А вскоре хохотнули по мне двумя рецензиями – одна была вполне добрая, только грешила принципиальными теоретическими ошибками, но о ней потом, а вторая…

О, эта вторая, драгоценная для меня рецензия некоего неведомого мне Эрнста Сафонова! Он-то думал, что разнес меня в пух и прах, а на самом деле сделал мне величайший комплимент… Но – по порядку. Сначала процитирую самого Э.Сафонова: «… от столь же бойко нарисованного образа Боба Кавендиша («живет на свете дядя Боб – антисемит и юдофоб») густо пахнет «гапоновщиной»: он ловко «подкинут» читателю – и пусть, дескать, тот примет его на веру, но в любом случае ошибется он, читатель… И только плечами пожмешь: к чему он здесь, этот Боб?!».

Ну, Боба мы оставим в стороне, и займемся словом «Гапоновщина». Вот как оно толкуется Большой Советской Энциклопедией: «Гапоновщина – попытка русского царизма отвлечь рабочих от революционной борьбы путем создания рабочих организаций под контролем правительства». Получается, если верить моему рецензенту, что я кого-то хотел от чего-то отвлечь, да к тому же еще и поставить «под контроль правительства»! Если принять во внимание, что сам Эрнст Сафонов в предтечах перестройки не значился, то слугой какого правительства он меня заподозрил, понять совершенно невозможно. Но совершенно прозрачно прочитывается другое – идущая из глубины минувших десятилетий попытка политической дискредитации автора неугодного сочинения путем навешивания определенного ярлыка. Я сначала, было, разозлился, а потом даже развеселился: да ведь это же то же самое, что «шили» Мастеру! Только того обвиняли в «пилатчине», а меня – в «гапоновщине»! Ну, скажите, кому не прольет бальзама на сердце такая параллель?!

Мастеру ставилось в вину, что он пытается «протащитъ в печать апологию Иисуса Христа», а мне – что я «ловко подкидываю читателю» библеиста и еванголога Боба Кавендиша. Ну, как мне не гордиться такими параллелями?! Право, недалеко за полвека ушли от Мстиславов Лавровичей Эрнсты Сафоновы…

Ну, а теперь о первой «совписовской» рецензии. Тут следует сказать, что после Кондратовича я на рецензии уже внимания не обращал, к этому времени мне уже было известно о 297 ругательных рецензиях на Михаила Булгакова, и я знал мнения людей, роман прочитавших.

Все рецензии были написаны, словно под копирку, исключения – ответ из журнала «Урал», и вот эта нестандартная рецензия. Ее история требует особого рассмотрения.

Люся Клодт, замечательная художница, однажды мне говорит:

– Я узнала, что ты написал какой-то лихой роман, дай почитать…

– От кого узнала?

– От Лили.

Лиля – это моя сотрудница. Ну, я, конечно, дал. Прочитав, она сказала: – Я за тебя боюсь… Уж больно лихой роман…

И призналась: – Это я не от Лили узнала, а мне о нём рассказала Тамара, моя подруга, ее муж, Саша Морозов, получил его не рецензирование, и дал ей почитать, как очень интересный…

Я вчитался в его рецензию, и вот что там было:

МОРОЗОВ: «Всем, имеющим отношение к литературе, знакомо выражение «пробивной автор». Бывает, что пробивные способности соседствуют со способностями творческими и тогда умение литератора устраивать свои дела не вызывает, в общем-то, особой тревоги у окружающих. Но чаще между этими двумя видами способностей наблюдается обратная пропорциональная зависимость. И, наконец, при критическом их соотношении, когда объективная ценность выдаваемых на гора произведений стоит где-то около нуля, а энергия их проталкивания неудержимо возрастает, эффект деятельности их автора может уже быть сравнимым с общественным бедствием.

Именно такой случай и исследуется в данном произведении, а называть ли его романом – (о том речь пойдет ниже) на примере карьеры крупного литературного дельца Отпетова, главного настоятеля журнала «Неугасимая лампада», поэта и драматурга, пишущего под псевдонимом Антоний Софоклов. (Настоятеля, а не редактора, так как автор, используя приемы фантастической литературы, помещает действие в условную среду, а всех действующих лиц делает служителями некой условной религии – правослОвия. Отсюда и терминология).

Наблюдая за подобными сочинителями со стороны, видя плоды их деятельности, люди добрые часто разводят руками: и как это им удается? Каков механизм их успеха (по крайней мере, практического, меркантильного)? И вот, читая это произведение, мы как раз знакомимся с секретами фирмы, узнаем принципы организации «благодойного хозяйства», налаженного Отпетовым и кликой его марионеток, служащих ему не за совесть, а за страх и корысть. Такой разоблачительно-информативный уклон произведения, безусловно, гарантирует читательский интерес. И интерес, и сочувствие к пафосу автора, целиком направленного против литературных мафиози, которые «пристраиваются к ней (к культуре) сутенерами и доят несчастную годами, подсовывая ей под вымя свой грязный подойник». (62 с.)

Фактически, Отпетов и компания превращают «Неугасимую лампаду» в трест по накачиванию прибыли, путем «привития дурного вкуса и оболванивания рядовой читательской массы» (396 с). Присутствуя на заседании редакционной коллегии журнала, на закрытых переговорах Отпетова с ближайшими помощниками, мы видим приемы и методы их работы на благо собственного обогащения и процветания. И надо сказать, что эти приемы и методы – впечатляют. Перед нами отнюдь не картонные злодеи, автор отнюдь не отупляет отрицательные персонажи и не преуменьшает, не вуалирует их значительности и практической силы, а, в конечном счете, их социальной опасности.

А такая опасность возникает, прежде всего, на двух направлениях. Во-первых – это органическая потребность и фактически необходимость для этих людей беспощадно травить и преследовать все талантливое в литературе. И они это делают, как и где только могут. (Не дают хода талантливым произведениям, ведут грязные интриги против журнала «Божий мир» и т. п.). А во-вторых, это вредное, растлевающее воздействие их собственной литпродукции, привитие читателям и зрителям пошлости, бездумного супероптимизма и, в конечном счете, искаженных, примитивных взглядов на жизнь и искусство».

А вот замечание:

«Явно вставная новелла о вновь принятой на работу в «Неугасимую лампаду» глухонемой Маруси, о том, как она попала в авиакатастрофу и, оказавшись одна в горах (все остальные погибли), сумела выжить…Сама по себе новелла неплохая, но написана-то она в ярко выраженном, романтическом ключе, что резко контрастирует с общей тональностью произведения. Более того, такая развернутая экспозиция появления в редакции Маруси заставляет ожидать, что в дальнейшем она займет ключевое место в повествовании. Однако, этого не происходит, и Маруся остается пусть честной, но совершенно пассивной свидетельницей темных махинаций Отпетова, то-есть, остается на периферии сюжета. Поэтому включение подробной ее предыстории выглядит неоправданной»…

Что меня до чрезвычайности удивило, так неумение моих рецензентов читать внимательно. Маруся же не «случайная свидетельница», а одна из главных фигур в романе. Ну, то, что она глухонемой прикидывается, это ее стратегия на данном этапе жизни, что ясно из текста. Но ведь она же автор той огромной вставной рецензии «Почем опиум» – она филолог, хотя и недоучившийся (мы не знаем, на каком курсе института она была, когда попала в катастрофу), и я специально даю явные наводки. Дважды описываю ее почерк – первый раз, когда она еще в горах начинает писать свой дневник: «Потом вспомнила про блокноты, раскрыла один из них, заточила тонко карандаш и, лепя одну к одной чуть прыгающие от дрожи рук круглые бисерные буквицы, принялась подробно записывать все, что произошло в эти страшные дни».

И второй раз, когда Бекас находит рукопись в «Божьем мире»: «Рукопись была исследована вдоль и поперек, в результате чего установили следующее: статья написана незнакомым почерком, в котором маленькие круглые аккуратные бисерные буквицы плотно лепятся одна к одной».

Бекас вынюхал, «…что за кулисами театра «На Обрате» побывала какая-то девица, но беседовала она только с одним из работяг сцены. Тот же на все расспросы отвечал, что девицы не разглядел, так как у нее в руках была бутылка, и она его спросила, кем он тут значится, а когда он ответил: – «Осветитель», она ему и отдала бутылку со словами: – «Вот и отлично, тогда освети мне ряд неясных вопросов»… Словом, визит девицы в театр «На Обрате» если и ложился в логическую связь с проклятой рукописью, то еще не давал возможности делать из этого какие-нибудь надежные выводы: статья была написана так, что по ней пол писавшего ее человека не устанавливался. Последним крючком, на который еще можно было что-то выудить, оставался крестик. Он позволял предполагать, что сначала статья предлагалась в какой-то мирской журнал и была подписана – «б/п», а потом ее либо там отвергли, либо сам автор передумал и передал рецензию в правословный «Божий Мир», где под ней и поставили крестик. Отпетову опять долго что-то припоминалось, в связи с этим крестиком, но, увы, так и не вспомнилось, и он решил, что ему просто мерещится, что что-то было»…

А было вот что:

ОТПЕТОВ (Марусе): – Подойди сюда!

Показывает на свой стол. Маруся подходит. Он дает ей карандаш. Напиши, как тебя зовут. Маруся ставит крестик и, подняв голову, словно пытаясь что-то вспомнить, смотрит на потолок.

ОТПЕТОВ: – Тебя зовут Маруся?

Снова крестик.

ОТПЕТОВ: – Тебя зовут не Маруся?

Опять крестик.».

Да к тому же и ее профессиональные комментарии к поэме «Чао» также являются подсказкой…

Свою рецензию Морозов завершает так:

МОРОЗОВ: «Итак, произведение умное интересное, страстное приходится, как это ни парадоксально, признать, в точном смысле этого слова, непрофессиональным.

Конечно, это дело автора решать, что ему делать со своим произведением. Но, если здесь уместны советы, можно дать один и, на наш взгляд, решающий: автору следует точно определить, в каком жанре он работает».

Люся дала мне его телефон, мы созвонились и встретились, проговорили целый вечер, тут-то я ему и выложил вот эти две странички:

«Прежде всего о жанре, столь необычном на первый взгляд, но только на первый взгляд. Фактически – это один из самых устоявшихся жанров мировой литературы. Литературовед М.Бахтин назвал его мениппеей, имея в виду зависимость этого жанра от древнего литературного памятника – «Менипповой сатиры».

Мениппее, утверждает М.Бахтин, присущ большой «удельный вес смехового элемента, «карнавальный характер», она «характеризуется исключительной свободой сюжетного и философского вымысла. Этому нисколько не мешает то, что ведущими героями мениппеи являются исторические и легендарные фигуры».

«Самая смелая и необузданная фантастика и авантюра внутренне мотивируются, оправдываются, освящаются здесь чисто идейно-философской целью – создать исключительные ситуации для провоцирования и испытания философской идеи. Для этой цели герои поднимаются на небеса, спускаются в преисподнюю, странствуют по неведомым фантастическим странам, ставятся в исключительные жизненные ситуации. Очень часто фантастика приобретает авантюрно-приключенческий характер, иногда символический или даже мистико-религиозный. В этом смысле можно сказать, что содержанием мениппеи являются приключения идеи или правды в мире и на земле, и в преисподней, и на Олимпе».

«В мениппее впервые появляется и то, что можно назвать морально-психологическим экспериментированием: изображение необычных, не нормальных морально-психических состояний человека. Мениппея наполена разными контрастами, любит играть резкими переходами и сменами, верхом и низом, подъемами и падениями, неожиданными сближениями далекого и разъединенного, мезальянсами всякого рода.

Приведенная характеристика мениппеи раскрывает жанровую специфику романа с такой точностью, словно посвящена непосредственно его разбору или, наоборот, использована в качестве художественной программы. Направление поиска, идущего в жанровом русле, определилось в античную эпоху, а затем было значительно углублено творениями Рабле, Гофмана, Гоголя, Достоевского.

В свете бахтинской концепции оказывается понятным и художественно оправданным многое, что при ином взгляде на роман выглядело бы незакономерным: сочетание сатирической буффонады с фантастической линией, появление грязных и гнусных приспособленцев, сутяжников, сквалыг в трогательном рассказе о любви, соседство «заземленных» описаний с картинами красоты, «вечных образов» – с фельетонными фигурами. Получают свое объяснение многоплановая композиция книги, роль вставных эпизодов, частая перемена изобразительных ракурсов, приключенческая напряженность сюжетной интриги и, наконец, стилевое многообразие.

То, что автор свободно соединяет несоединимое: историю и фельетон, лирику и миф, быт и фантастику, – создает некоторую трудность при определении жанра книги. Основываясь на трудах М.М.Бахтина, ее уже пробовали называть мениппеей. Не берусь спорить. Но с тем же успехом ее можно было бы, вероятно, назвать комической эпопеей, сатирической утопией и еще как-нибудь иначе. Приблизит ли это нас, однако, к пониманию самой книги?

Вероятно, прав Толстой, считавший, что значительное искусство всегда создает и свои формы, не укладывающиеся в обычную иерархию жанров. Книга – еще одно тому подтверждение. Для удобства словоупотребления годится сказать о ней и просто: роман…».

Тут Саша заметил с упреком, что с моей стороны вроде бы нескромно о себе такое написать… На что я ему ответил, что это не обо мне, а о Булгакове – из послесловия Абрама Вулиса к первой публикации «Мастера и Маргариты» в журнале «Москва»:

– Так что, ты не знаешь такого жанра? А должен был бы знать…

Потом разговор у нас пошел по широкому кругу вопросов. Он признал мою «жанровую правоту», и мы стали разрабатывать издательскую тактику – как действовать дальше, И вот что он предложил:

– Сделай вид, что ты внёс поправки и сдай рукопись опять в издательство. А я напишу положительную рецензию.

– Знаешь что, – ответил ему я, – не будем себе морочить головы, ну его, это издательство, всё равно же не напечатают, начнут редактировать, «улучшать» и угробят книгу. Пусть уж она у меня пока полежит, а там видно будет…

И о Вулисе я ему рассказал – об этом крупнейшем специалисте по сатирическому роману. И о том, что он, уже после рецензии Кондратовича прочитал мою книгу, отмёл все замечания, в том числе и о поэме «Чао» и сказал, что будет и впредь читать всё, что я буду писать….

Ну, и чтобы покончить с рецензиями, приведу письмо из екатеринбургского журнала:

Вот какие хорошие, а главное – честные ребята!

Повторюсь – всё что уже после Кондратовича писали рецензенты, или как я их еще называл, «Отзывисты», воспринималось мной безо всякого раздражения, совершенно спокойно, потому что писали они по незыблемым канонам критики периода метода «социалистического реализма», и я знал им цену, как и цену своему произведению – настоящую оценку ему дали Абрам Зиновьевич Вулис и братья Стругацкие. Ну и многие «рядовые» читатели.

Но тут еще надо бы сказать несколько слов о критиках-отзывистах. Все они напирают на то, что автор сводит счеты с известным писателем, «уральцы» называют его – маститым литератором, рецензент из журнала «Октябрь» приводит целиком эпиграф к «Тетради третьей»: «Однажды, лет сорок назад, очень известный и очень уважаемый человек на одном из семинаров молодых поэтов посоветовал мне: бросьте писать стихи. Я не послушал его. Не знаю, как читатели, а я не жалею…Анатолий Софронов. 1975 г.» – Это кисть мэтра! – захлебывается восторгом рецензент, кандидат филологических наук Гальперин. А редакция, возвращая мне роман, пишет:

«Рукопись Вам возвращаем с рецензией нашего литконсультанта… С его выводами мы вполне согласны…». И даже желают мне всего доброго… Ручаюсь, что сами они романа не прочитали, а с выводами согласны… Вот как оно делалось. А также ручаюсь, что их литконсультант не читал стихов Софронова, иначе бы он понял, что приведенные мной его слова в эпиграфе – прямая издёвка. Бросить писать стихи ему посоветовал сам Михаил Светлов, а уж он-то в этом кое-что понимал… Также могу поручиться, что и другие рецензенты не читали не только его стихов, но и вообще ничего, и пьес тоже не смотрели …

Вообще применительно к этому отзывисту «кандидат ФН» не научную степень должно означать, а то, что он в филологии просто приготовишка, кандидат на вступление в первый класс. Он же даже списать нормально не может – просто на двойку тянет.

Примеры – пожалуйста: У меня спектакль «Скрипуха», у него «Скрипухня» – это из другого места, как явление. У меня – «Ах, эта зябкая Осина», у него – «Ах, эта горькая рябина»… У меня Заливохо-Грицко публично издевается над пьесой Отпетова, у него – я злословлю по адресу народного артиста. У меня «Дней текущих анекдоты», у него – «Дней минувших…». У него – в гостях у Отпетова – Литров-Водкин и Афишкин, у меня же никакого Литрова-Водкина тут нет, он совсем в другой части и по другому поводу – там он соседствует с Кустоедовым в устах начинающего художника-оформителя. Это не я придумал, это прототип Ксани Кобелева, кстати, уже маститый техред, на редколлегии, представляя картины на вкладку очередного номера, называет художника Кустоедовым, я же ему для усиления вложил Литрова-Водкина, что от него не так и далеко. И это из будней «Огонька»…

И немало других нестыковок. А редакция с ним согласна, значит и она двоечница… Не могут даже внимательно прочитать авторский материал. Это же позор? Или нет?

И это кисть мэтра?! Тут у меня есть еще один наглядный пример – в разгар «огоньковской» борьбы меня вызвал на беседу не больше не меньше как сам исполняющий обязанности зав. отделом пропаганды ЦК КПСС Севрук (я ведь был секретарем парткома редакции), и стал мне говорить, что Софронов большой писатель, вот у него только что вышло пятитомное собрание сочинений… Я его спросил: – А вы раскрыли хотя бы один из этих томов и прочитали ли то, что в них содержится? Ответа не последовало, но он тут же привел другой довод: – Он же Герой социалистического труда! – Берия тоже был Героем социалистического труда! – выставил я свой контрдовод…В таком духе шла вся беседа. Так вот, разница между мной и моими отзывистами была в том, что я досконально знал всё «творчество» моего прототипа, а они считали его маститым, не заглядывая в его опусы. Да им и не надо было – они же действовали по золотому правилу всех чиновников: – Если что-то разрешить, то еще неизвестно, какие могут быть последствия. А если не разрешать, то с гарантией ничего и не возникнет…

Через несколько недель после этого разговора, я решил перейти из «Огонька» в «Советское фото», узнав об этом, Севрук позвонил главному редактору Ольге Васильевне Сусловой и спросил:

– А вы не боитесь его брать?

– Нет, не боюсь, – ответила она…

Отметим её знаковую фамилию – потом мы с ней еще встретимся (см. стр. 88 в приложении «БОРЬБА против ОТПЕТОВЩИНЫ».

А теперь вернемся к Стругацким.

С Аркадием я познакомился благодаря Рае (Ларисе) Коробовой, моей коллеге по работе в «Огоньке», и не только по работе, но и по борьбе против Софронова и его клики – тут она была принципиальна и бесстрашна, стояла со мной плечом к плечу с открытым забралом. Еще пять волонтеров поддерживали нас тайно, у нас была строжайшая конспирация, подпольные клички – мы знали, что наши телефоны прослушиваются – это была страшная борьба, может быть, я где-то дальше напишу об этом подробно. У Раи была кличка «Маруся» – под этим именем она и вошла в мою книгу, и всё, что о ней тут написано – сущая правда – ведь это она попала в авиакатастрофу на Памире, и только одна осталась в живых, так что этот кусок в романе – документальный рассказ о ее злоключениях, так всё оно и было… Через несколько месяцев, а может, и лет после того, как моя книга была уже написана, я прочитал в прессе о подобной авиакатастрофе, случившейся в Южной Америке, в Андах, вот не помню страну. Там самолет тоже плюхнулся на плоскую вершину. И также не развалился на части. Некоторые пассажиры погибли, а кое-кто при ударе уцелел, но потом начали умирать… Уже не помню деталей, где-то у меня есть даже вырезка, но найти ее не могу.

А вот по кладбищу ходила не Маруся, а я, собственной персоной, выпросив день отгула у своего начальника – в романе – Веров-Правдин…

Так вот, Рая позвонила мне накануне и предупредила, что у нее будет Аркадий Стругацкий, который хочет со мной познакомиться, и попросила принести книгу. Это было уже лето 1983 года, наша битва семь лет как завершилась, я работал в «Советском фото», в довольно свободном режиме, и поэтому мог уделить этой встрече целый день.

Аркадий сразу же предложил: – Давай, раз мы оба фронтовики, то и будем, как там – на ты….

Мы просидели и проговорили целый день – рассказывали Аркадию всю нашу огоньковскую эпопею, в деталях… Я ему вручил папку с книгой, и договорились, что даю на месяц – экземпляр «читабельный» был у меня один, а желающих много. Но через четыре дня ночью у меня раздался телефонный звонок…

Далее по записи в моем блокноте:

«Старик!!! Месяца не потребовалось – уже прочёл. Я никогда не встречал такого дикого, такого варварского таланта…вы рушите все каноны, такой книги в нашей литературе еще не было и, может быть, не будет. Это мощно, мощно, другого определения я не нахожу! На днях приедет Борис, хочу, чтобы и он прочитал».

Борис присоединился к его оценке: «Борис, который считает, что сейчас у нас вообще нет литературы, сказал: – Это литература. Он только не очень усёк церковную оснастку, ее главную цель».

Стругацкие пришли к заключению, что такого масштаба и объема негодяя и подлеца нашего времени никто не создавал. Высоко оценили язык, фантазию и проникновение в типичное в нашей жизни.

Аркадий: «Кое-какие места я бы написал не так, но это один писатель другому не имеет права ставить в упрек – а вы настоящий писатель, со своей темой, системой образов и стилем. Настоящий писатель»…

Не могу вспомнить, почему у меня записано «ВЫ» – то-ли я его так потряс своим романом, и он таким образом меня возвеличил, то ли я спросонья неправильно записал его обращение. Но потом ничего подобного уже не повторилось. Вскоре он позвонил, уже днем, и посоветовал мне прочитать книгу некоего Зеркалова (Аркадий уже знал, что я вплотную занялся Булгаковым), а я ему – алаверды – посоветовал найти книгу Лидии Яновской «Творческий путь Михаила Булгакова»…

Через какое-то время мы опять встретились у Раи, он интересовался ходом дел с рукописью, а хода никакого не было. Шел 1985 год, новые рецензии появятся только годом позже… А пока полным ходом писалась Вторая книга и вступление к ней, названное «К Отзывисту», оно вообще писалось очень легко, потому что там шел разбор – подробный – рецензии Кондратовича.

Там я, в частности, разбирал вопрос, что такое эти внутренние отзывы… А вот с Булгаковским вступлением всё оказалось не так-то просто…Пришлось дотошно изучать все его произведения и биографию. Параллельно собирал фотографии, связанные с его жизнью и творчеством. Но об этом надо рассказать отдельно – сначала это шло медленно и носило характер случайный, но в конце восьмидесятых годов меня вовлекла в создание книги «Дневник Елены Булгаковой» Лидия Марковна Яновская…

В перечне действующих лиц у меня значится Василий Павлович Наргит – Тайный советник, Правдолюбец. Это еще один из «подпольщиков», как и Маруся вошедший в книгу под своей подпольной кличкой. Наргит, если прочитать с конца – Тигран, так его и звали. Он поддерживал меня, в отличие от Раи-Маруси, тайно – так нам было удобней, потому что он действовал в стане врага и был вне подозрений. Когда я ему звонил и называл его Василий Палыч, все окружающие полагали, что это у меня есть какой-то тайный советчик, важный человек «наверху», а он и вправду был наверху – в нашей же редакции, только этажом выше. В первой книге он не действует и только мельком упоминается в сне, когда я встречаюсь с Парашкевой. Вопреки утверждению рецензента, сон этот мной не выдуман, он, как и говорится в романе, записан сразу же при пробуждении и во всех деталях. Ну, и зачем бы спрашивается, я бы стал его сокращать? И вообще в этой книге практически ничего не выдумано, да мне и придумывать ничего не надо было – на меня обрушился такой огромный материал, что приходилось только отбирать всё самое главное, значительное и характерное. Мной, по просьбе моего друга Серёжи Боброва – булгаковеда из Пятигорска, написаны комментарии к роману, в которых рассказывается, что и откуда взято. Он несколько лет просил меня об этом, но мне писать было трудно, вот я и наговорил это на аудиокассету, которую ему с оказией и передал…

Когда еще ни издательства, ни рецензентов и в помине не было, еще я и Кондратовичу не давал читать «для обкатки», а роман уже, как я и рассказал, был вывезен за рубеж, хотя и в ГДР, но всё же «в заграницу»…

Мы со Спасой-Зиной приехали в Берлин к нашему другу, писателю Эрвину Бекиру и уехали к нему на дачу в Вандлиц, отмечать 31 августа мой пятьдесят четвертый день рождения. И именно в этот день я написал там первую страницу Второй книги, вернее, вступление в нее – решил таким образом ознаменовать свою дату. Продолжал же эту работу уже у «Фридриха Вольфа» – этим именем назывался Дом творчества писателей ГДР, располагавшийся неподалеку от Потсдама, на берегу чудесного озера в старинном особняке, ранее принадлежавшем знаменитой артистке Марике Рокк, известной у нас по фильму «Девушка моей мечты». У самой воды стояли уютные кресла и овальные столики, где мы и отдыхали, сочетая приятное с полезным – Эрвин читал мой роман в фотокопии, отпечатанной Альфредом, я продолжал свои записи, а наши жены – Спаса-Зина и Кетти щебетали о чем-то неподалеку, присматривая за нами, как бы мы чего не учудили, по своему обыкновению. Время от времени мы ходили в находящийся поблизости маленький городок с веселым название Капут, в то время, как для нас он был скорее Началом…

На эти исписанные шариком листы я недавно наткнулся в какой-то из моих папок и впервые перепечатал их сразу на компьютер, в ногу со временем. И с удивлением обнаружил, что уже тогда упредил нападки рецензентов, предсказав, на что они будут, прежде всего, кидаться. Было это всего лишь через месяц после окончания романа в день открытия Олимпиады…

Давайте-ка, посмотрим, что я тогда накрапал…

Wandlitz. 31.8.1980.

Книга 2-я или продолжение?

Человек почему-то считает для себя обязательным каждую стенку прошибить своим собственным лбом, в то время, как уже есть – и не малый – опыт предыдущих поколений. Следуй ему всякий новый человек – от скольких бы шишек уберегся, как сильно двинул бы себя вперед по пути всяческого прогресса. Но дети всегда считают себя умнее родителей и потому порядочное время топчутся как пьяные в густой грязи по колее дороги жизни, вместо того, чтобы обойти ее посуху. Иначе говоря, почти половину жизни проходят снова уже пройденный до них путь, чтобы потом в конце пути своего пожалеть загубленное время, когда оно уже утекло. Говорил же отец Хиросим Холомону Бахмелюку, что все попытки протолкнуть в печать известное нам Житие потерпели полную неудачу и, более того, завершились насмехательством и замогильным перепугом. Спрашивается, для чего мне-то было самому снова в это соваться? Правда, опыт неудачный – тоже результат, и я теперь знаю, что издателя точно почти нельзя найти, что чрезвычайно странно при огромном обилии ее читателей и людей, желающих стать таковыми…

ДАЛЕЕ ПИСАЛОСЬ «У ФРИДРИХА ВОЛЬФА», через несколько дней, в начале сентября…

Но во мне все же теплится надежда, что есть где-то трезво зрящий издатель, который прямо-таки с руками оторвет эту книгу, оценив ее по достоинству, как оценили ее уже многие читатели, создавшие ей некий ореол недостижимости, подогревающий любопытство множества людей, желающих до нее добраться, что не так просто при мизерном количестве наличных экземпляров и осторожности автора, опасающегося, как бы его труд не расползся преждевременно и не зарулил не в ту степь…

Мне, как автору было очень интересно, что представляют собой люди, прочитавшие роман бегло и каторжно, и каковы те, кто дотошно пройдет ее всю, не только по поверхности, а и заглянет в «подвалы» чувств и мыслей автора. Неизданность, конечно, затруднила мою задачу, т. к. относительная малочисленность читательской массы не дает возможности сделать широкие обобщения и произвести глубокий социологический анализ социального поведения вокруг предложенной книги, что для меня чрезвычайно важно. Некоторые из тех, кто имел возможность ознакомиться с этим сочинением, высказали сомнение в правдоподобии или подлинности некоторых вещей и описаний, имеющихся в тексте. На это можно ответить только то, что если кому-то что-то и показалось неправдоподобным, то это не неправдоподобней того, что происходит в самой жизни, просто не может быть более неправдоподобным…

Ввиду ограниченности читательского круга и его избранности я почти не услышал отрицательных отзывов. Вернее совсем не услышал таковых по существу книги, т. е. по ее идейно-художественному уровню. Были, конечно, отдельные прагматики, усомнившиеся в необходимости подобного произведения, как с точки зрения его действенности на окружающий нас реальный мир, в смысле попыток исправления его несовершенств, так и в целесообразности затраты умственного и рукописующего труда при слишком малых шансах на обнародование книги, как таковой.

К счастью и радости для меня, все, получившие доступ к рукописи, прочли ее до конца и без перескоков, чего с гарантией не случилось бы при издании с достаточным тиражом, ибо человечество состоит не только из мелких атомов, но также и из крупных недостатков, одним из которых, достаточно широко распространенным, является недостаток интеллекта. У некоторых людей запас его столь невелик, что его едва хватает на два-три часа мозговой деятельности. Ведь это слишком сложно – думать о непривычном, о том, к чему не приучивали, да и лень петлять по своим собственным извилинам с сомнительной целью проникнуть в то, что к тебе, в смысле твоей повседневной будничности, не имеет не только прямого, но даже и косвенного отношения. И жить так спокойней.

Первая книга – это как бы научно-практический тест, заданный с целью выяснения вопроса – выдержит ли читатель книгу, в которой нет действия в привычном для него смысле. Здесь отсутствует интрига, как таковая, хотя навалом интриг, как таковых. Здесь попросту нету динамизма в его простейшем наивном виде, к которому так хорошо адаптирован массовый читатель, воспитанный на… (смотри Тетрадь четвертую – «Почем опиум»).

Ведь почему так охотно читаются и смотрятся детективы? Да там, как раз, полно вышеупомянутой динамики – вспомните, с каким вниманием следят люди за таким обычным житейским явлением, как гонение кошки собакой – можно проследить все стадии этого гона до самого последнего момента – обычно им бывает загон кошки на дерево – ага, вот и концовка, дальше ждать уже нечего, потому что уж на дерево-то собака не залезет, и можно спокойно отправляться домой – так возвращаются из кино, когда выскочил титр – КОНЕЦ. И потому-то смотрят детектив, как бы он ни был плох – всё ясно, и есть завершенность. А тут, я имею в виду нашу книгу, ничего не ясно, потому что ничего никуда не движется. Всё запутано, топчется на месте, бесконечно идут по кругу какие-то совершенно непонятные рассуждения. Такой читатель немалочислен и кроме детективов охотно смотрит также и спортивные передачи по телевидению, не утруждая себя хождением на стадион, что связано обычно с определенным дискомфортом, а у телевизора каждый имеет возможность создать себе необходимый кайф.

Почему я говорю о двух-трех часах испытания интеллекта на прочность? Да потому, что именно столько требуется человеку просидеть в кино на фильме, содержание которого требует внимания большего, нежели при поглощении очередного детектива. Именно настолько не хватило интеллекта у некоторых людей, оказавшихся рядом со мной в зале на фильме «Сталкер» непророчистого в своем отечестве Андрея Тарковского, и тем не менее режиссера с мировым именем. Одни из этих зрителей уходили по ходу, другие компенсировали расходы на билеты тем, что во весь голос отпускали похабные, несусветно тупые реплики и получали удовольствие от того, что другие, «шибко умные», приходили от их высказываний в неистовство. На их взгляд, смотреть тут было совершенно нечего – ну, люди в зоне, ну и что? Скажите, пожалуйста, эка невидаль! Ну, по болоту бредут до бесконечности, а произошедшая от обезьянки девочка глазами со стола кувшины сшибает, и жизнь тут вся какая-то нешикарная, природа заплеванная, затянутая тиной, да и картина затянутая – сущая жвачка, ну, никакого действия, и если самому не подействовать, то, хоть уходи! И большинство уходило, кроме тех, кому уж очень было жалко впустую израсходованных денег, они-то и занялись саморазвлечением.

Надо сказать, что и на другом фильме этого режиссера происходило примерно то же самое, но чтобы не быть обвиненным в субъективизме и пессимизме во взгляде на зрителя, я предоставляю высказаться о нем другому человеку, знатоку и самому деятелю искусства, очень известному актеру, тоже с мировым именем, который в своей книге, рассматривающей роль паузы в театре и других видах искусства, взял примером фильм «Зеркало»: «…Именно в паузе, – пишет он, – как я наблюдал, зритель, который не понял фильма, всего предыдущего в нём, не выдерживает и выходит из зала, подбадривая себя сердитым бормотанием, упрямо лезет через колени, преграждающие ему путь к дверям: пауза потребовала от него чего-то, он не понял чего, и, оказавшись несостоятельным, возмутился. И наоборот, именно в паузе те, кто захвачен фильмом, совершают важнейшую душевную работу, и шум уходящих задевает их лично – они не за автора обижаются, их самих оскорбили, потому что в этот момент они сами были творцами. Направил их к этому режиссер – своими мыслями, атмосферой, ритмом и, наконец, паузой. Пауза – время творчества зрителя…».

Ну, ладно, скажут мне, и «Зеркало», и «Сталкер» шли в окраинных или полузакрытых залах, чтобы не тревожить попусту зрительскую массу неканонизированными (апокрифными) произведениями, и народ, валом валивший в эти кинотеатры, состоял не только из людей, умевших ценить искусство, но и из модоследующих снобиствующих недорослей и переростков, и отток части зрителей по ходу действия тут был так же неизбежен, как отсев части учащихся, попавших вне конкурса, из учебных заведений с заведомо трудной программой. Но если так, то я могу привести в пример другого режиссера, и тоже с мировым именем и почти вселенской известностью. Я имею в виду Федерико Феллини. Его фильм «Репетиция оркестра» шел в самом центре, да еще и в рамках крупного фестиваля, куда зритель попадал, в массе своей, с виду довольно приличный. Но ведь и с него уходили! Тут ведь тоже ничего не происходило – разве что дирижер все время орал, на что музыканты «всю дорогу» на него не реагировали. А кому интересно выслушивать бесконечный рассказ о каждом инструменте, о созвучии или диссонансе его характера с характером человека, которому приходится извлекать из него звуки? И превратились проходы зрительного зала как бы в муравьиные тропки, по которым поползли к красным надписям «Выход» обманутые в своих ожиданиях «интеллектуалы». Движение это было столь же непрерывным, как на настоящих муравьиных тропках – один раз только оно и замерло – когда какой-то из медных поволок пианистку под рояль, но дождавшись завершения этого эпизода и поняв, что дальше уже не последует ничего такого, струйки людских ручейков потекли в прежнем направлении… К концу фильма зал таки-изрядно поредел, в нем остались, главным образом, те, кому не так нужно было оставаться. Они и так неплохо разбирались в том, о чем им говорил Феллини, хотя и не каждый из них мог связать финал фильма, в котором дирижер, совершенно взмокший, не сумевший справиться с сопротивлением оркестра, который окончательно развалился, соскакивает с итальянского языка на немецкий, пролаявшись на котором, обессиленно лезет под душ, связать это с теорией другого дирижера, более известного нынешней театральной публике по кроссвордам, как автора популярной, но исполняемой теперь концертно оперы. Я имею в виду славянина Направника, блестящего дирижера, считавшего и добивавшегося осуществления своей теории, когда в мыле должны быть музыканты, а дирижер оставаться сухим. Я, конечно, не ровняю Харона с Феллини или Направником, но аналогию здесь провести бы хотел – автор должен оставаться спокойным и невозмутимым, ему не надо прыгать перед читателем, как прыгает дедушка перед внучкой, не желающей кушать кашку. Читатель, как и музыкант, должен добросовестно попотеть, чтобы добраться до самых глубин произведения, и если это произведение стоящее, и по настоящему глубокое, то продираться читателю приходится не сквозь него, а через самого себя, через запутанные стеблесплетения собственных недоборов по части эрудиции, ложно понятых истин или механически воспринятых понятий. Это, конечно, касается таких произведений, авторы которых силой мысли своей стяжали себе право быть дирижерами, направляющими звучание человеческих душ, так сказать, «думственную работу».

Вот что было написано мной тридцать лет назад у «Фридриха Вольфа» на берегу уютного озера, кое-что я тут все же немного сократил, а то уж что-то слишком распалился.

Итак, это было вступление во Вторую книгу, пока еще не носившее никакого названия, оно появится после первой рецензии, которую, как и следующие, я воспринимал как отзывы, и потому вступление озаглавил «К Отзывисту». Но после того, как мне было предъявлено нависание тени Булгакова, я решил сделать и еще одно вступление – Булгаковское. Начав собирать для него материал, я вдруг понял – никакие вступления не нужны, как и сами Вторая и Третья книги, и целиком посвятил себя этому великому писателю, которому служу верой и правдой вот уже три десятилетия…

За это время я собрал уникальную Булгаковскую фототеку, насчитывающую более полутора тысяч снимков, став единственным специалистом по его иконографии, создал две книги – «Фотолетопись жизни и творчества Михаила Булгакова» и «Михаил Булгаков и его время. Мистика, фантазия, реалии». Завершив весь этот «труд, завещанный от Бога» и, малость передохнув, заглянул в свои давние бумаги, и «пыль веков от хартий отряхнув», углубился в «археологию». Обнаружив при этом много интересного, стал это интересное систематизировать, в результате чего появились еще две книги, не имеющие отношения к Михаилу Афанасьевичу. Кроме этого нашел много страниц, написанных для второй книги «Карьера Отпетова». Среди них было два куска, показавшиеся мне достойными лучшей участи, нежели пылиться в архиве, и я, прочитав их, увидел, что это вполне законченные произведения – не знаю, как их назвать, рассказы не рассказы, эссе не эссе, но что-то стоящее. И я послал их по электронной почте моей постоянной читательнице Жанне Литвак, когда-то жившей со мной по соседству в арбатских переулках и даже учившейся со мной в одной школе, правда, в разное время. Ныне она живет в Сан-Франциско, и дает читать мои опусы тамошней диаспоре… А среди этой диаспоры оказались редакторы серьезных изданий, которые как раз на два эти куска обратили свое благосклонное внимание и напечатали их в журнале «Время и место». Один из них я назвал «Пристрелка», а второй – «Перехоронка», такими они и вышли. «Перехоронка» – это, по существу, начало Второй книги, что можно увидеть на этом фрагменте рукописи (машинописи), прочитав его вы поймете, о чем там речь. Второй кусок – «Пристрелка» своего места в книге еще не имел, но должен был быть использован в одном из временных возвратов, посвященном «первому заходу большого террора». В нем речь идет об убийстве Кирова, имя которого легко прочитывается сквозь присвоенное ему в романе. Коста Риков – Риков при небольшой перестановке букв и дает – Киров, а целиком Коста Риков, если убрать букву А, звучит как Костриков – это истинная фамилия Сергея Мироновича Кирова… «Перехоронка» никакого отгадывания не требует, и следующий за ней текст продолжает рассказ о «Неугасимой лампаде» и прохиндействах Отпетова, он же Антоний Софоклов…

Во Второй книге я планировал продолжить временные возвраты, и было уже немало написано. Прежде всего, вступал в активную фазу отец Геростратий, прототипом которого был подручный Тирраниссимуса А.А. Жданов. Сам же Тирраниссимус выведен под именем Иосаф-ака…

Их деяния в тот период заключались главным образом в развертывании антисемитской компании, носившей завуалированное название «Борьба с космополитизмом». У меня это было обозначено, как «Слово и Дело», и выглядело так…

Итак:

Перехоронка

Во всех делах своих помни о конце…

Библия

За ним пришли в час первых снов. Было уже за полночь, когда в дверь позвонили. Прозвучало это тревожно, хотя и не настолько, чтобы по настоящему испугаться. Ночной звонок и в спокойные-то времена вещь беспокойная, как, скажем, набат, возвещающий о непредвиденном бедствии. И ведь никогда же не ударят в набат, чтобы сообщить добрую весть – почему-то считается, что с радостью и до утра подождать можно. Но бывают времена, когда ночной звонок гремит пострашней набата… Впрочем, времена эти начали забываться, и потому Вернописец Храбър не испугался, а только встревожился, да и то скорее потому, что был спросонья. К нему лично этот звонок прямого отношения иметь не мог – трехкомнатная келья, в которой он сейчас обитал, принадлежала другому человеку, откомандированному на три года в качестве звонаря-инструктора обучать благозвучному перезвону свежеобращенных туземцев одного из островов вновь открытого архипелага.

Вернописцу Храбъру показалось, что соблюдатаи очутились в прихожей даже раньше, чем щелкнул замок. Их было трое, и повели они себя как-то странно – сначала, было, разбежались по комнатам, но тут же вернулись, словно спохватившись, предложили ему собираться и спросили, где можно покурить. Он сказал, что курить можно везде, и в свою очередь спросил, что ему брать с собой. Ему ответили, что брать ничего не надо, а одеться следует потеплее – на улице довольно-таки прохладно. Понимая, что пришли они не за ним, Вернописец Храбър задал вроде бы невинный вопрос:

– А вы не ошиблись?

– Мы никогда не ошибаемся! – с оттенком гордости ответил один из соблюдатаев, видимо, старший, и Вернописец Храбър подумал: «Ну-ну!». Он уже давно смекнул, что пришли они за хозяином кельи, который был значительно старше его, но их сбила с толку его борода – солидная и с проседью. Железная самонадеянность соблюдатаев его несколько удивила, но это можно понять – он впервые сталкивался с ними настолько близко, чтобы иметь возможность как следует их разглядеть.

Всё на этих людях было небесного, безгрешно-голубого, нежно-блакитного цвета – и мундиры, и фуражки, и штаны, и глаза у них были голубыми, и, казалось, даже кожа отливает в голубизну. Одни только сапоги можно было бы считать черными, если бы они в своей лихой отполированности не смотрелись бы тоже голубыми…

И всё же Вернописец Храбър был неправ, полагая, что главную роль в «обознании» сыграла его борода, а прав был тот из соблюдатаев, что настаивал на своей «безошибочности». Ошибку допускал он сам, не сказавшись пришедшим и наивно полагая, что, промолчав, окажет дружескую услугу хозяину кельи. Ему пришла в голову, как ему показалось, великолепная идея – поехать туда, куда его повезут, выяснить, в чем там дело и предупредить своего товарища. Он не сомневался, что как только ошибка соблюдатаев выяснится, его самого тут же отпустят. Но это было заблуждением, которое в иных обстоятельствах могло оказаться и роковым – Вернописец Храбър совершенно упустил из виду, что оттуда никого не выпускали. Каждый, кто туда попадал, считал это недоразумением, которое тут же разъяснится, в котором тут же разберутся, и действительно, разбирательство много времени не занимало, но независимо от его результатов каждому подбирали какое-нибудь дело, и волей-неволей приходилось на определенный срок здесь задерживаться. Вообще-то если разобраться, это было вполне логично, что оттуда никого не выпускали – ни правого, ни виноватого, ибо каждый виноватый всегда в чём-то прав, а каждый правый в чём-то виноват. Кроме того, выпустив кого-либо, тем самым признали бы, что берут и невинных, а это уж совсем было бы несолидным для такой солидной организации, как Служба Анализа Моральной Чистоты Магистрата по Соблюдению, или сокращенно – САнМоЧи. Но к счастью Вернописца Храбъра в последние три года соблюдатаи особой активности не проявляли, вследствие чего правословные успели подрастерять нажитые ими не за один год чувства осторожности и безропотности. Последнее в былые времена было у них настолько развито, что при здравом размышлении совершенно не поддавалось объяснению, почему соблюдатаи приходили исключительно по ночам – утром же всё равно всё станет известно, а помех им и днем бы никто не чинил – ну, припомните сами, разве был хоть один случай, чтобы кто-то за кого-то вступился, уж не говоря о том, чтобы броситься отбивать?.. Словом, нынешний ночной визит никаких роковых последствий для Вернописца Храбъра не поимел, и даже как бы напротив.

Когда он в сопровождении соблюдатаев вышел на улицу, то не увидел у подъезда ни черной легковой, ни зеленой бортовой, ни кургузого фургона: перед домом стоял шикарный экскурсионно-туристский автобус – длинный прямых линий и углов стандартно-вишневый шоссейный пульман. Единственно что в нем бросалось в глаза – окна-зеркала золотистого цвета, не дающие возможности заглянуть внутрь салона. Даже теперь, когда вокруг было темно, а в автобусе горел свет, там не читалось ни одного силуэта. А между тем, почти все места в автобусе оказались занятыми довольно странной публикой – сплошь бородатыми мужчинами преклонного возраста и дамами, навевавшими своими прическами и одеяниями воспоминания о модных ревю начала века… Зеркальность окон носила односторонний характер – из автобуса прекрасно виделось всё, что делалось снаружи.

Покружив по улицам и собрав всех, очевидно, заранее намеченных пассажиров, автобус рванул – уже без остановок – к центру города, причем все светофоры на его пути как-то сами собой, словно по его команде, тут же включали зеленый свет. По мере приближения к центру улицы всё гуще и плотней были забиты туманом, и когда переезжали мост через реку, навстречу уже валили сплошные клубящиеся облака.

Автобус взбежал на прибрежный холм, резко сбавил ход и остановился. Все вышли и в сопровождении соблюдатаев направились на Главную площадь, к которой вел мощенный гранитом довольно крутой подъем. Здесь туман был чуть реже, и по мере того, как они приближались к центру площади, навстречу им из белой мерцающей мглы выплывала красной глыбой Священная Усыпальница Вечного Идеала Угнетаемого Люда. Когда они подошли к ней вплотную, их развернули в полукольцо и попросили несколько минут подождать, не сходя со своих мест и соблюдая полную тишину.

Пытаясь понять, что бы всё это значило, Вернописец Храбър стал оглядываться во все стороны в надежде, что какие-нибудь приметы помогут ему открыть причину столь странного приглашения в столь неподходящее для этого места время. Но взгляд его все время упирался в плотную стену тумана, скрывшего края площади – только самый центр ее оставался доступным глазу. Казалось, что площадь накрыли серебристо-матовым шатром, прибив края его полога к камням мостовой стальными гвоздиками – шляпки их синевато отсвечивали в лучах ярких прожекторных ламп – то были голубые фуражки соблюдатаев Службы Анализа Моральной Чистоты.

Кроме самой Усыпальницы в пространство, оцепленное туманом и соблюдатаями, вместились стоящие полукольцом люди, привезенные сюда на зеркальном автобусе, кусок возвышающейся за Усыпальницей кирпичной стены, несколько серебрящихся в прожекторном свете голубых елей, упершийся в землю витыми лапами большой автокран, какие-то похожие на компрессоры машины, сгрудившиеся вокруг свежеотрытой прямоугольной ямы, возле которой были свалены кирки, лопаты, бухта толстой веревки… Все эти предметы никак не вязались со строгой торжественностью этого священного места. Но особенно странным Вернописцу Храбъру показалось совершенно необычное обстоятельство: стражи, охранявшие врата Священной усыпальницы сейчас стояли не как всегда – лицом друг к другу, а оба были повернуты к площади. Да и врата, обычно чуть приоткрытые, теперь оказались плотно затворенными. Он еще не успел сообразить, что бы это все могло значить, как вдруг врата Усыпальницы широко распахнулись, и на пороге показался кряжистый, напоминающий своим обличьем набычившегося бизона шароголовый человек. За его спиной сгрудились какие-то разномастные фигуры: – Свита, – догадался Вернописец Храбър.

Шароголовый энергично шагнул вперед и тут же заговорил, обойдясь безо всякого обращения:

– Мы собрали вас сюда, чтобы сделать свидетелями исторического события. Все вы, отменно верующие старого закала, близко знали Вечного Идеала Угнетаемого Люда, но вас лишили возможности узнать его последнюю волю, и потому вы полагали его законным преемником Экзарха по делам разноплеменностей преподобного Иосафа-ака и благословили его на правление нами, которое длилось целые четверть века с небольшим гаком, но с большим уроном, как это удалось теперь выяснить, для святого дела Правословия, и с огромным опустошением рядов нашей паствы. Мы наивно поверили тогда его словам, что берет он на себя руководство именно потому, что руководить, значит предвидеть, а дар предвидения он открыл в себе еще смолоду. И вот теперь мы увидели, что он такого наруководил, чего предвидеть было совершенно невозможно. Его руководство стоило нам стольких невинных жертв, что число их в точности не поддается установлению. Даже по предварительным подсчетам выходит, что за четверть века своего правления Иосаф-ака – основоположник, вдохновитель, организатор и руководитель почти поголовного репрессанса уничтожил людей больше, нежели пожгла на кострах и умертвила всеми известными человечеству примитивными способами за девять веков вся святая Инквизиция и прочая мракобесия во всех странах, поклоняющихся Христу…

– Мы глубоко сожалеем, продолжал Шароголовый, – что в ослеплении своем и страхе перед фанатичным почитанием со стороны широких правословных масс, которому мы не сумели своевременно воспрепятствовать, хотя уже и знали о многих злодействах Иосафа-ака, и о головокружениях от успехов, коих на самом деле не существовало, мы, все-таки поместили его останки в Священную Усыпальницу Вечного Идеала Угнетаемого Люда, осквернив, как мы поняли, святая святых Святилища. И вот теперь, убедившись в необходимости исправить свою ошибку, мы постановили: – Иосафа-ака из Священной Усыпальницы убрать. Нам еще предстоит сделать немалые выводы из всей этой истории, а пока мы поручаем вам уже завтра утром понести в приходы благую весть о выселении Иосафа-ака из этого святого места и о его полной деканонизации, сохранив, разумеется, в тайне детали и подробности данной процедуры. Мы решили сделать это гласно, но не многолюдно, дабы не допустить такой же кошмарной ходынки, каковая произошла в дни необдуманного обряда подселения… С вашей помощью какая-то часть правословных уже будет подготовлена, а остальные узнают всё завтра же вечером, когда мы объявим о решении Синодального Веча по каналам всеобщего осведомления. Как говорится, лучше поздно, чем никогда, и как бы там ни было, отныне в Священной Усыпальнице будет находиться только один всем нам дорогой прах! Один во веки веков! Аминь!!!

И не успело затихнуть характерное для этой площади многократное эхо последних слов Шароголового, как тут же послышался протяжный и глубокий вздох облегчения. Вернописец Храбър так и не понял, откуда этот вздох исходил – то ли из открытых врат Усыпальницы, то ли из уст стоящих рядом с ним людей, то ли из его собственной груди. Да он и не успел об этом подумать, потому что Шароголовый поднял руку, призывая к вниманию, и продолжил, казалось бы, оконченную речь:

– Если вы спросите, а где мы были раньше, то мы могли бы вам ответить – а вы? Вы ведь всегда были наиболее сознательной частью правословных старейшин? Но мы понимаем, что попробуй кто-то из вас, или из нас раскрыть рот, и сказать, что тут что-то не так, то с нами поступили бы как и с подвижниками первого поколения, пытавшимися отстаивать божественную истину в научных спорах или экономических дискуссиях. Да простит им бог их святую наивность и их веру в благородное начало Светлого Дела Вселенского Гумманизма, продолжению которого не было суждено развиваться в провозглашенном направлении. Да и можно ли их или нас винить, раз сам Господь Бог не настолько силен, чтобы предотвратить или даже несколько умерить козни нечистых сил – а именно с ними и столкнулось Правословие на указанном нами отрезке его истории… Думаете, мы сами не терпели от тирана, но не достань у нас терпения, всем нам сел бы на голову не менее страшный злодей, которого мы к счастью успели ликвидировать… Мне вот лично доставалось даже больше, чем всем остальным, потому что Иосаф-ака, кроме обычных для всех притеснений, заставлял меня все время к месту и не к месту танцевать гопака…

Шароголовый сделал небольшую паузу и вдруг резко, с явным вызовом выкрикнул: – Гоп, Ака!

И тут же свита его расступилась, сам он отпрянул в сторону, и в широком проёме врат Усыпальницы показался хрустальный саркофаг Святейшего Иосафа-ака, несомый дюжиной рослых голубых. Следом был вынесен самый обычный, ничем не обитый простой дощатый гроб, правда, со вставленным там, где полагается быть лицу покойника, стеклом-окошком. Рядом с большим и просторным сверкающим саркофагом деревянный ящик этот показался ужасно убогим и тесным, и Вернописец Храбър в первый момент даже не успел сообразить, зачем его им показывают, да он и вообще ничего не успел сообразить, потому что к вышедшим тут же подскочили другие голубые и в мгновение ока содрали крышки и с гроба, и с саркофага, и в ту же секунду раздалась команда Шароголового: – Гоп, Ака!

И тело Святейшего покойника словно предмет по мановению ловкого фокусника исчезло из саркофага, и тут же обнаружилось в дощатом гробу. Скорость и лихость, с которыми это было проделано, наводили на мысль, о предварительной тренировке.

Голубые осторожно и аккуратно поставили сверкающий саркофаг у входа в Усыпальницу, а дощатый ящик отнесли к яме, где опустили на отвал земли, приладив таким образом, чтобы он был наклонен к присутствующим. Через стекло-оконце можно было видеть одно только лицо выселенца – поникшие усы, желтую, побитую оспинами кожу щек и лба, крупный чуть тяжеловатый для этого лица нос. Вернописец Храбър с удивлением отметил, что Тирранниссимус – а и такое звание кроме прочих носил при жизни Иосаф-ака – очень хорошо сохранился в бальзамации и почти не отличается от того, каким он видел его в гробу три года назад. По иному выглядел теперь только сам гроб – тот, первый, был торжественно-траурен, обит шикарным знаменным бархатом и сверху имел выпуклый большой, почти самолетный блистер – через него лицо Иосафа-ака виделось значительно более крупным, чем оно было на самом деле – магнетизм его величия был столь велик, что вчерашние верноподданные и в смерти старались выдержать его на том же преувеличении, на котором держали уже многие годы. А нужда в этом определенно имелась – дело в том, что Иосаф-ака по странному совпадению как и большинство других диктаторов, не вышел ростом и фигурой был, прямо скажем, мелковат. Может быть, тут и крылось его устремление пробиваться к верховной власти – коротышки, как известно, вообще подвержены известным комплексам, так сказать, закомплексованы на своем росте и чувствуют себя если и не обездоленными, то, во всяком случае, несколько обойденными судьбой. И если одни из них смиряются с этим, как с некой неизбежностью, а некоторые даже относятся к этому с юмором и берут реванш за счет роста духовного, то иные, у которых чувство юмора может распространяться на что угодно, кроме своего Я, стараются отыграться на всем остальном более-менее рослом человечестве, заставляя его пригибаться настолько, что у того остаются перед глазами разве только ноги укороченного повелителя. Правда, в то время, как сей Иосаф-ака приходил к власти и в ней утверждался, термина «комплекс неполноценности» еще не придумали, хотя явление это, как таковое, разумеется, существовало, и движимый им восходящий властитель первым делом убирал из своего окружения всех тех, кто был на две головы или даже на одну выше его, либо отправив их так далеко, где их никто не мог увидеть, либо лишив этого преимущества. И в конце концов вокруг него остались только те, кто был с ним равным по сантиметражу, потому что иначе бы он остался в полном одиночестве – подобрать окружение из людей еще меньшего роста, чем он сам, было просто невозможно – среди взрослых мужчин таковых практически почти не существовало.

С равновысокими же ему было сравнительно просто – на трибунах, с которых он являлся народу по святым дням, для него устанавливались подставки-скамеечки, и он сразу делался на голову выше всех окружающих. Других случаев явления народу за ним не числилось, если не считать проездов по городу в специальной машине, именуемой «явочной» – в ней были вставлены увеличительные стекла, разумеется, пуленепробиваемые. Машина эта служила, по существу, передвижной крепостью, потому что была изготовлена из лобовой танковой брони, способной выдержать разрыв любой из существовавших в то время бомб… Впрочем, проверить ее на прочность так и не пришлось, ввиду того, что путь, по которому Тирранниссимус следовал на дачу и обратно, а следовал он неизменно по одной и той же улице, окрещенной в память о легендарной войне лягушек и мышей Военно-Грызунской дорогой – был постоянно расчищен, свободен и пуст, благодаря неустанным стараниям сотрудников Службы Анализа Морально Чистоты, которые в соответствии с названием своей фирмы и впрямую отвечая ему, умели блестяще осуществлять подобного рода операции, именуемые в зависимости от их назначения и уровня либо Чисткой, либо Очисткой, либо Зачисткой, либо Прочисткой, либо Подчисткой…

И вот теперь, вернее тогда, три года назад, в те дни, которые сейчас всплыли в памяти Вернописца Храбъра, еще не отрезвевшие или не проснувшиеся приближенные усопшего повелителя, движимые инерцией, приказали выставить его на всеобщее обозрение в гробу, оснащенном блистером-линзой, дабы население Патронархии могло лицезреть его во всем его величии. И правословные, столько лет поклонявшиеся этому, многими никогда не виденному кумиру, ринулись к месту панихиды, охваченные вполне извинительным чувством любознательности и понятным опасением, что так и не увидят во веки веков того, кто был для них отцом и учителем, проповеди которого им посчастливилось услышать не более трех-четырех раз, да и то по радио. Тогда-то и произошла та самая, кошмарная ходынка, стоившая многих жизней и так красочно впоследствии описанная в художественной литературе, что нам с нашим скромным талантом вновь поднимать эту тему было бы попросту недостойно. Мы можем только скорбеть о невинных жертвах собственной неосведомленности, в то время как подскажи им кто-нибудь, что через считанные недели тело Святейшего Иосафа-ака будет представлено на постоянное обозрение в саркофаге из прозрачнейшего, отороченного вишневой яшмой хрусталя, многие бы в тот день удовольствовались традиционной дюжиной поминальных чаш и могли бы в полном здравии дожить до дня следующего и даже до нынешнего, когда уже всем здравомыслящим людям стало ясно, что и смотреть-то, собственно, здесь было не на что.

Но недаром говорится – задним умом крепок человек, только стоит ли ставить ему это в вину, и разве не кончал плохо тот, кто пытался пророчествовать, особенно в своем собственном дому, где уж совсем никому веры не бывает. В своем дому верят только таким, как Иосаф-ака. И все-таки имелись индивидуумы второго поколения, которые всё видели, и частично предвидели, но помалкивали, и правильно делали, иначе бы их тут же подняли сперва на смех, а потом на крест…

И вот сейчас, на этой площади шла горькая жатва неведения и слепоты, ибо ничто не может быть более незрячим, нежели слепая вера. И, может быть. единственным человеком уже до конца понимающим все произошедшее за три десятка последних лет, среди свидетелей этого необычного переселения, да и то оказавшийся здесь по ошибке, был начинающий вероиспытатель Вернописец Храбър.

То ли произошла чистая случайность, то ли само Провидение тут приложило руку, только открылась ему великая тайна, которую он держал за семью замками железной выдержки, ибо открылась она ему в те дни, когда Святейший Иосаф-ака еще жил и здравствовал и даже праздновал свой очередной юбилей, правда, слегка омраченный неким казусом, к счастью, не вышедшим дальше узкого круга ближайшего окружения Великого Тирранниссимуса. Нужно напомнить, что в последние годы жизни Диктатора каждый его очередной день рождения начали именовать Юбилеем со всеми вытекающими отсюда наградами и торжествами. И вот в последний из них один из близких соратников произнося традиционный заздравный тост и будучи загипнотизирован его ритуальной формулой, бухнул вместо заздравного в заупокойный колокол, провозгласив: – Сто лет тебе, Владыка!

Ей богу, нет ничего страшнее, чем повторять готовые формулы – ведь задумайся этот человек хотя бы на секунду, и он бы вспомнил, что собрались они на Юбилей, посвященный девяностовосьмилетию Диктатора, и здравицей своей он как бы желает тому через два года отправиться хотя и в лучший, но почему-то никем не вожделеемый мир. Разумеется, разразился скандал, и прямо от праздничного стола оратор тут же отправился за Можай, вместо того, чтобы быть награжденным – ведь, если толком разобраться, то он же дарил Диктатору лишний год жизни, потому что дотянул тот лишь до девяноста девяти…

Но, как говорится, не о том тут речь, а о Вернописце Храбъре, который как раз под этот Юбилей был откомандирован «Неугасимой лампадой» в дальний город Хмуроханск, для подготовки статьи в Юбилейный номер журнала. Статью он написал, и она была опубликована, но ничего нового он в ней не открыл, так как ничего нового от него и не требовалось и даже наоборот – полагалось сделать ее в добрых и утвержденных соответствующими инстанциями канонах. Ни с кем из жителей Хмуроханска ему говорить не разрешили, а только позволили познакомиться с экспозицией местного мемориального музея, открытого там с приходом Преподобного Иосафа-ака к власти и рассказывающего посетителям все, что им требовалось рассказать. Однако Вернописцу Храбъру удалось подружиться с музейным смотрителем и распить с ним не одну бутылку, в результате чего тот допустил его в запасники и даже к мешкам с неканонизированными документами, сваленным в углу музейного подвала. Тут-то он и наткнулся на ту бумагу…

Следует сказать, что Хмуроханск это то самое место, куда в свое время был сослан за грехи молодости для исправления Иосаф, в ту пору еще не Святой, а просто Иосаф-семинарист, позволявший себе кое-что лишнее.

Был он там, разумеется, не один, потому что место это как бы самой судьбой предназначалось для сослания – располагалось оно в далеких и глухих холодных джунглях, где, правда, не было ни лиловой слизи подземных марганцевых рудников, ни лесоповала – в сами джунгли ссыльный Иосаф ходил разве что за кедровыми орехами. Здесь тогда не имелось даже зональных бараков, и жил опальный семинарист на частной квартире. Но ссылка – есть ссылка, и он потом всегда с гордостью ссылался на нее в своих анкетах и автобиографиях, непременно упоминали о ней и его биографы – те в рвении своем еще немало и чего другого сверх того наваляли…

Так вот, в музейных отвалах Вернописец Храбър нашел старый ветхий список, составленный еще прежнережимным чиновником Вероохранной Жандармерии, в который были внесены не только имена всех отбывавших здесь срок ссылки, но и перечислены о них различные данные, в том числе и особые приметы. Против имени – Иосаф-семинарист в бумаге стояло: – «Правая рука слегка подсушена, слаба и болезненна, на правой ноге второй и третий пальцы, по соответствию с рукой – указательный и средний, срослись»…

От записи этой у Вернописца, хоть и звался он Храбър, душа похолодела – будучи человеком уже весьма образованным, проработавшим груды церковных книг и прочей научной литературы, он тут же определил: «Мета Дьявола!». И он был прав – сросшиеся второй и третий пальцы правой ноги, действительно, и это точно установлено теологической наукой, есть ни что иное, как именно она – Мета Дьявола! И тут Вернописцу Храбъру сразу открылось многое. Он понял, что и в духовной семинарии Иосаф был пятой колонной, внедренной туда Нечистой Силой с целью подрыва Истинной Веры, и вся его дальнейшая жизнь также являла собой цепь дьявольских проявлений, таких, как фальсификация догматов веры, переписка истории и несовместимые с заветами Правословия жестокость и бесчеловечность… Вспомнились ему и желтые глаза Тирранниссимуса, и глухой голос с акцентом в открытие гласных, и его мягкие сапоги, кроме которых он не носил никакой другой обуви, вероятно, потому, чтобы не потревожить перепонку на заколдованной ноге, вспомнилась правая рука, постоянно засунутая за борт френча не в подражание властелинам прошлого – для него просто было чрезвычайно важно скрыть, что она у него никудышная – работать-то он ею не мог, хотя в ней и оставалось достаточно силы, чтобы стрелять из легкого пистолета, что, как выяснилось позже, он неоднократно практиковал, поговаривали даже, что он поначалу ухлопал мать своих собственных детей. Потом, когда он окреп и понял, что самому стрелять совершенно не обязательно, то ограничился подписыванием бумаг, освобождавших его самого от этой черновой работы, но руку, между тем, продолжал держать за пазухой, потому что там, в специальном кармашке, по прежнему хранился пистолет, по его убеждению не лишний даже при самой отлаженной системе телохранения…

Ужаснувшись своему открытию, Вернописец Храбър решил никому ничего не говорить, сознавая, что в противном случае сам себе подпишет смертный приговор, и теперь, здесь, на этой площади, под шатром серебрящегося тумана, перебирая в памяти деталь за деталью, он впервые выстроил их в четкий логический ряд. Он удивился, как это прежде никогда не обращал внимание на то, что день рождения Тирранниссимуса падал на двадцать первое число – это ведь прямой намек на одну из самых дьявольских игр – «Двадцать одно», «Очко», в которой одному выпадает «очко», и он срывает банк, а все остальные проигрывают – одни кое-что, другие многое, третьи – всё… Разве мог бы такой, невысокого роста и, главное, полета человечек выиграть у людей столь вероломно свою судьбу, не помоги ему в этом сам Дьявол. А может быть, в этом было виновато наше собственное невежество, ибо мы принимали за божественные откровения его безапелляционные суждения по любому поводу, не давая себе труда их проверить.

Размышления его прервал Шароголовый – он выступил вперед поднял руку, как бы требуя тишины, но так как ее никто и не нарушал, сделал приглашающий жест рукой, и шеренга призванных свидетельствовать придвинулась вплотную к яме, на отвале которой стоял гроб. И тут Вернописец Храбър увидел, что это могильная яма, почти доверху заполненная тусклой черной водой.

Шароголовый отступил в сторону и тем же приглашающим жестом предложил обшитому галунами и лампасами голубому, по всему видно, какому-то большому начальнику, командовать дальнейшими действиями. Тот что-то тихо сказал своим подчиненным, и они вмиг подкатили к самой яме похожие на компрессоры машины, выдернули из них толстые черные шланги, которые, как живые, сунулись в прямоугольный выем ямы, жадно всосались в густую темную жидкость, громко зачавкали, судорожно задергались своими вытянутыми лоснящимися телами огромных голодных пиявок. И тут же по желобам, прилаженным с другой стороны машин и нацеленным на расположенную поблизости решетку канализационного слива, поползла маслянистая, густая, как нефть, и ставшая в свете прожекторов темно-вишневой жидкость. По виду ее и по характерному неповторимому запаху все сразу поняли, что это самая обыкновенная кровь. Вот уже десять, потом двадцать минут высасывают ее из ямы пиявки-шланги, а уровень никак не желает понижаться. Видимо, сама земля на этой площади, как губка, напиталась кровью, а какие-то невидимые источники упорно поддерживают неизменным ее постоянный уровень, и она ни за что не откачивается. Была ли то кровь, пролитая на самой этой площади в тот страшный день предпохоронной ходынки, или она стекалась сюда со всей Патронархии, но уже всем стало ясно, что конца ей не будет. Понял это и Вернописец Храбър, ему словно в каком-то озарении открылась простая истина, что кровь эта не может ни кончиться, ни свернуться, ни застыть, потому что это – кровь-символ: здесь смешалась кровь всех времен, кровь не отомщенная – именно поэтому она не убывает: не отомщенная кровь не уходит и не остывает – она вопиет вечно и вечно подступает к самому сердцу – человека, общества, Земли. И ему стало ясно, из чего у Тирранниссимуса проистекала его гипертрофированная мания преследования, его легкая запугиваемость – просто в нем жил вечный дикий страх, он пролил столько крови, что уже не мог поверить, что ее с него не взыщут. И в отместку запугивал других, зная по себе, что это не так уж и трудно.

Сгустившийся туман начал выжимать из себя крупные тяжелые капли, и они посыпались из сизого купола на площадь частым шуршащим дождем. Дождь этот устремился потоком по седому от тумана отвесу стены, промыл ее до красно-каменной кладки и потёк вниз, на землю, расплавленным багровым ручьем. На пути своем он соединился с алыми струями, сочащимися из-под вмурованных в стену черных мраморных плит, и Вернописец Храбър с болью подумал, что это, конечно же, не иначе как кровавые слезы тех, чей прах бьется в стенки тесных сосудов, запрятанных в нишках за этими плитами. Это ведь неважно, что останки их были в свое время сожжены в пламени скорбной печи, останки ведь легко сжечь, они материальны, но нельзя сжечь слезы, особенно кровавые, потому что они – субстанция духовная, а духовное в огне не горит…

Что оплакивали они, эти прахи-духи в сей час негласного и нежданного свидания с тем, кто когда-то был их сподвижником, или, во всяком случае, казался им таковым, а потом убил их самих, или убил их дело, их веру в не зря прожитую жизнь, в недаром принесенные жертвы? Никто этого не знает, никто этого не узнает, потому что всё, что они хотели сказать, они сказали своей жизнью, а некоторые из них и своей смертью, и то, что им приписали потом, уже не было сказанными ими словами, а если и успел кто из них оставить свои думы на бумаге, то записи эти, внесенные в реестр «черных бумаг», хранятся в самых глубоких подвалах самых недоступных архивов…

И шел дождь, и плакали кровавыми слезами древние стены, словно сам камень истекал кровью. Камень – молчун, его не заставишь заговорить, это только тростник может запеть и выдать жуткие жгучие тайны, рассказать о темных делах, свидетелем которых ему случилось оказаться, а камень потому и камень, что он только плачет в дождь бессильными слезами немого, и надо иметь очень чуткую душу, чтобы догадаться, кто и почему эти слезы вызвал…

По знаку старшого голубые откатили бесполезные насосы и принялись было разматывать веревочную бухту, но Шароголовый что-то шепнул их начальнику, и тот дал новую команду, по которой с десяток самых рослых голубых подхватили гроб на руки и замерли с ним на краю ямы. В этот момент туман вверху, над самым центром площади рассеялся, словно внезапно растворился в горячем красном потоке, и из большого круглого отверстия в потолке серебристого шатра на площадь глянули непривычно яркие звезды. Звякнули о камни мостовой разлетающиеся в пыль последние заледеневшие капли, всхлипнул в последний раз какой-то из насосов, и на площадь обрушилась пронзительно звонкая тишина. И в эту всеобъемлющую тишину высоким сдвоенным колокольным ударом остро вонзился торжествующий выкрик Шароголового: – Гоп, Ака!!!

И тогда голубые беззвучно подняли на вытянутых руках некрашеный дощатый гроб, подержали его мгновение над разинутой пастью могилы и с непостижимой одновременностью убрали руки. И всем на миг показалось, что гроб остался висеть в воздухе. Но продолжалось это один только миг – вслед за тем раздался глухой всплеск, и ковчег Их экс-Святейшества Великого Тирранниссимуса Иосафа-ака, засасываемый кровавой жижей, медленно пошел на погружение. И когда, наконец, страшная полынья затянулась ровной красной пленкой и словно застыла, схваченная хлынувшим из звездной выси могильным холодом, послышались частые перестуки мотора, скрипучий стон стальных строп. Автокран медленно и плавно оторвал от земли незамеченный никем прежде стандартный двадцатитонный бетонный блок. Стрела крана описала неспешный полукруг, блок, мерно покачиваясь на вытянувшихся в предельном напряжении тросах, завис над могилой и затем беззвучно пошел вниз. Послышалось хриплое прерывистое дыхание многих людей. Серый брус блока коснулся красной поверхности, рывком погрузился наполовину и тут же скрылся в дымящейся ванне – теперь только нитки тросов, нервно подрагивающие над поверхностью, указывали его путь.

На мгновение вновь установилась полнейшая тишина, и в ней особенно отчетливо услышался странный звук – в нем смешались, слились воедино, оглушительный леденящий душу хруст и протяжный тяжкий стон. Это отчаянно кричало ни в чем не повинное дерево, обреченное разделить судьбу того, чья нечистая сила погребалась навеки под мощной толщей бетона, через которую не под силу пробиться не то что Нечистому Духу, а и простому смертоносному излучению. Тут становилась бессильной даже защитная Дьявольская Мета – под такой многотонной тяжестью сам Дьявол и тот не смог бы шевельнуть ни рукой, ни ногой. Зашлись в ужасе сердца людей, сгрудившихся вокруг роковой ямы, и не один из них пожалел, что был призван в свидетели этого несусветного захоронения. Уж на что знал все наперед Шароголовый, а и того, видать, мороз продрал по коже, так его передернуло от душераздирающего хруста.

Голубые столкнули в яму оставшуюся на отвалах землю, а освободившийся кран теперь подхватил большую каменную плиту и накрыл ею уже пропитавшийся кровью прямоугольник могилы. Голубые деловито засуетились, притащили бадью с цементным раствором, вывалили его на плиту, пристроили на ней постамент светло-серого мрамора, на котором в свою очередь укрепили гипсовый, наспех сделанный бюст Тирранниссимуса. Бюст был, по всему видать, временный, а постамент постоянный – на нем уже выбили имя покойника, правда, лишенное всех прижизненных титулов, и одну под другой три даты –

«Родился 21……18… года

Умер…………19…года

Похоронен………19…года».

Третья дата, как можно догадаться, отстояла от второй на три года…

Кран тем временем взялся за новую работу – он выдернул из фриза надвратную плиту, венчающую вход в Усыпальницу, и опустил ее вниз. На ней значилось два имени, причем имя Иосафа-ака теснило первое, делая его в два раза мельче и как бы приравнивая к себе. Макая в ведра с пахучей жидкостью большие кисти, голубые принялись отмывать плиту. Нанесенные когда-то, видимо наспех, багровые буквы тут же распались, расплылись бесформенными пятнами, и, смешавшись с черной краской подложенного под них тона, потекли на землю. И тогда взорам призванных свидетельствовать открылась прежняя, давно им знакомая, инкрустированная красным искристым камнем надпись. Крупная, во всю плиту, она вновь обрела свою величину и гордое предназначение – славить негромкое, но великое имя Вечного Идеала Угнетаемого Люда.

Плита вернулась на прежнее место, голубые промыли залитые краской ступени и площадку перед входом в Усыпальницу, и два стража встали как обычно на свой караул. Когда они застыли лицом к лицу по обе стороны врат, одна из черных, обитых медными гвоздями их половинок медленно приоткрылась и замерла в полуотверстом состоянии… И в тот же миг где-то в безмерной высоте неба, открывшегося над площадью в разрыве тумана, сорвалась крупная золотая звезда и, описав длинную изогнутую траекторию, устремилась к земле. За ней сорвалась другая, третья и вот уже все небо расчертилось трассами невиданного звездопада. Но ни одна из звезд не упала сюда, на площадь, все они исчезали где-то за белыми стенами тумана, так что дальнейший их путь отсюда виден не был. И Вернописец Храбър догадался, что это возвращаются на землю из изгнания души людей, при жизни своей излучавших или несших свет, возвращаются из небытия безвестности к Вечной Жизни. Ведь если умирает человек, потреблявший свет, то его звезда непременно должна упасть, а когда смерть настигает человека, который сам излучал или нес людям свет, происходит обратное – душа его зажигает на небе новую яркую звезду. А так как при Святейшем Иосафе убийство таких людей стало делом повседневным, или точнее сказать, повсенощным, вспышки выстрелов одна за другой взлетали ввысь и вонзались в небосвод, превращаясь в звезды. И вот теперь эти звезды-души, освобожденные ниспровержением Великой Тирраннии, получили возможность вернуться на Землю и в бессмертии своем освещать путь душам живых, тех, кто хоть сам и не излучает света, но по мере сил и по велению человеческого естества стремится рассеять мрак своего невежества или неведения светом яркой мысли, точного знания и высокого чувства.

Это не было звездопадом смерти, это был звездопад воскресения из мертвых, звездопад очищения добрых имен.

Вернописцу Храбъру вдруг подумалось, что в том, что произошло сегодня здесь, была какая-то непоследовательность, и он, поразмышляв, понял, в чем дело – ведь Тирранниссимуса только выселили из Усыпальницы, а похоронили-то все-таки тут же, на этой самой площади, где обрели свое постоянное пристанище многие лучшие люди, правда мертвые.

Вероятно, потому, решил он, что даже мертвый и низвергнутый тот все же остается бывшим диктатором, а коли так, то его уже нельзя сволочь на свалку… Или, может быть, кто-то испугался, что его могут по дороге отбить и уволочь куда не надо? А разве нужен Дьяволу этот отработавший и до точки использованный труп его когдатошнего прислужника, да и кому вообще нужны вчерашние «грязные руки»?..

Размышления эти были прерваны новым действием – к Усыпальнице подогнали длинный черный фургон и через распахнутую заднюю дверь стали заталкивать в его темное нутро грановитый хрустальный гроб, отороченный по основанию торжественной красной яшмой. Выстланный изнутри золотистого цвета бархатом саркофаг отражал в себе перекрестный свет прожекторов, вспыхивая отсветами желтого пламени; на его хрустальные грани ложились какие-то скрещенные тени, и Вернописцу Храбъру показалось, что это отражаются, до бесконечности множась, все отгоревшие костры, у которых грелись правословные люди в далеких холодных джунглях. На отблеск этих негаснущих костров наложились частой клеткой переплетения всех обезволивавших людей стальных кружев – взгляд болезненно ударялся об этот внезапно вырастающий до неимоверной величины сверкающий гроб, о шевелящиеся отражения черных решеток в его залитых светящейся желтизной гранях. Но вот стальная дверь захлопнулась, и мрачная похоронная фура укатила, унося в чреве своем последнее вещественное доказательство былого величия бывшего диктатора. Если бы люди, находившиеся на площади, могли проследить путь этой машины, то они бы увидели, как она вкатилась во двор ничем не примечательного дома, как закрылись за ней тяжелые ворота, и какие-то одетые в замурзанные ватники служители вытащили саркофаг из фургона и перенесли в гараж, где его и оставили, прислонивши к свободному от разного автомобильного хлама участку стены. И если бы можно было проследить судьбу этого хрустального сооружения во времени, то они бы узнали, что провалялся он там, пылясь, не один месяц и даже год, пока не исчез куда-то, а куда и когда – никто и не заметил. И остался от пребывания экс-диктатора в Священной Усыпальнице только один след – хранящийся в том учреждении, куда привезли саркофаг – не в гараже, разумеется, а в одной из лабораторий – его биологический двойник, или, иначе говоря, дублер – подконтрольный экземпляр, а проще – труп, взятый в день смерти Диктатора в одном из моргов, полностью совпадающий с ним по заключению о причине смерти и прочим биопоказателям, труп, проходивший параллельную обработку и бальзамацию и содержавшийся затем точь-в-точь в таких же условиях, как и сам Иосаф-ака, только не в Усыпальнице, а в специальном боксе Научно-консервационного центра – с целью постоянного контроля за сохраняемостью останков и плановых экспериментов для поддержания этой сохраняемости. Уже и диссертациями по этой теме запахло, и успехи были налицо, да вот на тебе – уплыл, можно сказать, прямо из рук главный объект наблюдения, оставив за себя вот этого безвестного дублера-двойника, сразу приобретшего двойную научную ценность, несмотря на вроде бы абсолютную свою ненужность и полное непринадлежание к своей первоначальной основе… Исходя из всего этого, можно взять на себя смелость утверждать, что в лице медиков-бальзамистов мы видим тех немногих представителей человечества, которые имеют полное основание горевать по поводу горькой судьбы бывшего Тирранниссимуса, подложившего им такую свинью в послежизненный период, потому что все прочие его почитатели не имеют таких оснований совершенно, если не считать их собственной глупости или полнейшей неосведомленности как об истинной его ценности в период проживания на планете Земля, так и о его историческом значении при нахождении на ней в состоянии неживой, но выдаваемой за нетленную, материи…

Но вернемся на площадь, уже присыпанную легкой снежной крупкой и опустевшую, потому что, пока мы с вами следовали за черной фурой, автобусы развезли по домам всех свидетелей необычных, ни на что не похожих и не подходящих ни под какой разряд похорон. Любопытно, что по прошествии совсем недолгого времени Вернописец Храбьр остался в известном смысле единственным свидетелем, который мог рассказать обо всем происходившем той ночью на площади Священной Усыпальницы – из тех старых людей, с которыми его привозили сюда, многие вскоре отдали душу богу, не исключено, что и от переживаний, вызванных событиями, сопутствующими перехоронке, событиями перевернувшими их многолетние представления об устройстве дел на земле, а может, и в результате старости и сопутствующих ей болезней. Те же из них, кто еще оставался в живых, путем-то и вспомнить ничего не могли, и если и не начисто все забыли, то безнадежно перепутали, погруженные в бездонный океан собственного склеразма. Да и от голубых тут тоже никакого толку не было – для этой операции специально выделили самых, что ни на есть престарелых, выслуживших свой срок и сразу уволенных в полную отставку с предварительно отобранной подпиской о невыболте, нарушить которую никто из них бы не решился, ибо уж кто-кто, а они-то знали, чем это пахнет. Спасибо еще, что к ним не применили обычного в их лучшие времена безвозвратного репрессанса, а отпустили с богом на покой, хотя с каждого из них можно было запросто спросить за всю былую службу, в которой много кой-чего бывало, что шло вразрез со всеми Ветхими и Новыми Заповедями. Но тогда уже надо было бы с каждым из них разбираться персонально, и каждому воздавать по делам его, а это бы значило, что, освободив одну половину Патронархии, тут же пришлось бы загонять за проволоку другую. Вот и отпустили их с миром – кого на помесячные кормовые, кого в ведомственную богадельню под усиленный медицинский надзор. Так они и доживали свой век в качестве практически уже неопасной больной совести правословия…

Спилили и выкорчевали на площади после этой ночи и все до единой голубые ели, под предлогом, что те одряхлели и выродились, в то время, как посажены они были всего-то четверть века назад – в год возведения Священной Усыпальницы, то есть вскоре после успения Вечного Идеала Угнетаемого Люда, когда и пришел к власти Иосаф-ака. Ели эти могли бы еще расти да расти, но, видимо, кто-то вспомнил разглашение великих тайн, произведенное заговорившим тростником и посоветовал с другими представителями флоры не экспериментировать. На их месте были посажены новые, совсем молоденькие елочки-малютки, которые еще вообще ничего на земле видеть не видели, и ведать не ведали. По чьей-то фантазии, а может быть и по злому умыслу недочищенных приверженцев покойного Тирранниссимуса, елочки эти посадили тройками, что могло символизировать главную опорную силу предшествовавшего уклада общинной жизни, когда в ходу была веселая частушка:

«А что касается до тройки,

Она не только что костюм,

И тем, кто слишком больно бойки,

Пора бы это взять на ум».

Довольно скоро сошел со сцены и Шароголовый, и свита его тоже как-то сразу куда-то вся подевалась, и таким образом, во всей Патронархии единственным молодым свидетелем, имевшим твердый ум и здравую память, остался Вернописец Храбър, не разгласивший тогда своего имени ради того, чтобы выручить своего друга, и награжденный за это Провидением, позволившим ему посмотреть собственными глазами сильно засекреченный кусок Истории. Конечно, то, что голубые их развезли по домам, было неслыханно, но случиться это могло только потому, что Иосаф-ака лежал под тяжелым бетонным блоком и не мог пошевелить ни правой рукой, сжимавшей уже ненужный теперь легкий пистолет, ни правой ногой с ее сросшимися вторым и третьим пальцами, которая, в конце концов, потеряла свою былую дьявольскую силу. Остался, правда, и другой – воистину вечный свидетель той полуосенней-полузимней ночи, но от него-то и словечка не дождешься, сколько ни жди, потому что камень, как мы уже сказали, нем – он лишь плачет в дожди тяжелыми слезами безмолвия. И только очень наблюдательный человек, приходя теперь сюда, сможет заметить, как мутным беловатым пятном отражается в густом кармине полированного бока Священной Усыпальницы грубо рубленный, словно временный, скульптурный портрет Великого Тирранниссимуса. И всякий раз, когда ветер начинает теребить лапы стоящей за его спиной, точно телохранитель, уже изрядно подросшей ели, белый призрак оживает, пробивается в гранитное зазеркалье и бродит там, тревожа и без того неспокойный сон Вечного Идеала Угнетаемого Люда – про него кто-то проведал, что он вовсе и не Вечный, и не Идеал, а посему Угнетаемому Люду пора бы и его удалить из этого роскошного узилища, тоже предав земле, как того требуют Установления истинного Правословия…

Юрий Кривоносов

1981–2009

Вот этот кусок и был опубликован в журнале «Время и место». У меня же в рукописи было его продолжение:

Утром следующего дня всех неугасимовцев экстренно вызвали на службу и собрали в рекреационной зале, где они с добрый час томились, ожидая прибытия Настоятеля, который, как им было сказано, имеет сообщить нечто важное. Отпетов, вопреки своему обычаю, появился не из раздвига стены, а воспользовался общим входом, то есть, не совершил предварительно традиционного обходного маневра, при котором он попадал в свой кабинет, минуя залу – для чего имел транзит через комнату Нюськи Живородящевой, откуда в свою очередь был ход в прихожанскую. Необычность» выхода» сулила и необычность предстоящего сообщения. Лица присутствующих вытянулись, выражая томительность ожидания, но Отпетов непривычно резво проследовал на свое место – во главу длинного заседательского стола, и, не делая паузы, заговорил, придав голосу доверительную интонацию:

– Считаю возможным довести до вашего сведения, что нынешней ночью произошло событие чрезвычайной важности! Будучи его непосредственным свидетелем… – он сделал паузу и многозначительно оглядел свою паству… – решил позволить себе известить вас о нём, дабы вы во всеоружии знания и непоколебимой веры начали готовить, а точнее, переделывать текущий номер нашей, шагающей в ногу с моментом, «Неугасимой лампады»… Так вот, значит, сегодня ночью из Догмат-Директории по личному распоряжению кардинала Лужайкина за мной пришла спецмашина, доставившая меня на площадь Священной Усыпальницы, где в моем присутствии был совершен акт переселения праха нашего бывшего Тирранниссимуса Иосафа-ака из собственно Усыпальницы в персональную земляную келью. Подробные причины перехоронки будут сообщены всему правословному населению через несколько часов, после вечернего заседания Поднебесной, состоящегося совместно с представителями Синодальной Магистратуры, Догмат-Директории и Службы Анализа Моральной Чистоты.

Я не имею в данный момент права и уполномоченности оглашать вам еще не подписанного к выходу в свет Уведомительного Рескрипта, но предварительно хочу вас предупредить и, не побоюсь этого слова, озадачить на предмет изъятия из очередного и последующих номеров журнала всех и всяческих упоминаний дел и деяний сего Иосафа-ака, а также самого его имени. Одновременно с этим надлежит поснимать отовсюду его портреты, где они на текущий момент пока повсеместно висят… Первоначальное место их хранения – в каморке Элизабет, а по получении дальнейших распоряжений последует команда на их окончательную дальнейшую судьбу…

Вернописец Храбър с большим интересом, если не сказать с изумлением слушал Отпетова и внимательно вглядывался в его лицо, выискивая в нем хотя бы бледную тень смущения, неловкости или неуверенности – но таковых и в помине не было. Единственно, что ему удалось уловить – так это тщательно скрываемую тревогу, метавшуюся где-то в самой глубине глаз, из которых, казалось, совершенно исчезли волчьи искры. И если другие служители «Неугасимой» разинули рты от нежданности сообщенного, то он сделал то же самое в изумлении столь чудовищной наглостью – Отпетов, не сморгнув глазом, напропалую врал о своем присутствии при выселении экс-Тирранниссимуса. Очевидно, ему кто-то сообщил в общих чертах, может быть, тоже основываясь на слухах, о произошедшем минувшей ночью, и он теперь решил блеснуть своей осведомленностью и допуском к самым секретным делам Митрополии, что, по его разумению, должно было еще выше поднять его престиж в рядах подчиненных, вселив в них дополнительный трепет от сознания его величия и могущества. Вернописец Храбър и раньше догадывался, что Главный Настоятель не столь уж приобщен к важным тайным делам высших сфер, как он это пытается изобразить, и даже подозревал его в некотором фанфаронстве и выдаваемом за случайный «проговор» хвастовстве, он допускал также мысль, что в своих высказываниях о связях в верхах, тот порой приукрашивает истинное положение вещей, но столь наглую ложь слышал из его уст впервые, ложь совершенно очевидную, потому что он лично сам точно знал – Отпетова на площади не было. При его-то телесах да затеряться в столь немноголюдной кучке свидетелей, в которой Вернописец Храбър разглядел и запомнил каждое лицо… Но тревога, мелькнувшая в глазах Настоятеля, не имела связи с самим фактом вранья, всякому, хоть в малой степени знакомому с биографией Отпетова, были известны как его роль в период, относящийся к последним годам правления Иосафа-ака, так и распеваемые им дифирамбы, не смолкавшие и в три года, что последовали за смертью Тирранниссимуса, ввиду того, что не имелось никаких указаний на предмет изменения отношения к высокопоставленному покойнику – инструкции на сей счет полностью отсутствовали – был, можно сказать совершенный молчок и каждому предоставлялась возможность решать эту проблему самостоятельно. По всему выходило, что Отпетов не сумел своевременно сориентироваться, сбитый с толку фактом захоронения экс-диктатора в Священной Усыпальнице, что на его взгляд служило бесспорным доказательством, что тот «в большом порядке». Не насторожило его даже то обстоятельство, что по смерти Иосафа-ака сам он был тут же отстранен от высокой должности, занимаемой им в течение нескольких лет в Приказе Правословных Сочинителей, сокращенно именуемом ППС. Должность эта, а главное дела, вершимые им, состоя в ней, и стали тем фундаментом, на котором со сказочной быстротой построилось здание его личного благополучия на стезе конкретного руководителя и контроля за всей сочинительской братией, и производимой ею творческой продукцией. Свое отстранение он расценил как козни и сведение личных счетов за прижим сочинителей и режим, установленный им в ППС. Теперь же выходило, что он совершил стратегическую ошибку, не успев вовремя целиком и полностью отречься от того периода своей деятельности и от Иосафа-Ака, как такового. Тирранниссимус никогда до личных контактов с Отпетовым не снисходил, хотя негласно и направлял все крупнейшие акции данного Приказа, но делал это через своих подручных, сначала через небезызвестного отца Геростратия, а потом через никому поначалу не известного кардинала Останкина, являвшегося до конца своих дней для всех темной лошадкой. Но связь, хотя и косвенная между Иосафом-ака и Отпетовым была, и этим объяснялась та поспешность и ретивость, с которой Отпетов кинулся теперь направлять своих подручных и переводить «Неугасимую лампаду» на новые, еще полностью неведомы даже ему самому рельсы отмежевания от своего недавнего благодетеля.

Момент для Отпетова создался чрезвычайно острый и требовал молниеносного маневра – на сей раз могло и не произойти такого счастливого стечения обстоятельств, как три года назад, когда, лишившись на несколько месяцев всех привилегий, он вдруг нежданно-негаданно получил совершенно не светившее ему место Главного Настоятеля «Неугасимой лампады», и таким образом сумел-таки удержаться на поверхности. Вообще-то, по доброму, его уже тогда надо было взять за жабры и притянуть к ответу за всё содеянное в тот период тирраннии, который ознаменовался выдвижением и осуществлением лозунга – «Бейте разумное, доброе, вечное!» Но им почему-то никто всерьез не занялся, вероятно, потому, что радость освобождения вообще размягчает людей, делая их милосердными и всепрощающими. А может, просто не достало времени подумать о том, что кое-чего прощать никак нельзя, и что право на торжество у них неполное, ибо уход главного виновника всеобщих бед еще не означал исчезновения широкого шлейфа его соучастников. А Отпетов был, несомненно, одним из них, и даже не самым мелким, ведь он же действовал на участке, в значительной степени определявшем духовную жизнь правословного общества. Именно ему было предоставлено право защелкивать на пястьях и запястьях, по его собственному выражению, литературы стальные наручники произвола. Мы уже упоминали в предыдущей тетради о приглашении Отпетова к отцу Геростратию, что послужило началом взлета начинающего сочинителя, и пообещали вернуться в свое время к этому моменту его биографии. Нам кажется, что время это уже наступило, и теперь пора уже об этом поговорить…

Что же это был за сугубо конфеденциапьный разговор, имевший следствием крутой поворот в жизни начинающего сочинителя, определивший судьбу Отпетова на долгие годы, если даже не на всю его жизнь, разговор, после которого он сразу же прогремел не как начинающий сочинитель Отпетов, а сразу как известный литератор Антоний Софоклов?.. Кому и зачем он стал нужен? Ответ на этот вопрос не столь уж и сложен, но требует некоторой подготовки, так сказать определенного исторического фундамента.

Когда мы рассказывали о размышлениях Вернописца Храбъра в момент перехоронки Иосафа-ака, мы оборвали их, можно сказать, на полуслове. А знал он больше того, чем мы вам сообщили, и ознакомление со сведениями, которыми он располагал, может многое осветить другим светом, поэтому мы сочли своевременным рассказать об этом именно сейчас.

Узнав в свое время из архивных документов о некоторых деталях биографии Тирранниссимуса, он в силу природной любознательности решил продолжить свои исследования, держа их, разумеется, в глубокой тайне, что делать в одиночку значительно надежнее.

Обладая умом живым и подвижным, он начал с присущим ему упорством, детально изучать шаг за шагом жизнь диктатора, как в аспекте историческом, так и в ее повседневности, насколько это, разумеется, было возможно. Он съездил туда, где по книгам начиналась деятельность Иосафа на поприще Веры и где, согласно данным биографий, он родился. Начал он там, опять-таки, с музея, представлявшего собой подземную печатницу, где когда-то издавалась всяческая богоугодная, но неугодная прежнему режиму, литература, и со смотрительницей которого старенькой Бабе Лошадзе он был давно знаком – неоднократно приезжал туда раньше для составления всяких журнальных материалов. Бабе Лошадзе, видимо, что-то прочла в его глазах, но спрашивать ничего не стала и вдруг зашептала ему в самое ухо: «Ничего он тут не основывал, и ничего не печатал, это даже не легенда, это просто враки – он здесь отродясь не бывал – я тут прожила безвылазно всю свою жизнь – не было этого!»

Она не назвала никакого имени, но ему сразу стало ясно, о ком идет речь. Он, правда, не понял, зачем она решила рассказывать ему столь ужасные и опасные вещи, почему она вообще ему доверилась, да еще в такое страшное время. Ему подумалось, что она просто боялась уйти с этой тайной, видимо, долгие годы мучившей ее, что в ее возрасте, а было ей уже за сто, становилось весьма вероятным. Она же посвятила его и в некоторые детали связанные с происхождением Иосафа, который, по ее словам хоть и был сыном Востока, но отцом его стал не коренной житель Края Гор.

Им оказался проезжий путешествующий генерал, сохранившийся портрет которого при наложении в точности совпадает с портретом самого Иосафа, сделанным в том же возрасте, что и тот, генеральский.

Мать же его являлась местной жительницей из весьма состоятельной семьи, была довольно красива и вольна в своих действиях, что, однако, шло в разрез с суровыми обычаями ее племени, почему и пришлось ее срочно выдавать замуж за простого ремесленника, но большого мастака тачать сапоги. Будучи человеком редкой доброты, он принял грешницу в свой дом с неменьшим снисхождением, чем это сделал в свое время небезызвестный плотник, в честь которого и окрещен был родившийся вскоре сын. Но когда тот подрос, то в отличие от сына того Иосифа не пошел в ремесле по приемно-отцовской линии – при присохлой руке шитье сапог было ему не под силу, и по этой причине отдали его учиться в духовную семинарию, правда, не без влиятельной помощи и средств истинного отца, иначе кто бы его туда принял… Теперь-то не составляло труда догадаться, что все это было подстроено не кем иным, как самим Дьяволом, с которым, несомненно, состояла в какой-то связи грешная родительница, единственная из людей знавшая о коварной перепоночке между вторым и третьим пальцами правой ноги. Но осталось в нем что-то и от приемного отца, не обнаруживаемое, правда, впрямую. Достаточно вспомнить его неуемную страсть к кинематографу – любое мероприятие в его будущей всевластной жизни неизменно заканчивалось просмотром очередного фильма, проходившим в небольшом интимном зале, примыкающем к его служебному кабинету. Он лично просматривал все фильмы, снимаемые в подведомственной ему Патриархии еще до их выхода в свет, указывал режиссерам, что именно в них надо переделать, те немедленно вносили указанные коррективы, и только после этого фильмы выходили на широкий экран, а вслед за тем текущая жизнь корректировалась в соответствии с происходившим на экранах. Таким образом, жизнь правословных фактически тоже проходила по его установлениям и походила на какой-то нескончаемый, постоянно обрывающийся и порой идущий задом наперед и даже кверху ногами фильм, смотря который, все время хотелось закричать: «Сапожники!»

Имея за плечами подобное – не самое высокое, но и не самое низкое социальное происхождение, юный Иосаф очень скоро – возможно, что и подстрекаемый своей метой – решил занять такое социальное положение, выше которого бы никого не было, а для этого существовал только один путь – пробиться в профессиональные Тирранны. Здесь нет необходимости рассматривать весь этот путь или даже какие-то отдельные его этапы – все это уже тысячу раз описано в тысячах различных книг, и все они все равно не дают истинной картины жизни этой, как выясняется при внимательном рассмотрении, совсем не оригинальной личности. Для нас сейчас важно другое – тот факт, что Святейший Иосаф-ака, как это ни удивительно, сумел стать фигурой номер один, не являясь даже Патриархом, и, занимая, в патриархальной иерархии должность номер два, а между тем Патриарха, при его несомненном наличии, вроде бы, как и не существовало вовсе. Нет, вообще-то он был, и существовал в природе и обществе, но существовал как бы номинально – все о нем знали, даже регулярно его вновь и вновь избирали на этот пост, а правил всем недоучившийся в семинарии сапожников сын. Правда, его официально принятое социальное происхождение никого не могло шокировать – ведь и Сын-Бог был записан в Крещальной книге как сын ремесленника – плотника Иосифа, принявшего, как известно, жену свою тоже с некоторым багажом, в чем, честно говоря, ничего зазорного нет, потому что подобные ситуации встречаются в истории не так редко, как это хотят представить святоши, и из детей, рожденных в подобном варианте, часто вырастают весьма полезные граждане, занимающие впоследствии высокие посты, вплоть до президентских… Как говорится, был бы человек хороший… Из истории же известно, что плотник Иосиф за свою доброту и умение молчать при жизни по переходе в лучший мир был причислен к лику Святых, несмотря на то, что так и не признал своего Божьего Сына пророком в собственном дому, и вообще относился к нему без должного трепета, но как говорил поэт – «Лицом к лицу – не увидать…». Первый Святой Иосиф был весьма прост в жизни и в обхождении, и к нему даже никогда не обращались, величая, Ваша Святость – ни до, ни после канонизации, чего нельзя сказать об Иосафе нашем, новоявленном – он, как только чуть окреп и вошел во вкус власти, тут же возжаждал выйти в Святые, не желая дожидаться собственной смерти, с тем, чтобы узреть себя причисленном к Лику на том свете. Святым его тут же беспрекословно и объявили, но у него в первый момент возникло затруднение с именем – оставить ли свое или взять новое, как это нередко делается при посвящении в должность или сан. Однако ему стало жаль имени собственного, и он решил остаться «при своих», но чтобы как-то отличаться от того Святого Иосифа, приказал выпустить Рескрипт с распоряжением впредь именовать его Святейшим и к имени Иосаф всегда прибавлять Ака, что, впрочем, не привилось. Поступил он, на наш взгляд, весьма разумно, потому что с именами, особенно святых, вечно происходила большая путаница, да и что поделаешь, если людей всегда было больше, нежели имен. Вот и приходилось придумывать различные прозвища, фамилии, отчества, даже вводить нумерацию, особенно среди различных династиков. Сказать, например, Иоанн, значит, ничего не сказать, или Иуда – тут уж вообще будет полная путаница…

Однако, вернемся к «СЛОВУ И ДЕЛУ».

Вот теперь, как мне кажется, настала, наконец, необходимость вспомнить о нашем обещании – восполнить тот временной пробел, который обнаружился в нашем повествовании, и дать последний обещанный возврат – кажется, мы его назвали третьим? Это был как раз тот момент, когда Отпетов, потерпевший очередную творческую неудачу, был внезапно вызван к отцу Геростратию.

Мы еще успели вам сказать, что именно после этого он вскоре начал подписываться Антонием Софокловым и круто пошел в гору. Надо отдать должное отцу Геростратию – память у него была отменной, и он не забыл своего свечмашевского подопечного, заложившего свой стихотворческий камень в фундамент его – Геростратия – продвижения по духовной линии – из Фарцова в Митрополию, где он вскоре стал правой рукой Иосафа-ака по литературно-искусствоведческой части.

Однажды, на переломе ночи, Иосаф-ака вызвал отца Геростратия к себе на дачу. Ничего необычного в этом вызове не было – ни в месте, ни во времени. Когда Геростратий вошел в кабинет, Иосаф-ака сидел за огромным письменным столом – в этом тоже ничего необыкновенного не было: чем меньше ростом начальник, тем больший стол он себе заводит, – и писал что-то тонкой длинной автоматической ручкой с острым белым колпачком, напоминающим «чёртов палец». На лицо Тирранниссимуса от него падала тень, отчего подбородок был, как бы рассечен наискось иксообразным крестом, а на глазах словно бы лежала черная непроницаемая повязка. Дописав фразу, он быстро вскинул голову, косо перевел взгляд вверх, глаза попали в полосу света от настольной лампы, утеряли прежнее выражение спокойной сосредоточенности, стали острыми и слегка насмешливыми.

– Вы хорошо проснулись? – спросил он после долгой томительной паузы, и, получив подтверждение, многозначительно поднял прокуренный желтый палец, удивительно похожий на колпачок его авторучки.

– Известно ли вам, каким должно быть искусство? – вроде бы без задней мысли спросил Иосаф-ака, но зрачки его при этом остро сузились.

– Простым, как мычание, если верить поэтам, – ответил Геростратий, стараясь угадать, попадет ли он в жилу.

– Правильно! – одобрительно кивнул Тирранниссимус, – но… – и он вновь воздел к потолку свой «чёртов палец»… – но, это надо теоретически обосновать! – здесь он поднял сразу два пальца. – Обоснование поручается лично вам, как известному меценату по делам искусств, – Иосаф-ака загнул один палец, – а кому мы поручим практическое осуществление задачи – заставить мычать всех деятелей искусства?

– Я думаю, его просвященноголосию отцу Раддею? – не очень уверено предположил Геростратий.

– Нет, Раддей – лицо представительское, в миру и в мирах нас олицетворяющее, ему руки пачкать, пожалуй, будет не с руки… Да и мягковат он для этой работы. Пусть уж он на своем посту олицетворяет благородство наших помыслов и дел, а вот в помощники ему дадим кого-нибудь попроще и поделовитей, только не со стороны, а из того же искусства слова, так сказать, коренного и глубинного художника, чтобы всё происходящее виделось как бы идущим изнутри… – Иосаф-ака, шевеля всё еще воздетым пальцем, помолчал и продолжил озабоченно: – Кого-то со стороны кидать на это дело – будет слишком заметно, а тут мы соединим дело со словом… Надо помнить уроки истории – вот Петруша недорубил, и что из этого вышло? Бабьи царства и вырезание венценосных мужиков? Нам, конечно, рубить с плеча не следует, обстановка кругом не та, а вот прополоть нежненько, или прокосить аккуратненько необходимо так, чтобы в глаза особенно не бросалось. А то уж больно много отзвуку было при прошлом заходе, спасибо, трефонское нашествие всё под себя так подмяло, что об остальном и позабыли… Но нашествие, слава богу, миновало, пронесла нелегкая, и жизнь должна войти в свою нормальную колею, а колея ведет туда, куда ее проложили… направление ей дали, и чтобы конь держал по колее, его надо держать в узде, как, впрочем, и правословных… А нам их расшатывают из стороны в сторону, приучая мыслить многоколейно. – Иосаф-ака покачал туда-сюда перед носом Геростратия своим воздетым пальцем. – Опять умников без меры развелось – закон природы: после лесоповала постепенно пробивается молодая поросль, и если ее не прореживать, потом и топором не прорубишь… Оно, конечно, нам и нашествие поспособствовало к естественной убыли, но опять то тут, то там пошли торчать макушки, да не отдельные, а как бы чащоба намечается… Так кого мы на это дело подвигнем? Тут требуется мощный почин… Запев густой нужен…

– Есть у меня один писучий риторик на примете, – вспомнил отец Геростратий, – на Свечмаше руководил кружком псалмопения и ритословия – решительный отрок был, не один почин мне организовывал, крамолу каленой метлой выкорчевывал. Он у нас был аттестован со всех сторон, уважителен и исполнителен – ему только намекни… Словом, тот, что надо. Правда, в словесах он не силен, но в слове крепок, по части таланта врать не буду – не перегружен, голосок в искусстве имеет не самый громкий, к звонкоголосым его, конечно, не причислишь…

– Ротному запевале голос необязателен, – прервал Геростратия Иосаф-ака, – ротному запевале глотка нужна, орать должен так, чтобы на всех флангах слышно было, уши резало – не в опере, небось, разливаться соловьем ни к чему… Звать его как, по имени? – и палец Тирранниссимуса принял конфигурацию вопросительного знака.

– Отпетов…

– Ну, что ж, имя вполне достойное, и хотя я о нем ничего не слыхал, раз есть ваше поручительство, не возражаю, тем более, что за всю эту операцию вы и отвечаете, как главный специалист по изящным искусствам… Итак – утверждаю! – Он, наконец, загнул и второй палец…

Пристрелка

Этому куску, как уже было сказано, я место еще не определил, поэтому он был вроде бы как в резерве. Решив напечатать его отдельно, я дал ему название «ПРИСТРЕЛКА» и обозначил, как Главу из ненаписанной книги.

…Первые десять лет своего правления Иосаф-ака старался особенно не высовываться, хотя не был и в тени. Портреты его висели повсюду, рядом с портретами других Вождей-Бюрополитов, и даже такого же размера. Не очень смущало его и то обстоятельство, что кое-кто из его сподвижников, как и он сам, носил усы. Правда, это несколько нивелировало их всех в портретном ряду, но заставить кого-то обриться и тем самым самому выделиться, не представлялось возможным по ряду житейских причин, да и большой необходимости в том он пока не видел. Отпускать же себе бороду он не захотел, – во-первых, она ему не шла, а во-вторых, он опасался, что борода в свою очередь, нивелирует его по отношению к его предшественнику – Вечному Идеалу Угнетаемого Люда, а он старался быть сам по себе, и лишь до поры до времени сдерживал свои амбиции. И время его настало…

Однажды, самым обыкновенным, ничем не выделяющимся утром, к нему явился один из его ближайших Соправителей – Наместник второй по величине и значению Столицы, он же первый заместитель по Воплощению Идей, светозарный Коста Риков, – и многозначительно положил ему на стол красную, тисненную золотом папку.

– Количество перешло в качество! – торжественно возгласил он. – Все наши заповедные мечтания на нынешнее декагодие осуществились в результате выполнения правословными хозяйственных и организационных задач! Патронархия наша, полностью освоив патриархальный производственный уклад, обрела, наконец-то, и полную независимость по отношению к Всемирскому обществу. Голыми руками отныне нас не возьмешь!

Желтые глаза Иосафа-ака вспыхнули победным огнем, он расплылся в улыбке, отчего его усы встали торчком, картинно обнял Косту Рикова и трижды расцеловал – сначала в обе щеки, а потом и в губы. Подобной милости от него никто никогда не видывал, хотя, если малость подумать, – милость милости рознь, как, впрочем, и поцелуй поцелую…

Но ничего не подумал, и ни о чем не вспомнил в этот торжественный миг беззаветно преданный делу своей веры, чистый в деяниях и помыслах истинно светозарный душой Коста Риков. Ему, радеющему за всю паству Патронархии и пекущемуся даже о запредельных почитателях правословия, и в голову не могло придти, что его-то самого теперь взять голыми руками ничего не стоит. Именно теперь, когда первая великая цель оказалась достигнутой, и успех, как говорится, был налицо. Да и откуда ему было знать, что Иосаф-ака понял, – час его пробил, и он уже ни с кем не собирается делить этот успех, обратив всю славу на себя лично.

Он ласково проводил Косту Рикова, пообещав тут же изучить содержание красно-золотой папки, и немедленно сделать его достоянием всей правословной общественности. Но как только Коста вышел, Иосаф-ака запер папку в свой сейф, вызвал к себе Приора Службы Анализа Моральной Чистоты и уединился с ним в своем кабинете, откуда тот вскоре вышел с озабоченным, белым от волнения лицом и черным пакетом за пазухой.

Через час пакет этот был вручен одному из помощников Косты Рикова со строжайшим предписанием вскрыть его по возвращению в свой Удел на следующее утро ровно в восемь часов пятьдесят семь минут, то есть за три минуты до обычного времени прибытия его шефа на утреннюю службу. Тому не оставалось ничего иного, как только дожидаться указанного времени, потому что за вскрытие пакета до срока можно было и голову потерять.

Впрочем, он ее потерял, вскрыв пакет и в назначенное время, правда, по началу фигурально – придя в ужас и вконец растерявшись от его содержания. Бедняга кинулся было к телефонам, но все аппараты в его кабинете почему-то безмолствовали. О том, чтобы с кем-то посоветоваться или согласовать не могло быть и речи – никакого времени на это уже не оставалось. Он еще раз перечитал полученный им документ и не то чтобы успокоился, а просто попытался утешить себя, спихнуть с души камень – бумага, извлеченная из черного пакета, кончалась словами: «…невыполнение оного приказа ставит вас вне закона со всеми вытекающими отсюда последствиями и ответственностью во внесудебном порядке. Помните, что вы исполняете Высочайшее повеление, за которое ни перед кем не подотчетны. Находящийся в ваших руках документ является для вас охранной грамотой…». Следовавшие за этим подпись и печать заставили его снова задрожать всем телом. Но выхода не было. В конце длинного коридора уже послышались знакомые легкие и упругие шаги Косты Рикова.

Помощник перекрестился, вынул из ящика стола небольшой никелированный пистолет, отвел предохранитель, и, когда шаги поравнялись с его кабинетом, быстро вышел в коридор и, уже мало чего соображая, уткнул ствол пистолета в аккуратно подстриженный лобастый затылок второго лица Патронархии и трижды выстрелил. Оба тела упали одновременно – следовавшие в трех шагах позади Косты Рикова телохранители мгновенно, но, увы, на мгновение позже, чем следовало бы, свалили стрелявшего на пол, выкрутили ему руки и защелкнули на них стальные наручники. Занятые этим делом они не заметили, что, почти синхронно с выстрелами, из-за колонны выскользнул одетый в голубое человек, молниеносно выхватил из кармана покушавшегося чёрный пакет, и подобрал отлетевший в сторону пистолет. Исполнитель страшного приказа взвыл, но вопль его тут же пресёкся – ему зажали рот и поволокли в дежурку.

Выскочившие из всех дверей люди бросились к Коста Рикову, но помочь ему уже не смог бы и сам Господь Бог…

В общей суматохе так никто и не заметил ни появления, ни исчезновения человека в голубом, и тот, беспрепятственно покинув здание, через несколько минут уже летел в Святоградск, увозимый специальным скоростным самолетом. Вскоре человек этот уже был проведен в кабинет Иосафа-ака, которому и вручил перехваченный им черный пакет с находящейся в нем секретной бумагой, читать которую ему самому было строжайше запрещено. Иосаф-ака открыл вделанный в тумбу стола сейф, извлек из него перламутровую шкатулку, из которой в свою очередь вынул черный, отделанный золотом многоугольный орден на тяжелой золотой цепи и надел его на шею пригнувшемуся в почтительном поклоне гонцу. Потом неторопливо вложил привезенный пакет в ту же перламутровую шкатулку, убрал ее на место и замкнул сейф.

– Благодарю вас, мой друг! – проговорил он медленно, словно с трудом разжимая губы мундштуком кривой трубки. – Вы отлично выполнили распоряжение вашего Приора, теперь выполните моё – я вам поручаю расследование всего этого дела, для чего вам надлежит вернуться немедленно в Удел покойного Косты Рикова, принять от тамошней охраны убийцу и доставить его сюда под надежным конвоем… Как мне сообщили, он там содержится в абсолютной изоляции, и всякие разговоры с ним строжайше запрещены. Запрет этот считается в силе и на время этапирования – первый допрос мы проведем с вами вместе, здесь… Ваша миссия продолжает оставаться совершенно секретной. Ясно?!

– Так точно, Ваше…. – захлебнулся восторгом от свалившегося на него доверия и производства в высший сан, сопутствующий награждению Большим орденом гонец, вошедший в кабинет Иосафа-ака мелкой сошкой в Службе Анализа Моральной Чистоты, а вышедший – в ранге Главного следователя….

Тем же спецсамолетом он отправился в обратном направлении и, получив арестованного, тут же вылетел в Святоградск, причем в целях безопасности полета подследственный, предварительно связанный по рукам и ногам, с кляпом во рту, был уложен на полу в грузовом отсеке и привязан к скобам, обычно крепящим багаж. По прилете их ожидал небольшой фургон, во внутренний отсек которого поместили развязанного убийцу – в веревках теперь не было нужды – руки и ноги арестанта пристегивались тут особым способом к сидению и полу. Излишним оказался и кляп – отсек был полностью изолирован от внешнего мира звуконепроницаемой обшивкой и не имел даже отдушины или окошка, освещаясь маленькой лампочкой, забранной частой сеткой. Следователь сел рядом с водителем, а заднее отделение, охраняющее выход из внутреннего отсека, заняли двое голубых стражников.

Фургон выехал за ворота аэродрома и покатил в город, смешавшись с потоком других машин – внешне он совершенно не отличался от фургонов, занимающихся развозом мелких грузов, почему и не привлекал к себе ничьего внимания. Уже показалась возвышавшаяся на береговом холме Резиденция Главы Патронархии, уже фургончик пробежал половину преддворцового моста, уже следователю виделось, как он через пару минут войдет в заветный кабинет с докладом о точном исполнении приказа, и тут произошло нечто совершенно невообразимое – нагнавший фургон здоровенный грузовик, перед которым не возникало ну абсолютно никакого препятствия, почему-то вдруг неожиданно резко затормозил, одновременно вывернув круто передние колеса, вследствие чего его развернуло маятником, и он своим могучим корпусом буквально смахнул с дороги легкий фургончик, отбросив его на перила моста. Раздался хруп чугуна, перила развалились, и фургон полетел на лед реки. К счастью, упал он на все четыре колеса, которые, правда, тут же отвалились, но удар все же был смягчен. Лед треснул и под тяжестью машины стал медленно проседать. Выскочившие в заднюю дверь голубые принялись рвать ручки передней кабины, но ее двери намертво заклинило. Водитель и следователь с безумными глазами колотили кулаками то по дверям, то по стеклам, но ни те, ни другие не поддавались. Тогда голубые принялись стрелять по стеклам, но пули отлетали от них как горох – недаром же эти специальные сверхпрочные пуленепробиваемые стекла носили гордое название «сталинит». Какая-то шалая пуля, неудачно срикошетив, сразила наповал одного из стражей, а второй еле успел соскочить с круто прогнувшейся льдины, по которой скользнула и ушла в черную стылую глубь машина-тюрьма, ставшая смертельной ловушкой не только для распятого в ней узника, но и почти для всех сопровождавших его лиц.

Прибежавший с докладом к Иосафу-ака бледный Приор был бессилен хоть что-то ему объяснить, потому что рассказать о происшедшем было попросту некому – шофер грузовика при попытке скрыться с места преступления врезался в чугунный столб освещения и разбился насмерть – у него почему-то заклинило рулевое управление. Второй охранник из голубых прибежал в казарму обезумевший от ужаса, но сообщить что-либо дежурному начальнику не успел – при попытке достать папиросу из портсигара он был разорван на куски неизвестно почему взорвавшимся этим мирным предметом…

Иосаф-ака горячо поблагодарил Приора за толковый доклад и оперативность, поинтересовался, остались ли еще какие-нибудь документальные или вещественные свидетельства в этом деле, резко оборвал упоминание о черном пакете и одобрительно закивал головой, услышав о том, что сохранился пистолет убийцы:

– Он у меня в сейфе…

– Немедленно принесите!

Через несколько минут Приор вернулся, но в тот миг, когда он переступил порог кабинета, Иосаф-ака легонько придавил коленкой специальную кнопку, отчего в приемной, служившей одновременно и караульным помещением, вспыхнул яркий красный плафон – сигнал предельной опасности. И едва ли не в то же самое мгновение Старшой дежурных телохранителей оказался в кабинете и увидел, как Приор Службы Анализа Моральной Чистоты приближается к столу Хозяина, держа в вытянутой вперед руке холодно сверкающий никелем пистолет. И верный своему долгу страж, не раздумывая, разрядил в Приора всю обойму своего крупнокалиберного шмайзера – думать ему в подобных случаях не полагалось, от него требовалось только неукоснительное выполнение известной назубок инструкции, нарушение которой каралось, согласно другой инструкции, во внесудебном порядке.

Когда труп унесли, пол замыли, а ковер заменили новым, Иосаф-ака вызвал секретаря-порученца и повелел пригласить к нему всех Членов Высочайшей Думы. Пока те собирались в приемной, он осмотрел злосчастный пистолет, достал из сейфа, находящегося, как нам уже известно, в тумбе стола, перламутровую шкатулку, а из нее черный пакет, извлек из него бумагу, послужившую причиной всех трагических событий этого дня, а вместо нее засунул в него пистолет. Подумав, он сорвал с пакета наклейку, указывающую время вскрытия, свернул ее вместе с бумагой-приказом и запихнул в карман кителя, а пакет с новым содержанием поместил в шкатулку, которую в свою очередь вернул в сейф…

Когда Высочайшая Дума собралась, он сообщил ее Членам о происшедших чрезвычайных событиях и объявил, что предлагает ответить на них чрезвычайными же мерами:

– Преступная банда террористов так чисто замела все следы в этом деле, что нам придется забросить частый бредень, чтобы выловить всех участников этой диверсионно-террористической банды лютых врагов правословия. И мы нащупаем каждое звено в этой кровавой цепи и воздадим им всем по заслугам…

– Расстреляем, как бешеных собак! – дружно откликнулись Члены.

Иосаф-ака, одобрительно склонил голову, достал из кармана кителя свою знаменитую кривую трубку, не спеша, набил ее табаком, потом из другого кармана извлек свернутую бумажку, поджег ее спичкой, прикурил от этой бумажки, положил ее в большую тяжелую стеклянную пепельницу и дожёг, помешивая мундштуком трубки…

И полетели одна за другой головы ничего не понимающих правословных, а портреты Иосафа-ака с этого момента увеличились вдвое по сравнению с ликами его ближайших соратников, и Вождём стали называть только его одного….

Юрий Кривоносов

1981–2009.

Напечатано это было в виде самостоятельного рассказа в журнале «Время и место» в 2009 году.

Продолжаем «Слово и дело»

После ночного разговора у Иосафа-ака отец Геростратий призвал Отпетова пред свои светлые очи.

– Ну, что, сын мой, не застоялся ли ты в стойле Пегаса? – встретил его приветливо бывший настоятель свечного производства. – Не пора ли тебе завинтиться на новую орбиту, а то что-то ты, на мой взгляд, захирел последнее время – ни тебя читают, ни тебя поют, ни тебя ставят…

– Интриги интелей! – ответствовал Отпетов, еще не соображая, о чем ведет речь отец Геростратий, но, на всякий случай, решив пожаловаться, помятуя, что интели и живцы у его прежнего шефа всегда вызывали дискомфорт и аллергию. – Говорят, что слово у меня не отточенное, мол, не владею главным творческим оружием, да еще и культтрегером обзывают… Особенно живцы…

– Чушь это, сын мой, – отточенность… Запомни раз и навсегда главное оружие служителя культа – кадило! А по этой части у тебя всё в порядке, почему и пригласил тебя на конфедециальный разговор.

Всё, что я тебе сейчас скажу, прочно запомни и крепко забудь! Есть тебе поручение, и даже не просто поручение, а долговременная задача, для выполнения которой дадим тебе соответствующую высокую должность и широкие полномочия. Тебе, может, такое и не снилось, но это и хорошо, – наяву оно-то лучше… Сон – от лукавого, а явь – от Всевышнего… А он, как раз, и велит нам заняться в первую очередь интелями и живцами, что-то расплодились они в последнее время без меры и много на себя брать начали…

– Так точно, ваше преосвященство! И я о том же…

– А как ты, сын мой, относишься к…

– Как прикажете!

– Приказываю вступить на поприще беспощадной борьбы за чистоту духа правословного, для чего пойдешь первым заместителем к преподобному Раддею, подкрепишь его слово своим делом, завтра же тебя высочайшим повелением и оформим с присвоением соответствующего сана… С чего думаешь начинать?

– Перво-наперво овиноватить всех, кого следует, что проще простого – виноватость – постоянная категория постоянного контингента населения – подросли новые людишки, выперли за общий ранжир – и уже в этом виноваты… Тут и разбираться не требуется – начинаешь разбираться, каждый кричит – не виноват! А раз виноватых не найдешь, то и пусть отвечают все гамузом. А ежели и невинный попадет, тоже не беда, вот ведь говорится в священных книгах – невинно убиенный в рай идет!

– Ну, что ж, сын мой, хорошо, что тебе все так ясно, что и рассуждать не надо, рассуждения, они веру расшатывают… Так мы их и порешим… А ты у нас застрельщиком будешь…

– Кого?

– Кого надо, того и будешь! Главное – твердость и непреклонность!

– За этим не станет! Либерализмом никого не воспитаешь! А уж рассуждать никому не дадим – думать же не запретишь, а с рассуждением проще – следи, чтобы никто рта не разевал, и ежели кого по глазам видно, что думает – его-то и к ногтю! Вот думачей, как и не бывало!

– Правильно понимаешь, сын мой, теперь – за дело, а я тобой руководить буду, направлять. Ты как запоешь, так за литераторов возьмешься, а мы по остальным родам и видам сами пройдемся, и подпевал тебе во всех искусствах подберем, ты будешь главным голосом, а они тебя со всех сторон подкрепят. Операция пойдет под кодовым названием «Слово и Дело». Учти, что не кампания это, а постоянная долговременная линия. Первым делом заготовишь речь-запев, с чего всё и начнем, а потом, не мешкая, составишь списки всех инаков – тех, кто мыслят инако… Будешь присылать их на окончательное утверждение в особой папке с аббривеатуренным грифом – «СД»

– Да я в эти списки всех могу записать – если всех, к слову, выслать, то и забот никаких не останется, и вся крамола – под корень…

– Всех нельзя – кормить-то нас кто будет? Поэтому сосредоточься, в основном, на самых башковитых…

– Ну, уж в этом-то не сомневайтесь! У меня на головастиков давно руки чешутся – тунеядцы богомерзкие… Особенно на тех, кто по свету шатается, да родственников повсюду имеет – этих я в первую очередь на карандаш… Эх, раззудись плечо!..

Мне кажется, что тут всё ясно, но не всем – для нового поколения всё это темно, неясно и запутанно, они тех деятелей не знают, да и из старшего контингента не все были в курсе подноготной событий того времени. Поэтому попробую растолковать, что к чему и кто есть кто.

Раддей, это Александр Фадеев, возглавлявший ССП – Союз советских писателей – много лет – с 1939-го по 1954-й, да и до того с 1926-го командовал российскими пролетарскими писателями… Вот ему-то в помощники и был придан Анатолий Софронов, назначенный секретарем ССП. И назначенный в тот момент, когда стартовала кампания по «битью жидов». Предшествовало этому назначению его послание Сталину и Маленкову от 28 марта 1948 года, в котором ставился вопрос об исключении из Союза писателей «космополитов» – «людей, не имеющих родины».

Это было его Слово, а Дело выглядело следующим образом – была устроена большая провокация – собрали театральных критиков и предложили им высказаться по наболевшим вопросам. И они, по простоте душевной, выложили начистоту все ненормальности в театральной политике и практике – репертуаре и прочем…

Поступила команда от Сталина – начать! И наш герой тут же распорядился «составить список», что и было выполнено сотрудницами секретариата. В него внесли всех евреев, и тех, кто ездил, жил за границей или имел там родственников, и тех, кто не имел… Софронов его откорректировал – перечеркнул и пересоставил: включил в него всех, кто когда-то что-то написал против него. А таких было немало, и он под эту марку разделался со своими личными врагами – для него не так важны были «живцы» вообще, как препятствующие его продвижению на сцену. Первыми вписал Даниила Данина и Абрама Гурвича, потом Иогана Альтмана и других… А скольких он посадил, подписывая от имени секретариата ССП согласие на арест очередного неугодного властям и ему лично писателя!.. Сосчитать это можно, лишь прошерстив архив НКВД той поры….

28 января 1949 года, в «Правде» появилась редакционная статья «Об одной антипатриотической группе театральных критиков», отредактированная лично Сталиным. Одним из тех, кто готовил эту статью, был Анатолий Софронов. В статье «Правды» театральные критики – все как на подбор с еврейскими фамилиями (без псевдонимов). Ю.Юзовский, А.Гурвич, Л.Малюгин, А.Борщаговский, Я.Варшавский, Е.Холодов были обвинены в «попытке дискредитировать передовые явления советской литературы и искусства, яростно обрушиваясь именно на патриотические, политически целеустремленные произведения под предлогом их якобы художественного несовершенства».

«Правда» настаивала, что театральные критики известной национальности «являются носителями глубоко отвратительного для советского человека, враждебного ему безродного космополитизма… Надо решительно покончить с либеральным попустительством всем этим эстетствующим ничтожествам, лишенным здорового чувства любви к родине…. очистить атмосферу искусства от антипатриотических обывателей…». Словом, мой прототип явился запевалой общесоюзного еврейского погрома.

Последствия этого репрессивного мероприятия для него были самые благотворные. Если в царское время в России существовала такая награда, как медаль с надписью «За усердие», то теперь за это полагались более щедрые дары – одну за другой он получает сталинские премии за свои пьесы, которым распахнуты сцены, как в столице, так и на периферии. А это и почет, и слава, и большие деньги… И в издательствах клепают огромными тиражами его книги, которых в библиотеках никто не спрашивает, а в магазинах не расхватывает. Но это не имеет значения – денежки-то за них всё текут и текут в его расширенный карман.

А вот последствия этого страшного «Слова и Дела» для тысяч, если не миллионов, простых людей широко известны (войдите в интернет и найдёте там столько всего, что и на прочтение никакого времени не хватит), поэтому я не буду дальше развивать здесь эту тему, а только сообщу, чем кончилось для Отпетова это мероприятие. А ничем плохим не кончилось – как только Сталин помер, Софронова быстренько спровадили из секретариата Союза писателей, дабы он не отбрасывал грязной тени на этот сладкозвучный орган. Фадеев поспешил от него избавиться, предоставив ему в вотчину журнал «Огонёк» – поменял его местами с Алексеем Сурковым, при котором мне довелось проработать в этой редакции два года. Его заместитель – Борис Сергеевич Бурков – не пожелав и дня работать с новым шефом, ушел, даже не пересекшись с ним никоим образом. Через тридцать лет, когда мы в журнале «Советское фото» публиковали статью Буркова о работе фоторепортеров «Комсомольской правды» в годы войны (он тогда был ее главным редактором), я его спросил: – Кто дал «Огонек» Софронову?

– Как кто? – ответил он, – конечно Фадеев…

Да, кормушку он ему предоставил отменную и не на одно десятилетие. А сам, не выдержав угрызений совести, застрелился, оставив нам на прощание такие слова:

ФАДЕЕВ: …Жизнь моя, как писателя, теряет всякий смысл, и я с превеликой радостью, как избавление от этого гнусного существования, где на тебя обрушивается подлость, ложь и клевета, ухожу из жизни. Последняя надежда была хоть сказать это людям, которые правят государством, но в течение уже 3-х лет, несмотря на мои просьбы, меня даже не могут принять…

Предсмертное письмо Фадеева, адресованное ЦК КПСС, было изъято КГБ и опубликовано впервые лишь в 1990 году.

Конфликт его со своей совестью до предела обострился после ХХ съезда КПСС. Он признавался своему старому другу Юрию Либединскому: – Совесть мучает. Трудно жить, Юра, с окровавленными руками.

А вот Софронову жить было легко, а то, что руки его были в крови по локоть, его ни в коей мере не беспокоило…

И вот про этого палача мои рецензенты, словно ничего такого о нём и не слышали, пишут следующее:

КОНДРАТОВИЧ: – Автору может не нравиться тот или иной человек, это его личное дело. Но так уж сложилось в литературно-этической практике нашей (и не только нашей) словесности, что негативное выведение реального лица в художественном произведении, да еще при жизни этого лица, расценивается как дело непозволительное. Если, разумеется, мы не имеем дело с прямым нашим врагом. Общим врагом…

ГАЛЬПЕРИН: – Сокрушительной компрометации подвергается реально существующий человек, выставленный на всеобщее посмешище. Чтобы не возникало сомнений, о ком речь, автор на каждом шагу подчеркивает идентичность Антония Софоклова, – это и есть Отпетов, – с Анатолием Софроновым. Установка на эпотаж, на одиозность, на сенсацию.

ТУРКОВ: – Сам герой памфлета и олицетворяет собой и всей своей карьерой печальные последствия такого положения вещей, когда не то что к кормушке, а к высокой идеологической трибуне прорывались люди бесталанные, беспринципные, в сущности – глубоко враждебные той самой идеологии, которую якобы проповедовали и защищали…

Вывод: не рекомендуют публиковать мое сочинение…

Я не мог избавиться от впечатления, что читаю одну и ту же рецензию.

Вот он, социалистический реализм в лучшем его виде – применительно к подлости…

Как тут не вспомнить слова Булгаковского Мастера:

«Что-то на редкость фальшивое и неуверенное чувствовалось буквально в каждой строчке этих статей, несмотря на их грозный и уверенный тон. Мне все казалось, – и я не мог от этого отделаться, – что авторы этих статей говорят не то, что они хотят сказать, и что их ярость вызывается именно этим»…

А ведь благодаря этим теоретикам литературы и искусства и процветали Отпетовы и им подобные! И они палец о палец не ударили, чтобы противостоять этим «корифеям» советской литературы, а стоило мне возвысить свой голос для обличения не столько моих прототипов, сколько этого явления в целом, как они же на меня и обрушились со своих теоретических позиций…

Ишь, как они разрассуждались, разразглагольствовались – призывая меня бороться с этим явлением цивилизованными средствами этого же самого социалистического реализма, не переходя на личности… Сами-то они что сделали на этом поприще? Да абсолютно ничего! А я вот с отпетовыми врукопашную схватился, и потому имею право гвоздить их теперь Словом, между прочим, предварительно отгвоздив Делом!

Первоначально я предполагал, что эта книга будет предназначена только для творческой интеллигенции, но, пропустив ее через разных людей – самых различных профессий и положения на социальной лестнице – увидел, что она годится для всех, кто умеет читать не только саму строку, но и то, что под ней. Вообще-то – нужен массовый читатель, тогда можно судить окончательно.

Еще тридцать лет назад я написал следующие строки:

«В одном я уверен – мой долг продолжать писать. Многие торопят – хотят узнать, что будет дальше. Кое-кто просит прочитать по второму разу, а некоторые уже и прочитали»…

Я полагал, что ее прочитали примерно человек двести. Но это, оказывается, весьма относительно – недавно я получил письмо от Жанны Литвак из Сан-Франциско – вот что она пишет:

«Кстати, в свое время КО прочитало (и слыхало о нем) гораздо больше народу, чем вы думаете. Наш сотрудник по ВНИВИ (Всесоюзный научно-исследовательный витаминный институт) как-то в восторге рассказывал, что ему дали почитать КО на вечер, так что вы даже приблизительно не знаете, сколько у вас было тогда читателей».

Ай да Витамины, ай да молодцы! Вот и поди знай, где шляется твоё дитя…

Между прочим, у меня есть колоссальное преимущество перед другими пишущими – не профессионал я в этом деле, не зарабатываю писанием хлеб насущный, а посему могу себе позволить то, чего они не могут – резвиться без надежды быть напечатанным и при этом без опасения умереть с голоду…

Главное – я от этой работы получаю удовольствие, прочитал и читаю груду литературы, и хотя бы свой собственный кругозор расширял – за несколько лет узнал больше в таких важных областях, как философия, политика, история, чем за всю предыдущую жизнь, или перемножил одно на другое?

Может быть, я и сложно пишу, и не все меня понимают.

Так человек несведущий не замечает явной подтасовки в моих рассуждениях по поводу цитаты – «В начале было Слово…» и т. д. Там трактовка дана навыворот – для развития нужной мне концепции, хотя на вид все вроде бы логично:

«Ай-яй-яй! – воскликнул артист. – Да неужели же они думали, что это настоящие бумажки? Я не допускаю мысли, чтобы они это сделали сознательно».(слова Воланда из романа «Мастер и Маргарита»).

Аукнуться же это должно было в конце второй книги и опять же в нужном для меня смысле. И таких «темных мест» в романе немало, почему я и сказал во вступлениях, что с этим Хароном надо ухо держать востро. Тут много чего напрятано, и кое-кто из внимательных читателей это ухватил. В искусстве вообще все не так просто, ведь для многих слушателей диссонансы Шостаковича и Прокофьева, я уже не говорю о Бела Бартаке, так и останутся неорганизованными шумами, и с этим ничего не поделаешь. И поверять алгеброй гармонию тоже опасно, как красиво оно ни звучит. Я вот даже стишок накрапал, для третьей книги предназначавшийся, именно там он должен был прозвучать к определенному месту:

Сердце мается болью

Недоказанных теорем…

Привыкать к сердоболью?

А зачем?

Отыскать доказательства?

А потом?

Очевидностью маяться

Аксиом?!

Вот так-то!

Вообще с очевидными вещами надо быть поосторожнее – это мешает думать, да они не такие уж и очевидные…

Помню, при мне академик Соболев говорил немецкому журналисту, пишущему о науке, что он не советует ему встречаться с академиком Мальцевым, вот с Канторовичем имеет смысл – он-де (журналист) сможет еще кое-что понять из того, что тот делает, а вот то, над чем работает Мальцев:

– «Я и сам путем понять не могу – это настолько сложно и глубоко фундаментально, что может понадобиться человечеству лет через пятьдесят, двести, или вообще не понадобится, а без его работы наука развиваться в то же время все равно не может!».

Ну, и о эпиграфе, предпосланному этому, как бы, Продолжению – он тут вроде бы ни к селу, ни к городу. Выражение: «Что вы хотите сказать этой иконой» – зачислено в наш семейный обиход, обычно в каждой семье есть какие-то свои присловья. А возникло оно так – жили в нашем доме две дамы – одна писательница, Лариса, особа продвинутая, а другая… как бы вам попроще объяснить – есть у евреев такое понятие, как «транта-ента», иными словами – местечковая баба. Звали ее Розалия. Пришла она зачем-то к Ларисе, увидела у нее на стене икону, изумилась такому святотатству и изрекла: «Лариса, что вы хотите сказать этой иконой???».

Думаю, теперь понятно, почему я избрал эпиграфом именно эти удивительные слова…

Да! Чуть не забыл – я же обещал рассказать, почему не стал писателем… Тут виной моя привязанность, или привязчивость к чему-то предыдущему…

Первой моей любовью была фотография, она же стала моей военной специальностью – аэрофоторазведка, – но это, как воинская служба – призвали, отвоевал, отслужил и вернулся домой. В этом промежутке приходилось играть в любительских спектаклях, но никогда не хотелось стать артистом. Играл в духовом оркестре и в джазе, а для души – на аккордеоне, но никогда даже мысли не было стать музыкантом. А вот кем хотел – так фоторепортером. И стал! Но этого оказалось мало, и начал пописывать – тексты к тем же фотографиям. Это как у верного супруга: семья – это святое, но иногда завернуть налево не считается за грех.

Фотография – дама серьезная, от себя не отпускала, а тексты – тот же левак…

Со словом у меня с детства отношения были самые добрые, всегда считал самым лучшим, самым красивым русский язык, да и самым легким в изучении – никаких усилий к его постижению я же не прилагал. Он как-то сам собой начал выучиваться, как только я начал языком ворочать – практически с пеленок. А учить иностранные всегда трудно – вот ведь парадокс… Любил литературу, но не воспринимал ее как профессию: подумаешь, хитрость – бери карандаш или ручку и нанизывай слова друг за дружкой. Попробовал написать стишок – и написал, эка невидаль – так и я могу. Взял и написал рассказ, его даже напечатали – тоже, выходит, могу. Потом за три года накатал роман – значит, и это по силам? Ну, а все время писанием заниматься – нет уж, увольте: их, романов да стихов столько уже на свете наворочено. Могу, но не хочу. Сидеть за столом скучно, куда как веселее бегать с фотоаппаратом и щелкать всё, что видишь интересного…

И опять-таки слово ИКОНА с фотографией в тесном родстве, вроде как родные сестры они, вот я и занялся ИКОНОГРАФИЕЙ – не в том смысле, что стал писать образа, а начал собирать фотографии, и всё об одном человеке – писателе Михаиле Афанасьевиче Булгакове. А так как среди фотографов не оказалось ни одного булгаковеда, а среди булгаковедов – фотографа, то и стал я единственным специалистом по его ИКОНОГРАФИИ. Собрал (да частично и сам сделал) свыше 1500 снимков – целую фототеку. Но ведь чтобы их добыть, надо было изрядно помотаться и по Москве, и по другим городам – набралось более сотни источников, из которых черпал.

Ну, скажите, пожалуйста, когда же было за столом горбатиться, как Юлик Семёнов или Женя Велтистов?

Вот так я и не стал писателем…

Ваш Верный рыцарь Юрий Кривоносов

(короче – ВРЮК).

21.7.2011. 11.44

Приложение 1

Борьба против отпетовщины

Написанию романа «Карьера Отпетова» предшествовала битва на разных уровнях – начиналась на самом нижнем, а продолжилась и завершилась на самом верхнем – на уровне Политбюро ЦК КПСС.

Начну с самого начала. 1975 год. Накануне отчетно-выборного собрания партийной организации редакции журнала «Огонек» уволился и ушел в другое издательство секретарь партбюро. Начальство стало думать, кого бы поставить на это место, а принцип у них был простой – этот человек должен быть управляемым и не ершистым. Выбор пал на меня – ни с кем в конфликты вроде бы не вступал, в редакции бываю мало – все в командировках, да в командировках, ну, появлюсь, сдам материал и опять уехал… И, как это водилось, – на собрании выдвинули, на бюро проголосовали, и готово – с голосованием проблем не наблюдалось… Только со мной у них промашка вышла, я оказался тихушником лишь на первый взгляд – вроде спящего вулкана…

Еще раньше мне многое в редакционных делах не нравилось, а тут начал вникать во все детали, благо условия для этого появились – присутствие на заседаниях редколлегии, особенно закрытых, открыло мне подковёрные маневры и прочее… А главное – пошли ко мне люди с жалобами на заместителей редактора и на главного художника, в основном – хамство. Но еще и материальные убытки – не публикуют подолгу. Одна из причин – бесконечные софроновские публикации, занимающие порой до 17–18 страниц в журнале, это из 32-х! Куда бы он ни поехал – гонит путевые заметки, да еще и с фотографиями, весьма сомнительного качества. Из-за этого другие публиковаться не могли – фонд гонорарный был ограничен определенным размером. А это их заработок – оклады были маленькие и подрабатывали сотрудники за счет гонорара. Но главное – линия журнала, и не столько политическая, сколько меркантильная и публикационная – печатали, главным образом, «своих» – тут наблюдалась оголтелая групповщина. Своими для них были бездарные или малоодаренные авторы, а лучшие талантливые и прогрессивные писатели в журнал не допускались. Причем мотивировалось это борьбой за партийность в литературе.

Начать действовать я решил через партбюро, но для этого надо было изгнать оттуда двоих прихлебателей главного редактора – в романе они выведены как Гланда и Афишкин. Мне удалось зацепиться вроде бы за ерунду – они скрывали свои побочные заработки и регулярно недоплачивали партвзносы, что тогда считалось страшным грехом. Поднял этот вопрос на бюро, но Софронов, будучи тоже членом бюро, стал стеной на их защиту. Тогда одна умная дама посоветовала мне – а ты проверь его самого. Делалось это просто, и я «нарыл» на него 10 тысяч недоплаты. У нас состоялся крупный разговор в его кабинете, правда, про это он еще не знал, в основном я требовал унять заместителей. Он в этом заподозрил угрозу ему самому и сказал: – Ну что ж, я люблю борьбу…

На что я ему ответил: – Это не борьба, это война! При этом разговоре присутствовал драматург Георгий Мдивани, оказавшийся почему-то в этот момент в кабинете. Когда я вышел, он догнал меня в коридоре и с жаром пожал руку. Что он хотел этим сказать?

Я посоветовался с Егором Яковлевым, как мне действовать дальше, он посчитал, что одних взносов мало, надо иметь против него что-то более весомое. Тогда я позвал наших огоньковских дам и попросил их снабдить меня компроматом. И они столько всего натащили! Теперь надо было определиться, куда обращаться с жалобой на него? Журнал входил в издательство «Правда», но директору он не подчинялся, как и райкому партии, а наш инструктор в ЦК был его человек. И вообще оказалось, что он номенклатура секретариата ЦК… Оставался только Комитет партийного контроля при ЦК КПСС, который возглавлял член Политбюро Арвид Пельше. Выйти на него можно было по кремлевской вертушке, каковая имелась в кабинете главного редактора. Егор высказал предположение, что Пельше сам может и не снимать трубку, а через секретаря не годится, и посоветовал мне звонить его первому заместителю Ивану Степановичу Густову. То же самое мне рекомендовала и Надя Филатова, бывшая огоньковка, теперь занимавшая большой пост на телевидении…

Рабочий день в редакции начинался в 10.00, но раньше 11-ти никто не приходил. В ЦК начинали работать в 9.00, и приходили все вовремя. Я использовал это разновеременье, пришел в девять, нашел в красном солидном телефонном спецблокноте нужный номер и позвонил…

Представился, попросил аудиенцию. Он сказал, что не часто партсекретари сообщают о безобразиях, творимых руководителями их учреждений, и спросил, терпит ли это до завтра? Назначил на десять утра… Я, конечно, подготовил всё необходимое – блокнот, листки с тезисами, шариковую ручку… Когда собрался выходить из дома, вижу – на этом всем лежат карнавальные очки – с носом, усами и бровями – похожие на маски Аркадия Райкина. Спрашиваю жену: – Что это? А она смеется: – У тебя же сегодня «операция партайгеноссе Борман!» – в эти дни шел сериал про Штирлица, где он гримируется соответствующим образом. Надо сказать, прежде, чем я затеял эту битву, я спросил ее согласия – ведь это могло отразиться страшным образом на нашей последующей жизни.

– Начинай! – спокойно ответила она… И я начал. Лет двадцать до того она и сама проявила принципиальность, и вылетела с треском из своей кинохроники. Думаю, если бы она не оказалась такой храброй, мы бы с ней на этом свете разминулись… Она стала работать гидом в «Балкантуристе», а меня угораздило попасть в ее группу при первом же моем выезде за рубеж…Оно, конечно, Болгария была не заграница, но это кому как…

Беседа моя с товарищем Густовым продолжалась больше часа, и в конце он произнес: – Да, затхлая же у вас обстановочка… И попросил изложить то, что я ему рассказал, на нескольких страничках, очень конкретно и без лирики… Я ему сообщил, что сегодня у нас в редакции будет партсобрание, на котором я подниму вопрос о партвзносах, и спросил – а Софронова я могу присовокупить к тем двум неплательщикам?

– А почему бы и нет, – удивился он, – дисциплина для всех одинакова.

На собрании я доложил о двух вышеназванных неплательщиках и через паузу добавил:

А вот у коммуниста Софронова тоже непорядок во взносах – обнаружился дефицит – за прошедший год он заработал пятьдесят шесть тысяч рублей, а взносы заплачены только с сорока трех… Партбюро надлежит выяснить, в чем тут дело…

И сел. Но главное тут было не в его недоплате, это присутствовавших мало волновало, а в том, что я обнародовал его заработки. Пятьдесят шесть тысяч тогда – это десять автомобилей, и при этом он еще оттяпывает наш гонорар!!! А оклад фоторепортеров и литсотрудников исчислялся 120–150 рублями, и солидным подспорьем был именно гонорар…

Далее произошла немая сцена – гробовое молчание под аккомпанемент которого с боссом стало происходить нечто жуткое – сначала он стал красным, потом белым, потом синим, потом зеленым, и наконец, желтым… И тогда некоторые коллеги, опомнившись от шока, ринулись на его защиту, накинулись на меня – почему я не рассмотрел этого сначала на бюро, и всё такое прочее. Я спокойно стал разъяснять, что только что, перед самым собранием об этом узнал. Потом объявил собрание закрытым и ушел из зала, не оглядываясь. Произошел общий переполох – кто-то кричал, что я, наверное, сошел с ума, другие пытались зачем-то вспомнить имя-отчество моей мамы, которая когда-то здесь работала, а остальные члены бюро, которые были поначалу на моей стороне – они терпеть не могли Гланду и Афишкина – страшно перепугались и тут же перекинулись на сторону редактора… Но так как я всех карт не раскрыл, то все думали, что дело только во взносах. Через день Гланда мне принесла по поручению «самого» семь тысяч в счет погашения задолженности, и сам он, успокоенный, улетел в Монреаль на открывающиеся Олимпийские игры… А за те три недели, что он отсутствовал, в Комитете партконтроля провели полное расследование его деятельности и морального облика, приглашали многих сотрудников редакции, коих допрашивали с пристрастием, а также вызвали всех собкоров, которые слетелись с разных концов страны. «Дело» его, как я мог там заметить, заняло несколько папок…

Среди наших собкоров была Нина Храброва, «командовавшая» Прибалтикой. Она была в добрых отношениях с Густовым – в бытность его секретарем Псковского обкома, она написала о нем прекрасный хвалебный очерк, после которого он быстро пошел на повышение. И вот сейчас он спросил ее – всё ли правда в моем материале, что она безоговорочно подтвердила, дав мне соответствующую оценку, что очень поспособствовало продвижению расследования. Но сначала надо было получить на это расследование разрешение секретариата ЦК, каковое и дал, как мне сказали, Суслов, который его терпеть не мог и называл не иначе как «кулак». Но терпел его по формуле: «Он, конечно, сукин сын, но это наш сукин сын…».

Однако и в самом политбюро были группки, одну из которых возглавлял Кириленко, «крышевавший» Софронова. Впрочем, линия, «Огонька» устраивала их всех… Но Суслов был непоколебимым блюстителем морального кодекса строителей коммунизма, а за Софроновым в этом смысле тянулся весьма смрадный шлейф…

Еще в самом начале расследования сотрудник Комитета Николай Фролович Катков, которому было поручено это дело, сказал мне:

– Уже потянулись сюда длинные руки…

Тянулись они, как мне сообщили, от самого Кириленко – но его попытка погасить этот вопрос не удалась.

Как только Софронов (с этого момента я буду его для краткости и удобства называть в основном – ТЖ, – так он был зашифрован в наших телефонных переговорах) вернулся из Монреаля, его тут же вызвали «на правеж» и попросили ответить на ряд вопросов, каковых насчитывалось, насколько, мне помнится, тринадцать. Приехав из Комитета в редакцию, он собрал своих приближенных и сказал:

– Обосрали с головы до ног… И раздал им задания – подготовить ответы на эти вопросы, определив каждому свой пункт. Одновременно было решено дезавуировать моё заявление и дискредитировать меня самого. Они составили письмо на имя генсека Брежнева, в котором сообщали, какой негодяй их партсекретарь, и обязали всех членов редколлегии и партбюро подписать его. Для большего веса приложили к письму фотографию, на которой был изображен сам Брежнев с многочисленной свитой во время его посещения Новороссийска, и среди сопровождавших его деятелей в задних рядах, как говорится, – «на шкентеле» – можно было рассмотреть и нашего героя…

Один из замов имел «ход» к секретарю ЦК, отвечавшему за связи с зарубежными компартиями – Пономареву, которому он и передал это письмо. Тот с ним ознакомился и передал, но не Брежневу, а Пельше:

– Вы рассматриваете это дело, так что вам и карты в руки.

Так это письмо попало в руки к партследователю (не знаю точно, как называлась его должность), а он показал его мне со словами: – Они полагают, что придумали отличный ход, но у нас это повторяется в каждом втором случае и служит доказательством правоты того человека, против которого направлено… И как бы между прочим спросил:

– Нет ли у вас к нему личной неприязни? – как я потом узнал, у них это очень не одобрялось, была у них на этот счет какая-то псевдощепетильность.

А как же, – подтвердил я, – конечно, есть… Он насторожился и внимательно на меня посмотрел.

– Дело в том, – продолжил я, – что он из донских казаков, а я из рабочих Трехгорки, и не могу им простить 1905-го года, когда они расстреливали у фабричной стены наших ткачей…

Мой собеседник шутку принял и весело рассмеялся…

Поняв, что этот номер у них не прошел – результата не последовало, они решили разделаться со мной «в родных пенатах». Несмотря на то, что из партконтроля был дан категорический запрет на проведение партийных собраний и заседаний партбюро до завершения разбирательства, они придумали обходный маневр – сделать всё явочным порядком. Первым делом они попытались нанести по мне удар через «промежуточный буфер».

Моего коллегу, фотокорреспондента Льва Шерстенникова обвинили в валютных махинациях. Мы с ним четыре года назад были в командировке на Кубе, отвели нам на эту работу десять дней, но когда мы пришли к послу, он посмеялся над таким нереальным сроком, сказал, что мы за это время ничего сделать не успеем, и своей властью добавил нам еще десять дней, разрешив перекинуть деньги из одной статьи в другую, вследствие чего у нас остались наши законные суточные в кубинских песо. Собственно говоря, это были не деньги, а как у Воланда с Коровьевым – резаная бумага: на Кубе не было ни магазинов, ни базаров, вообще никакой торговли, а людям выдавали по карточкам какие-то пайки. И были два закрытых дипломатических магазина, где торговля шла по специальным картам. Так вот, собкор «Правды» Гена Зафесов взял наши песо на свою карту и что-то нам купил по части сувениров, чтобы было чем домашних порадовать. А остатки обменял на сертификаты – такие тогда были, якобы банкноты, для магазинов «Березка». Вот это нам и решили пришить. Так как они не имели права меня разбирать на редколлегии, то вызвали туда Лёву, предъявили ему обвинение в несдаче валюты и объявили строгий выговор с предупреждением, полагая, что таким образом они уже бросают тень на меня. Действовали они «на арапа», ибо ходили к главному бухгалтеру издательства «Правда» искать на нас криминал, а он на их удочку не клюнул и заявил, что бухгалтерия к нам никаких претензий по этой поездке не имеет… Об этом мы узнали уже потом. Но то была прелюдия к главному удару. Каким-то образом они сумели договориться с секретарем райкома, что в связи с сезоном отпусков проведут отчетно-выборное партсобрание в ближайшие три дня. ТЖ объявил об этом на очередной редколлегии, а может быть, на летучке, точно не помню, и на мое возражение, что за два дня годовой отчет написать невозможно, заявил, что он освобождает всех членов бюро от работы на эти дни, и каждый будет писать по одному разделу доклада. Я тут же позвонил в Комитет, они всё поломали, а секретарю райкома за самовольство накрутили хвост… И их гениальный план сорвался. А был он таков – на партсобрании меня вываливают из секретарей и исключают из партии, а на следующий день собирают редколлегию и меня – за валютные махинации (раз Лёве дали строгача), как распорядителя финансов в этой командировке, просто увольняют с работы. Причем нам шили растрату в сумме 156 валютных рублей в виде сертификатов. Я потом смеялся, что они не читали Евангелий, ибо у Иоанна в главе 21 написано: «Он же (Иисус воскресший. Ю.К.) сказал им: закиньте сеть по правую сторону лодки, и поймаете. Они закинули, и уже не могли вытащить сети от множества рыбы… Симон Пётр пошел и вытащил на землю сеть, наполненную большими рыбами, которых было сто пятьдесят три; и при таком множестве не прорвалась сеть». А у них получился перебор – сто пятьдесят шесть, сеть прорвалась, и рыба ушла…

Произошло это в окончательном варианте так – Лёва подал в суд на незаконное взыскание, на процесс они прислали своего проныру-Бекаса, который попросил отложить разбирательство на несколько дней, чтобы они могли предъявить какой-то очень важный документ. Дело отложили на две недели. Далее всё развивалось следующим образом – они решили отправить Бекаса на Кубу, с тем, чтобы он там сварганил соответствующий компромат. Быстренько состряпали ему храктеристику для райкома: всё партбюро за него проголосовало, я, разумеется, был против, но согласно правилу мне пришлось его подписать, причем бюро настояло, чтобы с ним на комиссию в райком поехал не я, а Афишкин. Тут я решил использовать любимое их же средство – телефонное право: позвонил председателю выездной комиссии, который меня хорошо знал, объяснил ему, в чем дело, и он на первых же двух вопросах зарубил Бекаса как абсолютно неподготовленного для загранкомандировки. Вернувшись из райкома, Афишкин с Бекасом так хлопнули дверью лифта, что сразу стало ясно, каков у них получился результат. Тогда начальство отправило на Кубу другого сотрудника, у которого был готовый загранпаспорт. Тот, прилетев в Гавану, сообщил встречавшим его кубинским товарищам, с какой миссией прибыл. Они возмутились и позвонили в наше ЦК – что, мол, руководство «Огонька» пытается руками кубинских коммунистов опорочить коммунистов советских. Тут была маленькая неточность – речь могла идти о блоке коммунистов с беспартийными, так как Лев в партии не состоял. Словом, и эта операция у них провалилась.

На новое заседание суда явился опять-таки Бекас и предъявил справку из валютного управления МИДа, в которой значилось, что мы обменяли в посольстве незаконные деньги. Я сообщил прокурору, что это фальшивка, ибо деньги мы меняли не в посольстве, а в торгпредстве, а это – Министерство внешней торговли, и у него другое валютное управление…

И так как мы вообще ничего незаконного не совершали, суд снял с Лёвы необоснованное взыскание и вынес частное определение о произволе руководства редакции…

Мы прозвали всю эту историю – «Кубинский кризис»…

Конечно, теперь бы они меня просто убили, а тогда мне только пригрозил прототип Черноблатского – встретив в коридоре, прошипел, что он вколотит меня в гроб на левую сторону. Что это значит, я до сих пор не догадался. Этот тип был великий, феноменальный доставала, мог добыть всё, что угодно, поэтому он был вхож во все кабинеты, в том числе и к Щелокову – министру МВД, думаю, что он-то и свел того (он его за глаза называл «Анисим») с ТЖ, которому спроворил номер на машину с тремя нулями…

Думаю, щитом тогда мне была их собственная глупость – они не могли поверить, что я всё это делаю по собственной инициативе, и были уверены, что кто-то мощный за мной стоит. До меня окольными путями дошла их версия – группа Суслова хочет захватить журнал – как я уже упоминал, самого ТЖ «крышевал» Кириленко…

И вот два любопытных момента. В 1963 году праздновался юбилей «Огонька» – 40 лет создания. Естественно, возник вопрос о наградах, а это утверждалось в секретариате ЦК. В тот момент дежурным секретарем оказался Суслов, решивший, что и без наград хороши будем, и нас прокатили. А через несколько лет, когда никакой даты не было, а просто вышел 2500-ый номер журнала, дежурил Кириленко, и он дал добро на ордена и медали. Пустяк, вроде, а свидетельствует…

Только тут у них вышел непредвиденный прокол – наградные листы попали в Секретариат ЦК в тот момент, когда там дежурил Суслов, который перечеркнул «Героя соцтруда» в листе ТЖ, заменив его на «Орден Трудового Красного Знамени» – наравне с другими рядовыми сотрудниками… При вручении тот был чернее тучи – ведь вся операция затевалась с расчетом на золотую звезду, и его присные были так уверены, что дело в шляпе, что уже накануне, чуть ли не среди ночи, обрывали его телефон, дабы не опоздать с поздравлением. И, как говорится, проснулся….

Главным моим оружием в борьбе с ним была демагогия – я взял на вооружение их же собственные методы – цитировал последние постановления ЦК, программу и устав партии, ссылался на труды Ленина, придумал даже такой ход – сделал репродукцию из собрания сочинений, увеличил ее до огромных размеров и повесил над моим рабочим столом. Цитата была такая: «Надо не видеть интригу или противовес в инакомыслящих или инакоподходящих к делу, а ценить самостоятельных людей. В.И. Ленин»… Все балдели, один же сказал, что это сейчас не модно, на что я ему ответил, что Ленин моде не подвластен…

Когда я из «Огонька» ушел, они еще полтора года не осмеливались это дадзыбао снять… А так как ушел я в журнал «Советское фото», главным редактором которого была Ольга Васильевна Суслова – невестка «самого М.А.!», то они «догадались», что меня прикрывает «группа Суслова»! Разумеется, это была полная чушь, но, можно сказать, чушь во спасение – если бы они знали, что действую я вообще безо всякого прикрытия, меня бы попросту убили – тогда такое тоже было возможно.

Наше дело в Комитете тянулось с мая по декабрь, и было назначено к слушанию на девятое декабря. Обставлено это было тоже по всем правилам конспирации и подстраховки. Накануне меня вызвали в конце дня в ЦК, мы там поговорили насчет завтрашней процедуры, после чего мне предложили пару часиков погулять, сказав, что пропуск мне закажут новый. Во время моего отсутствия вызвали «подсудимого» и что-то там с ним выясняли. Было уже часов семь, когда я вернулся, и всех пригласили в кабинет товарища Густова. Там тоже что-то еще долго обсуждали, выслушивая его объяснения, и явно тянули время. Потом я догадался, что они ждали, чтобы все секретари ЦК и члены Политбюро уехали домой, отрезав Софронова от вертушки – на дом звонить этим персонам было не положено. Заседание назначили на девять утра, но придти приказали к половине девятого – они до последнего опасались, что он им сможет сорвать это важное и крупное даже для этого Комитета мероприятие. Меня попросили проследить, куда он отсюда поедет. Его ждала машина с шофером, мою же я поставил поодаль, и незаметно двинулся за ними вслед. Мобильников тогда не было, и Катков ждал моего телефонного звонка из редакции, куда я и направлялся в столь позднее время – все уже ушли, ждали меня только Тигран (в романе – Наргит) и Лариса – секретарь нашего отдела, в романе ее нет, а есть ее муж – поэт Анатолий Кудрейко (Кудреняк). Я позвонил и доложил, что объект свернул на улицу Александра Невского, то есть к себе домой, в редакцию не приезжал, так что вертушка не была использована… 1.12.10

Наутро состоялся суд, именуемый партийным. От обычного он отличался своим составом – был истец, он же, как бы обвинитель, хотя в роли обвинителя, как такового, выступал партследователь. Защитник отсутствовал, зато судей было множество – они сидели по всему периметру огромного стола – с десяток суровых мужей и примкнувшая к ним еще более суровая дама, типа комиссарок времен Гражданской войны. Я сидел где-то сбоку, на приставном стуле, а подсудимый стоял навытяжку у торца стола – со стороны противоположной председательскому месту, на котором восседал сам Стрелец – Магистр Правёжного приказа, он же Главный Блюститель Службы Анализа Моральной Чистоты, он же – член Политбюро ЦК КПСС товарищ Арвид Янович Пельше. По его знаку невеликий ростом Питирим Укатов, он же Николай Фролович Катков, прошествовал к возвышавшемуся рядом с Председателем постаменту-пюпитру, держа под мышкой шесть объемистых томов софроновского дела, на каждом из которых значился гриф – «Хранить вечно». Водрузив на это возвышение своё «собрание сочинений», он расположился рядом, готовый дать любую справку, касающуюся рассматриваемого вопроса…

Обвинительное заключение огласил сам Густов – зачинатель, и, не побоюсь этого слова, инициатор всей сегодняшней экзекуции, который потребовал дать четкий правдивый ответ на все поставленные вопросы.

ТЖ выкручивался, как мог, а мог он в соответствии со своими когда-то выработанными приёмами слабовато. В основном пытался свалить большинство провинностей на своих заместителей, утверждая, что в таком-то и таком-то случаях его в редакции не было – по причине важных командировок. Однако, этот фокус не прошёл – Пельше, как бывалый латышский стрелок, решительно его оборвал:

Командир роты отвечает за роту, даже когда его нет в роте!

И потом начал его валтузить по поводу уже упоминавшегося «Кубинского кризиса» – оказалось, что эта их «операция» обернулась международным партийным скандалом – кубинцы поделились своим возмущением с Пономаревым – секретарем ЦК, ведавшим, как уже было сказано, связями с братскими компартиями… ТЖ вякал что-то несвязное, «оттягивал в камыши» – даже ни к селу, ни к городу начал приглашать всех членов Комитета на какую-то свою очередную премьеру, что, однако, никакого действия не возымело.

Наконец наступила кульминация: Густов начал зачитывать Постановление Комитета партийного контроля при ЦК КПСС. Написали это Постановление еще за три месяца до судного дня мы с Тиграном по поручению все того же Каткова, который за время расследования всего этого дела проникся к нам абсолютным доверием и решил использовать наш журналистский опыт для составления заключительного документа. Запомнился один любопытный момент – когда он читал наше еще черновое произведение, то споткнулся на словах: – Вызывает удивление, что…. Посмотрев на нас с улыбкой, сказал:

– Это надо вычеркнуть, у нас уже давно ничего не вызывает удивления…

Получилось так, что постановление это мы писали в мой день рождения, да не простой, а золотой – мне в этот день исполнялось ровно пятьдесят лет! Освободились мы уже вечером и поехали ко мне, где нас ждали самые близкие мои люди – мама, жена, отец, приехавший на этот юбилей с Украины, и мой друг – Эрвин Бекир, немецкий журналист и писатель – из ГДР. Мы с ним были единомышленники – в 1957 году меня послали сопровождать в поездке по стране двух немецких журналистов – его и Арно Шмуклера. Путешествие это длилось четыре месяца, и мы как работники идеологического фронта, естественно, не могли не говорить на политические темы и не обсуждать текущую политику и всё, что происходило в стране и в мире. К социализму мы относились, в общем, положительно. Но как его строят у них и у нас, нас не устраивало – мы видели многие перекосы и глупости, были с ними несогласны. Советское руководство норовило везде насаждать свою идеологию и миропорядок. В результате в 1953 году произошло восстание в ГДР, а в 1956 – за год до нашей поездки – в Венгрии. И там и там кровопролитно подавили танками. Нам всё это не нравилось, и мы размышляли о том, что ждет дальше наши страны и ничего утешительного придумать не могли. По возвращении в Берлин Арно вскоре перебрался в Западную Германию, сказав на прощанье друзьям, что социализм ему нравится, но не нравится, как его строят. А вот когда построят – он вернется… Я как-то спросил у Эрвина, как произойдет объединение Германии, ведь положение с расколом на две части неестественно, и не может продолжаться вечно. Он ответил, что это решится историческим путем. Так оно впоследствии и оказалось. Но решилось это только через тридцать лет… Стена рухнула, мы встретились с Арно, и жизнь нас снова объединила. Словом, повторюсь – мы были единомышленниками, и нам было легко вместе работать и общаться. И по жизни мы понимали друг друга, и имели общий взгляд на то, что происходило на свете…

Так мы и отметили это событие – в тесном и теплом кругу. В редакции же, вопреки традиции отмечать все круглые даты, никто даже слова не проронил об юбилее их «генсека», как меня до того в шутку называли. Всем стало уже не до шуток. Тигран Айрапетян заведовал в «Огоньке» отделом фельетонов.

Иногда мы с ним работали в паре над каким-нибудь материалом. Самым «громким» из них был фельетон с продолжением – «Раки казнокрады» – в нем шел разговор о крупном воровстве в Краснодарском крае. Хищения осуществлялись главным образом через предприятия местной промышленности и, в частности, через Выставку достижений краевого хозяйства. В какой-то момент мы ухватили нить, которая тянулась в Москву. Да не куда-нибудь, а в самоё Политбюро… Так как ниточка эта вела к одному из дружков нашего главного редактора, мы решили пойти обходным путем. Там, в Краснодаре, мы встретились с собкором «Известий» Славой Дармодехиным и предложили ему действовать сообща. Он переговорил с Аджубеем, который тогда был главным редактором газеты, и изложил ему суть дела. Однако, Аджубей связываться с Политбюро и лично с товарищем Полянским, отказался. В результате мы эту нить отрезали и довольствовались малым – свалили начальника краевого УВД полковника З… Последствия этой операции были вполне в духе времени – сработала СИСТЕМА. Через пару месяцев З. уже был пригрет Медуновым – стал главным культуртрегером города Сочи… Еще через несколько месяцев он уже был каким-то начальником в Управлении Новороссийского КГБ, а через пару лет появился в Москве в генеральском чине и в должности начальника столичной ГАИ…

Завершилось заседание Комитета партконтроля вынесением Софронову строго выговора, но без занесения в личное партийное дело, хотя вначале предлагалось туда его вписать. Как я потом понял, тут сработала та же СИСТЕМА – откуда-то сверху пришло предложение – выговор дать без занесения, а отдел пропаганды освободит его от руководства журналом, в сумме это будет достаточное наказание. А дальше пошло по Булгакову – помните, как Коровьев предложил Иванушке крикнуть «караул»? Иванушка крикнул, а негодяй Фагот даже рта не разинул… Так и тут – Комитет свою часть дела сделал, а отдел пропаганды – нет… Дотянулись длинные руки – Шолохов, который все эти месяцы ТЖ не принимал, и даже на его телефонные звонки не откликался, убедившись, что того из партии не исключили, и опасность миновала, позвонил Кириленко:

– Надо отнестись по доброму к большому русскому писателю, дать ему возможность спокойно работать…

Кириленко позвонил в отдел пропаганды:

Пусть работает дальше.

Это уже был приказ. Вот так обманули Комитет партийного контроля, как говорится, оставили его на бобах… А ведь они так хорошо всё распланировали и провели. Заседание прошло без сучка, без задоринки, и, влепив подсудимому взыскание, все облегченно вздохнули и завершили это обычным ритуалом – был подан чай с лимоном, да еще и с баранками…

Мне это напомнило одно место из романа Алексея Толстого «Петр Первый»: там бояре в думе обсуждали какой-то заковыристый вопрос, и, решив его, «от облегчения пустили злого духа в шубы…».

Результаты этого многомесячного марафона можно оценивать с разных позиций – конечно, «строгач», вынесенный Комитетом партконтроля тогда считался суровым наказанием, но практического значения не имел – раз без занесения, то было оно чисто ритуальным. И спроворили его таким с дальним прицелом – приближалось семидесятилетие «подсудимого», и снятое к тому времени взыскание не явилось препятствием для награждения его звездой героя соцтруда, о чем они заранее позаботились. И к тому же он остался на своем посту, отделавшись легким испугом и пожертвовав самой мелкой рыбешкой – уволен был Черноблатский, избранный стрелочником. А он и роли-то никакой в редакции не играл, разве что добывал разный дефицит… Но для нас – боевой огоньковской пятерки это была все-таки победа, предельно возможная в рамках той самой СИСТЕМЫ.

Ведь силы были неравные – у них всё: административная власть, кремлевская вертушка, деньги, издания, публикации, командировки, круглая печать, скрепляющая любое беззаконие, любую подтасовку, связи в верхах («в сферах») и полное отсутствие сдерживающего фактора – совести. К тому же лгуны они были патологические. А против них стояли мы – безоружные и обремененные химерой, именуемой совестью. Мы тогда считали, что они по своим убеждениям ничем не отличаются от фашистов. При всем при том мы вынуждены были действовать тайно – точно не они, а мы творим бесчинства. Они – это агрессивно-послушное большинство, как это было потом сформулировано, уже при перестройке.

За своё многолетнее командование журналом Софронов – он же Отпетов, он же ТЖ (толстый жулик) провел изощренную селекцию – большинство талантливых людей ушло – они потом стали известными, даже прославленными журналистами и писателями, ничтожная часть коллектива устояла и не предала принципов чести и благородства, но подавляющее большинство устраивала жизнь в унижении – это ведь понятие нематериальное, зато блага-то, получаемые за это вполне материальны, реальны и ощутимы. Они, эти людишки, и не хотят, чтобы их спасали, как видимо, не хотели этого беспринципные лакеи, которых подобное положение устраивало, а принципы были им до лампочки ильича… И они не хотели, чтобы их раскрепощали. Но нам, меньшинству, было очевидно, что кто-то ведь должен двигать прогресс, и не только научно-технический, но и нравственный. И тут возникает вопрос – а правомерны, оправданны ли действия донкихотов, рассматриваемые с такой позиции? И донкихоты ли они? А остальные, что же – мельницы, перемалывающие жратву?

Вот об этом и попытался я рассказать в романе «Карьера Отпетова»…

Но были и реально ощутимые результаты нашей борьбы – начальственное хамство прекратилось, литсотрудники и фоторепортеры стали больше зарабатывать – бесконечные публикации главного редактора завершились, и он даже не делал попыток их возобновить… До самого своего ухода на пенсию.

Впрочем, был еще и «побочный» результат: его тут же сместили с двух, как бы «общественных», должностей – из руководства Олимпийским Комитетом и Комитетом солидарности стран Азии и Африки, которые он возглавлял долгие годы. А это – бесплатные поездки на Олимпийские игры и командировки для укрепления связей с «туземцами», как он сам это называл.

Поговаривали, что он при этом выполнял и кое-какие деликатные задания соответствующих организаций.

А на пенсию не он ушел, а его ушли. Произошло это следующим образом – началась перестройка, вернулся из канадской ссылки Александр Николаевич Яковлев, которого тут же назначили заведующим отделом пропаганды ЦК КПСС. Занялся он сразу же кадрами и запросил «Дело» Софронова, состоявшее, как нам уже известно, из шести томов. Как мне рассказали, изучал его довольно долго и послал бумагу в секретариат ЦК – на снятие. Но снимать его выпало ему самому, потому что его быстренько сделали секретарем этого самого ЦК.

Вызвали на Старую площадь одного из софроновских замов и заодно – партсекретаря, коим было указано – известить его, чтобы завтра к десяти утра он был в редакции, потому как придут его освобождать. Приехали они в редакцию, заперлись в кабинете и стали думать, как бы ему это сообщить – хоть и снимают босса, а всё же страх перед ним не позволил им вот так сразу пойти и объявить. Но деваться было некуда – превозмогая робость, отправились к шефу в кабинет. Услышав такую новость, он тут же схватился за вертушку, но они ему сказали: – Просили вам передать, чтобы вы никуда не звонили, потому что решение принято и подписано на самом верху…

Наутро пришли два цэковских клерка, выдавили сквозь зубы слова благодарности за долгую работу и пожелали всего доброго. На том и кончилось его огоньковское царствование.

И через короткое время в его кабинете уже восседал Коротич…

30.06.2011.

Приложение 2

Комментарий к роману «Карьера Отпетова»

Надиктован на аудиокассету в ноябре 2008 года. Переведен в компьютерный текст в ноябре-декабре 2010 года Галиной Клеймёновой – верным другом и помощником автора.

Через много лет: В этом комментарии указываются страницы по машинописи, а я перевёл потом текст на компьютер, и страницы, естественно, переместились. Поэтому следует ориентироваться на близкие куски текста, что, как мне кажется, не слишком сложно.

Моему дорогому другу и сподвижнику Серёже Боброву, спутнику на стезе БУЛГАКОВЕДЕНИЯ презентую эти комментарии к моему давнему роману «Карьера Отпетова».

Ну, во-первых, откуда вообще возникла идея этого романа. Я многие годы работал в журнале «Огонёк», и главным редактором там был такой писатель, драматург, поэт и проч. Анатолий Софронов. Я убедился за годы работы в журнале, что этот человек был абсолютно бездарный, что это просто графоман с большой дороги. И вообще его биография весьма грязная, потому что он во времена Сталина был секретарём Союза писателей и участвовал в погромах многих приличных творческих людей.

И вот я как-то не собирался ничего об этом писать, и вдруг в году 1973 наткнулся в сборнике заявок на книги для издательств (выходил такой сборник) на заявку издания книги о Софронове под названием «Принадлежит России» Причём эту книгу заявила одна из софроновских прихлебательниц, которая заведовала отделом искусства в «Огоньке».

Я тут же подумал, что тут что-то не то, и вообще как он может принадлежать России, и какая о нём может быть книга. И мне захотелось написать просто памфлет, небольшой такой, по поводу этого дела и рассказать о бездарном писателе, но я решил перенести действие в древнюю Грецию и придумал название памфлета «Принадлежит Элладе». Тогда же родился и псевдоним для этого писателя – Отпетов (это как бы его настоящая фамилия) – и его литературный псевдоним – Антоний Софоклов, что очень похоже на оригинал.

Но памфлет не состоялся, а появился роман «Карьера Отпетова». Почему Отпетов – это становится ясно уже в самом начале романа. Кстати, упомянутая дама – заявительница и прихлебательница – выведена мною в романе под именем Минервы-Толкучницы. Настоящее имя дамы я открывать не буду.

Почему не состоялся памфлет? Потому что я тогда подумал: ну что ж, я здесь (т. е. в «Огоньке») работаю, никаких мер я против него не принял, пальцем не пошевельнул, чтоб его разоблачить, а тут вдруг взял и написал памфлет.

Но через несколько лет у меня произошла с ним стычка, а потом произошла битва настоящая, и тогда я понял, что я имею моральное право это написать. И вот я решил, и даже сначала не решил, у меня только идея была… Я взял отпуск (у меня их было два неиспользованных) и поехал к своему другу на дачу. Там я начал писать книгу для детей, мне обещали её опубликовать, и, получив за неё деньги, я мог бы продержаться год – два, пока не найду другую работу, т. к. из «Огонька» надо было уходить, обязательно уходить, потому что там мне уже было невтерпёж. Ну и стал я писать эту детскую книгу. По-моему, недели две я её писал, это было путешествие по Европе на машине. И вот в какой-то момент утром взял, отодвинул в сторону эту детскую книгу и начал писать «Карьеру Отпетова».

Вот так начинался этот роман. Это был 1977 год, и в это время я уже долгие годы был под впечатлением романа Булгакова «Мастер и Маргарита», поэтому с самого начала моего романа там уже начинают появляться какие-то связки, какие-то ссылки на этот роман. Это для меня было очень важно, и меня очень грело. Я думал, что вот и моего «Отпетова» надо бы написать в таком же духе как «Мастер и Маргарита», Но с другой стороны, я подумал, что такая книга уже существует и в таком духе писать уже просто нельзя. Но так как я собирался писать о явлении абсолютно абсурдном, то я и решил делать форму романа абсурдной. Но потом опять-таки подумал, что ничего хорошего из этого не получится.

Тогда я стал придумывать, что мне делать, и придумал свою форму романа. Он должен состоять из совершенно разных по стилю кусков, т. е. каждый кусок должен быть написан в своём стиле. В одном месте это как будто бы пьеса, т. е. всё расписано как в драматургии, в другом месте это просто целая поэма, в третьем месте просто повествование, где-то такие приключения, т. е. каждая часть, каждый кусок, можно сказать, написан по-разному должен быть. Так я задумал. И я стал советоваться со своим давним приятелем и коллегой Женей Велтистовым, хорошим, кстати говоря, писателем, который из «Огонька» потом перешёл в журнал «Кругозор» главным редактором, а затем вообще оказался в ЦК партии, где он курировал телевидение. Я ему рассказал мою идею. Он сказал, что действие нужно перенести куда-нибудь в районный масштаб, чтоб мне, как говорится, холку не намяли.

Но я ему сказал: – Знаешь, районный масштаб – это опять про сантехников что ли, про домоуправов писать… И в тоже время я понимал, что я не могу напрямую писать, что это про советское время, про советское учреждение и т. д.

И тогда явилась у меня идея сделать так, чтобы действие происходило в какой-то церковной епархии, но это, конечно, не должно быть ни православие и никакая другая религия, т. е. я не должен был обидеть никакую религию. Скорее это должно было иметь просто некий религиозный подтекст. Это давало возможность ввести необычную лексику, что для такого романа было необычайно ценно. Вот я и решил, что действие происходит в какой-то епархии, которая относится к правословию, а не к православию.

Потом где-то уже в конце буду рассказывать и комментировать, почему правословие, и что это должно для меня обозначать. В общем, я начал писать этот роман и писал его три года. Закончил я его в 1980-м году за два часа до начала Московской Олимпиады, после чего пошёл к своему приятелю – у него был цветной телевизор, у меня ещё не было, пошёл к нему смотреть олимпиаду. Вот так рождался этот роман, так он начинался.

Году примерно в 1978-м или 1979-м у меня появился эпиграф, общий эпиграф ко всему роману. Мне подарили книгу о древних философах, и я там нашёл очень интересную цитату, которую использовал как эпиграф, что государства погибают и т. д., т. е. за 11 лет этот эпиграф предсказал развал Советского Союза, гибель этой страны, в которой всё это происходило. Ну, а потом свои эпиграфы были уже в каждом разделе, но о них мы будем говорить потом.

На странице третьей романа я себе позволяю немножко, как говорится, поиронизировать над нашим бытом, над нашим питанием, какие у нас котлеты были, какое молоко, какая вода, в общем, на чём основа нашей жизни зижднлась.

Потом далее на сноске к стр. 9 я разбираю количественный состав поэмы «Чао», которую я написал, породируя софроновскую «Поэму прощания». Поэму свою он написал, когда умерла его жена, но это ещё будет дальше. Дело в том, что некоторые, прочитавшие мой роман, говорили, что это очень длинная поэма. Я им возражаю, ну какая она длинная? И вот тут я показываю, какова была первооснова, которую я пародирую. По сравнению с софроновской моя поэма очень короткая, а он как графоман расписал это так, что читать нет возможности. А издавалось это отдельной книжкой стотысячными, если не больше, тиражами, Т. е. это был абсолютный кошмар.

Но даже кто-то советовал… Лидия Яновская советовала вынести, может быть, всю эту поэму в конец книги, как приложение, как сделано у Пастернака в «Живаго». Но когда Абрам Вулис прочитал, он сказал: «Всё на месте, ничего не трогайте, и пусть будет так, как есть. Я буду читать всё, что вы будете писать». – так сказал Вулис.

Свою пародийную поэму я состряпал, в основном, в метро по дороге на работу и обратно, т. е. я держал софроновскую книгу и писал на неё как бы свой подстрочник, причём была хитрость такая – во-первых, это не должно было быть лучше, чем у него, а у меня всё время получалось лучше и приходилось «ухудшать», и, во-вторых, нужно было сделать так, чтобы ни одна строчка не была точной копией его строчки, чтобы он не смог ко мне придраться, что это издевательство, и чтобы не потащил меня в суд. И я бы сказал: «Покажите хоть одну строчку, которая совпадает с его строчкой. Ни одной. А раз не совпадает, значит, это же не то.

Начиная с 10-й стр., я там запускаю длинные рассуждения трёх иксов, трёх якобы авторов этой книги. Это такая игра была мне нужна, потому что потом перекликается с какими-то другими вещами, и люди, чтобы разобраться, должны возвращаться обратно и перечитывать, иначе так с ходу не запоминается, а когда перечитываешь, до человека всё это доходит. Этот приём чужого авторства, якобы найденной рукописи, очень широко используется вообще в литературе. Поэтому и я там привожу пример и Пушкина, и кого-то ещё, и Гоголя. Это подставное авторство. Якобы. Ну, есть такая литературная игра, которую я принял и думаю, что тут она ничему не помешала, но в этом был для меня определённый смысл.

Цитата, которая начинается на 16-й стр. и переходит на 17-ю, о том, что и до нас были люди, которые писали и т. д., и т. д… Эта цитата взята из книги Егора Яковлева «Встречи за горизонтом». А в конце 18-й стр. я цитирую Мустая Карима, который сказал как-то: «Я не такой дурак, чтоб у меня всё было хорошо». Когда Мустай Карим прочитал это моё произведение, он сказал мне: «Ты очистился», потому что он знал всю эту историю, возню там в «Огоньке» и мою борьбу. И потом он сказал: «Но ты знаешь, это никогда не будет напечатано». Он свято верил, что советская власть вечная и, конечно, не мог предположить, что она рухнет, хотя он критично относился ко многому.

Но, как мы видим, она всё-таки исчезла, и теперь можно, если есть деньги, издавать, что хочешь и сколько хочешь, запросто. А тогда это была страшная крамола. Но об этом я ещё дальше буду рассказывать.

Возникающий на стр. 21 некий Боб Кавендиш – это выдуманное лицо, никакого Кавендиша на самом деле не было. Я его придумал для того, чтобы иметь такого резонёра, который бы мне объяснял вот здесь эту историю с Библией, что там есть, чего там нет, какая разница в изданиях.

На стр. 37 сказано, что книга пошла по 20 кг. за талон. Имеются в виду килограммы макулатуры, которую в те времена, когда издавался Софронов, люди собирали и сдавали, и получали в обмен некие талоны, на которые можно было купить какую-нибудь хорошую книжку достойного писателя.

На стр. 41. Это второй титул в книге. Здесь обозначены два эпиграфа и три якобы автора. Ну, с Симеоном Полоцким всё понятно, а вот второй эпиграф «Правда в конце концов всегда всплывает, хотя иногда и кверху брюхом» – Ланруж Лидокорк, 2-я половина XX века. Если читать обратно Ланруж Лидокорк – получается Журнал Крокодил. Откуда я это и списал.

Теперь вот эти три якобы автора, почему они у меня? Халомон Бахмелюк. Халомон – это безусловно Соломон – мудрый. Бахмелюк – это было моё прозвище, когда-то во время военной службы я в самодеятельности читал со сцены басню Михалкова «Заяц во хмелю» и видимо по какой-то непонятной рифмовке меня прозвали Бахмелюк.

Хиросим Добропас. Добропас – это понятно, это добрый человек. А Хиросим – напоминание о Жене Велтистове. Его звали Евгений Серафимович, а мы его звали Хиросимычем. Так что Хиросим – напоминание мне о Жене Велтистове.

А Харон Антисоф – во-первых, антисофист, а во-вторых, антисофроновец. Харон – это понятно, это тот, кто перевозит на тот свет, поэтому это как бы могильщик. Вот такие тут были подкладки.

На стр. 48 появляется название «Неугасимая лампада». Так вот, это у меня название журнала, о котором идёт речь. Под ним, конечно, подразумевается «Огонёк»

Теперь на стр. 49 внизу идёт речь о присвоении чужих произведений. Тут у меня намёк на «Тихий Дон» Шолохова, потому что вот внизу «вздрагивай потом от всяких шорохов». У меня за этим запрятан Шолохов. «…И корячься весь остаток дней, доказывая…» и т. д. И тут дальше в начале стр. 50 – как старались доказывать, там жуткая путаница, враньё с этими рукописями. Я когда-то этим делом специально занимался – это такая туфта жуткая. Так что «Тихий Дон», я убеждён, конечно, написан не Шолоховым.

На стр. 53 такой эпиграф «Часто люди не понимают…», и далее «…кукольник, народный артист СССР середины XX века…» – это имеется в виду Сергей Образцов, это его цитата. Я не хотел тут его называть, по-моему, он был жив тогда, и я назвал его просто кукольником.

Затем на стр. 59 говорится, что могут загнать за Можай, или, того хуже, «динь-бом». Здесь имеется в виду песня:

Динь-бом, динь-бом, слышен звон кандальный,

Динь-бом, динь-бом, путь сибирский дальний,

Динь-бом, динь-бом, слышно там и тут,

Нашего товарища на каторгу ведут.

Вот что под этим подложено.

Стр. 62. Здесь внизу сказано, что такую даже придумали профессию – землеустроитель, что они всё шастают, а на земле как была неустроенность, так и осталась. Мой друг Олег Куприн прочитал это и сказал: «Немедленно убирай! Ты понимаешь, тебя тут же объявят диссидентом № 1, потому что первая профессия Брежнева – землеустроитель, и здесь усмотрят криминал». И мне пришлось эту страницу изъять, и эту фразу заменить. И эта страница лежала. И когда умер Брежнев, я вернул эту страницу на прежнее место.

Стр. 63. Вот тут идёт речь о том, что Отпетов – это видно из заглавия… Почему называется именно «Карьера Отпетова» – это я взял специально название пьесы Софронова «Карьера Бекетова», и она абсолютно рифмуется с «Карьерой Отпетова». А ему за его пьесу, за его «Карьеру Бекетова», капитально накостыляли, он чем-то начальству не угодил, что-то было не так, ему врезали. И тогда он эту пьесу перелопатил, и у него это стало называться не Бекетов, а Бекешин. А я использовал название его пьесы, за которую его выдрали.

На стр. 64 я ссылаюсь на одного известного всему миру писателя, который сказал, что перед судом своей совести не дрогнет лишь тот, кто облекает себя в броню лжи и т. д. Мне кажется, что это Гоголь, Сейчас я даже не помню, у кого я взял эту цитату.

Внизу 64 стр. говорится, что действие происходит в Щавельевской правословной епархии. Щавельевская – потому, что редакция наша располагалась в Москве у Савёловского вокзала, т. е. не Савёловская, а Щавельвская. Это вот такая перекидочка.

Стр. 65. Тут, где действующие лица. Так вот у меня эти фамилии, имена и прозвища абсолютно рифмуются с настоящими. Но я их называть никого не буду, потому что не надо создавать синдром Герострата. Не дай, Господи, чтоб их потом кто-то вспоминал. Но кого-то я назову, кто имеет особое значение, например, Митридат Лужайкин, серый кардинал. Подразумевается член Политбюро Дмитрий Полянский. Это был друг Софронова. Он звонил по театрам по всей стране и говорил главным режиссёрам, что надо поставить такую-то, такую-то пьесу Софронова. Те, конечно, ослушаться не могли, потому что назавтра они уже не стали бы главными режиссёрами. Вот такой способ использовался.

И тут названы три критика-ведуна – Клыкастов, Летописцев и Уклейкин. Их прототипы – Зубков, Пименов и Лейкин. Это те, кто везде в своих рецензиях прославляли это софроновское барахло. А он их за это пригревал, печатал, всячески ублажал, и они имели тут хорошую кормушку.

На стр. 66. Маруся из действующих лиц. Маруся – это героиня, которая появится дальше в очень большом куске. На самом деле под этой Марусей я подразумеваю некую Раю, она же Лариса Коробова – моя большая помощница, храбро сражавшаяся вместе со мной против всех гадов. Потом мы дружили, она познакомила меня со Стругацкими, но об этом я расскажу уже потом. Тут дальше есть ещё действующие лица – например, есть такой Питирим Укатов, сотрудник комитета партийного контроля ЦК, который вел расследование дела Софронова. А Стрелец – Магистр Правёжного приказа – это Пельше, который возглавлял этот Комитет партийного контроля, и на разборке этого софроновского дела вливал Софронову капитально. Тут есть некоторые действующие лица, которых в романе не оказалось, потому что планировалось их появление во 2-ой и 3-ей частях книги, которые были уже расписаны по главам, вот там они должны были действовать Но, т. к. до этих частей книги дело не дошло, эти имена оказались просто упомянутыми, они не принимают участия в действии. Конечно, для нынешних читателей, да и того времени, эти имена значения не имели, да они их и не знали, но для меня они прозрачны, потому что я их списывал буквально с натуры. В книге присутствуют их лексика, их идиотские выражения. Мне ничего не пришлось придумывать, потому что они сами несли такую ахинею, которая очень хорошо вписывалась в ткань романа.

Вот на стр. 66 звучит их лексика, их выражения: «Стакан освобождай, дистрофик!» и прочие бытовые выражения и высказывания. А насчёт того, что Софронову на Динамо покупали два билета, это точно, потому что для его гигантской задницы одного места на трибуне было мало. И чтобы он там не теснил соседей, ему покупали два билета.

В конце стр. 71. Идёт разговор. Одна говорит: верблюдок, да не верблюдок, смеётся другая. Здесь под словом верблюдок, подразумевается выблядок.

На стр. 72 встречается выражение «галиматню прёшь» Это я подслушал в жизни: на Мосфильме один вахтёр говорит другому: «да что ты галиматню прёшь».

Стр. 73. «Единоверец и она из одного Люстдорфа». Это Шланген и мамаша Отпетова Анамалия, которую я слепил из двух имен – Анна и Амалия. На самом деле в жизни её звали Адель. И Анамалия и, похоже, Амалия, были немки. У Амалии фамилия не Шланген, а Ланге. Здесь же уже появляются немецкие словечки, и мелькает намёк на немецкое происхождение.

На стр. 74 начинается разговор о папашке Отпетова (Софронова), говорится, что он ходил в чёрном плаще с красной подкладкой, т. е. имеется в виду, что он палач. Отец Софронова в буквальном смысле палачом не был, он был прокурором Войска Донского и под расстрел отправлял огромное количество простого народа – и большевиков и небольшевиков. Потом боялись, когда власть переменилась, что под угрозой оказался сам папашка. Когда он сам родился, он был спрятан где-то под мусором, там вырос, а потом на этом месте появился завод и т. д.

Дело в том, что когда люди говорили между собой о происхождении Софронова, так сказать, люди интеллигентные, то обычно говорилось: ну, этот родился под станком. Потому что он выковал себе пролетарскую биографию. А произошло это так. Когда вот эта власть-то переменилась, его как-то надо было легализовать. Мамаша устроила его на завод сначала курьером, чтобы он имел рабочую биографию. В то время можно было продвигаться только с рабочей биографией, а т. к у него с происхождением было не всё в порядке – мать немка, а отец прокурор Войска Донского, его надо было как-то выводить под другую марку. Вот и появилась легенда, что он родился под станком. А завод назван Госсвечмаш (в романе), а на самом деле это Ростсельмаш. Итак он пришёл не Ростсельмаш работать сначала курьером.

В биографии Софронов всегда хвалился, что он на Ростсельмаше чуть ли не родился, вырос.

Далее насчёт шнобелевской премии – имеется в виду, конечно, Нобелевская. Тогда этого определения – шнобелевская – ещё не было, это сейчас оно в ходу и на слуху. А это моя тогдашняя придумка – шнобелевская.

Далее у них идёт переговор: мен, мен, где безмен? Это была такая деревенская игра в Рязанской области, где я жил мальчишкой. Там дети становились по четырём углам в срубе. Один водил и подходя к одному из играющих, говорил: «Мен, мен, где безмен?» А тот отвечал: «У соседа, постучи». И вот они ходят, перебегают как в игре в салочки. Я использовал эту деревенскую игру.

На стр. 82. В синодалке вылизал не одному Лужайкину. Лужайкин – опять Дмитрий Полянский. В данном случае «мен – мен, где безмен?» имеется в виду – я тебе, ты мне, так сказать, натуральный обмен.

От стр. 84 и дальше идёт сцена в прививочном пункте. Это не выдумка, это действительно было. Софронову надо было ехать в какую-то жаркую страну, и надо было делать прививку. Так он вместо себя послал на прививку своего прихлебателя. У меня в романе он числится Черноблатским. «Заместитель» Софронова по прививке страшно боялся уколов, но деваться было некуда, и он пошёл делать не свою прививку, назвав себя Софроновым, т. е. подставил свою задницу за Софронова и не просто так. Это был человек, писать не умеющий, но были негры, часто опальные журналисты, которые на чём-то погорели, и их не печатали. А есть-то надо. И они за него писали всякие произведения и репортажи и всё, что угодно. И всё написанное ими публиковалось под его именем. Он оплачивал их труд, люди получали пропитание, а он славу. И таких людей было немало. Не будем уж говорить, что он в соавторстве с некоторыми огоньковцами выступал под своим именем на страницах журнала.

Стр. 88 Наш классик, который говорил, что прежде чем сесть работать, он идёт в сортир и хорошенько облегчается. Этот классик, между прочим, Алексей Толстой, но он говорил об этом немножко в других выражениях.

Стр. 88д. Тут написано, что один мой знакомый все свои сведения почерпывал в основном в сортире из обрывков газет, где он там чего-то вычитывал. И это действительно был один немецкий журналист, который говорил: «самые главные сведения я почерпываю в газетах, которые смотрю в сортире».

И далее с переходом на стр. 88е говорю об одном известном писателе, у которого в туалете стояла полка с книгами, которые он читал. Это действительно так – в доме Хемингуэя на Кубе рядом с унитазом полочка такая, этажерочка маленькая и там стоят книги его любимые, когда он там в сортире заседал, эти книжечки подчитывал. Т. е. это действительный факт. Я там даже снял этот интерьер. На той же странице говорится, что он ехал в печатный приказ или Догмат-Директорию. Печатный приказ – это отдел пропаганды ЦК, куда он время от времени наведывался. А Догмат-Директория – идеологический отдел ЦК, так сказать, партийная верхушка.

Стр. 89. Тут описывается сцена, как он садится в автомобиль. Это буквально списано с натуры, именно так он впихивался в автомобиль. Он был неимоверно здоровенный по своим размерам. Я просто неоднократно видел его усаживание в автомобиль. И я просто всё это описал.

Стр. 91. Здесь мне надо было сделать вместо редколлегии бредколлегию. Тут же я придумал слово бредума. Думы тогда не было, а было исторически у дьяков. У нас в быту не применялось. Так что я по тем временам придумал новое слово.

Стр. 93. «В корне пресекает малейшее недовольство и пессимизм, как, впрочем, и всякие попытки лихачества и удальства». Это я когда-то на Урале в автохозяйстве каком-то увидел, как на плакате было написано: «В корне пресекай всякое проявление лихачества и удальства». Я тогда записал, не зная зачем. Вот оно мне здесь и пригодилось. Вообще я тут довольно точно описываю их взаимоотношения, что они друг о друге думают, на самом деле они так и думали и даже говорили.

Прототипа Верова-Правдина нельзя было даже по выходным и праздникам отодрать от бумаги. Был такой старательный, что даже когда был в отпуске, попросил меня – я был у него заместителем, – чтобы я ему привёз в дом отдыха газету с какими-то директивами ЦК по поводу какой-то пятилетки, чтобы он успел понаделать из этого разных тем.

«Если делать, то делать по большому» – это такая была шапка когда-то в «Комсомольской правде» – так все считали, и я считал, а оказалось, что это было в газете «Советская культура» – заголовок статьи Веры Марецкой – «Мечтать по большому!». Эту ошибку мне поправил Олег Куприн…

Стр. 101 внизу. Поговорка латинская в русской транскрипции: фортуна нон феникс ин манус нон теннис. Это переделанная студенческая поговорка, где нон пенис, а не феникс.

Стр. 102. Ещё в Иноке её звали Толстоджапый вездеход. Инок – «Комсомольская правда»., где она до этого работала, и там её звали толстожопый вездеход. Но я её сделал толстоджапый, потому что к нам она поступила после Джапан, т. е. из Японии, где она жила какое-то время при своём мужике, который был каким-то начальником в посольстве или торгпредстве. Так вот, она была три года в Японии, а потом ещё три года в Остром Райхе, т. е. в Австрии. Т. е. в Австрии она побывала, но по-немецки так знала, что нужен был переводчик. Мне приходилось её переводить где-то в командировках. Так что тут ничего не сделаешь – такие уж были люди.

И где-то сказано внизу тут: «что плотник супротив столяра». Ну, это в «Каштанке» у Чехова было сказано. А дальше в конце идёт: «всё равно как что два пальца обсосать», а в то время было очень в моде выражение «всё равно как два пальца обоссать».

Стр. 103. «Чтобы волки были сыты, а овцы целы, надо чтобы волки съели пастуха». Тут разговор идёт о том, что эта Чавелла….. На самом деле имя было другое, но похожее, и она в своём отделе подъедала своего заведующего и таки подъела она его. У него фамилия была Пастухов, и вот тут я и сделал, что волки съели пастуха. Огоньковцы это сразу узнали, а для другого читателя это не так уж и важно.

На стр. 103 внизу – тут трудовая синдикация. Под этим у меня обозначен местком.

Стр. 106. Под Сергием Низоцким подразумевается Сергей Высоцкий. Это была такая жуткая сволочь. Он работал в газете «Социалистическая индустрия» и организовал там подлейшую компанию против Твардовского и «Нового мира». Он отыскал где-то в Подольске то ли токаря, то ли слесаря героя социалистического труда, и от его имени было написано письмо, которое оскорбляло Твардовского и всю линию «Нового мира». Это было безобразное дело, поднялся скандал на уровне Союза писателей. Кое-как потом этот скандал замяли, а Высоцкого назначили главным редактором журнала «Человек и закон». Отсюда идёт – грешный человек и журнал «Закон Божий».

Вот они и говорят, что он Творцовского (Твардовского) удантесил, т. е. короче говоря, он его там всячески осквернил.

Но потом произошло такое явление, когда народ откачнулся от этой «Советской индустрии» и прикачнулся к «Новому миру». И вот тут и говорится: смотрите, что они в журнале «Божий мир» тиснули. Подаёт ему толстый журнал, тот читает:

Он беллетрист, а мордой сотский.

В делах палач, в словах Гапон –

Серж Искандерович Низоцкий,

Ни человек, и ни закон.

Это я придумал, конечно, эту эпиграмму, и это она даже в моей книжечке «Скоро ёжики проснутся» приведена. Ну вот.

109. Литерная епархия – это имеется в виду что ли Союз писателей, или какое-то высшее литературно-идеологическое учреждение.

Ещё стр. 110. На Афишкина пародия. Где? В «Божьем мире». Отречёмся от «Божьего мира»! В пародии говорится, что нажимают на психотерапию, а также на терапию психов и благодарят за то, что мы его печатаем. Это была пародия Сан Саныча Иванова на Афишкина. Надо бы привести её. Это очень хорошая смешная пародия, но её надо найти.

На 111. Афишкин….. «А по-моему, это где-то выходит за рамки здоровой критики». Это у нас была целая компания такая письменная против «Огонька», через ЦК организованная. Когда пришло это письмо от одного скульптора, что он возмущён стихами в «Огоньке», Афишкин ответил, что «это где-то выходит за рамки здоровой критики». Т. е. эта фраза взята с натуры.

Здесь же, что назначен новый редактор в «Божий мир» Гесиод Симон из Тьму-Таракани. Ну это Константин Симонов, рождённый в Тьму-Таракани. А Гесиод – был такой древний литератор, которому я просто Симона подставил, чтобы как-то пристроить его.

На 112 внизу. Здесь вот начинается разговор – это просто списано с редколлегии, на которой всё это происходило. Софронов очень болезненно относился к материалам, относящимся к театру вообще, потому что для него это была главная кормушка. А здесь шёл материал, где предлагали театр Лучеферул из Молдавии. И дальше он спрашивает, какой спектакль? Ему говорят: «Антигона». Так и было. А он говорит: «Это современная пьеса?» Ему отвечают: «Классика». А он говорит: «Я молдавской классики не знаю». Вот это его подлинные слова. Ну и дальше пошло….

Далее на стр. 114 разговор о фотографе Михаиле Архангелове. Это интересная фигура. Михаил Архангелов потому, что он был очень сильный антисемит. Фотограф-то он был неплохой. Такой, можно сказать, ограниченный человек. И он придумал создать в Сасове Рязанской области свой мемориальный музей ещё при своей жизни. И вот в Сасово посылал материалы. Короче говоря, он организовал там свой личный музей. И вот об этом тут идёт речь.

На 114 тут же внизу. «Кто смел, тот и съел». На самом деле была фотография, где он был снят перед плакатом, на котором было написано: «Кто смел, тот цел».

А вот на 116 внизу идёт речь о том, что тут про рассказы с голодухи о писателях и.т.д. Тут речь идёт вообще-то о Юрии Олеше. И тут у него действительно была статья насчёт торта и т. д. и они ему припоминают «Трёх толстяков» и всё прочее, и говорят, как они его будут катать, чтобы его не напечатать только. И его, в общем, отсунуть.

На 118 внизу идёт разговор, что из этой самой литерной епархии прислали материал об Афоньке-мастере. А Афонька-мастер это подразумевается Михаил Булгаков. И тут идёт речь о том, что он написал «Записки на манжетах» … и. т. д.

На 119 идёт речь о том, как сам он вроде бы собирается писать роман. Это имеется в виду «Мастер и Маргарита». И вот они на это хотят отреагировать так, чтобы не дать ему ни писать, ни работать. И тут они думают по-своему разбирать историю божественную и тут же решают, что они будут начинать печатать произведение братьев Цвайнеров. Вообще-то это братья Вайнеры. Первоначально я хотел их назвать братья Швайнеры, но вообще они были ребята хорошие, поэтому я их не Швайнерами назвал, а Цвайнерами, потому что их двое. Они вроде бы близнецы, но они не близнецы. Ну и детектив с продолжением «Гонка за буханкой» – имеется в виду «Гонки по вертикали», где герой по прозвищу Батон… И действительно это было у них надолго, на много номеров рассчитано. А дальше идёт вопрос такой антисемитский, обсуждают, зачем нам эти живцы, зачем нам нужны эти иноземцы, и они стараются отбиться от живцов-жидов. Но Отпетов хитрый, ему они нужны, он знал, чем можно попользоваться, и так в жизни делал. Он использовал композиторов евреев и вообще всех выгодных евреев использовал. В этом смысле, когда речь шла о его личных своих доходах и личных делах, для него все были равны, он не разделял никого, всё это отметал.

На 122. «Бей китов, спасай твердыню». Это ясно, что за лозунг. Это Михаил Архангелов этим, в основном, грешил, вообще был антисемит ужасный. Не буду расшифровывать его настоящую фамилию, пусть он так и останется.

Далее появляется Юлиан Евгеньевич Сазонов. В это время в «Литературке» на 16-ой полосе шли такие хохмаческие материальчики некого Евгения Сазонова, якобы такой там автор придуманный, вроде братьев Серапионовых. Здесь подразумевается следующее: раз он Юлиан Евгеньевич, то это Юлиан Семёнов, Юлик. Он действительно был неимоверно плодовитый, неимоверно работящий, чем он себя и сгубил. Не знаю, чем он себя обессмертил. Думаю, что не Штирлицем. Не было бы никакого Штирлица, если бы не было Татьяны Лиозновой. Это она сделала Штирлица, а читать сам роман – это очень тяжело. Он также написал роман «Горение» о Дзержинском, и я ещё в вёрстке 2–3 куска пробовал прочесть и не смог – мне просто скулы сводило.

Вот ещё 123. Там внизу говорится о романе «Бурный поток». Это то, что в «Литературке» по одной фразе в каждом номере печатался роман пресловутого Евгения Сазонова. Это и был «Бурный поток».

На 124 стр. упоминается поэма Елисея Морокова «Берегись Аматёры». Я забыл, как у него это всё называлось. Это имеется в виду Алексей Марков – жуткий тип из софроновской банды – все жуткие графоманы. И он со всеми своими поэмами, и их надо было всё время переделывать. Волынка была жуткая. И однажды такую поэму предложили исправлять Кудрейке, который ведал отделом поэзии. Дальше у меня он упоминается как Кудреняк. И он отказался перелопачивать всю эту поэму, потом его выперли, и на его место поставили Афишкина. А когда Кудрейко отказывался, они стали его агитировать, что они его стихи переведут на песни, и они будут исполняться как песни. А Кудрейко сказал тогда Софронову: «Я своими песнями человечество не утруждаю».

Софронов, конечно, дико взвился, потому что это был намёк на его проталкивание песен. А Кудрейко был очень независимый человек, поэтому его потом и выкинули.

А вот откуда взялся этот Афишкин – на самом деле его прототип? Когда мы были на Кубе с Левой Шерстенниковым в командировке и нам попался очередной номер «Огонька», нет, «Литературной газеты», где была жуткая, взахлёб похвальная статья по поводу стихов Софронова, и подписано каким-то Афишкиным, скажем так, Я спрашиваю: «Лёва, это кто такой?» Говорит – не знает. Приезжаем в Москву, а он уже заведует поэзией в «Огоньке». А Кудрейку выперли.

На стр. 125 реплика Афишкина – Ах, я беспамятная собака! Для содержания оно значения, в общем-то, не имеет, просто я люблю этот всплеск, и расскажу специально для тебя, откуда я это вытащил. У Брокгауза и Ефрона есть статья «Беспамятная собака» и ее толкование – «Собака жадная до азартности» (Беспамятная – написано через Ять, а то не найдешь). А подоплека тут такая – когда готовили словарь, редактор давал задания студентам и они строгали разные статьи, а когда приходили за деньгами, то часто обнаруживали, что им денежки не выписаны, тогда они ругаться шли с этим редактором, и он хлопал себя по лбу и кричал: «Ах, я беспамятная собака!» Вот студенты взяли и протащили в словарь эту самую статейку ему в отместку. Такая вот история, не зная ее невозможно понять, что это за фигня такая! А на Афишкина – точнее его прототипа очень смешную пародию сделал Сан Саныч Иванов, я тебе ее пришлю, надо найти блокнот, куда я ее вклеил.

Еще на 125 – стихи они будут печатать Ифихенио Петушенко. Это, конечно, Евгений Евтушенко. Но стихи не его. Вот эти стишки: «Не впервой мы в этом зале и т. д. и … дешевле коньяки…» Это мы написали с Олегом Куприным для какого-то капустника. Вот я решил сюда присобачить.

На 126-й стр. в самом начале есть Андрияс Холуян, на самом деле был Михаил Андриясов, прихлебатель софроновский. Он из Ростова. Он же прихлебатель также Шолохова, он очень часто ошивался у Шолохова. И вообще это была группа писателей, там были ещё и другие, их называли «подонки» – писатели, которые живут по Дону. Все они старались взахлёб запугать Шолохова, что его хотят по «Тихому Дону» разоблачить, а они, мол, его защищают. Он их тоже поэтому защищал.

А вот с этим Андриясовым был момент, когда он принёс какой-то совершенно дикий очерк, и я начал его править. Он побежал жаловаться Софронову, что я его правлю как школьника. Софронов вызвал меня и говорит: «Знаете, вы его не правьте». Я говорю: «Вы что, хотите, чтоб он с голой задницей выходил? Пусть выходит с голой задницей, я его править больше не буду». Так он и вышел с голой задницей.

Далее на этой же странице есть туманная фраза «пропал у меня кастрат масти палевой, голова лысая». Это было просто объявление в районной газете города Нижнеудинска. Я вычитал это объявление. Наверное, кто-то скотину потерял, поэтому дал это объявление. У меня это было как бы из народного фольклора.

И тут Фарцов на Бану – это Ростов-на-Дону, естественно.

На 127 в самом начале Ксаня Кобелёв. Это был один из оформителей. Он на одной литературной редколлегии объявил, что мы в этом номере будем печатать цветные вкладки художника Кустоедова. Это его подлинные слова – Кустоедова. Вот такие были грамотеи. Ну а Литрова-Водкина это я ещё придумал и добавил.

В конце – выражение «Заладила ворона говно мороженое долбить». Это любимая поговорка моего друга детства, моего одноклассника Юрки Смирнова. Он погиб на войне. Бывало, как кто-нибудь одно и то же заладит, он всегда говорил: «Заладила ворона говно мороженое долбить».

На 128 там внизу – Минерва жалуется на свою сотрудницу Изиду Семёнову. Это была Ида Семёновна. Была такая сотрудница, которая работала в отделе искусств. Она не хотела потакать всем этим блатным делам, и всё время сопротивлялась, и у них там была такая внутренняя оппозиция. Они её тоже хотели попереть, но она умерла, может быть так нервничала, что не выдержала этой обстановки.

Стр. 130. Тут Отпетов говорит, что надо, вот, ездить, я-то вот всё путешествую – это он всё назидательно говорил на редколлегиях, на летучках. «Вот кстати, я недавно был проездом через Бердичев, и там узнал, что Бальзак в Бердичеве венчался». А Бардыченко спрашивает: «От Чебутыкина узнал?». А Чебутыкин – доктор в Чеховских «Трёх сёстрах» – всякие такие штуки, нелепости записывал. Он, наверное, Чехова никогда не читал и спрашивает: «Кто такой Чебутыкин?». Полковой доктор. А про Бальзака с его венчанием в Бердичиве – это была истина, всем известная. А для него это было открытием. Он вообще был жутко темный человек. Писал он действительно кошмарно. Но доподлинно известно, что одна такая Чавелла сказала: «Как бы я хотела научиться писать вот так как он!». На что Минерва сказала: «Чтоб так писать, надо иметь право». Это подлинная фраза. Я имею в виду прототипов.

Это стр. 131. И тут разговор у них заходит об обложке, где Богородицина задница на переднем плане. Это история такая. В «Огоньке» была напечатана обложка – прыгает девица с вышки (прыжки в воду). Красивая фотография, но ракурс был такой, что задница немножко выделялась. Из ЦК был звонок, сигнал. Что это у вас там на обложке задница на переднем плане… А это была фотография Лёвы Бородулина, знаменитого нашего спортивного репортёра. Я это обыгрываю несколько по-иному.

133 стр. в середине. Алекса Злостев: «У тебя, батюшка, не голова, а синагог». Это действительно этот самый фотокорреспондент сказал другому фотокору Яшке Рюмкину по какому-то там случаю: «Яшка, у тебя не голова, а синагог». А прототип Алексы Злостева слова «синагога» не знал, может быть, слышал краем уха, тоже антисемит был жуткий. Его так и прозвали – «Синагог», на что он даже откликался.

134. Он говорит: «Мысль мою улавливаете?» Улавливаем. Это было, между прочим, выражение одного автослесаря, который при мне чинил машину. Он всё время мне говорил: «Мысль мою улавливаешь?». Улавливаю. Это я и использовал. Ну и тут Отпетов звонит по вертушке, чтобы утрясти дело с обложкой Митридату Лужайкину. Короче говоря, он позвонил Дмитрию Полянскому в Политбюро и тот сказал, ладно мы скажем, чтоб там не придирались в отделе печати, и скандал замяли.

На 136 появляется инокиня Маруся. Вот эта Маруся будет очень важным действующим лицом далее. Мы потом к ней вернёмся. Вроде бы она была глухонемая. Там это было не совсем так. Но к этому мы ещё вернёмся.

И тут действительно на 137 странице. Кто её прислал, Марусю, в журнал? Тут написано, что её прислал сам Шарадов. Шарадов – имеется в виду Рашидов. Я не знаю точно, кто её прислал: то ли Рашидов, то ли другие из первых секретарей, из Таджикистана… Была там целая история с авиационной катастрофой в Памире, об этом дальше. Прислали сюда в журнал под опекой, поэтому её и взяли.

Под именем Бардыченко у меня выведен Светозар Барченко. Это сын очень крупного партийного работника, ещё при Ленине он был, его репрессировали, а самого этого бедного Светозара загнали в детскую колонию, там он вырос, был прибитый, а потом он попал к нам в «Огонёк» и был заместителем ответственного секретаря. Остроумный весёлый парень. И тут я говорю: «Я за что хочешь проголосую». Когда в редакции я к нему приходил с какой-нибудь бумагой и говорил: «Светозар, подпиши вот тут». Он всегда говорил: «Да я тебе что хошь подпишу».

На 142 внизу идёт разговор о том, что вот этот самый Низоцкий… Про него говорили, что Чавелла за него ручается, она его знает по семинарской многотиражке – это «Комсомольская правда». И он там работал до того, как попал в «Человек и закон», ещё даже до того, как попал в «Социалистическую индустрию». Там был как раз тогда вопрос – история с псевдонимами. Действительно тогда в «Комсомолке» была жуткая антисемитская компания по поводу псевдонимов, которая потом выплеснулась на большие широкие просторы. Но об этом немножко потом.

Название самой тетради «Казаки-разбойники» связано с тем, что вся, в основном, эта публика была с Дона, и там вокруг Шолохова они все гужевались, поэтому они называются казаки-разбойники.

Стр. 146 тетрадь 3-я. Суета вокруг усопшей. Я тут перефразирую немножко Стругацких – у них «Понедельник начинается в субботу» – там есть глава «Суета вокруг дивана». Ну а я сделал «Суета вокруг усопшей». Стругацкие прочитали и в этом деле никакого криминала не обнаружили.

Здесь, значит, из Саши Чёрного стоит эпиграф «У поэта умерла жена». Это перекликается абсолютно с софроновской поэмой «Поэма прощания», которое он написал, уже прихвативши какую-то новую бабу, и вообще наплюнув на ту, которую похоронил. Это он использовал как темочку для стихов.

Теперь вот здесь описывается катастрофа самолёта в горах и Маруся, которая попадает в эту катастрофу. Это списано, по существу, с натуры. Вот я уже говорил о Рае Коробовой – Рая, она же Лариса, мы её звали то так, то так. Она действительно попала в эту катастрофу и единственная осталась жива. Она даже потом какой-то очерк об этом написала. Я ей помог, поправил текст и даже свой образ отдал в её очерк. Она единственная выжила и каким-то образом выбиралась.

Вся история с катастрофой самолёта написана так, как оно было с ней, с настоящей живой Раей. Это было на Памире. Здесь точно не указано, какие горы. Потом через много лет, когда я уже это написал, прочитал в прессе, и у меня даже вырезка эта сохранилась – разбился самолёт в Андах – то ли в Перу, то ли в Чили – и описание того, что там происходило, до того совпадает с «марусиной» аварией, просто удивительно. У меня эта вырезка где-то хранится, но т. к. у меня так далеко всё засунуто, не смогу сейчас найти, где, в какой стране это происходило. Но я внёс какие-то свои чисто авиационные детали, которые мне понятны. Кое-что из фактуры, конечно, я тут присочинил чуть-чуть, но вся канва, вся основа, всё, что это происходило именно так. Поэтому здесь даже нечего комментировать по поводу этой аварии.

Далее после того, как этот кусок с катастрофой кончается, далее там рассказ о том, как идёт сон, это, по-моему 182-я страница. Сон, который мне приснился о Парашкеве. Сон этот не придуманный. И сон этот как был, один к одному и я описываю, как было точно. И даже, когда я проснулся действительно, я пошёл по всем комнатам смотреть, где, что, зажигал свет в каждой комнате. Я был один в доме. Мои где-то были. Мама была в больнице, жена была где-то в отъезде. И вот я один оказался той ночью. И этот сон я сразу записал, потому что я знал, как легко забыть сон. В деталях. Я просто сел за машинку и записал этот сон точно, как он был. Вот это было написано.

На стр. 191 я пишу о том, как я увидел капюшон, у которого изнанка была не такая, как весь халат, чёрные перекрещенные линии. В клетку на жёлтом фоне. Для меня это вообще символ чего-то трагического и ужасного. Я впервые увидел где-то стену с такими перекрещениями, как бы решётки, чёрный цвет и вот какой-то признак неволи, какой-то признак угнетения. И у меня всегда, когда я вижу какую-то чёрную клетку на жёлтом фоне, это всегда вызывает у меня чувство опасности.

Далее со стр. 193 идёт описание поездки Элизабет и Маруси на дачу Отпетова. Нужно сказать, что когда они подъезжали, там был указатель – «Кротовая». На самом деле его дача была в Кратово, а у меня – «Кротовая». Или «Кротовое»? Ну, это очень близко по звучанию. Дальше идёт описание самой дачи, это очень интересно. Во-первых, эта дача составлена из двух разных дач, которые я видел. Одна дача – передний двор, всё в бетоне, такую я видел в Видном. Просто это не дача, а концлагерь, плац какой-то. А второе описание дачи – это описание его дачи, которую я и видел, и не видел. Мы как-то ездили смотреть эту дачу, но нам показалась она какой-то никудышной. Но потом нам рассказывали два человека, муж и жена, которые бывали на этой даче, причём каждый увидел своё, отличное от другого. Муж увидел, как она устроена, как построена, т. е. техническую сторону всей этой дачи. А его жена увидела, какая отделка дачи, где, что, как, чем обшито, чем и как приклеено, т. е. в деталях. Муж не заметил всю эту внутреннюю начинку, она не заметила техническую начинку. Получился такой симбиоз этих дач.

Описываемое на стр. 198 – портрет Магдалины – это портрет жены софроновской Эвелины. Этот портрет я видел. Это работа Ильи Глазунова. И дальше идёт такой рассказ. Элизабет рассказывает про Филю Яецкого. Яецкий – это Илья Глазунов. Он также и Софронова рисовал. Он вообще всяких таких рисовал. Тут правильно написано, что он всем рисовал одинаковые глаза. Но приём, как это у меня уже написано, он передрал у болгарского художника-иконописца Захария Зографа, который на всех портретах рисовал такие же точно глаза. Видимо, это были глаза его любимой, и он это делал так. И у Глазунова то же самое. Я думаю, что Глазунов это содрал.

На стр. 200 описывается, как кормились в какой-то синодальной столовой или ресторанном пункте. Это не придумано. Это было то же самое на улице Грановского (тогда она так называлась) – была вот такая столовая для всякого начальства, и туда шофёры приезжали с судками и прочей посудой и привозили обеды своим, так сказать, хозяевам. У шофёров это называлось «ездить за щами». Это из лексики шофёров этой всей кремлёвской компании.

На стр. 202 появляется имя этой служанки, этой бабульки, которая на этой даче постоянно живёт, – Третья бабка. Почему Третья бабка, не могу вспомнить. Может быть, дальше где-то на это наткнусь, тогда объясню, почему Третья бабка.

Стр. 204. Речь идёт о двух фотографиях, которые висят в кабинете Отпетва. Одна – на которой он сам, а на другой он с каким-то мелким мужчинкой в такой полувоенной форме. На этом двойном портрете Софронов и Шолохов. Софронов огромный, а Шолохов маленький, поэтому это так выглядит. Это настоящая фотография висела в кабинете.

На стр. 215, 216 и 217 мы обнаруживаем, что Маруся на самом деле не глухая, а всё слышит прекрасно. И дальше мы увидим, что она и говорить тоже может. Просто она поняла, побыв в отключке, что очень выгодно – делать вид, что ты глухонемая. По каким-то своим соображениям она это сделала. Но она и слышала и видела. И оттуда это явствует.

На стр. 217 опять появляется Филя Яецкий, о котором было уже сказано, что прототип его – Илья Глазунов.

На 218 стр. одновременно с тремя критиками-ведунами появляется ещё человек, названный Перекушев. Прототипом его являлся некий Прокушев, который был директором издательства «Современник», и который всячески блатные дела для софроновской команды обеспечивал и печатал бесконечно эту всю муру этих нужных блатных людей.

На 220 стр. есть выражение: «поощрительно обнимает». Это я взял из ремарки какой-то из софроновских пьес.

На стр. 221 Начинается поэма «Чао». Это я перефразирвал его «Поэму прощания». И далее у него по главам названия. Я их тоже переделывал. И вот первая глава называется «Туманные картины», а у него там в поэме – «Созвездие туманов».

На 229 стр. появляется новая глава, которая здесь именуется «Грязные ворота». А у него в поэме называется «Красные ворота».

На стр. 233 появляется опять новая глава, которая у него называлась «Лесная 5», а у меня – «Степная 6».

На стр. 244 у него, значит, возлюбленная Петрарки Беатриче… – он всё путал. Он в каком-то своём высказывании говорил – героиня его сонетов была Беатриче, в то время, как она Лаура. Далее начинается новая глава «Красноталы-чернобылы», но я не помню, как у него называлась. Мне это сейчас искать сложн, и не стоит искать. Также как на стр. 252 глава называется «Эвересты». Мне кажется, что у него в его поэме называлась «Гималаи», но, может быть, я ошибаюсь. Я не все его прототипические названия помню. Надо найти где-то эту книжку. Если я найду эту книжку, дам кое-какие пояснения.

На стр. 282 идёт разговор о том, что у Клыкастова журнал «Ритуальная жизнь». Клыкастов – он Зубков, а журнал, в котором он был главным редактором, – «Театральная жизнь».

На стр. 288 хотят привлечь такую Байкальскую-Омулевич для своей там рекламы. Байкальская-Омулевич – под ней подразумевается Мария Ангарская, хорошая, в общем, баба. Писать она, конечно, не умела, но она была, в общем, активистка такая. Это дочь Ангарского-Клёстова, который был в своё время знаменитый редактор, издатель, который публиковал Булгакова и был связан с Булгаковым. И в воспоминаниях Любови Евгеньевны Белозерской упоминается и Ангарский и, кстати говоря, детишки его, что они где-то за грибами вместе ездили. Эта же женщина при «Огоньке» кормилась вообще-то. А ей покровительствовал Сергей Михалков, он её проталкивал туда к Софронову. И мы её печатали, правда, она писала всякие довольно-таки слабые очерки, но она подписывалась всегда: «Почётный строитель Усть-Илимской ГЭС», насколько мне память не изменяет. Потому что она организовала там библиотеку, ездила туда, привлекала там всяких писателей для встреч. Она этим очень гордилась. А вообще она была неплохая тётка.

На протяжении чтения всей этой поэмы всё время Элизабета и Маруся делают для себя какие-то высказывания, но, как говорится, для себя. Причём Элизабета всё время фактически говорит вещи, которые были на самом деле, а не как у него написано. Маруся делает чисто литературные замечания, языковые замечания, из чего видно, что она филолог по образованию, потому что вот там где-то, когда была авария самолёта, говорится, что она летела к деду из города, где она училась в институте. Училась она как раз на филологии, потому что прототип Маруси тоже была филолог.

На стр. 290, 291 речь идёт о магистрате по соблюдению и о магистре, который возглавляет этот магистрат. Это имеется в виду МВД, а магистр, который им покровительствовал, был министр МВД Щёлоков.

Стр. 296. Здесь называется «Дом ортодоксов теологии», на котором много мемориальных досок. На самом деле это дом, который находится на улице Грановского, правительственный дом, где все высшие всякие чины жили когда-то. И там действительно всё обвешано кругом мемориалом. И именно в этом доме, и именно на первом этаже была квартирка, где свидания устраивал Софронов со своей любовницей Парашкевой Вообще-то её звали Прасковьей. И там была квартирка, ключи от которой им давала одна из сотрудниц «Огонька». Только она не была Элизабет-кофеварка, а это была ретушёрша. Она-то им и давала ключи – там у них были свиданья. А всё остальное написано так, как оно там и было.

На стр. 303 сказано, что похоронили Парашкеву в Пересёлках. Пересёлки – здесь имеется в виду Переделкино, где был посёлок писательский дачный, и где у Софронова была дача. Вот и на том кладбище она была похоронена, а он дачу тут же продал и съехал.

Причём ещё интересно во всём этом разговоре. Когда Элизабет рассказывает Марусе про все эти дела, они обсуждают, что наверху кто-то есть, какая-то там комната тайная, и Маруся ей показывает пальцами, как будто бы на машинке стучит, и не догадывается Элизабет, что Маруся-то слышит, потому что она указывает на потолок и потом изображает как будто это. Но Элизабет могла, по моему мнению, подумать, что Маруся вибрацию воспринимает, поэтому она и не засекла, что Маруся всё слышит, и всё знает, и говорить может. Но Элизабет этого не поняла.

На стр. 320. Вся эта история с макетом памятника – ничего мной не придумано. Так оно и было. Значит, эти самые оформители сделали макет огромный такой памятника. Всё тут точно: и портрет наклеен и надпись. И принесли в кабинет Софронова и поставили перед ним этот макет памятника. Он смотрел, он его утвердил, потом они его обратно унесли. И дальше всё написано так, как оно было. И этот вот ящик фанерный так и стоял потом в комнате ретушёров. И всё, что с ним было, с этим шкафом, так оно и было, ничего не придумано. Это всё с натуры.

Весь этот кусок, который начинается на стр. 332 и идёт до конца этой части – это история на кладбище. Это написано документально. Только это не Маруся ходила, это я ходил на кладбище и искал эту могилу. И всё так и написано, как оно и было, абсолютно всё так, ничего тут не придумал. Также совершенно случайно я набрёл на могилу его матери. Но только там надпись была не Анна-Амалия, как я уже Анамалию сделал. Его мать звали Адель. И там на могиле была надпись – Адель. А рядом был похоронен его отчим, муж его матери. И у меня написана фамилия Ястребов, но я забыл – то ли была его фамилия Соколов, то ли Коршунов. Вот это я не могу вспомнить. У меня это где-то записано, конечно, какая это была фамилия, но, кажется, Соколов. Вот это было такое уточнение. Остальное всё точно так же, как и было. Причём там же говорится, что фамилия этой Парашкевы – Плаксина. На самом деле её фамилия была Ревунова. Поэтому я сделал Плаксина. А вот фамилия Овечко, вот это сейчас я попробую вспомнить. Да не Овечко, её фамилия была Корж. Вот эта одна её фамилия была Корж, т. е. Ревунова-Корж. И то ли одна, то ли другая у неё фамилия была девичья. Вот такая судьба этой несчастной женщины.

На стр. 340 приводится надпись, которая на этой каменной плите была от его имени начертана. Ну, я надпись эту сам придумал (в романе). На самом деле была надпись другая какая-то начертана, весьма паскудная, и поэтому сын Парашкевы никогда не приходил на это кладбище. Он считал, что эта могила опозорена вот этой самой надписью. И, кстати, сам Софронов никогда на этой могиле не был. После похорон Парашкевы он там ни разу не появился.

А я специально выбрал какой-то день, ещё я в «Огоньке» работал, отпросился, сел на машину и поехал в Переделкино. Вот всё: и дождик, и закрытая сторожка, и реактивный самолет – ну всё я описываю абсолютно так, как оно было на самом деле, ничего не придумал. И даже как свечка там гаснет в конце, всё это было. Там говорится, что вот она достала белую чашечку такую, для лампадочки. Там валялась в грязи где-то под деревьями такая белая лампадочка. И вот я её увидел, и это я вот написал, что она лампадочку принесла – Маруся. Вот лампадочку-то я связал с Марусей. А всё остальное так оно и было. Это я написал, в общем, в один присест – историю про кладбище, и это было ужасно для меня тяжело писать, очень тяжело, потому что я должен был точно передать настроение. Может быть, это и удалось.

Стр. 346. Вот тут написано, что он, наконец, избавился от позорной эпитафии. Это было так. У него был строгий выговор, записанный ему в Комитете партийного контроля ЦК, когда его прикладывал Пельше. Но не сняв этот выговор, он не мог получить никаких наград. Ему нужно было снять, а Комитет никак не давал ему снять этот выговор. Но когда этот работник комитета был в отпуске в это время, они использовали этот момент и Цвигун, который – ты знаешь, кто такой Цвигун, если нет – это был заместитель Андропова по КГБ – помог ему эту штуку провернуть, и с него взыскание сняли. И поэтому к его юбилею ему дали Героя социалистического труда.

Стр, 351. Он устроился там в литературный кружок на Ростсельмаше. И там начал быстренько забирать, как говорится, силу, начал всех давить, а ты об этом дальше прочитаешь…

Сир. 354. Тут написано: седьмой нуль без соли доедает. Тут вместо «нуль» другое слово должно быть, матерное, но его она заменила.

Стр. 362. Тут возникает у них такой художественный руководитель в кружке Ашуг Гарный Кирьян. На самом деле это был их руководитель, которого звали Ашот Гарнакерьян. Он был поэт. Он руководил такой самодеятельностью, этим самым кружком. Он долгое время переписывал за Софронова его вирши, выправляя их, таким образом, помогал ему. Это длилось довольно долго, пока, как там дальше будет написано, они не поссорились из-за какой-то девицы. И Ашот Гарнакерьян перестал его править, и для того началась катастрофа, потому что писать он с детства не умел.

На стр. 363 появляется Мирра Мирская. О ней надо рассказать особо. Мирра Мирская – под этим именем у меня выведена Сара Бабёнышева. Сара Бабёнышева была очень интересный человек. Мне её порекомендовал один мой сослуживец по «Огоньку», редактор отдела прозы Ступникер. Он мне сказал: «Вам надо с ней познакомиться. Она из Ростова и знает всю подноготную, начиная с детских лет Софронова, всю там эту историю знает. Она и в литкружке была. Я поехал к Саре, Саре Эммануиловне, по-моему. Поехал я к ней в Переделкино. Пришёл к ней, и она мне сказала, или её сын сказал: «Переставьте машину, пожалуйста, туда на полянку, чтобы у нашего дома она не стояла, потому что соседи не любят, когда тут машины ставят», Как я потом выяснил, не причём тут были соседи – они просто за мою безопасность заволновались. Потому что за ними уже была слежка, потому что они были диссиденты, и мама, и сын, по-моему, Александр его звали. У них был «Митрополь» – рукописный экз. № 1. Я познакомился с «Митрополем». И вот мы с ними разговорились. И вот всё, что здесь написано, она мне рассказала про него. Но я тут немножко видоизменил. Потом они уехали, эмигрировали в Америку, и Сара Эммануиловна работала в издательстве Ардис у Профферши, и она помогала ей редактировать тома Булгаковского многотомника. И даже там её фамилия имеется. У меня, по-моему, 2-й том из этого собрания сочинений, и там Сара Бабёнышева указана, как редактор, который участвовал в подготовке этого материала. Но больше я с ней не смог связатся, я ей писал туда, но ответа не получил, не знаю почему. Вот эти сведения я от неё знаю.

376. Здесь появляется отец Геростратий. Для меня отец Геростратий – это был как бы собирательный образ, в котором за основу был взят Жданов, потому что он будто бы у нас оттуда. Жданов имел отношение к прохиндействам Софронова по части антисемитской компании. 48-й, 49-й годы – вот в это время. И поэтому (или раньше ещё было) Жданов погромами идеологическими занимался, и его подвигал – по моей версии это было так. Тут, кстати, на той же странице история с её шубкой. Это всё так оно и было. Когда он говорил, что она буржуйка, у неё шубка и т. д.

377. Здесь начинается разговор о древней Греции и об Античности и всём прочем. Это целиком я выписал из какой-то очень старой книги болгарской, на болгарском языке. Это там история человечества в таких кратких очерках. Очерки немножко наивные, но очень интересные. И я тут просто цитировал. Это интересно звучит – и про Македонского, про большие города, малые города и всё такое прочее.

379. Тут идёт перекидка на мой первыё эпиграф о том, что государства погибают и т. д. Это проходит через этот кусок романа. И юный Отпетов начал в этом кружке наводить террор. Всё так описано, как оно и было. Ну, может быть, как говорится, чуть-чуть с добавками. И он как там научился терроризировать людей, так вот это делал в Союзе писателей, в «Огоньке» и везде.

390. Главлитургия. Ну под главлитургией подразумевается Главлит, т. е. цензура.

399а, Там был юбилей, я не помню, 20 или 30-летие Ростсельмаша, и была выпущена книга в честь этого дела, и одним из закопёрщиков этой книги был сам Софронов. Он написал о становлении Ростсельмаша, и о людях, и о литобъединении – всё, что для него было выгодно, как он хотел. И уже потом, как тут говорится, эту книгу цитировали – как будто так и было. А это было им придумано всё тогда.

Тут ещё мелькает: «У станка и за пюпитрой». Это очень смешная история. Наш собкор из Ленинграда, который очень плохо писал, прислал нам про какого-то токаря статейку, которая называлась «У станка и за пюпитрой», Мы её перепечатали, выправили, сделали «за пюпитром» и послали ему. Он нам вернул обратно, и было переправлено и опять написано: «за пюпитрой». И вот «У станка и за пюпитрой» у нас было как некое ходовое выражение потом в редакции. Вот я его сюда и вставил.

404. Там пишется, что Ашуг Гарный Кирьян создал сборник стихов, который назывался «Оробел». Вроде он оробел, поддался. На самом деле есть в армянском литературном эпосе, даже традиции такое произведение, такие песни, которые называются «Оравел». Я «Оравел» перелопатил в «Оробел». Тут всё это близко к армянскому литературному наследию. Под «Оробел» имеется в виду «Оравел». Это при мне, когда я снимал портрет Маршака, там в Ялте был с ним. Он сидел и беседовал с одним молодым армянским писателем, который был репатриант, скитался по миру, знал несколько языков. Они говорили с Маршаком на греческом, на английском, ещё на каком-то. И он ему пел эти оравелы. Вот тогда я и узнал, что такое оравелы. Это был 62-ой год. Звали его Карпис Суренян.

406. Здесь приводятся стишки противопожарные. И эти стишки я списал. По-моему, в Чебоксарах на вокзале был противопожарный щит. Или это была Йошкар-Ола. И там было написано «Я электрическая печь. Вы, ребята, знайте, от пожара дом сберечь меня вы не включайте»… Тут я заменил слово ребята на прихожане.

А вот второй стишок «Братья, вам совет даю, в этом уясните…». Там на плакате было написано «Вам совет, друзья, даю, в этом уясните…». Тут тоже чуть-чуть подогнал эту самую губернию.

407. Здесь приводится стишок: «Свеча – отличное лекарство, путь облегчает в Божье царство». Это я обыграл – был у нас такой юмористический стишок. Делали шуточные подарки и кому-то там подарили свечи геморроидальные. И стишок был такой –

Свечи – мода сезона,

Отличных не найти нигде,

Прими эти без фасона,

Подсвечник всегда при тебе.

408. Тут сказано, что его устроили в фарцовскую духовно-учительскую семинарию. Фарцов-на-Бану – это Ростов-на Дону.

Это педагогический институт, куда его и устроили. Это было его единственное образование, да и то неполное.

409, 410. Здесь речь идёт о литературном объединении, которое было при этом педагогическом институте. Как руководитель был Линин. Преподаватель литературы. Сара Бабёнышева вспоминала, что он говорил: «Ах, какие нехорошие писатели!» и читал им стихи запрещённых поэтов, Он вёл такую линию и просвещал их. И вот тут Отпетов накатал на него телегу – вот так он продвигался. Многие вещи, которые когда-то были, я подзабыл в деталях.

Тут ещё идёт речь на стр. 414 о том, что стихотворение у него было программное «Бондарь». Но вот не «Бондарь», а как-то по-другому, Я этого не помню. И опять же должен вспомнить и искать, где у меня это всё позаписано. Мне неохота терять на это время. Поэтому обойдёмся. Но это было какое-то его программное стихотворение.

А дальше в Фарцов заехал столичный литератор Лавсанов. Он не был Лавсанов, я не помню фамилию человека, который взял какие-то его стишки, отвёз в Москву и там хотел пристроить, и над ним долго, весело смеялись – над этим писателем. А кто это – я не помню. Какой-то известный. Потом стал известный.

420. Когда началась Отечественная война, там, в Ростове сформировали то ли бригаду, то ли какую-то воинскую часть, куда попали писатели, молодёжь ростовская. Туда попал и Софронов. Их отправили на фронт. И в первом же бою под каким-то предлогом он смылся оттуда, а все, кто остался, погибли. Это мне рассказывали ростовские писатели. Там все погибли, кроме него. Он будто бы куда-то смылся, как будто, он поехал за каким-то литературным материалом для местных боевых листков, и больше он на фронт не вернулся. Он уже отирался в тылу и умудрился издать две толстенные книги. Он пустился в деляческую жизнь.

Стр. 422. Здесь рассказывается, как он, выручая свою мамашу и её подругу из ситуации, в которую они попали в Ростове вскоре после того, как наши освободили город. Он каким-то образом перетащил в Москву, прикрыл ихнее сотрудничество там с немцами – ведь мать его была же немка и была то ли переводчицей там при немцах, то ли ещё кем-то. Он всё это дело смог замять. Он их перетащил в Святоградск. У меня под Святоградском подразумевается Москва, А под Софийском подразумевается Киев. Ну вот, так я видел за этими названиями эти города. На этой же странице внизу говорится о том, что Анамалия говорит, что у нас не заведено жалеть о том, что было. Кстати говоря, немецкая черта. Немцы никогда не жалеют о том, что они сделали, и то, что не получилось. Они просто прошли, и всё. Не вспоминают. Это наши потом колупаются. У них этих сантиментов нет. И просто об этом больше не говорят. И где-то ещё в одном месте у меня говорится, что у нас свинья считается хорошим животным. И когда говорят: мне досталась свинья – это значит, что мне повезло. Ich habe Schwein. Я имею свинью – это значит, мне повезло. Это такое разъяснение к их немецким корням.

423. Это, якобы, сон Элизабет – ей приснилась книга притч от пророка с именем Илия ильПетро. Это значит Ильф и Петров.

Здесь кончается одна целая кассета.

Это об Ильфе и Петрове. И потому что далее она цитирует вроде бы их слова: «Пьеса написана так, как будто на свете никогда не было драматургии» и т. д. Это цитата Ильфа и Петрова, которую я сюда вставил.

427. Там Венька Таборнов. Это какой-то был режиссёр, фамилия его была Цыганов, как его звали, я уже не помню. Единственное, что я помню, что он устраивал какие-то блатные дела.

430. Здесь речь идёт о том периоде, когда Софронов начал по наущению сверху антисемитскую компанию против этих самых космополитов. Его вызвали в ЦК и предложили ему начать. Организовали какое-то собрание критиков театральных, мол, на откровенный разговор, они и разговорились: они как лопухи высказали какие-то свои мнения. И всё. Их тут же стали громить и шарить и т. д. Это была самая настоящая провокация. И он был как первый зачинатель как раз вот этого погрома еврейского. И поэтому ему открыли зелёную улицу, и тут же пошли его пьесы. Пошла его пьеса «Московский характер», потом какая-то вторая, не помню, как называлась. За обе эти пьесы ему дали сталинские премии. И он попёр вовсю. И стал он тут секретарём Союза писателей. И начал он все эти репрессивные действия. Это было всё при нём.

432. Здесь уже говорится о том, как он вернулся, в так сказать, обычное состояние. Т. е. эти погромы кончились, Сталин помер, он престал быть секретарём Союза писателей. Его оттуда попёрли. Но Фадеев пристроил его в «Огонёк» главным редактором, вот что явилось потом для «Огонька» полным кошмаром. Вот это была история, и поэтому он был вынужден уже на общих основаниях пробиваться в театре, а не как раньше было всё позволено. Но ему уже помогал (отца Геростратия уже не было) Митридат Лужайкин, т. е. Дмитрий Полянский, с которым они были завязаны всякими грязными делами.

И тут же театр на Обрате. Это театр на Арбате – тут я имею в виду, что это театр Вахтанговский, в котором шли его «Стряпуха», потом «Стряпуха замужем», потом хотел протолкнуть «Стряпуху за границей». Но на читке или собрании театра кто-то, кажется, Лановой, сказал: «Доколе мы это говно будем ставить?» И ему перекрыли вход в этот театр.

435. Опять этот самый Митридат Лужайкин из Поднебесной, имеется в виду политбюро, конечно. И как они организовывали свои премьеры, как устраивали дела с билетами, рассылая именные, закупали билеты, с банкетами. Т. е. вся их организация тут точно описана.

Стр. 437, 438. Описывается премьера, где друг Верова-Правдина начинает нести в антракте то, что только что они видели на сцене. Это действительно было на самом деле. Это был его знакомый Лакшин, но не тот Лакшин Владимир Яковлевич, которого мы хорошо знаем, а этот – Владимир Семёнович. Так вот наш Владимир Семёнович Лакшин был, кстати, фронтовым другом моей мамы, вместе в одной фронтовой газете были на 3-ем Украинском фронте. Так вот, этот Лакшин рассказывал эту всю историю, как он начал поносить эту пьесу, и как Веров-Правдин, в жизни он Леров, но это тоже не его фамилия, кинулся затыкать ему рот бутербродом, и как он испугался. Это всё было абсолютно точно.

На стр. 440 появляется его конкурент мирской драматург Алексис де Мелоне. Это был Алексей Арбузов. О нём и шла речь. Мелоне по-немецки арбуз. Алексис, Алексей Арбузов. О нём и шла речь. И судьба его, что он зажат был одно время, писал в стол, а потом, когда власть переменилась, пошли косяком его пьесы, причем с большим успехом.

На стр. 441 дано даже название этой пьесы Арбузова, которая тогда прошла с большим шумом, «История с экономической географией». Имеется в виду «Иркутская история». Я её название переделал в «Историю с экономической географией». Она была напечатана в журнале «Дивадло». Это по-чешски и словацки – театр.

На стр. 442 уже говорится о том, что эту пьесу ещё будут ставить в театре на Малой Бренной. Ну, это театр на Малой Бронной. Постановщик был Мораторий Вопрос. Это Анатолий Эфрос. Толя Эфрос. Они про него говорили, что он плохо не поставит, он такой, сякой. И они поставили задачу сорвать эту премьеру. И тут рассказывается, как они это всё делали.

Стр. 451. О том, как там вонь пошла от разувшихся алкашей, и то, что они там начали выдавать отсебятину, это надо понимать, и они там бздеть начали – они там устроили полное свинство и зал, конечно, опустел. И вот сверху было видно, что какое-то вокруг них половодье пустоты, вокруг каких-то группочек и как это всё происходило, как они организовали всю эту историю.

А вообще-то эта история перекликается с другой историей. Я сейчас о ней расскажу. А история эта такая. В 20-е годы мой папа, будучи ещё студентом, подрабатывал тем, что он ночью сбрасывал снег с крыш. Во дворе снеготаялка была, снег таял. И он на этом зарабатывал. А у него были одни единственные сапоги. И во время этой работы сапоги у него промокли. Он пришёл домой и засунул их на батарею, которая была тёплая, посушить. И лёг спать. А другой обуви у него просто не было. Днём они с мамой должны были идти в консерваторию. И вот когда он проснулся, оказалось, что сапоги ссохлись. Тогда он их намазал дёгтем, они расправились, он их обул, и они пошли в консерваторию. Они там сели где-то в партере, а сапоги воняли. Публика же в то время туда ходила «чистая», и вокруг них люди начали уходить, потихонечку расходиться, потому что выдержать этот запах было трудно. Мама на него разозлилась, его обругала за это дело, ушла и села на балконе. И она вспоминает: «Сижу на балконе и вижу – сидит мой Мишка блаженно и слушает музыку, а вокруг него круглое пустое пространство, т. е. весь народ, который не мог выдержать запах дёгтя, разбежался. Вот этот эпизод натолкнул меня на мысль, что можно путём запаха сорвать эту премьеру де Мелоне. А я и придумал сюжет с этими алкашами, с их грязными носками и прочими всеми делами. Вот это уже было придумано мной, но с перекидкой на эту историю.

Стр. 455. Здесь упоминается Чавелла Шкуро. Везде она у меня проходит как Чавелла, и только в этом месте упоминается по фамилии – Шкуро. Настоящая ее фамилия – Шауро. А я только поменял буквы в фамилии. Шауро – её дядя, заведовал отделом культуры ЦК. Он был известен в то время. Причём он был такой хитрожопый – приходил в театр таким образом: он ездил в членовозе и там в машине раздевался, а не в раздевалке театра. Машину подгоняли прямо к служебному входу, и он, раздевшись в машине, шёл в театр. После спектакля он уходил из ложи и быстренько через служебный вход нырял в свою машину и уезжал. Это чтоб его не спросил кто-нибудь о его впечатлениях о спектакле. Он тогда вынужден был бы что-то говорить. А он этого избегал вот таким хитрым способом. А она была его племянницей. Вот такие это были люди.

458. Тут речь идёт о статье в журнале «Божий мир». Подразумевается журнал «Новый мир». И тут к нему имеет отношение Творцовский. Это, конечно, Твардовский. Может быть, и не было такой рецензии, наверняка не было, я её придумал. Эта часть романа у меня использована в жанре рецензии. А я уж говорил, что у меня роман из разных кусков складывается – где-то поэма, где-то типа пьесы, а здесь рецензия. И вот эта часть романа используется в стиле рецензии.

Стр. 459. Тут начинается рецензия, которая носит название «Почём опиум».

466. Тут я говорю: «Моя программа предусматривает просмотр всех идущих в данный момент на сценах театров пьес Отпетова». Мы с Зиной не пожалели времени и действительно по всем театрам (Москвы) посмотрели эти пьесы. И всё, что я пишу в этой рецензии от лица какого-то рецензента, это всё мы с Зинкой видели, обсуждали и смеялись над всеми этими глупостями.

На стр, 467 идёт рассказ о других билетах, как их там сплавляли около театра, шла опера «Уркаган». На самом деле была такая его опера «Ураган». И всё, что тут описывается, абсолютно документально точно. И то, как толпами люди пытались продать билеты, как билеты всучали в школах, и как дети бегали по театру. Как их там ловили билетёрши, ловили и сажали на места, и как сидящая перед нами девчонка уснула. Всё это документально списано с нашего посещения этого спектакля. В этой самой опере были очень интересные арии: ария секретаря обкома, ария председателя колхоза, ария доярки – всё это было нечто ужасное. Мы, конечно, ржали, и выдержать это было нелегко.

Софронов, видимо, так боялся разоблачения своего происхождения и чтоб не узнали про его папашку, что у него во многих пьесах как раз эта тема проходит как защитительная… У меня вот здесь сказано и показана вся его эта возня, вокруг этого точно здесь оценивается. И самое интересное, что тут в конце я говорю о его пьесе «Судья-ищейка». На самом деле у него была пьеса «Судьба-индейка», где что-то тоже в этом духе всё было, но я немножко перетолковываю по-другому, а в принципе это так и есть.

475. Здесь идёт разговор – штука для штуки, штука как искусство на языке свентов. Это поляки. Свента – это Святая Польша, Свента Посполита. На языке свентов – это значит на языке поляков. Это штука для штуки. Мне очень даже понравилось: в Варшаве иду и вижу – написано: – Министерство культуры и штуки. Это значит Министерство культуры и искусства.

Стр. 478. Тут опять идёт речь о театре на Обрате. И что здесь любимец руководства и публики Заливохо-Грицко – это Николай Гриценко, который там в пьесах нашего героя в подпитии откалывал неимоверные номера, рушился на колени, в общем, валял дурака на дневных спектаклях, когда начальства в театре не было, или в тех отделениях, когда начальство уходило домой. Они просто издевались над этими пьесами – «Стряпухой» и другими. Это мне рассказывали сами люди из театра.

Стр. 484. Вот тут внизу стишок: «Мне как-то поведал восточный факир» … и т. д. Этот стишок – я его придумал по канве, которую мне рассказал Кондратович Алексей Иванович, который был у Твардовского заместителем в «Новом мире», пока его не разгромили, и тогда его тоже вышибли, целая история была. Так он рассказывал, как они как-то гуляли с Твардовским, шли по улице Горького. И тут около переулочка продавали книжечки. Твардовский подошёл и купил какую-то книжечку Софронова. И они начали над ним смеяться. Он открыл и прочитал в этой книжке:

Сказал мне однажды индийский философ,

Что в жизни есть много сложных вопросов.

Они начали над этим ржать, и Твардовский говорит: «Это что, надо было ехать в Индию, чтобы узнать, что в жизни есть много сложных вопросов?». Они стали смеяться и над Твардовским, что он книжку купил, и тогда Твардовский швырнул эту книжку в какую-то подворотню. Вот подоплёка этого стишка у меня в книге.

Стр. 486, 487. Речь идёт о песне или стихах «Ах, эта красная рябина». Мы её прочитали. Это не его песня. Это ему кто-то перелопатил или какую-то его примитивную вещь переделал, потому что это написано совершенно не его лексикой, не в его духе. Он такие вещи написать не мог, о чем свидетельствует следующий случай.

Чтобы написать эту книгу, мы изучали его, так называемое, творчество. Это был, конечно, сизифов труд, жуткая совершенно работа была. Я взял на себя читать его пятитомник – пьесы там, стихи. А Зина взялась читать его статьи, которые он печатал в «Огоньке». Она читала, читала и вдруг говорит: «Слушай, вот эта статья, это не Софронова статья. Он не мог это написать, в его языке нет таких слов». Эта статья была посвящена юбилею великого драматурга Александра Островского. И я тоже подумал, что не мог же он написать такую статью. Думаю, что же делать? Пошёл к девкам в отдел проверки. Говорю: «Девки, кто автор этой статьи? Это же не Софонов. А кто автор этой статьи?». Они говорят, что это Илья Самойлович Зильберштейн. Это был такой искусствовед и собиратель нашей культуры и проч. Он привез огромное количество материалов из Франции: ему все выдавали эти материалы, отдавали картины, рисунки, рукописи. Он открыл в Москве Музей частных (личных) коллекций. Он был очень известен. И в это время в «Огоньке» шли его парижские записи о том, как он всё это находил. Это называлось – «Парижские находки». И печаталось это зелёной улицей, потому что он за Софронова написал эту статью. И когда в секретариате хотели что-то сократить у этого Зильберштейна, Софронов их вызвал и сказал, чтобы они не трогали ни строчки, не прикасались к Зильберштейну и т. д. Т. е. я тебе, ты мне.

Потом прошло много лет, это было начало 80-х годов. В Москве в Доме художника открывалась выставка фотографий Наппельбаума Моисея. Это организовал его сын Лев Михайлович (Моисеевич!!!). Лев Михалыч в миру, а вообще Лев Моисеевич Наппельбаум. Выставку открывали он и Зильберштейн. Зильберштейн был уже слабенький. Это было на балконе в Доме художника. Там стоял ряд кресел. После того как уставший Зильберштейн сел там в кресло, я подсел к нему в соседнее кресло и говорю: «Илья Самойлович! Меня десять лет мучает вопрос: в «Огоньке» была статья к юбилею Островского. Это Вы её написали?» Он говорит: – «Я, она у меня даже поименована». Ну, в смысле что я написал, а шла она за подписью Софронова, мало ли за чьими подписями когда-то шли мои вещи». Вот так вот. Таким образом я узнал историю этой самой статьи. В общем, опытному глазу сразу видно, где он, а где не он. И вот эта «Красная рябина». Зина сказала: – «Да не может он такого написать! Это просто не его лексика и не чувство, ничего». Поэтому я эту песню перелопатил совершенно спокойненько, и она получилась в таком виде.

На стр, 495 идёт речь, как одного молодого режиссёра заставили ставить его драматический «Ураган». Но, по-моему, речь шла не о спектакле «Ураган». Это был спектакль в филиале Малого театра. Мы ходили с Зиной. Кажется, этот спектакль назывался то ли «Эмигранты», то ли «Эмиграция» тоже Отпетова. Мы же всё его ходили смотреть. И там, в театре ходил такой молодой режиссёр, такой унылый, и действительно оказалось, что его, в общем, заставили поставить, и он поэтому говорит: «Коллеги надо мной изгаляются, называют мою постановку «Дело Бейлиса», хотя фамилия у меня Дрейфус». На самом деле фамилия этого режиссёра была Бейлис, имя я не помню. Он был молодой парень, ходил там по этому самому вестибюлю в джинсовом костюме И всё вслушивался, что люди говорят об этом спектакле. Но, видно, у него на душе было кисло.

В конце рецензии стоит крестик, и Отпетов никак не мог вспомнить, что это ему напоминает. На самом деле этот крестик – это подпись. И те крестики, которые когда-то проставляла Маруся. Когда её спрашивали, она ставила крестики. Так вот этот крестик – знак того, что это написала Маруся, про которую там и мелькнуло, что она филолог. И она, послушав эту поэму, поняла, в чём дело. И она проделала всю эту работу, которую проделали мы с Зиной. И она написала, и потом, когда отпетовская свора пытались разузнать, что и как, кто мог это сделать, то ходили по театрам, и им говорили, что приходила какая-то девица. Так вот, эта девица была Маруся, и ни кто иной. И написано это Марусей и Маруся совершенно не случайно поэтому в этой книге вместе с её катастрофой. Она в этой книге совершенно не случайная, а очень важный персонаж.

Вот, в общем-то, и весь комментарий к роману. Остаётся только добавить, что на последней странице у меня написано: «Продолжение следует?». И поставлен знак вопроса. Меня упрекнул Кондратович, который написал рецензию на этот роман, в том, что он игривый что ли – знак вопроса, или что-то в этом духе. Ничего он не игривый. Просто я не знал, смогу ли я продолжить и написать вторую и третью книги, которые как я говорил, были запланированы и даже расписаны по главам. А потом всё это дело прекратилось, потому что я, как пишу в одном из своих эссе, по-моему, в «А + Б» про Ахматову и Булгакова, о том, что рецензент сказал – надо мной нависает тень Булгакова. Что подвигло меня писать второе вступление ко второй книге Отпетова. И я начал писать. Решил сделать ещё одно вступление – булгаковское и посмотреть, почему надо мной нависает тень Булгакова. Булгаковым я тоже немножко увлекался, читал, но не занимался специально. Но как только я к нему прикоснулся немножко поближе, то он меня ухватил за шкирку, и всё… И больше он меня не отпускал. Дальше у меня пошёл только Булгаков, занимался я только Булгаковым. Решил плюнуть на этого Отпетова, и ничего не продолжил.

Но частично написана история, что происходило с этим моим романом дальше. С этой частью. Я найду. Там страниц двести. Это, наверное, надо продолжить и сказать, как это происходило и чем всё это кончилось. Вот что касается моих комментариев, Серёжа. Вот тебе одному я это посвящаю и отдаю. Дальше я тебе что-нибудь сейчас наговорю, но это потом. Сейчас я должен отдохнуть.

Продолжаю на следующий день. Вчера было 13 декабря, сегодня 14 декабря. Таким образом, я немного передохнул. Так вот, я хотел рассказать, что когда я закончил роман и его надо было перепечатать, для этого нужна была машинистка, а в то время с машинистками было очень опасно – они продавали своих клиентов, своих авторов, таким образом был предан Лен Карпинский, который за свои сочинения пострадал, его таскали как диссидента и всё такое прочее. Это было очень опасно. Егор Яковлев предупредил меня: «Смотри, не влипни как Карпинский».

У меня была подруга детства, с которой мы вместе выросли в коммуналке, Лиля Норбер. Она взялась мне перепечатать. Она была профессиональная стенографистка-машинистка высокого уровня, и она была как раз в это время в отпуске. Она мне в пяти экземплярах перепечатала всю мою рукопись. Вообще это рукописью можно назвать с натяжкой, потому что рукописных там было страниц пять, первые, в общем-то, страницы. А потом я всё писал на машинке. Но машинка моя была с мелким шрифтом, и было там много правки. И потом нужны были экземпляры. Таким образом, перепечатала она в пяти экземплярах примерно три четверти книги, и оставалось ещё 150 страниц. Но у неё кончился отпуск. И тогда эти 150 страниц мы с Зиной пополам разделили, сели и допечатали на двух машинках.

После того как всё это было перепечатано, мы решили сделать фотокопию. Я переснял всю книгу, получилось несколько плёнок с этими фотографиями: на каждом кадре было по две страницы, как разворот. И мы решили, что эту книгу надо обезопасить, т. е. вывезти за границу. А мы как раз собирались ехать в Германию. Я тогда накрутил эти плёнки на бобину, сверху накрутил плёнку неснятую, непроявленную. И запаковал в фирменную банку от семнадцатиметровой плёнки ГДРовской. И взял эту плёнку с собой. И взял, кроме того, 400 или 500 листов бумаги, и мы приехали в Берлин. Я решил отдать в какую-нибудь мастерскую, чтоб там мне напечатали. Оказалось, что это, во-первых, очень дорого, во-вторых, очень долго. А времени у нас было не много. Тогда мой коллега и друг Альфред Пасковьяк у себя дома за ночь в своей домашней лаборатории всё это отпечатал. Таким образом, получился первый фотокопийный экземпляр. Плёнку я отдал не сохранение Карлуше моему, а Эрвину дал читать этот текст. Мы как раз поехали в дом творчества, там он его читал. Мы потом его разбирали. А когда вернулись из дома творчества, отдали этот экземпляр Карелу. Кроме этого, конечно, эту книгу прочитало примерно 150 человек. Не приняли её человек двенадцать, как мне помнится, в основном это были технари. Многие мне говорили, что они за меня боятся, кабы со мной что не случилось. Но, слава Богу, всё уже шло на помягчение режима, потом появился Горбачёв, пошла перестройка. Но до этого у меня были, конечно, какие-то с ней перипетии, я тыкался с ней в издательства, но это отдельный разговор. Это долгое дело. И там мне писали рецензии. Но первую рецензию, очень весёлую и смешную, выдала наша приятельница жена моего однополчанина Юрки Сутулы Валя. Она написала очень смешную рецензию, но очень милую. Ну а потом мне писали рецензии вот эти рецензенты в издательствах. Их было несколько, этих рецензий. Они были разные. Алексей Иванович Кондратович написал, но это нужно отдельно разбирать. Там он сказал, что надо мной нависает тень Булгакова, чем это кончилось, я упоминал выше.

Кроме того, были другие рецензии. Была очень подлая рецензия Андрея Туркова, где он выдал моего прототипа, хотя никто его за язык не тянул. Вообще это отдельно надо говорить об этой рецензии.

Так же была рецензия одного очень симпатичного парня, Морозов Саша его звали, из издательства «Советский писатель». Он очень хорошо положительно написал, потом всем нахваливал мой роман и давал почитать. Но он в конце написал, что его не надо сейчас печатать, потому что автор должен разобраться, в каком жанре он работает. Я с ним встретился, пришёл к нему домой, хорошо посидели. Жена у него очень милая, как раз она тоже с восторгом роман прочитала. Я ему объяснил, что этому жанру уже 2000 лет. Как же он не знает такой простой жанр. Тогда он сказал: – «Ты давай снова сдай, сделай вид, что ты внёс поправки, а я напишу положительную рецензию». Я сказал: – «Саша, не будем возиться с этим, потому что всё равно сейчас не напечатают». И мы это дело бросили.

И ещё была очень пакостная рецензия – это такой Эрнст Сафонов написал, по моему, он из той софроновской компашки и прочих всех этих деятелей. О том, что он написал, я сказал где-то в моём эссе «О роли козы в литературе». Там были очень интересные вещи. Так что ты, Сережа, посмотри в этом эссе, Ты там найдёшь про этого Сафонова, и что он про меня написал, и что из этого получилось.

А вообще необходимо сделать какую-то вот работу, где бы я описал, что происходило потом с этой книгой. И всякие очень интересные коллизии с этим возникали. Люди по-разному расценивали. Например, очень высоко оценили Стругацкие. Я дал Аркадию на один месяц почитать. Он мне позвонил дня через четыре, ночью. Говорит: «Старик! Какой месяц, я уже прочитал, это мощно, мощно!» Начал говорить хорошие вещи. Ну, это у меня записано в блокноте, что он говорил. Потом прочёл Борис, ему тоже понравилось. Он сказал, что это литература, хотя сейчас нет литературы, но это литература. Но он не мог понять, почему я взял такую духовную, религиозную форму в этой книге. Ну, Аркадий ему объяснил, наверное. С Борисом я не встречался, а только с Аркадием.

Вот такие рассуждения по поводу этой книги. Что потом буду делать, я не знаю. Если я что-то сделаю интересное в описании этого всего дела, я тебе когда-нибудь пришлю. Вот, Серёжа, на этом всё, на этом мы прощаемся сегодня…

Ну, пока все, пора бежать с Бонькой, пописать ее, а то уже 9 утра, а они с Зинаидой всё почивают… Обнимаю тебя, привет Людмиле и СС. Чао. Юра.

Юрий Кривоносов.

13–14 ноября 2008 года.

Приложение 3

К читателям

Напомню; «Время и место» выходит уже восьмой год срок для такого издания немалый. Делает журнал считанное число профессионалов – для перечислений хватит пальцев одной руки. Издание обрело себя, свое лицо, его аудитория расширяется, о нем пишут и говорят.

Мы сразу же вывели три правила, которым неукоснительно следуем: строгий критерий отбора рукописей, заслон графоманам, никакой рекламы. Придумана форма сменных цветных обложек: воспроизводятся работы художников-иммигрантов. Журнал, таким образом, стал отличаться от всех подобных изданий как в зарубежье, так и в России, привлекая взоры внешним видом.

И нельзя не согласиться с одним критиком, который, говоря об идее, с которой наш журнал вошел в культуру русского зарубежья, определил ее как идею возвращения к подлинности, той подлинности, что противостоит незатейливой игре, заданности, имитации правды, губящих литературу. Подлинности, подразумевающей искренность, исповедальность, обращение к вечным темам любви и смерти, бегство от пустоты повседневности. Под таким флагом идет журнал к своему читателю в США и ряде других стран, таково его время и место.

В самое ближайшее время содержание журнала, а также отдельные тексты можно будет видеть на популярном российском портале «Читальный зал»…

Резонный вопрос: как удается держать уровень издания на определенном высоком уровне? (об этом свидетельствуют многие ваши письма, звонки, «имэйлы». Ответ прост: вокруг издания сформировалось ядро заинтересованных в его успехе литераторов, вошедших в редколлегию, и просто активных читателей. Без их помощи мы бы мало чего добились.

С самого начала нам активно помогали известные писатели, прежде всего, Семен Резник, любимая многими Дина Рубина, обещавшая отдавать именно нам главы своих новых произведсний до выхода их книгами, собратья по перу из Чикаго – Евсей Цейтлин, и Рэм Никифорович (к глубокому сожалению, не так давно скончавшийся); чуть позже нашими полпредами стали: в Израиле – поэт Марк Вейцман, в Германии – публицист Михаил Румер-Зараев, в Англии – прозаик Андрей Остальский, во Франции – поэт и журналист Виталий Амурский… Члены редколлегии находили талантливых авторов, уже известных и только начинающих тернистый путь в литературе.

Неоценима помощь Ильи Граковского, ведущего на американо-русском телевидении RTN раздел литературы. Благодаря его усилиям и поддержке руководства популярного телеканала мы имеем возможность раз в квартал обозревать очередной номер журнала.

Особо радует участие в нашей работе подписчиков. Я не оговорился – именно участие. Они тоже подсказывают интересных авторов. Так, благодаря жителю калифорнийского Сан-Диего Борису Евтееву мы опубликовали большую подборку стихов живущей в Израиле Ирины Рудневой… Жанна Литвак вывела нас на отличного московского писателя Юрия Кривоносова…

Первым подписчиком журнала стал уроженец Грузии, житель Нью-Йорка Юрий Наткович, он и по сей день первым подписывается на выпуски журнала следующего года. Мы ценим поддержку доктора Евгения Орлова, бизнесмена Леонида Михлина. Список друзей нашего издания я мог бы продолжить…

Спасибо всем вам, друзья!

Игорь Шихман,

издатель и главный редактор.

К чему бы это?

Юрий Кривоносов

июль 2014 г.

Content

Юрий Кривоносов
Карьера Отпетова

Юрий Кривоносов: «Булгаков взял меня за шкирку и больше не отпускал»

К издателю

«Слово»

Карьера Отпетова

Тетрадь нулевая

Карьера Отпетова Житие грешнаго Антония

Тетрадь первая

Кто они-то?

Два билета на «Динамо»

Тетрадь вторая Казаки – разбойники

Тетрадь третья Суета вокруг усопшей

Тетрадь четвертая «Почем опиум?..»

Вместо продолжения «Карьеры Отпетова»…

Книга 2-я или продолжение?

Перехоронка

Пристрелка

Продолжаем «Слово и дело»

Приложение 1 Борьба против отпетовщины

Приложение 2 Комментарий к роману «Карьера Отпетова»

Приложение 3 К читателям