Джулия Кэмерон

Взять хотя бы меня

Людям, которые мне дороги

Julia Cameron

Floor Sample

FLOOR SAMPLE Copyright

© 2006 by Julia Cameron All rights reserved.

Оформление обложки Юлии Маноцковой

© Julia Cameron, 2006

© Надежда Яцевич, перевод на русский язык, 2017

© Livebook Publishing Ltd, оформление, 2018

Благодарности

Я глубоко благодарна всем, кто оказал влияние на мою жизнь – и на эти страницы.

Почему мы пишем

Многое на свете этом не хочет быть названным,

И поэтому мы пишем.

Мы пишем, потому что говорим неправду.

И это правда.

Пишем, ибо свет,

Все освещающий,

Постоянно смещается.

Не забывайте: писатели – пророки.

Подвластны нам всего мира языки.

Мы свидетельствуем обо всем мире.

Мы – зеркало, которому можно верить.

Мы пишем и поэтому видимы.

Мы слушаем и поэтому слышимы.

Не забывайте: писатели – солдаты.

Творчество – долгий поход,

Вечный во времени путь.

Каждое слово – барабанная дробь:

Слышно ее издалека.

Достучаться до всех и до самих себя.

Каждая поэма – это марш-бросок,

Праздник слаще вина иль воды,

Как крови глоток.

Творчество – удел храбрых.

Помните это и в дни, когда все дается легко и мы обесцениваем его,

И в дни, когда путь непрост и слова уходят в песок.

Слова наши – факелы,

Что передаются из рук в руки

И из уст в уста,

Как воспламеняющий поцелуй.

Не забывайте благодарить.

Каждый слог – благодать.

Дж. К.

1

Ближе к вечеру небо становится цвета олова. Порывы ветра несутся по бетонным ущельям Манхэттена. Огромное дерево гинкго в Центральном парке одиноко золотится под хмурыми облаками. Шуршат щедро усыпавшие землю листья кленов, дубов и ясеней, иногда затевают танец, повинуясь ветру. Владельцы собак, вроде меня, торопясь, бегут со своими питомцами по привычным маршрутам. Совсем скоро – День благодарения, а темнота в это время года наступает рано.

Еще со школьных времен осень для меня – время начал. Короткие, обрывистые дни отбрасывают мои мысли далеко в прошлое. Сейчас мне пятьдесят семь лет. Далеко не молодость, но еще и не старость. Меня изрядно помотало жизненными приливами и отливами, и сейчас, в середине своего бытия, самое время пройтись по линии прибоя – взглянуть, какие ценности унесло волнами, какие воспоминания стоит приберечь и сохранить, а какие – отбросить за ненадобностью. Мне выпала бурная жизнь. Хотя так было не всегда.

Я выросла в Либертивилле, штат Иллинойс, в желтом доме посреди рощи. Чересчур большой, слегка вычурный коттедж в классическом английском стиле был выстроен из дерева и камня. Холодный ветер стучался в окна. Темнота сгущалась среди обступивших дом деревьев. Уже с конца сентября, спасаясь от сырости и мороза, в трех огромных его каминах разводили огонь. А прямо рядом с входной дверью рос высоченный клен. Когда его листья становились багряными, мама бережно отправляла самые красивые под пресс, переложив листами вощеной бумаги. В преддверии Хэллоуина эти листья занимали свое место на нашей кухонной «доске объявлений», чередуясь с живыми, образными набросками, сделанными углем.

Осень в тамошних краях – жестокое время года, но мама умела создавать уют. Когда ветер раздевал деревья, срывая с них последнюю листву, она готовила в пышущих жаром кастрюлях вкуснейший овощной суп, пекла бисквиты и ягодные пироги. С приходом октября в доме начинался настоящий праздник выпечки, а большой морозильник на первом этаже заполнялся десятками разных рождественских печений, конфет и прочей вкусной стряпни.

– Пойдем к тебе, – то и дело просили меня подружки. И их можно было понять. Домашняя выпечка и замороженное молоко – наша обычная «послешкольная» еда в то время. Набравшись смелости, мы совершали набеги на морозильник. И оказывалось, что рождественская стряпня вкуснее всего не в Рождество, а за месяц-два до него! Мама, конечно, устраивала нам допрос – дескать, кто опять ограбил морозильник? – но, сдается мне, она была только рада возможности испечь еще немного вкусностей.

Когда на смену осени приходила зима, резко начинали цениться места возле каминов – где можно было усесться у огня с книжкой в руках. Самым лучшим считался камин в гостиной: к нашим услугам здесь был толстый ковер цвета кофе с молоком. Сетчатый экран защищал незадачливых книгочеев от летучих искр, которые могли прожечь страницу. А если поворошить поленья кованой кочергой, то пламя отзывалось грозным рыком, таким жарким, что опаляло одежду.

– Не лезь к огню, – предупреждала мама.

В такие дни пижама была моей любимой одеждой. Да и что могло быть приятнее, чем мягкая фланелевая сорочка, горящий камин и новый том «Нэнси Дрю»? Или, что еще лучше, очередной роман Маргерит Генри, вроде «Мисти из Чинкотига», «Морской звезды», «Яркого из Большого каньона» или «Короля ветра»? Благо книгами наш дом был забит до самой крыши.

Сразу рядом с кухней находилось «книжное логово» – уютная библиотека: книгами тут было уставлено все от пола до потолка. Среди них легко отыскивались «Преступление и наказание», «Повесть о двух городах», «Оливер Твист», «Путешествия Гулливера» и целые полки прочей классики. Кожаные переплеты блестели в свете старинной медной лампы, свисавшей с потолка. От стены до стены раскинулся мягчайший диван, так и звавший растянуться на нем во весь рост; книжные шкафы вплотную обступали единственное окно. Кроме них, из мебели были только мамин письменный стол и кресло с прямой спинкой.

В этом «логове» я открыла для себя Лоуренса Аравийского. Со страниц его мемуаров дышала жаром Аравия, я листала их под прохладный аккомпанемент джаза. Динамики, спрятанные за деревянными панелями, которыми была обшита библиотека, нашептывали любимого папиного Дейва Брубека или, если выбор делала мама, сюиту из балета «Щелкунчик». Не миновали меня и навязчивые увлечения: было время, когда я желала слушать исключительно «Болеро» Равеля, и ничего больше. Даже поставила для своих братьев и сестер танец на эту музыку – танец, заканчивавшийся смертью героев. «Либо поменяй музыку, либо переделай конец», – потребовала мама. Я вернулась к чтению.

Наверху, в длинном коридоре, куда выходили двери наших спален, имелся еще один книжный шкаф, тоже от пола до потолка. В нем классики не водилось. Это был семейный тайник литературной халтуры – популярного чтива, вроде «Исхода» Леона Юриса или романов Тейлор Колдуэлл «Слушающий» и «Дорогой славный целитель». Мои братья прятали тут серию «Братья Харди», а старшая сестра Конни – «Нэнси Дрю». Не знаю, все ли книги оттуда я перечитала, но совершенно точно к этому стремилась. До сих пор помню смешанное чувство возбуждения и вины, с которым взахлеб листала страницы Reader’s Digest, по три сокращенных романа в каждом выпуске.

Кроме наших собственных книг, в доме регулярно появлялись «взятые напрокат». Раз в неделю мама усаживала нас в темно-синий минивэн «Виста-Крузер», и мы отправлялись в Мемориальную библиотеку имени Кука. Там каждому из нас разрешалось брать по две книги на день, то есть по четырнадцать на неделю. Библиотека располагалась в особняке, некогда подаренном городу. Белоснежный и величественный, возвышался он в окружении розария – и казался волшебным, таинственным местом, как снаружи, так и изнутри. Помню, что книги о лошадях там находились на втором этаже. Среди них, конечно, безраздельно властвовал Уолтер Фарли: «Черный скакун», «Остров скакунов», «Скачки на острове»… Я прочла их все.

Честно говоря, у меня оказался неуемный аппетит на книги о лошадях, какими бы они ни были. Будучи не по годам развитой шестиклассницей, я привлекла внимание цепкой библиотекарши. Она посчитала, что мне еще рано читать «Тетушку Мейм» Патрика Денниса. Помню ошеломление и гордость, которые я испытала, когда мама встала на мою защиту. «Джули разрешено читать все, что она хочет», – заявила она книгохранительнице, явно разочарованной таким отпором. Так я и узнала историю сумасбродной Мейм и ее секретарши Агнес Гуч, которая забеременела, хотя не была замужем.

Впрочем, читать об этом – одно; смотреть фильм – совсем другое. За чтение книг никто не осуждал – именно потому, что это были книги. С кино история складывалась куда мрачнее. Когда я была подростком, каждый фильм, попадавший на экраны, сначала оценивал Национальный легион приличия. Нам, юным католикам, позволяли смотреть исключительно кино категории А и всеми силами берегли от категории B. (Немногие скандально известные С-фильмы были вообще за гранью возможного.) Местный кинотеатр «Свобода» гордо называл себя семейным. Там показывали только категорию А. Добропорядочным католикам полагалось смотреть только добропорядочные фильмы.

А вот протестантам разрешали ходить на любое кино – хоть категории А, хоть С. Моя близкая подруга, Линни Лейн, была протестанткой. Если совсем точно – из последователей «Христианской науки». Различия между нашими религиями завораживали меня. Ее вера казалась куда приятнее моей собственной. Так, Линни не верила в ад и дьявола. Когда я рассказывала, чему монахини нас учат, она смеялась и весело отмахивалась от моих слов – дескать, это всё страшилки, «католические сказки». Что же до меня, то я буквально разрывалась между мнением любимой подруги и верой в то, что говорили монахини, – учитывая, что они почитали Бога абсолютно искренне.

Я училась во втором классе, когда одна из монахинь между делом сообщила мне, что Линни не сможет попасть на небеса к ангелам, потому что ее не крестили. И, будто этого было мало, добавила, что у животных нет душ, а значит, они тоже не присоединятся к нам в загробной жизни. «Сестра, вы ошибаетесь!» – вскинулась я. Одноклассницы сидели как громом пораженные. Ни одна из них никогда не говорила: «Сестра, вы ошибаетесь!» Но я совершенно точно знала: насчет ангелов и Линни – это все неправда.

Мне вообще казалось, что Линни – сама ангел. Помню, как мама переживала, что я попаду под ее влияние – влияние протестантки; и волновалась она не беспочвенно. Линни оказалась прирожденной рассказчицей; попадая в ее общество, я словно переносилась в зачарованное королевство. У нее была лошадь, темно-рыжая кобыла по кличке Звонкая Нота, а у меня – маленький гнедой пони Чико. В нем едва ли был метр роста, но он спокойно брал в прыжке эту высоту. Звонкая Нота не отставала. Мы соревновались в прыжках без седла и без уздечки. Безбашенные всадницы, мы мчались по запутанным лесным тропинкам. Богатое воображение Линни рисовало нас верхом не на беспородных лошадках, а на горячих арабских скакунах. Как будто мы рабы, бежавшие из экзотического восточного плена. Когда надоедало быть рабами, мы оказывались артистами, догоняющими бродячий цирк, чтобы выступать там верхом – без седла, без уздечки и даже стоя на спине лошади. Неудивительно, что никакие нотации монахинь не могли заставить меня разочароваться в подруге.

Вместе с Линни мы организовали клуб «Крутые всадники». Принимались туда только настоящие сорвиголовы и хулиганы. Чтобы стать членом клуба, нужно было преодолеть верхом на лошади реку Дес-Плейнс – считалось, что она кишит водяными гадюками, – и по шею забраться в болотную жижу. За все годы, что действовали «Крутые всадники», никто так и не прошел инициацию до конца и не присоединился к нам с Линни. Это был наш личный клуб. Вообще, мы с ней делились всем на свете. Даже мальчиками. Я «отдала» Линни Джо Томаса. Она «одолжила» мне Скиппи Крегира.

Именно в сенном амбаре Лейнов, затхлом и пыльном, я играла в бутылочку и впервые в жизни поцеловалась – со Скиппи, официальным тогдашним парнем Линни. На Прекрасного принца Скиппи не тянул, хотя и был к нему близок. Но с таким воображением, как у Линни, он казался ей просто очаровательным. Вообще все становится очаровательным, если пустить в дело щепотку фантазии.

Линни была на пятнадцать сантиметров выше меня и могла похвастаться роскошной густой гривой каштановых волос. Мы вечно шутили, что она похожа на английскую чистокровку, а я – на арабского скакуна. Как Линни откидывала эту свою рыжую копну – ну точь-в-точь дикая лошадь, – когда с энтузиазмом наяривала на гитаре и пела песни Роджерса и Хаммерстайна! Моя подруга не была бы самой собой, если б так яростно не взывала: «Взбирайтесь на гору каждую…» и «Когда идешь сквозь шторм, / Голову выше держи…»

Я рассказывала Линни истории о святых, ангелах и демонах. О святой Луции Сиракузской, которой вырвали глаза. О святой Агнессе, замученной до смерти. Мама Линни, твердо придерживавшаяся принципов «Христианской науки», была в ужасе. С ее точки зрения, моя религия представляла собой какие-то первобытные верования. Она не хотела, чтобы дочь сбивали с толку. С моей же точки зрения, религия миссис Лейн вообще не являлась религией. И вот почему: грехи тут едва ли принимали во внимание. Поцелуи были просто поцелуями, а не грешками, и к тому времени как Линни (в 12 лет) переехала из Либертивилля в Лейк-Форест – настоящая катастрофа для меня! – смертные грехи уже не представлялись мне такими уж неискупимыми.

Практически каждые выходные я отправлялась в гости к Линни. По пятницам, после уроков, мы встречались в забегаловке Крафта, где подавали вкуснейшие бутерброды с беконом, салатом и помидорами. Чаще всего – теперь уже и не упомнишь, сколько раз это случалось – я забывала, что сегодня пятница, забывала, что мясо под запретом, и заказывала себе великолепный тройной сэндвич. Да, на выходных у Линни меня трудно было назвать примерной католичкой.

Кинотеатр «Оленья тропа» в продвинутом Лейк-Форесте, где теперь жила Линни, крутил куда более актуальные фильмы, чем у нас в Либертивилле. Там-то, сидя в третьем ряду балкона, среди ароматов попкорна и мужской туалетной воды Eau Sauvage, я и посмотрела «Летнее место»: фильм категории В, в котором героиня Сандры Ди отдала свою невинность герою Троя Донахью. Беременность, последовавшая за этим, смутила меня куда сильнее, чем история Агнес Гуч. В конце концов, Гуч жила в Нью-Йорке, где может случиться все, в том числе и беременность. А героиня Сандры Ди забеременела, живя в маленьком городке, почти не отличавшемся от Либертивилля.

В фильмах всегда были хорошие девочки и плохие девчонки – точь-в-точь как в реальной жизни. Плохие девчонки заигрывали с мальчиками и «давали». Хорошие девочки заигрывали с мальчиками и «не давали». И только чирлидерши не вписывались в классификацию. Хорошие девочки, они танцевали и выглядели как плохие, но это всегда вызывало лишь одобрительные аплодисменты.

В облегающих форменных свитерах и отделанных атласом юбках, они смело хвастались всем, чем могли. Выделывая сальто в воздухе и садясь на шпагат, чирлидерши выглядели откровенно сексуально – и все исключительно ради «школьного духа». Воодушевляя и подзадоривая команду, они могли выстроиться в линию и исполнить канкан – а затем закончить свое выступление пирамидой и игривым сальто назад. Предполагалось, что никто не замечает, насколько девочки сексуальны – хотя они были очень сексуальны. И обладали мощной харизмой. Пегги Конрой, Джойс Борк, Дебби Хобсон – вот на кого нам хотелось равняться. Сорок пять лет спустя я все еще помню, что Джойс Борк первой из всех нас «понадобился» лифчик. Стоило ей его надеть, как Пегги с Дебби тут же последовали примеру – а там и мы все, чуть поотстав, чтобы не показалось слишком «быстро».

Впрочем, нас можно было назвать какими угодно, но точно не «быстрыми». В старшей школе для девочек при кармелитском монастыре в одном только выпускном классе училось восемьдесят пять девушек – и ни единой нежелательной беременности. Мы не пили, не курили, а наши эксперименты с макияжем ограничивались домашними вечеринками с одноклассниками, причем родители непременно были дома, наверху. Наши познания о сексе оставались почти целиком теоретическими: к ним более-менее можно было отнести тот самый фильм с Сандрой Ди да вековой томительный стыд за Марию Магдалину. В монастыре, где работала и старшая школа для мальчиков, влюбленные парочки все-таки как-то образовывались – и даже умудрялись регулярно встречаться, чем вызывали жутчайшее любопытство. Сможет ли Сью устоять против напора Билла, и как долго? По правде говоря, кармелитские священники из школы для мальчиков держали своих подопечных в ежовых рукавицах. С Билла не спускали глаз, и он знал об этом. Да мы все об этом знали.

Да, за парнями следили, за девчонками тем более, но почему-то никто никогда не говорил о сексуальном подтексте, возникавшем в отношениях девочек с молодыми священниками, нашими исповедниками. Отец Эллиот, отец Брайан, отец Финтан, отец Честер – все они были зрелыми тридцатилетними мужчинами. Мы ведь рассказывали им обо всем – обо всех нечистых мыслях и запретных поступках. Они назначали нам епитимью и шли своей дорогой, унося с собой груз наших грехов. Интересно, хоть одна из нас когда-нибудь осмелилась признаться, что сами эти молодые священники выступали объектами наших желаний? Сомневаюсь. Особенно пристального внимания удостаивался отец Эллиот. Высокий, темноволосый, с длинными ресницами и очень привлекательный, он обладал еще и отзывчивым характером, что в глазах трепетных девочек-подростков делало его идеальным духовником. Он так чутко и внимательно выслушивал нас, что это просто завораживало. Исповедь превращалась в эротическое действо: священники, такие сдержанные и неприкосновенные; юные девушки, такие тоскующие, кротко шепчущие. Кто бы смог не обращать внимания на мужскую привлекательность наших духовных отцов? Особенно когда они играли с мальчиками в баскетбол – забыв о полагающейся им торжественности и сдержанности. На баскетбол священники надевали свободные одеяния из грубой ткани, перепоясывая их низко на бедрах. Под складками легко угадывались жилистые предплечья и сильные мышцы. Бросок – и мяч летит в корзину. Священники всегда обыгрывали своих подопечных.

В шестнадцать лет я читала Тейяра де Шардена и Пауля Тиллиха. Я стремилась найти Бога, в которого смогла бы поверить, – Бога, озабоченного чем-то поважнее категорий А, В и С киношной «табели о рангах». Наверняка у Бога есть интересы посерьезней, правда? Вот и Пауль Тиллих говорил мне то же самое. Он считал Господа «основой бытия» – и я отчаянно жаждала такого Бога, который дал бы мне чувство основательности.

В предпоследнем школьном классе кармелитские священники пригласили к нам стороннего учителя, который должен был ответить на все вопросы о вере, которые могли у нас возникнуть. Помню, как сидела в маленькой аудитории и слушала, как он говорит: «Итак, Небеса, как вы уже поняли, – это что-то вроде того, как сидеть в кинотеатре рядом с матерью и наблюдать Господа на экране». Его слова привели меня в ужас. На перемене я поделилась своим недоумением с одноклассницами.

– Зато он такой красавчик, – в унисон выдохнули они, даже не обратив внимания на суть моих слов. «“Красавчика” маловато для объяснения», – недовольно пробурчала я.

Слухи о моем смятении достигли ушей сестры Мэри Сесиль, директора нашей школы. Меня вызвали к ней в кабинет, словно я устроила какие-то беспорядки.

– Ты выглядишь очень несчастной, – сказала директор. – Уныние тебя не красит, а теперь ты и других учениц расстраиваешь.

Ласковая, немного сутулая, сестра Мэри Сесиль хотела для меня только лучшего. Она чувствовала, что мне, видимо, нужен психотерапевт. Мою концепцию Бога следовало откорректировать, и поэтому, ради моего собственного блага и спасения моей бессмертной души, меня отправили к сестре Мэри Реймонд. Отныне по четвергам, после уроков, мне следовало посещать ее, живущую в семидесяти милях от Либертивилля. О том, что я могу отказаться, не шло и речи.

Мэри Реймонд – сестра милосердия и психотерапевт в одном лице – обитала в кампусе колледжа Святого Ксаверия, что на дальнем, южном конце Чикаго. Чтобы добраться туда, пришлось ехать по широкой платной дороге, по семь пунктов оплаты в каждую сторону. На скорости тридцать миль в час я ловко забрасывала четвертаки в монетоприемники. Я гордилась своей меткостью. А еще гордилась своей честностью при разговоре с сестрой Мэри Реймонд. Я рассказала ей все как есть – что не верю в того уютного Бога, о котором мне рассказывают в школе и которому меня учат. Уж конечно, Господь должен быть чем-то большим, чем считают наши монахини и священники. И уж конечно, у него должны быть ответы на мои вопросы, должна быть сила поддержать меня, пролить бальзам на мою израненную душу, избавить меня от мучительного чувства пустоты.

Сестру Мэри Реймонд мое беспокойство не напугало. Она объяснила, что это неизбежная часть духовного пути человека.

– С тобой не происходит ничего плохого, – эти ее слова я четко помню. – Ты просто умная девочка.

Вот этот-то самый «просто ум» и сделал меня агностиком. Я не могла верить в того Бога, о котором мне твердили в монастыре. Должно же быть в призвании наших монахинь и священников что-то, о чем они нам не рассказывали? Должны же они верить во что-то более содержательное, чем Господь на экране кинотеатра? Каждый день, изучая труды Пауля Тиллиха в школьной библиотеке, я пыталась примерить его воззрения на свою жизнь. Столкнувшись со столь сильной духовной паникой, я искала ответы на свои вопросы в кипучей и вроде бы даже счастливой жизни окружавших меня людей.

Сестра Мэри Элизабет, работавшая на полставки в НАСА, преподавала нам матанализ и, кажется, верила только в бога высшей математики. Сестра Джулия Клэр, учившая нас английскому, упоминала исключительно о горячей преданности Шелли, Вордсворту и Китсу. В ее классе воплощением Господа была любовь к красоте. Мы заучивали стихотворение за стихотворением, словно в этих прекрасных строках заключались суть и смысл жизни человека. Неужели Бог – поэт?

Прошло сорок лет, а я по-прежнему поддерживаю связь с сестрой Джулией Клэр. Ей уже девяносто два, а она не сдается, держится – кажется, всю свою жизнь она выстроила на любви к словам и их красоте. Когда мне удается написать что-нибудь хорошо, я получаю от нее восторженную записку. «Как бы мне хотелось прочитать эту твою книгу, когда мне было тридцать пять!» – искренне признается сестра Джулия Клэр. Она очень добрая женщина – и полна решимости раскинуть теплые сети своего участия как можно шире, чтобы охватить ими нас всех.

Влияние кармелитского монастыря не так-то просто отринуть. Взять хотя бы идеал скромности. Наши форменные костюмы представляли собой длинные клетчатые юбки и бесформенные пиджаки, над воротниками которых стыдливо высовывались белые блузочки. Четыре десятка лет спустя, уже будучи автором бестселлеров, я по-прежнему прихожу учить своих подопечных в длинных, до лодыжек, юбках, и все они темные, приглушенных тонов. Я все еще ношу туфли, которыми гордилась бы любая монахиня. Мои пиджаки скрывают все округлости. Скажите, что я воплощение матушки-настоятельницы, – и вы не ошибетесь. В моем классе не место сексуальности. Этому учили нас, юных девушек, монахини в кармелитском монастыре. Урок я усвоила – и теперь передаю его дальше.

– Мы узнавали о сексуальности от женщин, которые давно поставили крест на своей сексуальности, – шутит моя подруга Джулианна МакКарти.

Но, увы, это не шутка. Католицизм и его принципы накрепко в нас засели. Когда я сижу во главе стола для заседаний, вокруг которого собрались очень привлекательные мужчины, мне даже в голову не приходит пококетничать. Мое внимание целиком сосредоточено на рассматриваемой теме. Монахини отлично научили меня фокусироваться.

В тот год, когда я пребывала в поисках своего личного Бога, наша учительница теологии, сестра Мэри Бенедикта, заставляла нас уделять все внимание картам Святой Земли. Она рисовала стрелки, изображавшие направления миграции двенадцати колен Израилевых. Расступившиеся перед евреями воды Красного моря для нее были вовсе не метафорой. Она твердо верила – и настойчиво учила нас, – что Библия основана на исторических фактах. Но даже если и так, эти факты казались слишком далекими – и во времени, и в пространстве, – чтобы на них можно было выстроить хоть какую-то действующую, «рабочую» веру. Короче, мне нужен был Господь, с которым я могла бы запросто беседовать.

Мне хотелось, чтобы Бог был таким же живым и близким, как и мои духовные изыскания. Мне хотелось, чтобы мой Бог был просто похож на меня. Выдвигая свою кандидатуру на пост президента школьного самоуправления, я придумала для продвижения плакат с Христом, восстающим из мертвых. На его свободной тунике красовался значок в мою поддержку с надписью: «Я люблю Джули». Под ногами, ступающими по лестнице, бежал призыв: «Продолжая гордиться традициями. Голосуйте за Дж. К.».

Я считала, что плакат получился забавным. Мне вообще нравилось как бы невзначай указывать, что у нас с Христом одинаковые инициалы. Но сестра Мэри Бенедикта сочла мою работу кощунством и потребовала, чтобы я немедленно сняла плакат.

– Я не могу верить в Бога, у которого нет чувства юмора, – возражала я.

Но всем было очевидно, что это мое собственное чувство юмора вышло за рамки допустимого. Мои плакаты убрали со стен. Выборы я тогда проиграла – Марии Кроветти, чья избирательная кампания была до зубовного скрежета традиционной.

– Знаешь, когда с тобой что-то происходило, позже я всегда понимала, что ты была права, – призналась как-то мне одна из одноклассниц. – Но в тот момент, когда ты это делала, я всегда только пугалась до смерти. Ты всех шокировала.

В старшей школе для девочек при кармелитском монастыре не полагалось никого шокировать. Нас учили быть леди, а не женщинами. Мы не должны были испытывать никакого сексуального влечения и даже фантазировать на эту тему. «Протокол» правильного поведения с мужчиной включал в себя жесткое правило: не подходить ближе чем на длину вытянутой руки. Только раз в год, в день бала Сейди Хокинс, воспитанница кармелиток могла набраться храбрости и пригласить на танцы мальчика, который ей нравился. В выпускном классе я позвала на бал Джона Кейна, мальчика на год моложе меня. Мой выбор вызвал мини-скандал: «протокол» требовал, чтобы партнер был ровесником или старше. Тот факт, что Джон Кейн – гениальный парень с отличным чувством юмора, тот факт, что он знал слова всех песен The Beatles, The Rolling Stones и Боба Дилана, – не мог компенсировать убийственной промашки с его возрастом. Как я вообще посмела пригласить его на бал?

А как бы я смогла его не пригласить?

Тогда – как, впрочем, и сейчас – я считала, что самое сексуальное в человеке – мозг. Умный парень – это сексуально, а Джон Кейн был очень, очень, очень умным. Когда пришло время вступительных экзаменов, он получил 800 баллов за математику и словесность – просто неслыханный подвиг. Не меньше его ума ослеплял меня и внешний вид этого парня: он носил вельветовый пиджак цвета хаки с погонами на плечах, точь-в-точь как у Пола МакКартни. А очки в проволочной оправе и вечное остроумие придавали ему неуловимое сходство с Джоном Ленноном. Я просто не могла не заметить и не оценить все это.

На балу Сейди Хокинс между мной и Джоном завязался настоящий роман. (Мы встречались вплоть до поступления в колледж и еще немного после.) Позаимствовав у моего отца кабриолет, мы ездили на озеро Мичиган, парковались на каменной крошке пляжа, с разгону забегали в ледяные волны и вопили как сумасшедшие, объявляя всему миру, что мы «свободны!» – пока хватало воздуха в легких. И это в самом деле была свобода. Свобода читать «Над пропастью во ржи» и «Фиесту». Свобода воображать, каково это – быть писателем. Свобода пробовать писать самим.

Джон Кейн стал моей первой музой. Зная Джона и его любовь к хорошим книгам, я решила сама стать талантливой писательницей и придумать что-то такое, что он счел бы действительно достойной литературой. Конечно, мои представления о том, что такое хорошая книга, ограничивались подражанием «великим» писателям, чьи произведения мы читали взахлеб. А мнение, каково это – быть писателем, я составила по биографиям любимых авторов. Я думала, что настоящие писатели глушат виски бокалами и курят сигареты без фильтра. Увы, как и многие до меня, я увязывала талант с алкоголизмом. Я читала о самоубийстве Хемингуэя – и винила в этом не пьянство, а творческий ступор. Мои представления о литературной жизни проистекали прямиком из легендарных сражений Фрэнсиса Скотта Фицджеральда с бутылкой. Из хемингуэевского «Праздника, который всегда с тобой» я сделала вывод, что праздник просто перемещался из бара в бар – вместе с самим автором.

Мне отчаянно хотелось стать этакой «роковой женщиной» от литературы. Моими образцами для подражания были Лилиан Хеллман и Дороти Паркер. Я хотела, чтобы славу мне принесло остроумие, а не красота. И это казалось вполне возможным. В конце концов, по отчаянности Джон Кейн ничем не уступал Дэшилу Хэммету, разве не так?

Бок о бок мы с Джоном Кейном работали над школьной газетой – она называлась «Перекресток». Под бдительным оком сестры Джулии Клэр мы оттачивали свою прозу – и свои навыки флирта. Вспоминая Джона, я неизменно вижу его с простым карандашом, заложенным за ухо, с закатанными до локтей рукавами рубашки и сосредоточенно нахмуренными бровями. Он был гением верстки и дизайна. Я восхищалась его умениями.

Рука об руку, ведомые мемуарами Лилиан Хеллман «Пентименто», мы с Джоном пытались ощутить, каково это – быть состоявшимися авторами. Взахлеб читали The New Yorker и были в курсе всех окололитературных событий на Манхэттене. В нашем далеком наблюдательном пункте на Среднем Западе мы строили грандиозные планы и не могли дождаться, когда окажемся там вживую, сбежим во взрослую жизнь, то есть в колледж на восток страны. В результате Джон смылся в Йель. Мне же родители сообщили, что я могу поступать куда угодно, лишь бы это был иезуитский колледж. Я отправила документы в Джорджтаунский университет, втайне надеясь, что получу отказ и с чистой совестью смогу поступать в Рэдклифф, но вместо этого мне пришло извещение, что меня приняли – заранее!

Решив проблему с колледжем, я бурно провела последний школьный год. Я была отличницей, гордостью класса – второй после Сью Венн. Только она – хорошая девочка, а я этакая мина замедленного действия, которая того и гляди рванет. Внешне – само целомудрие, а на самом деле ходячее любопытство, я привлекла внимание одного из наших мирских преподавателей, и однажды весенним вечером с его подачи изрядно накачалась бурбоном и гашишем. И то и другое было для меня экзотикой и казалось опасным – но не таким опасным, как сам преподаватель. Его внимание волновало и пугало меня. После нескольких бокалов я свалилась мертвецким сном в кровать – одна, но больше не такая уж невинная.

Рано утром, мучаясь от похмелья, я по дороге в школу на выпускные экзамены «догнала» едущую впереди машину. Несмотря на эту неприятность, экзамены я сдала хорошо – но до сих пор не помню, как именно объяснила родителям аварию. Вероятность, что я просто была пьяной, даже не рассматривалась. В нашем доме выпивка была чем-то таким, чем занимаются только взрослые – и исключительно тайком. Мать пообещала обоим моим братьям по тысяче баксов, если они до отъезда из дому воздержатся от алкоголя, – но ей и в голову не приходило предложить то же самое своим пятерым дочерям. В конце концов, мы же «юные леди», а леди не пьют.

Отсюда, из будущего, стоит заметить, что несколько предостерегающих слов тогда, возможно, не были бы лишними. Мой любимый дедушка Дэдди Говард сильно пил, и мама отлично знала, какую боль его пристрастие причиняло всей семье. Сама убежденная трезвенница, она зорко следила за тем, сколько выпивает муж, но папа знал меру, в отличие от своего отца.

Наркотики – еще одна тема, совершенно не поднимавшаяся в семье. Более того, узнай родители, что у моего преподавателя есть гашиш, они бы даже не поняли, что это такое. Мимо Либертивилля, штат Иллинойс, шестидесятые проходили отдаленной грозой, грохочущей за горизонтом. О хиппи и Хейт-Эшбери можно было узнать только из журналов. Подростковое пьянство здесь было чем-то гипотетическим, чем-то, что случается только в больших городах, а не в захудалых селениях вроде нашего. Меня так усердно оберегали от внешнего мира, что я даже не догадывалась, что меня оберегают. Единственным моим рискованным приключением был роман «Любовник леди Чаттерлей» – им меня снабдил все тот же богохульник-преподаватель. Книга вовсе не показалась мне эротической. В поцелуях с Джоном эротики было куда больше.

В восемнадцать лет я уехала на восток, в колледж. Джорджтаунский университет в городе Вашингтон, округ Колумбия, был настоящим раем для алкоголиков. Университетским спортом в те времена было конное поло. Чтобы попасть на игру, полагалось принести с собой фляжку – а то и тащить целую сумку-холодильник, забитую выпивкой. Высшим шиком считалось стоять в метре от беспокойно перебирающих копытами поло-пони и изысканно потягивать вино или что покрепче. Тогда же, после белого вина, разбавленного содовой, со мной случилось первое алкогольное затмение. Это такой период, когда пьяный человек внешне ведет себя нормально, но мозг при этом не записывает в память ничего из происходящего с ним. Подобные отключки могут длиться от нескольких секунд до нескольких дней. Разумеется, ни о чем подобном я даже не подозревала.

Выглядело все примерно так: вот я стою на остановке, жду машину, которая отвезет нас всех на игру, и потягиваю холодное вино, а в следующий момент оказываюсь на заднем сиденье школьного автобуса – уже по дороге домой после игры – и разговариваю с каким-то незнакомым парнем, который тоже явно чем-то закинулся. Помню, как он на полном серьезе уверял меня, что девственность – «возобновляемая опция», что через пять лет она восстанавливается. Потом этот парень стал священником, и я часто шутила: мол, такая «осведомленность» для католического батюшки – в порядке вещей.

В Джорджтауне, студентов которого готовили к дипломатической службе, веяния шестидесятых аккуратно игнорировались. Никакого узелкового батика и дредов. Никаких вареных джинсов. Вместо всего этого мы носили коктейльные платья и учились вести вежливые застольные беседы. У нас не было такого понятия, как «пустые разговоры», только «пустые головы». Меня учили поддерживать диалог с кем угодно о чем угодно. В дополнение к беседам обычно шли коктейли, и я быстро переключилась на них с вина, разведенного содовой. Любимым моим напитком стал скотч – виски J&B со льдом. Третий бокал обычно ударял в голову, словно духовное прозрение, накрывая меня волной благожелательности и доброты. Под действием J&B мир становился дружелюбным и жутко интересным. Люди, впрочем, тоже. Говорят, алкоголь разрушает все внутренние запреты человека – и так оно и есть. Пьяной я радостно рассталась с девственностью – с высоким и красивым молодым актером. Пьяной я чувствовала себя той самой роковой женщиной, которой так стремилась стать. С бокалом скотча в руке я становилась космополиткой, гражданином мира. Секс стал возможным, даже ожидаемым – вот так фокус для примерной католички. Как раз и противозачаточные таблетки появились. Помню, что первый рецепт на них я получила с помощью одного весьма практичного священника-иезуита: он прекрасно понял мою проблему и решил, что таблетки – это все-таки лучше, чем нежелательная беременность. Да благословит Господь иезуитов и их «ситуативную этику»!

Я входила в университетскую театральную труппу «Маски и шуты». Это было сборище недотеп и белых ворон, зачитывавшихся Эдвардом Олби и Гарольдом Пинтером. Под пристальным надзором профессора Донна Мёрфи я ежегодно исполняла канкан в самой середине других танцовщиц на традиционном университетском мюзикле – который мы придумывали сами. Неприличные костюмы, еще более неприличные тексты песен… Наплевав на консервативно-иезуитское воспитание, мы ставили даже такие пьесы, как «Марат/Сад». Именно в «Масках и шутах» я познакомилась с Джеком Хофсиссом – будущим режиссером и лауреатом премии «Тони» за легендарную постановку на Бродвее пьесы «Человек-слон», а тогда – всего лишь долговязым нескладным парнем. Именно в «Масках и шутах» я стала другом и доверенным лицом Трея Монга – позже он прославился как режиссер гей-порнографии под псевдонимом Кристофер Рейдж.

– Ты должна кое-что обо мне знать, – заявил мне Трей в первые же минуты нашего знакомства. – Я гомосексуалист.

– И что? – его слова меня не удивили – из романа Джеймса Болдуина «Комната Джованни» я уже знала о гомосексуализме почти все.

– Как грандиозно вы с Треем ввалились тогда на вечеринку, – вспоминает Джек Хофсисс. – Притащили с собой фляжки, типа с коньяком. Все поражались, какие вы дерзкие. Правда, оказалось, что во фляжках у вас шоколадное молоко, – но я все равно был очень впечатлен.

Впрочем, по вечерам я чаще всего пила что-то покрепче, нежели шоколадное молоко. Вокруг кампуса располагалась уйма баров, и многие старшекурсники работали там барменами. Самыми шикарными считались Apple Pie и Clyde’s. Я была завсегдатаем и в том, и в другом – и очень гордилась тем, что тамошние бармены помнят, какие напитки я предпочитаю. Вообще бары тогда, да и теперь, были этакими «охотничьими угодьями» для ищущих развлечений на одну ночь, но я приходила туда исключительно за выпивкой. Бармены были достаточно сообразительны и вовремя предупреждали озабоченных хищников, что ко мне подкатывать не стоит. В то же время они не имели ничего против симпатичной девушки – она, то есть я, привлекала внимание посетителей и служила своеобразным «талисманом». Обычно я устраивалась за небольшим столиком на двоих и читала или писала. Тогда для меня творчество неразрывно связывалось с алкоголем. Баюкая в ладонях бокал скотча, я изучала статьи в The New Yorker. В некотором смысле это было уединение – прямо посреди шумной, веселящейся компании. Кроме The New Yorker, я читала Камю и Сартра – непревзойденных мастеров во всем, что касалось одиночества и душевных болезней. Мрак их творений взывал к моей собственной тьме, таящейся внутри. Часто я, увлекшись, читала и писала до самого закрытия бара.

Я тогда и понятия не имела, что мои периодические «затмения» – один из симптомов алкоголизма, и по-прежнему страдала от неожиданных «отключек»: после нескольких бокалов выпивки, причем каждый раз это было разное количество, моя память просто переставала «записывать» происходящее. Я могла вести какой угодно умный разговор, мне могло быть сколь угодно приятно общаться с собеседником, я могла кокетничать и шутить напропалую – наутро ничего из этого я просто не помнила.

– Серьезно, ты «отключалась»? – изумляется мой однокурсник Джерард Хэкетт. – Мне ты никогда не казалась пьяной. Тебя не шатало, не пробивало на слезы или пафос…

Может, и правда не было ничего такого – по крайней мере тогда, – но напивалась я вдрызг. Там, где Джерарду хватало одного, максимум двух бокалов на весь вечер, я заказывала себе двойные порции, а потом еще и повторяла их. Если Джерард заглядывал в бар пару раз в неделю, я зависала там ежедневно. Стоило бы, наверное, опасаться, что мое пьянство отразится на оценках, – но нет. Я по-прежнему входила в список лучших из лучших студентов.

Всю страну трясло и лихорадило в политических перипетиях шестидесятых годов, а Джорджтаун словно навечно застыл в пятидесятых. Гендерные роли тут были определены жестко. По-прежнему действовали два кодекса правил: один для девушек, другой для юношей, – а о смешанном обучении даже речи не шло. Девушкам предписывался более ранний комендантский час в общежитии и раз и навсегда определенный дресс-код. Брюки – особенно джинсы, боже упаси! – были под запретом. Недосягаемыми оставались и некоторые специальности, куда пускали только парней. Я поступила в колледж изучать итальянский, но очень скоро захотела перевестись на английскую литературу. Мне сообщили, что это невозможно.

– Писателями становятся мужчины. Женское дело – быть женой писателя, – заявил мне один тамошний иезуитский священник.

Выслушав его, я решила сделать то, что казалось мне единственно возможным и необходимым, – а именно, перевестись в другой колледж. Мой выбор по-прежнему был ограничен Ассоциацией иезуитских учебных заведений. Не пожелав учиться в Университете Маркетта в Висконсине – оказаться так близко к дому мне не хотелось, – я остановилась на Фордхэмском университете. Так мой первый курс и закончился – в Бронксе, который тогда был для меня такой же неизведанной территорией, как, скажем, Париж.

В Фордхэме я не стала селиться в общежитии. Вместо этого я сняла у ворчливой квартирной хозяйки уютную комнату. За ее окном рос высоченный дуб. Если я оставляла створки открытыми, на подоконник вспрыгивала белка и быстро-быстро семенила лапками дальше, по моему столу. Через открытое окно до меня то и дело долетал запах свежеиспеченного хлеба из соседней итальянской пекарни. Сам дом стоял на Ади-авеню, рукой подать до поезда, идущего к университету, но я предпочитала ездить на занятия на велосипеде, аккуратно уложив учебники в багажную корзинку.

В Фордхэме к обучению относились очень серьезно. Многие студенты были родом из семей, в которых до них никто не учился в колледже, и поэтому занимались изо всех сил. Но они тоже, как и я, не чурались выпивки – по крайней мере та компания, к которой тянуло меня саму. Точно как в Джорджтауне, вокруг кампуса было немало баров вроде Pennywhistle Pub, но я довольно быстро разузнала, что в самом Бронксе работало несколько «полуночных» заведений, где наливали до самого рассвета. Такие клубы идеально мне подходили – особенно после того, как я познакомилась с Джоном Вудроффом, симпатичным и совершенно бесшабашным ирландцем: в умении пить он, казалось, спокойно со мной равнялся.

Как и я, Вудрофф был начинающим писателем. Он сподвиг меня отнести стихи в редакцию журнала нашего колледжа, и их почти сразу же опубликовали. Теперь у меня было что показать издателям. А вот в Джорджтауне, когда я пришла в университетскую газету с предложением писать для них статьи, парень-редактор спросил меня: «Может, вам лучше научиться печь печенье?» Я умела печь печенье, но – вот разница – в Бронксе никому даже в голову не пришло так ответить. Мне казалось, что меня приняли как писателя, как поэта, как настоящую творческую личность.

Несмотря на плотное общение с алкоголем, я умудрилась закончить оба семестра в Фордхэме на «отлично». Заимев в рукаве такой козырь, я вновь вернулась в Джорджтаун. Интересно, что они скажут мне теперь насчет английской литературы, к которой я так стремилась?

– Вообще-то это противоречит моим принципам, – заявил декан-иезуит, но все-таки неохотно сдался и принял меня обратно. А я, неблагодарная девчонка и прирожденная возмутительница спокойствия, отплатила ему за доброту тем, что немедленно основала феминистское сообщество, которое быстренько понизило градус сексизма в рядах иезуитов.

Если я скажу, что моя репутация от этого пострадала, – это будет еще очень мягкое выражение.

– Ты была героиней эротических снов всей общаги, – спустя лет двадцать после выпуска сказал мне один из друзей. Узнай я об этом тогда – сильно бы обиделась.

– Я вообще-то косила под Лилиан Хеллман, – возмутилась я.

– Ну, это вряд ли. Ты была слишком симпатичной. Тогда уж, скорее, Лиллиан Гиш.

Говорят, то, о чем мы не знаем, не может нам навредить. В годы учебы в колледже мои представления о самой себе укладывались в образ бесстрашной интеллектуалки, а не роковой красотки.

– Ты могла бы стать прекрасным богословом, не будь ты девушкой, – печально заявил как-то мне один из наших иезуитов.

Потом меня ждало еще одно оскорбление: меня выдвинули на роль королевы бала колледжа. Это уже ни в какие ворота не лезло – и никак не подпадало под образ, который я себе придумала. Лилиан Хеллман не была и не могла быть очаровашкой! Я вычеркнула свое имя из списка претенденток.

Мне хотелось быть писательницей. Я мечтала о насыщенной литературной жизни. Вернувшись домой в Либертивилль – на одно лето, но какое же это было беспросветное лето! – я спасалась от сумасшествия тем, что вечерами сочиняла длиннющие письма и отсылала их на восток, Нику Кариелло, самому умному студенту на моем курсе. Каждый день, страница за страницей, я записывала свои впечатления и наблюдения. Интересно, что сам Ник думал о моих пространных посланиях? («О, они мне очень нравились», – все, чего удалось от него добиться.) Как и Джон Кейн когда-то, Ник оказался для меня музой, вдохновением, и результатом этого были слова – самые разные, всевозможные слова и фразы.

Не помню толком, когда именно решила непременно стать писателем. Думаю, что как такового решения я и не принимала – просто сделала это. Каждый день писала Нику – пока в один прекрасный момент не поняла, что каждый день пишу. Точка. Впахивая без сна и отдыха, по выражению моей мамы, я читала, дни и ночи напролет, – и столько же писала. Меня поощряли великолепные профессоры, знатоки своего дела Роджер Слейки и Роланд Флинт, и благодаря им я стала серьезно относиться к писательскому мастерству. В университетской библиотеке, обложившись гигантскими стопками книг, я изучала Теодора Рётке и Джеймса Райта – поэтов с непростыми судьбами и гениальнейшим даром. Теодору Рётке была посвящена моя дипломная работа. Вдохновляясь его творчеством, я писала собственные стихи и первые «сырые» рассказы. Получалось мрачно и, я надеялась, достаточно оригинально. Моей целью был, конечно, The New Yorker, но я прыгала от счастья и когда опубликовалась в The Yale Literary Magazine, где Джон Кейн теперь работал редактором. В самом Джорджтауне места моему творчеству так и не нашлось.

В выпускной год на меня посыпались неприятности – как интеллектуального, так и социального плана.

Началось все с некого парня по имени Боб О’Лири. Это был молодой писатель, как и я, ирландец с угольно-черными волосами и обжигающим чувством юмора. Ему были рады в любой компании, его статьи высоко ценили и в газете нашего колледжа The Hoya, и в редакции студенческого ежегодника. А еще – что только добавляло Бобу привлекательности – он любил выпивку, и я обожала пить в его компании, не говоря уже обо всем прочем. Сексапильный, как молодой Мел Гибсон, этот парень казался мне неотразимым. Я ему – тоже, но только под воздействием алкоголя. Трезвым Боб предпочитал мне благовоспитанную блондинку с мягким характером, которую звали Линн Бёрк. Она была полной противоположностью мне. Получившийся треугольник стал официальной причиной моих невыносимых страданий.

Алкоголь – супрессор, он подавляет ощущения, а я, конечно, надиралась так, что под подобным напором не выжили бы даже самые сильные, самые бодрые из чувств. Я то пила, то страдала от похмелья, а в это время обычная, нормальная жизнь проходила мимо. Главная проблема, которую я решала, – исключительно выпивка. Все остальное, каким бы важным это ни было, уходило на второй план. Например, я отказалась участвовать в марше к Белому дому, чтобы выступить против войны, – хотя мне активно не нравились наши военные действия. (Вообще, моя антивоенная деятельность сводится к одной-единственной политической карикатуре, так и не опубликованной.) Не замечала я и того, что моих соседок по квартире связывают лесбийские отношения, – и узнала об этом только тогда, когда одна из них напала на меня из-за занавески душа и вцепилась в горло, обвиняя, что я пытаюсь соблазнить ее подругу.

– Я понятия не имею, о чем ты! – хрипела я, хватая ртом воздух. Мне удалось отбиться, но расцарапанное горло и ощущение грозящей отовсюду опасности еще долго напоминали о произошедшем. То, что меня едва не задушили, потрясло до потери пульса. Я сразу же стала бороться с этим потрясением. Выехала из квартиры, нашла себе новое одинокое обиталище. В нем не было скачущих по столу белок, которые могли бы составить мне компанию. Из окна не доносился запах свежего хлеба. Я каждый день напивалась вдрызг в гордом одиночестве, прогуливала занятия и ежевечерне хмуро размышляла над своими проблемами в каком-нибудь баре. Друзья, занятые подготовкой к экзаменам, не замечали моего состояния. К тому же они привыкли, что я вечно пропадаю в Бронксе. И я совсем «пропадала».

Совершенно невыносимо стало, когда Боб О’Лири решил пригласить на выпускной не меня, а моего заклятого врага, Линн. (Позже они поженились.) Единственным подходящим ответом на это я посчитала ви́ски и опасную бритву. Всю ночь я пила и к утру раскроила себе лезвием правое запястье. А потом в истерике бросилась на улицу.

Меня трясло, я рыдала – не только из-за того, что со мной сделали, но и из-за того, что сделала с собой сама. Ища хоть кого-то, кто может мне помочь, я побежала к соседям – Тому Горану и Нику Кариелло. Горан перевязал мне рану и заставил пойти обратно домой. Вместо этого я позвонила старшей сестре, Конни, и спросила, можно ли мне приехать и побыть какое-то время у нее. При мысли, что придется рассказать родителям о том, что я сделала, мне становилось жутко и стыдно. К тому же мои родители сами были не очень сильными духом людьми, я не могла заставлять их волноваться из-за меня.

К сестре я приехала с перевязанным запястьем. Мой поступок любой психиатр счел бы если не попыткой суицида, то суицидальным жестом точно. Конни настояла, чтобы я открылась хотя бы отцу, и я подчинилась, пусть и неохотно.

– Пап, я порезала себе запястье.

Когда прозвучали эти слова, мы с отцом обедали в эксклюзивном ресторане на тридцать третьем этаже чикагского небоскреба. Я уже заказала себе бараньи отбивные, а отец все размышлял над услышанным. Наконец он спросил:

– Хочешь, оплачу тебе психотерапевта?

Я приняла его предложение и вернулась домой в Чикаго. В это время как раз произошла трагедия в Кенте, и в Джорджтауне предпочли закрыть университет – сразу после выпускных, на которые я не попала. Бывшая одноклассница предложила мне пожить вместе с ней в коммуне на Магнолия-авеню, я с благодарностью согласилась и добросовестно стала посещать психотерапевта. Связи между «суицидальным жестом» и выпивкой я не осознавала – как, впрочем, и врач. Он отчего-то решил сосредоточиться на моих грандиозных карьерных устремлениях.

– Итак, ты хочешь стать писательницей, – подытожил психотерапевт мой рассказ. – А не думала, что будет куда разумней работать, например, секретарем?

– Нет, – отрезала я.

Старшая моя сестра работала копирайтером в рекламном агентстве – она пошла по стопам отца. Теперь у них обоих имелась высокооплачиваемая должность в престижных компаниях. Очевидно, я была слишком эмоционально нестабильна, чтобы стать частью рекламного мира, но все-таки нашла близкую работу – ассистентом в издательстве. По крайней мере, это был мир книг – а мне все еще не давали покоя писательские амбиции. О них, о своих давнишних мечтах, я и написала Джону Кейну.

«Относитесь к себе как к величайшей ценности – это делает тебя сильным», – в ответном письме Джон процитировал кого-то из своих любимых писателей.

Экстремальный совет. Особенно на фоне того, что монахини неизменно учили нас самопожертвованию – как лучшему средству для достижения жизненных целей. Но мученичеством литературную карьеру явно не построишь. Быть писателем – значит быть немного эгоистом, верить в то, что мир, который ты видишь и описываешь, будет интересен и другим людям. Поэтому в двадцать один год, по совету Джона Кейна, я с головой погрузилась в пучину своего первого большого романа.

Обстоятельства сложились так, что у меня появилась возможность писать – по сути, я надолго оказалась в изоляции. Этому предшествовал неожиданный звонок Конни – она сообщила, что родители перенесли сильные нервные срывы.

– Приезжай домой, – попросила сестра. – Ты нам нужна.

Вот я и оказалась дома, в Либертивилле, в нашем старом особняке вместе со своей ранимой, слабой духом и телом семьей. Сначала родители, один за другим, пережили инсульт и попали в больницу, и домашнее хозяйство взяла на себя Конни. Потом, однажды выглянув из окна, я увидела ее отчаянно бегающей кругами по снегу. Босиком.

– Поезжай в город, – попросила я вымотанную донельзя сестру. – За детьми я присмотрю.

Так, хотя я была не самым старшим ребенком в семье, домашнее хозяйство лежало на мне весь следующий год, пока родители медленно приходили в себя. Раз в неделю я навещала маму с папой в больнице. Иногда они узнавали меня, иногда нет. Им была прописана шоковая терапия, и порой даже казалось, что она помогает. Сама же я тем временем готовила, убирала, стирала и присматривала за пятью неугомонными младшими братьями и сестрами. А еще каким-то образом умудрялась писать.

Для рабочего кабинета я облюбовала одну из спален наверху – и работала там за огромным, отделанным зеленой эмалью столом, на котором возвышалась старенькая печатная машинка Olympia. Я назначила себе «творческую диету» – три страницы ежедневно, – в сопровождении J&B, яблок и сыра чеддер. Виски спасал меня от страхов – от страха творчества и от страха за родителей. Яблоки и сыр должны были отвлекать от алкоголя и позволяли оставаться достаточно трезвой, чтобы хоть что-то писать. И я написала. У меня получилась мрачная, угрюмая повесть о знаменитом писателе, скрывающемся от всего мира, и о влюбленной в него по уши поклоннице. Закончив книгу (названную «Утром»), я отправила рукопись Джону, а он сразу же переслал ее Эмили Хан в The New Yorker. Не считая того, что Эмили подумала, будто повесть написал сам Джон, только под псевдонимом, моя книга ей понравилась.

– Уменьши количество роз и закатов в два раза – и мы ее опубликуем! – заявила она.

Услышав подобное, я, наверное, должна была почувствовать гордость и воодушевление. Но вместо этого мной владели смущение и стыд. Я чувствовала себя недотепой-деревенщиной – и абсолютно бесталанной халтурщицей. Неудивительно, что опытной Эмили Хан моя книга показалась сентиментальной писаниной. Господи, как я вообще умудрилась вставить в текст розы да закаты? Детский сад какой-то! Сахарный сироп! Повесть отправилась в нижний ящик стола, и никому, даже Джону, так и не удалось убедить меня просто сделать то, о чем меня просили: вырезать лишнее – и опубликовать ее.

Когда родители благополучно выписались из больницы, отец пришел ко мне со словами:

– Мама считает, что ты перетянула одеяло на себя и узурпируешь ее роль в семье. Может быть, тебе лучше уехать из дома?

Так, с пятьюдесятью долларами на счету – смехотворно маленькая заначка, правда? – я вернулась в Вашингтон, округ Колумбия, и наконец получила в Джорджтауне свой запоздалый диплом.

Тогда же мне позвонил Билл Нидеркорн, приятель Джона Кейна по колледжу.

– Ты бы хотела работать в The Washington Post? – поинтересовался он.

Назначили собеседование, и я отправилась на встречу с Томом Кендриксом, редактором раздела «Стиль» – так в Post называлась рубрика, посвященная искусству.

– Надеюсь, ты не мнишь себя писательницей, – сухо заметил Кендрикс. Глаза его сияли, но манера общаться была весьма сдержанной.

– Я писательница. Надеюсь, вы не думаете, что я журналистка, – игриво парировала я. Можно было еще сказать, что и устремления у меня простираются куда дальше, чем работа в не самой популярной газете. В любом случае, то ли стремясь поразвлечься, то ли действительно задетый за живое моими словами, Кендрикс принял меня на работу. Так начались мои ежедневные обязанности: сортировка почты, ответы на звонки, перепечатывание статей. Зарабатывала я 67 долларов в неделю, и мое расписание тогда включало пять четырехчасовых смен на работе и море свободного времени, когда я могла творить. Однажды вечером Кендрикс, отправляясь на обед, покосился на меня.

– Ты что-то мрачная, – заметил он.

– Только что набрала завтрашний раздел, и он просто отстой, – брякнула я, прежде чем сообразила, что и кому говорю.

– Ну, если считаешь, что можешь сделать его лучше…

Недосказанный вызов повис в воздухе. Кендрикс исчез за дверью.

Да, я считала, что могу сделать лучше, и, пока начальник обедал, я печатала. Получилась короткая, но резкая статья о том, как фильм «Кабаре» повлиял на ночную жизнь Джорджтауна. В качестве примера я привела глубокое декольте и зеленый лак для ногтей у Розмари Уэлден, шикарной барменши в одном из местных клубов, с которой я была знакома. После звонка Розмари у меня появилось и несколько колких цитат. Кендрикс вернулся, и я встретила его с готовой статьей в руке.

– Кажется, я должен извиниться перед тобой. Хочу выпустить эту статью в воскресном номере, – притормозив возле моего стола, начальник сообщил мне хорошую новость. Билл Нидеркорн и мои коллеги ошарашенно замерли. А я восприняла услышанное спокойно. Конечно, я могу заниматься и журналистикой. Я же писательница, разве нет?

Следующие полгода я наслаждалась новообретенным статусом молодого, острого на язык автора. Почти каждое воскресенье, а иногда и в будние дни мое имя красовалось под статьями в разделе «Стиль». Я писала о политике. Я писала об искусстве. Я писала о наркотиках, сексе и рок-н-ролле. Я писала так часто, что мое имя стало привлекать читателей. Официально я по-прежнему числилась помощником редакции, но весь мир воспринимал меня как штатного автора журнала.

По-прежнему зависая по ночам в клубах, я вдруг стала пользоваться уважением тамошних завсегдатаев. Напитки мне наливали за счет заведения – ведь я была тем самым новым автором Post. Модным автором. И да, я могла написать что угодно о чем угодно. Кендрикс создал чудовище. Чем чаще выходили статьи за моей подписью, тем больше росло мое нахальство. Работа помощника редакции была пущена побоку. Когда меня вызвали на ковер к начальству из-за неправильно рассортированной почты – да кого вообще волнует ваша почта? – я повздорила с Биллом Нидеркорном – хотя именно благодаря ему и оказалась когда-то на этой работе. Кендрикс нас перебил.

– Слышу, ты сказала Биллу Нидеркорну убираться к черту, – отчитывал он меня.

– Нет, я не говорила ему убираться к черту. Я сказала ему проваливать на фиг.

– Угу, – начальник явно был не в восторге.

– Да он просто завидует мне, – пробормотала я.

Скорее всего, озвученная мной причина была верной, но такое отношение к коллеге Кендрикс не приветствовал. Авторы Post ведут себя куда достойнее, ругался он. Наверное, мог бы еще добавить: «И куда признательнее».

– Так, может быть, – ляпнула я, – дело в том, что я не собственность Post? Я та, кто есть.

– Ты встала на скользкий путь.

– Мне нравится мой путь, – я сказала абсолютную правду, из разряда «будь верной самой себе». Кендрикс просил меня, по сути, отказаться от собственных принципов и ценностей. Разумеется, я не могла этого сделать.

– Что ж, тогда…

И это был конец моей блестящей карьеры в Post.

У меня было отложено немного денег. На них я купила хорошую бумагу и написала своим редакторам благодарственные письма. «Я ухожу на вольные хлеба, – гласили мои строки. – Спасибо большое за вашу помощь».

Должно быть, одно из этих писем каким-то непостижимым образом дошло до Господа, потому что случившееся дальше иначе как божественным вмешательством не назовешь. Однажды в разгар дня, когда я сидела за машинкой и писала очередной рассказ, зазвонил телефон. Мужчина на том конце провода представился как Джонатан Уолш, редактор из журнала Rolling Stone. Он сообщил, что получал искреннее удовольствие, читая мои статьи в Post, и полюбопытствовал, не будет ли мне интересно написать материал и для Rolling Stone – об Уотергейте? Им нужна была статья о детях Говарда Ханта. Могу ли я это сделать? Конечно, я могла.

Позаимствовав желтый «Фольксваген-жук» у Джо МакКлеллана, знакомого автора из Post, я отправилась в пригород Мэриленда, а там просто свернула на заросшую сумахом подъездную дорожку Хантов и позвонила в дверь. Я из Rolling Stone, представилась я. Не будут ли они так любезны дать интервью? Младшие Ханты посовещались между собой. Название Rolling Stone внушало им, выросшим в контркультуре, доверие. Они решили побеседовать со мной. Так я оказалась в доме Говарда Ханта, так меня посвятили в многочисленные секреты этой семьи. Младших Хантов можно было понять – очень нелегко, когда твой отец оказывается в центре заговора против президента страны.

«Жизнь без отца» – такой заголовок дали моему материалу в Rolling Stone и вынесли его на обложку. Хорошая статья была для меня лучшей местью, так я поквиталась с Post. Семья участника Уотергейтского скандала впервые открылась прессе. Крестный отец младших Хантов Уильям Бакли позвонил мне, чтобы сказать, что мой поступок ужасен – я вторглась в частную жизнь. Журнал Time, с другой стороны, выпустил статью, основанную на «новом серьезном журналистском материале из Rolling Stone» (то бишь на моем). Что ж, у меня была головокружительная карьера – уже во второй раз.

Создавалось ощущение, что статья в Rolling Stone открыла передо мной все двери и окна. Меня приглашали писать для The Village Voice, New York и New West. Я с удовольствием соглашалась, чередуя статьи для журналов с короткими рассказами и чувствуя себя настоящим профессиональным писателем, который своим талантом зарабатывает себе на жизнь. Во всяком случае, я усердно играла эту роль. Моей компанией были такие же много пьющие трудоголики-коллеги. Вечерами мы собирались в особом «журналистском» баре под названием The Class Reunion. Особым шиком считалось, когда бармен знал, что ты предпочитаешь, и открывал тебе кредит. Ужин после работы быстро превратился в выпивку после работы, а потом и в выпивку после ужина. Очень часто мы засиживались в баре до самого закрытия.

Днем я кое-как пыталась с помощью творчества контролировать свое пьянство. «Не смей пить, когда берешь интервью», – гласило одно из правил, которые я для себя сформулировала. «Не смей писать под алкоголем, если у тебя нет наркоты, чтобы мыслить трезво», – еще одно правило. Достать мет было легко – его тогда еще не причисляли к наркотикам класса А, – а он позволял пить сколько хочешь и не впадать в «отключку». Сочетание вина и мета казалось мне настоящим творческим эликсиром.

Вообще сотрудники Rolling Stone славились своими вредными привычками. Мне, как автору, тоже следовало оправдывать эту славу. Вот я и старалась. Моим собутыльником – в те дни, когда он прилетал в Вашингтон освещать всякие политические события, – стал Хантер Томпсон: честное слово, глядя, как он пьет и как злоупотребляет наркотой, я думала, что такие люди встречаются только в книгах. Длинноногий и ребячливый с виду, Хантер был непредсказуем: чаще всего он вел себя нежно, но порой на него находила необъяснимая жестокость.

Мы с ним устраивались в заведении под названием The Guest Quarters с бутылкой Southern Comfort или Wild Turkey наперевес. Потом к первой бутылке присоединялась вторая. И третья. Именно Томпсон первым сказал, что мне стоит все-таки бросить пить.

– Пять вечеров из шести ты лучшая девушка в городе, – говорил он. – Но на шестой вечер…

Мой писательский талант привлекал внимание и добрые советы.

– Знаешь, детка, – сказал как-то мне режиссер Джон Кассаветис, – тебе в самом деле не стоит столько пить.

Но мне нужно было пить именно столько. С самого первого своего бокала я влюбилась в алкоголь. Он был для меня кислородом – жизненно необходимым и совершенно естественным. Оглядываясь в прошлое, я понимаю, что была именно таким алкоголиком, про которых говорят «запойный». Мой организм уже просто не мог существовать без выпивки. У меня не было никакой «невидимой черты», за которой ждет алкоголизм: иные люди подбираются к ней годами, я же пересекла ее, взяв в руки первый в жизни бокал. Теперь первый глоток всегда заставлял меня пить дальше, заказывать вторую, третью, четвертую и так далее порцию. Как многие писатели, я смешивала и путала свою пьющую и свою творческую личности. Думала, они существуют вместе, неразрывно, – и, наверное, у людей из моего окружения так и было, но не у меня. Казалось, я должна пить, чтобы писать; мне и в голову не приходило, что на самом деле выпивка встает на моем творческом пути.

Под воздействием алкоголя собственная жизнь казалась мне управляемой – хотя она давно вышла из-под контроля. Я встречалась с парнем из Бостона, писателем Полом Монеттом. Каждую пятницу мы с Джо МакКлелланом забирались в его «фольксваген» и ехали далеко на север. Джо проводил выходные со своими детьми. Я проводила уик-энд с Монеттом – который тогда еще не окончательно разобрался со своей сексуальной ориентацией.

Для меня Пол был радужным, но в другом смысле. Высокий, красивый, убийственно очаровательный, он был прирожденным рассказчиком и составлял мне отличную компанию, очень соблазнительную компанию, надо признать. Пол считал, что его сексуальные предпочтения «под вопросом», но в нашей постели никаких вопросов не возникало. Из-за выпивки мои воспоминания размыты, однако помню, что близость с ним приносила радость. Настоящий «жаворонок» – среди моих знакомых таких людей немного, – Пол каждое утро просыпался в отличном настроении, иногда даже напевал под нос: «Теперь я отчетливо вижу. Дождь прошел. Я вижу все преграды на своем пути». Но было то, чего мы не видели – или не хотели видеть: отношения на расстоянии, со встречами только в выходные, не устраивали ни меня, ни его. Общаться становилось все труднее и труднее. В конце концов мы вежливо разбежались: Пол стал искать себе других спутников; я целиком ушла в отношения со старым верным другом – алкоголем.

Я жила в квартире по соседству с вашингтонским зоопарком. Работала за большим столом, придвинутым к открытому окну. С улицы доносился рев диких зверей – мою писательскую жизнь сопровождал экзотический саундтрек. «Ароматы» были тоже специфические. Пытаясь не терять контроль над собой, я заменила крепкий алкоголь на вино; моим любимым стало Bool’s Blood – темно-красное, венгерское, с едва уловимым солоноватым привкусом. Мое обиталище было тесным и темным, но стоило добавить алкоголя в кровь – и оно вспыхивало, словно освещенное прожектором. В такие моменты я чувствовала себя гражданином мира. Я пила – и писала, писала – и пила, пытаясь не дать алкоголю опередить слова, теснившиеся в голове. За окном ревели львы и выли гиены, а я долбила по клавишам, и на бумаге появлялись новеллы, рассказы и журналистские статьи. Я писала каждый день – и каждый день напивалась. О том, чтобы отказаться от чего-то из этого, страшно было даже помыслить. И так, во время долгих пьяных сражений с печатной машинкой, у меня в голове начал вырисовываться план. Вслед за успешным материалом об Уотергейте Rolling Stone попросил меня писать рецензии на фильмы, и я стала выдавать длинные, прямо «со съемочной площадки» статьи. В процессе обнаружилось, что я просто обожаю кино. Решено: подготовлю еще несколько материалов здесь, на Восточном побережье, а потом перееду в Голливуд. Там можно будет придумывать сценарии к фильмам и писать их, греясь на солнышке.

Мои публикации привлекли внимание Playboy и Oui: несмотря на собственный «несерьезный» характер, оба гордились своими серьезными статьями. В Playboy очень хорошо платили и хотели, чтобы я писала только для них. Понимая, что для поездки на запад мне понадобится «финансовая подушка», я забила на свои феминистские принципы и предложила сгонять в Италию и написать о Роберте Де Ниро, восходящей кинозвезде.

– Почему именно Де Ниро? – спросили меня.

– Поверьте, он скоро станет жутко знаменитым.

– Лучше поезжай в Нью-Йорк и напиши о Мартине Скорсезе.

О Мартине Скорсезе я не знала ровным счетом ничего. Несостоявшаяся поездка в Италию разочаровала меня – так хотелось пустить в дело те крохи знаний, что еще остались от первого курса в Джорджтауне. Но гонорар платили хороший, работа была мне нужна, поэтому я взялась за задание. Прежде чем писать о Скорсезе, следовало, конечно, разузнать о нем как можно больше. Это был молодой режиссер, о котором критики заговорили после фильма «Злые улицы» – автобиографической картины о жизни итальянской мафии в нью-йоркском квартале Маленькая Италия. С тех пор он снял еще один фильм – «Алиса здесь больше не живет», феминистскую комедийную драму с Эллен Бёрстин. Сейчас Скорсезе режиссировал картину под названием «Таксист», на главную роль в которой был обещан не кто иной, как Роберт Де Ниро. «Таксиста» снимали в Нью-Йорке. Там мне и нужно было искать встречи со Скорсезе.

Денег у меня было мало, а друзей – много. Я позвонила своему бывшему парню и спросила, можно ли перекантоваться у него, пока я буду писать статью. Встреча с режиссером была назначена на среду, в баре King Cole при отеле St. Regis. Я села в Вашингтоне на поезд и приехала в Нью-Йорк поздним вечером вторника.

План у меня был простой, но алкоголь здорово его усложнил. Итак, я оказалась в Нью-Йорке, в квартире моего бывшего. Мы открыли бутылку вина. Приговорив несколько бокалов, я уже не смогла толком вспомнить, почему именно порвала с этим парнем. Он ведь такой симпатичный, такой высокий и благородный, такой талантливый актер, такой чуткий и умный человек… Как я могла отпустить от себя такое сокровище? Хм, похоже, это была его инициатива…

Хотя прежде у нас был «вполне ничего себе» секс, сейчас мой бывший никак не мог определиться, интересуют ли его вообще женщины, или он все-таки гей. С тех пор как переехал в Нью-Йорк, он вел «однополый» образ жизни и откровенно наслаждался вниманием, которое теперь ему уделяли. Я была рада пожить у него, но сам бывший сомневался, хорошая ли это идея – снова спать вместе. А как долго я вообще планирую здесь пробыть? Я ответила, что интервью со Скорсезе назначено на следующий день – до этого времени мы как-нибудь выдержим, надеюсь? Но тут зазвонил телефон, и Марион Биллингс, пресс-секретарь Скорсезе, поинтересовалась, не могу ли я перенести нашу встречу с ним всего на один день… «Зато у вас состоится прекрасный обед, вы же не будете возражать и задержитесь в Нью-Йорке еще на денек?..» Да, пиарщики могут быть очень убедительными.

Понимая, что особого выбора у меня нет, я сказала «да». Интервью было перенесено на четверг. До того времени мне нужно было как-то умудриться остаться в целости и сохранности – легче сказать, чем сделать. Не желая показаться несовременной и все такое, я согласилась разделить квартиру – и кровать, чисто символически, – с бывшим бойфрендом. Раз уж он дал мне крышу над головой, то меньшее, что я могу для него сделать, – уважать его сексуальные предпочтения.

Хм… О чем я только думала? Нас явно влекло друг к другу – и это точно была плохая идея, учитывая его новый образ жизни.

– Мне всегда было так неловко с девушками, – рассказывал он. (Да неужели!) – С мужчинами все куда проще… Ага, особенно учитывая, что в таком статусе он оказался завидной добычей.

Конечно, мы пили, пока разговаривали. Сложные темы сменяли друг друга, как часто бывает, когда собеседники пьяны. Может, это и не такая плохая идея – вспоминать старые добрые времена… Может, бывший не так и сильно убежден, что он гей…

Зазвонил телефон. Он поднял трубку.

– Это тебя. Некто по имени Мартин Скорсезе.

Я перехватила телефон.

– Здравствуйте. Мистер Скорсезе? Только не говорите, что хотите отложить интервью еще на день, потому что я остановилась у своего бывшего и уже и так торчу тут слишком долго.

– О нет, я просто хочу подтвердить встречу.

– Это замечательно. До завтра, мистер Скорсезе. Спасибо, что позвонили.

Положив трубку, я вернулась к пьяной болтовне с бывшим. Чем больше мы пили, тем более привлекательной казалась идея спать вместе – по крайней мере, для меня. К его чести, мой бывший пил куда меньше меня. Маячившее на горизонте возобновление нашего романа навело его на мысль.

– Слушай, можно просто разделить кровать напополам, – предложил он. – То есть это здорово, конечно, спать вместе, но я буду только смущаться. Да и тебе завтра надо работать.

В общем, мы решили задвинуть подальше сексуальное притяжение, возникающее между нами, чтобы я смогла выспаться и отдохнуть перед важным интервью. В теории звучало прекрасно, на практике получилось не очень. Мягко говоря, очень трудно устоять, когда делишь кровать с бывшим любовником, особенно если сейчас он тебе недоступен.

Бывший еще никогда не казался мне таким желанным, как в ту ночь. Стоило длинной ноге или мускулистой руке пошевелиться или оказаться на Великом Рубеже, разделяющем кровать, я мысленно повторяла себе: «Джулия, он гей. Он теперь гей. Это ничего не значит». На какое-то время этого хватало, но потом бывший снова тянулся ко мне во сне, и я снова твердила: «Джулия, он теперь гей. Не обращай внимания». Это продолжалось всю ночь. К утру я просто свернулась в клубочек, а бывший внаглую раскинулся на остальном пространстве кровати. После такой ночи, полной искушения и недоступности, я точно была готова к встрече с Мартином Скорсезе.

Бар King Cole при отеле St. Regis встретил меня потрясающей настенной живописью Максфилда Пэрриша и атмосферой изысканного веселья. Я оказалась за покрытым розовой скатертью столом раньше Скорсезе и сразу же заказала себе черный кофе и двойной виски со льдом. Хотя правило «не пить во время интервью» еще действовало, я страдала от похмелья и слабости. Нужен был клин, которым можно было вышибить это дурацкое состояние.

Кофе я выпила залпом. Голова немного прояснилась. Потихоньку, по глотку, я потягивала виски и ждала. Так, пунктуальность явно не входит в число лучших качеств Скорсезе. Прошло десять минут, потом пятнадцать, потом двадцать. Я была голодна и раздражена. Да кто он такой, этот Скорсезе? Я попросила повторить напиток. Раз ему можно нарушать правила, то и мне тоже.

Он приехал, пока я ждала заказ. Вошел и сел напротив. А я смотрела на него и ловила себя на одной-единственной мысли: «О Господи! Я встретила мужчину, за которого выйду замуж».

2

Скорсезе устроился поудобнее – или, по крайней мере, настолько удобно, насколько это под силу человеку, испытывающему неловкость. Усевшись за стол, сразу же сгорбился. Рассеянно перебирал приборы. Наконец заметил мой бокал с виски и готовые к работе диктофон и блокнот. Я взяла ручку.

– А разве мы не будем есть? – спросил Скорсезе.

Он был невысокий, темноволосый, быстроглазый и привлекательный, с аккуратно подстриженной бородкой и усами. Говорил Скорсезе отрывисто и сразу же повел себя весело, озорно, чем отчего-то напомнил мне выдру или, скорее, ее более верткую родственницу куницу. Мартин не спросил: «Выйдешь за меня?» – но мог бы спросить. Я не ответила «да» – но хотела бы ответить. От него шла волна напряженно-внимательной энергии с легким призвуком беспокойства и в то же время неудержимого веселья.

– Так мы, что, не будем обедать? – вновь спросил он.

Я отложила ручку, согласившись, что нам действительно стоит поесть, а вопросы пока подождут.

– Что вы там рассказывали по телефону про бывшего? – поинтересовался Скорсезе. Похоже, он решил для начала вытянуть из меня побольше информации – в качестве аперитива. Да, такого насмешливого, ироничного, проказливого человека я еще не встречала.

«Женись же на мне, – подумала я. – Будем насмешничать вместе. Отличное получится время».

Прежде мне и в голову не приходило думать о приданом или просматривать журналы со свадебными нарядами. Я никогда не представляла себе будущего мужа и не размышляла, каково это – быть женой. Будущее виделось мне исключительно в литературно-писательской сфере. Замуж я не рвалась, идеального спутника жизни не искала. А тут, нежданно-негаданно, обнаружила его. Более того, знакомство с ним оказалось частью моей работы.

С запланированного часа обед растянулся на два. Я приговорила тарелку кобб-салата. Понемногу допила второй виски. Где-то к десерту мы решили, что лучше подняться наверх, в номер Скорсезе, и продолжить интервью там – потому что, несмотря на пролетевшее время, я едва-едва успела задать первые вопросы. С безмятежного детства разговор незаметно переметнулся на личное. Я была не замужем и ни с кем не встречалась. Скорсезе мучительно пытался покончить с прежними, очень долгими отношениями.

– Встретимся наверху, – сказала я, когда он подписал чек. – Мне нужно позвонить.

– Надеюсь, не бывшему? – вроде бы пошутил Скорсезе, но это не было шуткой.

– Это секрет…

Когда Скорсезе ушел к себе в номер, я взялась за телефон. Но звонила я не бывшему. Я звонила маме. Какой бы взрослой, самодостаточной и умудренной опытом женщиной я ни была, порой маленькой девочке, которой я оставалась в душе, нужен был материнский совет. Это был как раз такой момент.

– Мам? Мам, я встретила мужчину, за которого собираюсь выйти замуж, – выпалила я в трубку.

– Серьезно?

– Да. Его зовут Мартин Скорсезе.

– А он сам в курсе, что ты собираешься за него замуж?

– Начинает догадываться. Все, я больше не могу разговаривать. Просто хотела поделиться новостями.

– Удачи, милая.

Поболтав с мамой, я отключилась и снова набрала номер. На сей раз – прозаика Джорджа В. Хиггинса, моего друга, которому безоговорочно доверяла.

– Джордж? Я тут познакомилась с парнем, за которого собираюсь выйти замуж, и мне нужно перехватить денег, чтобы на лето остаться в Нью-Йорке. Выручишь меня?

К тому времени, как мы с Мартином встретились у него в номере, я заполучила материнское благословение и деньги, чтобы прожить здесь все лето. Теперь нужно было дать Скорсезе понять, что он должен на мне жениться.

На время съемок Мартин поселился в «Люксе Сесила Битона» – ярких апартаментах, интерьеры которых проектировал сам Битон. С восемнадцатого этажа, из огромного круглого окна, открывался вид на север, на Пятую авеню. Отсюда, сверху, такси казались золотыми рыбками, снующими в ручье.

Устроившись прямо на полу в гостиной, я быстро водила ручкой по страницам блокнота и только и успевала менять кассеты в диктофоне. Я расспрашивала Мартина о его детстве, об учебе, о семье, о друзьях. Он делился своими взглядами на религию, рассказывал, что когда-то всерьез намеревался стать священником. Я тоже не осталась в стороне – говорила о трудностях, пережитых в католической школе, о своих исследованиях творчества Тиллиха и Тейяра де Шардена.

Я по-прежнему храню первые шесть часов нашего знакомства, записанные на пленку. На кассетах слышно, как торопливо мы пробираемся через вступление, нервничая, что приходится тратить время на светскую болтовню. Мартин говорит о переезде в Лос-Анджелес, об астме, мучающей его всю жизнь. В школе ему приходилось все время носить с собой ингалятор и таблетки, а приятели-одноклассники потешались над ним, дразнили «Марти-пилюля». Вспоминая об этом, Скорсезе грустно пожимает плечами. Вечерний поток такси теперь струится за круглым окном яркой рекой. Где-то по ходу интервью я успела переключиться с виски на Courvoisier, и вопросы мои становятся все более и более личными. Мартин снимает ботинки.

– У вас красивые ноги, – замечаю я. И этот мой неуклюжий комплимент, сделанный спьяну, и удивленный ответ Мартина – все записано на пленке.

Время, отведенное для интервью, давным-давно истекло. Я мелкими глотками тянула коньяк из бокала – мне не хотелось, чтобы эта встреча заканчивалась. Сделав мне знак задержаться, Мартин ответил на несколько телефонных звонков. У него была назначена встреча с продюсером Майклом Филлипсом, и обязательно нужно было что-то уточнить с Полом Шредером, его сценаристом. Не сказать, что мы действительно все обсудили и интервью было закончено, – но, с другой стороны, Мартин не мог одновременно и рассказывать о своей режиссерской работе, и заниматься ею. Вручив мне экземпляр сценария, он с неохотой проводил меня к выходу и предложил встретиться, когда я прочту текст. Дверь щелкнула за спиной, закрываясь, и я осталась стоять посреди гостиничного коридора. Голова кружилась – вот только алкоголь тут был ни при чем.

– Ну, как все прошло? – набросился на меня бывший, едва я переступила порог его квартиры. – Тебя не было целую вечность, – он многозначительно поднял бровь.

– По-моему, все превосходно, – ответила я. – Только меня немного потряхивает.

Положив сценарий на стол, я опустилась в кресло.

– Потряхивает? Это еще почему? Ты же на интервью собаку съела, разве нет? – бывший подмигнул мне, разливая вино по бокалам. Вечно он меня дразнит.

– Мне кажется, – медленно, торжественно объявила я, – я выйду за него замуж.

– А-а.

Бывший, надо отдать ему должное, не стал смеяться ни надо мной, ни над моей неправдоподобной уверенностью. Он просто предложил выпить за это, как будто самое обычное дело – познакомиться с мужчиной, а через несколько часов заявлять о будущей свадьбе с ним. Я же просто чувствовала необъяснимую уверенность, не покидавшую меня с того самого момента, как позвонила маме. Тост я, разумеется, поддержала.

Сценарий «Таксиста» читался легко и был отличным, за исключением нескольких эпизодов, касавшихся политики и звучавших ужасно наивно. Я дружила с Ричардом Гудвином, спичрайтером Джона Ф. Кеннеди, и знала, что политики, особенно в свободное время, не разговаривают в таком официозном стиле, какой приписывали им в сценарии Мартин со Шредером. Недолго думая, я взяла ручку и вписала в текст кое-какие изменения. В целом я вмешалась в полдюжины сцен. Благодаря журналистскому и писательскому опыту работа со сценарием показалась мне совсем не сложной.

Встретившись с Мартином на следующий день, я заявила:

– У тебя в сценарии несколько сцен, которые никуда не годятся. Но я их поправила.

Как всегда, когда дело касалось писательского мастерства, моя уверенность в себе была непрошибаемой. Мартин прочитал мои поправки, и ему все понравилось. Я ему понравилась тоже, это было очевидно. Интервью стало отличным предлогом для более тесного знакомства. Нас ждал долгий ужин с вкусным вином в маленьком романтичном французском ресторане. Из ресторана мы прямиком переместились в постель. Наверное, я должна была мысленно вздыхать: «О боже, что же будет со статьей!» – вместо этого я лишь окончательно поняла: «За этого мужчину я выйду замуж».

Журналистская этика выпорхнула в окно, когда пришла любовь. Квартиру бывшего бойфренда теперь заменил гостиничный номер Мартина. Мы просто стали жить вместе, даже не обсуждая особо эту тему. Наши дни протекали по одному и тому же несложному сценарию. Я от зари до зари писала. Скорсезе пропадал на съемочной площадке, работал над фильмом, а вечерами мы встречались в отеле, чтобы поужинать и лечь спать. Уезжая в Нью-Йорк, я взяла с собой одежды на неделю, но эта проблема быстро решилась – когда я поняла, что синие джинсы Мартина, как и его черные футболки, сидят на мне идеально. Теперь мы с ним выглядели как близнецы, этакие куклы-режиссеры, он и она. Мартин еще носил легкий пиджак цвета хаки, и я вскоре обзавелась точно таким же.

– Я встретила мужчину, за которого собираюсь замуж, – объясняла я своим вашингтонским друзьям: мой внезапный отъезд в Нью-Йорк сбил всех с толку, за меня переживали и беспокоились. Мама начала читать нотации в духе: я, дескать, «подержанный товар», Мартин может и не захотеть на мне жениться.

– Господи, мам, – отмахивалась я, – он так вообще не думает.

А вот о чем Мартин думал, так это о том, что он по-прежнему остается объектoм моего восхищенного изучения. Следовало бы, конечно, позвонить редактору, давшему мне задание, и признаться, что увлеклась героем статьи и потому не смогу быть непредвзятой. Но вместо этого я поставила перед собой невыполнимую задачу – написать-таки объективный материал о Мартине Скорсезе.

Вскоре обнаружилось, что если я остаюсь в отеле на весь день, то начинаю взаперти сходить с ума. Поэтому я была в восторге, когда Playboy предложил мне совершенно бесплатно уютный офис, где я могла бы работать. Теперь Мартин уезжал по утрам на работу, и я тоже. Я решила начать статью с описания роскошного люкса Сесила Битона и с того, как Мартин в своих простых синих джинсах смотрится среди всего этого великолепия.

График съемок «Таксиста» был очень плотным и насыщенным, но вскоре у меня появилась возможность каждый день наблюдать Мартина за работой. Рано утром мы вместе садились в машину, и его водитель отвозил нас на площадку. Очарованные друг другом, мы не думали о том, как это выглядит со стороны, и уж тем более не помышляли о сдержанности. Мы любили друг друга, и это было видно. Сплетни о наших отношениях просочились в журнальные колонки. Впрочем, даже если мой редактор и видел те статьи, он ни разу не дал мне этого понять.

На площадке я быстро уловила особенности режиссерского стиля Мартина – он был почти таким же доверительным, даже интимным, как и при общении со мной. Когда нужно было подсказать что-то исполнителю, Скорсезе подходил к нему и, склонившись, шептал на ухо. Так взаимодействие актера и режиссера оказывалось чем-то секретным, не подлежащим разглашению, даже личным. Со съемочной группой Мартин всегда разговаривал негромко, специально понижая голос. Это походило на знаменитую уловку Жаклин Онассис – она шептала, и собеседник невольно должен был уделять ей все свое внимание, просто чтобы расслышать ее слова. И, как и миссис Онассис, Мартин поэтому выглядел восхитительно притягательным. Случалось, я даже подшучивала над ним, сравнивая Скорсезе с кипящим адреналином Кэри Грантом. Съемочная группа была от него без ума. Актеры боготворили. Мои чувства подсказывали, что такая реакция вполне уместна.

Кульминация «Таксиста» – сцена кровавой стрельбы, которая растягивается на несколько мучительных минут. Мартин отлично знал, что день, когда будет сниматься эта сцена, станет трудным и для команды, и для актеров: слишком много крови, слишком сильный удар по чувствам людей. «Снимаем снова». «Давайте еще дубль». «Еще раз, пожалуйста». С подчиненными Мартин работал быстро, но размеренно, не лихорадочно. Дотошно выстраивал сцену, тщательно режиссировал все моменты, несмотря на тяжесть атмосферы съемок. Наблюдая за ним, я поймала себя на мысли, что хотя он еще молод, но уже настоящий мастер своего дела. Решено: напишу, что Скорсезе – блистательный режиссер, и к черту объективность. К тому же, даже если б могла судить беспристрастно, вряд ли бы я выбрала иные слова.

«Таксиста» снимали долгим, жарким манхэттенским летом. Когда работа над фильмом закончилась, перед нами с Мартином замаячило неминуемое расставание. Ему нужно было ехать в Европу на кинофестиваль, а мне – возвращаться к жизни в Вашингтоне, от которой я когда-то так внезапно отказалась.

– А поехали со мной, – вдруг предложил Мартин.

Но у меня не было ни паспорта, ни билетов, и времени решить эти проблемы до отъезда тоже практически не оставалось. На фотографии для документов, которую я сделала перед поездкой, моя прическа напоминает воронье гнездо. Больше всего я там похожа на террориста. Что ж, бешеная влюбленность спокойствию точно не способствует.

Сначала мы полетели в Шотландию, на Эдинбургский кинофестиваль. После роскоши, окружавшей нас в отеле St. Regis, эдинбургская гостиница казалась верхом скромности: белые стены, белое покрывало и ощущение, что чистота аж скрипит на зубах. Впрочем, девственно белоснежная кровать быстро была пущена нами в дело. Великолепные фильмы Мартина тоже встречали у публики возбужденно-восторженный прием. По-прежнему держа в голове его «досье», я мысленно поставила пометку – написать, что он не только американский режиссер, но и личность мирового масштаба.

Эдинбург – небольшой мрачный городок, каждая улочка которого дышит историей. Официальные обеды нам устраивали в темных шотландских замках. На кинопоказы мы пробирались узкими средневековыми переулками. В одном из них, крошечном и кривом, Мартин как-то завел меня в тесный магазинчик и купил мне килт, бархатный жакет и шелковую блузку в шотландскую клетку моих «семейных» цветов, цветов клана Кэмерон из Лохила.

Но на этот раз наше время действительно заканчивалось, и в преддверии разлуки мы просто цепенели от горя. Напоследок мы с Мартином отправились поездом в Лондон, где забронировали люкс в отеле Cadogan. Комнаты в номере оказались большими, просторными, с высокими потолками. Ванные были искусно отделаны плиткой. Одно из моих любимых воспоминаний той поры – как я путешествовала на руках у Мартина, уткнувшись лицом ему в шею, до огромной ванны. «За этого мужчину я выйду замуж», – вновь и вновь говорила я себе.

Как бы там ни было, нам все-таки пришлось расстаться. Мартин застрял в Лондоне, решая деловые вопросы. Я улетела в Штаты, где меня встретили с экземпляром очередного номера Playboy. «Гвоздем» выпуска была статья о Мартине Скорсезе, написанная одним из моих коллег. Материал открывался описанием люкса Сесила Битона… моим описанием люкса Сесила Битона! С ужасом я вчитывалась в текст. Это был плагиат!

Я позвонила коллеге. Спросила:

– Как ты вообще мог?

– Ну, я подумал… учитывая обстоятельства…

– Какие обстоятельства?

– Ну, то, что вы со Скорсезе, типа, встречаетесь, нет?

– Но это не значит, что можно воровать мой текст!

Он засмеялся.

– Отчего же? Как раз и можно.

Я осознала, что коллега прав. Сказать тут больше было нечего. Я не могла одновременно развивать отношения с Мартином и строить блестящую карьеру. Выбор был сделан еще в тот момент, когда я впервые увидела Скорсезе, и сейчас просто аукался мне.

Как всегда в моменты растерянности и непонимания, что делать, я позвонила маме. Рассказала, что случилось: как мою работу украли и опубликовали под чужим именем. И как коллега-соперник объяснил мне, что поступил со мной честно.

– Ты ведь и в самом деле не сможешь усидеть на двух стульях, не так ли? – спросила мама.

– Ну помоги! Ты же должна мне сочувствовать!

– Я тебе сочувствую. Но ты же сама говорила, что собираешься за этого человека замуж. Вряд ли ты можешь писать о нем объективно.

– Не надо мне нотации читать.

– Так как дела?

– Ты о чем? Дела идут, – еще не хватало мне снова выслушивать мамины намеки на «подержанный товар».

– Мартин остался в Лондоне?

– Мартин остался в Лондоне, но он вернется в Лос-Анджелес, и я собираюсь там к нему присоединиться. Он наверняка пришлет за мной.

– А ты не хочешь ненадолго заглянуть домой?

– Мама… Я же сказала, он пришлет за мной.

– Ну разумеется, дорогая. Просто подумала, что ты могла бы побыть дома, раз уж все равно будешь ждать.

Моя мама умела одновременно быть и доброй, и удивительно проницательной. Ей хотелось «подстелить мне соломки», натянуть страховочную сетку, хоть я и утверждала, что не нуждаюсь в такой заботе. Но мамино приглашение оказалось очень заманчивым. Насколько лучше быть дома, с родными, чем торчать в одиночестве в вашингтонской квартире, мучительно ожидая телефонного звонка!

– Наверное, я могла бы ненадолго заехать, – вздохнула я.

– Вот и славно.

– Но только пока он не позвонит.

– Конечно, милая. Пока он не позвонит.

Так я и вернулась в Либертивилль, штат Иллинойс, в большой желтый особняк посреди рощи. Ужасно не хотелось признаваться себе, что я лично, собственными руками пустила под откос свое журналистское будущее, умудрившись закрутить роман с героем статьи. Вместо того чтобы оплакивать руины собственной карьеры, я пыталась сконцентрироваться на мечтах и планах. Ведь я же встретила мужчину, за которого выйду замуж? Значит, теперь остается только ждать его звонка.

Вытащив из подвала пишущую машинку, я вновь начала сочинять рассказы. Я пыталась забыться в хитросплетениях сюжета, но реальная жизнь все время вторгалась в воображаемую. Что, если мама права и Мартин действительно посчитал меня «бракованной»? Пожалуй, настолько драматичный сюжетный поворот я не смогла бы выдумать ни в одной из своих новелл. Прошел день – телефон молчал. Потом еще один день, и еще. К тому времени я уже плохо спала и почти не ела. Пыталась напомнить себе, какими настоящими были наши отношения, – но память подводила, подсовывая размытые, призрачные картинки.

– Вспомни, какой уверенной ты тогда себя чувствовала, – приказывала я себе. – На это и рассчитывай.

Видя мои терзания, мама еще сильнее начинала меня жалеть.

– Может, попробуешь снова писать? – порой спрашивала она.

– Попробую. Думаю, получится.

– Я дам знать, если тебе позвонят.

– Спасибо, мам. Не переживай, он позвонит.

Минуло десять с лишним дней, когда Мартин наконец позвонил. Он скучал по мне. Извинялся, что дела так надолго его задержали, зато теперь шумиха улеглась. Когда я могу прилететь к нему? Через двадцать четыре часа я уже была на пути в Лос-Анджелес. Мартин встретил меня в аэропорту, в своих неизменных синих джинсах и черной футболке, за рулем темно-красного «Лотус-Илан». Машина походила на туфлю-переросток. С трудом запихнув в нее весь мой багаж, мы поехали по холмам «домой», под льющиеся из динамиков звуки «Зигги Стардаст» Дэвида Боуи.

«Домом» оказался особняк в испанском стиле, приютившийся на Малхолланд-драйв; оттуда открывался вид на долину Сан-Фернандо. К дому прилагались маленькая симпатичная лужайка перед окнами и аккуратный, ухоженный задний двор. Двери в особняке оказались стеклянными, раздвижными: ощущение, что живешь прямо среди кактусов. На первом этаже – огромная гостиная, столовая, комната отдыха и кухня с устроенным прямо за ней кинозалом. На втором – три большие спальни. Стены и потолок в главной спальне были вручную расписаны в цвета заката: их оттенки точь-в-точь совпадали с теми, что появлялись на экране в фильме «Алиса здесь больше не живет». Особняк мне понравился. Хотелось только добавить розарий перед окнами и яркие цветные клумбы по периметру двора.

«Таксиста» снимали в Нью-Йорке, но монтаж и остальной постпродакшн делали в Бербанке. По утрам Мартин вскакивал и уезжал на студию, где и пропадал в монтажной почти весь день. Я оставалась дома и писала, глядя на долину, раскинувшуюся за стеклянными дверьми. Своей машины у меня не было, а у Мартина, кроме «лотуса», в гараже стоял только винтажный «корвет», довольно сложный в управлении. Ездить на нем я опасалась и поэтому, по сути, оказалась взаперти. Мне больше ничего не оставалось делать, кроме как писать.

«Джулия, тебе нужно время, чтобы привыкнуть», – успокаивала я себя, но притерпеться к долгим дням в пустом доме что-то никак не получалось. Кроме всего прочего, мне пришлось столкнуться с тем, чего я никак не ожидала. Мартину не нравилось, когда я встречалась со старыми приятелями – многие из которых были мужчинами. Так уж сложилось, что в Лос-Анджелесе у меня было не очень много друзей, а среди тех, кто имелся, в основном оказались писатели и журналисты, бывшие коллеги по Rolling Stone – почти сплошь плохие мальчики, признаю. Обедая с кем-то из этой компании, я неизменно позволяла себе выпить. Мартина это не устраивало. Его беспокоило мое беспечное отношение к алкоголю. Когда мы еще жили в Нью-Йорке, он пытался ограничивать меня, позволяя выпить только один бокал вина за ужином. Вскоре я поняла, что только дразню себя этим: после одного-единственного бокала всегда хотелось еще и еще. Порой я выпивала украдкой – приходила ужинать раньше Мартина и успевала быстро опустошить бокал-другой, прежде чем появлялся Скорсезе и можно было заказать себе «официальный» напиток.

Мне было стыдно за собственное лукавство, и одновременно я бунтовала против установленных «квот». Один бокал белого вина – это просто мизер; да и, в конце концов, кто такой этот Мартин, чтобы указывать мне, пить или не пить? Когда мы познакомились, я уже выпивала. Тогда никто бы не назвал меня алкоголичкой, но позже Мартин как-то признался: посмотрев «Острие бритвы», он всерьез испугался за меня – из-за того, что я очень много пью. Для героини того фильма выпивка оказалась смертельной. Я же по-прежнему воспринимала алкоголь как нечто совершенно нормальное, как часть писательской жизни. Я курила, я пила, я ругалась. Все это было частью моего образа «крутой девчонки». Лилиан Хеллман пила. Дороти Паркер тоже. Да, господи, немного алкоголя еще никому не вредило… но то «немного», а я уже давно перешагнула эту черту.

По мнению Мартина, если кто мне и был нужен, так это парочка понимающих подружек, которым можно было бы довериться. С этой мыслью он познакомил меня с астрологом Дитой Салливан. Она быстро набросала несколько астрологических схем – посмотреть, насколько мы с Мартином совместимы, и заявила: да вы просто созданы друг для друга! Перспективы у нас были чрезвычайно благоприятные. Лучащаяся оптимизмом Дита быстро стала близкой моей подругой. В отличие от меня, она не пила, и одно ее присутствие рядом часто усмиряло мою жажду алкоголя, по крайней мере на какое-то время. С точки зрения Диты и астрологии мой переезд в Лос-Анджелес и отношения с Мартином были предопределены «возвращением Сатурна». Так сложились звезды! Все должно было начаться заново.

Помимо Диты у меня появилась еще одна новая подруга – Сью Менджерс, агент суперзвезд. Представляя интересы Барбары Стрейзанд и ряда ведущих кинорежиссеров, Менджерс всегда была в эпицентре голливудской жизни. Невысокая пухлая блондинка с алыми ногтями и трепетной любовью к восточным платьям, она обратила на меня внимание как на яркую и самоуверенную девушку. Мне она понравилась точно по той же причине. Менджерс слыла безжалостной хищницей, но я вскоре поняла, что могу ей доверять. Сью однажды призналась: «Думала, Мартин связался с маленькой подхалимкой, но потом ты открыла рот, и стало ясно, что я ошибалась».

Это у Менджерс дома меня поприветствовал поцелуем Дэвид Геффен. Та встреча заставила меня задуматься: «Не знаю, хорош ли он в бизнесе, но целоваться точно умеет». Вечеринки у Сью собирали лучших из лучших, настоящих звезд. У Менджерс появлялся Гор Видал. И Франсуа Трюффо. Никогда не угадаешь, с кем ты там столкнешься в следующий раз. На вечеринках у Сью появлялись киношники, музыканты, литераторы. Большинство лиц уже примелькались, но попадались и новички вроде меня. Сью не находила ничего интересного в сборищах ровесников, ей гораздо больше нравились разношерстные компании.

Именно у Сью я как-то засиделась до утра, болтая с Гором Видалом. Мне вообще импонировали встречи у Менджерс – из-за серьезных интересных разговоров, подпитываемых ледяным белым вином. Мартин считал, что я слишком увлеклась этими вечеринками – и был совершенно прав. Я нашла приятное противоядие своему ежедневному одиночеству. В гостях у Сью я чувствовала, что все-таки переехала в живой мир, а не просто в пустой дом с шикарным видом.

Живя в Вашингтоне, я привыкла быть в центре событий. В Лос-Анджелесе, кажется, иного центра событий, чем вечеринки у Сью, просто не существовало. Большую часть дня я писала, а вечера, несмотря на недовольство Мартина, проводила за неспешными ужинами в компании вина и старых друзей.

– Ты как вообще, в порядке? – поинтересовался мой редактор из Playboy, Артур Кречмер. Ему и в голову не приходило, что я могу процветать тут, в своем одиночестве. – Ну давай, говори как есть, – уговаривал он.

– Может, стоит взять парочку-другую заданий? – советовал Крис Ходенфилд, коллега по Rolling Stone. – Думаю, тебе нужна серьезная работа.

Они были совершенно правы. Мне нужна была серьезная работа, но таковой не предвиделось. Влюбившись в Мартина, я смешала бизнес и личную жизнь. Редакторы сомневались, что я могу быть объективной. Слишком сильно Скорсезе на меня влиял, они это чувствовали. Как понять, чьим мнением я делюсь в статье – своим или его? Один известный редактор посоветовал:

– Если хочешь снова на нас работать – разводись.

Мы еще даже не поженились, так что последовать совету я не могла. Если имелось в виду бросить Мартина, то его слова не нашли отклика в моем сердце. Я влюбилась до безумия, и безумие уже было не просто фигурой речи. Мне хотелось сидеть дома в одиночестве и писать. Я с воодушевлением осваивала длинные, сложные рецепты итальянских блюд.

– Я тебя потеряла, – сетовала Джуди Бахрах, моя лучшая вашингтонская подруга. – Ты вся там, с ними.

С кем «с ними» – она не уточняла, но я и так знала, что она имеет в виду обитателей Голливуда.

Если Мартин и замечал, что я становлюсь несчастнее день ото дня, то, видимо, просто не позволял себе размышлять над этим. Вся его энергия уходила на постпродакшн «Таксиста». Он абсолютно верно чувствовал, что этот фильм станет прорывом в его режиссерской карьере, и ничто, даже личная жизнь, не могло его отвлечь. Мое счастье было только моим делом.

– Ты же писатель. Так пиши, черт побери, – мысленно подстегивала я себя. Долгие скучные дни – лучшего времени, чтобы снова приняться за роман или сценарий, и не придумаешь. Каждый день я бездумно пялилась в чистый лист и/или пыталась постигнуть тонкости приготовления баклажанов по-пармски. Каждый день Мартин работал над фильмом. Если он и догадывался, как мне плохо, то молчал об этом.

– Джулия, тебе непременно нужны настоящие калифорнийские джинсы, – решила как-то его редактор, Марсия Лукас. Потащила меня, особо не сопротивляющуюся, в магазин и купила мне сразу несколько обтягивающих пар. – Ну вот, теперь ты хотя бы похожа на одну из нас, – довольно заключила она.

Но я сама себя такой не ощущала. Я не вписывалась. Просто не могла найти, куда нужно «вписаться». Упорно продолжала делать все то же самое, с каждым днем чувствуя себя все печальнее и не решаясь это показывать. Но моя грусть все равно была видна. Мартин понимал, что что-то не так, и посчитал, что знает способ это исправить.

– Думаю, тебе стоит выйти за меня замуж, – внезапно предложил он мне как-то вечером. – Мне кажется, нам стоит пожениться.

– Ты понимаешь, во что втягиваешь нас обоих? – поинтересовалась я. Вряд ли это можно было назвать романтичным ответом.

– Ты выйдешь за меня?

– Да. Выйду.

Зазвонил телефон. Это была кинокритикесса Полин Кейл. Мартин тут же выложил ей наши матримониальные планы. Некогда Полин Кейл весьма недвусмысленно описала меня как «порнографическую викторианскую любовницу, похожую на юную Анджелу Лэнсбери». К нашим новостям она отнеслась столь же неприветливо.

– Не вздумай жениться на ней ради налогов, – съехидничала Полин.

Они с Мартином еще немного поговорили о фильмах, и критикесса повесила трубку.

– Позвоним родителям, расскажем? – предложила я, имея в виду, скорее, мою маму – ведь она была так уверена, что Мартин на мне не женится. Теперь и она, и Джуди, и мои редакторы, и все подряд, кто сомневался, могут больше не волноваться. Я выйду замуж за Мартина, и скоро все станет намного, намного лучше, чем было. Меня переполняла решимость написать к этой истории счастливый конец.

Когда Мартин позвонил моему отцу, папа сухо предложил нам назначить такую дату, чтобы свадьба случилась раньше, чем наступит год, в котором мой будущий муж хотел бы получить налоговые льготы. Поэтому в Либертивилль мы собирались приехать 30 декабря. Идеальнее места для свадьбы, чем наш старый желтый особняк, трудно было придумать. У мамы оставалось шесть недель, чтобы организовать церемонию, а меня ждали шесть недель нервотрепки. С помощью Диты Салливан я отыскала винтажное свадебное платье, кремово-кружевное. Мои длинные рыжие волосы планировалось поднять в пучок и перевить пуансеттией. Свидетельницей должна была стать моя старшая сестра, а шаферами Мартина – кинорежиссер Брайан Де Пальма и кинокритик Джей Кокс. Из Нью-Йорка в Либертивилль на свадьбу собирались также мистер и миссис Скорсезе. До этого я встречалась с ними лишь дважды – когда брала интервью для той злополучной статьи об их сыне. Помню, что, прежде чем начать, попросила принести мне что-нибудь выпить. Родители Мартина тогда вежливо промолчали, но у них явно возникло желание задать мне пару встречных вопросов.

Впрочем, у меня к самой себе тоже был большой вопрос, и я задала его, проходя медицинское обследование перед отъездом из Лос-Анджелеса. «Почему я не беременна?» – вот что мне хотелось знать. В романтическом порыве мы с Мартином еще в отеле St. Regis выкинули все средства предохранения и больше ими не пользовались. Это случилось несколько месяцев назад. Разве я не должна была уже забеременеть?

– На это может понадобиться время, – успокоил меня доктор. Я решила, что если не забеременею к июню, то тогда и начну волноваться. А пока что надо перестать торопить события. Со здоровьем у меня все в порядке, и вообще скоро свадьба, должна же я получить от нее удовольствие!

У Мартина, с головой ушедшего в монтаж финальной версии «Таксиста», просто не оставалось времени, чтобы как следует испугаться предстоящей женитьбы. Значит, с собственными расшалившимися нервами мне предстояло справляться самой, и я прописала себе херес. Он казался более благородным средством, чем банальный валиум. Не могу сказать, что херес мне понравился, но вот эффект его меня устроил: чувства притуплялись, движения становились чуть томными и заторможенными – ни дать ни взять благовоспитанная викторианская аристократка.

Мы вылетели из Лос-Анджелеса, а в Чикаго приземлились в самый разгар метели. Землю покрывали полуметровые сугробы, в воздухе снега было еще больше. Снежные хлопья крутились, как нижние юбки кокетки, льнули к бороде и усам Мартина. Сейчас он еще сильнее, чем раньше, напоминал мне персонажа из сказки о Щелкунчике – а музыка из нее будет звучать на нашей свадебной церемонии.

Пламя весело потрескивало во всех трех каминах, когда мы вошли в старый либертивилльский дом. Перила лестницы украшали гирлянды из сосновых веток и пуансеттии. Посреди гостиной возносилась к потолку большая, богато украшенная елка. Прямо перед ней мы и поженимся. Но пока что наша свадьба не состоялась, и все внимание к себе привлекало дерево – усыпанное сотнями украшений, сделанных вручную, увитое цепочками из клюквы и попкорна и с огромной ажурной звездой на макушке. Мы не спеша потягивали то какао, то глинтвейн, то горячий пунш. Представления моих родителей о приличии требовали, чтобы Мартин, его отец, мать и друзья-мужчины до свадьбы не жили у нас в доме – и им всем пришлось поселиться в отеле по соседству, Deerpath Inn. Я же последнюю девичью ночь должна была провести в своей комнате, оставшейся неизменной с юности.

– Завтра увидимся, – попрощалась я с Мартином. – Ты в снегу кажешься просто сказочным персонажем.

– И чувствую себя Бингом Кросби в «Светлом Рождестве».

– Надеюсь, твои родители всем довольны.

– Довольны! – расхохотался Мартин. – Да для них это словно другая страна. Здесь же не Нью-Йорк.

Я поднялась к себе в комнату и забралась в кровать, стоявшую прямо под скосом крыши. За окном, захваченные в плен лучом фонаря, кружились и танцевали снежные хлопья. Чувствуя, как накатывает опьянение от выпитого хереса, я провалилась в сон.

День нашей свадьбы начался ослепительно ярко. Вокруг дома высились полуметровые сугробы, и среди гостей, совершенно спонтанно, завязались нешуточные снежные битвы. Да, в Южной Калифорнии такого снега, как здесь, не увидишь. Я одевалась и готовилась к свадьбе наверху, в комнате сестры Конни. Кроме платья, предстояли еще макияж и укладка. Кто-то принес мне первый за этот день бокал хереса, потом второй. Так что, когда в комнате появилась миссис Скорсезе, за несколько часов до церемонии, я была уже изрядно навеселе, пришлось устроить себе краткий отдых. У меня сохранился полароидный снимок – я и мать Мартина. На мне уже красуется наряд невесты, шлейф разложен на всю двуспальную кровать. Она сидит у изголовья, с беспокойством во взгляде держит меня за руку. Отличительной чертой либертивилльского дома были лестницы в обоих его концах, и весь день по ним туда-сюда носились люди. Мне приносили то выпечку, то сэндвичи и, конечно, херес, снова и снова.

Внизу, в гостиной, уже были расставлены столы. Каждый снабдили ясно видимой карточкой. Предполагалось, что голливудские друзья Мартина будут равномерно перемешаны с моими многочисленными ирландскими тетушками, дядюшками и кузенами. Все должны были иметь возможность познакомиться друг с другом, по крайней мере в теории, – но благие намерения вскоре были разрушены манипуляциями одного из приятелей Мартина. Передвигаясь от стола к столу, он собрал все таблички с голливудскими именами и разместил их все рядышком, чтобы «калифорнийцы» могли наслаждаться знакомой компанией.

– Он передвинул именные таблички! – заметила одна из моих сестер и понеслась наверх с докладом. К счастью, мама решила оставить это как есть. Важнее всего – свадьба, в конце концов, а церемония должна была вот-вот начаться.

По дому разнеслись первые аккорды сюиты из балета «Щелкунчик». Едва минуло Рождество, и в свадебной церемонии слышались отголоски праздника. В сопровождении сестры я аккуратно спустилась по винтовой лестнице и прошла через всю гостиную – к Мартину. Он выглядел просто сногсшибательно в новом костюме, который стоил больше, чем мое свадебное платье. Все гости выжидающе повернулись в нашу сторону. Комнату освещали только свечи – и любовь. Наши клятвы были краткими и искренними. Мы будем любить и уважать друг друга. Да. Мы будем. Мартин заключил меня в объятия. Гостиная взорвалась аплодисментами.

За окнами снова начал падать снег. Идеально романтичный день. Над столами зазвучали тосты, в бокалах заиграло шампанское. Успевшая за день подкрепиться хересом, каждый очередной тост я встречала со все возрастающей тревогой – потому что прекрасно знала «еще один бокал» может оказаться для меня лишним. Не хотелось, чтобы моя свадьба превращалась в обыкновенное пьяное сборище. И, пока поднимали бокал за бокалом, я пыталась сосредоточиться на Мартине и на радости, что пронизывала нас обоих. К счастью, вскоре подали и блюда, удивительно вкусные. Корнуэльская курица проделала долгий путь, чтобы помочь мне вернуть в мысли трезвость. Мы с Мартином счастливо тусовались в толпе друзей и родственников. Снежные хлопья все летели; вечеринка тоже летела дальше на крыльях радости. Только много часов спустя, возвращаясь в отель, один из голливудских гостей загнал свою арендованную машину прямо в глубокий, доверху засыпанный снегом кювет. Но какое нам было дело до таких незначительных неприятностей? Мы же только что поженились!

Дальнейший план был очень прост. Мы собирались провести ночь в Deerpath Inn, теперь уже в роли мистера и миссис Скорсезе, а на следующий день улететь обратно в Лос-Анджелес и вернуться к работе. Для нормального медового месяца у нас просто не нашлось времени. «Таксист» был почти готов к выходу на экраны. Сначала следовало заняться фильмом, потом уже подумать об отдыхе. Но первое, что мы сделали, – легли спать под крышей очаровательного отеля Deerpath Inn, и, прежде чем уснуть, зачали нашу дочь, Доменику. Она стала ребенком первой брачной ночи. Да, и во мне, и в Мартине католицизм еще был жив.

Хотя тогда я еще об этом не знала, но, возвращаясь с собственной свадьбы, я летела прямиком в беду. Как только мы с Мартином вновь оказались в Лос-Анджелесе, нас пригласили на роскошную вечеринку, устроенную дома у Сэма Шпигеля. Это легендарный продюсер, и получить приглашение было большой удачей. Там бывали все, кто хоть что-то из себя представлял, и мы считали себя невероятными везунчиками, раз и нам удалось приобщиться к этой сладкой жизни. Напялив вечерние наряды, мы подъехали к дому Шпигеля: фонарики освещали нам путь к особняку, а вежливый парковщик, забирая ключи, пообещал присмотреть за «лотусом» Мартина. Пробираясь к дому, мы еще не знали, что нам стоит и друг за другом присматривать… Итак, то была полномасштабная голливудская вечеринка, из тех, что утихают только к рассвету. И чтобы пережить самые «сонные» часы, остаться на ногах до утра, нужно было что-то позабористей шампанского. Когда часы пробили полночь, один из гостей сунул мне маленький пузырек с кокаином – стеклянную бутылочку с ложкой, прикрепленной к крышке.

Нет, я не отпрянула от него в ужасе. Я вовсе не отпрянула. Тогда мне мало что было известно о кокаине, за исключением того, что он очень гламурный и запрещенный, а значит, невероятно притягательный для моей внутренней «плохой девчонки». На дворе стоял 1976 год, до появления крэка оставалось еще несколько лет. Кокаин был редким, экзотическим, малоизвестным наркотиком; считали, что он не вызывает привыкания. Мне он сразу чрезвычайно понравился – потому что, если использовать его как стимулятор, он позволял мне пить сколько угодно и не «отключаться». Втянув в себя дорожку-другую кокаина, я могла безопасно напиваться. Стоит ли упоминать, что кокс тогда не казался мне проблемой – а исключительно ее решением?

Уже брезжил рассвет, когда тусовка наконец угомонилась, и мы поехали домой по голливудским холмам. Каким невинным мне все тогда казалось! Каким соблазнительным! Первая ночь под кокаином привела меня в странное состояние: я чувствовала себя немного тревожней, разговорчивей и трезвей, чем предвещала такая вечеринка. Да, если б меня тогда спросили, я бы сказала, что собираюсь употреблять наркотики снова и снова. Похоже, что с ними я могу наслаждаться выпивкой и в то же время контролировать себя.

Когда происходит карьерный взлет, скорость жизни резко увеличивается. С «Таксистом» карьера Мартина пошла в гору, и наша жизнь закрутилась в сумасшедшем ритме. Первое, что нас ждало, – ураган публичности. Марион Биллингс, пиарщица Мартина, оказалась тертым калачом во всем, что касалось звездных успехов. Когда Скорсезе «задал всем жару», Марион едва успевала вносить интервью в его расписание. Такое ощущение, что фильм стал новостью номер один во всем мире. Мартину, как новоиспеченной знаменитости, пришлось привыкать к многочисленным приглашениям и знакам внимания, которые теперь сыпались на него как из рога изобилия. Его общества стали искать мировые звезды, вроде Энди Уорхола, чья жизнь казалась сплошной непрекращающейся вечеринкой.

На премьеру «Таксиста» мы поехали в Нью-Йорк, и наше путешествие представляло из себя бесконечные выходы в свет, чередующиеся с шумными тусовками. Энди Уорхол явно выбрал Мартина в качестве нового фаворита, и приглашения на фуршеты, ужины и так далее следовали одно за другим. Уорхол был из тех знаменитостей, что сами обожают всевозможных звезд, и зазывал к себе таких корифеев, как Роджер Мур, который тоже в это время был в городе. Вечер за вечером мы с Мартином пили и ели в компании приятелей и гостей Уорхола. Обаятельный мужчина, Энди умел светски болтать с кем угодно о чем угодно. Несмотря на все его гостеприимство, нарастали растерянность и недоумение. Что мы вообще делали там, почти каждый день ужиная в тесном кругу практически незнакомых людей, объединенных единственной общей чертой – славой?

Тур по поводу выхода «Таксиста» стал нашим боевым крещением. Мы вернулись в Лос-Анджелес – и город больше не был для меня средоточием одиночества: наоборот, мы внезапно оказались включены в списки VIP-гостей всех вечеринок; наши персоны пользовались постоянным спросом. В Голливуде вообще нет ничего круче, чем новый классный режиссер. Внезапная слава открывает двери, которые раньше были наглухо заперты. Так у Мартина появился шанс встретиться с теми, кого он считал настоящими героями: Джорджем Кьюкором, Билли Уайлдером, Грегори Пеком. Отсветы славы мужа падали и на меня, обеспечивая место в первых рядах. Как миссис Скорсезе я играла роль избалованного, изнеженного существа, настоящей голливудской жены.

Именно в роли миссис Скорсезе я впервые встретилась с Лайзой Миннелли, выбранной в пару к Роберту Де Ниро для следующего фильма Мартина, «Нью-Йорк, Нью-Йорк». Было воскресенье, разгар дня, и Лайза пришла к нам в гости просто как друг – этакий визит вежливости. Одета она была довольно скромно и вела себя приветливо и мило. Замкнутая и неприступная – это все оказалось не про нее, Лайза явно старалась понравиться окружающим.

– Это моя жена Джулия, – представил меня Мартин.

Я протянула Лайзе руку, и, когда наши пальцы соприкоснулись, у меня кровь застыла в жилах. «Моему браку конец, – мелькнуло в голове. Потом взяла себя в руки: – Джулия, не глупи. Просто скажи привет».

Меня переполняла решимость ни в коем случае не быть ревнивой или неуверенной в себе женой. Рядом с Мартином теперь все время были кинозвезды, и я намеревалась относиться к этому спокойно. Лайза обладала на удивление легким характером, что не очень свойственно знаменитостям; ей нравилось постоянно быть в хорошем настроении. «Мы все тут заодно», – казалось, показывала она всем своим видом. Для Лайзы я не была «просто» женой Мартина. Я писатель со своей авторской манерой, и Миннелли, кажется, признавала это. В других обстоятельствах она бы мне даже понравилась. Эта девушка не выглядела хищницей. Хоть Мартин и был режиссером фильма, в котором она снималась, но относилась Лайза к нему скорее как к «папочке». Меня это автоматически делало «мамочкой», а Лайзу, соответственно, – нашей обожаемой дочкой. Эту-то роль Миннелли и разыгрывала все три часа, что провела у нас в гостях.

– Ну, что скажешь? – спросил меня Мартин, когда Лайза ушла.

– Она хорошая. Милая девочка.

Вдаваться в подробности я не стала. А что бы мне тогда пришлось сказать? «Ты бросишь меня ради нее?» Прозвучало бы так, словно я впала в паранойю – да это и была паранойя. Впрочем, это не означало, что я ошибалась. Я решила держать свои соображения при себе.

Когда «Таксист» успешно вышел на экраны, пришло время нашего отложенного медового месяца. Я заявила, что поеду куда угодно, лишь бы там можно было покататься на лошадях. Мартин выбрал ранчо Хана на гавайском острове Мауи. Собирая вещи, он взял с собой книгу «Последнее искушение Христа». Я захватила с собой тетрадь – чтобы писать.

«Тошнит» – такова была первая запись в ней.

Добираться до Мауи нужно было с пересадкой, и когда второй самолет, крошечный трудяга местных авиалиний, наконец приземлился, желудок у меня скакнул к горлу да так там и остался. Тогда я посчитала, что во всем виновата жестковатая посадка. Когда в течение двух ближайших недель ничего не поменялось, я решила, что во всем виновата гористая местность и большая высота над уровнем моря. Над прекрасными пляжами острова Мауи нависали высокие скалы.

Ранчо Хана располагалось в нескольких часах езды от аэропорта по горной дороге, что серпантином обвивала скалы; оттуда открывался потрясающий вид на Тихий океан. Я не была бы самой собой, если б рискнула пожаловаться, поэтому боролась с тошнотой молча, ни слова не говоря Мартину. В конце концов, у нас медовый месяц. Я хотела быть романтичной. Хотела быть отважной. Хотела быть классной девчонкой, как героини фильмов Говарда Хоукса, которые так нравились Мартину. На мне были калифорнийские синие джинсы и пиджак цвета хаки. За исключением невероятной бледности, со своей ролью я справлялась.

На следующий день, первый наш день на ранчо, мы с Мартином встали рано и отправились завтракать (там накрывали «шведский стол»), чтобы потом поехать на долгую верховую прогулку. Идя вдоль многочисленных предложенных блюд, я вдруг поняла, что хочу только две вещи: манную кашу и свежие кусочки ананаса. Мартин озадаченно поглядел на мою тарелку.

– Ты точно такое ешь?

Его можно было понять: на завтрак предлагали бекон, сосиски, бутерброды с ветчиной, вареные яйца, омлет, оладьи и папайю. Здесь можно спокойно устроить королевское пиршество, а я выбрала себе какую-то бедняцкую еду. Да плевать. Это же наш медовый месяц, пусть все идет как идет. Я быстро расправилась с манной кашей и ананасом и взяла вторую порцию.

У меня осталась фотография, сделанная на той первой утренней верховой прогулке. Мартину достался золотой паломино – идеальная лошадь для какого-нибудь положительного героя фильма, – и он сидит в седле, высокий, прямой и гордый, точь-в-точь как ковбой в вестернах, которые Мартин взахлеб глотал с самого детства.

– Я не умею ездить верхом, – признался он мне потом, но в то утро блеф у него получился очень убедительным. Я же, поскольку в седло села почти сразу, как научилась ходить, считала умение управлять лошадью совершенно естественным, свойственным любому человеку. И просто ожидала того же от мужа.

Чего я не ожидала, так это того, что мой желудок будет напоминать о себе всякий раз, стоит только нам остановиться. Больше никаких сомнений: меня тошнит. Горы и высота тут точно ни при чем. Не может же у меня кружиться голова от того, что я сижу верхом на очень удобном квотерхорсе? Нет, тут что-то иное.

– Уверена, что с тобой все нормально? – тревожно спросил меня Мартин на следующее утро, когда я прямой наводкой, как почтовый голубь, спешащий домой, направилась к столу с манной кашей и ананасами.

– Но это же очень вкусно, – заверила я. – Мне хочется именно этого.

Чего мне действительно хотелось, так это остановить выматывающую тошноту, и оказалось, что избавиться от дурноты можно, только когда ешь ананасы или едешь верхом. Мартин рвался позагорать у бассейна и почитать. Я рвалась скакать по горам. Обычно мы легко находили общий язык, но тут внезапно разошлись во мнениях. Меня после конной прогулки тянуло завалиться в кровать и проспать до обеда. Мартину же именно в это время хотелось запрыгнуть в машину и отправиться исследовать окрестности. Проблемы в нашем раю копились два дня, но наконец их стало слишком много.

– Ты в порядке? – интересовался Мартин, косясь на мой неизменный выбор блюд.

– А ты в порядке? – интересовалась в ответ я, глядя, как он снова уткнулся в «Последнее искушение Христа».

– Это отличная книга.

– Мне вчера дали отличного коня.

– Ты уверена, что все хорошо?

– Да. Все хорошо.

Но я уже начинала волноваться: может быть, со мной действительно что-то не так? Может, меня какая-нибудь тропическая муха укусила? Алкоголь вон тоже стал отвратительным на вкус… И моя усталость – может, это какая-нибудь особо неприятная простуда? Почему я чувствую себя лишней, когда вижу Мартина снова уткнувшимся в книгу? Действительно ли я так беззащитна? Я взялась за свой дневник. Две недели в раю стали уже походить на год в аду. Мы ехали сюда расслабиться. Мы две недели работали над тем, чтобы расслабиться. К концу второй недели Мартин обзавелся отличным загаром. Я покрылась веснушками и раздалась в талии – манная каша не прошла бесследно.

Вернувшись в Лос-Анджелес, я первым делом отправилась к своему врачу в Беверли-Хиллз. Должно же быть какое-то объяснение моему состоянию! И, как оказалось, оно действительно было, просто замечательное: я беременна. Моя тошнота – не что иное, как острое проявление обычного утреннего токсикоза. Позвонив Мартину, я сообщила ему новость.

– Дитя первой брачной ночи, – объяснила взволнованно. – Врач посчитал срок.

Я и с мамой связалась, чтобы поделиться вестями. С того конца провода до меня долетел далекий долгий вздох.

– Будем надеяться, что ты не слишком поспешила с ребенком, – наконец услышала я. После того звонка мы с ней не общались несколько месяцев.

Честно говоря, отношения у меня испортились не только с мамой. Я поссорилась со своими редакторами и даже с лучшей подругой Джуди Бахрах.

– Ты уехала из Вашингтона писательницей, а теперь ты просто жена, – обвиняла меня Джуди.

Беременность лишний раз подтверждала мое предательство. Я превратилась для Джуди в одну из «них».

И я действительно превратилась в одну из «них», если понимать под «ними» людей мира кино.

В отличие от сценария «Таксиста», талантливого и тщательно выписанного, сценарий фильма «Нью-Йорк, Нью-Йорк» требовал доработки. Мартин решил, что мне следует заняться им совместно с его другом Мардиком Мартином и собственно автором сценария Эрлом Мэк Рочем. Я была рада, даже в восторге от того, что снова займусь творчеством. Если редакторы не желали больше видеть мои статьи о фильмах, я решу эту проблему тем, что буду писать для фильмов.

Теперь по утрам мы отправлялись на студию вдвоем. Как и во времена «Таксиста», мы с Мартином вновь были очарованы идеями и обществом друг друга. А вот работа с Мардиком оказалась не из легких, да и ему со мной пришлось сложновато. Во-первых, на время беременности я отказалась от алкоголя. Я больше не курила. Не употребляла напитки с кофеином. Я выполняла все советы, которые мне дали, чтобы выносить и родить здорового ребенка. Наш продюсер, Ирвин Уинклер, устроил мне вечеринку в честь будущего малыша. На фотографиях, сделанных в тот день, я буквально свечусь. Беременность мне очень идет. Да и Голливуд мне идет. Я была безумно счастлива работать с Мартином над его картиной. Что для меня было действительно трудным, так это работать над фильмом с другими людьми. Без алкоголя в крови я становилась нервной и подозрительной. Мне казалось, что я никому не нравлюсь, и, скорее всего, так оно и было.

«Джулия, просто делай свою работу, и всё», – внушала я себе. Моя работа заключалась в том, чтобы заставить сценарий звучать правдиво, убрать из него фальшивые ноты. «Нью-Йорк, Нью-Йорк» – это история любви между двумя музыкантами: джазовым саксофонистом и певицей – их играли Роберт Де Ниро и Лайза Миннелли. Отношения между ними должны были получиться страстными, очень напряженными. Плюс Де Ниро должен был заглядываться на других женщин. Не самый приятный материал для творчества, особенно для недавно вышедшей замуж женщины.

Эрл Мэк Роч довольно быстро понял, что его сценарий превращается в более мрачную историю, чем ему хотелось бы, и предпочел уйти со сцены. Тут-то и начались наши с Мардиком Мартином бесконечные споры о каждой фразе.

– Мне кажется, она не может так себя вести, Мардик, – жаловалась я.

– Вполне может! А вот так, как ты ее заставляешь, она себя вести действительно не станет.

Как мне казалось, правдоподобно – это когда любовь побеждает всё. Джимми Дойл (герой Де Ниро) и Франсин Эванс (героиня Миннелли) могли осознать, что единственный способ быть вместе – это пережить все измены и понять друг друга. В моих набросках к сценарию фильм заканчивался тем, что они возобновили отношения спустя годы после развала их брака. По моей задумке, то настоящее, что случилось с ними, перевешивало все неприятности. Я была оптимисткой. Вокруг меня же разворачивался совершенно иной сценарий.

Несмотря на иррациональный страх перед Миннелли, я смогла взять себя в руки и посмотреть на Лайзу ее же глазами. Передо мной предстала беспризорница, бездомная девочка, которой жизнь нанесла немало травм. Она нуждалась в помощи и поддержке – всей, что могли дать ей окружающие, от хорошей роли в сценарии до заверений в конце съемочного дня, что она действительно отлично справилась. В каком-то смысле мы с Лайзой стали неразлучны. В фильме Франсин Эванс беременеет. В реальной жизни беременной была я, и Лайза требовала, чтобы я учила ее, как играть эту роль. В фильме ее героиня – уязвимая женщина, брошенная жена. В реальной жизни это была моя роль. Мартин с Лайзой сближались всё сильнее. Они начали засиживаться за работой допоздна, потом чуть ли не до утра. А потом поползли слухи об их романтических отношениях.

«Джулия, не сходи с ума, – приказывала я себе. – Мартину нужна свобода, чтобы творить. Так дай ему эту свободу. Он тебя любит». Ночь за ночью Мартин оставался в студии – работать. Я рано возвращалась домой и ждала его в пустом особняке, иногда звоня охранникам киностудии – узнать, не выехала ли из ворот его машина. Я боялась оказаться беременной и брошенной. Наш дом был всего в миле от виллы, где убили Шэрон Тейт, беременную жену режиссера Романа Полански.

Вскоре мы начали ссориться. Споры возникали на ровном месте и ни к чему не приводили, мы лишь чувствовали, как растут замешательство и усталость. О чем нам было спорить вообще? Мы были молоды и любили друг друга. И все равно ссорились. Мы не соглашались друг с другом в том, как закончить фильм. Мартин хотел жестокого конца, а меня пугала такая перспектива. Если Джимми Дойл и Франсин Эванс могут развестись, что тогда остается нам с Мартином?

– За десять миллионов долларов мы снимаем какое-то любительское кино, – начинал спор Мартин.

Терпеть не могла эту фразу. Я не считала, что во мне много сходства с Франсин Эванс. Не представляла Мартина как Джимми Дойла. Но в конце концов, мои мысли по этому поводу не значили ровным счетом ничего. Выдуманный, киношный мир побеждал реальную действительность. История, которую Мартин рассказывал в своей картине, захватила его воображение полностью. Он стал «проживать» ее в реальности. Теперь мы с Мартином были бедными несчастными влюбленными, хотя прогнозы, что давала нам когда-то Дита, обещали совсем другое.

Уже глубоко беременная, я приходила на съемочную площадку каждый день, наблюдала, как Мартин ставит сцены, и с каждым дублем атмосфера фильма становилась все более мрачной. Очевидно, вымышленный Джимми Дойл чувствовал, что отношения с Франсин Эванс загнали его в ловушку. Он изменил ей с певичкой. Неужели Мартин тоже чувствует, что я загнала его в ловушку? Изменяет ли он мне… с Лайзой? «Джулия, даже не думай об этом», – рычала я на себя. А между тем в колонках светской хроники стало появляться то самое, чего я опасалась.

В 1976 году, в День труда, первый наш выходной за последние двадцать две недели, родилась Доменика, наша с Мартином дочь. Я решила, что мои роды должны пройти «без сучка без задоринки», и подготовилась к ним: схватки застали меня с идеально уложенными волосами, изящным макияжем и в стильном китайском платье-ципао. В перерывах между схватками я заказала в службе доставки китайскую еду и делала ставки – на точное время, когда родится моя дочь. Промахнулась всего на одну минуту – если верить нашему доктору, то был самый точный прогноз рождения ребенка, который когда-либо делался. Мартин был со мной в родильном отделении. Быстро, словно кот, он пересчитал у Доменики пальчики на руках и ногах. И там и там десять. Она была просто идеальна. Может, конец моим плохим предчувствиям? Нет. Мартин, оказывается, планировал встретиться с Лайзой и отпраздновать с нею рождение дочери. Ладно, хоть спросил, типа, нужно ли мне что-то… кроме него.

– Хочу шампанского и кокаина, – ответила я, пытаясь вновь окутать себя былым очарованием «плохой девчонки». – И выбраться отсюда как можно скорее.

С «выбраться отсюда» сразу не получилось, а остальные мои просьбы быстро удовлетворили. Я рассчитывала, что компания шампанского и кокаина поддержит меня – но нет, ничто не могло компенсировать отсутствия Мартина. И несомненного присутствия Лайзы.

Когда пришло время возвращаться домой из больницы, Мартин застрял в студии, и поэтому, когда за мной приехал присланный лимузин, я попросила водителя отвезти меня не домой, а прямо на съемочную площадку. Сейчас я понимаю, что просто впала в отчаяние, но в то время пыталась внушить себе, что поступаю совершенно нормально. Конечно, я хотела похвастаться нашим ребенком. Мартин же будет рад увидеть меня – увидеть нас, – да и не помешаем мы нисколько его работе.

Оглядываясь в прошлое, очень легко – и одновременно очень больно – видеть, в какой растерянности я тогда жила. Мое самоощущение как личности держалось на работе, а моей работой теперь стало материнство – это означало длинные, тягучие дни дома. За день до того, как отправиться в роддом, кстати, я придумала, как необходимо переписать финальную сцену в фильме, – мое детище, сценарий, окончательно родилось на свет. Тогда я еще пошутила, сидя в студийном буфете: «Можно мне теперь заняться другим ребенком?» Что ж, оба ребенка уже родились, и для меня не существовало никакой уважительной причины и дальше находиться на съемочной площадке. Моя работа как писателя была закончена, теперь фильм – то, с чем Мартин справится и без меня. Но кто тогда я – без творчества и без Мартина?

Во время беременности я старательно избегала наркотиков и алкоголя. Когда снова попробовала то и другое, мгновенно потеряла контроль. Мне просто сорвало крышу. Первый бокал алкоголя никогда не становился последним. Первая дорожка кокаина вела ко второй, третьей и так далее, пока наркотик не заканчивался, тогда я вызванивала знакомого дилера, чтобы он принес мне еще.

– Мистрис, вы в порядке? – то и дело испуганно спрашивала няня. Мы выбирали ее для своей дочери очень тщательно. Забота была у этой женщины в крови. И объектом своих усилий она считала почему-то не только Доменику, но и меня. Мое поведение ее тревожило. Какими бы блюдами она меня ни соблазняла, я всегда предпочитала еде вино. Напившись, я принималась обзванивать друзей с Восточного побережья – и они понятия не имели, что со мной делать.

– Ты хотя бы пишешь? – спрашивали они. Творчество всегда было якорем, что удерживал меня в этом мире.

– Пытаюсь, – отвечала я – и действительно пыталась писать.

С кокаином, бегущим по венам, я не уходила в «отключку» и могла трудиться за пишущей машинкой продолжительное время. Он мог удержать меня за клавиатурой, но не давал нужного ощущения ясности, согласованности. Кокаин – навязчивый наркотик, и мои тексты увязли в повторах. Я говорила одну фразу, а потом писала то же самое другими словами. Затем придумывала еще третью и четвертую, и все – об одном и том же. Казалось, что у меня просто слишком много вариантов, чтобы выбрать один из них. Бывало, меня несло, я писала взахлеб – а потом тормозила, останавливалась. Работа продвигалась рывками, неравномерно – и совершенно непродуктивно.

– Мистрис? С вами все в порядке? – услышала я как-то после обеда, когда рухнула, совершенно вымотанная, в кровать. – Кажется, вам нужен доктор.

Вот так, когда Доменике было всего несколько недель от роду, мне пришлось обратиться к врачу, и тот поставил диагноз «истощение от переутомления». Я ни словом не упомянула на приеме о своих проблемах с алкоголем и кокаином. Доктор совершенно недвусмысленно, почти приказным тоном сообщил, что мне нужно вернуться домой, лечь в кровать и «перестать так сильно переживать». Интересно, а как он узнал, что я именно переживаю? Тем не менее, пусть неохотно, я последовала предписанию.

Я просто лежала в постели – не могла ни заснуть, ни наслаждаться отдыхом. Мартин с каждым днем приходил домой все позже и позже. К моим долгим одиноким дням теперь добавились и долгие одинокие ночи. «Он просто работает, Джулия», – бормотала я себе под нос. Вскоре мне начали сниться кошмары.

Так, мне казалось, что в углу нашей спальни свернулась кольцами кобра.

– Мартин, там змея! – кричала я. Стоило мне это сказать, как кобра медленно поворачивала ко мне свою голову.

– Это не змея, – отвечал Мартин. К своему ужасу, я понимала, что у кобры – лицо Лайзы.

Мне снилось, что Лайза – плоская вырезанная фигура, словно огромная бумажная кукла. Она носила стильные наряды, которые спереди прикрывали ее, но сзади оставляли голой. В моих снах Мартин всегда видел эту Лайзу только спереди – только модную гламурную девушку. Девушку, у которой нет недостатков. Девушку, которая никогда не бывает обнаженной, в отличие от всех остальных.

«Они всего лишь работают вместе», – ругала я себя за недостойные мысли. Лайза была замужем, в счастливом, как казалось, браке с продюсером Джеком Хэйли младшим. Если ее муж не беспокоится о жене, то и мне переживать незачем. Мартин никогда не работал «просто», он всегда «пахал как проклятый». Засиживаться в студии допоздна – часть его натуры. В конце концов, я же вышла за него замуж, чтобы быть вместе «в горе и в радости». Видимо, сейчас наступила полоса «горя», и, конечно, я как-нибудь с ней справлюсь.

Проблема заключалась в том, как именно я пыталась «справиться». Меня везде ждал тупик – и в творчестве, и в личной жизни. Пристрастие к алкоголю и наркотикам откровенно меня пугало, но среди моих приятелей и знакомых всегда находились люди, чья привычка к сильнодействующим веществам была куда сильнее, чем моя собственная. Как-то я пригласила старого друга на обед, чтобы просто поболтать, и выбралась из ресторана пьяной вдрызг. Не помню даже, как вернулась домой. Без кокаина меня вырубало после нескольких бокалов. Под кокаином я и вовсе не могла остановиться, могла выпить хоть целый океан.

– Это миленькая привычка хорошенькой избалованной женушки, вот и всё, – бывало, поддразнивал меня дилер.

Но я не хотела быть «хорошенькой избалованной женушкой». Мне нужно было снова стать самой собой, той, кого я знала как талантливую писательницу. Подумав, я решила снять офис. Мартин ездит на работу в студию, вот и я тоже буду ездить на работу – в свой офис. Пустая комната и пустые страницы должны были заставить мою музу сжалиться и наконец навестить меня. Я нашла подходящий вариант в Беверли-Хиллз – словно созданный специально для меня офис в духе Раймонда Чандлера – и уютно там обосновалась. Но вместо того чтобы писать, я снова стала пить.

Вдохновляясь мыслью, что один бокал вина развеет страхи, я позволяла себе выпить. Первый бокал, как всегда, тащил за собой второй. К третьему я уже осознавала, что у меня проблемы. Без кокаина, который не давал отключиться, напиваться было опасно. А под кокаином мои тексты превращались в мешанину, и хоть я целый день могла провести за пишущей машинкой, толку от этого практически не было. Итак, личный офис не стал панацеей от моих бед, как я рассчитывала. Даже наоборот. Теперь у меня было секретное место, где можно пьянствовать, ничего не опасаясь. Не раз и не два я надиралась до такого состояния, что приходила в себя, лежа на полу, уже поздним вечером. Мне стало страшно.

– Кажется, у меня проблемы, – призналась я Артуру Кречмеру, моему редактору из Playboy. Он как раз приехал в город по делам на один день, и мы встретились за обедом недалеко от моего офиса. Конечно, я заказывала себе выпивку снова и снова.

– Я вижу, – отозвался Артур. – А почему раньше не сказала? Ведь ты могла со мной поделиться, ты же знаешь.

Я знала. Только не понимала, что в этом случае стала бы делать с жалостью и сочувствием Артура. Мне хотелось быть сильной, чтобы справиться со всем – и под «всем» имелись в виду удары судьбы, которые мне были суждены.

Мартин теперь вел сразу три проекта: «Нью-Йорк, Нью-Йорк»; документальный «концертный» фильм продюсера Робби Робертсона под названием «Последний вальс»; и мюзикл «Действие» с Лайзой в главной роли. Его карьера на полном ходу летела к расцвету, и Мартин не хотел упускать ни одной подворачивающейся возможности. Как и многие новоиспеченные знаменитости, он действовал и чувствовал так, словно хотел прыгнуть выше головы. Слава – это афродизиак. Как Мартин сам признавал, даже реальность в виде жены и ребенка не могла его сдержать.

От нашего особняка на Малхолланд-драйв до дома Робби Робертсона в Малибу – около сорока пяти минут езды. Я проделывала этот путь множество раз. Мне нравилась жена Робби, Доминика, – я чувствовала, что мы с ней близки по духу. Как и я, она встретила своего будущего мужа, выполняя журналистское задание. Как и я, она ощущала себя писателем. Общаясь с нею, я чувствовала, как возрождается мой дух – даже несмотря на то, что весь Малибу был просто завален наркотой, в первую очередь кокаином. Проводя там все больше и больше времени, я стала тратить на дурь все больше и больше денег. «Привычка хорошенькой избалованной женушки» вырывалась из-под контроля.

Как ни странно, в Малибу меня не покидало успокаивающее чувство «нормальной» жизни. Пристрастие к наркотикам было нормой для жен рок-звезд, как и завершившиеся до срока карьеры. Мое поведение никого не смущало. Здесь повидали зависимости и похлеще моих. Излюбленная тема местных разговоров – что бы ты мог иметь и что имеешь сейчас. Я вписывалась в нее прямо идеально.

«Последний вальс» задумывался как документальный фильм со звездным составом – в нем участвовали знаменитости рок-н-ролла от Боба Дилана и Нила Янга до Джони Митчелла и Хаулина Вулфа. Он снимался в Сан-Франциско, а дополнительные сцены готовились уже в Лос-Анджелесе. Получалась роскошная съемка сразу несколькими 35-миллиметровыми камерами. Мартин делал этот фильм с огромной любовью. Когда-то он участвовал в создании «Вудстока» – был одним из монтажеров, – и рок-н-ролл жил в его крови. С журналистской точки зрения, «Последний вальс» давал возможность взять множество классных интервью у его героев. Я надеялась, что Мартин даст мне шанс поработать.

Все чаще я ловила себя на мысли, что живу по принципу «если Мартин разрешит». Творчество больше не давало мне надежной опоры, а без нее я чувствовала себя хрупкой лодчонкой, которую носит по волнам. В городе, где людей судят исключительно по их статусу, моя роль сводилась к одному – «жена Мартина». Я все глубже скатывалась в алкоголизм, все плотнее привыкала к наркотикам, одна в огромном доме на холме. Слава Мартина между тем все росла и ширилась – как ширились и слухи об их с Лайзой отношениях. Роман на съемочной площадке. Лучшей пищи для таблоидов и не придумаешь. Мы все были игроками собственной драмы – драмы, которую Голливуд видел уже много раз, только актеры ее менялись.

– Ты не можешь и дальше так жить, – заявил как-то вечером Мартин, вернувшись домой раньше обычного и застав меня более пьяной, чем обычно.

– О чем ты? – ух, как мне не нравилось быть загнанной в угол!

– Ты знаешь, о чем я. О выпивке.

– А ты мог бы появляться дома.

– И что это изменит? Ты пьешь не из-за меня. Ты пьешь, просто потому что пьешь.

Тут Мартин был прав, конечно. Я пила, просто потому что пила, не нуждаясь ни в причинах пьянства, ни в оправдании ему. Я просто была алкоголичкой, а все алкоголички пьют. Если уж на то пошло, то в отсутствие Мартина пить было только удобней. Жалость к себе обрамляла ободок бокала: «Бедняжка я, бедняжка. Выпью-ка я немножко».

На той же неделе в Лос-Анджелес прилетела моя подруга с Восточного побережья. Мартин разговаривал с ней о моем пьянстве. Она, конечно, согласилась, что с этим нужно кончать. Муж упомянул об этом разговоре, но я и слышать ничего такого не желала. Моя жизнь и без того не сахар. Мое пьянство – это не проблема, а решение. Помню, как подумала, что эти двое – психованные лицемеры. Со своей бы жизнью разобрались, прежде чем в меня пальцем тыкать. Мне даже в голову тогда не приходило, что ими руководит истинная забота обо мне, а не стремление доказать собственное моральное превосходство. Если я когда-то и верила, что Мартин меня любит, то сейчас этой вере пришел конец. Алкоголь – вот и любимый мой, и мой друг. Алкоголь – постоянный, верный, понимающий спутник. Нельзя было допустить, чтобы у меня его забрали. Никто и никогда.

У меня осталась фотография с тех времен, сделанная на старой студии Metro-Goldwyn-Mayer, где мы работали. В соседнем павильоне тогда снимался римейк «Кинг-Конга», и Мартина пригласили взглянуть на огромное создание – главного героя. Муж позвал меня с собой. На фотографии мы с ним стоим на ладони Конга. Сейчас, глядя на фото, я понимаю, что оно стало символом наших проблем. Как огромная обезьяна, наши неприятности сжали нас в кулаке и не выпускали. Как Конг, они могли раздавить нас в любой момент. Мы с Мартином улыбаемся в камеру, но это больше походит на ухмылки приговоренных к смертной казни. Из уютной ретроспективы, конечно, несложно заметить всю ироничность снимка. Мы словно ликуем от счастья, совершенно забыв о нависшей над нами угрозе. Мы были так молоды и ни о чем не подозревали – типичное клише для голливудской утробы. Наши запутанные судьбы вершились в газетах.

Мартин и Лайза. Лайза и Мартин. Газетчикам всегда было мало. Тогда, как и сейчас, глянцевые журналы полнились историями разбитых сердец и поломанных судеб – только на этот раз это были не чьи-то чужие судьбы, а наши собственные. Внезапная слава – это цунами, которое вторгается в вашу жизнь. На своем гребне гигантская волна несет новых людей и новые возможности. Обрушиваясь всем весом, она разбивает в клочья самые трепетные отношения. Точно так случилось и с неожиданной славой Мартина: она ворвалась в наши судьбы, и мы потеряли над ними контроль. Мартин видел, что это происходит со мной. Я видела, что это творится с ним. Но мы не смогли прислушаться к предупреждениям, которые давали друг другу.

Однажды мне приснились Мартин с Лайзой в море, на маленькой шлюпке. Буря грозила унести их прочь, с глаз долой. Мартин пытался править шлюпкой, но не особо успешно – в основном потому, что Лайза не выполняла его указания. Шлюпка могла вот-вот перевернуться. «Осторожней!» – попыталась я предупредить Мартина, но он меня не слушал. И тут, внезапно, в моем сне появился еще один персонаж. Этот странный человек взял на себя управление шлюпкой, и она подчинилась его рукам, выпрямилась. Лайза послушно исполняла его приказы. Но Мартина смыло волной за борт. Я в ужасе наблюдала, как он умудрился уцепиться за борт шлюпки, едва не расставшись при этом с жизнью.

«Ты в беде», – пыталась я предупредить Мартина. В моем сне отражалась его реальная жизнь. Постановка мюзикла «Действие» была под угрозой срыва. Ползли слухи, что ею займется второй режиссер, Гауэр Чэмпион. Ползли слухи, точка.

Мартин перенес работу над «Действием» в Сан-Франциско. Я поехала следом, надеясь, что мои писательские навыки помогут как-то спасти ситуацию. Уходя в театр на репетицию, Мартин оставлял меня биться со сценами, которые «не звучали». Запершись в номере отеля, я пыталась найти решение для каждой из них – и пила. Горничные приносили мне бутылку за бутылкой, но виски не проясняло мысли. Сцены по-прежнему не звучали. Пьеса была написана по роману очень талантливого автора, Джорджа Фёрта. В моей помощи здесь вряд ли нуждались и вряд ли хотели ее получить. Почему же мне просто не вернуться домой? Мое присутствие явно всех смущало. Желтая пресса уже распухла от сплетен – столько историй у нее еще никогда не было. Я читала выдумки бульварных газеток и напивалась. Напившись, я устроила Мартину кошмарный скандал. Напившись еще сильнее, я стала собираться домой.

Но домой – это куда? Мартин с «Действием» собирался перебазироваться в Чикаго, где жили мои родители. Там ли мой дом? Вряд ли. Лос-Анджелес без Мартина тоже казался чужим городом. Я перебирала варианты, отбрасывала их один за другим, пока наконец мне не позвонил редактор с Восточного побережья: он хотел, чтобы я вернулась на восток и работала над журнальными публикациями. И тут меня осенило. Работа – вот что было для меня домом. Я улетела в Нью-Йорк.

План был прост. Остановлюсь в отеле Sherry-Netherland, раздобуду немного кокаина, чтобы не отключаться, и займусь творчеством. В конце концов, мне уже много раз доводилось писать хорошие материалы, живя в одиночестве в гостинице. Значит, поступлю точно так же и сейчас, выдам отличную статью, и это поможет вернуть все на круги своя. Я принадлежала Нью-Йорку, а не Голливуду, и принадлежала своему собственному творчеству, а не Мартину и его недописанным сценариям. Самостоятельность – основа здравомыслия. За малышку Доменику можно было не беспокоиться – она была в руках заботливой няни. Значит, если я смогу сосредоточиться на текстах, все будет в порядке.

Мой номер располагался на двадцать втором этаже. Из окон открывался ошеломительный вид на Центральный парк. Я обустроила рабочий стол и позвонила в обслуживание номеров, заказала старый проверенный J&B. Когда виски принесли, я плеснула себе двойную порцию. Полет получился долгим. Я осознавала, что надо бы, наверное, что-то съесть, но появление дилера с кокаином вымело прочь любые мысли о еде. Когда я наконец устроилась за пишущей машинкой, на город уже опустились ранние сумерки. Как и следовало ожидать, пьянство обогнало мой творческий зуд. А потом погас свет.

Из окна по-прежнему видна была река такси, льющаяся на юг вдоль Пятой авеню. Но знакомые манхэттенские огни за парком не горели. Вест-Сайд погрузился во тьму, и Мидтаун тоже. Как я ни напрягалась, вглядываясь за окно, все, что видели мои глаза, – кромешную тьму. Я подняла трубку телефона. Линия работала. Я набрала номер родителей Мартина. Да, у них все в порядке, но что я делаю в Нью-Йорке без Мартина?

– Работаю, – ответила я. – Приехала по заданию.

Из номера выбраться не получилось. Лифты не работали, коридоры тонули во мраке. В обнимку с бутылкой и телефонной трубкой, я попробовала позвонить Мартину в Чикаго. Он не ответил. И не отвечал всю ночь.

Пока мне хватало кокаина, я могла пить сколько угодно, не боясь «отключиться». Но столько наркоты у меня не было. Как тьма захватила огромный город, точно так же она захватила и мой разум. Я могла что-то делать и дальше, но сознание больше не фиксировало мои поступки. Не знаю, сколько часов я провела, периодически приходя в себя, напиваясь, снова и снова набирая номер, слушая гудки и представляя, как надрывается телефон в пустом гостиничном номере через полстраны отсюда. В конце концов я заснула.

Когда я проснулась, город все еще оставался без света. Выйти из гостиницы я не могла. У меня уцелела еще треть бутылки виски: чтобы напиться всерьез – не хватит, но слишком много, чтобы выпить и сохранить трезвость рассудка. В номере Мартина по-прежнему никто не отвечал. Либо он ушел очень рано, либо еще не возвращался. Я выпила первый бокал за утро. Алкоголь прожигал себе путь по моим венам, и вместе с ним росла уверенность, что моему браку конец. Я выпила второй бокал, потом третий. Бутылка оказалась пустой, а я полупьяной. Надо лететь в Чикаго, решила я.

Когда электричество наконец дали, я вызвала такси и поехала в Ла Гуардиа, где села на самолет, чтобы приземлиться уже в аэропорту О’Хара. Полет из Нью-Йорка должен был стать самым обычным – но разве это в моем стиле? В соседнем кресле сидел незнакомый симпатичный мужчина, и я выложила ему все как на духу, все, что недавно поняла:

– Мой брак рушится.

Незнакомец оказался вежливым и участливо встретил мои пьяные признания.

В чикагском отеле, где жил Мартин, я получила на ресепшене ключ от его номера и завалилась туда. Распахнула шкаф, чтобы вынуть из чемодана одежду и развесить ее, – и обнаружила, что бездумно пялюсь на уже висящие там вещи Лайзы. Аккуратно, как строй солдат, тянулись через «мою» половину шкафа ее шелковые блузки. Я уже, бывало, слышала оправдания в духе: «Горничная что-то напутала», – но больше не собиралась им верить. Меня начала бить дрожь.

Многие годы моего детства родители страдали нервными припадками. Когда с ними такое случалось, мы везли их в психиатрическую лечебницу Forest в Дес-Плейнс. Но в тот момент я и сама чувствовала, что вот-вот начну биться в приступе, поэтому позвонила в Forest. Попросила позвать к телефону врача, который лечил родителей, и объяснила, что мне нужна его помощь. Он немедленно согласился меня принять, как только я доберусь до лечебницы. Так случилось, что подруга, которая так переживала из-за моего пьянства в Лос-Анджелесе, оказалась на этой неделе в Чикаго и вызвалась отвезти меня в Дес-Плейнс. По дороге мы попали в серьезную аварию, и я впечаталась лбом в ветровое стекло. В Forest я появилась с крововавой раной на голове.

– С такой травмой вам надо в обычную больницу, – заметила медсестра в приемном покое.

– Справлюсь и так, – ответила я.

– Я, честно говоря, совершенно не хочу класть тебя к нам, Джули, – поздоровавшись, сообщил мне знакомый доктор. Он меня хорошо знал, я ведь столько раз приезжала к нему с родителями. – Может, просто расскажешь, что случилось?

Я и рассказала. Рассказала, что мой брак трещит по швам. И добавила:

– А еще мне кажется, что я алкоголик.

– Ты ранимая, чувствительная молодая женщина, а сейчас тебе приходится переживать сильную травму – неудавшийся брак, – ответил доктор. – Поэтому ты и пьешь. Все объяснимо.

Поскольку я настаивала, он согласился положить меня в лечебницу, хотя в весьма осторожных выражениях упомянул: не похоже, что мне грозят те же проблемы, что были у отца с матерью.

Доктор разработал простой план. Он протестирует меня, чтобы понять: мои мечты чересчур грандиозны или все-таки реалистичны? Я же, запертая в лечебнице, могла наконец проанализировать собственную жизнь. Протрезвев до конца, пусть и всего на несколько дней, я могла теперь изучить обломки своего брака. Мартину сообщили о том, что я попала в больницу, и он прислал два десятка красных роз. Доменику, когда она прилетела из Лос-Анджелеса, отправили в гости к моим родителям. Сохранилась фотография, где дочка сидит у меня на коленях, а я качаюсь на качелях в больничном дворе. Ветер развевает ее челку. Доменика счастливо улыбается. Я выгляжу изможденной и очень печальной.

– Ваши тесты показали, что вы очень одаренный человек, – заявил мне доктор. – За долгие годы практики я впервые вижу такие оценки. Вы совершенно правы, когда мечтаете о чем-то великом. У вас выдающиеся способности.

– И мой брак рухнул.

– Да. Кажется, так и есть.

– Мне нужно развестись.

– Думаю, это мудрое решение.

Вот так, находясь в психиатрической лечебнице, я связалась с Мартином и сообщила, что не собираюсь возвращаться к нему. Красные розы все еще сияли великолепием, когда я разговаривала по телефону с тем, кто их прислал.

Родители переживали за меня. Им не приходилось иметь дело с разводом, ведь классический брак в нашем роду – долгий и счастливый. «Смогу ли я воспитывать дочь в одиночку?» – тревожились мама с папой. Я волновалась о том же.

Вопрос, где же мой дом, по-прежнему не давал мне покоя. В Чикаго, у родителей? В Вашингтоне или Нью-Йорке, где я вдрызг напивалась в одиночку? Нет, кажется, мой дом все-таки в Лос-Анджелесе. Я планировала связать свою жизнь с киноиндустрией еще до того, как встретила Мартина. Если я все еще хочу это сделать, нужно ехать на запад. Посему, проведя в лечебнице пять дней и успев запустить процедуру развода, я села на самолет, летящий в Лос-Анджелес. Стюардесса обходила пассажиров, предлагая напитки, и я вспомнила слова доктора: он не считает, что я алкоголичка. А раз не алкоголичка, то мне можно выпить, убедила я себя. Тот заказ в самолете был первым, но далеко не последним.

В Лос-Анджелесе я забрала свою пишущую машинку из особняка, где жила с Мартином. Его дом – это его дом, решила я и переехала в Sunset Marquis, отель, пользующийся большой популярностью у журналистов. Установила на рабочем столе в номере пишущую машинку и назвала это место своим домом.

– Тебе нужен нормальный дом. Не можешь же ты все время жить тут. Особенно с ребенком, – заявила Дита Салливан, крестная Доменики, и, вместе со своим парнем, сценаристом Алексом Джейкобсом, решила взять меня под свою опеку. Они помогли мне подыскать дом. Это был просто замечательный особняк – Алекс жил там, когда писал сценарий «В упор». Когда-то он принадлежал Деннису Хопперу – а раз так, то для писателя это должно быть очень удачное место. Теперь домом владел пожилой актер Макс Шоуолтер. Он жил по соседству, в старом особняке Кларка Гейбла и Кэрол Ломбард, и наверняка с удовольствием сдал бы жилье молодой матери. Внутри имелась вся мебель, а снаружи – небольшой очаровательный садик, с которым Макс ежедневно возился. В задней части садика стоял бревенчатый домик. Доменике он бы понравился.

У Макса Шоуолтера оказалось поистине золотое сердце. Стоило Алексу обрисовать ситуацию в общих чертах, Макс тут же проникся моей бедой. Я стояла перед ним, слабая, едва сдерживающая дрожь, и пыталась казаться спокойной. Дом мне очень понравился, такой уютный и очаровательный. Там нашлись бы комнаты для меня, Доменики и няни. Из прессы Макс уже знал о моем разводе и готов был помочь. Мы с Доменикой могли вселяться хоть сегодня. Мне можно было арендовать дом на год, а там видно будет.

Итак, я переехала на Голливудский бульвар, 7959. Мама прилетела в Лос-Анджелес с Доменикой, и я разместила в газетах объявление о поиске помощи в уходе за ребенком. (Предыдущую няню Доменики мы уволили за кражу.) В конце концов я выбрала моложавую женщину по имени Кейт. Она поселилась в маленькой квартирке над гаражом. Доменику я разместила в комнате по соседству с моей.

– Я писательница, – объяснила я Кейт. – Мне нужно вернуться к работе, иначе нам не на что будет жить. Если вы сможете освободить мне дни, чтобы я могла работать… – Кейт ответила, что ей это по силам.

– Ужасно не хочу уезжать домой и оставлять тебя в одиночестве, – посетовала мама.

– Со мной все будет в порядке. Кейт справится.

– Но ты так далеко…

– Ох, мам. Я буду звонить. И можно писать друг другу.

– Просто хочу, чтобы ты знала: я очень тобой горжусь и думаю, что тебе удалось устроить на удивление эффективное домохозяйство. – И с этими словами моя матушка уехала в аэропорт.

Это мама верно заметила: какие-то начатки умения вести домашнее хозяйство у меня все-таки были. Верно и то, что у меня были проблемы с алкоголем. Макс любезно поведал мне о магазине Almor Liquor, где продавали спиртное навынос и с доставкой на дом. Я открыла там счет и указала состав ежедневного заказа. На самом деле спиртное доставляли на дом не один раз в день, а два. По утрам, полная решимости жестко контролировать, что и как пью, я заказывала несколько бутылок белого вина. К полудню, в очередной раз потерпев сокрушительное поражение, я заказывала крепкий ликер, виски, водку или коньяк. Если курьер из Almor Liquor и осуждал меня, он ни разу не позволил себе это выказать. Молча выставлял бутылки на кухонный стол, принимал чаевые и благодарил: «Спасибо, мэм». Чек я отправляла в корзинку со всеми счетами – среди которых было очень мало счетов за еду.

Поставив пишущую машинку на стол в столовой, я каждое утро садилась за написание очередных страниц. «Это фильм о любви и дружбе, предательстве и мести, – напечатала я на первом листе. – Короче, обо всем». Уловка заключалась в том, чтобы писать, пока я чувствую себя достаточно трезвой для творчества, писать, пока алкоголь действует за меня, а не против.

«Никакого кокаина, – приказывала я себе, хотя под кокаином могла бы писать гораздо дольше. – Кокс запрещен и опасен. Не станешь же ты нюхать его, когда в доме ребенок?» – так я решила.

Пытаясь отыскать, что же именно виновато в развале моего брака, я остановилась на наркотиках. Разве кокаин не ускорил мое скатывание в алкоголизм? Разве он не превращал меня в человека, которого и я сама-то не узнавала? Под коксом и вдрызг пьяная, я становилась головной болью для всех окружающих. «Отвези ее домой», – бывало, говорил Мартин Мардику в такие моменты, и тот слушался – хотя и не особо желая нюхать перегар в своем новеньком «кадиллаке». Сейчас же мне хотелось наконец стать ответственной за свою жизнь. Если я не могла бросить пить – а я не могла, – можно по крайней мере попытаться избавиться от кокаина.

И я попыталась…

Каждое утро я устраивалась за пишущей машинкой с бутылкой белого и кофейной чашкой, из которой и пила вино. Сценарий получался мрачным и полным мести. Поначалу казалось, что мне все удается. Пока писала, я пила, и выпивка давала мне чувство легкости – пока оно не превращалось в нечто совершенно другое – в алкогольное затмение. С этого момента я находилась в опасности. Я могла продолжить писать, а могла схватиться за телефон. Или меня осеняло, и я отправлялась в Almor Liquor лично, чтобы заказать себе еще больше спиртного на вторую половину дня. В одном из таких «путешествий» я встретила своего соседа Натана, дружелюбного холостяка, иногда приторговывавшего кокаином и героином.

– Я пытаюсь слезть с наркоты, – поделилась я с ним.

– Мы все пытаемся, – отозвался Натан.

– Ладно, – вздохнула я. – Только один грамм.

Завладев кокаином, я с удвоенным рвением набросилась на сценарий. Главная хитрость заключалась в том, чтобы просто оставаться на месте и писать, писать, писать. Наркотики делали меня подозрительной, и эту паранойю нужно было выплеснуть на страницы, а не вышагивать от окна к окну, пялясь в сад в поисках преступников, голоса которых мне чудились.

– Вы в порядке? – то и дело спрашивала Кейт. Было ясно, что я не в порядке.

Днем я писала и пила. Вечером старалась протрезветь настолько, чтобы провести время с дочерью, – но Кейт не очень охотно оставляла девочку наедине со мной. Случалось, что я просто вырубалась, запершись с Доменикой в ванной, и не приходила в себя, пока не просплюсь. Нет, Кейт не думала, что я в норме, и считала, что мне нельзя доверять ребенка. Она была права. Каждый день становился для меня испытанием. Я спорила с самой собой – и всегда проигрывала спор.

«Кокаин поможет тебе писать».

«Кокаин сводит меня с ума».

«Кокаин поможет тебе писать».

«Я не могу позволить себе кокаин».

«Ты не можешь позволить себе не писать».

На этом моменте я звонила Натану, и он приносил наркотик – пока однажды не продал мне вместо кокаина героин. Я побаивалась героина, но все-таки попробовала. Я была готова пробовать что угодно, лишь бы это сработало… что угодно, помимо отказа от выпивки.

Из-за нашего с Мартином развода я стала посещать психиатра в Беверли-Хиллз. Как и психиатр в Чикаго, он счел мой алкоголизм вполне объяснимым явлением.

– Вы очень умны, – говорил он. – Вы непременно со всем справитесь.

Ближе всего к тому, чтобы «справиться», я оказалась, когда прочитала статью в Vogue – «Как я бросила пить, похудела на пять килограммов и написала роман». Ее автором была журналистка, живущая в Лос-Анджелесе, Ева Бабиц. Позвоню ей, похвалю, скажу, как здорово она пишет, решила я. Все писатели любят комплименты…

Первой Бабиц, на которую я попала, оказалась бабушка Евы. Удостоверившись, что я не представляю для ее внучки никакой опасности, она сообщила мне номер Евы, которого не было в телефонной книге, и я позвонила по нему. Должно быть, я очень старалась быть убедительной и заинтересовать Еву: хотя поначалу она встретила мой звонок довольно прохладно, в конце концов согласилась заглянуть ко мне в гости. Планировалось, что она приедет около полудня. Единственной моей задачей было оставаться трезвой до этого времени, чтобы встретить Еву. С задачей я не справилась.

– Что тебе нужно сделать в первую очередь, так это бросить пить, – заявила мне Ева почти сразу, и дружественный визит тут же превратился в диагностический.

– А тебе не кажется, что это немного пафосно звучит? – я все еще пыталась корчить из себя сильную женщину, но Ева побила меня одним ударом.

– Я думаю, ты позвонила мне, потому что хочешь отказаться от алкоголя.

– Ну, вряд ли я позвонила тебе именно поэтому. Просто хотела увидеться с еще одним хорошим писателем, вот и все, – я не собиралась льстить ей и показывать, что она все-таки меня зацепила.

– Думай себе что хочешь. Ты не умрешь, если попытаешься прекратить пьянство.

Ева уехала, оставив мне напоследок несколько мыслей, которые следовало обдумать. Самая главная – то, что алкоголь и творчество несовместимы. Приходилось признать, что мои «подходы к странице» между бокалами становились всё короче. Кокаин давал мне ясность мысли, но заставлял повторяться. Белое вино мутило разум, а крепкий алкоголь быстро вырубал. Может, Ева права, подумала я. Может, мне стоит перестать пить. Не успела еще эта мысль толком оформиться, как уже заняла собой мой мозг и окружила меня со всех сторон.

– Попробуй все-таки не пить, – советовал мне новый хороший друг, композитор Юпитер Рэй. – Из-за спиртного у тебя дрожат руки. Из-за спиртного тебе все время плохо. Сделай перерыв хотя бы на неделю.

Неделя – это ведь совсем недолго? Это легко; конечно же, я смогу отказаться от алкоголя на целую неделю. Я сказала Юпитеру, что попробую, и действительно попробовала. Новая решимость придавала мне сил, я гордилась, что уже несколько дней пишу с совершенно ясной головой. Но на третий день я позвонила в Almor Liquor. Я же не алкоголик, если смогла сделать перерыв, так ведь?

В разгар личной катастрофы моя карьера журналиста снова понеслась на всех парах. Я вновь получила задания от New York и New West. Мои редакторы не врали, когда говорили, что, если мы с Мартином разбежимся, они смогут предлагать мне работу. Чередуя белое вино и кокаин, я умудрилась наваять три статьи. Посыпались письма от поклонников, и одно из них пришло от старого приятеля, знакомого по колледжу. «Вы та самая Джулия Кэмерон, которую я знал в Джорджтауне?» – спрашивал его автор. Письмо было подписано: «Эд Таул». Это имя я отлично помнила. В письме я нашла и номер, по которому можно было связаться, если б захотелось.

Высокий блондин, ослепительно умный и привлекательный, Эд Таул был Робертом Редфордом нашего курса. Разумеется, я не забыла его. Позвонила по номеру в письме и предложила встретиться за ужином. Эд упомянул шикарный ресторан в Венис-Бич. Я очень тщательно выбрала наряд для встречи.

– Аперитив? – поинтересовался Эд, даже не догадываясь, на какие неприятности нарывается. Я заказала маргариту. Потом вторую. Потом третью. Ужин превратился в мои пьяные откровения и сентиментальные воспоминания о нашей учебе в колледже. К концу ужина Эд не желал даже слышать о том, что я смогу нормально добраться до дома.

– Оставайся у меня, – предложил он. – Постелю тебе на диване.

Он не сказал: «Ты так упилась, что я бы к тебе и на пушечный выстрел не подошел», но посыл был ясен. Это был чистой воды отказ, а еще – забота о моей безопасности. Мы поехали домой к Эду, и я уснула у него на диване. Говорю «уснула», хотя на самом деле ночка выдалась та еще. Сначала я вырубилась, но через некоторое время очнулась – одна, в чужом незнакомом доме. Я по-прежнему была пьяна, но не настолько, чтобы не хотелось выпить еще. Эд спокойно спал наверху. Я вскарабкалась по лестнице. Позвала: «Эд!» Нет, он не хотел, чтобы я к нему присоединилась. Достаточно протрезвев, я сказала, что поеду домой.

Когда я вернулась, Кейт кормила ребенка завтраком. Впервые на ее памяти я не ночевала дома.

– Я не в курсе, помните ли вы об этом, но в десять у вас встреча по поводу написания песен, – проинформировала меня няня. Я открыла бутылку белого и не спеша потягивала свой «завтрак».

В десять часов приехал Джерри Франкель – сочинять песни вместе со мной. Это был высокий, с иголочки одетый выпускник Йеля, и он думал, что я обладаю лирическим талантом. Мы сели за работу, но в какой-то момент я внезапно отключилась. Как выяснилось, даже если медленно пить белое вино, это не спасает от приступов. Если добавить к алкоголю таблетки, которые мне прописал мой психиатр, лучше тоже не станет. На самом деле «Элвил» и вино – убийственное сочетание. Творчество вчистую проиграло борьбу с пьянством, и написание песен было задвинуто в дальний угол. Сказав, что я талантливая, но «совсем того», Джерри ушел еще до полудня.

Это была суббота, а значит, впереди меня ждали еще полтора дня выходных. Я была навеселе и продолжала пить. Тогда я реально могла учудить что угодно. Но в тот выходной, впервые за время, прошедшее с развода, Мартин вернулся в Лос-Анджелес и пожелал реализовать свое право на посещение ребенка – встретиться с Доменикой. Сарафанное радио уже донесло, что тот мой сон о них с Лайзой в шлюпке оказался пророческим. Шоу с Лайзой в главной роли теперь руководил другой режиссер, Гауэр Чэмпион. По слухам, он прибрал к рукам не только руководство мюзиклом, но и саму Лайзу. Может быть, теперь, когда Миннелли исчезла с горизонта, мы с Мартином могли бы помириться? Вдруг между нами еще остались чувства? По крайней мере, я всерьез на это рассчитывала, сидя в обнимку с бутылкой над нашим свадебным фотоальбомом.

– Приехал Мартин, – сообщила Кейт.

Отступила в сторону, и Скорсезе вошел в комнату.

Мартин был у меня дома, а я совершенно не в той форме, чтобы с ним видеться. Он терпеть не мог мое пьянство – и застал меня вдрызг надравшейся. Я умоляла его посмотреть наш свадебный альбом вместе, мы там такие счастливые, такие красивые… вот только я больше не выглядела ни красивой, ни счастливой.

– Думаю, мне пора, – отказался Мартин. – Это не очень-то хорошая идея.

– Мы были так счастливы.

– Мне действительно пора идти, Джулия.

С этими словами он вышел из дома. В окно гостиной я видела, как он сел за руль «лотуса» и отъехал от тротуара. «Господи боже мой, я действительно его потеряла», – мелькнуло в голове, прежде чем меня милосердно накрыло забвение.

Следующие двадцать четыре часа я просто не помню. Не знаю, пила ли я дальше, или алкоголя в крови уже хватало, чтобы я чувствовала себя достаточно пьяной. Знаю только, что пришла в себя ранним утром понедельника. Коричневая граммо́вая бутылочка – кокаин или героин – стояла на прикроватном столике. На правом виске обнаружился длинный порез, а под глазом – синяк. Я упала? Меня кто-то ударил? Кто принес мне наркотики и, может быть, употреблял их со мной вместе – или даже спал со мной? Ответов на эти вопросы у меня не было.

Мимо комнаты, где мирно спала Доменика, я пробралась к крутой лестнице, ведущей на первый этаж. Аккуратно и осторожно – хотя поздно уже было думать об аккуратности или осторожности – спустилась. На улице занимался ясный зимний день. Восходящее на востоке солнце пробивалось лучами через жалюзи, приспущенные, чтобы гостиная оставалась в полумраке. Упав в большое белое кресло, я сосредоточенно следила за полосатыми узорами, которые солнечные лучи вырисовывали на полу. Как уже бывало со мной в последние несколько месяцев, у меня тряслись руки и капельки холодного пота выступили на лбу. «Мне нужно выпить, – ухватила я блуждающую в голове мысль. – Мне это необходимо».

Бутылка виски рядом с моей кроватью оказалась пустой. Наверное, я приканчивала ее всю ночь, то отключаясь, то приходя в себя и вновь прикладываясь к бутылке, пока виски не закончился. Если я правильно понимала, то мне все-таки не пришло в голову позвонить в полицию, чтобы они приехали и разобрались, кто бродит по саду – из-за тех звуков, что слышались мне в алкогольном дурмане. За последние месяцы копы и так бывали у меня слишком часто, каждый раз добросовестно проверяя сад и убеждаясь, что никого там нет и не было. Но я-то видела и слышала – то, что больше никто не видел и не слышал.

«Нужно выпить», – снова подумала я, одновременно продолжая анализировать ситуацию, в которой оказалась. Эта ночь была худшей из всех, что случались со мной? Разве отключившееся сознание не предпочтительней, чем периодические галлюцинации? В отключке я по крайней мере была избавлена от визитов высокого, похожего на привидение мужчины, одетого в черное, – он обычно сидел в ногах моей кровати или стоял в самом темном углу комнаты. Я называла это существо «вампирским священником» – и той ужасной ночью он точно не приходил.

В голове появилась мысль: «У меня есть минут двадцать, потом обязательно нужно выпить. Если не выпью, мне будет очень плохо». Это что-то новенькое. Ведь я всегда была уверена, что сама выбираю, употреблять алкоголь или нет, но никогда не думала, что мне нужно пить. Меня накрыло волной паники. Блики, отражающиеся от окна, резали глаза. Внезапно, как ряд лимонов в игровом автомате, события моей жизни выстроились передо мной во всей своей «красе». Ни одно оправдание, что я придумывала, не было причиной моего пьянства. Я пила, потому что пила. Я была пьяницей, алкоголичкой. Предупреждения Мартина, опасения друзей – все обвинения были справедливыми. Что же мне теперь делать?

Часы показывали почти шесть утра. Винный магазин открывается только в семь. Если у меня нет алкоголя, нужно как-то освободить сознание от мыслей о нем. Но как? Разве только поговорить с кем-нибудь. Я потянулась к телефону. Кому можно позвонить в такой час? Верной подруге с восточного побережья, решила я и набрала номер.

– Доброе утро. Кто это? – голос подруги звучал хмуро. Я не впервые звонила ей, напившись до бесчувствия. Ее отец страдал алкоголизмом, и подруга долго «тренировалась» слушать пьяные бредни.

– Это Джулия, – еле выговорила я. – Я не знаю, что мне делать.

– Джулия? Подожди минутку. Я тебе перезвоню.

Подруга положила трубку. Может, зря я ей позвонила? Вдруг даже ее терпения тут не хватит? Я уже была готова сдаться, когда телефон визгливо зазвонил.

– Алло?

– Джулия, у меня есть один номер, где тебе могут помочь. Мне кажется, тебе стоит поговорить с другим алкоголиком.

– Ты правда думаешь, что я алкоголичка?

– Ну… – подруга замялась, ей не хотелось напрямую меня обвинять.

– Не волнуйся. Я позвоню туда.

Все равно я уже поставила себе диагноз.

3

Не помню, как я набрала номер. Не знаю, что сказала в трубку. Скорее всего, это было что-то вроде «Меня зовут Джулия. Я писательница и, кажется, страдаю алкоголизмом». Я по-прежнему не отделяла одно от другого, творчество и пьянство были для меня тесно переплетены. Я все еще считала, что они имеют какое-то отношение друг к другу, но собеседница на том конце провода не питала таких иллюзий. Для нее я алкоголичка, и точка. И решение у моей проблемы было самое простое: не пить. Полное воздержание – единственный ответ, объяснила собеседница. Полное в буквальном смысле слова.

В глубине души я осознавала, что она права. Незнакомка, кем бы она ни была, явно меня раскусила. Интуитивно она догадывалась, какие именно способы я изобретала, чтобы контролировать свое пьянство и в то же время получать от него удовольствие, – и понимала, что все мои ухищрения пошли прахом. Более того, собеседница знала кое-кого, с кем я могла бы пообщаться. Готова ли я ее выслушать? Смогу ли я продержаться трезвой, пока не придет помощь? Я считала, что смогу. Под «помощью» имелся в виду другой человек, страдавший алкоголизмом, но излечившийся и желающий поделиться со мной своим опытом, дать мне силы и надежду, что все получится. Важно, чтобы я сама признала, что у меня проблемы с алкоголем, – только тогда я смогу найти выход.

Оглядываясь на свою жизнь сейчас, двадцать семь лет и полжизни спустя, я вижу, что все изменилось именно в тот день, когда я дала себе обязательство оставаться трезвой, что бы ни случилось. «Просто не нужно пить, – говорили мне. – К пьянству ведет первый бокал, а не пятый». Мне, кстати, никогда не приходило в голову, что именно с первого бокала алкоголя начинались мои проблемы. Простота и правдивость этого утверждения поразили меня. Годами я осуждала себя за пьянство и ужасное поведение – и всегда думала, что дело не в первом бокале, а, скажем, в третьем или, там, в пятом. Держаться подальше от алкоголя вообще, не позволять себе даже маленькой рюмки – это ведь довольно просто. Логика утверждений, вроде «Если ты не будешь пить, ты не будешь пьяной», была убийственной. После стольких лет запутанного бытия и хаоса лжи, моя жизнь нуждалась в таких простых правилах.

В последующие дни мне то и дело приходилось напоминать себе: «Только не пей». «И всякую психотропную гадость не употребляй», – добавляли мои новообретенные друзья. Трезвость предполагала чистоту не только от алкоголя, но и от наркотиков. Это означало, что отныне никакого кокаина для меня. Алкоголизм, наркомания – это зависимость, объясняли мне. Это болезнь. Постоянно прогрессирующая, смертельная в конечном итоге, но хорошо поддающаяся излечению – полным воздержанием. Воздерживаться нужно лишь один день – сегодняшний. И так каждый день. В подобной жизни, жизни одним днем (сегодня получилось не пить – и хорошо), даже есть определенные плюсы. Такое существование требует веры – веры в некую силу, что намного выше моей собственной.

Если верить доктору Карлу Юнгу, то формула тут проста: spiritus contra spiritum (дух против спирта). Мне посоветовали выбрать себе бога по собственному разумению и попросить его помочь мне оставаться трезвой. Только вот в какого же бога я могла поверить? Этот вопрос с юности представлял для меня немалую проблему. Должно же, наверное, быть нечто, что выше нас? Если это не тиллиховская «основа бытия», то что еще? Вскоре я поняла, что размышляю над одной строчкой из Дилана Томаса: «Сила, дающая жизнь цветку, юность мою питает». Буду верить в щедрую творческую энергию, решила я. Эта энергия и станет моей высшей силой – силой, которой мне так не хватает.

– Джулс, – позвонил Натан, – у меня в одной руке виски, в другой шприц.

– Я завязала, – ответила я. – Не хочешь ли и ты кое с кем пообщаться…

На удивление, Натан отнесся к моим словам понимающе и заявил, что тоже начнет борьбу за трезвость.

Вообще, трезвое состояние оказалось для меня terra incognita. Сначала я привыкала быть пьяной и одинокой, потом – пьяной и замужней. Теперь я – трезвая разведенная мать-одиночка. Моей дочери четырнадцать месяцев, и нужно уделять ей как можно больше времени и внимания. Пьяной, я со спокойной душой могла сбросить малышку на попечение Кейт, утешая себя тем, что девочке так лучше, безопаснее. Трезвой, мне хотелось заботиться о ней самой. Почувствовав столь кардинальные перемены, Кейт внезапно попросила расчет. Мы с Доменикой остались вдвоем. Может, я и не идеальная мать, но другой у Доменики не было. Я устроила ей игровой уголок в столовой, рядом с моим рабочим местом. Однажды утром я включила The Rolling Stones, и, когда на всю комнату раздался хит Brown Sugar, мы с Доменикой принялись танцевать под его ритмичные звуки.

– Я твоя мамочка. А эта песня нравится твоей мамочке, – сказала я дочери.

– Мамочка! – воскликнула Доменика в ответ.

С уходом Кейт мы с дочерью стали неразлучны. С момента, когда она просыпалась утром, и до вечера, когда я укладывала ее спать, Доменика и я чувствовали себя одной командой.

– Не отставай, – командовала я, беря дочку за руку, чтобы пересечь широкую лос-анджелесскую улицу. Трезвая, я становилась внимательной, даже супервнимательной матерью. Доменика ходила со мной везде. Даже когда я писала, она ползала у меня под ногами.

«Как же теперь писать без алкоголя?» Это был самый важный вопрос, возникший вместе с трезвостью. Я поделилась своими проблемами с бывшими алкоголиками, которые мне помогали:

– Если дело дойдет до выбора между творчеством и трезвостью, не уверена, что выберу второе.

– Тут нет никакого выбора, – сразу же услышала я. – Продолжишь пить, и тогда творчества не будет совсем.

Они правы, я знала. Нужно было найти способ плодотворно работать, не прибегая к алкоголю или наркотикам. И, если быть честной, избранные мной методы поначалу оказались бесполезными.

– Не старайся быть великой писательницей, – услышала я очередной совет. – Это нужно не тебе, а твоему самомнению. Исключи самолюбие из своего творчества. Ты должна писать из стремления служить, а не ради удовлетворения собственного эго. Ты – инструмент, проводник. Пусть Бог пишет твоими руками.

– А что, если Он не захочет этого делать?

– Просто попробуй, и сама увидишь.

Но я по-прежнему не была уверена, что Господь пожелает творить через меня. И что плохого в том, чтобы стремиться стать великим писателем?

– Если ты хочешь оставаться трезвой и писать, предоставь Богу позаботиться о качестве, – сурово предупреждали меня мои наставники. – Твоя задача – обеспечить лишь количество написанного.

Мне предложили повесить над столом табличку: «Великий Творец, я позабочусь о количестве. А ты – о качестве». Затем я услышала еще один совет – установить такой ежедневный объем работы, с которым точно справлюсь: три страницы.

Если на написание трех страниц у меня уйдет весь день – что ж, значит, я не должна вставать из-за рабочего стола, пока не «выполню норму». Но скорее всего, три страницы отнимут у меня совсем немного времени и напишутся быстро. Как только будет закончена последняя из трех, моя ежедневная работа закончена. Больше трех страниц в день писать запрещалось.

Идея о том, что творчество не обязательно должно занимать весь мой день, стала для меня откровением – но одновременно я почувствовала и угрозу. Моя личность, мое самоощущение строились на том, что я – писатель. Однако если творчество станет всего лишь одним из моих ежедневных занятий – то кто я тогда такая? Я привыкла ценить себя именно за писательство Я верила, что художник должен страдать и каждую секунду бодрствования думать только об искусстве. Мои новые друзья убедили меня, что такие взгляды – не что иное, как эгоизм и себялюбие. Великий Творец, попеняли мне, – это Господь. А я сама – лишь одно из его творений.

Вняв совету, я отправила Доменику в ее игровой уголок и села за пишущую машинку. С первых же строк в голове замелькало: «Это плохой текст. Ужасный. Ты можешь лучше. Давай сначала». За свою карьеру я уже успела привыкнуть к такой уничижающей самокритике. Я привыкла писать и переписывать каждую фразу десятки раз, добиваясь совершенства. А потом мне вспомнилось: «Никто не собирается тебя судить. Просто пиши как пишется, и все». Качество – забота Бога. Я отвечаю только за количество.

С тех пор, как только в голове начинали появляться язвительные, ядовитые мысли, у меня был на них ответ. «Хорошо, плохо, так себе – не мне об этом судить».

Представьте себе, как я удивилась, когда мое творчество стало отвечать на этот новый, куда более доброжелательный посыл. Теперь, когда я больше не критиковала и не осуждала себя, моя проза, как мне казалось, немного «расслабилась» и выправилась. Если Бог действительно писал моими руками, то у него оказался куда более легкий и понятный стиль, чем у меня. Менее заумная и эгоистичная, моя новая проза стала более приятной. Даже мне самой она нравилась.

– Есть на свете такая вещь, которая называется «черновик», – заметили мне как-то мои творческие наставники. – Попробуй просто изливать свои мысли на бумагу. Поправить их можно и попозже – если понадобится, конечно.

Я откровенно сомневалась, что у меня получится писать вот так просто. Разве мне не положено переживать за свои тексты? Разве писательство не должно забирать у меня все, что есть? И если так не происходит, то настоящее ли это творчество?

На удивление, страницы накапливались и, кажется, получались вполне согласованными, даже имели ни на что не похожий стиль. Мне стала нравиться моя трехстраничная «квота».

– Пожалуйста, дай мне еще несколько минут, – просила я Доменику, когда она начинала капризничать, недовольная, что на нее не обращают внимания, – и мне действительно хватало всего несколько минут. Тексты вылетали из-под клавиш печатной машинки с умопомрачительной скоростью. Я по-прежнему трудилась над сценарием фильма под названием «Занятия», и диалоги со сценами словно кто-то нашептывал мне на ухо. Герои будто болтали со мной. Я не столько придумывала, сколько подслушивала. Я не столько прикидывала, что бы еще добавить, сколько перечитывала готовое, ища, от чего можно отказаться.

Все важнее становилось ощущение, что меня ведут в каком-то определенном направлении. Я будто падала в некий колодец, на дне которого меня ждал источник творчества, текущий там по собственной воле; то, к чему я подключалась как к уже существующему, а не создавала сама. Креативность – это то, что существует всегда, это константа, с сожалением поняла я теперь. Раньше я выбирала для своего вдохновения очень ненадежный источник – собственное эго и писала, опираясь на него. В то же время поток идей всегда струится рядом, доступный каждому и готовый помочь любому. Я просто была слишком чувствительна к самой себе, слишком эгоистична, чтобы позволить себе воспользоваться этим потоком. Теперь мое мировоззрение менялось, и благодаря трезвости это происходило молниеносно. Творческие способности, как я теперь понимала, – совершенно обычная вещь, а не свойство избранных сверхлюдей, за которое их все должны превозносить. Наконец в голове у меня появилась и мысль, что, возможно, Великому Творцу нравится то, что выходит из-под моего пера.

Вместо того чтобы начинать каждый свой рабочий (то есть творческий) день со страха, что у меня ничего не получится, я стала предвкушать его наступление. То был процесс открытия для себя чего-то совершенно нового. Я с любопытством ждала: а что же дальше? Постепенно я перестала воспринимать себя как «автора» – теперь я скорее считала себя кем-то вроде проводника. Обнаружилось, что я пишу лучше, когда сознание свободно от эгоизма, тянется к новому и воспринимает мир вокруг с любопытством.

Бывали дни, когда я жульничала и писала больше трех страниц: «У меня же так хорошо получается, я просто не могу остановиться!» Едва это случалось, как мое самолюбие вновь поднимало голову, «гордясь» тем, чего «мне» удалось «достичь». Я испытывала отчетливый дискомфорт, когда осознавала, что своими действиями разбудила собственное эго. Тогда-то мне и стала ясна мудрость и разумность маленькой скромной дневной нормы, не требующей от человека никаких «подвигов».

Когда меня настигал соблазн с головой уйти в работу, наставники предупреждали: «Усилие без насилия». Поначалу я воспринимала их слова лишь как скучную избитую истину. Думала, мне пытаются сказать что-то вроде «О, полегче, дорогая». Мое самолюбие терпеть не могло эту фразу – «Усилие без насилия». Моему эго еще нужна была работа на износ, жизненная драма, творчество до изнеможения.

Очень быстро, даже слишком быстро, я уяснила, что работа на износ влечет за собой равную по силе обратную реакцию. Можно было впахивать весь день – а на следующее утро проснуться совсем «исчерпанной» и «пустой». Вместо стабильного ровного творчества получались всплески. Мое творчество, резко скакнув вперед, столь же резко тормозило, и так каждый раз.

«Усилие без насилия, – снова услышала я, но на этот раз последовало небольшое объяснение: – Без насилия – значит в удовольствие, не в ущерб себе. Если ты готова двигаться по этому пути „медленно“, то рано или поздно поймешь, что это вовсе не медленно, и поразишься, как быстро будут копиться готовые страницы. Три страницы в день – это девяносто страниц в месяц. Это очень объемный текст».

«Попробуй превратить эту привычку в неотменяемую, в действующую всегда и везде, – посоветовали мне. – Установи нерушимое правило, что в день ты пишешь три страницы».

На этом и порешили. Отныне я писала по три страницы в день – невероятно быстро и с невероятной легкостью.

«Никакого толка из этого не выйдет», – ворчало мое самолюбие. Но вскоре я обратила внимание: между тем, как трудно далось мне творчество, и качеством написанного нет практически никакой связи.

– Я не писатель. Я генератор текстов, – жаловалась я наставникам.

– Ты же пишешь, разве нет?

– Да, пишу.

– И неплохо получается вроде?

– Кажется, неплохо.

– Ну, тогда кому какое дело, писатель ты или генератор текстов?

– О-о.

Работая методом «усилие без насилия», я закончила сценарий за три месяца – первые три месяца трезвости. Удивительно, но читался он легко и все исправления, необходимые для того, чтобы перейти от черновика к рабочей версии, были ясно видны.

– Как ты умудряешься писать с маленьким ребенком под боком? – спрашивали меня.

– Ой, да я просто быстро пишу, – смеялась я – но вовсе не шутила. Обуздав собственное эго, я стала писать быстрее – настолько быстрее, что это стали замечать.

– Вот бы и мне писать столько же, сколько ты, – признался коллега-писатель. В то время он закончил свой первый роман и никак не мог приступить к следующему. – Я хочу написать еще книгу, и не одну, но чувствую, что не готов.

– Не готов?

– Ну, ты же понимаешь. Нет настроения. И вообще, это такая трудная работа…

– А что если я скажу, что писать можно очень легко? – спросила я. – Тебе было бы интересно?

– Ну разумеется.

– Интересно настолько, чтобы решиться на маленький эксперимент?

– Конечно. Думаю, да.

Я рассказала впавшему в уныние коллеге про ежедневную «норму» в три страницы и посоветовала повесить над письменным столом небольшую записку про «качество» и «количество». Меня выслушали со сдержанным скептицизмом.

– И ты именно так и пишешь все последнее время?

– Именно так и пишу.

– И предполагается, что я должен позволить кому-то – или чему-то – творить через меня?

– Суть ты верно уловил.

– А если не сработает?

– Ну, попытка не пытка. Вдруг этому «чему-то» понравится писать твоей рукой?

Я опасалась, что, когда назову «что-то» Богом, для моего знакомого это будет слишком. Вдруг он сочтет записку у письменного стола фальшивой, наигранной? Но я недооценила его стремление вернуться к творчеству. Он покорно украсил свой стол надписью «Великий Творец, я позабочусь о количестве. А ты – о качестве». Потом мой приятель занялся книгой. Поначалу это были крупные листы бумаги, исписанные от руки, затем он переключился на записные книжки с пестрыми обложками. Как и я, коллега быстро обнаружил, что ежедневную «норму» он выполняет просто с космической скоростью. Как и я, он понял, что, если увлечься и писать больше трех страниц, это плохо отражается на творчестве. Следуя моему примеру, он неукоснительно соблюдал принцип «усилие без насилия».

– Слушай, страницы и правда копятся ужасно быстро, – делился он со мной.

– Даже не сомневаюсь. Я очень рада!

Примерно в это же время мне позвонила моя сестра Либби, прекрасная художница. Она тоже заметила мою невероятную продуктивность, а еще обратила внимание, что я перестала сетовать на свою писательскую судьбу.

– Хотела бы я рисовать так же легко, как ты пишешь! – жаловалась она.

– Может, и сможешь. Как насчет попробовать один эксперимент?

– Можно попробовать.

– Он немножко примитивный и надуманный.

– Ну, примитивный или нет, с тобой же это сработало.

– То есть ты хочешь попробовать?

– Да. Да, я хочу.

Услышав ответ, я раскрыла сестре основной принцип: что есть некое высшее существо, Творец, который работает «через» нас как художников в широком смысле слова, если мы сами отходим в сторону и позволяем ему это сделать.

– Ты в самом деле повесила над столом эту табличку о качестве и количестве? – удивилась сестра.

– В самом деле.

– Если все сработает, это будет таким облегчением для меня!

– Ну так попробуй.

– Хорошо.

Итак, сестра повесила на видное место напоминание, что отныне за эстетику ее картин отвечает Бог. Избавившись от постоянного самоанализа и самоосуждения, Либби стала рисовать намного свободней. Скорость ее работы росла, а с ней росла и уверенность в себе. Сестра то и дело ловила себя на мысли: «Если для Господа это достаточно красиво, то для меня и подавно». Больше она не критиковала себя за каждый мазок и не стремилась все перерисовать. Ее картины, казалось, жили своей жизнью, они будто наслаждались обретенной свободой. Портреты стали менее постановочными и более естественными. Либби начала включать в свои картины детали, которые ранее безжалостно редактировались и изгонялись. Она почти и не заметила, как ее карьера пошла в гору. Когда наконец сестра сообщила мне об этом, я невольно подумала: «Значит, все-таки есть что-то в этой идее с Богом».

– Ну конечно, в этой идее с Богом что-то есть, как же иначе? – фыркали «друзья по трезвости» в ответ на мой скептицизм. В борьбе с собственным пьянством им помогла исключительно опора на «высшую силу», какой бы та ни была. Я узнала, что это срабатывает и в других сферах жизни. И вообще, кажется, невозможно было придумать такую область деятельности, в которой «идея с Богом» не сработала бы.

– Мне нужна идея для нового сценария.

– Помолись, попроси у Господа подсказки.

– А что если у него нет идей для сценария?

– Откуда еще, по-твоему, они берутся?

– Понятия не имею.

Мне посоветовали воспринимать Бога как своего нового работодателя. Что, дескать, если я помогу ему с его работой – буду оставаться трезвой и помогать другим завязать с выпивкой, – Господь поможет мне с моей. Как духовная опора это утверждение казалось мне наивным, даже еретическим. Ну конечно, Бог не разбирается в кинобизнесе. Но так ли я на самом деле в этом уверена?

На самом деле я не была уверена ни в чем. В трезвом состоянии мир открывался мне с совершенно другой стороны. Даже самые привычные вещи не избежали этого. Взять, например, мое восприятие цвета. Пьяной, я обожала черный. Трезвой, я испытывала необъяснимую тягу к пастельным оттенкам. И мне стал нравиться белый. Что-то странное творилось с чувством юмора. У пьяной Джулии в ходу были язвительность и сарказм. Мои шутки сочились ядом и желчью. Протрезвевшую, меня стали смешить откровенные глупости. Хохотала я куда больше и, кажется, даже обрела умение смеяться над собой. Ничто в мире не могло стать для меня концом света. А если вдруг казалось, что это не так, нужно было напомнить себе про чувство веры и благодарности. Другими словами, на свете не было ничего настолько плохого, что выпивка не могла бы сделать еще хуже.

Взять вот, например, извечную проблему денег. Весь мой опыт работы был связан с писательством, и, если никто не захочет платить за мои тексты, я смогу разве что в официантки податься. За первый же «трезвый» месяц я написала три оплаченных статьи, но в последовавшие за этим месяцы мне заплатили только за одну статью для Rolling Stone – причем этот материал, впервые в моей жизни, был отклонен редакцией. Частичный гонорар, предусмотренный договором, равнялся всего паре сотен долларов. Ни Доменике, ни мне этого, разумеется, не хватило бы. Мне нужны были алименты от Мартина и выплаты на содержание ребенка – но он временно тоже оказался на мели. Жизнь в высшем свете опустошила его кошелек. Мартин был истощен, как и его финансы. Я не могла даже заплатить за жилье. Что касается еды, то тут мы с Доменикой целиком зависели от того, что в Almor Liquor я была на хорошем счету и мне открыли кредит. Ограниченный набор бакалеи, что имелся там, и стал нашим пропитанием. Кастрюлю за кастрюлей я варила бесконечные макароны с сыром.

– Что же нам делать? – спросила я у своих наставников, имея в виду: «Наша с Доменикой жизнь катится в ад. Скоро мы окажемся на улице».

– Сегодня у вас есть что поесть? – вопросом на вопрос ответили мне.

– Да. А как же аренда дома?

– Поговори с владельцем. Скажи, что ты заплатишь, как только сможешь. Скажи, что сдержишь слово и тебе можно верить.

Итак, я пошла к Максу Шоуолтеру и рассказала, что у нас стряслась беда. Макс ответил, мол, заплатишь, когда сможешь, не переживай. Но переживания давали мне ощущение, что я хоть что-то делаю, – то, что прежде давала выпивка. Там, где раньше я беспробудно пила – сейчас я часами места себе не находила.

– Переверни все с донышка на горлышко, – советовали мне, на «трезвеннический» лад переделывая поговорку «Падай, а соломки тебе подстелят». Но сказать было куда легче, чем сделать. Я не понимала, верю ли сама, что у Богу есть дело до моих проблем.

– Так что же нам теперь делать? – вновь вопрошала я, теперь уже имея в виду «Ну хорошо, сегодня у нас все окей, а завтра что?».

– Живи одним днем, – отзывались наставники. – Сегодня у тебя есть крыша над головой. Сегодня у тебя есть еда.

Когда я не переживала, я писала. Ежедневно на этом свете появлялись три страницы моей прозы.

В день, ознаменовавший собой полгода моей трезвости, сценарий «Занятий» внезапно привлек к себе интерес. Мой агент Джефф Берг продал его Paramount, и к вознаграждению дополнительно прилагался рабочий кабинет в киностудии. Наконец-то я стала «настоящим» голливудским сценаристом! Можно теперь ходить в сценарный офис и творить там все, что положено творить сценаристу. А значит, Доменику придется отдать в детский сад, работающий по системе Монтессори. Не будет больше полетов мысли за пишущей машинкой на обеденном столе. Но я была в восторге – до того момента, пока не опробовала все это.

Хотя моим соседом по кабинету оказался добрый и веселый сценарист Дэвид Фриман, я чувствовала себя так, словно сами эти стены загнали меня в ловушку. В моем распоряжении имелся огромный деревянный стол и единственное окно. В длину и ширину офис насчитывал по три с половиной метра. И, как я ни пыталась, у меня не получалось мысленно наколдовать этому месту столько очарования, чтобы хотя бы смягчить ощущение, что я в тюрьме. Я скучала по Доменике. Я скучала по своей новой, но уже такой привычной трехстраничной манере письма. Я скучала по пижамам, из которых можно было не вылезать, царапая что-то за обеденным столом. Офис служил мне плохую службу – он блокировал мои творческие способности. Здесь все сводилось исключительно к продуктивности, к выработке. А чего хочется мне самой? Играть роль писательницы или быть ею?

– Боюсь, мне придется освободить место в офисе, – заявила я испуганному Джеффри Катценбергу. – У меня маленькая дочь, и, думаю, будет лучше работать дома. Но все равно большое тебе спасибо. Я пришлю переработанный текст как можно быстрее.

Я протянула ему ключи от офиса, а с ключами – и весь престиж и шик этой работы. Я сошла с ума? Ведь, пока он у меня не появился, я искренне думала, что могла бы убить за собственный офис на киностудии.

– Ты писатель. Писатели – пишут. И именно творчество делает тебя писателем, – заверили меня наставники.

Творчество, а не обед в киношном буфете. И не место на студийной парковке. И даже не кабинет с моим именем на двери.

«Творчество делает меня писателем» – к этой простой истине нужно было еще привыкнуть. Домой я вернулась с большим облегчением. Я буду просто счастлива писать новый материал с Доменикой, ползающей под столом возле моих ног. И хотя я не выражала это именно такими словами, но ни на секунду больше не усомнилась в мысли, что кинобизнес Господу тоже по плечу. Может, и не стоило мне тусить в Paramount и играть в политику. Может, мне просто стоило писать. Возможно, Бог пожелал дать мне одновременно две роли – писательницы и матери, – а выбирать между ними не нужно.

Продав студии Paramount сценарий, я смогла отдать долг Максу. А также расплатиться по счетам в Almor Liquor.

– Вы по-прежнему не пьете? – поинтересовался тамошний менеджер, когда я закрывала кредит. Пришлось ответить, что да, я по-прежнему не пью и что трезвость оказалась удивительно приятным ощущением. Надо было еще сказать, что трезвость и все, что произошло благодаря ей, стало для меня откровением, – но я не сказала.

Когда моя творческая одержимость сократилась до вполне посильных трех страниц в день, у меня вдруг появилось время для других занятий. Вместо того чтобы сидеть за столом, помешавшись на словах-словах-словах, я завязывала шнурки на трекинговых ботинках и отправлялась на Голливуд-Хиллз. Я жила недалеко сразу от двух каньонов – Николс и Лорел – и вскоре поняла, что есть что-то будоражащее в ежедневных вылазках в скалы. Я предпочитала каньон Николс и часто устраивала прогулку по довольно трудному маршруту – десятикилометровой петле, поднимавшейся по каньону до Малхолланд-драйв, а затем возвращавшейся обратно. Прогулки, как я обнаружила, оказались полезны для творчества. Шаг за шагом, я приближалась к ясности относительно сюжета и персонажей. Иногда сразу спешила домой, чтобы поскорее сесть за работу. Иногда просто тянула время, восхищаясь попавшейся по пути гревиллеей или жакарандом и размышляя, что поистине Лос-Анджелес не зря называют городом ангелов – благодаря в том числе его флоре и фауне.

Шаг за шагом я также научилась молиться. Каждый день лезла по скалам то вверх, то вниз; и как укреплялись и становились сильнее мои мышцы, так же укреплялся и закалялся дух. Мои наставники советовали мне молить Бога, чтобы Он явил свою волю обо мне и дал силы выполнить ее. Это я и пыталась сделать на своих ежедневных прогулках. «Какова Твоя воля обо мне?» – вопрошала я, а потом слушала. Порой я получала ответ только в конце прогулки. Порой он был настолько элементарным, что в обычной ситуации просто затерялся бы среди более сложных вариантов. Например, испрашивая Божьей воли, я могла услышать что-то вроде «Просто пиши дальше» или «Своди Доменику в зоопарк».

Это были обыденные, исполнимые задания, и меня все чаще стала озарять идея, что жизнь состоит не из размышлений, а из поступков. Своими действиями я могла создавать жизнь. Это умозаключение оказалось для меня большой новостью. Я привыкла воспринимать жизнь как умозрительную конструкцию. Теперь же стало ясно, что она рождается из наполненных поступками дней, из которых в свою очередь складываются тщательно выстроенные плодотворные периоды. Так у Доменики началась насыщенная событиями жизнь.

По выходным я возила дочь на пони-прогулки в Гриффит-парк. Сама одетая в бриджи и сапоги, я учила Доменику основам верховой езды.

– Держи кулаки ближе к холке, не задирай руки. Не дергай за поводья. Тяни пятки вниз.

У меня есть фотография малышки Доменики на спине пони. Она улыбается в камеру, и я улыбаюсь за ее плечом. У нас сегодня великое приключение – мы вместе исследуем совершенно новый мир, мир ЛОШАДЕЙ. В моей семье бытует шутка, дескать, зверей в наших семейных альбомах больше, чем людей. У меня сохранились фотографии и моих собственных первых дней в седле. Я, совсем крошка с блондинистыми волосами, машу в камеру, сидя на пегом пони. Обучая Доменику езде верхом, я соблюдала семейные традиции. Девочки Кэмерон все прекрасные всадницы. Доменика – тоже всадница, тоже отпрыск клана Кэмеронов.

Мы с мамой часто созванивались и переписывались. Она выводила в письме ко мне своим изящным почерком: «Я так горжусь тобой и тем, что ты делаешь». Мама не употребляла слов «трезвый», «трезвость», точно так же как никогда не позволяла себе слова «пьяницы», но имелось в виду именно это – она рада, что я наконец перестала пить. Отец тоже был доволен, что я отныне трезвая как стеклышко. Он говорил: «Как хорошо, что теперь ты хоть что-то из себя представляешь». Да и я сама была уверена, что все делаю правильно. Я ежедневно молилась, а затем старалась действовать в соответствии с полученными ответами и постепенно обнаружила, что во мне меняется сразу многое, даже то, что, казалось бы, не подвластно моей воле. Я стала лучшей матерью, чем раньше. Лучшей сестрой и дочерью. Лучшей подругой. И пусть о блестящей карьере я даже не думала, кажется, и писать я стала лучше, чем прежде. Вслед за первой сделкой с Paramount последовали вторая и третья. Трезвость не стала помехой творчеству; уж коли на то пошло, она, скорее, давала преимущество. Как и у Доменики, моя жизнь стала цвести буйным цветом.

Поразившись тому, насколько я, оказывается, восприимчива, особенно на ежедневных прогулках, я стала стремиться вслушиваться. Казалось, я смогу услышать даже ультразвук, если буду очень внимательна. Некое чувство направляло меня. Просто нужно было прислушаться.

– Устрой генеральную уборку в доме и начни помогать другим алкоголикам, – посоветовали мне мои наставники. Я послушалась и стала помогать женщине по имени Джослин. Каждый раз, узнав очередную «уловку» или прием, помогающий вылечиться, я звонила ей и советовала попробовать его. Джослин была актрисой и, как и я, матерью-одиночкой. Мы обе готовы были на что угодно, лишь бы оставаться трезвыми. Даже в синий цвет перекрасились бы, скажи нам кто, что это поможет.

– Мы должны описать на бумаге наши страхи, наш гнев и наши обиды, – объясняла я Джослин. Она приходила ко мне в гости, мы сидели за кухонным столом и писали вместе. Строчка за строчкой, страница за страницей, страхи и отравы нашего алкогольного прошлого изливались на бумагу. Я скучала по Мартину, но по своему же описанию поняла, насколько трудно ему было жить с моим пьянством.

– Мне пытались объяснить, что происходит, – рассказывала я Джослин. – Я не слышала, что они говорят.

– Думаю, тебе нужно просто принять это как нечто, чего ты не сможешь изменить, – в свою очередь, посоветовала мне Джослин. На ежедневных прогулках я просила Бога помочь мне примириться с собственным прошлым. Шаг за шагом я боролась с сожалением об упущенном времени.

– Меняй то, что можно изменить, – говорила мне Джослин – или я говорила ей.

Мы обе учились у наших наставников, и это знание спасало нам жизнь. Мне вручили список симптомов алкоголизма. В нем было сорок три пункта. Я насчитала у себя в прошлом сорок один из них. Два оставшихся – «отек головного мозга» и «смерть». Воздержание от алкоголя в буквальном смысле было для меня вопросом жизни и смерти.

Когда моя трезвость длилась уже девять месяцев, желтая пресса вновь заполнилась слухами о Мартине и Лайзе. В Нью-Йорке прошла премьера их мюзикла «Действие», и журнал People опубликовал фотографии с того торжественного вечера – на них Мартин и Лайза танцевали вместе. Я смотрела на снимки, а в голове крутилась лишь одна мысль: «Не вздумай пить». Иногда я проверяла почту – только затем, чтобы найти в ней письмо от друзей, которые без всякой задней мысли присылали мне вырезки с новостями о Мартине и Лайзе, видимо, не желая, чтобы я что-нибудь пропустила.

Я чувствовала, как меня переполняет жалость к себе. «Бедняжка я, бедняжка. Выпить бы мне немножко». Но – каким-то чудом, не иначе – я не притрагивалась к бутылке. Вместо этого я прислушивалась к мыслям, которые высказывали мои «советники по трезвости»: «В твоей жизни есть многое, за что стоит быть благодарной. Здоровье. Ребенок. Карьера. Это вовсе не мало».

Может, все действительно так, но мне этого было недостаточно – без Мартина. И пусть я – официально – зареклась об этом думать, пусть я каждый день прилагала неимоверные усилия, чтобы оставаться трезвой и благоразумной, – в глубине души я сохла по человеку, который ушел от меня. Однажды утром в дверь позвонили, и, когда я открыла, на пороге обнаружился журналист из National Enquirer. Не желаю ли я побеседовать с ним о Мартине и Лайзе? Не хочется ли мне поделиться своей версией этой истории?

– Нет. А что тут можно сказать? – я захлопнула дверь перед его носом.

Следующим был Esquire: мне позвонили оттуда и полюбопытствовали, не будет ли мне интересно написать для них историю своих отношений с Мартином. Конечно, я всегда хотела работать на Esquire – но не над тем, о чем они меня сейчас просили. Мне вполне хватало ощущения брошенной жены, чтобы еще и писать об этом. Неужто кто-то мог подумать, что я захочу обсасывать похождения бывшего в печати? Вместо этого я позвонила своим наставникам и получила от них ясный совет: держаться как можно дальше от своей прежней алкогольной жизни. Они, конечно, были правы, я это понимала, – но как же трудно воплотить этот совет в реальность! На фотографиях в журнале та жизнь до сих пор дышала роскошью и очарованием. Мое теперешнее существование по сравнению с ней представлялось ужасно скучным. Как бы там ни было, я тосковала по прежней яркости. Скучала по высшему свету – вот, так будет точнее. Разглядывая репортажи в прессе, я ощущала себя так, словно вечеринка проносится мимо меня. Меня разрывало на части. Одна половина с благодарностью наслаждалась трезвостью, другая по-прежнему чувствовала себя эмоционально пьяной. Жизнь Мартина, как она описывалась в журналах, манила меня неимоверно.

– Ты прекрасно знаешь, каков весь этот гламур на самом деле, – напоминали мне.

Да, я знала. Тут же нахлынули неприятные воспоминания. Я вновь мысленно оказалась на премьере мюзикла «Нью-Йорк, Нью-Йорк». Разодетая в пух и прах, но уже принявшая на грудь и оттого шатавшаяся, я висла на великодушно подставленном локте Энди Уорхола. (Позже о том вечере он запишет у себя в дневнике, что я была «пьяной вдрызг» – точно, хотя и неприятно.) Я вспомнила, как от кокаина у меня шла носом кровь, вспомнила странные синяки по всему телу и безуспешную войну за то, чтобы казаться трезвее, чем я была на самом деле. Нет, никакого гламура тут нет ни капли.

– Попробуй жить настоящим, – советовали мои трезвые друзья.

А в настоящем моя жизнь складывалась до зубовного скрежета положительно – и без капли драматизма. Я заботилась о Доменике. Писала ежедневные три страницы. Ходила на прогулки. По предложению прославленного редактора Джеймса Беллоуза начала вести колонку в Los Angeles Herald-Examiner. День за днем восстанавливалось мое восприятие себя как профессионального писателя, зарабатывающего на жизнь именно творчеством. Благодаря Джеффу Бергу и новому моему агенту, Джоэлу Дину, я развивала карьеру независимого сценариста, никак не связанную с прежней работой с Мартином. Вскоре меня попросили написать сценарий телевизионного фильма о наркотической зависимости Элвиса Пресли. Я охотно согласилась, втайне радуясь, что смогу воспользоваться воспоминаниями из собственного темного прошлого.

И все же нелегко было вспоминать, насколько темным оказалось то самое прошлое. Трудно отвыкать от жизни на полной скорости. Слава теперь сама по себе казалась мне наркотиком. Нужно было бросать привычку к ней, как я избавилась от пристрастия к алкоголю и кокаину. Я стала замечать, кто из моих друзей называет меня Кэмерон, а кто все еще пользуется оказавшейся временной фамилией Скорсезе. Мой адвокат услышал от меня, что я хочу вернуть свою фамилию. Пообщавшись с мамой по телефону, я пожелала снова стать одной из ее «девочек Кэмерон».

– С Доменикой все хорошо, – рассказывала я маме. – Она любит танцевать.

– Ох, как бы я хотела повидать ее.

– Я пошлю тебе фотографии.

И я попыталась описать маме картину моей теперешней жизни. Отправляла ей письма и снимки Доменики. Она была первой маминой внучкой, и я знала, что маме очень хочется подержать ее на коленях.

– Вы так далеко, – сетовала мама в телефонных разговорах.

– На Рождество будем дома, – пообещала я.

– Это было бы замечательно, – вздохнула она.

Тот телефонный звонок раздался за несколько недель до Рождества. Мама сообщила, что у нее рак.

– Врачи дают мне месяца четыре, – сказала она. – Я была бы рада увидеться с вами.

У мамы немело плечо. Врач диагностировал бурсит – что-то похожее на профессиональную болезнь теннисистов. Прописал стероиды, но курс лечения не помог. Онемение распространялось выше – на шею, потом на голову. Сделали рентген и томограмму, и они показали рак. Рак мозга, неоперабельный. Тогда-то маме и объявили, что ей осталось жить около четырех месяцев.

На Рождество мы с Доменикой прилетели домой в Иллинойс. Красота обступивших особняк елей и снега вокруг не могли смягчить нашу печаль. Мама изо всех сил старалась быть мужественной, а мы, вся семья, никак не могли поверить. Нет, она не может умереть! Она ведь казалась такой живой! У меня есть фотография, на которой моя мама радостно поднимает Доменику высоко в воздух. Они сидят на диване в гостиной. Рядом светится гирляндами рождественская елка.

– Ох, Джули. Вот и все, – сказала мама, когда мы остались одни. – Вот все и заканчивается.

Со мной она не подбирала слова, не старалась смягчить боль – я была ее доверенным лицом. С другими мама притворялась, будто есть надежда на выздоровление или на ремиссию. Со мной она признавала, что такое состояние здоровья приведет только к смерти. Мама жалела о непрожитом – о долго откладываемой поездке в Швейцарию, которая теперь никогда не состоится.

– Ох, Джули, – продолжала она. – Я просила Господа, чтобы он дал мне прожить достаточно, чтобы вырастить собственных детей. Зачем я так говорила?

Мама не была готова к смерти, хоть и успокаивала родных, уверяя, что рада уйти раньше отца.

– Я бы не смогла выжить без него, – объясняла она.

А папа горевал молча, но безутешно. Мама была для него не просто любимой и женой – она была его лучшим другом. Помню, он однажды посоветовал мне:

– Хитрость в том, чтобы найти того, кто тебе действительно нравится, а потом влюбиться в него.

У них с мамой именно так и случилось.

Призрачная надежда все-таки оставалась: доктор сказал маме, что можно попробовать одновременно лучевую терапию и химиотерапию. Мама согласилась. Отец возил ее в больницу на лечение. Когда стали выпадать волосы, мама купила парик. И, как часто случается, от прописанных процедур ей стало очень плохо. Мама постоянно боролась с тошнотой и головокружением. Она все время чувствовала себя уставшей и еле могла следить за нитью разговора.

– Это же рак мозга, – порой напоминала мама.

Умная словоохотливая женщина, она теперь долго подбирала-вспоминала слова: говорила по одному слову, «стол», например, а потом «квартира». К величайшему ужасу мамы, ее речь становилась полной сумятицей. Она понимала, что говорим мы, но сама участвовать в разговоре не могла.

– О, Джимми, – шептала мама еле слышно. – О, Джимми.

Она называла отца по его прозвищу. Он отвечал, несильно и нежно сжимая ее руку.

Рождество наступило и прошло, следом – Новый год. Мне пора было возвращаться в Лос-Анджелес. Перед посадкой на самолет я написала маме длинное письмо, пытаясь не забыть в нем ничего, что она для меня сделала, и передать свою благодарность за ее любовь и заботу. То было прощание, и мы с мамой обе это понимали. Между нами никогда не существовало иллюзий, будто может произойти некое чудесное исцеление. Вернувшись в Лос-Анджелес, я оплакивала маму. Часто писала ей коротенькие сообщения с нашими новостями и отдельно – успехами Доменики. Во время долгих своих прогулок я размышляла о маме и той любви, которую она питала к матери-природе, как она это называла. Когда зацвели жакаранды, я подумала, как бы, наверное, маме понравились нежно-сиреневые облака их цветов.

В телефонных разговорах с отцом я пыталась примирить его с будущим уходом мамы. И хотя он очень старался, все равно не мог свыкнуться с фактом, что она умирает. Он твердо и уверенно отрицал это. Мама была слишком важна для него, чтобы он мог позволить себе потерять ее. Папа не мог поверить, что это правда.

Но это была правда. Прогноз врачей давал маме четыре месяца, и этот срок истекал. В начале апреля я прилетела домой. Мама была совсем истощена и измотана. Отец сделал все, что мог, но теперь ей уже нужны были постельный режим и медсестра рядом круглосуточно. Мы перенесли ее кровать в «книжное логово» – маленькую заставленную книжными шкафами комнатку, где стоял мамин письменный стол. Опираясь на подушки, мама могла, приподнявшись, смотреть за окно – там была устроена птичья кормушка, куда прилетали за едой ее любимые красные кардиналы.

Но вскоре никто уже не смотрел на проворных птиц. Веки опустились, закрыв мамины глаза, и она отправилась в путешествие по волнам внутреннего моря. Иногда случались редкие вспышки сознания, но после них она еще глубже уходила в кому. Медсестра сказала, что такое состояние может продлиться несколько дней или, может, недель. Она не рискнула обнадежить нас и сказать, что мама еще может вернуться в сознание.

Я подошла к маминой кровати. Для себя я твердо решила, что мама и сейчас еще может слышать меня и понимать мои слова.

– Я люблю тебя, мамочка, – сказала я. – Спасибо за все, что ты для меня делала, но мне пора возвращаться в Лос-Анджелес, я нужна Доменике. Она тоже тебя любит, – и с этими словами я оставила маму, казалось, просто мирно спящую.

Я прилетела в Лос-Анджелес, а четыре дня спустя раздался звонок. Новость мне сообщили ранним вечером, и я отправилась на прогулку под полной луной – помолиться за маму. «Я люблю тебя, мамочка», – выдыхала я в ночь, залитую светом звезд. Безмолвная серебристая луна скользила в небе все выше и выше. «Я буду скучать по тебе», – шептала я. Несколько часов спустя, когда я уже засыпала, по комнате вдруг пронесся поток свежего воздуха. От звука я очнулась и, почувствовав это дуновение, в последний раз попрощалась с мамой.

За годы, прошедшие с безвременного ухода мамы, произошло много того, чему она могла бы порадоваться. Малышка Доменика росла живым, бодрым ребенком, развлекающим себя и меня бесконечными словами-словами-словами. Как и бабушка, Доменика обожала красоту в любых ее видах.

– Ой, мамочка, смотри! – говорила она и тыкала пальчиком, показывая то на полную луну, то на цветок кактуса, который вот-вот должен был распуститься, то на шаловливые проделки котенка или щенка.

У Макса был черно-белый бостон-терьер, и моя дочь просто обожала этого пса. Ничто не ускользало от внимания Доменики – точь-в-точь как было с моей матерью.

– Ты хорошая, мамочка, – порой возвещала мне дочка с таким пиететом, словно мамин голос доносился до меня из прошлого.

Я отчаянно цеплялась за любую связь с мамой. Пользовалась ее рецептами. Вела домашнее хозяйство как она. Ее дом всегда был безупречным – я пыталась хотя бы поддерживать чистоту. Мама подметала кухню каждое утро. Я тоже старалась это делать. На прогулках, когда я молилась, чтобы на меня снизошло осознание Его воли, меня часто будто исподволь подталкивали обратно к Доменике. Нужно проводить с ней больше времени, подсказывала мне интуиция – или Тот, кто ею руководил. Нужно больше играть с дочерью. Читать ей сказки. Я старалась делать все, что указывалось мне свыше.

После смерти мамы я чувствовала себя неуверенно, нервы были расшатаны. Я сомневалась в самой себе; единственное, в чем не было сомнений, – в прежних проблемах с алкоголем. Все остальное, казалось, не принадлежит мне, моей личности; даже в собственной сексуальной ориентации я не была уверена. «Может, на самом деле я лесбиянка, – всплывало в голове, – а до сих пор просто не была честной с самой собой?» Если я лесбиянка, это, по крайней мере, объясняет развалившийся брак.

– Так, Джулия, – советовали наставники, – только не надо делать поспешных выводов после смерти матери. Однажды ты просто поймешь, какая у тебя сексуальная ориентация, а до тех пор бесполезно в этом разбираться. Отпусти, и Бог отпустит.

Легче сказать, чем сделать, знаете ли. Вместо того чтобы прислушаться к совету, я ввязалась в короткий и катастрофически болезненный роман. Моей партнершей стала прекрасная молодая женщина, тоже из бывших алкоголиков, как и я. Ее родители сразу же полюбили Доменику – неудивительно, ведь до того внуков у них не было. Все развивалось без сучка без задоринки, за исключением одного факта: в самый разгар моих новых однополых отношений я встретила человека, к которому меня сразу потянуло; впервые со знакомства с Мартином кто-то привлек мое внимание. Итак, я точно не лесбиянка! Чувствуя себя жестоким извергом, я разорвала прежний краткий роман – и, к моему облегчению, бывшая партнерша вскоре нашла себе другую. Что же касается новоиспеченных бабушки с дедушкой, то они остались – и стали постоянными людьми в жизни Доменики. С тех пор довольно неловко было объяснять головоломку, в результате которой все это произошло.

– Джулия, тебе необходимо научиться давать времени залечить раны, – говорили мне наставники. – Нельзя и дальше заставлять судьбу искать решения. Нужно позволить жизни развернуться, а не связывать ее по рукам и ногам.

Их слова звучали для меня китайской грамотой. Меня снедало нетерпение – беспокойство, раздражение и недовольство. День за днем я позволяла жизни «развернуться». Я растила Доменику. Я вкладывала свой талант в творчество. Я долго гуляла по каньонам. Дни в Лос-Анджелесе тянулись, похожие один на другой, как близнецы. Они тянулись, а я все горевала по маме. Вела колонку в журнале. Прикладывала усилия, чтобы не прикасаться к алкоголю, и помогала другим быть трезвыми. Я делала очень много всего; но мне этого не хватало.

Теперь мы с Доменикой жили в квартире на Хантли-драйв, недалеко от лос-анджелесского Дизайн-центра, знаменитого «Синего кита». Над нашим просторным балконом нависали широкие листья пальм. Оттуда, с балкона, мы любовались видом через дорогу и разглядывали улицу – вплоть до того места, где ее закрывала стена, сплошь увитая ярко-голубой ипомеей. В соседях у нас значились импозантные бродячие коты и стаи воробьев, на которых те всегда охотились. Квартира была светлой и спокойной, в отличие от меня.

Приближалось трехлетие с того дня, как я решила покончить с алкоголем. Трезвость подразумевает спокойствие и благодарность Богу – но не в моем случае. Мне советовали подсчитать, сколько раз на меня уже снисходило благословение, – но я сочла это трудным делом. Трезвость причиняла страдания. Тоска по Мартину по-прежнему не отпускала меня. Мы слишком быстро разбежались, и он так же быстро ввязался в новый брак, на этот раз с супермоделью Изабеллой Росселлини. Их союз тоже оказался недолгим. Смертельно устав от Голливуда, Мартин переместился обратно в Нью-Йорк, где с тех пор и жил. Когда Скорсезе уехал из Лос-Анджелеса, город показался мне пустым. Как же мне хотелось отмотать время вспять и вернуться в Нью-Йорк, когда только зарождались наши с Мартином отношения!

Если я три года занималась тем, что избегала алкоголя и старалась оставаться трезвой, то Мартин те же самые годы убил на попытки восстановить карьеру после провала мюзикла «Нью-Йорк, Нью-Йорк». Вновь оказавшись на Манхэттене, он вернулся к своим режиссерским корням, создавая замечательный фильм «Бешеный бык» – историю боксера Джейка Ламотты. Я пошла смотреть этот фильм в Вествуде, одним солнечным ясным лос-анджелесским днем. Картина показалась мне гениальной, отчего я заскучала по Мартину еще сильнее.

Может, на самом деле у нас никогда и не было шанса противостоять внезапной славе. Может, сейчас, когда я трезва как стеклышко, а Мартин привык к своей популярности, мы могли бы снова найти друг в друге что-то общее? А измена – что ж, я могла бы если не забыть ее, то простить точно. Мне самой впору обвинять себя в пьянстве. Конечно, и оно тоже, а не только поступки Мартина, способствовало развалу нашего брака. Я все искала, как же можно напомнить Скорсезе о себе, и наконец нашла – маленькую изящную гравюру. Я послала ее Мартину с запиской, что его фильм меня потряс.

В центре Лос-Анджелеса есть несколько кварталов, которые напоминают кварталы Манхэттена. Я поймала себя на том, что каждый день стараюсь туда заглянуть. По глоточку тянула эспрессо, делая вид, что я в Нью-Йорке. Манхэттен стал звать меня во время прогулок. Я вышагивала по прекрасным каньонам Лос-Анджелеса, а воображала себя среди бетонных джунглей Нью-Йорка. Я молилась, и с каждой молитвой желание уехать туда все усиливалось. Мое стремление становилось наваждением.

– Мне кажется, ты просто хочешь саботировать собственный успех, – сказал мне старый знакомый писатель. – Здесь ты колумнист. Ты успешный сценарист. А что в Нью-Йорке?

Я не ответила «Мартин». Я никому не признавалась, что он все еще занимает мои мысли.

– Мне по-прежнему советуют ехать в Нью-Йорк, – поделилась я с наставниками, имея в виду озарения, что случались во время прогулок. Я ждала, что мне будут возражать.

– Ну, тогда уезжай в Нью-Йорк, – посоветовали мне.

И я поехала в Нью-Йорк. Всего на несколько дней, говорила я себе, только ощутить вкус того, по чему я так отчаянно скучаю. У меня не было ни одного желания, которое могло потребовать больше времени, чем пара дней. Я хотела слопать кусок или два от большой пиццы. Хотела заглянуть в Виллидж и выпить эспрессо в Caffe Reggio. Путешествие получится коротким, но оно утолит мой голод – так я обещала самой себе. И скажи мне кто, что я вернусь в Лос-Анджелес, имея на руках ключи от нью-йоркской квартиры, в которую можно заселиться в течение месяца, – я бы сильно удивилась. Но так оно и было. Все, что мне оставалось, – уволиться с работы в журнале и собрать вещи.

– Мы едем домой, – объяснила я Доменике. – Ты увидишься с папой, бабушкой и дедушкой. Мы будем есть пиццу и гулять в парке. Тебе непременно там понравится, обещаю. Непременно понравится.

Дом, в котором я арендовала квартиру, стоял на углу Семьдесят первой улицы и Коламбус-авеню. Совсем рядом, за соседней дверью, находилась кофейня La Fortuna, где подавали хороший кофе и великолепные канноли. Вкуснейшую пиццу можно было найти, пройдя еще буквально несколько метров.

– Тебе обязательно там понравится, – уговаривала я Доменику – и себя, пока самолет нес нас на восток.

Мы приземлились в Нью-Йорке – и сразу узнали, что, пока летели, кто-то убил Джона Леннона – всего в паре кварталов от нашей новой квартиры.

Когда я оказалась в Нью-Йорке, первой задачей стало наладить систему поддержки трезвости. Годы без алкоголя в Лос-Анджелесе разбаловали меня, я привыкла, что за мной присматривают и дают советы, если нужно. В Нью-Йорке мне еще только предстояло найти контакт с другими бывшими алкоголиками. Трезвость – вот что было самым важным, важнее любого сближения с Мартином, важнее карьеры, какой бы она ни была блестящей. «Только не вздумай пить», – командовала я себе – ибо Нью-Йорк, казалось, был забит шикарными барами и ресторанами. «Ты по-прежнему алкоголичка, даже если вокруг уже не Лос-Анджелес, не место твоего преступления», – так я себя наставляла. Courvoisier, Remy Martin, Martell – марки коньяка, казалось, разговаривают со мной. «Ну конечно, ты можешь выпить, давай же…»

Кто-то сказал мне, что каждый второй алкоголик после дальнего переезда вновь берется за бутылку. Я понятия не имела, насколько точна эта информация, но даже такой угрозы было достаточно, чтобы перепугать меня до смерти. Доменике не хватало еще, чтобы ее мать снова начала пить! А что насчет меня самой? Трезвость мне нравилась, несмотря на то что мое состояние нельзя было назвать безмятежным. Напуганная перспективой сорваться, я села на телефон и обзвонила тех бывших алкоголиков, кого смогла найти, пригласила их на кофе. Оказалось, к моей радости и облегчению, что здесь, на Манхэттене, в Верхнем Вест-Сайде, полным-полно творческих людей, которые когда-то завязали с алкоголем. К их чести – и моей благодарности – меня ждал здесь теплый прием.

Определившись, что переезжаю в Нью-Йорк, я запретила себе думать о том, какой урон наношу этим поступком своей карьере. Сейчас я жила на Манхэттене – и ни одного доказательства моих лос-анджелесских достижений у меня не было. Да, я голливудский сценарист – но недавно уехала из Голливуда. Я колумнист – но также ушла с этой должности. Мне нужно, говорила я себе, немного веры в себя и немного удачи. В конце концов, Манхэттен – средоточие редакций всевозможных журналов. Вдруг я смогла бы писать материалы для одного из них? Я скопировала свои колонки и статьи, которые когда-то публиковала в Post. Неужели не найдется редактора, достаточно открытого всему новому, чтобы дать мне шанс? Такой редактор нашелся, даже два: Лео Лерман из Vogue и Китти Болл Росс из Mademoiselle.

Писать для журналов не очень выгодно в финансовом плане, зато эта работа дает стабильность и, когда отношения с редактором становятся довольно близкими, еще и определенную свободу творчества. «У нас все будет в порядке», – говорила я Доменике, хотя на самом деле обращалась, конечно, к себе. И уверенно начала счастливое, как потом оказалось, сотрудничество с Mademoiselle. Мне удавалось писать по одной большой статье в месяц – это стало для меня эквивалентом постоянной зарплаты. Тридцатичетырехлетняя, я была лет на десять старше большинства читателей этого журнала, но меня переполняли идеи, которые можно было подкинуть молодежи для размышлений. Порой Китти просила: «Джулия, напишите вот об этом», – но чаще она охотно принимала мои темы для статей. Понемногу, день за днем, квартплата за квартплатой, выстраивалась моя жизнь на Манхэттене.

Мне, все детство проведшей в Либертивилле, штат Иллинойс, Манхэттен казался воплощением изысканности. Помню, как лежала в нашей прихожей, животом на вентиляционной решетке, и читала мамин Vogue. Модный крой одежды, линия плеч, правильная сумка и актуальный цвет лака для ногтей – я была в курсе всех тенденций. К двенадцати годам я могла рассказать обо всех известных модных дизайнерах и знала, в чем особенности их фирменного стиля. Нью-Йорк в версии журнала Vogue представлялся островом сокровищ – и я преисполнилась решимости отыскать этот остров сокровищ и поселиться на нем.

По понедельникам, после обеда, мы с Доменикой направлялись к пересечению Семьдесят второй улицы и Мэдисон-авеню. Оттуда мы шли на север, до Девяностой улицы, и по пути просто прилипали взглядами к роскошным витринам. В одной, например, были выставлены спортивные итальянские перчатки. В другой – бумага и пресс-папье. Витрина за витриной, мы с Доменикой обозревали наш путь на север. Увиденное делилось у нас на три категории: «да», «нет» и «почти».

– Как тебе это? – спрашивала я, привлеченная видом элегантного вечернего платья.

– Думаю, это «да»! – выносила вердикт Доменика. Или: – Извини, мамуль. «Почти», но не совсем.

Магазин за магазином, квартал за кварталом, мы двигались вверх по Мэдисон-авеню. На перекрестке с Девяностой улицей мы заходили в кафе и заказывали гамбургеры. Тема разговора была только одна – все, что мы только что разглядывали в витринах.

– Мне понравились те перчатки. Они просто великолепные. Волшебные вещицы!

– А мне понравилось пресс-папье, ну то, с тигровой лилией.

Если бы меня тогда спросили, я бы сказала, что прививаю дочери вкус. Конечно, мы не могли себе позволить купить все, что видели в магазинах, но покупка и не была для нас целью – целью было восхищение. В центре внимания находилась красота, а не потребительство.

Я часто ловлю себя на мысли, что мне очень повезло с дочерью, удача, что именно Доменике я стала матерью. Она росла храбрым, подвижным и отважным ребенком. Не помню, чтобы она закатывала мне истерики – ум Доменики был развит не по годам. Дочка умела превратить в игру любое приключение, которое я придумывала для нас двоих. Мы ездили на метро в центр города, в Гринвич-Виллидж – это был рай из антикварных магазинчиков, по которым можно было ходить бесконечно. Любимыми нашими находками стали старинные глобусы, хотя мы питали нежную любовь и к витражному стеклу. В Виллидж был и магазин игрушек, который, кажется, специализировался на детских лошадках. Помню, как мы выбирали одну для Доменики – да так тщательно, словно покупали настоящую лошадь; впрочем, про живых лошадей мы тоже не забывали.

Клермонтская академия верховой езды занимала кирпичное здание на Западной Восемьдесят девятой улице. Четырехлетней Доменике по правилам было еще рановато заниматься, но из-за того, что девочка уже ездила верхом на пони – в лос-анджелесском Гриффит-парке, по воскресеньям, – ее приняли. Стоя рядом с другими мамами, я наблюдала, как наши отпрыски учатся сначала шагать, а затем и понемногу рысить. У детских пони были очень милые клички, типа Сахарок, Пиквик и Пятнышко.

Как-то однажды, в одиночку гуляя по Центральному парку, я заметила всадницу верхом на лошади без седла – я сама обожаю так ездить. Кроме того, на ее лошади была не европейская уздечка, а ковбойская. Я помахала рукой, здороваясь. Всадница, симпатичная блондинка по имени Трейси Джамар, оказалась очень радушным человеком. Своего коня, Стрелу, она держала прямо в Клермонтской конюшне – и была бы рада составить мне компанию в верховой прогулке в любое время, когда я захочу; проблема заключалась в том, что мне нужно было найти «кого-то», на ком я могла бы ехать верхом. Мне нравились лошади с характером, а не такие воспитанные тюфяки, которых я видела на уроках у Доменики. Выслушав мои пожелания, Трейси предположила:

– Может, Хедлайнер подойдет?

Хедлайнером оказался симпатичный конь породы аппалуза чуть выше 160 сантиметров в холке. С этим парнем у всех постоянно возникали проблемы. На выездах в парк он сбросил уже нескольких всадников. Конюшня почти решилась избавиться от него, когда я предложила попробовать найти с конем общий язык. Мы с Трейси поехали верхом на Хедлайнере и Стреле в самую северную часть парка. У моего подопечного, как выяснилось, очень удобные аллюры и мягкий рот. Да, конь был непослушный, но не настолько, чтобы я не смогла с ним справиться. К брыкающимся лошадям я привыкла – все детство провела верхом без всякого седла.

Пожалуй, Хедлайнер понравился мне – единственной из всех, кто имел с ним дело. Конюшня уже готова была продать его. Даже назначили дату аукциона – и, прежде чем я осознала, что творю, Хедлайнер стал моим конем. Он обошелся мне в полторы тысячи долларов, и, чтобы купить его, пришлось опустошить все мои сбережения. Оформив покупку, я приобрела для коня вестерн-амуницию – чем дальше, тем больше становилось ясно, что это типичная ковбойская лошадь, а не та, на которой можно учиться классической выездке. Когда я немного привела Хедлайнера в чувство и он стал спокойнее, я начала сажать впереди себя Доменику. Она сильно подросла, но ее ножки все равно едва доставали до верхних дужек стремян. Много раз по утрам, когда солнце едва-едва успевало осветить здания Ист-Сайда, мы с Трейси и Доменикой наматывали круги вдоль озера. А днем, после того как я забирала Доменику из детского сада, мы часто по многу часов ухаживали за Хедлайнером, вычищая его до блеска. Я переименовала коня в Камуфляж, потому что он только внешне был таким невоспитанным – на самом деле это оказалась замечательная добродушная лошадь, невероятно нежная с Доменикой: он даже аккуратно опускал голову, когда ей нужно было расчесать его куцую гриву.

Итак, когда я поселилась в уютном Верхнем Вест-Сайде, изучая книжные магазины и верховые тропы, Мартин обитал на другой стороне парка. Вернувшись из Лос-Анджелеса, он въехал в квартиру в роскошной модной многоэтажке, «Галерее» на Пятьдесят седьмой улице. Чтобы туда добраться, надо было всего лишь пересечь Центральный парк. По воскресеньям после обеда, пешком или на такси, мы с Доменикой отправлялись в гости к папе.

Наш брак закончился слишком резко, и того, что психотерапевты называют закрытием гештальта, практически не произошло. Я по-прежнему была влюблена в Мартина и все еще думала о нем как о муже. Это хорошо сказалось на Доменике – ей не пришлось выбирать между нами. Глядя на меня, она считала совершенно нормальным любить отца. Ну а Мартин ее точно обожал.

В традиционном итальянском доме воплощение любви – это еда, и жизнь Мартина, даже холостяцкая, не стала исключением. Мама готовила ему блюда у себя в квартире на Элизабет-стрит, а все приготовленное каким-то образом попадало из Маленькой Италии в его захламленную берлогу в Мидтауне. Каждую неделю, приходя к отцу, Доменика пробовала все вкусности, что присылала ему миссис Скорсезе. В одно воскресенье это была пицца. В следующее – курица с лимоном и чесноком. Кроме выбора еды, Мартин обеспечивал дочери и выбор хороших фильмов. Они могли смотреть «Багдадского вора», а в следующий раз – например, «Фантазию». Поначалу, видя, что Доменика всегда возвращается от отца, жестикулируя больше и сильнее обычного, я думала, что у меня воображение разыгралось, – но оно здесь было ни при чем. Каждая встреча с отцом словно обновляла итальянскую часть ее генов – и темперамента.

Как бывшего алкоголика, меня научили молиться о том, чтобы принимать вещи такими, как есть, если я не в силах их изменить. Медленно, мучительно ко мне приходило осознание, что развод с Мартином – как раз одна из таких вещей. Что бы я себе ни навоображала, чего бы мне ни хотелось, нам не суждено было примириться и вновь стать мужем и женой. Мартин души не чаял в Доменике и хотел регулярно с ней видеться; я же для него перешла в категорию бывших жен – с особенным упором на «бывших». Это разрывало мне сердце. В те короткие встречи, когда я отвозила и забирала Доменику, мы с Мартином смеялись одним и тем же шуткам, и я чувствовала, как загорается во мне теплое чувство к нему – ну да, и желание тоже. Дразняще близкий – и в то же время вне досягаемости, – Мартин по-прежнему притягивал меня. Теперь, трезвой, он казался мне даже более привлекательным, чем когда я была пьяницей.

– Я все еще его люблю, – делилась я переживаниями со своими наставниками.

Мне сочувствовали, но оставались непреклонны.

– Нужно принять эти отношения такими, как они есть сейчас, – говорили мне. – И продолжать жить своей жизнью.

Но «жить своей жизнью» означает встречаться с кем-то, а я не была к этому готова. Все-таки я католичка, а католики женятся на всю жизнь. Разведясь, поступив «по-современному», в мыслях я по-прежнему считала себя замужем. Мои наставники пытались мягко намекнуть мне, что это невозможно, что так не бывает. А я просто не хотела знакомиться. Кого бы я ни встретила, на фоне Мартина все казались бледными.

В общем, «продолжать жить своей жизнью» для меня свелось к «продолжать писать по велению души». Я по-прежнему воспринимала себя как голливудского сценариста – просто оторванного от места действия на несколько тысяч миль. Однако Голливуд был «где-то там», а Бродвей – прямо здесь. Сходив на спектакль «Амадей», я поймала себя на мысли: «А ведь мне это тоже по силам». Под «этим» я имела в виду драматургию.

Я купила себе большую тетрадь в кожаном переплете. Открыла первую страницу и вывела заголовок: «Публичные жизни». Так началась история любви двух художников, по-прежнему влюбленных друг в друга, несмотря на то что уже много лет они живут врозь. Эта пьеса, когда я ее закончила, выиграла два крупных драматургических конкурса: один – в Денверском центре исполнительского искусства, и второй – в Театре МакКартера в соседнем Принстоне.

Тогда я не считала Мартина прототипом своего героя, Макса, но теперь понимаю, что все обстояло именно так. Мне казалось, что в Кэтрин, героине пьесы, нет ни единой моей черты – но она, конечно, стала точной копией меня, только романтизированной. На бумаге – и на сцене – я позволила себе то примирение, которого мне так хотелось в реальной жизни. Короче говоря, пьеса получилась куда удачней, чем мой роман с Мартином.

Наша с Доменикой квартира была двухкомнатной, и рабочее место я устроила у себя в спальне. Там, за маленьким письменным столиком, я трудилась над статьями для журналов. Там же я начала работать над второй пьесой, куда мрачнее, чем первая. В одиночку я практически никуда не выходила, если не считать встреч с товарищами по несчастью, бывшими алкоголиками. Во всех остальных случаях я повсюду брала с собой Доменику, и присутствие ребенка нужно было учитывать. Пожалуй, в тот период меня можно было бы описать как «Деву с ребенком». Наставники продолжали подталкивать меня к более насыщенной и социализированной жизни, а я продолжала искать оправдания своему бездействию. Разве я не нужна Доменике постоянно? Разве мне не нужно заниматься творчеством? И материнские заботы, и работу можно было растянуть на сколько угодно свободных часов. Три страницы в день давно были забыты. Блестящая карьера – вот что стало моим хобби и моим спутником. Манхэттен ждал меня прямо за дверью, но с таким образом жизни я с тем же успехом могла бы торчать и в Канзасе. Я стала отшельницей. Роль матери-одиночки и время, проведенное за пишущей машинкой, стали оправданием бегства от мира. «Выберись из дома!» – только что не кричали уже мне мои наставники, не на шутку обеспокоенные, что я устроила себе запой – запой одиночеством. В конце концов я к ним прислушалась.

Вопреки желанию, я появилась на театральной вечеринке. Там я познакомилась с долговязым рыжеволосым актером, который, как истинный ковбой, очаровательно тянул слова. Если Мартин был невысоким и плотным, то Дэниел Риджен был высоким, гибким и замечательно остроумным. Я поняла, что меня привлекло его чувство юмора – привлекло слишком сильно, чтобы я смогла выдать свою стандартную речь о том, что я, типа, недоступна. Может, все было уже совсем иначе.

Дэниел оказался прирожденным театралом. Он обожал сцену и поощрял мои драматургические труды. К тому, что у меня есть дочь и она частенько сопровождает нас на прогулках, он, казалось, отнесся с совершенным пониманием. Доменике Дэниел понравился, что, конечно, здорово облегчило мою жизнь. Мне самой Дэниел тоже пришелся по душе.

Он жил в квартире где-то на Тридцатых улицах, в районе, где ночью было опасно, а днем – почти пусто. Дэниел обставил свое жилье с истинно ковбойским шиком – классной дубовой мебелью, которую он выкупил и восстановил.

– Ты, конечно, считаешь, что это мило, – говорил мне Дэниел. – А вот мне если и нравится где-то жить, так это в Вест-Виллидж. Вот уж где реально мило.

Дальше Бликер-стрит я в Вест-Виллидж не заходила, и поэтому на свиданиях мы с Дэниелом исследовали этот желанный район. Мы гуляли по мощенным булыжником улочкам и с легкой завистью заглядывали в окна роскошных домов, облицованных красным песчаником. Казалось, что у тех, кто обитает здесь, жизнь – воплощенный идеал. Моей же собственной жизни до идеала было далеко. Наша квартира на Семьдесят первой улице безнадежно пострадала после потопа и ремонта у соседей сверху, и нам с Доменикой пришлось перебраться севернее, на Риверсайд-драйв, 202. Новый район показался мне более чем пугающим. Доменике, впрочем, тоже.

В Верхнем Вест-Сайде мне никак не удавалось обрести покой, и я стала думать, что, возможно, нам лучше перебраться в Виллидж. Художников на душу населения там точно было больше, чем где-либо еще. Я бы смогла вписаться в их общество. В конце концов, если я стану действовать как настоящий писатель, то и почувствую себя настоящим писателем. Сейчас меня смех разбирает от этой мысли, но тогда я все еще полагала, будто где-то существует некая печать, оттиск которой раз и навсегда подтвердит мою творческую сущность. Актеры жили в Верхнем Вест-Сайде; писатели – в Виллидже. Сыграл свою роль и тот факт, что я больше не хотела дальше жить так близко к Мартину; мне это было просто не нужно. Отсюда, из будущего, легко заметить, что тогда я оказалась на развилке. Мне удалось признать, что бег за Мартином по бетонным джунглям окончился ничем, вернуть его не удалось. Значит, выбор у меня простой: либо возвращаться в Лос-Анджелес, признав поражение, либо попытаться выстроить свою жизнь здесь, в Нью-Йорке, и тем самым закончить эту, Мартинову, главу своей жизни не так резко, более аккуратно. И я решила остаться в Нью-Йорке, но переехать в Виллидж.

Как только решение было принято, переезд произошел практически молниеносно. Я нашла квартиру в одном из домов на Джейн-стрит. В ней был даже маленький кабинет – так что впервые в жизни я смогла обустроить свое рабочее место максимально профессионально. В окно кабинета стучались ветви красивого каштана, одного из многих, затенявших своими кронами уютную мощеную улочку.

Нам с Доменикой сразу понравилось жить здесь. Дочь приняли в Сорок первую начальную школу, и она быстро обзавелась там друзьями. Я радовалась, что обстоятельства моей жизни не так сильно отражаются на Доменике, как я опасалась, но приключений у нас по-прежнему было немало. Мы подолгу гуляли по окрестностям, заканчивая маршрут на МакДугал-стрит в Caffe Reggio. Я пила капучино, а Доменика – горячий шоколад. Мы покупали одно канноли и делили его пополам.

На Бликер-стрит нашлось множество антикварных магазинчиков, а еще, порыскав по окрестностям, можно было набрести на замечательные детские магазины с кучей игрушек и одежды. А на Хэллоуин нет места на земле лучше, чем Виллидж. В окнах домов светятся тыквенные фонарики, по улицам бродят ведьмы и гоблины.

У Доменики накопилась уже внушительная коллекция игрушечных лошадей на палочках, и перед нашими прогулками она могла долго выбирать, которую из них сегодня стоит взять с собой. Мы забирались довольно далеко – на восток, например, доходили до Нью-Йоркского университета. Именно во время одной из таких вылазок мне пришло в голову, что я могла бы поступить в киношколу.

Мартин учился в колледже наук и искусств Нью-Йоркского университета и высоко отзывался о нем. Этот колледж помимо постоянного обучения предлагал летние интенсивы, и меня поразило, что я могу учиться снимать собственные фильмы, независимые от киностудий, и продолжать писательскую карьеру. Я позвонила туда, и мне сообщили, что у них осталось только одно место. Оно может стать моим, сказал профессор. Его восхитили мои эссе в Rolling Stone и American Film. Дэниела воодушевила моя идея учиться в киношколе. Он твердо верил в искусство ради искусства и считал, что мне будет полезно снимать собственные фильмы по своим же сценариям. Дэниел сразу же предложил мне свои услуги актера (и с тех пор мы плодотворно сотрудничаем вот уже двадцать лет).

После смерти мамы отец продал наш дом и купил большую парусную яхту – такую, что на ней спокойно можно было жить. Она стояла на якоре во Флориде, в Лонгбот-Ки. Долгие солнечные дни отец теперь проводил за чтением и посильным участием в приключениях своих многочисленных отпрысков. Когда я поделилась с ним своим желанием поступить на летние курсы при колледже наук и искусств Нью-Йоркского университета, отец просто загорелся этой идеей.

– С меня оплата этого удовольствия, – сразу предложил он. – Просто держи в курсе, что там и как.

«Папа, – вскоре написала я ему, – здесь очень тяжело!» И так оно на самом деле и оказалось. Между мной и большинством студентов было лет пятнадцать разницы, и я каждый день входила в кабинет, одновременно предвкушая что-то новое, но и опасаясь этого. Времени мы даром не теряли. В первую же неделю нам раздали камеры, научили загружать в них пленку и снимать. Потом нас отправили в поля – готовить пятиминутные клипы. Там-то в дело впервые вступили Дэниел с Доменикой – они сыграли отца и дочь. Наша короткометражка получила совершенно убойное название: «Встреча, или После развода». Мне нравилось снимать фильмы, нравилось каждое утро приходить в школу к восьми, гадая, какие же секреты киномастерства откроются мне сегодня. К этому моменту в моем послужном списке уже значились несколько сценариев, успешно проданных киностудиям. Для сценариста это был не особенно громкий успех, но снимать фильмы однозначно оказалось куда веселее, чем придумывать их. И Дэниел, и Доменика были очень талантливы, и благодаря им я неплохо смотрелась как режиссер. Меня стала занимать идея собственного полноценного фильма. Интересно, смогла бы я?

Первое, что требовалось, – эффектный сценарий; его я могла написать и сама. Второе – деньги, которых у меня было совсем немного. На жизнь я зарабатывала статьями в журналах, и пока мне приходилось платить за квартиру и еще пятьсот долларов в месяц за Камуфляжа, собственных средств на съемки я выделить не могла. Значит, нужно продать студии еще какой-нибудь сценарий.

Свою роль сыграло и то, что алименты от Мартина приходили нестабильно. Их величина менялась от месяца к месяцу, и я никогда точно не знала, на какую сумму могу рассчитывать. Пришлось связаться с адвокатом и посоветоваться, как сделать так, чтобы выплаты стали более регулярными.

Я едва успела рассказать адвокату все подробности моего развода, как они появились в прессе – в мельчайших деталях, даже самых неприятных. Мартин решил ответить жестко. Через представителей в газетах они с Лайзой отрицали свою вину в случившемся, открещивались от любых неблаговидных поступков. Меня изобразили сумасшедшей ревнивой женой. Целую неделю нью-йоркские газеты исходили в мою сторону ядом и ехидством. Осознавая, что мои откровения стали причиной скандала, я чувствовала себя оплеванной, сгорала со стыда. Учительница Доменики позвала меня на встречу, беспокоясь, что развернутая в прессе кампания может повредить дочери. Напуганная донельзя и сбитая с толку, я не нашла ничего лучше, чем дать деру. Разве смогла бы я когда-нибудь убедить Мартина, что рассказала о нашем разводе, не имея в виду ничего дурного? Нью-Йорк стал для меня слишком запутанным и слишком опасным. Я решила сбежать обратно в Калифорнию. Говорю «решила», хотя на самом деле это больше походило на отдергивание руки от горячей плиты. Нью-Йорк сжигал меня. Захотелось убежать «домой».

4

Вернуться в Калифорнию – это был очень решительный шаг. Пришлось отказаться от многого, на что я раньше могла рассчитывать, выкорчевать из своей жизни немало привычных вещей. В первую очередь это касалось захватывающего мира кино, открывавшегося передо мной – нью-йоркским режиссером. Во вторую очередь – мира журналов, с которыми я работала. Редакторам нравилось встречаться с авторами лицом к лицу. Наконец, недавно я начала преподавать раскрытие творческих способностей. У меня была соответствующая должность в Нью-Йоркском институте женского искусства и уже третий по счету курс благодарных студентов. Мне нравилось преподавать; кажется, это был настоящий мой талант. С моей легкой руки студенты просто расцветали. Режиссеры, давно не выпускавшие фильмов, снова начинали снимать; актеры – играть; писатели – писать; художники – рисовать.

Примерно в то же самое время я закончила сценарий для Джона Войта. Отослала, получила восторженный ответный телефонный звонок от его делового партнера, а дальше – тишина. Я понятия не имела, с чем это связано. Может, говорила я себе, стоит поехать в Калифорнию, чтобы самой все узнать? Поэтому, а еще в поисках безопасности, которая, как мне представлялось, ждала меня в Калифорнии, я села на самолет. Официально это была деловая поездка, а на самом деле «разведка».

«Пожалуйста, Господи, дай мне знать Твою волю обо мне и дай мне силы исполнить ее», – молилась я, пока самолет пересекал страну с запада на восток. Я думала, что эти слова – о сценарии, что написан мной для Войта. Верила, что смогу как-то исправить ситуацию, разобраться со всем – там, в Лос-Анджелесе. Где-то над Чикаго я поняла, что на мою молитву ответили – но вовсе не так, как я ожидала. Я молилась о знании Божественной воли для меня и о силах воплотить ее в жизнь, а услышала, ясно и отчетливо: «Езжай в Нью-Мексико». Повторила молитву, и Вселенная повторила свой ответ. Штат Нью-Мексико тогда еще не считался модным и крутым. Мы летели над ним, и я ловила себя на мысли: «Езжай в Нью-Мексико? Да это безумие!»

Впрочем, дальше произошло нечто еще более безумное. Приземлившись в Калифорнии, я поговорила со своей лучшей подругой, Джулианной Маккарти, об указании насчет Нью-Мексико. Вместо того чтобы вместе со мной усомниться в правильности полученного приказа, Джулианна отнеслась к нему весьма серьезно.

– Вот тебе тысяча долларов, – заявила она. – Езжай в Нью-Мексико.

Я пыталась связаться с Джоном Войтом по телефону, но мои звонки оставались без ответа. Можно было и дальше просиживать штаны в Лос-Анджелесе, а можно было последовать полученному указанию и рвануть в Нью-Мексико. Я решила ехать; но еще до этого у меня состоялись два совместных обеда: один – с кинооператором Ласло Ковачем, а второй – с Кристофером Холденфилдом, автором Rolling Stone. «Поезжай в Нью-Мексико!» – чуть ли не в унисон посоветовали они мне и даже дали имена и номера людей, которые могли мне помочь. А еще посоветовали: что бы я ни делала, ни в коем случае не упустить возможность проехать по шоссе из Санта-Фе в Таос.

Попытки добраться-таки до Джона Войта сводили меня с ума; я чувствовала себя настолько беспомощной и свихнувшейся, как может себя чувствовать только голливудский сценарист. Поэтому купила билет и улетела в Альбукерке. Он оказался ничем не примечательным городком, отчасти напоминающим дальние районы долины Сан-Фернандо. Не особо впечатлившись, я поехала в Санта-Фе. Там было получше, даже красиво, но все-таки «не мое». Меня снедали беспокойство и раздражение. Путешествие в Нью-Мексико превращалось в погоню за призраками. Я снова помолилась в поисках напутствия и получила его: «Поезжай по шоссе в Таос». Что ж, поступим как сказано.

На арендованном автомобиле я отправилась на север, из Санта-Фе к Эспаньоле. Не прошло и пятнадцати минут, как местность вокруг резко похорошела – и стала намного прекрасней, чем можно было представить. «Я дома, – мелькнуло в голове. А потом я подумала: – Что значит – ты дома? Ты живешь в Нью-Йорке, в Гринвич-Виллидж, на Джейн-стрит». Но так ли это на самом деле? Вокруг, куда хватало глаз, тянулись покрытые кедрачом холмы. Вдалеке маячили снежные вершины. Зачарованная этой картиной, я медленно доехала до Таоса. Очутившись там, позвонила приятелю Крису Холденфилду.

– Не знаете, не сдается ли здесь какой-нибудь дом? – спросила я. Об одном он как раз знал. Маленький кирпичный домик с двумя комнатами, в самом конце длинной грунтовки. Для меня это звучало почти как «рай». Мой собственный маленький мир в самой глуши. В тот же день я его арендовала и улетела обратно в Нью-Йорк – забрать Доменику и сдать в субаренду свою квартиру в Виллидж.

Когда Доменика вспоминает наш первый приезд в Таос, она не выглядит счастливой. Она вспоминает, как скучала по отцу и бабушке с дедушкой – раньше-то мы виделись с ними раз в неделю, а то и чаще. Привыкшая к роли обожаемой внучки, к шумным многолюдным улицам и витринам магазинов, полным всяческих сокровищ, Доменика вдруг оказалась посреди полей полыни и шалфея – и все потому, что ее мать переживала личностный кризис.

– Я хочу домой, – умоляла дочь.

– Мы тут совсем ненадолго, – отвечала я.

Каждое утро, едва солнце показывалось на востоке, над вершиной горы Таос, я садилась за письменный стол и начинала стучать по клавишам. Я не работала над чем-то конкретным – писала просто ради творчества, три страницы в день, чтобы не терять сноровки. И почти каждое утро чувствовала себя раздражительной и недовольной. Уж коли на то пошло, я, как и Доменика, понятия не имела, что забыла тут, в Таосе. И все же, молясь, неизменно слышала: «Оставайся и пиши». Я оставалась и писала.

Мы пробыли в Таосе всю осень – чудесную, восхитительную осень. Осины стояли почти золотые. Тополя – цвета шафрана. Непривычному глазу могло бы показаться, что горы пышут пламенем. Однажды утром, когда я, как обычно, писала, на странице нежданно-негаданно возникла героиня по имени Джонни. А дальше, слово за слово, я вдруг принялась придумывать целый роман. Три ежедневные страницы «потока сознания», привели меня к новому повороту в карьере. Я продолжала писать каждый день: сначала – три обычные страницы (я называла их «утренними»), а потом – еще три страницы романа. К тому времени, как на смену осени должна была прийти зима, у меня был готов первый черновой вариант. А наш дом, как оказалось, совершенно не был предназначен для зимы – он продувался всеми ветрами и еле удерживал тепло.

– Пожалуйста, давай поедем домой, – просила Доменика. На этот раз я согласилась.

Вернувшись в Нью-Йорк, я поняла, что не могу чувствовать себя здесь в безопасности или «дома», как рассчитывала. В нашем доме на Джейн-стрит поселился новый, очень неприятный сосед – наркодилер, живший прямо над нами. Квартирная хозяйка пила запоем, и весь дом пропах тухлым мясом. Нужно было искать новое место. Должно быть, Господь очень внимательно прислушивался ко мне, потому что я почти сразу нашла просторный лофт в нескольких кварталах от Джейн-стрит. Туда, на Тринадцатую западную улицу, 317 мы переезжали морозным зимним днем, и я не могла отделаться от ощущения, что попала в какой-то роман Диккенса. И дело было не только в холоде. Мы с Доменикой оказались «на мели». За статьи в журналах никак не могли заплатить. Алименты по-прежнему приходили нерегулярно. Поездка в Таос была моей прихотью, на которую я не поскупилась, – и, среди всего прочего, проблемы с деньгами стоили нам Камуфляжа. Я уже не могла позволить себе оплачивать его содержание, и моя подруга Трейси с грустью выставила его на аукцион.

– Что мне теперь делать? – спрашивала я Джерарда, с которым мы дружили с семнадцати лет.

– Одолжишь у меня две с половиной штуки и наладишь жизнь. У тебя просто проблемы с наличностью. Как только тебе заплатят – все устаканится.

– Ох, Джерард, ты правда так думаешь? Вчера вечером мы с Доменикой вытрясли копилку, чтобы купить холодной кунжутной лапши. Хорошо хоть, нам хватило.

– Ну, кунжутная лапша – это здорово, – весело отозвался Джерард. – И у вас тоже все будет здорово.

И вот, с поддержкой Джерарда, я решила дать Нью-Йорку еще одну попытку. Вернулась к писательству и преподаванию. Журналы, которые были должны мне, всё выплатили, и мы снова стали бросать мелочь в копилку, а не трясти ее. Увы, наша временная бедность все-таки оставила в душе Доменики свой след.

– Мама, – порой спрашивала она, – а мы снова будем собирать всю мелочь, чтобы покушать, да?

– Надеюсь, нет, – отвечала я.

То же самое я говорила себе, хватаясь за любые творческие задания и прикидывая, получится ли как-то увеличить гонорары за преподавание. Журнал Ladies’ Home платил больше, чем Mademoiselle, но был менее престижен. Я справлялась, писала статьи, адресованные элегантным молодым женщинам, разговаривая с ними об их мечтах и страхах. До своего развода я и сама мечтала о том же, что и они; теперь же я старалась быть хорошей матерью и переживала, что Доменика страдает из-за того, что родители не живут вместе.

Каждые выходные я везла дочь через весь город к бабушке и дедушке – они переехали из Маленькой Италии на угол Второй авеню и Двадцатой улицы. Швейцар в их доме знал Доменику по имени и присматривал за машиной, пока я торопливо поднималась в лифте на нужный этаж.

– Ну приве-е-ет! – весело напевала бабушка, увлекая Доменику в свое волшебное царство, полное очаровательных запахов и вкусов. Каждую неделю бабушка Скорсезе готовила какое-нибудь особое блюдо специально к нашему визиту. Дочь возвращалась домой с набитым желудком и только и говорила, что о равиоли и канноли. В ее речи то и дело проскальзывало «А бабушка сказала», и она болтала куда счастливее и быстрее, чем обычно. Дедушка Скорсезе был более строг, но он тоже души во внучке не чаял. Доменика бесстрашно забиралась к нему на колени, и вся его суровость немедленно исчезала.

Мартин тоже переехал, как и родители. Он обменял свои роскошные апартаменты в Мидтауне на более модную и уютную берлогу в Трайбеке. Его обиталище снова оказалось в пределах недолгой пешей прогулки от нас с Доменикой, и это было и хорошо, и плохо одновременно. Дочь не чувствовала в этом никакой проблемы, папочка для нее всегда оставался папочкой. Для меня Мартин был бывшим мужем и человеком, который бросил меня. Невозможно было игнорировать притяжение к нему, которое разгоралось каждый раз, когда я привозила Доменику.

– Ты с ним встречаешься? – спрашивала любопытная Доменика. Ответом было одновременно и да, и нет. Каждую неделю я дождаться не могла, когда поеду к Мартину, и всеми силами старалась остаться подольше. Каждую неделю я напоминала себе, что эта встреча – с Доменикой, а не со мной, и уж тем более это не означает никакого примирения между нами. В один из приездов я обнаружила, что ванная увешана кружевным бельем. Нет, Мартин явно не чах на корню – да и я тоже, если забыть про зуд воспоминаний, который меня мучил.

Благодаря папиной поддержке я снова поступила в киношколу. На этот раз мы снимали пятнадцатиминутные короткометражки, и в моей снова играли Доменика и Дэниел Риджен, а еще – прекрасная молодая актриса по имени Мэри Белл. Доменике пришлось выразить в фильме все запутанные и противоречивые эмоции, которые вызывал в ней развод родителей. Ей надо было вытворять то, чего она никогда не делала в реальной жизни, – сквернословить, запираться в ванной, чтобы выкурить сигарету, устраивать в квартире небольшой пожар. Снятый при весьма ограниченном бюджете, фильм получился ярким и вызывающим мощное сопереживание у зрителей. Дочь сыграла так хорошо, что я начала подозревать: моя Доменика – прирожденная актриса. Студенты-однокурсники стали просить меня о разрешении позвать ее в свои фильмы. Встроившись в мир независимого кино и небродвейского театра, сжившись с собственными творческими надеждами и мечтами, мы стали понемногу преуспевать – и тут раздался звонок от Мартина.

– Я чувствую, что должен тебе кое-что сказать, – заявил он. – Я тут кое с кем познакомился. Та, с кем я познакомился, говорит, что ты распространяешь обо мне слухи. Ты разговариваешь с другими алкоголиками о моей личной жизни.

Он говорил, а я чувствовала, как мой мир летит в тартарары. В голове всплыло воспоминание о кружевном белье в ванной Мартина. Значит, это была та самая «кое-кто». Может, ей и приходит в голову рыться в чужом грязном белье – но только не мне. Судя по тону Мартина, он был уверен, что я болтаю о нем со всеми подряд, а я ничем не могла доказать обратное.

– Я всегда обсуждала с другими алкоголиками только то, что мне нужно было обсудить, чтобы оставаться трезвой, – наконец выдавила я.

Что ж, мы оказались в тупике. Мартин и его новая девушка, которая скоро станет невестой, против меня и моих «алкоголиков». Как мне бороться со сплетнями? Я не смогу опровергнуть то, что Мартину напели в уши, и не смогу поставить его выше, чем своих «друзей по трезвости», – иначе все мои усилия пойдут прахом. Значит, мне нужно выбрать между Мартином и трезвостью. Бездна размером с Большой каньон разверзлась между нами. Одна только мысль об отказе от общения с «антиалкогольной компанией», заставляла меня чувствовать себя на краю пропасти. Мартин или трезвость? Я выбрала трезвость. Мне были просто необходимы разговоры с другими бывшими алкоголиками.

Если Мартин опасался моей откровенности с алкоголиками, представлявшими совершенно чуждую ему культуру, то я теперь ощущала Нью-Йорк как небезопасный город с чуждой мне культурой. Этот город был городом Мартина. Или, скорее, Мартина и Лайзы. Нью-Йорк был для меня слишком сложным и пугающим. Здешние газеты смешивали меня с грязью – и причиной тому была я сама, нанявшая адвоката для решения дела, которое казалось обычным и совершенно нейтральным. Теперь ясно: я просто не понимала царящих в Нью-Йорке правил игры. Я вообще не была игроком. Я неудачница. Во всяком случае, ощущала я себя именно так.

К трезвости я пришла в Лос-Анджелесе, и, когда мои убеждения попытались поколебать, в Лос-Анджелес я и вернулась. Поступая так, я бросала едва начавшуюся карьеру драматурга. Ставила крест на съемках короткометражек. Точно так же, как я не могла между Мартином и трезвостью выбрать Мартина, я не могла поставить и свою карьеру выше трезвости. Мне хотелось «домой». Под «домом», как казалось, я понимала Лос-Анджелес.

Заявить Доменике: «Знаешь, я снова потеряла твоего папу. И на этот раз я правда, серьезно, на самом деле его потеряла», – я не могла и вместо этого сказала другое: «Калифорния тебе понравится. Там будет двор, где смогут гулять Калла Лили, твоя собака, и Тучка, твоя кошка. Мы будем выращивать лимоны и авокадо. Там повсюду будут цветы. Мы станем жить рядом с Дорис и Билли и ездить кататься верхом в Гриффит-парк».

Поскольку я никогда не позволяла себе честно признаться родителям Мартина, что воссоединение с их сыном было моей мечтой, я не могла прийти и заявить: «Знаете, все дело в той его новой зловредной подружке». Нет, если кто и был зловредным человеком в их глазах, – так это я, признавшаяся в своем алкоголизме. Давным-давно я как-то сказала бабушке Скорсезе: «Не хочу, чтобы вы переживали. Я смогу вырастить Доменику и не сорваться в пьянство», – но попытка успокоить ее оказалась неубедительной и лишь разожгла ненужные сомнения. А теперь эти сомнения возникли вновь, еще крепче пустили корни в душах старших Скорсезе. Уже вторично я забирала у них любимую внучку и увозила ее за тысячи миль. Мое решение ни с кем не обсуждалось. Никто не предложил мне остаться. Жалея, что теряют еженедельные встречи с Доменикой, родители Мартина наверняка втайне радовались, что я окажусь далеко, на безопасном расстоянии от их сына.

И вот, упаковав вещи – включая собаку, кошку и игрушечных лошадок, – мы с Доменикой отправились на запад. Сначала заехали в Чикаго, чтобы провести какое-то время с моими родными – семья все еще не оправилась после маминой смерти, близкие искали новый способ жить в осиротевшем мире. Братьям и сестрам я объяснила, что хочу и дальше оставаться трезвой и что, как мне кажется, лучший вариант для этого – вернуться в Лос-Анджелес. Двое из них, кстати, тоже были бывшими алкоголиками, как и я, и движущие мной мотивы были им абсолютно понятны. Никто не сказал: «Мы же остаемся трезвыми здесь, в Чикаго. Ты тоже сможешь – возвращайся к нам, побудь с родными». Нет, вместо этого мне лишь пожелали удачи, понимая, насколько важно для моих целей общение с «наставниками по трезвости» в Лос-Анджелесе.

Верная данному дочери обещанию, я подыскала для нас дом с большим двором в Западном Голливуде. Рядом с бунгало в испанском стиле росли несколько небольших лимонных деревьев и высокое авокадо. Наш новый дом стоял всего в нескольких минутах ходьбы от новой школы дочери, Начальной школы Западного Голливуда, а до рынка на Третьей улице, где мы пили капучино и развлекались, – совсем недолго на машине. И кстати, я заметила, что очень хочу именно развлечений. После Нью-Йорка Лос-Анджелес казался мне совсем ручным. Дни здесь тянулись длинные и практически пустые – ничем не отличающиеся один от другого. Я занималась тем же, чем всегда, – творчеством. Фред Мильштейн, мой киноагент с Восточного побережья, тоже переехал вслед за мной в Лос-Анджелес и как-то поинтересовался:

– Не хотела бы ты писать для «Полиции Майами»?

Работа! Зарплата! Финансовая стабильность! Может, я и не такая уж невезучая, в самом деле? Ну конечно, я была бы счастлива работать с «Полицией Майами», ответила я Фреду. И хотя изо всех сил старалась казаться спокойной, знающей себе цену, внутри меня распирало от восторга. Сериал «Полиция Майами: Отдел нравов» был невероятно популярен. Его смотрели все. Писать для них – большая удача. Один из тамошних директоров, Майкл Манн, специально приехал искать хороших сценаристов. Я оказалась одной из шести, получивших приглашение написать для него какой-нибудь материал. Подумав, я предложила очень мрачную тему – инцест. Моей идее дали зеленый свет.

Пусть дни за пишущей машинкой были наполнены мраком, сам Лос-Анджелес в это время был залит солнцем. Прошло совсем немного времени, и мы с Доменикой, не удержавшись, отправились в Конный центр Лос-Анджелеса, где с радостью возились с довольно злобным маленьким уэльским пони по кличке Мелоди и добродушным англо-тракеном Гэтсби. Оба, и лошадь, и пони, были замечательной масти – серые в яблоках. У меня есть фотография, на которой Доменика держит за поводья их обоих и выглядит при этом нереально счастливой.

Я блондинка с длинными волнистыми волосами, дочь же уродилась с темно-каштановой прямой гривой. Посовещавшись, мы решили попробовать все-таки придать Доменике сходство со мной, раз она моя дочь, и сделать ей перманентную завивку. Получившиеся кудряшки обрамили ее лицо, словно у девочки-африканки, и от них разило химией. Пришлось несколько раз вымыть ей голову дорогим шампунем, чтобы избавиться от запаха и хоть немного выпрямить курчавость. Впрочем, из тех времен Доменика куда лучше помнит не войну с волосами, а мою внезапно открывшуюся любовь к кесадилье и стир-фраю. Мы ели их каждый вечер в самых разных вариациях. После богатства и разнообразия нью-йоркской кухни столь бедное меню немного разочаровывало. Еда казалась мягкой и безвкусной – впрочем, как и сама Калифорния. Мы изо всех сил старались сосредоточиться на том, что хорошего приобрели, оказавшись в этом краю, а не на том, что потеряли.

На заднем дворе, под ветвями авокадо, Доменика устраивала прыжковые тренировки для своей белой пуделихи, Каллы Лили. В этой собаке таился настоящий талант цирковой артистки – с таким энтузиазмом она преодолевала барьер за барьером. И дочь прыгала вместе с любимицей, пока, неудачно приземлившись, не вывихнула лодыжку. Доменика вспоминает иногда, как, хромая, приходила со мной на встречи по поводу новых сценариев – с Дэрил Ханной и другими звездами кино. А я помню ее совершенно поразительные комментарии.

– В обычной жизни своих парней за это не убивают, – замечала она, сразу верно определяя главный недостаток сценария.

Чем больше калифорнийские дни разворачивались перед нами своей синевой и золотом, тем все более отдаленным миром представлялся Нью-Йорк. Он оказался еще дальше, когда я познакомилась с харизматичным, увлеченным своим делом режиссером, и он предложил мне жить месте. Мои былые катастрофы в личной жизни его совершенно не пугали – за плечами у нового знакомого осталось уже четыре неудачных брака, и в сердечных делах он был настоящим бесстрашным ветераном. Энтузиазм этого человека очаровал меня. Мы стали встречаться. Потом мне позвонили из Денвер-центра и сообщили, что моя пьеса «Публичные жизни» выбрана для месячного воркшопа. Смогу ли я приехать к ним?

А разве я могла не приехать? Ведь мою пьесу выбрали среди шести сотен других произведений! Мой новый мужчина принял мой выбор. В конце концов, карьера заботила нас обоих. Моя сестра Конни предложила, чтобы этот месяц, пока я буду занята, Доменика пожила в гостях у нее и ее мужа Алана, на их идиллической «Маленькой красной ферме» в окрестностях Либертивилля. Уезжала я из Лос-Анджелеса со спокойным сердцем. Оказалось – и довольно скоро, – что я не особо тоскую по новому парню. В душу закралось неприятное подозрение, что я специально ищу себе «второго Мартина» и, видимо, считаю, что можно отыскать его среди кинорежиссеров, голливудских постановщиков.

Дни в Денвер-центре выдались длинными и выматывающими. На репетиции у нас было три недели, затем еще две давалось на окончательную отладку пьесы, и потом ее показывали публике. Познакомившись с актрисой, выбранной на главную роль, я нутром ощутила беспокойство, и оно оправдалось: вскоре эта девушка уволилась, бросив не только мою пьесу, но и роль в постановке «Роспись церквей» – она, в отличие от «Публичных жизней», уже входила в постоянный репертуар. Поступок актрисы потряс руководителей Денвер-центра. Они никак не могли подобрать слов, чтобы извиниться за такой провал с постановкой моей пьесы. И переживали: найдется ли та, кто идеально справится с главной ролью? Да, она нашлась! Актриса по имени Джулианна Маккарти. Светлые почти до белизны волосы, льдисто-голубые глаза – она идеально вписывалась в образ королевы кельтов. В конце концов, я и писала пьесу, держа перед глазами именно ее. До сих пор Денвер-центр как-то не обращал на Джулианну внимания, зато теперь, наконец разглядев, сразу же предложил занять вакантное место и в «Росписи церквей». На роль главного героя, в пару к Джулианне, выбрали известного театрального режиссера Лэйрда Уильямсона, – и этот выбор принес мне много радости. Лысый и вечно полный энергии, он идеально подошел Джулианне; между ними сразу же вспыхнула «химия». Спектакль прошел замечательно.

Но у меня все-таки было из-за чего переживать: ночные телефонные звонки. Внешне всячески поддерживающий меня и приветствующий женскую независимость, на деле мой теперешний мужчина разговаривал как брошенный сиротка. Он знал, конечно, что мне еще какое-то время нужно побыть в Денвере, но все-таки…

– А как же мы с тобой?

Однако было ли там то самое «мы», мучилась я. В конце концов взвалила всю вину за его переживания на себя, решив, что все дело – в моей холодности и боязни отношений. «Не веди себя так, Джулия!» – рычала я себе – и упорно продолжала игнорировать любые «тревожные звоночки». Нет, мой парень не из тех, кто требует к себе повышенного внимания, – так я себя убеждала. Он просто страстный и ревнивый, а я к такому не привыкла. Что ж, раз я снулая рыба, надо как следует отогреться – возле него. Он не мог дождаться, когда я, наконец, вернусь домой.

Стараясь не обращать внимания на собственные опасения, я согласилась жить с ним в одном доме, когда прилетела обратно в Лос-Анджелес, и вскоре мы отыскали красивый особняк на обсаженной деревьями Дженези-стрит. Я собрала и упаковала вещи – свои и Доменики. Он упаковал свои. Помню, мы еще удивлялись, как наши вещи, казалось, дополняют друг друга.

И все шло хорошо до самого дня переезда. В день переезда выяснилось, что мы никак не можем согласиться, как именно расставлять мебель. Так? Или иначе? Или вообще никак? Два наших «комплекта» вещей и обстановки, что казались такими идеально «стыкующимися» на бумаге и в мыслях, на деле вступили в ужасающее противоречие. Напряжение достигло такого пика, что бедная моя дочь стала передвигаться по дому на цыпочках, опасаясь, что вот-вот гнев кого-нибудь из взрослых превратится в извержение вулкана, – и ее страх возник не на пустом месте. Доменике начали сниться кошмары. Но к счастью, через несколько недель жизнь сделала неожиданный поворот.

За долгие годы, что болели родители, я тесно сблизилась с братьями и сестрами. И хоть всегда утверждала, что обожаю всех одинаково и любимчиков у меня нет, все-таки особенно благоволила брату Кристоферу. А теперь он приглашал нас с Доменикой в Чикаго, на свою свадьбу. Втайне обрадовавшись возможности сбежать из нового, но такого несчастливого обиталища, мы с Доменикой сели на самолет и улетели ко мне на родину. По приезде нас встретили плохими новостями: невеста брата бросила его за три дня до свадьбы. Настоящая семейная катастрофа! Кристофер принял все близко к сердцу, он был в смятении. Да уж, в моей семье никто не умел относиться к жизни легкомысленно. Я позвонила в Лос-Анджелес.

– Я нужна здесь, в Чикаго, – сообщила я своему мужчине. – Придется остаться тут на какое-то время.

– На какое именно? – голос звучал недовольно.

– Не могу пока сказать. Ненадолго. Нужно помочь брату прийти в себя.

Кристофер еще не оправился от шока, и мы с Доменикой остались рядом с ним. Каждый день приходилось напоминать: «Кристофер, пора завтракать… Пойдем обедать… Надо поужинать…» Мы водили его по дому. Мы выслушивали его догадки о том, что в отношениях с невестой могло пойти не так, и постепенно передо мной начал вырисовываться портрет его девушки – неврастенички, хотя и обаятельной. В конце концов, у меня был опыт – на том конце провода, в Лос-Анджелесе, меня ждал собственный обаятельный неврастеник.

– Когда ты вернешься? – О нет, он что, жалуется?

– Не знаю. Пробуду тут еще несколько дней точно.

– Что-то долго. Может, поскорее прилетишь?

– Вряд ли. Я нужна брату.

А потом, внезапно, услышала:

– Ты вообще не собираешься домой, так ведь?

Да, я не собиралась домой, но в тот момент едва ли была готова это признать. Чикаго соблазнял меня яркими флагами, весело развевающимися вдоль Мичиган-авеню, и сверкающей рекой, что изгибалась среди шедевров архитектуры, словно ожерелье на плечах красавицы. Между «сеансами поддержки» брата я написала три песни с его коллегой-композитором Джимом Туллио. То сотрудничество получилось веселым, даже заводным. Я вдруг вспомнила, что мне нравится писать песни. Кроме того, стало ясно, что если я так уж хочу снимать фильмы, то можно с равным успехом заниматься этим и в Чикаго. Я могла стать «большой рыбой в маленьком пруду» – преподавать в Коламбия-колледже и пользоваться их съемочным оборудованием точно так же, как Мартин пользовался камерами Нью-Йоркского университета, когда только начинал карьеру режиссера. Наконец, можно было и писать рецензии на фильмы в одну из чикагских газет – Chicago Tribune или The Chicago Sun-Times, – в которых уже давно и успешно работали Джин Сискел и Роджер Эберт, соответственно.

Внушив себе, что это просто разведка местности, я показала в обеих газетах подборку своих публикаций, и обе сразу же предложили мне работу. Я приняла предложение Chicago Tribune, чувствуя, что с Роджером Эбертом в The Chicago Sun-Times у нас слишком часто будут пересекаться интересы. Коламбия-колледж предложил мне место на факультете – и благодаря этому у меня вдруг появилось больше работы, чем я могла реально «потянуть», более стабильный доход, чем мне было нужно, и всерьез замаячила возможность снять художественный фильм. В Лос-Анджелесе мое будущее представлялось мне как будущее киносценариста, которому едва ли когда-то выпадет шанс снимать собственные фильмы. Там я была всего лишь одной из «стремящихся» стать режиссером. В городе ангелов можно стать очень успешным сценаристом, но вообще не иметь никакого отношения к съемкам. Парадоксально, но, если я отказывалась от этой мысли, если я не хотела «походить» на режиссера, шансы действительно стать им увеличивались. И тут возникала принципиальная проблема: чего же я хочу на самом деле – казаться художником-творцом или быть им?

– Когда ты возвращаешься? Ты не планируешь приезжать, да? Ты кого-то встретила там? Да, точно, встретила! – Мой мужчина вбил себе в голову, что его бросили ради другого, а не ради карьерных перспектив и не потому, что мы просто не подходим друг другу. Как я могла так с ним поступить? Как я могла оставить его совсем одного? На меня обрушился град упреков. Проще говоря, меня сочли крысой, сбежавшей с корабля. Пришлось согласиться – ради того, чтобы обрести свободу, я была готова и не на такое оскорбление.

Чувствуя себя настоящим злодеем из собственной пьесы, я решила просто никогда не возвращаться в Лос-Анджелес. Заплатила, чтобы мои вещи упаковали и перевезли оттуда в Чикаго, – не хотелось вновь слушать заевшую пластинку своего мужчины, да и не знала я, как это разрулить вообще. Что бы я сказала ему? «Ты напомнил мне Мартина, а потом оказалось, что ты просто помешанный на контроле маньяк, а я даже не могу расставить в нашем доме свою мебель как мне надо?» Это была бы чистая правда, дойди дело до объяснений. Но я вообще не хотела никак развивать эту ситуацию.

Казалось, Чикаго предлагал мне то самое дивное новое начало, которого я ждала от Лос-Анджелеса. За половину той суммы, которую я обычно отдавала за жилье, удалось арендовать большую, светлую, пронизанную солнцем квартиру с высокими окнами, что смотрели на все четыре стороны. С моей кровати открывался вид на запад, в направлении Калифорнии. Из-за письменного стола – на север, где возвышался изящный церковный шпиль. Кухонные окна глядели на юг, в сторону Чикаго-Луп, а из гостиной можно было любоваться видом озера Мичиган. На всех окнах я повесила белые кружевные занавеси.

Обустроившись, я в очередной раз стала искать себе компанию «трезвых приятелей». Сначала я познакомилась с писателем из бывших алкоголиков, а потом с таким же фотографом. С их помощью вскоре наладились связи и с «трезвыми алкоголиками» других занятий: юристами, биржевыми брокерами, учителями. Но все это время я поддерживала контакт и с прежними калифорнийскими «товарищами по несчастью». В конце концов, именно они помогли мне избавиться от зависимости. Весьма кстати мне снова напомнили, что каждый второй алкоголик срывается после дальнего переезда, а я опять сменила место жительства. Но я твердо решила не пить больше никогда.

Трезвость, как меня учили, держится не только на отсутствии алкоголя, но и на помощи другим. Один из доступных мне способов помогать – это учить людей, и я разместила небольшое объявление, предлагающее помощь в развитии творческих способностей. Первая группа набралась быстро, и вскоре начались наши встречи – ранним вечером, в огромной гостиной моей квартиры. Я учила своих подопечных тому же, о чем старалась всегда помнить и сама: Бог – Великий Творец, и Он милостив ко всем начинающим творцам. С помощью утренних страниц и множества заданий на исследование собственных способностей мои ученики налаживали более тесный контакт с Великим Творцом. Кое-кто относился к этому скептически. Таких я просто просила попробовать, сделать попытку. Те страницы, что выходили из-под их пера, по сути были молитвами: «Вот то, что мне нравится. Вот то, что мне не нравится. Вот то, чего я хочу больше. Вот то, чего я хочу меньше». Мои ученики писали это, а Кто-то там, наверху, слушал их.

Наши занятия проходили раз в неделю, и еженедельно же я получала отчеты о прогрессе своих подопечных: у кого-то – стремительное продвижение, у кого-то – более скромное. Мои чикагские ученики были одарены талантами ничуть не меньше, чем те, кого я обучала в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе, только были чуть менее уверены в себе и чуть более упрямы. Приходилось бороться с «типичным кредо американского Среднего Запада» – «Не пытайся вылезти из собственных бриджей», – оно ощутимо мешало моим студентам проявлять инициативу. И тем не менее мы понемногу продвигались. Лишившиеся вдохновения писатели снова брались за книги. Растерявшие идеи режиссеры снова начинали снимать фильмы. Да и я сама вдруг поняла, что пишу новую пьесу – и все сильнее и настойчивее мечтаю о собственном фильме.

О Голливуде и его кинокартинах я постоянно писала для Chicago Tribune. Каждое воскресенье в разделе «Искусство» появлялись интервью с киношными знаменитостями или «размышления на тему» того или иного фильма. Меня приглашали побеседовать то с приветливым Джеймсом Гарнером, то с более взвинченной Джейн Фондой. Я разговаривала с режиссерами, вроде великого Акиры Куросавы или Мартина Ритта. Интервью становились для меня настоящими расследованиями. Каким вопросом начать разговор? О чем таком можно спросить, чтобы не повторять предыдущих интервьюеров, а если и повторять, то как задать вопрос, чтобы получить новый, не высказанный ранее ответ?

Много раз бывало такое, что знаменитый человек, у которого я брала интервью, задерживался на мне взглядом, словно что-то припоминая.

– Мы случайно не знакомы? – спросила меня как-то Сисси Спейсек.

– Знакомы, но вы знаете меня как Джулию Скорсезе, – ответила я. И не раз и не два моя связь с Мартином и кинобизнесом вообще ввергала моих собеседников в замешательство. Я узнала, что многие звезды считали «прессу» чем-то ужасным, пугающим – журналистам не доверяли, считая, что те не в состоянии верно и без подтасовок передать сказанное в беседе.

– Ну, да вы и сами знаете, – так заметил Акира Куросава, прежде чем поделиться со мной болезненными воспоминаниями о тех годах, когда он не мог нормально снимать фильмы.

Работая на Tribune, я одновременно выступала и в роли «своего» человека – по-прежнему писала сценарии и пользовалась услугами агента, – и в роли постороннего, «прессы». Иногда усидеть на двух стульях было откровенно трудно. Иногда получалось работать на два фронта, но топорно и некрасиво. С особым сожалением вспоминаю интервью с Кевином Клайном, сыгравшим тогда Гамлета – и получившим прекрасные отзывы на эту роль. Газета отправила меня в Нью-Йорк – поговорить с Клайном в его гримерке в Публичном театре.

Кевин не вошел в гримерную – ворвался туда на полной скорости. От него исходила энергия боксера, только что сошедшего с ринга после выигранного боя. Клайну нравилась работа на сцене, и едва ли не каждая его роль становилась самой лучшей – или почти самой. Я была одной из тех, кто застал эту «почти самую лучшую роль», – и, увидев Клайна, брякнула:

– Вы величайший комедийный актер Америки. Зачем вы так настойчиво беретесь за драматические роли?

Он замер на полдороге, восприняв мой вопрос как неявную критику его Гамлета. Наконец, окинув меня раздраженным взглядом, Клайн заметил:

– Так, на нормальное интервью, видимо, рассчитывать не приходится.

Он оказался прав. Мне словно вожжа под хвост попала: из головы не шло убеждение, что Клайн продается задешево и предает своих поклонников тем, что больше не позволяет себе комедийных ролей. Может, он хотя бы попробует сделать этот мир чуточку веселее? С окаменевшим лицом мне было отвечено: «Я люблю играть Гамлета». А я, как ребенок, которому вынь да положь вот именно эту конфету, умоляла его пересмотреть свое решение.

– Но вы же такой смешной. Остальным до вас как до Луны, – воодушевленно вещала я, ничуть не кривя душой.

– А я знаю, кто вы, – опасливо проговорил Клайн. – Вы – серый кардинал за спиной Мартина Скорсезе.

– Чушь. Я не настолько стара, – сыронизировала я. Понятно, что интервью закончилось на не самой веселой ноте. Годом позже, когда Клайн раскрылся в блестящей комической роли в «Рыбке по имени Ванда», я сказала себе, что, возможно, тут подействовала и моя тогдашняя бестактная пылкость.

Когда мне приходилось уезжать из города ради очередного интервью, Доменика вовсю наслаждалась вниманием моих родственников – ее обожаемых тетушек и дяди. В Чикаго жили не только мой брат Кристофер, блестящий музыкант, но и мои сестры Лорри и Пеги, талантливые рекламные копирайтеры. Обе были счастливо замужем, но очень сочувствовали моему бедственному положению матери-одиночки и с удовольствием предлагали помощь. Они полагали, что мне нужно исцеление после злополучного брака с Мартином и горели желанием забрать меня из мира славы и охотников за удачей в лоно семьи. И мне действительно нужен был старый добрый Средний Запад – такой, каким они могли мне его дать. Если б в их силах было удержать меня на хорошей, стабильной работе – брат с сестрами костьми бы легли, но сделали это. Хватит мне безумия шоу-бизнеса – так они считали.

Но именно шоу-бизнес – пожалуй, только без безумия, – я и продвигала на своих курсах сценарного мастерства в Коламбия-колледже.

– Не бойтесь писать настоящий сценарий! – воодушевляла студентов. – Наплюйте на все, что идет вразрез с вашими желаниями! Сценарий просто должен быть хорошим, а написать его в Чикаго ничуть не труднее, чем где-либо еще.

Я верила в то, чему учила. Не могла не верить. Я ведь тоже здесь, в Чикаго; и невыносимо было думать, что это место – какая-то захолустная провинциальная дыра. Нет, я хотела верить, что Чикаго – город больших возможностей, способный открыть передо мной и моей работой новые горизонты.

Коламбия-колледж располагался на Южной Мичиган-авеню, 600 – в самом дальнем, южном конце Чикаго-Луп. Чтобы добраться туда, я ехала мимо Чикагской водонапорной башни – одного из немногих зданий, выживших в огне Великого чикагского пожара, – мимо Трибьюн-тауэр и мимо знаменитого Института искусств, вход в который охраняют два огромных льва. Сколько раз мне приходилось добираться на работу темными снежными вечерами, когда с озера хлестали порывы ветра! Я оставляла машину на многоуровневой парковке в квартале от здания, где проходил мой курс, и пробиралась сквозь холод и темноту к своему классу – где меня уже ждали несколько десятков студентов.

– Пишите по три страницы в день, – наставляла я их. – Придумывайте свою историю полностью, пусть и в виде черновика, так, словно вы просто едете от океана к океану, из Нью-Йорка в Лос-Анджелес. Просто пишите не останавливаясь. Помните, что это лишь первые прикидки, и не судите себя строго. Фильм, сценарий которого вы пытаетесь создать, уже существует – вам просто нужно его написать. Представляйте это себе так, словно вам кто-то диктует, а не так, словно вы пытаетесь что-то выдумать. Просматривайте фильм снова и снова, мысленным взором. Если вы увидите его, то сможете и перенести на бумагу. Записывайте, о чем говорят ваши герои. Подслушивайте, а не придумывайте реплики за них. Если писать по три страницы в день, первый черновой вариант будет готов у вас уже через полтора месяца. Это очень, очень быстро. А когда черновик будет готов, над ним можно работать – улучшать, исправлять огрехи.

Студенты Коламбия-колледжа, надо отдать им должное, усердно тянулись к знаниям и готовы были рисковать. Лишь очень немногие отказывались писать. Три страницы в день всем казались посильной «нормой». Они требовали достаточно времени, чтобы почувствовать себя творцом, но не настолько долго, чтобы устать. Мой класс начал выдавать стабильный поток киносценариев, многие из которых вполне могли быть поставлены и здесь, в Чикаго. Это вызвало резонный вопрос: зачем умолять Голливуд работать с нами? Почему бы не взять дело в свои руки и не снять фильмы здесь?

Считая, что лучший способ чему-то научить – показать на собственном примере, я тоже взялась за написание небольшого «реализуемого» сценария. Нужно было придумать историю, которая не требует разнообразия мест действия и множества актеров. Оказалось, что придумать такой фильм – удивительно легко. Оказалось, что в Чикаго море отличных актеров. И отличный оператор вскоре тоже нашелся – прямо там же, в колледже, – Чип Нуссбаум. Моя уверенность, что можно снять полноценный фильм здесь, в Чикаго, передалась и ему, и он загорелся этой идеей.

– Я буду трудиться бесплатно, чисто ради опыта, – заявил мне Чип. Надо сказать, что он работал под руководством своего наставника, семидесятилетнего Джека Уайтхеда, который когда-то входил во вторую съемочную группу у Альфреда Хичкока. – Ну что, вперед! Давайте сделаем это! – скомандовал Чип, собрав команду из своих лучших учеников. Они тоже собирались работать бесплатно. – Сделайте это ради опыта, – призывал Нуссбаум своих подопечных. – Сделайте, чтобы доказать: фильм в Чикаго – это реально!

Одна из моих студенток, ученица творческих курсов и режиссер Пэм Мур вызвалась спродюсировать будущую картину. С помощью кастинг-директора Джейн Олдермен отыскалась целая толпа талантливых актеров. Доменике я предложила главную роль – юной сиротки, а наш хороший друг Дэн Риджен согласился изображать ее недавно умершего отца – поселившееся в театре привидение. Дэн привез на съемки свою новую жену, актрису Лауру Маргулис.

Мы с Пэм и Чипом планировали снять «Волю Бога» настолько быстро, насколько это вообще возможно, во время летних каникул в Коламбия-колледже. Чтобы купить кинопленку – в то время 16-миллиметровая цветная пленка на десятиминутный фрагмент стоила семьдесят восемь долларов, – мы пустили в дело чек, полученный мной от «Полиции Майами». Что же касается редактирования и монтажа, то тут приходилось полагаться на щедрость друзей и финансовую поддержку моего отца.

Впрочем, поддержку нам оказывали не только финансовую. Сестра Джулия Клэр разрешила нам снять первый, центральный фрагмент фильма в интерьерах монастыря. Кроме того, здесь нас заверили, что будут молиться за успех нашего предприятия – что было вовсе не лишним. В нашем фильме Бог являлся всем в виде привлекательной рыжеволосой женщины-гольфистки, и монахиням, кажется, эта идея понравилась.

Меня предупреждали, что хорошее питание – это то, что отличает счастливую съемочную группу от несчастной. Денег на еду у нас уже не оставалось, и потому мы с Пэм взвалили на себя, кроме прочих, еще и эту обязанность – готовить на всех. Режиссеры-мужчины нередко сравнивают съемки фильма с военными действиями. Мне же все происходящее больше напоминало вечный День благодарения, который все длится, длится и никак не может закончиться.

Учитывая нашу наивность и отсутствие опыта, все прошло на удивление гладко. Мы отсняли сцены на поле для гольфа и на кладбище. Мы закончили эпизод с героями, стоящими на обрыве над озером, на высоте десятого этажа – а все для того, чтобы снять «близкие небеса». Притворяясь, что ничего ровным счетом не происходит, наши актеры замерли, похожие на горгулий средневековых храмов, почти на краю карниза. Вниз они не смотрели, за исключением случаев, когда того требовала мизансцена. Меня до сих пор восхищает выдержка пожилой актрисы Мардж Коттлиски, которая играла нашего Бога. Там, на узком и коварном выступе в «небесах», она спокойно «осматривала» свое «царство».

– Неужели вам не было страшно? – изумлялась я.

– Было. Оттого-то актерская игра так и называется, что изображаешь не свои эмоции.

С начала съемок прошел двадцать один день, и вот уже пленка отснята и уложена в футляры. Все прошло великолепно. Операторская работа Чипа была выше всяких похвал – она чем-то напоминала старые «техниколорные» фильмы, что вызывало в памяти мысли о его наставнике, Джеке Уайтхеде. Закончив съемки, мы позволили себе перевести дыхание – отдохнуть пару недель, прежде чем приступать к монтажу. И именно во время этого отдыха произошло то, чего никто не мог предвидеть, – катушки с записанным звуком кто-то украл.

Кто-то украл? Да, все было именно так. Наш звукорежиссер, молодой, талантливый студент, оставил катушки в машине, на виду, и кто-то, видимо, умудрился их оттуда умыкнуть. Получилась та еще история! Ни Чип, ни Пэм, ни я никак не могли поверить в произошедшее. Казалось более вероятным, что наш звукорежиссер сам случайно повредил записи и не желал в этом признаваться, но он упорно придерживался версии с кражей. Все усугублялось тем, что по горячим следам ничего найти уже было нельзя – катушки пропали сразу после окончания съемок, и студент ждал две недели, пока мы вернемся с отдыха, чтобы все рассказать.

Кому могли понадобиться магнитофонные ленты? Я позвонила в полицию. Меня выслушали, но дали понять, что у них есть дела поважнее, чем мои пропавшие аудиозаписи. Я даже обыскала мусорные контейнеры возле студенческого общежития – и в одном из них, практически пустом, действительно нашла несколько бобин с пленкой, но то были не наши.

Что теперь делать? Я вложила в съемки все свои сбережения и немало времени и таланта других людей. Друзья предложили переснять фильм, но средств на это у нас уже не имелось. Сама мысль о пересъемке была мучительной. Надо было искать другое решение.

Я отсмотрела снятые сцены – немые, без звука. Игра актеров завораживала. Глядя на экран, я мысленно прокручивала в голове все диалоги. В конце концов, я ведь сама написала сценарий, сама все срежиссировала и знала, что получилось хорошо – настолько хорошо, подумалось вдруг, что можно, наверное, смонтировать фильм как есть, а озвучить его уже потом, позже. В Европе вон многие фильмы идут с дублированным звуком, а не с оригинальным. Если получится отредактировать, смонтировать и озвучить картину, можно заявить ее для проката в Европе или на какой-нибудь фестиваль. Все лучше, чем ничего.

Изначально я решила отдать снятый материал в работу талантливому режиссеру-документалисту, который вызвался помочь мне с монтажом. Он тоже преподавал в Коламбия-колледже и тоже рвался поработать с художественным фильмом. Чередуя наш фильм со своими заданиями по документалистике, он трудился медленно и вдумчиво. Я вся извелась, не в силах дождаться, когда смогу увидеть результат столь скрупулезной работы, – но, когда наконец увидела, поняла, что монтаж документального кино и монтаж комедии все-таки требуют разных навыков, а может даже, и иной восприимчивости. Пришлось браться за редактирование самой. Водрузив в маленькой комнатке в восточном конце своей квартиры монтажный стол, я принялась за работу. Оказалось, что монтаж мне очень даже нравится. Точь-в-точь как при написании книги: выбор фраз, выбор слов, выбор сцен…

После вынужденного «отпуска» длиной в несколько месяцев, когда снимался фильм, я наконец вернулась к работе в Chicago Tribune. За время моего отсутствия состав редакции сильно изменился. Ко мне и моим умениям новые редакторы относились очень подозрительно. Как-то неожиданно оказалось, что я пересекла незримую черту – не соблюла «кредо американского Среднего Запада», «вылезла из собственных бриджей». Кто я тут теперь такая, спрашивали меня, если снимаю художественные фильмы? И кстати, нет ли здесь конфликта интересов? Писать о кино и непосредственно его делать?

Кто я тут теперь такая? Отличный вопрос. Работа в Chicago Tribune начала приносить слишком много неудобств, чтобы и дальше стараться ее сохранить, и наконец получилось так, что я оказалась в Чикаго без каких-либо регулярных контактов с Голливудом. Я по-прежнему вела творческие курсы и читала лекции в Коламбия-колледже. И отныне каждое утро, бегая в Линкольн-парке, молилась: «Дорогой Бог, пожалуйста, направь меня… Милый Господь, пожалуйста, укажи путь…»

Тем временем мой отец решил из Флориды, где он так и жил на борту своей яхты, стоящей на якоре в живописной лагуне, перебазироваться севернее, чтобы не попасть в сезон ураганов, и приехал к нам с Доменикой. Он появился у нас как раз вовремя, чтобы успеть сыграть роль священника в финальной сцене «Воли Бога». Отец был с нами и когда украли звукозаписи, и переживал вместе с нами, не зная, что делать дальше.

– Что бы ни происходило – не пей, Джулия, – говорила я себе. – Просто оставайся трезвой и занимайся монтажом фильма. Может, все-таки произойдет что-нибудь хорошее? – Хотя я даже представить не могла, что хорошее может случиться.

А хорошее действительно случилось – ибо совершенно неожиданно усилилась и углубилась моя связь с отцом. В колледже папа увлекался фотографией, и мой злополучный фильм очень интересовал его. Как и мне, ему не хотелось ставить крест на всем проекте. Если я смонтирую фильм сама и смогу раздобыть более-менее вменяемый бюджет для озвучки, отец обещал помочь мне с расходами на постпродакшн.

Наши дни теперь проходили по одной и той же схеме. Рано утром я просыпалась, писала утренние страницы и шла в свою импровизированную монтажную. Отец, просыпавшийся чуть позже, выпивал полную до краев чашку черного кофе и объявлял, что готов завтракать. Завтрак начинался с перехода через улицу, где в кафе подавали отличный омлет, сосиски и овсянку. После завтрака мы отводили Доменику в небольшую конюшню возле железнодорожных путей, и там она счастливо и безмятежно проводила весь день.

Нам удалось выкупить и перевезти из Лос-Анджелеса Мелоди, вредную маленькую уэльскую пони, которую моя дочь обожала. Мы обе надеялись, что при должном внимании, любви и уходе Мелоди в конце концов исправится и ответит на наши чувства добротой и привязанностью.

– Ерунда, – фыркнул отец, едва завидев пони.

Это просто паршивая скотина, заявил он, и чем быстрее мы от нее избавимся, тем лучше. Мелоди была родом с довольно известной фермы, занимающейся разведением пони, недалеко от города Расин в штате Висконсин. Отцу пришло в голову, что мы могли бы позвонить туда, объяснить, что с Мелоди невозможно управиться, и посмотреть, что нам предложат для решения проблемы. Он был непреклонен:

– Должны же они компенсировать ошибку селекции! В конце концов, эти люди позиционируют себя как заводчики милых домашних зверюшек, а ваша пони – не милая зверюшка, а дьявол во плоти. Рано или поздно Доменика от нее точно пострадает. Мы не можем такого допустить.

Конечно, мы не могли такого допустить. Я позвонила на ферму и объяснила, какие проблемы возникли у нас с Мелоди. Список моих жалоб был выслушан с удивлением.

– Мы всегда считали ее кроткой, как овечка, – возразила хозяйка фермы. – Что ж, привозите Мелоди обратно, посмотрим, смогу ли я предложить вам кого-то взамен. Хотя предупреждаю, что вряд ли получится.

Мы договорились, что отправим пони в Расин по Мичигану, на корабле, а сами приедем на машине.

По дороге на ферму мы с папой и Доменикой остановились посмотреть еще одну пони, которая рекламировалась как милая и послушная. Но не особо милая и не особо послушная, как оказалось. Когда я стала садиться верхом, она почувствовала мой вес у себя на спине и тут же выдала серию резких «козлов» и брыканий, еще раньше, чем я успела нормально сесть в седло. Разумеется, я слетела, грохнулась на землю, чувствуя, что в месте удара непременно вскочит синяк. По сравнению с этим зверем Мелоди казалась ангелом.

– Не очень-то она подходит моей внучке, – мягко заметил папа. Наклонился ко мне: – Ты в порядке?

Я была в порядке. Немного потрепанная, немного пострадавшая – и очень сильно обескураженная тем, что какой-то мелкой поньке удалось меня скинуть. Ну что ж, утешала я себя, это же американская пони, наполовину аппалуза, а аппалузы, вроде моего прежнего коня Камуфляжа, печально славятся своенравием. От предложения попробовать пони еще раз под седлом мы вежливо отказались.

– Знаете, я тут думала, думала… – хозяйка пони-фермы, где родилась Мелоди, вела нас наверх, на холм, к конюшне. Я еле успевала, прихрамывая, за нею. – Так получилось, что у меня за долги остался арабчик по кличке Келли. Он серый в яблоках, ему четыре года. Внешне Келли совсем как гунтер, только невысокий. Конечно, он не уэльский пони, как Мелоди, но, пожалуй, это лучшее, что мы можем предложить.

Мы беседовали, а Доменика все время старалась взобраться мне на колени. С дурным нравом Мелоди она до сих пор храбро мирилась, но как только на горизонте замаячила перспектива новой лошади, малышка пришла в восторг.

– Я люблю серых в яблоках, – возвестила она, совсем как взрослая и как настоящая всадница, которой дочка так хотела стать.

– Что ж, он прямо тут. – Хозяйка подвела нас к стойлу, где стоял, привязанный за чомбур, серый красавец. – Келли пока не особо выезжен, и мне кажется, он довольно медленный, – предупредила она. – Но хорошенький.

«Хорошенький» стало волшебным словом. Доменика подбежала к серому арабу, и тот принялся с интересом ее разглядывать, протянув бархатную мордочку и напрашиваясь на ласку.

– Привет, – прошептала дочь, очарованная дружелюбием лошади. – Привет, красавец.

Мой отец внимательно наблюдал за внучкой. Ему хотелось, чтобы этот вариант наконец-то оказался подходящим. Убедившись, что серый конь по-настоящему добр, не притворяется, папа подозвал хозяйку фермы.

– Я возвращаю вам Мелоди за него и даю еще доллар.

Купля-продажа была совершена.

Вот так, обзаведясь безопасным любимцем, с которым можно было заниматься, – конь получил новую кличку Уолтер Митти, – Доменика и проводила целые дни в конюшне в хлопотах и заботах. Я, тоже в хлопотах и заботах, проводила целые дни в монтажной, работая над фильмом. Отец обычно тихо сидел в гостиной, весь уйдя в новый роман Дика Фрэнсиса. Не забудем еще про белого пуделя и белую же ангорскую кошку Доменики, а также про угольно-черного папиного скотч-терьера Блу – вот и получается наше тогдашнее необычное, но очень счастливое семейство.

Радостно, с головой уйдя в редактирование фильма, я не могла позволить себе сомневаться в том, что делаю. Но сомнения нет-нет да возникали на краешке сознания. Что я вообще забыла в Чикаго? Теперь, когда я больше не работала на Chicago Tribune, больше не писала о мире кино, внезапно оказалось, что город поглотил меня, а сам он полностью поглощен спортом. Кинопремия «Оскар» – вот то единственное соревнование, за которым я следила не отрываясь; всякие «Щенки» и «Чикагские медведи» ничуть меня не занимали, но – увы! – даже мои родные братья и сестры оказались завзятыми спортивными болельщиками. И пока они пропадали на бейсболе, мы с Доменикой пропадали в кинотеатрах.

– Просто работай дальше, Джулия, – уговаривала я себя. Мои творческие курсы привлекали все больше желающих учиться. Мой фильм с каждым днем становился все длиннее. А я занималась самоуспокоением: – Все в порядке. Живи потихоньку, день за днем.

И так, потихоньку, день за днем, я научилась читать по губам. Разглядывая кадры собственного фильма на экране, я мысленно смаковала истории о великих старых комедийных режиссерах, которые, как говорят, специально монтировали свои картины без голоса – чтобы сосредоточиться на кадрах, а не на звуке. Я и по сей день не знаю, правдивы ли эти истории, но тогда они меня хорошо успокаивали. Почти все исполнители ролей в моем фильме были театральными актерами, и потому старались максимально следовать написанному мной сценарию – как это было бы в случае с пьесой. Импровизации случались весьма редко, а потому по мере работы я автоматически стала расшифровывать и реплики героев, опираясь на сценарий.

Дожидаясь, когда я закончу монтаж, Пэм Мур делала нечто невероятно ценное – она сохраняла веру в наш проект. Может, наедине с собой она и впадала отчаяние, но для меня всегда оставалась источником оптимизма. «Конечно же», мы закончим фильм! А чтобы его закончить, Пэм заручилась поддержкой Рика и Кери Кокинов, владельцев компании, которая оказывала услуги постпродакшн – ведь нам предстояло озвучить фильм, когда монтаж будет завершен. Значит, придется снова собирать всех актеров и просить их разыгрывать те же самые сцены, только уже в звукозаписывающей студии. Там, за микрофонами, они увидят весь фильм на большом экране – и смогут точно «попасть» в изображение или даже улучшить то, что недостаточно хорошо получилось во время съемок.

С Кокинами мне повезло вдвойне: они знали, что у моего фильма очень ограниченный бюджет, и согласились предоставить студию в обмен на долю в будущей прибыли фильма, если таковая вообще будет. У меня появилось ощущение, что название для своей картины я выбрала удивительно подходящее. Тут явно не обошлось без воли Бога, раз фильм уже практически завершен, хотя денег на него у меня нет. Волей-неволей оставалось только верить, и это приносило плоды.

Чикаго – оживленный, открытый миру, увлеченный спортом город, но я начала вдруг испытывать потребность в уединении – уединении средь всего этого шума. Я стала выходить на долгие медленные пробежки вдоль берега озера или по Линкольн-парку. Бегая, я просила указать мне направление, куда двигаться дальше. Бегая, я молилась: «Пожалуйста, дай мне знать, куда идти». Чем стройнее и спортивнее становилась моя фигура, тем более ясными становились и ответы на мои молитвы – словно, улучшая свою форму, я также улучшала и свой внутренний «радиоприемник». В ежедневных утренних страницах я «посылала сигнал», а на ежедневных пробежках «получала ответ».

Порой ответ приходил ко мне в виде необычного парапсихологического явления: в какой-то момент я начинала «знать» то, о чем до сих пор не имела ни малейшего понятия. Это не сны – сны у меня всегда были яркими и живыми, – и не интуиция, которая всегда помогала мне разбираться в людях. Нет, тут было что-то другое. Ежедневно прося Господа сделать из меня «полезного» человека, я не очень была готова к тому, чтобы оказаться «ясновидцем», «медиумом» или кем-то подобным, и чувствовала, что схожу с ума. Как раз в это время Доменика выиграла свой первый конкурс детских сочинений. Знаете, о чем рассказывала ее история? О маленькой девочке, чья мама оказалась не обычной женщиной, а ведьмой. Не могу сказать, что меня это сильно порадовало.

Как бы Доменика отнеслась к тому, что ее мать действительно ведьма? Что, если странные «озарения» будут случаться со мной все чаще и чаще? Не ждет ли меня судьба городской сумасшедшей, которая бродит по набережной Венис-Бич, штат Калифорния, разодетая в фиолетовые платья с бусами? Чем больше я молилась об избавлении от «этого», тем более частыми и «точными» становились парапсихологические «приходы» и тем сильнее росло беспокойство. Я уже чувствовала себя в Чикаго не просто уединенно – изолированно. А психические «приключения» усиливали ощущение одиночества. Что же Бог со мной творил? Я боялась даже задавать этот вопрос. Я хотела быть писателем… и, может, еще режиссером. Но я точно не желала становиться ведьмой.

В моей жизни появился Барри Чеккони – мудрый, проницательный психотерапевт с отличным чувством юмора. Я ходила к нему на сессии, надеясь, что удастся таким образом избавиться от непрошеного «дара». Вместо этого мне в недвусмысленных выражениях было объявлено, что мой экстрасенсорный «дар» – на самом деле дар и что он вполне может остаться со мной навсегда. Барри предложил мне попробовать жить с этим даром, а не избавляться от него. Спросил меня:

– Неужели в вашей жизни не было людей, которые обладали бы сверхъестественными способностями и при этом оставались бы в здравом уме?

Я сразу же вспомнила о Соне Чокет, экстрасенсе и духовном учителе. Мы познакомились на мастер-классе по выявлению творческих устремлений, который она вела. Счастливо замужем, мать двоих детей, Соня казалась мне совершенно нормальной. Симпатичная брюнетка с живыми карими глазами и улыбкой, всегда готовой появиться на лице, она одевалась очень аккуратно, предпочитая свитеры и брюки. Никаких развевающихся халатов и бус, которые одним своим видом заявляли бы: «Я особенная; я не такая как все». Наоборот, если судить по внешнему виду, Соня была нормальнейшей из нормальных. Я позвонила ей с просьбой о встрече.

– Видите ли, – объяснила я, когда мы увиделись, – я боюсь, что обрела паранормальные способности.

– Они есть у всех людей, в той или иной степени, – мягко ответила Соня, – это совершенно нормально. Мы все интуитивные создания. Просто большинство из нас не дает себе труда открыться шестому чувству.

Она ободряюще улыбнулась. Встреча проходила в ее милом кабинете, сплошь уставленном книгами. Полуденное солнце било в окна настойчиво и ярко.

– В последнее время мне становятся очевидными такие вещи, о которых я и знать не знала, – продолжила я.

– Вы могли о них узнать. Просто не привыкли пользоваться теми инструментами, что дают это знание. Почему бы вам не позволить мне быть вашим учителем? Я могу объяснить и показать, как жить так, чтобы ваш дар стал частью вашей повседневности.

– Но мне страшно.

– Не стоит бояться. Экстрасенсорные способности сами по себе не влекут никаких странностей или угроз. Ну вот я кажусь странной? Или, может, пугаю вас? – Соня вопросительно изогнула бровь. На ее губах появился намек на улыбку.

– Нет. На вид вы совершенно нормальная.

– С вами будет точно так же.

Я возвращалась домой с консультации, чувствуя облегчение и легкое волнение. Если мама Доменики и в самом деле ведьма, то по крайней мере я буду доброй ведьмой, как Глинда из «Волшебника страны Оз».

Но все оказалось не так уж просто. Не успела я войти в дом и сесть за письменный стол, как услышала жесткую инструкцию или, как я это называла, «приказ к действию».

«Позвони Соне, – потребовали от меня. – Спроси ее о книге».

«О книге? О какой книге?» – мучилась я, пытаясь решить проблему с помощью рационального мышления. Соня не упоминала ни о какой книге. У меня не было ни малейшей возможности узнать, существовала ли ее книга вообще. Но «приказ к действию» был неумолим: «Позвони Соне и спроси ее о книге».

Я нехотя подчинилась. Мне не хотелось, чтобы Соня решила, будто ввязалась в бесконечные хлопоты с фальшивым экстрасенсом, которая теперь будет звонить ей по любому якобы «полученному свыше» сообщению. Но «приказам к действию» не было никакого дела до моих опасений. «Позвони ей. Позвони ей. Спроси о книге», – вновь и вновь слышала я. И позвонила.

– О книге? – выдохнула Соня. – А как вы о ней узнали?

– Понятия не имею, – честно призналась я. – Я экстрасенс, помните?

– Просто эта книга – мой самый страшный секрет, – рассмеялась Соня. – О ней почти никто не знает.

– Что ж, мне придется попросить вас поделиться этим секретом.

– Нет!

– Я хочу ее увидеть.

– Ни за что!

– Да ладно! Я же могу быть неопытным, начинающим экстрасенсом, так почему бы вам не быть начинающим писателем?

– Ну да, – неохотно ответила Соня, – это справедливо.

Оказалось, что она написала книгу, но двое «друзей», которым она дала почитать рукопись, разнесли ее в пух и прах. Один даже оказался настолько наглым, что поинтересовался: а английский вообще ее родной язык? А то ощущение, что неродной. Соня застыдилась и смутилась, да так сильно, что даже не сама привезла мне злополучную рукопись, а отправила с нею своего мужа Патрика. Так и началось наше с Соней взаимное наставничество. Я, кстати, сочла книгу хорошей – местами, быть может, грубоватой, но это же первый черновик только, разве нет?

– Я готова работать с тобой над книгой, когда ты захочешь, – сообщила я Соне.

– Ты правда думаешь, что это действительно книга? – Она боялась мне поверить.

– Да, – надеюсь, голос передал всю уверенность, что я ощущала в тот момент. Я «видела» ее книгу уже опубликованной и хорошо продающейся.

– И не похоже, будто английский для меня – неродной язык? – Соня пыталась притворяться незаинтересованной, но я слышала, что эта мысль вызывает у нее немало боли.

– Нет. Однозначно нет. Твой друг – просто злой человек.

– Ты уверена? – ее голос посветлел.

– Абсолютно.

– Думаешь, стоит попробовать еще раз?

– Да. Я думаю, что у тебя есть книга. Просто над ней нужно поработать.

Но не только Соню ждала работа – для меня у нее тоже нашлось задание. Мне было предложено «прочитать» тех моих друзей и знакомых, кто проявил интерес к появившимся у меня экстраординарным способностям, и написать им, что я о них «вижу». Открывшаяся перспектива пугала меня точно так же, как Соню пугала ее собственная книга. Но в то же время задача увлекала не на шутку. Одной из первых моих «клиенток» стала знакомая дама-редактор. Впервые спросив у мироздания «Что мне нужно знать об этой женщине?» – я получила «ответ» – сначала словами, а потом и «картинкой»: гранаты. «Гранаты? – недоверчиво переспросила я. – Она точно решит, что я псих». Но Соня учила меня не подвергать сомнению и вообще никак не оценивать парапсихологические озарения, и потому я просто написала: «Первое, что пришло в голову и что может оказаться важным, – это гранаты». Отправила мейл редактору, совершенно уверенная, что она прочитает и разочаруется окончательно. Но вместо этого в моей квартире раздался звонок.

– Не верится, что ты правда узнала про гранаты, – выдохнула моя знакомая. – В детстве я их просто обожала. Вечно таскала по карманам!

– Серьезно? – я впечатлилась не меньше нее.

– Все остальное тоже попало в точку. У тебя настоящий талант к этому, правда.

– Думаю, я предпочту все-таки остаться писательницей.

– О, ну и к литературе у тебя тоже явный талант.

Мне было приятно услышать такое признание. Недавно я написала пьесу под названием «Четыре розы», посвященную судьбам четырех женщин – пациенток центра реабилитации для алкоголиков. В театре Victory Gardens была устроена публичная читка этой пьесы. Отзывы оказались обескураживающими: Чикаго, город, воспитанный на драматургии Сэма Шепарда, искренне не понял – а где мужчины-то?

– Не давай им задеть тебя, – прошептал мне очень уважаемый мной режиссер Роберт Фоллз. – Просто это женская драматургия, а они к такой не привыкли.

Но критика задевала меня. Пьеса нравилась мне такой, какая есть, и я не видела возможности ввести в нее еще и мужскую роль. Что это было – упрямство или верность творческому замыслу? Вряд ли я тогда могла ответить. (Ответ был успешно дан спустя несколько лет, когда «Четыре розы» поставили в Лос-Анджелесе, ничего не изменив в тексте, и рецензии оказались прекрасными.) Чикаго становился все более трудным, тяжелым для моей жизни городом. Я привыкла, что меня воспринимают как писателя. В Чикаго этому мешали два обстоятельства: первое – мой пол, второе – моя трезвость. Местный околотеатральный мир представлял собой сборище пьющих без просыху мачо. Даже женщины там были брутальными и вечно пьяными. Проще говоря, я туда не вписалась.

– Не падай духом, ты напишешь книгу, и она принесет тебе большую известность, – пророчила мне Соня.

Допустим, в будущем меня действительно ждала известность, но в настоящем-то ее не было. Без стабильных гонораров от Chicago Tribune жить становилось все тяжелее. Поддержка бывшей жены, назначенная судом, давно закончилась, и теперь я зависела от алиментов Мартина на ребенка – они приходили на счет добросовестно, но не в тот момент, когда были особенно нужны. А если я хотела приобрести Доменике что-то дополнительно, приходилось просить у Мартина и дополнительного финансирования. Тут он, надо сказать, не скупился. Я же в ответ отсылала ему чеки на покупки и иногда – по особым случаям – коротенькие отчеты о тратах. Тогда мне казалось правильным, что Доменика растет, не попадая под пристальное внимание публики. Некоторое время спустя пришлось признать, что ей все равно предстоит справляться со славой – непрошеной славой детей знаменитостей. Но в тот момент я едва ли осознавала, что с «привыканием» к Чикаго у моей дочери проблем не меньше, чем у меня самой. Сверстники в школе быстро нащупали уязвимое место Доменики и поняли, как можно задеть её, ребенка, чьи родители развелись. «Твой папа живет в Нью-Йорке?» – дразнили они. Одиночество – слово, которое мне не хотелось употреблять ни по отношению к себе, ни по отношению к Доменике, но именно оно ждало нас обеих в Чикаго.

Мы с головой ушли в книги. Дочь глотала одну за другой истории о лошадях. Я читала все, что могла найти о духовном начале и о зависимости. Меня мучило беспокойство, раздражение, недовольство, и единственное, что хоть как-то помогало, – молитва. «Пожалуйста, выведи меня», – просила я Господа.

Как-то нас с Доменикой пригласили на вечеринку в дом по соседству. Там было шумно и многолюдно. Оккупировав самый дальний диван, я потягивала содовую и чувствовала себя здесь инопланетянкой – поскольку разговор вокруг шел исключительно о спорте. Внезапно появилась дочь и вцепилась в мой локоть.

– Мам, пошли. Тебе непременно надо кое с кем познакомиться!

Я последовала за Доменикой в людскую толчею неохотно, хотя и была заинтригована. Дочь остановилась возле бильярдного стола, за которым разыгрывали партию двое мужчин. Один из них поразительно походил на Фрэнсиса Скотта Фицджеральда. Другой, черноволосый привлекательный ирландец, улыбнулся и подмигнул Доменике.

– Вот с ним, – заявила моя дочь. – Его зовут Марк.

– Я Джулия, – представилась я. – Мама Доменики.

– Привет, мама Доменики. Я Марк Брайан. Сыграем?

– Я не буду.

– Скажи своей маме, что это очень плохо, – обратился Марк к Доменике. Я видела, что дочь очарована им, и даже понимала отчего. Высокий, сильный, с задорным смехом и с темными озорными глазами, он охотно, на равных разговаривал с Доменикой. И никаких одиноких девушек рядом с ним не наблюдалось.

– А мы переезжаем в новый дом! – похвасталась Доменика.

– Тогда, может, твоей маме понадобится помощь? – предложил Марк.

Этот мужчина умел добиваться своего. Если бы отказалась сыграть с ним в бильярд, он тут же стал бы уговаривать меня сыграть во что-нибудь другое, и так пока я не скажу «да». Я согласилась принять его помощь с переездом – из нашей квартиры в уютный таунхаус, – но и не предполагала, что Марк возьмет на себя всю операцию.

– Ты все делаешь не так. Тут нужен грузовик побольше. Давай я сам все разрулю, хорошо?

С Марком невозможно было спорить – он слишком очаровывал, да и, в принципе, был прав. Я наняла слишком маленький грузовик и из-за этого в конечном счете переезд мог обойтись мне гораздо дороже.

– Ну, вперед, – согласилась я. – Командуй парадом. Лучше поздно, чем никогда.

И Марк действительно занялся нашим с Доменикой переездом. Тогда-то и зародилась тенденция – пусть я еще этого не понимала, – что рядом с ним все налаживалось и начинало идти как надо. На той вечеринке Марк узнал от кого-то, что я писатель – по его словам, «настоящий».

– Ты не подумай, я помогал тебе переехать от всей души, а не чтобы попросить об ответной услуге, – начал он. – Но у меня есть несколько страничек, на которые ты, возможно, могла бы кинуть взгляд. Иногда мне говорят, что у меня неплохо получается.

– И сколько именно страничек? – я не собиралась позволять садиться себе на шею слишком плотно.

– Около сотни, – кажется, он смутился.

– Печатных? – разбирать чужой почерк совсем не хотелось.

– Печатных.

– Ладно, взгляну.

– Отлично! Я уезжаю на восток по делам, вернусь через пару недель, и мы как раз могли бы обсудить текст.

Решив все таким образом, Марк откланялся – чтобы на следующий день привезти мне стопку отпечатанных листов. А я никак не могла с комфортом обустроиться в новом трехэтажном таунхаусе. Мне не хватало солнечного света и вида, что открывался из окон прежней квартиры. Новое обиталище было более современным и более экономичным, но и более темным, и я сомневалась, что когда-нибудь привыкну к этому. Комната Доменики располагалась на втором этаже, моя – на третьем. Мы жили слишком далеко друг от друга – так мне казалось. А мои родные, наоборот, радовались нашему переезду. Таунхаус казался им признаком того, что я решила задержаться в Чикаго подольше. Как знать, вдруг стану настоящим местным жителем? Моей семье этого очень хотелось.

Я же, наоборот, чувствовала себя все более и более чуждой этому городу. В прежней квартире, с ее роскошными видами, можно было хотя бы притвориться, что мы «почти» в Лос-Анджелесе или «почти» в Нью-Йорке. Новый таунхаус стоял в самом Чикаго, старом добром Чикаго, и я понимала все отчетливее, что до этого города мне нет никакого дела. «Господи, что же я наделала?» – то и дело мелькало в голове. Чтобы отвлечься от навязчивых мыслей, я открыла пакет Марка.

Я готовилась к тому, что будет скучно. Я собиралась критиковать все и вся. Вышло совсем наоборот: мир Марка, его жизнь захватили меня едва ли не с первых страниц. Оказалось, он перепробовал множество профессий, от строителя до биржевого брокера. Ни одна ему толком не подошла. Амбициозный и очевидно энергичный человек, он описывал поиски «своего» занятия с юмором, печалью и разочарованием. На мой взгляд, Марк был прирожденным писателем с собственным естественным, вдохновляющим и даже захватывающим стилем. Он описывал свою бесшабашную холостяцкую жизнь, свои «интрижки», и я ловила себя на том, что он одновременно привлекает и отталкивает, а порой даже пугает меня. Как художник я была очарована. Как женщина, к тому же трезвая женщина, я склонна была отстраниться. Марк явно тот еще бабник, и я понимала, что рискую стать просто очередной «звездочкой на фюзеляже». Но с другой стороны, он так классно пишет…

Я позвонила в Калифорнию, другу-писателю. Попросила:

– Послушай-ка это.

И прочитала выдержки из творчества Марка.

– Кто бы это ни был, писать он умеет, – отозвался друг. – Чье творение?

– Вот в этом и загвоздка. Автор – закоренелый холостяк, настоящий ловелас, и, боюсь, если не стану держаться от него подальше, точно влюблюсь.

– Похоже, ты уже влюбилась.

– О нет!

– О да. Что ж, по крайней мере, он умеет писать.

5

Конечно, зацепили меня именно писательские способности Марка, и я прекрасно это понимала. История с Мартином, а до него – с моим школьным парнем Джоном, показала, что я влюбляюсь не во внешность, а в талант. У Марка было и то, и другое. «Не помешало бы немного приободрить его, – вертелось в голове, а следом: – Джулия, аккуратней!» Помнится, отношения с Мартином тоже начинались с размышлений, что ему не помешала бы маленькая помощь с сумбурным сценарием. Жизненный опыт показывал, что «маленькая помощь» очень быстро превращается в нечто гораздо большее, и теперь я откровенно опасалась вновь втягиваться в отношения. Кроме того, разве нам с Доменикой плохо вдвоем? Нет, нам и так хорошо! У меня были крепкая семья, стабильность и трезвость, за которую я держалась как за якорь. Ну подумаешь, немножко одиноко? Невелика плата за спокойствие.

Сам Марк был далек от спокойствия. В книге он описывал свои неоднозначные взаимоотношения с женщинами. Еще в юности он женился, потому что его подруга забеременела, но сейчас был практически разлучен со своим сыном Скоттом. Он писал ему длинные письма, которые оставались без ответа. Из-под пера Марка выходили совершенно блестящие и полные горечи описания несбывшихся надежд, воспоминания об учебе в Лиге плюща, из-за раннего отцовства так и оставшейся миражом на горизонте. Нет, Марк не хотел снова «увлекаться». Он желал оставаться вольным и свободным, а при таких внешних данных целая армия женщин охотно соглашались побыть его мисс Четверг, или мисс Пятница, или мисс Суббота. «Ты в этом не участвуешь», – жестко приказывала я самой себе. К тому же мне и так было о чем подумать – о фильме, который как раз пора было переозвучивать.

Из Нью-Йорка вернулись Дэниел с Лорой. Я собрала всех своих актеров-чикагцев, и каждый день, очень рано, мы приезжали в студию Кокинов – там фильм доводился до ума перед выходом на большой экран. Актеры вставали перед микрофонами и заново играли свои роли, реплику за репликой. В большинстве случаев их слова совпадали с теми, что были написаны в сценарии. Трудности начинались, если при съемках актер позволил себе импровизацию.

– Господи, что же я тогда сказал? – со стоном вопрошали те, кому не повезло.

Совместными усилиями мы восстанавливали реплики. За время, проведенное в монтажной, я стала профи в чтении по губам. К нашему удивлению, умничка Доменика запросто воспроизвела все, что говорила в фильме.

– На нее посмотришь – кажется, будто это совсем легко, – ныли взрослые опытные актеры.

Когда атмосфера в студии накалялась, Доменика принималась крутить «колесо» на устланном ковролином полу – и разряжала обстановку. Вся команда ежедневно уничтожала огромные запасы апельсинового сока и диетической колы, но временами раздавались предложения выпить чего-то покрепче.

– Держитесь, ребята, – уговаривала я «своих» актеров. – Скоро уже закончим.

Да, мы заканчивали фильм – восстановив в нем каждый звук, от шелеста шелкового платья до стука клюшки для гольфа. Рик Кокин одержимо добивался, чтобы все звучало идеально. Его жена Кери целиком и полностью была на стороне мужа. Продюсер Пэм Мур наполняла нашу компанию тишиной и спокойствием, нимало не волнуясь, несмотря на наши опасения – опасения, что фильм так и не выйдет в прокат.

Тем временем Марк вернулся с востока. Дела у него там пошли неважно – вновь несбывшиеся надежды, крах которых очень болезненен для такого амбициозного и целеустремленного человека. Он чувствовал себя совершенно запутавшимся, места не находил; мне это было только на руку. Для начала я решила порадовать Марка тем, что он действительно умеет писать.

– Ты уверена? – за сомнением в его голосе проступала надежда.

– Уверена, – кажется, я сказала это слегка раздраженно. Но в самом деле, достаточно того, что я взяла на себя труд и прочитала его опусы; зачем еще и убеждать в чем-то?

– Ты это не просто так сказала?

– А зачем мне говорить просто так?

– Просто однажды со мной такое уже было.

Снедаемая любопытством, я стребовала с Марка подробности. Они оказались отвратительными. В подростковом возрасте учитель литературы очень хвалил Марка и поощрял писать – но на самом деле, как выяснилось, просто хотел завлечь ученика в свою постель. Неудивительно, что сейчас Марк так подозрительно отнесся к похвале. Ему хотелось доверять моей оценке, но он сомневался в моей объективности. Я, со своей стороны, была уверена, что никогда в жизни не назвала бы графоманию хорошей литературой, – но объективна ли я, в самом деле? Марк привлекал меня, и я соблазнялась, несмотря на самые благие намерения.

– Ты сняла фильм? – спросил как-то заинтригованный и, кажется, впечатленный моими талантами Марк.

– Да. Я сняла небольшой фильм, но теперь надо придумать, как выпустить его в народ.

– Я мог бы помочь. Продавать я хорошо умею и всегда интересовался кино.

На крючок попалась не только я, но и Марк. Ему хотелось, чтобы его воспринимали всерьез, – а я именно так к нему и относилась. Он был одновременно умен и трудолюбив. Если этому мужчине чего-то и не хватает, думала я, так это точки приложения его неуемной энергии. Мне же нужно было хоть немного веселья в жизни, а Марк умел превращать будни в праздник. Иными словами, у каждого из нас было то, чего не хватало другому. Так Марк влился в нашу команду, чтобы помочь с «Волей бога». Неустанные труды Пэм наконец принесли плоды: наш фильм приняли на Международный кинофестиваль в Чикаго, а благодаря связям Марка на «Волю бога» собралась самая большая толпа зрителей за всю историю фестиваля. Мы с Доменикой отправились к Нейману Маркусу и купили себе наряды фэмили-лук (мы же все-таки мать и дочь) для торжественного открытия конкурса. Наше детище демонстрировалось на сцене «Музыкальной шкатулки» – жемчужины чикагских театров, построенной в стиле ар-деко. Она отлично подходила для показа нашей комедии в духе тридцатых годов. Лучшего места и придумать было нельзя!

Мой брат Кристофер, известный в музыкальных кругах под прозвищем Чикагский тромбон, написал для фильма идеальный саундтрек. Театр был забит поклонниками брата, а также многочисленными друзьями Марка, деловыми партнерами Пэм и четы Кокин. Но самое главное – для меня, во всяком случае, – пришел мой отец. Папа профинансировал весь постпродакшн, но отказался смотреть фильм, «пока он на самом деле не выйдет в кинотеатре». Ну вот, фильм наконец вышел.

«Воля бога» стоила нам двух лет работы и ста тысяч долларов, причем многие затраты были отсрочены – их предстояло оплатить из будущей прибыли, если она вообще появится. С таким любительским фильмом, как у нас, вряд ли стоило надеяться на американские кинофестивали или прокат в Штатах. Комедия о настроении ушедшей эпохи, к тому же уже показанная на другом фестивале, не укладывалась в требования Sundance Film Festival. Так что мы были очень довольны, когда фильм взяли в программы Мюнхенского и Лондонского кинофестивалей. «„Воля бога“ взорвала Мюнхен», – гласил заголовок в Variety. В Лондоне мы собрали приятные отзывы в духе «Джулия Кэмерон, конечно, не Ноэл Кауард, но она забавная».

В Америке прием оказался куда прохладней. В Чикаго, моем родном городе, никаких серьезных рецензий не опубликовали. В Вашингтоне наша премьера прошла в Кеннеди-центре, ее предваряла суровая рецензия в The Vashington Post, моей альма-матер, написанная молодым журналистом. Несмотря на разгромный отзыв, фильм шел при полном зале. Один из зрителей сказал мне: «Я думал, что это будет совсем не смешно! Они точно смотрели тот же фильм?» Ответом было: «Да, тот же». Я надеялась на доброжелательные рецензии в духе «наша землячка многого добилась», но не увидела ни одной – по крайней мере в печати. Из-за ледяного приема прессы я чувствовала себя униженной и отчаявшейся. Захотелось выпить.

«Милый Бог, пожалуйста, помоги мне остаться трезвой», – молила я, уже час разгуливая по Рок-Крик-парку в надежде, что здешняя флора и фауна усмирят мое эго и успокоят дух. Что-то из этого, видимо, сработало. К алкоголю меня тянуло, но пить я не стала. «В жизни должно быть нечто большее, чем блестящая карьера, – молилась я. – Пожалуйста, дай мне сколько-нибудь душевного равновесия, сколько-нибудь силы и стойкости». Мои молитвы были услышаны.

Пэм с Марком очень расстроились из-за того, как в Вашингтоне приняли наш фильм. Пэм была холодно-вежлива и молчалива. Марк рвал и метал. Он терпеть не мог проигрывать, а в этот раз ставил он на меня. Только Кокины не теряли настойчивости и решимости. Как-то утром они позвонили мне и сообщили, что нашли дистрибьютора – небольшую, но устойчиво растущую компанию Double Helix. И хотя это был не тот уровень, на который мы рассчитывали, все жутко обрадовались, что хоть кто-то захотел иметь с нами дело. Ведь столько отличных независимых фильмов вообще никогда не попадают к зрителю! Даже таких как наш. Так что это была настоящая, пусть и небольшая, победа.

– Мда, ты не Джордж Кьюкор, – заявил Мартин, посмотрев мою картину. – Но благодаря этому кино ты получишь шанс снять второй фильм. Чего действительно не хватает твоей комедии, так это великих актеров тридцатых годов, а их уже нет. Доменика – лучшее, что есть в этом фильме.

Насчет последнего я с Мартином согласилась, но мы разошлись во мнениях, что с этим делать дальше. Мне, любимой ее мамочке, Доменика представлялась художницей, творцом до мозга костей. Она обожала рисовать, писать и играть роли, и мне казалось, что дочь обязательно должна попробовать себя во всех трех сферах деятельности. Мартина же приводила в ужас мысль, что Доменика может стать актрисой. Он приглашал ее на эпизодические роли в своих фильмах, но был категорически против полноценной кинокарьеры. «Актеров-детей и так уже перебор, у многих из них нет будущего, – объяснял он свою мысль. – И они получают слишком много отказов».

Тем временем на Доменику обратило внимание уважаемое актерское агентство Geddes. Я поставила условие, что все роли дочери будут тщательно отбираться, и они начали с нею работать. Тогда я еще не вполне осознавала, насколько Мартин был прав – никакая «защита» не бывает лишней, если речь идет о ребенке-актере. К тому же я не слишком хорошо подходил на роль матери-агента. Моя стычка с Фрэнсисом Фордом Копполой стоила Доменике роли в «Нью-йоркских историях».

Привыкшая к высокопрофессиональной работе Мартина на съемочной площадке, я впала в ступор от того, как Коппола обращался с актерами. Он орал на них в громкоговоритель. Он часами заставлял их ждать. Мне это было невыносимо – и по моему лицу это ясно читалось. С настроем «а король-то голый» я, конечно, была слишком проблемной родительницей, чтобы мириться с моим присутствием на съемках. Доменика от этого пострадала – вскоре ее «попросили».

Это была катастрофа. Мартин жутко расстроился, что Доменика «потеряла лицо». Сама Доменика, выбитая из колеи, сомневалась, хочет ли вообще быть актрисой. Желая помочь дочери изжить неприятный опыт, я записала ее в знаменитую театральную школу Пивенов в Эванстоне, где преподавали талантливые брат и сестра, Джон и Джоан Кьюсак. Я надеялась, что работа в такой среде залечит ее творческие раны.

Моя собственная жизнь тем временем неслась на всех парах. Как и опасалась, я влюбилась в Марка. Чувства оказались взаимными, но для Марка это не означало, что он решил удариться в моногамию. Я могла быть его постоянной пассией, но это не исключало его «походов налево». Марк был игроком, а мне играть не хотелось.

– Я слишком стара для этого, – жаловалась я друзьям.

Мне стукнуло сорок – мы с Марком отметили мой день рождения романтическим отдыхом в отеле Raphael на побережье озера Мичиган.

– Не хочу, чтобы тебе казалось, будто твое время ушло, – сказал он мне. – У тебя все еще впереди.

Если и я, и Марк соглашались с этой идеей – очень соблазнительной идеей, надо сказать, – то можно было кутить и дальше, ведь мы еще так молоды и жизнерадостны! В то же время мы уже не зеленые юнцы и способны к насыщенной, продуктивной работе. Я верила, что Марк талантлив, и ничтоже сумняшеся предложила ему прийти на мои занятия по развитию творческих способностей – вдруг это вернет его к писательству?

Вопреки собственным убеждениям, Марк согласился. У него за плечами уже была аспирантура в Северо-Западном университете, и после нее мой курс поначалу показался ему безделушкой. В классе собрались самые разные люди, многие – не менее талантливые и способные, чем Марк. Мы встречались раз в неделю у меня дома и делали то же самое, чему я учила вот уже почти десять лет, – открывали заново творческие возможности с помощью утренних страниц и других, тщательно выверенных упражнений.

– А где вообще план курса? – спросил как-то Марк.

Я объяснила, что никаких планов нет, что я сама и есть «курс». В конце концов, это устные занятия, а не письменные.

– Но что, если я пропущу урок? Как мне тогда догнать? Ты же знаешь, я много путешествую, – огорчился он. В то время Марк налаживал работу небольшого радио в Корее и одновременно получал степень магистра рекламы в Северо-Западном.

– Если ты пропускаешь урок, то ты пропускаешь урок, только и всего. Будет стимул не пропускать, – подначила я.

– Ой, да ладно. Раз уж мои профессора в универе могут писать планы курсов, то и ты сможешь. – Он был убедительным и настойчивым. И пусть впрямую никто не обвинял меня в непрофессионализме, но ведь я действительно могла бы подготовить планы уроков…

И я стала их записывать. Каждую неделю, перед тем как встретиться с классом, я продумывала, какой материал хочу охватить в этот раз, а потом размышляла о Марке. Что этому паршивцу нужно знать, чтобы снять творческий блок? Заметка за заметкой собирались мои материалы. А Марк совсем вошел в роль надсмотрщика – и не лень же было приходить за несколько часов до начала занятия! Ему, дескать, просто надо было убедиться: я приготовила материалы, которые можно перенести в компьютер, распечатать и раздать одноклассникам. Впервые за годы преподавания раздаточные материалы стали постоянным элементом моего курса. Я больше не учила подопечных «как в голову придет» – я составляла официальные планы уроков, и если даже никому, кроме Марка, не было до этого дела, я наслаждалась самим процессом их написания. Оказалось, это очень приятно – переносить свои теории на бумагу.

Группа, в которой занимался Марк, выдалась очень одаренной. Потенциал учеников приводил меня в восторг; я еще больше обрадовалась, когда все они подключились к работе. Оказалось, что еженедельные рабочие заметки помогают не терять мысль, чувствовать себя более уверенно. Точно как и предсказывал, Марк пропустил одно-два занятия из-за командировок, и мои заметки помогли ему нагнать группу. Потихоньку, неделю за неделей, мои подопечные освобождались от психологических пут, энергия пробивалась сквозь давние блоки, и один за другим они начинали, пусть и скромные пока, новые проекты. Что касается Марка, то он снова начал писать – и вопрос был лишь в том, на каком из замыслов остановиться. Марк стартовал серией монологов, которые исполнял на вездесущих открытых сценах Чикаго. Его работы принимали с большим воодушевлением, что неимоверно радовало и его, и меня.

– Кажется, в этой твоей разблокировке и в самом деле что-то есть, – поделился со мной Марк. – Ты могла бы помочь многим. Почему бы тебе не написать о своей программе подробнее? Может, целую книгу?

Вот так я, чтобы сделать приятное Марку, а также по другим, более высоким причинам, села за книгу. Опираясь на долгий опыт преподавания, я разделила весь курс на двенадцать недель – как показывала практика, именно столько нужно, чтобы довести группу до «кондиции». По настоянию Марка я отправила рукопись своему агенту.

– Джулия, что, ради всего святого, ты творишь? – возопил он. – Да кому такое вообще может быть интересно? Ты сценарист, ну так и пиши сценарии!

Но я не хотела снова писать сценарии. Прирожденный предприниматель, Марк сумел убедить меня, что эта книга – которую я условно озаглавила «Исцеление художника» – нужна многим. Я стала рассылать ее по почте людям, оказавшимся в творческом кризисе, тем, кому она была нужна. Я отправляла ее в Лос-Анджелес. Отправляла в Швейцарию. И отовсюду, куда бы я ее ни послала, приходили запросы на дополнительные экземпляры. Мы с Марком стали размножать книгу маленькими партиями, по пятьдесят – сто копий за раз. С точки зрения экономики это оказалось не очень эффективно, приходилось просить по двадцать долларов за экземпляр – но на цену никто не жаловался. Действительно существовала огромная потребность в информации, которой я могла поделиться с другими людьми.

– Вижу, что эта работа принесет тебе большой успех, – на одном из сеансов объявила мне Соня Чокет. – Вижу, как ты становишься известным наставником. Вижу, как ты учишь огромное количество людей. Ты переедешь на юго-запад. Твое собственное творчество будет процветать.

– Может, хватит о работе? – взмолилась я. – Что насчет личной жизни? Что ждет нас с Марком?

– Он тебя любит, – ответила Соня. – Просто боится западни.

Западни? Если кто и был в западне, так это я. Марк все так же вел холостяцкую жизнь, а я все больше чувствовала себя загнанной в угол. Как я могу любить человека, который не любит меня, а если даже и любит, то всеми силами борется с этой любовью? У нас случались долгие, продолжительные периоды романтики и совершенной гармонии, а потом, когда мы становились особенно близки, Марк заводил интрижку на стороне.

– Эти интрижки ничего не значат, – заверила меня Соня, но ее слова прошли мимо моих ушей. Растерянная, в ярости, я чувствовала себя обманутой, обиженной и жалкой. Хотелось бросить все. – Он любит тебя, – повторяла Соня.

– И выбрал, видимо, чертовски шикарный способ мне это показать, – дымилась от злости я.

Проблему с Марком я успела обсудить и со всеми подругами. Говорила о нем, пока подруг не начало тошнить от этой темы.

– Кажется, ты на него подсела, как на наркотик, – в конце концов выдала мне одна из них.

Подсела, как на наркотик? Увлеклась – это да. Но «подсела»? Что-то слишком сильно сказано. В любом случае, я знала, как победить зависимость. Завязать. Поэтому я собрала вещи и забронировала билет до Нью-Мексико. Поеду в Таос и вытрясу из себя это все. Оставив Доменику на попечение одной из своих сестер, я села на самолет. Может, мне хватит романтики полыни и гор?

– Думаю, она просто не выдержала, – так мои друзья объясняли Марку мой отъезд. – Ты слишком далеко ее оттолкнул, вот она и ушла.

Я поселилась в старом кирпичном мотеле под названием El Pueblo. Он стоял на северной окраине Таоса, но до магазинов, галерей и городской площади можно было спокойно дойти пешком. В один из первых дней, гуляя, я наткнулась на маленький эзотерический магазинчик – «Сад Мерлина». Доска объявлений у двери была усыпана воззваниями от астрологов, массажистов, адептов рэйки, медиумов и одной ясновидящей по имени Лоис Уэст. Я переписала ее номер, а позже позвонила – договориться о встрече. Она готова была встретиться со мной сегодня же вечером, в девять. Тем временем с плоскогорья на город обрушилась жуткая гроза. В небе мелькали кривые молнии. Ливень мыл Таос. Набравшись храбрости, я все-таки проехала пять миль к северу, в небольшой отель, где Лоис снимала номер.

– Дело в мужчине, – заявила я с порога.

– В мужчине и в книге, – поправила Лоис. – Ты пишешь о связи между духовностью и творчеством. Это очень важная книга. Понимаешь, о чем я?

– О том, что я написала что-то стоящее, – ответила я. Полезла в сумку, вытащила оттуда рукопись. Прочитала несколько абзацев.

– Да. Так и есть, – подтвердила она.

Как и Соня, Лоис считала мою книгу «важной» для многих людей. Как и Соня, она видела, что написание этой книги – определяющее событие в моей судьбе. Книга определит мою будущую личность. Нужно только продолжать писать.

– А что насчет мужчины? – я не могла не спросить.

– Он тебя любит, но мне неведомо, какую форму примут ваши отношения. Это вам двоим виднее.

Я поблагодарила Лоис Уэст и под аккомпанемент молний, все еще сверкавших на горизонте, поехала обратно в город. Может, думала я, мне суждено оставаться незамужней – и это меня пугало, – или стать мудрой старухой. Мое будущее как писательницы казалось определенным, а мое будущее как женщины не имело большого значения ни для кого, кроме меня самой. По-прежнему полная решимости покончить с зависимостью от Марка, я не пыталась выйти с ним на связь – хотя и очень этого хотела. Вместо этого я долгими днями гуляла по пыльным дорогам и выцветшей прерии.

– Молю, дай мне знать Твою волю обо мне и силы выполнить ее, – просила я – так, как меня учили.

Северную окраину Таоса украшают высоченные ели. Чуть дальше растут тополя. Вокруг индейской резервации раскинулась духмяная полынная степь. Я гуляла и молилась, молилась и гуляла.

– Освободи меня от оков, которые я сама на себя надела, – просила я. – Избавь меня от трудностей.

Я писала, я молилась, я снова шла гулять в прерию. Я просила Господа вернуть мне здравый ум – в основном подразумевалось «насчет Марка». Не хотелось становиться очередной жертвой безответной – как мне казалось, несмотря на все заверения ясновидящих – любви. Все, о чем я просила, – бесстрастность и возрожденная вера в то, что жизнь развернется так, как следует, что вселенная станет дружественна ко мне. Я молилась и более «фамильярно»:

– Ну давай же, Господи. Я не так-то легко оправляюсь от ударов. Страдания по Мартину отняли у меня больше десяти лет. Не позволяй этому повториться.

А потом в El Pueblo раздался звонок. Звонил Марк. Разговаривая с ним, я обнаружила в себе ту бесстрастность, о которой молила Господа.

– Я в завязке, – заявила я Марку. – Не хочу быть зависимой от тебя. Больше не играю в эти игры.

– В завязке?

– Совершенно верно. Наши отношения кажутся мне зависимостью.

– Но в них ведь столько хорошего! Это не зависимость!

– Для меня – зависимость.

Я вкратце посвятила Марка в свою теорию: что он зависит от многочисленности и разнообразия людей в его жизни, а я – от него. Он мог делать все, что угодно, но я должна соскочить с этой иглы. Я ничего не могла обещать ему насчет будущего. Я должна играть свою игру.

– Что с тобой случилось? – удивился Марк. – Ты совсем другая.

– Я просто отцепилась от тебя. Извини, мне пора бежать.

И я повесила трубку. Как ни приятно было слышать в телефоне голос Марка, я понимала, что у наших отношений нет будущего, если он продолжит волочиться за каждой юбкой, что попадается на пути. Проанализировав собственные чувства, я поняла, что из-за постоянных любовных (точнее, сексуальных) треугольников все время чувствовала себя обманутой. Если наши отношения с Марком что-то и значили, то только как постоянные «игры втроем» между мной, Марком и Мисс-Красотка-Этой-Недели. Нет, такого я себе позволить не могла. Может, Марк и прав, и в наших отношениях действительно много хорошего, но неправильного в них было не меньше. Если все останется как есть, Марк мне не по зубам.

А в это время дома, втайне от меня, Марк решил, что его холостяцким дням пришел конец.

– Джулия стала другой. Она отлично держится, – рассказывал он друзьям. – В ней появилось что-то новое. Кажется, она или смирит меня, или бросит меня. Мне нужно, чтобы она осталась.

Я все так же жила в Таосе, гуляла и молилась. Марк снова позвонил.

– Я в завязке, – вновь ответила я.

– Поясни.

– Может тебе лучше почитать об этом?

– Есть такая книга?

– Да. Я пришлю ее тебе.

И я отправила Марку книгу, где в подробностях описана сексуальная и любовная зависимость. Себе я диагноз уже поставила. Марк мог выбрать, узнавать себя на страницах книги или нет. В любом случае между мной как зависимым человеком и им как объектом моей зависимости все было кончено. Чтобы построить новые, здоровые отношения, нам обоим нужно было прийти к выводу, что за зависимостью на самом деле прячется настоящая любовь. Слишком фантастично звучал этот вывод, чтобы можно было всерьез на него надеяться – я и не надеялась. Марк стал для меня частью прошлого. Он был волен поступать как считает нужным.

– Она реально изменилась, – сообщал Марк нашим друзьям.

Он начал читать книгу, которую я ему прислала, и ясно видел абзацы, описывающие мое прежнее, зависимое поведение. И наверняка понимал, почему мне понадобилось «завязать».

– Уважаю твой выбор, – долетел до меня в трубке его голос. Но о том, что он тоже сделал свой выбор, Марк не упомянул. Он решил пересмотреть свое сексуальное поведение. Он ощутил мою новообретенную свободу и отнесся к ней с уважением. Теперь он хотел этой свободы и для себя.

В Чикаго я возвращалась, полная решимости жить одиноко и блюсти воздержание. Мне хотелось обрести цельность, и период «отходняка» дал мне это ощущение. Но оказалось, что Марк жаждет со мной увидеться.

– Не выплескивай ребенка вместе с водой, – попросил он. – Мне кажется, тебе стоит еще раз все проанализировать – тогда увидишь, что в наших отношениях было много здорового, без всякой зависимости. Думаю, ты обнаружишь, что мы подходим друг другу. И да, я тоже «в завязке».

Марк застал меня врасплох. Я ожидала взрыва гнева – ответ на посягательства ограничить его свободу, – а получила конструктивное общение с эмоционально трезвым человеком, чьи слова звучали разумно – и да, вполне убедительно.

«Что, если он прав?» – терзалась я. Может ли быть, что наши отношения и зависимые, и здоровые одновременно? Я думала о писательском даровании Марка и о том, как сильно меня привлекает его талант. Может ли быть, что под внешней распущенностью скрывается трезвый художник, настоящий творец? А если это так, то не стоит ли дать ему – и нам – еще один шанс?

Марк заболел – подцепил неприятный грипп. Я очень его жалела и решила стать на это время его ангелом милосердия. Могу же я, в конце концов, сварить ему куриный бульон и налить имбирного пива? Ведь не так это сложно… Я заявилась к Марку домой и обнаружила, что не я одна вознамерилась сыграть роль Флоренс Найтингейл – поддержки у больного имелось в избытке. У дверей только что не выстраивалась очередь из юных девушек, жаждавших помочь несчастному. Далекая от идеи священного служения, я изнывала от ревности. Эмоциональная трезвость, доставшаяся мне с таким трудом, пошатнулась и с грохотом рухнула. Меня снова поймали на крючок, и я это знала.

– Господи, дай мне смирения принять то, что не могу изменить, – молилась я. – Дай мне отваги, чтобы изменить то, что могу. И дай мне мудрость, чтобы отличить одно от другого.

Позвонил Марк. Недовольно поинтересовался:

– Куда ты делась? Пропала куда-то, и всё.

– Я в завязке, – напомнила я. – Не хочу снова влипнуть.

– Ну что ж, спасибо, что думаешь обо мне.

– Я думаю о тебе.

– Правда думаешь?

– Хотела бы не думать!

– Тогда, может, нам стоит поговорить? Если ты думаешь обо мне, значит, я не так уж плох, а?

Он был прав. Я думала не только о его творчестве и таланте, который, как я искренне надеялась, Марк будет развивать; я думала и том, как сильно он помог с «Волей бога». Был и еще один немаловажный фактор – Доменика обожала Марка. Ее кошка его любила. Даже ее вредная собачка, Калла Лили, кажется, была безумно в него влюблена. Разве могут они все ошибаться?

Марк желал со мной увидеться. Как он сообщил, он принял несколько важных решений, и некоторые из них могут быть мне интересны. Я предупредила саму себя: ты можешь с ним встретиться, только если будешь очень осторожна. В конце концов, мне действительно хотелось услышать, что он решил и как это может повлиять на меня. Мы договорились о встрече.

– Мне кажется, я не могу быть эмоционально трезвым и одновременно «окучивать поляну», – начал Марк. – И поэтому я решил отказаться от «девочек». Отныне у меня будут только серьезные, моногамные отношения. Тебе это было бы интересно?

Мне, конечно, было интересно. Не могу сказать, что мне понравилось, как Марк озвучил эту мысль – словно ему все равно, с кем строить отношения, лишь бы с кем-нибудь, – но если забыть об этой бестактности, я действительно заинтересовалась его словами.

– Да, мне было бы интересно, – ответила я.

– Отлично. Просто отлично.

Марк с таким воодушевлением это сказал, словно только что приобрел вожделенный дорогущий особняк, не иначе.

– Вижу, как ты учишь людей на больших площадках, – заявила мне Соня при очередной встрече. – Церковь Единства даст тебе прекрасную возможность для этого.

Воодушевляемая Соней, при молчаливой поддержке Марка, я позвонила в церковь Единства. За образовательные программы отвечает преподобная Сара Матойн, сказали мне. Я попросила организовать мне с ней встречу – пообщаться. В назначенный час я позвала с собой Марка. Кто еще, кроме опытного агента по продажам, сможет убедить преподобную Матойн, если это понадобится?

– Джулия ведет отличный курс, – сказал ей Марк. – Использует исключительно духовные методы. Уверен, многие ваши прихожане заинтересуются предложением. Я и сам прошел ее тренинг.

Дальше последовало перечисление всего, что Марк написал с тех пор, упоминание, что он стал быстрее и точнее принимать решения, плюс почувствовал себя уверенней по жизни.

Преподобная Матойн не скрывала интереса.

– Вы могли бы вести еженедельные занятия?

– Могу. Курс занимает двенадцать недель. И я предлагаю, чтобы Марк вел его со мной вместе.

Последняя мысль осенила внезапно. Я вдруг поняла, что будет гораздо эффективнее вести большую группу двоим учителям – женщине и мужчине. Те, у кого проблемы с материнской фигурой, смогут взаимодействовать с Марком. Те, у кого проблемы с отцами, – со мной. Вместе мы станем этаким «преподавателем-волшебником», и группа будет чувствовать себя более органично.

– Два по цене одного? – пошутила преподобная Матойн.

– Точно. Два по цене одного.

Так мы договорились, что будем вместе с Марком вести курс в церкви Единства. Мне было не привыкать к роли преподавателя, пусть я и не имела дела с такими большими группами. Марк, как истинный неофит, имел собственное видение, как надо учить людей. Каждый студент получал изготовленную малым тиражом «книгу» с поурочными планами, а также еженедельные раздаточные материалы. Все это помогало нам отслеживать прогресс учеников – всех и каждого в отдельности, – определять, насколько хорошо «работают» те или иные выбранные нами методы и подходы. Стоя плечом к плечу перед классом мы скоро почувствовали себя командой. Как Дейзи и Люси в одноименном телешоу, мы сыпали искрометным юмором и обменивались колкими шуточками. И пусть порой у меня возникало ощущение, что Марк затирает меня на второй план, в целом сотрудничество приносило мне истинное наслаждение. Из-за преподавательского стола легко было понять, кто из подопечных больше проникается уважением к учителю-мужчине, а кто – к учителю-женщине. «Отличная работа», – порой хвалили мы сами себя, когда занятие особенно удавалось. И хотя я преподавала уже много лет, я впервые с удовольствием стала называть себя «учителем». И кроме того, я все больше воспринимала себя как художника среди художников.

– Поехали к Энн Сатер, – предложил Марк, когда мы возвращались домой после занятия.

Он направил машину к старому и очень знаменитому чикагскому ресторану скандинавской кухни: большие миски домашнего супа, булочки с корицей под толстым слоем глазури, вышколенные официанты.

– Знаешь, мне кажется, наши ученики прекрасно во всем разбираются, – заметил он, погружая ложку в густой суп. Марку нравилось преподавать. У него вечно с собой была стопка отпечатанных листов – он обожал давать классу различные опросники.

– Ну конечно, наши методы работают, – отозвалась я, немного раздраженная поведением Марка. Словно мой курс – нечто совершенно новое, а не проверенная почти десятилетием учебная программа.

Мы оба – и я, и Марк – просто зациклились на этих преподавательских вечерах. По дороге на занятия нас охватывало волнение, мы жарко спорили в машине. Взвинченная перепалкой, я входила в класс с дрожью в ногах и кружащейся головой. Марк же пребывал в совершенной безмятежности, болтал как обычно, – все ему было как с гуся вода.

«Господи, направь меня. Укажи мне, чему учить студентов», – молилась я. В отличие от Марка, который любил, когда урок заранее «разложен по полочкам», мне нравилось преподавать спонтанно, полагаясь на интуицию и импровизируя по вдохновению. С двумя такими разными наставниками наш класс день ото дня чувствовал себя все лучше и лучше.

Доменика тоже расцвела. В Марке она нашла идеального собеседника, всегда готового обсудить все ее школьные проблемы. С его подачи она стала посещать психотерапевта – впоследствии оказалось, что это было очень удачное решение. Дочери нравилось бывать у «ее» врача. Раз в неделю я возила ее в Эванстон, где принимала Шейла Флаэрти-Джонс. Доменика стала не такой капризной, как раньше. Ее не покидало хорошее настроение, а творчество заискрилось. Опять же по настоянию Марка из Нью-Йорка прилетел отец Доменики – провести с дочерью несколько дней, сходить вдвоем к психологу. Вообще Марк, мне казалось, прирожденный родитель. Марк и Мартин так активно взялись за Доменику, что я почувствовала себя немного отстраненной. Кто я такая? «Всего лишь» мать. Тут же, правда, поправляла себя, уговаривала: мужское внимание очень важно для Доменики. И дочери явно хорошо и с отцом, и с Марком.

Хотя мы – я, Доменика и Марк – жили отдельно, но все чаще действовали как единое целое, как команда. Порой дочь объединялась с Марком против меня – например, они решили, что мой обожаемый старенький «Шевроле-Блейзер» уже дышит на ладан и его пора поменять на «чероки». Я уже начала привыкать к мысли, что мы – своего рода семья, когда Марку позвонили его родные и потребовали как можно скорее вернуться на Восточное побережье.

– Я им нужен, – объяснил он свое решение собрать вещи и уехать в Мэриленд, чтобы помогать двум своим братьям в риэлтерском бизнесе.

«Мне ты тоже нужен», – чуть не вырвалось у меня, но я промолчала. Казалось совершенно ясным: Марк бежит из жизни, которую мы выстраивали вместе. Он видел ситуацию по-другому: уверял, что можно поддерживать отношения на расстоянии. Будучи родом из семьи военных, он привык к долгим разлукам, в отличие от меня. Правда, Марк пообещал каждый месяц приезжать к нам на все выходные.

Его решение уехать на восток меня бесило. Мне казалось, что нас с Доменикой бросают. Я думала, что он совершает этакий разворот на сто восемьдесят градусов, отказываясь от писательского дара. По-моему, ему надо было остаться в Чикаго и довериться своему таланту. «Разве недвижимость, какой бы дорогой она ни была, может быть важнее этого?» – злилась я. Под «этим» имелось в виду искусство, творчество. Марк же считал, что ему достался шанс, который выпадает раз в жизни. Он хотел, чтобы у братьев все было хорошо, и чувствовал себя обязанным помочь им в этом. Поэтому и улетел.

Без Марка я ощущала себя в Чикаго как никогда потерянно. Связи с друзьями на Западном побережье я поддерживала, но не чувствовала своей принадлежности их миру. Я вообще не понимала, где мое место на этой земле. Растеряла все корни. Мучимая раздражением и недовольством, я попыталась успокоить душу, погрузившись в духовные практики. Много читала и молилась. Я искала мужества изменить все настолько, насколько это было в моих силах.

– Что тебе в самом деле нужно изменить, так это саму себя, – заявила мне подруга, юрист Мишель Лоуренс, и предложила вести мои творческие курсы в ее роскошном лофте в центре города. Она обещала, что на тренинг придут сливки общества, самые влиятельные люди Чикаго – справлюсь ли я с таким классом?

Так собралась одна из моих любимейших групп, в которой оказались судьи, адвокаты и биржевые брокеры. Весьма амбициозные и в равной степени разочарованные несбывшимися надеждами, они довольно скептически отнеслись к моим духовным приемам. Как объяснил мне один финансист: «Я не верю во всякую такую чепуху, но раз уж плачу за ваш курс такие деньги, то сделаю все, что в моих силах». Этого оказалось более чем достаточно.

Когда за плечами осталась половина курса, мои биржевые брокеры впервые попробовали что-то написать. Мой любимый судья взялся за скульптуру, а самый красноречивый адвокат решил попробовать себя в комедийных скетчах. Разговаривая по телефону с Марком, я только и болтала, что о своей новой группе. Мне хотелось, чтобы он понял: жизнь моя великолепно движется и без него.

– Вы могли бы и пронумеровать страницы своей методички, у меня все страницы путаются, – пожаловался мне один из учеников, и это натолкнуло меня на мысль оформить планы уроков в более «книжном» виде.

Я добавила к заметкам тестовые задания и упражнения типа «впиши пропущенное». Обнаружила, что истории творческого возрождения многих учеников класса – сами по себе ценный материал, который будет полезен для других, их можно включить в книгу.

В те вечера, когда занятий не было, наваливалось одиночество. Меня озарила идея самой записаться на какие-нибудь вечерние курсы – так я стала изучать труды Карла Юнга под руководством Джона Джаннини, прославленного последователя этого великого ученого. Юнговская теория синхронистичности полностью подтверждалась моим собственным преподавательским опытом. Когда мои ученики писали утренние страницы и устраивали себе еженедельные творческие свидания, они рано или поздно начинали ощущать поддержку «синхронистичности». Они все чаще оказывались в нужное время в нужном месте. Мне оставалось только поощрять их за это. Как наставник Джаннини просто завораживал меня. Я сильно увлеклась его идеями и концепциями, даже пыталась делиться ими с Марком – по телефону.

«Все не так просто», – вот и все, что отвечал Марк в ответ на расспросы, как продвигается их с братьями бизнес. Чтобы увидеться с ним, мы с Доменикой отправились в поездку на восток.

– Я тут кое-что написал, – сообщил Марк, когда мы приехали. С большим удовольствием я увидела, что это сценарий под названием «Рыцари света». Под впечатлением от прочитанного, я, засучив рукава, с воодушевлением взялась помогать Марку довести сценарий до ума. Мы выкладывали на полу листы рукописи и передвигали их туда-сюда, меняя порядок сцен, а братья Марка маячили неподалеку. Они чувствовали угрозу, исходящую от «другой» жизни их брата, но и не скрывали своего интереса к ней. Как их риэлторский бизнес казался мне «воздушными замками», так и им шоу-бизнес представлялся чем-то призрачным. Марк как-то умудрялся балансировать между нами, веря и в то и в другое.

Погостив у Марка, я стала сомневаться: а подходим ли мы с ним друг другу? Его семья – большая, шумная и неуправляемая. Племянников и племянниц много, и они очень милые. Нас с Доменикой встретили с распростертыми объятиями, но мы по-прежнему чувствовали себя среди них чужаками. Помню, как-то вечером, в сумерках, мы ехали в переполненной машине, а вокруг нас порхало множество светлячков.

– Разве это не волшебно? – спросила меня одна из малышек.

Да, это было волшебно, но я чувствовала, что постепенно теряю Марка, что он растворяется в кругу родных и «волшебстве» деревенской жизни, которая его теперь окружает.

Вернувшись в Чикаго, мы с Доменикой решили стать экономнее – мы жили лишь на мои гонорары за курсы и алименты – и переехали из таунхауса в большую, но дешевую квартиру с низкими потолками. Множество комнат, переходящих одна в другую, наводили на мысли о кукольном домике, крошечном, но очень подходящем мне и Доменике, а также моему невысокому отцу, пожелай он остановиться у нас во время очередной поездки из Флориды на север.

Мои лекции в Коламбия-колледже шли прекрасно. Творческие курсы процветали. Не хватало только работы в театре, но этот зуд я унимала написанием пьес, хотя и понимала, что вряд ли стоит рассчитывать на их постановку в Чикаго. «Господи, пожалуйста, направь меня», – молилась я, все больше ощущая, что мы с Доменикой не на своем месте. Отец Доменики невольно еще больше раскачал ситуацию. Он снял фильм, «Последнее искушение Христа», – и картину приняли в штыки. Из-за «отца-безбожника» Доменика то и дело сталкивалась в школе с назойливым любопытством и перешептываниями одноклассников. В дочь даже бросали камнями и улюлюкали ей вслед из окон школьного автобуса. Чикаго стал небезопасным местом. Слава – точнее говоря бесславье – ее отца докатились и сюда.

Марк приехал на выходные. Едва он вошел в наше новое обиталище, как сразу стало ясно: оно ему не по размеру. От природы ловкий, Марк умудрился все-таки зацепиться за одно из бархатных викторианских кресел. Эта квартира была слишком женской для него.

– Что ты тут делаешь? – поинтересовался он.

– Пытаюсь сэкономить деньги. Пытаюсь не залезть в долги.

– Ты себя принижаешь, – заметил Марк. – Знаешь, что, как мне кажется, тебе нужно делать? Сосредоточиться на зарабатывании денег. Почему бы тебе не читать лекции в Северо-Западном университете вместо Колумбийского? Уверен, зарплата там получше.

– Не говори со мной о деньгах, – разозлилась я. – Это вы с братьями гоняетесь за выгодными сделками, рассчитывая, что они, словно волшебная палочка, решат все проблемы.

– Семью мою не впутывай.

– А ты не занимайся ерундой.

– Ты так легко отказываешься от американской мечты?

Но мне уже вожжа под хвост попала, и остановиться я не могла.

– Ой, да ладно. А разве погоня за выгодными сделками – это не зависимость вроде пьянства? Опьянение деньгами какое-то, честное слово!

В момент, когда с моих губ сорвалась эта фраза – «Опьянение деньгами», – меня словно легко ударили током. А что если, спросила я себя, посмотреть на деньги с точки зрения теории зависимости?

– Опьянение деньгами? – переспросил Марк.

Фраза его тоже явно заинтриговала.

– Люди подсаживаются на них точно так же, как на любое другое вредное вещество, – я стала развивать тему. – Этакий алкоголизм, только другого рода. Кто-то рассчитывает на выгодную сделку. Кому-то нужно постоянно пополнять счет в банке. Кто-то не вылезает из нищеты. Марк, – возбужденно продолжила я, – думаю, нам надо это исследовать. Тут может получиться книга!

Своими словами я невольно, еще сама того не зная, бросила Марку спасательный круг. Дела с недвижимостью в Мэриленде шли все хуже и хуже, постоянно натыкаясь на запутанное местное законодательство. Несмотря на ум и азарт, Марк с братьями терпели поражения почти на каждом шагу. Местные застройщики и агенты привыкли к своей монополии и вовсе не горели желанием делиться лакомым пирогом.

Чем больше разваливались его дела в Мэриленде, тем более мрачным приезжал Марк к нам, в Чикаго, все так же раз в месяц. А я даже слушать отказывалась, как у него все плохо. Перед Марком лежал мир творчества, мир писательства – я верила в это. Тут нет монополий. С таким талантом, как у него, успех обеспечен. К тому же у нас появилась идея для новой книги, за которую можно было приняться вплотную, и я заранее предвкушала работу над ней.

– Пойдем пить кофе и писать, – обычно звала я.

Так, потягивая капучино на открытых верандах бесчисленных кафе, мы выстраивали свою теорию денег, страницу за страницей. Как выяснилось, мир больших финансов давно уже завораживал Марка. Как и я в свое время в Голливуде, он видел немало историй, когда богатейшие игроки проматывались в пух и прах – и поэтому хотел научить людей быть «трезвыми» в вопросах денег. Локоть к локтю, страница за страницей, глава за главой. В том, что наша книга выйдет в свет, у меня не было ни малейшего сомнения.

По настоянию Марка я отправила своему новому литагенту рукопись о развитии творческих способностей. К моему удивлению, она заинтересовалась, перезвонила.

– Только получилось слишком отвлеченно, – заметила агент. – Надо больше реальных историй и больше информации о вас.

Поначалу я заартачилась. Мне хотелось, чтобы книга о творчестве была чем-то вроде «руководства к действию», как инструкция к автомобилю или холодильнику. Чтобы получилось просто, прямо и с опорой только на факты, вроде: «Попробуйте сделать так. Это сработает». Марк убедил меня, что более «личная» книга поможет большему числу читателей, и я тщательно отредактировала текст, добавив в него истории, иллюстрирующие тот или иной мой прием или мнение. Это был длительный и кропотливый процесс. Закончив, я вновь отослала рукопись агенту, а спустя месяц, или около того, получила ответ – но не тот, на который рассчитывала.

– Все-таки я не могу вести вашу книгу, – призналась она. – Наше агентство занимается делами Натали Голдберг, и нам кажется, что здесь может возникнуть конфликт интересов.

Я была ошеломлена и расстроена. Книги Натали Голдберг я читала и не могла сказать, что у них в самом деле так уж много сходства с моей. Я попробовала переубедить агента:

– Сама Натали повела бы себя великодушно в подобном случае. Наверняка сказала бы, что на полке достаточно места для нас всех.

Агентша вздохнула.

– Полагаю, вы правы, она бы именно так и сказала, но бизнес есть бизнес. Мне жаль.

Разочарованная, в унынии я положила трубку. Марк протянул мне визитку другого литагента, где были указаны номер и имя – Сьюзан Шульман, и пояснил:

– С месяц назад заглянул на книжную ярмарку. Говард, ее владелец, спросил меня, есть ли у тебя хороший агент. Ну и дал мне эту визитку. Позвони ей.

Мне звонить не хотелось, поэтому Марк набрал номер сам. Позвал к телефону Сьюзан Шульман и передал трубку мне. Я вкратце обрисовала Сьюзан свой пестрый журналистский и сценарный опыт и изложила синопсис книги.

– Пришлите мне рукопись, – попросила она. – Так получается, что на каждое Рождество я нахожу одну отличную книгу.

– Ну, что она сказала? – набросился на меня Марк.

Менеджер по продажам в нем явно был разочарован моим неблестящим разговором.

– Попросила прислать ей книгу.

– Супер! Значит, пошлем!

И именно Марк отправил мою рукопись агенту. У него уже не хватало терпения выносить мои колебания и неуверенность. Он желал видеть книгу предъявленной миру.

– Она поможет многим людям, – упрямо настаивал Марк.

Склонный всегда помогать другим, он не видел того, что было ясно мне, – что ему самому нужна помощь. Там, в Мэриленде, местные политики махинациями таки выдавили его и братьев из бизнеса. То, что начиналось как отличная возможность, превратилось в рискованную ситуацию – и чудо, что им удалось вывернуться, не потеряв ни репутации, ни денег. Удрученный, разочарованный, Марк вернулся в Чикаго – «к нам», как я думала, – и все свои лютые предпринимательские способности сосредоточил на двух книгах, имевшихся у нас на руках к тому моменту.

– Давай просто будем писателями, – просила я, не очень тогда понимая, что одного только творчества Марку всегда будет мало.

Однажды, холодным январским днем, в моей чикагской квартире раздался звонок. Это была Сьюзан Шульман, литагент.

– Ну вот каждый год такое случается, – довольным тоном заявила она. – Перед каждым Рождеством я получаю великолепную рукопись, и на сей раз это была ваша. Я готова представлять ваши интересы и хотела бы отправить книгу Джереми Тарчеру, – Сьюзан объяснила, что Тарчер – издатель многих важных книг, посвященных психологии и творчеству, один из самых заметных в Америке. И она считала, что моя книга может ему подойти.

– Мы сейчас работаем над еще одной книгой, возможно, вы захотите на нее взглянуть, – сказала я Шульман. – Это взгляд на деньги сквозь призму теории зависимостей.

– Звучит очень даже интересно. Пришлите мне, что уже есть.

И черновик второй нашей рукописи, «Пьяные деньги/Трезвые деньги», тоже отправился к ней. Мне хотелось как можно скорее вернуться от нон-фикшн к беллетристике, и я взялась за написание очередного сценария. Марк же упорно подталкивал меня к тому, чтобы позвонить на кафедру кинопроизводства в Северо-Западном университете и спросить, нельзя ли мне читать лекции на их факультете, а не в Колумбийском. Я наконец сдалась, позвонила, и мне ответили, что они как раз ищут на постоянную занятость сценариста-практика. Ознакомившись с моим резюме, мне заявили, что нашли того, кого искали.

– Ну я же говорил! – ликовал Марк. В особый восторг его приводила обещанная мне зарплата, втрое выше той, что я получала в Колумбийском университете.

Большой поклонник брендов и их репутации, Марк также был очень рад, что я связываю свою жизнь с Северо-Западным университетом – возможно, самым престижным вузом в Чикаго.

А я просто влюбилась в студгородок университета, в его изящные здания и высокие деревья. В моей аудитории были огромные окна и парты, составленные вместе, чтобы собирать всех студентов в кружок. Первый курс набрался быстро, студенты оказались яркими, амбициозными и… обескураженными. Они считали родной факультет весьма придирчивым и не оказывающим им никакой поддержки. Их усердно учили анализировать фильмы, и почти не готовили к тому, чтобы в самом деле снимать их. Мне пришлось подстраиваться под общую атмосферу.

Первое, что я сделала, – привела класс в состояние эмоциональной стабильности, по мере сил вернула позитивный, оптимистичный настрой. Буду, решила я, учить их и писать сценарии, и выходить из творческого ступора. Начали мы с классики – с ежедневной нормы в три страницы, а оттуда уже развивали остальное. Нашей целью я видела настоящие, реальные сценарии полнометражных фильмов и верила, что у моих подопечных достаточно таланта, чтобы справиться с этой задачей. Все, что им было нужно, – отыскать способ заниматься творчеством не из-под палки и не «от головы», а по собственному желанию и вдохновению.

К моей радости, студенты с воодушевлением отнеслись к такому практическому подходу. По три страницы в день, не больше и не меньше, они писали собственные истории. И пусть это звучит довольно скромно, на самом деле три страницы в день – это очень высокая скорость для писателя. Девяносто страниц в месяц. Первый готовый черновик через шесть недель.

– Вы настоящие художники! – хвалила я своих подопечных. – Просто наслаждайтесь жизнью. Радуйтесь общению. Учитесь подслушивать и подсматривать. Уверяю, вы узнаете много увлекательного.

В условиях «свободного творчества» мои подопечные стали писать очень хорошо. Справившись с первыми черновыми набросками, они ощутили легкость во всем, что касалось академического обучения. По кафедре кинопроизводства пошли неизбежные «волны» от моего обучения – что я вообще себе такое задумала с этой «творческой разблокировкой»? Ничего особенного, просто мои студенты стали более вдохновленными, трудолюбивыми и энергичными. Их работы стали побеждать на конкурсах. Жизнь налаживалась.

В дополнение к лекциям в Северо-Западном университете, я взялась вести еженедельный писательский кружок, похожий на мои прежние творческие курсы. Арендовала офис на Бельмонт-авеню и вскоре стала воспринимать себя как «школу одного преподавателя» – точь-в-точь как бывает театр одного актера. Кружок на Бельмонт-авеню получился небольшим, но весьма насыщенным. Его посещали люди среднего возраста, очень высоко мотивированные, и их работы часто получались специфичными, но удивительно сильными – например, как эссе о любви к скорости, которое написала Коки Эванс, мать двоих детей.

Что ж, раз моим ученикам можно превышать скорость, то почему мне нельзя? Вдобавок к Северо-Западному и кружку на Бельмонт-авеню мы с Марком стали вести совместный курс в Чикагской школе кинематографии. Как и в университете, я включила класс в работу с помощью творческих инструментов. И в очередной раз убедилась, как эффективно они действуют, пробуждая в людях страсть к работе. Результатом стали отличные сценарии для полнометражных фильмов.

– Как ты это делаешь? Мы годами не можем добиться от людей такого письма.

– Я просто верю, что они могут это сделать.

Да, я верила, что у моих подопечных есть все, чтобы стать великими писателями, – и все равно приходила в восторг, читая их тексты. Мы с Марком часто ловили себя на восклицаниях типа «Это великолепно!» или «Ты только послушай это!» – когда проверяли студенческие работы.

И все же я преподавала слишком много и слишком часто. Колодцу некогда было заполняться – мне некогда было писать самой. Я стала нервной и раздражительной.

– Мне нужно что-то сделать, – жаловалась я Марку. – Нужно написать что-то свое.

Телефон звонил беспрерывно, словно преподаватели должны быть на связи круглосуточно. Студенты хотели от меня большего, чем, мне казалось, я могла дать. Марка сбивала с толку моя неуступчивость. Ему нравилось преподавать, он обожал это дело и с энтузиазмом общался со всеми людьми, с которыми знакомился благодаря тренингу. Для него не существовало понятия «сверхурочная работа», он готов был отвечать на звонки в любое время дня и ночи. Марк любил помогать людям. Я же, по сравнению с ним, ощущала себя настоящим человеконенавистником. Сердечность Марка била все возможные рекорды. Он писал длинные письма своему сыну Скотту, письма, на которые никогда не приходило ответа.

– Дело-то в другом, – объяснял мне Марк. – Дело не в том, какой у меня сын, а в том, какой я ему отец. – Его позиция казалась мне одновременно как безнадежно идеалистической, так и отчаянно смелой.

После долгой, суровой зимы в Чикаго приходит весна – славная, благодатная пора. В парках цветут фруктовые деревья. Загораются и пылают красотой тюльпановые клумбы. Наступает время долгих велосипедных заездов вдоль озера или неспешных прогулок по извилистым дорожкам зоопарка Линкольн-парка. Весной в Чикаго почти нереально пребывать в депрессии – и все же я справилась с этой задачей.

– Мне нужно уехать, – сказала я Марку. – Нужно заглянуть в Таос. Хочу слышать собственные мысли.

Если ему в переполненном, шумном Чикаго было комфортно и приятно, то я скучала по полынным полям и безлюдным грунтовкам Нью-Мексико.

– Окей, тогда уезжай, – согласился Марк. – За Доменикой я присмотрю.

Едва дождавшись окончания учебного года в Северо-Западном университете, я купила билеты в Альбукерке. Сидела в международном аэропорту О’Хара, дожидаясь своего рейса, когда вдруг услышала в голове мужской голос. Он заговорил со мной, я схватила ручку и блокнот, начала поспешно записывать, стараясь ничего не упустить. Голос принадлежал полицейскому-убийце по имени Эллиот Мэйо. Он звучал очень уверенно и необычно. Объявили мой рейс, я быстро вбежала в самолет и села на свое место. Весь полет, несколько часов, голос не смолкал. К тому времени как мы приземлились в Альбукерке, я исписала весь блокнот. В магазинчике в аэропорту купила новый, переживая только, что голос не даст мне передышки, чтобы добраться до Таоса, – два с половиной часа всего. Но передышку мне дали, и я с чувством умиротворения двинулась на север. Наконец-то я снова пишу, действительно пишу!

В Таосе я поселилась все в том же El Pueblo. Мои апартаменты представляли собой небольшую гостиную, маленькую кухоньку и уютную спальню. В окне виднелась гора Таос, а по соседству, дверь в дверь, располагалось Dory’s Cafe, излюбленное убежище Джона Николса, писателя родом из этого города. Туда можно было прийти поесть и одновременно поработать. Голос снова заговорил со мной, и, захватив блокнот, я отправилась в кафе. Заказав себе бобы с рисом, принялась водить ручкой по бумаге.

Я сидела в Dory’s Cafe до самого закрытия. Измученная, но счастливая, вернулась в El Pueblo, надеясь, что голос все-таки угомонится на время и даст мне поспать. Прежде чем лечь в кровать, позвонила Марку с Доменикой и радостно отчиталась: «Я пишу!» Они отвечали мне ворчливо и недовольно, но я твердо вознамерилась игнорить любой негатив. Я пишу!

Номер я забронировала на неделю, и вскоре стало ясно: я пишу слишком большую вещь, чтобы уложиться в отведенное время. Каждое утро я просыпалась, шла в Dory’s Cafe, устраивалась за столиком и писала до обеда. За обедом ко мне присоединялась моя подруга Эллен Лонго, бухгалтер и по совместительству астролог, с которой я жила по соседству, еще когда впервые приехала в Таос. Эллен обожала Эллиота Мэйо, никак не могла дождаться ежедневного рассказа о его приключениях. «Ну, что же было дальше?» – всегда спрашивала она. Приходилось напоминать ей, что нужно сперва написать это, чтобы узнать.

Пообедав с Эллен, я продолжала работать весь оставшийся день, прерываясь только около четырех часов – чтобы вдоволь нагуляться по окрестностям. Воздух полнился ароматами сосен и полыни. Прогулки давали мне возможность помолиться и как следует поразмышлять. Жизнь в Чикаго получалась какой-то перекошенной, это ясно. Я слишком много делала для других людей и недостаточно – для себя как художника. Мой внутренний писатель все это время голодал и начал насыщаться только здесь, в Таосе, когда я долгими часами ничего не делала, только писала, писала и писала.

– Мамочка, а когда ты вернешься? – спрашивала Доменика.

Одна моя неделя растянулась на две, затем на три. В душе дочери новизна заботы Марка о ней уступила место тоске по маме.

– Скоро буду дома, – пообещала я.

– Когда? – уточнял Марк таким же голосом – голосом человека, лишенного чего-то важного.

– На этих выходных. Но нам придется внести в свою жизнь некоторые изменения. Я не могу все время преподавать. Ты можешь, а я нет. Мы с тобой разные.

– Просто возвращайся домой.

К тому времени я осознавала, что нахожусь на полпути к отличному детективному роману. И решила, вернувшись в Чикаго, ни за что его не забрасывать. Еще раз прогулявшись по пустыне, я помолилась: «Господи, дай мне силу быть верной самой себе». А потом улетела домой.

Дома меня ждал сюрприз. Большой сюрприз.

– Мы должны пожениться, – огорошил меня Марк. – Кажется, нам хорошо вместе.

Видимо, мое отсутствие дало ему возможность и время все обмозговать. Я придумывала роман, а Марк придумывал дальнейшее течение наших жизней.

Что мне ответят Доменика, а также кошка и собака – поинтересуйся я их мнением, – я и так знала. Мое же мнение сформировалось скорее как факт: мы живем как семья, и наш брак – просто признание этого, вот и все. И я ответила «да».

Как только Марк получил мое согласие, мы принялись улаживать совместный быт. Из двух квартир предстояло съехаться в один общий дом. Кроме гостиной, там должна была быть комната для творчества, да и Доменика, вступавшая в подростковый возраст, нуждалась в собственном пространстве. Я опасалась, что поиски подходящего дома растянутся надолго, но в первый же день наткнулась на уютный желтый особнячок, где как раз имелись комнаты для каждого из нас. Мы с Марком решили сыграть свадьбу в середине лета. Значит, на подготовку оставалось меньше двух месяцев.

Я позвонила Лоре Ледди, одной из своих учениц, ставшей нам настоящим другом.

– Мне нужно платье! И для Доменики тоже! И цветы! И какую свадьбу нам сыграть? Лора, спаси!

С ее помощью была спланирована скромная свадьба в деревенском стиле. Для гостей устроят пикник с жареной курицей, салатами, печеными бобами, томатами и пирогами, множеством пирогов. Конечно, подружки невесты на деревенских простушек совсем не тянули. То был букет городских красоток, затянутых в гиацинтово-синие наряды. Мы решили пожениться в церкви Единства, где когда-то вели творческие курсы, и вознамерились пригласить на свадьбу своих студентов. В общем, должен был получиться большой, непринужденный, добрый праздник для целой округи, и его планирование угрожало поглотить меня целиком. Я запаниковала.

– Мне нужно писать, – жаловалась я Марку. – Нужно закончить роман.

– Да закончишь ты его, – Марк попытался меня успокоить.

– Я должна закончить его прямо сейчас! – я разрыдалась.

– Делай, что тебе нужно. Только ведь свадьба – довольно важное событие, разве нет?

– Ты меня не понимаешь!

– Да нет, понимаю. Иди пиши.

И вот, получив неохотное, но все же благословение от Марка, я стала каждый день писать, сидя в местной кофейне The Half and Half. Иногда в одиночестве, иногда с Лорой, тоже что-то пишущей за соседним столиком, я гнала страницу за страницей, ведя своего героя, Эллиота Мэйо, по все более запутанным и темным закоулкам преступного мира Чикаго. Писала изо всех сил, безотрывно, хотя никому и никогда не рекомендую так делать. Но надвигающаяся свадьба четко обозначала крайний срок. Вряд ли Марк будет доволен, если весь медовый месяц я буду проводить не с ним, а с романом, особенно таким мрачным и полным насилия, какой у меня сейчас получался.

Предстоящее бракосочетание ужасно взволновало моих родных. Они не скрывали радости, что я наконец-то нашла того, кому нужна со всей своей «неуемностью» и многочисленными «закидонами». И пусть они меня искренне любили, но будем честными: семья считала меня «просто немного с придурью», да я и сама себя так воспринимала и постоянно следила за собой, чтобы казаться более «нормальной». Благодаря Марку в моей жизни стало больше устойчивости: появилась работа в Северо-Западном университете и постоянные творческие курсы. Родные в унисон облегченно вздохнули. Может, хоть теперь с Доменикой все будет «как надо».

Семья Марка нашим союзом была изумлена куда больше. В их глазах я выглядела подозрительно: разведенная, с ребенком, да еще и понахватавшаяся в Голливуде невесть чего. В то же время известность Мартина приводила их в восторг. «Почти известность» Доменики благодаря отцу – тоже. Родные Марка знали, что у моего будущего мужа немало больших сверкающих мечтаний, и хотели, чтобы он с ними не расставался. Если я – часть его пути к славе и процветанию, тогда ладно, пусть женится на мне. Но я не обольщалась: семья Марка – из военных, в ней носят штаны и раздают приказы исключительно мужчины. Я слишком дерзкая, чтобы из меня можно было вылепить приличную жену. Впрочем, они надеялись, что Марк знает, что делает.

Июнь сменился июльской жарой, и мой роман вышел на финишную прямую. Я продолжала ежедневно встречаться с Лорой и работать над книгой, а фоном шли всяческие примерки платьев и выбор цветов. Еще несколько финальных поворотов сюжета – и книга будет закончена. Еще несколько недель – и я снова стану замужней женщиной. Кажется, отец с Марком неплохо поладили, а для меня это было важно. С братом Кристофером у него тоже нашлось кое-что общее – ироничное чувство юмора. Я радовалась любому подтверждению того, что мы с Марком действительно подходим друг другу. Эти свидетельства были нужны мне, ведь после отношений с Мартином я все еще не до конца доверяла собственным суждениям, когда дело касалось мужчин.

День свадьбы начался ярким рассветом и невыносимой жарой. Пока, цепляясь за отцову руку, я шла к алтарю, мне казалось, я просто растаю по пути. Мы с Марком произнесли свои клятвы перед гостями – а их собралось немало. Многие наши ученики ликующе улыбались: они давно чувствовали, как мы подходим друг другу, и воочию наблюдали «химию» между нами во время занятий. «Ну, что я тебе говорил!» – кажется, возвещали их победные подмигивания и взмахи руками. На фотографиях со свадьбы мы с Марком уставшие, но счастливые. А самой радостной выглядит Доменика, в настоящем «взрослом» платье абрикосового шелка.

На медовый месяц мы умчались в Таос. Когда ехали по каньону Рио-Гранде, впереди вдруг проявились три прекрасные радуги. Этот шедевр, созданный Высшей силой привел меня в дикий восторг. Хотелось, чтобы Марк полюбил Таос так же, как люблю его я.

– Три радуги, представляешь? – не переставала восхищаться я. – Наверное, специально для нас.

– Наверняка, – Марк улыбнулся в ответ. – Теперь я понимаю, почему эту землю называют «страной очарования».

На весь медовый месяц у нас оставалась едва ли неделя – очень мало времени, чтобы обойти и объездить этот прекрасныый край. Мне нужно было оставаться, а Марку – возвращаться в Чикаго, а потом улетать в Россию. Его пригласили присоединиться к группе предпринимателей, отправлявшихся в новую Россию для обмена опытом и информаций. Конечно, то была потрясающая возможность, и для бизнеса в том числе. Марк планировал провести творческий трениг прямо на борту теплохода, плывущего по Волге. А я планировала скучать по нему и заканчивать роман.

Закончить роман оказалось куда проще, чем скучать по Марку. В преступном мире моего героя, Эллиота Мэйо, ждали хоть и страшные, но известные опасности. Я же столкнулась с совершенно незнакомой мне прежде паранойей. В те недели, что не было Марка, я немало ночей провела в бессонице, борясь с сомнениями и неуверенностью. Нет от нашего ли брака Марк сбежал в Россию? Вдруг он там, как Джеймс Бонд, встретит какое-нибудь соблазнительное искушение? Деловой партнер знал и воспринимал Марка как закоренелого холостяка-плейбоя. Будет ли он считаться с тем, что Марк теперь женатый человек? А самое главное: будет ли помнить об этом сам Марк? «Куда подевалось все доверие к нему?» – терзалась я.

Вернувшись в Чикаго из Таоса, я вновь ощутила приступы клаустрофобии. Маленький особнячок казался мне совсем крошечным. Мы обе – и я, и Доменика – расстраивались, что Марк чуть ли не сразу после свадьбы снова уехал, да еще так далеко. Я знала: дочери очень важно, что у нее отныне есть отец – настоящий, живущий с нею под одной крышей. Я чувствовала то же самое, когда думала, что у меня отныне есть муж, с которым мы живем вместе.

Когда Марк наконец вернулся, мы уже почти злились. Измученная переживаниями, я с облегчением узнала, что сексуальных соблазнов он успешно избежал.

– Рассказал им, что моя жена – поэт, – делился Марк. – Там поэтов любят. Я читал им твои стихи.

Да, Россия осталась далеко, но никак не хотела уходить из души моего мужа. Ему хотелось воспользоваться открывшимися деловыми возможностями. Он снял офис на Бельмонт-авеню, где я когда-то вела кружок, и занялся работой – точнее, бесконечными звонками своим знакомым из торговой палаты. Марк так и лучился энтузиазмом и трудился днями и ночами.

– Он здесь, но все еще там, – подытожила Доменика.

Она явно злилась.

– Ты здесь, но все еще там, – передала я Марку слова дочери. Меня тоже накрывало злостью. – И вообще, как же наши с тобой проекты?

Сьюзан Шульман пыталась пристроить книгу о творчестве в какое-нибудь издательство, но очень надеялась, что Тарчер ее все-таки опубликует. Я тем временем написала сценарий небольшого фильма о полицейских – «Ближе, чем ты думаешь». Планировалось, что мы займемся съемками в Чикаго, но Марку теперь книги и фильмы казались слишком мелким бисером, чтобы с ними связываться. Конечно, он же воротил мировую политику! В сравнении с этим все остальное тускнело и меркло.

Лето медленно выкипело в осень. Я закончила роман и отправила его Сьюзан Шульман – пусть попробует кому-нибудь продать, – а сама вернулась к преподаванию, хотя его по-прежнему было для меня слишком много: в Северо-Западном университете, Чикагской школе кинематографии и церкви Единства, не говоря уже о частных уроках. Каждый раз, когда я заставляла Марка заняться нашей книгой, это превращалось в пытку. Но я настаивала, что «Деньги» нужно довести до конца. Невозможно было оставлять наш проект заброшенным, незавершенным – и плевать, что интересы Марка теперь лежали в другой плоскости.

– Ох, ну ладно, – вздыхал Марк, подчиняясь и принимаясь за совместное творчество.

Несмотря на столь откровенное нежелание, писал он теперь намного лучше, чем раньше. Финансовая независимость, здоровые отношения с деньгами все-таки сильно его волновали. Прошло немного времени и мы закончили «Пьяные деньги/Трезвые деньги». Мы послали рукопись Сьюзан.

Та осень оказалась просто великолепной. Деревья в Линкольн-парке оделись в багрец и золото. Холодными вечерами я ездила в Green Mill, любимый бар Аль Капоне, и участвовала там в мероприятиях под названием «поэтический слэм», попросту – в поэтических битвах, где одни поэты сражались с другими, как боксеры на ринге. Типичное чикагское развлечение в духе «пиво и потасовка». Чтобы удержать внимание пьяной толпы, нужен настоящий талант. Неделя за неделей я участвовала в этих битвах, обкатывая на аудитории новый материал. Моими коллегами были поэты Тони Фицпатрик и Марк Смит, известные завсегдатаи поэтических сборищ. Они разыгрывали из себя этаких суровых, но чувствительных мужиков. Свой стиль я назвала бы возвышенным.

Я трудилась в то время над поэтическим сборником – его составителем и издателем стал Марк Брайан, книга получила название «Тихое животное». Да, этот человек играл в моей жизни немало ролей, и одной из главных была роль превосходной музы. В нем чувствовалось нечто, что заставляло моего «внутреннего писателя» садиться и работать как можно усерднее. Я порой шутила: какой ужасно мудрый поступок – выйти замуж за свой источник вдохновения.

Итак, Марк с головой ушел в свои российские проекты, а я – в преподавание и творчество, и со стороны, наверное, казалось, что наш маленький дом наконец вошел в ритм счастливой жизни – но все было не так. Как-то вечером, едва мы настроились посидеть в тишине и спокойствии, Марку позвонила его сестра. Она была совершенно убита горем – да и кто бы чувствовал себя иначе на ее месте? Ее мужа, с которым они были женаты уже много лет, вдруг обвинили в жестоком обращении с детьми. Она любила его и понятия не имела, что теперь делать. Ее детям угрожает опасность?

Безумно расстроенный, Марк повесил трубку. Он не мог бросить сестру, когда у нее такие проблемы. Как-никак, в историю были вовлечены еще четверо детей, его обожаемые племянники и племянницы.

– Что нам теперь делать? – спросил он меня. – Не могут же они оставаться с ним. Им психолог нужен.

Неважно, кто озвучил ответ на этот вопрос – я или Марк, – все было и так очевидно. Его сестре с детьми нужна помощь, они должны переехать сюда, на север. Через несколько дней мы отыскали для них квартиру через два дома от нашего особнячка. Я надеялась, что это достаточная дистанция, чтобы они чувствовали себя одновременно и независимо, и защищенно.

Чикаго до глубины души потряс Лорну и ее детей. Они привыкли к загородной жизни среди прекрасной природы Западной Вирджинии и вдруг оказались заброшены в самое сердце мегаполиса. Дети скучали по собаке. И по друзьям, оставшимся там, дома. Марк же мгновенно приступил к делу. У него уже были припасены контакты хорошего детского психолога для племянников и психотерапевта – для сестры.

– Она любит мужа, – говорил он мне, и я видела, как ему больно.

– Это не значит, что ей стоит оставаться с ним.

Доменика переживала, что с приездом кузенов и кузин, она больше потеряла, чем приобрела: до сих пор Марк был целиком и полностью «ее»; теперь приходилось делить его с другими детьми.

– Попробуй быть щедрой, – наставляла я дочь. – Они здесь не навсегда, только до тех пор, пока ситуация не выправится.

– И когда же это случится? – задавала Доменика весьма разумный вопрос.

Если б еще знать на него ответ! На свете не было волшебной палочки, чтобы – раз! – взмахнуть ею и решить все проблемы родных Марка. Все еще растерянные и подавленные случившимся, они старались докопаться до истины. Неужели обвинения правдивы? В один день казалось, что да, в другой – что нет. Их мужа и отца обвиняли сразу несколько людей; не могут же они все ошибаться?

Марк боялся, что вся эта история попахивает местью. Муж Лорны – иностранец, а иностранцев, какими бы они ни были, не так уж привечают в тех краях. Он работал ночным сторожем – одинокая и опасная должность. Марк опасался худшего – и тут же костерил себя на чем свет стоит за такие мысли.

– С чего я вообще впал в такое безумие? – вслух изумлялся он.

Но это не было безумием. Предчувствия Марка оказались верными. Однажды поздно вечером раздался звонок: нам сообщили, что мужа Лорны убили – кастрировали и сожгли заживо. Селяне взяли правосудие в свои руки, посчитав его вину доказанной.

Лорна с детьми вернулись домой. Они отказались оставаться у нас, на севере, в городе, – винили себя в том, что отец и муж погиб из-за того, что они покинули его.

– Марк, мы пытались, – внушала я, но он стоял на своем. Как и сестра, он мучился угрызениями совести, обвинял себя в смерти зятя.

– Наверное, нам не стоило забирать их сюда, к себе, – сетовал Марк. – Не стоило разделять семью.

– Но что, если обвинения – правда, а ты бы оставил племянников с ним? – возражала я. – Мне кажется, ты поступил правильно. Я же знаю, ты пытался им помочь.

Однако для Марка недостаточно было просто «пытаться». С большой неохотой наблюдал он, как сестра увозит детей обратно, на место преступления.

– Теперь им там жизни не будет. Заклюют, – больше всего Марк переживал о детях.

А Доменика тем временем пошла вразнос. Вероятно, этого следовало ожидать – ведь внимание Марка целиком и полностью было отдано Лорне и ее детям. Вот уже несколько лет подряд после уроков она спокойно проводила время на конюшне. Однако теперь возникла проблема – в виде парня гораздо старшее ее, которого угораздило влюбиться в мою дочь. Он правил одной из карет, в которых катают туристов по Мичиган-авеню. Парень предложил Доменике улизнуть из конюшни и отправиться вместе с ним покататься. От такого приключения дочь не смогла отказаться, да и внимание взрослого парня ей очень льстило.

Марк, приехав за Доменикой на конюшню, быстро разнюхал, что происходит. Ему, разумеется, не хотелось, чтобы падчерица тусовалась с каким-то мутным недокучером. Во-первых, парень намного старше ее. Во-вторых, Марк подозревал, что он покуривает травку.

– Я запрещаю тебе так поступать, юная леди, – сообщил он Доменике.

Дочь пожала плечами.

– Не понимаю, о чем ты.

Но она все понимала. По правде говоря, она была не только польщена, но и ужасно напугана ухаживаниями этого парня и поэтому вздохнула с облегчением, когда Марк приехал и навел порядок.

– Он такой строгий, – жаловалась мне дочь, впрочем, звучали эти слова при этом не очень убедительно.

Марк тем временем снова сосредоточил на ней свое внимание – и вплотную занялся ее судьбой. Он чувствовал, что в государственной школе Доменике не место. Поделился своими мыслями с Мартином, расписал все преимущества частной школы: и образование там лучше, и общение на уровне.

– По рукам. Я в деле, оплата на мне, – согласился Мартин, и Доменику перевели в прекрасную, с творческим уклоном, школу Фрэнсиса У. Паркера.

Среди новых одноклассников она сразу почувствовала себя почти как дома. Ребята были заметно общительней и раскрепощенней, чем Доменика, и поначалу она немного стеснялась, но вскоре нашла несколько родственных душ – я называю их детьми-творцами. Так ей стало гораздо проще справляться с учебой и с вихрями школьных взаимоотношений.

Если жизнь Доменики понемногу становилась легче, то наша с Марком все усложнялась. Вновь я слишком много преподавала и слишком мало писала. Вновь мне пришлось расплачиваться за это затяжной депрессией. Для Марка же настали и вовсе тяжелые времена – он с ног сбился, пытаясь найти инвесторов для своих российских проектов. Тем, до кого удавалось достучаться, экономика этой далекой страны все-таки казалась слишком неустойчивой. Чем больше приходило отказов, тем мрачнее становился Марк.

Вместо того чтобы служить уютным убежищем от мирских неурядиц, наш маленький коттедж превращался в давившую на плечи бетонную плиту. Мне не хватало помощи Марка в творческих проектах, и у меня все чаще возникало ощущение, что все его российские авантюры – погоня за несбыточным. В то же время ему хотелось финансовой стабильности для семьи, и одним из способов ее обеспечить он считал мое преподавание. Когда я заговаривала о том, что мне нужно больше времени на творчество, Марк замечал, что он тоже целыми днями крутится как белка в колесе. Я не верила в его затеи; он воспринимал в штыки мои увлечения. К тому времени как зима укутала дом толстым слоем снега, мы с Марком окончательно впали в уныние.

– Мам, тебе нужна лошадь, – таким был диагноз Доменики. – Тебе нужен кто-то, с кем можно просто радоваться жизни.

Конечно, дочь говорила это не наобум – у нее уже был на примете конь: невысокий рыжий, очень эффектный внешне арабчик, с четырьмя белыми носочками и звездочкой во лбу. Его звали Очаровашка, и принадлежал он обозревателю канала NBC, который выиграл его в споре. Конь был живого нрава, горячий и слишком себе на уме, чтобы с ним мог справиться начинающий всадник. Его выставили на продажу за такую смешную цену, что иначе как «даром» и не назвать. Конечно, я его купила.

Теперь на конюшне мы с Доменикой пропадали вместе. По очереди работали с нашими «коняшками», стараясь убрать из их головушек все «глюки», снова, и снова, и снова. Такая верховая езда – конечно, лучше, чем ничего, но я все сильнее скучала по роскоши парковых тропинок и скачках наперегонки. Появление лошади сделало Чикаго для меня еще невыносимее, чем раньше.

– В Северо-Западном, на кафедре кинопроизводства, скоро освободится штатное место, – поделился со мной Марк «хорошей», с его точки зрения, новостью.

– Но я не хочу в штат.

– Вот еще! Подумай сама: зарплата, бонусы, престиж, наконец…

– Мне не очень комфортно там работать. На факультете я мало кому нравлюсь, и даже попытайся я попасть в штат, никогда бы не смогла.

– Ты могла бы попробовать.

– Ну, может быть.

В самом деле, работать в университете становилось все сложнее. В отличие от Коламбия-колледжа, где преподавали в основном практикующие режиссеры, операторы и сценаристы, Северо-Западный университет больше склонялся к теории кино и киноведению. Преподаватели здесь прекрасно разбирались в том, как критиковать фильмы, но очень плохо понимали, как их вообще снимают. И вот среди них – я, действующий сценарист, которая только что выпустила одну художественную кинокартину и вскоре, вероятно, начнет снимать вторую. Мои студенты фонтанировали идеями. Сценарии так и выскакивали из-под их пера, и кое-какие уже успели привлечь внимание на уровне страны. Нет, я туда не вписывалась. Никто не показывал этого открыто, но я чувствовала раздражение и зависть коллег. Отсутствие академического образования играло против меня. Все, что я могла предъявить, – «всего лишь» свое резюме сценариста

Зимние месяцы в Чикаго всегда долгие и темные, но той зимой мне казалось, что на улицах еще темнее и холоднее, чем обычно. Закутавшись от ветра в несколько шарфов, я топала на занятия на Бельмонт-авеню. В маленькой уютной комнате еженедельно мои ученики складывали свои работы стопкой на деревянный стол, и их тексты с каждым разом становились все профессиональнее и смелее – прямо хоть сейчас отправляй в издательство или на литературный конкурс. Каждую неделю мы еще немножко подливали масла в огонь, и даже самые застенчивые мои подопечные понемногу позволяли себе невероятную смелость в сочинениях. А мне только того и надо было.

Вторая моя творческая группа, «влиятельные» ученики, перешла к еще более авантюрным начинаниям. Судья, который занимался скульптурой, начал брать уроки у прославленного мастера. Адвокат, любивший комедийные скетчи, стал вести собственное шоу на радио. Светская львица, писавшая «просто от скуки», пыталась сочинить книгу о том, как быть красивой.

Холодными зимними днями, когда уже в полпятого было темно, мы с Доменикой встречались на конюшне и вместе продолжали учить наших любимцев уму-разуму. За это время дочь превратила Уолтера Митти, своего серого араба, в прекрасную конкурную лошадь. С помощью моей сестры Либби, занимавшейся фотосъемкой лошадей, дочь заполучила еще и гнедого чистокровку по кличке Инг. Я работала с маленьким Очаровашкой, переименованным в Джека Мерлина – по имени героя детективного романа моего друга Эда Таула. Доменика работала со своими конкуристами. Вместе мы отлично проводили время.

К шести часам мы возвращались домой – и, как правило, обнаруживали, что Марк еще работает. Я готовила, получая от этого истинное удовольствие, – поэтому мы часто приглашали на ужин друзей. После еды Доменика садилась за уроки, а мы с Марком могли немного побыть вдвоем. И, пусть мы терпеть не могли это признавать, наши с ним дни получались насыщенными, но не приносившими удовлетворения. Марк расстраивался, что не получаются проекты в России, – его мечты в очередной раз пошли прахом. Я скучала по совместному творчеству. Преподавание предполагало, что я единственная в классе, кто знает все ответы, но у меня появлялись лишь новые вопросы, и главный: «Почему я не становлюсь счастливей?»

Пришла весна, а с нею – и предсказуемый отказ в штатной должности в Северо-Западном университете. Сама попытка на нее претендовать превратилась в кошмар наяву. Пришлось объяснять свою теорию развития творческих способностей перед полной аудиторией скептиков. Все руководство кафедры шумно, ничуть не стесняясь, обмусоливало мою презентацию. Вместо меня они выбрали молодую женщину, которой явно не хватало профессионального опыта – зато она закончила магистратуру по специальности «кинопроизводство». Я поймала себя на циничной мысли, что вся эта игра была подстроена заранее. Марка отказ невероятно возмутил. Его можно было понять: он не видел всего действа изнутри, как я. К тому же у меня за плечами уже был печальный опыт отказов; первой была Chicago Tribune, и тот урок я усвоила очень хорошо: будь хорошей, но не слишком. Не раскачивай лодку и не доставляй неудобств своим коллегам. Сняв собственный фильм, я поступила слишком «нагло» для простого журналиста. Разработав собственную теорию и проверив ее на учениках, я стала слишком «наглой» для должности университетского преподавателя.

– Ты не очень-то счастлива, – Марк точно понял, что со мной происходит.

– Я совсем не счастлива. Не вижу для себя перспектив в Чикаго.

– Но ты столько всего делаешь! Пишешь стихи и сценарии. Ведешь курсы. Чего же еще тебе хочется?

А я и сама этого не понимала. Благодарные отзывчивые ученики у меня уже есть. Вполне достаточный доход – тоже. Собственная арабская лошадь – в наличии. Даже муж есть, высокий, темноволосый и привлекательный, а еще умный, добрый и щедрый. В чем же моя проблема? Почему я такая неблагодарная? Когда весенние дни стали теплее, я начала ездить в дальние прогулки на велосипеде по берегу озера. Крутила педали и молилась: «Дорогой Господь, пожалуйста, дай мне направление, куда двигаться. Укажи, что Ты хочешь от меня, что мне сделать для Тебя?»

Тут, словно по команде свыше, позвонила Сьюзан Шульман.

– У меня хорошие новости, – возвестила она с типичной своей сдержанностью. – Джереми Тарчер хочет выпустить вашу книгу о творчестве.

Новость меня совершенно не взволновала. Я вообще воспринимаю хорошие вести с абсолютным равнодушием; эта моя особенность сбивает с толку и даже обижает людей, которые ожидают от меня другой реакции. Да, я скорее обрадовалась, но точно не удивилась. Марк же был на седьмом небе от счастья.

– Я знал! – вопил он. – Я знал, что книга получится! Как здорово!

Сьюзан объяснила, что Джереми сам нам позвонит – как редактор книги и «просто чтобы убедиться, что вы с ним на одной волне», – а потом нужно будет просмотреть редакторскую правку и снять вопросы.

– Все сделаем! – пообещал агенту Марк. Он нисколько не сомневался, что с этой книгой меня ждет успех.

Джереми Тарчер вскоре действительно позвонил – и оказался саркастичным, строгим, но в то же время веселым и вдохновляющим человеком: гремучая смесь. Он предупредил, что пришлет мне свои соображения о книге и фрагменты, требующие доработки.

– Звучит классно, – отозвался Марк, когда я передала ему наш разговор. – Просто здорово. Этот парень мне нравится!

И после столь краткой речи Марк с головой погрузился в новую роль – роль менеджера моего творения, того, которое позже стало книгой «Путь художника». Да, ее писала я, но «видел» ее книгой именно он. Это его детище в самом прямом смысле, и у Марка были на него большие планы.

Сьюзан Шульман позвонила снова, и снова с хорошими новостями. Она пристроила «Пьяные деньги/Трезвые деньги» в одно хорошее маленькое издательство. Проблема только одна: обе книги выходят одновременно. Справимся ли мы? Мы с Марком решили, что справимся.

Заметки от Джереми Тарчера – очень длинные и подробные – я наконец получила. Он тщательно обдумал каждую главу. Придется с головой уйти в работу, чтобы получить тот результат, который был ему нужен. Для такого интенсивного труда мне нужен был отдельный офис, который придется снять, если Марк собирается работать дома.

А он собирался работать дома.

Посовещавшись, мы решили, что лучший способ работать над двумя книгами одновременно – каждому взять на себя по одной. Так редакторы всегда будут знать, к кому обращаться, и не возникнет никакой путаницы. Итак, каждый день я выбиралась на улицу и, пройдя два дома, заходила в маленькую квартирку, которую арендовала себе как офис. Марк устраивался дома за рабочим столом, и мы принимались каждый за свою главу. За обедом делились успехами: «Ну, как дела?» – надеясь услышать в ответ: «Все хорошо». Вечером обсуждали дневную работу – нам хотелось быть в курсе, как продвигаются обе книги, хотя каждый из нас должен был сосредоточиться только на одной – на «своей».

Я прорабатывала замечания Джереми и его формулировки порой казались мне обидными. Он придирался едва ли не к каждому слову.

Марку отлично удавалось погасить мое недовольство:

– Может, он не собирался тебя обижать, просто написал, что думает, вот и все.

После разговора с Марком я какое-то время могла воспринимать замечания Джереми нормально, обращала внимание только на суть, и больше ни на что. Смеялась даже иногда над своей уязвимостью: для профессионального писателя я что-то слишком ранимая.

День за днем, страница за страницей, я прорабатывала замечания Джереми. Объясняла и уточняла. Переписывала и расширяла. Через месяц или около того моя тоненькая рукопись стала почти в два раза толще. У Марка дело тоже продвигалось.

В отличие от нас с Джереми, общавшихся на бумаге, редактор Марка обсуждала с ним правки по телефону. Окончательный текст книги формировался у них в результате долгих бесед. Возвращаясь домой из своего «офиса», я неизменно слышала, как Марк напряженно общается с редактором. Редактор оказалась цепкой, как маленький терьер, и правка книги превратилась у них в войну – кто кого перетянет, у кого первого сдадут нервы.

У моего творчества тоже был соперник, с которым приходилось считаться, – преподавательская работа. Очень трудно было как ни в чем не бывало появляться в Северо-Западном, ощущая себя персоной нон грата. Приходилось подключать весь свой профессионализм, чтобы продолжать настойчиво учить моих талантливых студентов. А ведь еще были лекции, которые я читала в Чикагской школе кинематографии, да и творческие курсы никто не отменял. Марк, казалось, обладал беспредельной выносливостью; я же чувствовала, что начинаю сдавать.

– Посмотри, какая насыщенная у нас жизнь, – удовлетворенно замечал Марк.

– Слишком насыщенная, – возражала я.

Желания длить эту жизнь дальше во мне оставалось совсем чуть-чуть, нервы были на пределе.

Телефон в доме разрывался от звонков наших многочисленных студентов, и Марк откровенно наслаждался постоянной суматохой. Он обожал быть центром торнадо, в то время как мне все это казалось неразберихой и тратой времени. Хотелось тишины, спокойствия и простора. Наш маленький домик был слишком переполнен жизнью. Для моих мечтаний в нем просто не оставалось места.

– Мне нужен отдых, – заявила я Марку. – Закончу работу над книгой и поеду в Таос.

– Да что тебе там, в этом Таосе?

– Мне там хорошо. Я там счастлива. Слышу собственные мысли.

– А мне и здесь хорошо.

– Ты – это ты. Может, мы как городской и деревенский мышата из сказки. Так вот ты – городской.

– Может быть.

– Так ты не будешь против, если я уеду? Сможешь присмотреть за Доменикой?

– Конечно, я смогу присмотреть за Доменикой. Мы отлично проведем время.

Таос стал морковкой, болтавшейся перед моим измученным носом. Ведя занятия в университете, я успокаивала себя фотографиями полынных полей, уходящих за горизонт. Читая сценарии студентов, говорила себе, что скоро почувствую запах сосен на ветру, скоро увижу горы и затеряюсь среди священных индейских земель. Но «скоро» все-таки было еще так далеко…

– Да что с тобой такое? – волновался Марк.

– Я устала.

– Иди поезди верхом.

Я шла на конюшню, садилась в седло – но только лишь затем, чтобы ощутить все ту же давящую клаустрофобию, которая не отпускала меня в городе. Управляя Джеком, кружившим по манежу, я ловила себя на мысли: «Это бесполезно. Я бегу по кругу. Я думаю по кругу. Я живу по кругу». Возвращалась домой все такая же разочарованная и грустная. От этого Марк тоже начинал расстраиваться и грустить. Безутешная, охваченная горем – хотя для этого, казалось, нет никаких веских причин, – я встретилась с Соней Чокет.

– Ты на верном пути, – объявила мне Соня. – Книга, над которой ты работаешь, изменит твою жизнь. Она поможет гораздо большему числу людей, чем ты можешь представить. Так что работай дальше. Все, что ты делаешь, – хорошо.

– Но почему тогда мне так плохо? Почему я грущу, почему беспокоюсь?

– Вижу, как вы переезжаете на юго-запад. Тебе там понравится. Вижу работу для Марка и дальнейший успех для вас обоих.

– Но Марк обожает Чикаго.

– Я вижу вас обоих на юго-западе. Вижу, что там Марка ждет блестящее будущее. Попробуй просто поверить. Все разворачивается именно так, как должно.

Летом, как и многие годы до этого, отец переехал из своего зимнего обиталища – яхты в заливе Лонгбот-Ки, штат Флорида – к нам на север. Я была безумно рада его видеть. Отец всегда помогал мне разобраться с тем, что происходит в жизни. Тем летом он тоже почувствовал, как и я, что мне нужно провести какое-то время в Таосе.

– Просто уезжай туда, – сказал отец, и я послушалась.

Ох, какое же это облегчение – вернуться в Нью-Мексико! Наконец-то я закончила работу над книгой о творчестве и завершила утомительный преподаваельский год. Раз Марк пообещал присмотреть за Доменикой, значит, я снова была свободна – свободна гулять, где хочу, свободна писать, что хочу. Вновь поселилась в El Pueblo и вернулась к привычному для меня «таосскому» режиму: прогулки и молитвы. «Пожалуйста, веди меня, – просила я. – Пожалуйста, укажи мне путь. Пожалуйста, направь меня…»

Казалось, мои мольбы остаются без ответа. Или на них отвечали так, что понять это было невозможно. Каждый день я все больше влюблялась в Таос: в вид его вечной зеленовато-серебристой полыни, в запах сосен. Внезапные дожди то и дело омывали долину. После них в вышине раскидывалась яркая радуга. Все – нереально, по-неземному прекрасное: меняющийся лик горы Таос, дожди, проливающиеся над плоскогорьем… Особенно я полюбила черно-белых сорок, что с легкостью балансировали на тонких столбиках ограды. «Хочу жить здесь, – осознала я на одной из прогулок. – Тут невероятно красиво».

Марк, Доменика и мой отец остались там, в Чикаго, и нетерпеливо ждали моего возвращения; я же вовсе не хотела возвращаться. Чем больше я разгуливала по окрестностям, чем больше молилась, тем более отчетливо и ясно понимала: я «дома». Замешательство Марка – оттого, что меня так долго нет – ощущалось даже по телефону. Что не так с Чикаго? Там нас окружают друзья и множество возможностей. Он обожает Чикаго. Правда, чикагцев не удалось заинтересовать российскими проектами, ну так кроме них есть куча других идей. Чикаго – город – «широкие плечи», земля больших горизонтов. Марку нравилось там жить.

– Приезжай домой, – просил он. – Тут красиво, лето в самом разгаре. Будем кататься на велосипедах вдоль озера.

– Хочу остаться еще на несколько дней, – отвечала я.

– Хорошо, но мы все по тебе скучаем.

– Я по вам тоже.

Накануне отъезда дни в Таосе были полны мечтаний. Каково бы это было – жить здесь? Выходя на прогулку, я чувствовала, что Бог совсем близко, рядом со мной. Произнося молитву, понимала, что говорю нечто совершенно естественное, не наигранное и не заранее отрепетированное. И чем больше я молилась об указании пути, тем яснее осознавала, что мне нужно переехать в Таос. Но как же Марк? И Доменика? Как они отнесутся к моей затее?

Вернувшись в Чикаго, я снова почувствовала, что попала в ловушку. Попросила Марка о разговоре и, едва он уселся, выложила свои мысли о Таосе как на духу, стараясь преподнести все в возможно лучшем свете.

– У нас выходит две книги, – сказала я. – Мы преподаватели и писатели и можем заниматься своим делом где угодно, и в Таосе тоже. Не обязательно торчать в Чикаго. Тебе не кажется, что мы уже переросли этот город?

– Нет, не кажется, – возразил Марк. – Ты, может, и переросла. Я – нет.

– Я просто хочу, чтобы ты сам съездил в Таос и дал себе волю почувствовать, какие эмоции вызывает у тебя это место.

– Но ты же только что вернулась.

– Да, но я хочу, чтобы ты туда слетал. Прогуляйся. Почувствуй землю. Подумай, вдруг ты мог бы быть счастлив и там. Думаю, Доменике должно понравиться. Появилась бы возможность ходить в обычную школу – на балы и на футбол.

Марк видел, что я говорю совершенно серьезно, и согласился на «разведывательную» поездку. Он поселился в El Pueblo, где жила и я, приезжая в Таос, и где мы с ним провели медовый месяц. В те дни, что Марк жил в Нью-Мексико, я места себе не находила. Ждала его возвращения, чтобы сразу же задать вопросы: «Ну что? Как тебе? Что думаешь?» Понятия не имела, сможет ли Таос показать ему все свое очарование. Ведь, строго говоря, это маленький захудалый городишко. Каким бы романтичным он ни был, таким его воспринимала только я. Он «разговаривал» только со мной. Но одним летним вечером Марк позвонил.

– Сегодня был отличный день. Я наконец понял, что ты тут нашла. Твой отец рядом?

Этот день он провел, изучая рынок недвижимости в Таосе, и пришел к выводу, что если отец поможет, мы могли бы купить там себе дом. То был неожиданный шаг к воплощению моей мечты. Я-то полагала, что если мы переедем туда, то на съемное жилье, как уже было со мной. Удивительно, но отец согласился с Марком, что мы действительно можем позволить себе купить домик, а не арендовать его, и согласился внести первый взнос за жилье. Теперь дело было за Марком – ему нужно было найти дом за городом, чтобы мы могли держать лошадей, и в то же время не слишком далеко от города, чтобы школьные друзья Доменики могли заглядывать к ней.

– Тебе стоит приехать, – услышала я в очередной раз в трубке. Звонил Марк. – Кажется, я нашел то, что нужно.

И я полетела в Таос – взглянуть на дом, который Марк счел подходящим и который, по его мнению, мог стать нашим. В голове крутились мысли об уютном старинном особняке, но Марк нашел нечто иное: кирпичный дом с хозяйственной постройкой и выгоном, в каких-то полутора километрах от школы, на самой окраине города. К дому прилагались еще два гектара земли – их хватило бы на целый табун лошадей – и большая крытая веранда, выходящая окнами на запад и север – на гору Таос и на закат.

– Тут понадобится ремонт, конечно… – произнесла агент по недвижимости, показывая мне дом.

Действительно, мебель была ужасна, шторы – еще хуже, а о цветах обстановки лучше было и не говорить. «Не покупай меня», – кричал особняк всем своим видом, и все же, достаточно долго побыв внутри, в самом сердце дома, я почувствовала то же, что и Марк, когда смотрел его: здесь нас, всех троих, ждет счастливое будущее.

– Ну, что скажешь? – Марку не терпелось узнать мое мнение.

– Скажу, что ты нашел то, что нужно. Подлатать его мы вполне сможем. И будем здесь очень счастливы.

И понеслось! Марк с моим отцом тут же включились в работу. «Мы берем его», – заявили они агенту – чтобы дом как можно скорее сняли с продажи. Документы отправили факсом. Деньги перечислили. И вот все улажено. Мы купили дом в Таосе, и теперь предстоял переезд – после Дня труда. В Чикаго мы с Марком вернулись с охапкой фотографий, чтобы показать их Доменике и моему отцу. Маленькое ранчо выглядит на них здорово обшарпанным, но не потерявшим ни капли своего очарования. А как его подремонтировать – мы уже знали.

Чикагских друзей наш отъезд расстроил до глубины души. Но это не помешало им закатить роскошную, тщательно продуманную прощальную вечеринку. Список гостей казался бесконечным – в нем отражалась вся наша жизнь в Чикаго, жизнь профессиональных преподавателей и полезных членов общества. Праздничную ночь мы с Марком провели под властью двух эмоций: предвкушения и сожаления. Тяжело было расставаться с насыщенной жизнью и любимыми друзьями. Возбуждение вечеринки не могло совсем уж скрыть таящуюся в глубине души грусть: мы действительно уезжаем отсюда.

Все наши вещи из маленького чикагского особнячка без проблем поместились в один большой арендованный фургон. Марк вызвался вести его, а я ехала следом на джипе. Мы даже купили рации, чтобы оставаться на связи во время движения, но, как оказалось, на открытом шоссе, за городом, они совершенно бесполезны. Вот мы и ехали мини-автопоездом, медленнее, чем Марк хотел бы, но так быстро, как позволял тяжело груженный фургон. Путешествие заняло три дня. Мы с Марком ехали каждый в своей машине, наедине с собственными мыслями.

Доменика уехала в Таос неделей раньше – она собиралась погостить у моей подруги Эллен Лонго, чей сын вызвался посвятить дочь во все подробности учебы в новой школе. По дороге мы с Марком, останавливаясь на ночь в мотелях, сначала проверяли «эмоциональную температуру» друг друга – как каждый перенес целый день за рулем, – а потом звонили Доменике.

– Ну, как дела? Как тебе там? – спрашивали мы, надеясь, что она не слишком скептически отнеслась к новой школе.

– Странно, но все в норме, – храбрилась дочь, хотя на самом деле она была в ужасе. В новой школе треть учеников говорили только по-испански, треть – по-английски, а еще треть оказались индейцами, коренным населением. В сравнении с утонченным изысканным заведением Фрэнсиса У. Паркера в Чикаго – это небо и земля.

Мы с Марком въехали в Таос с севера. Это означало, что по пути нам надо проехать мимо длинной вереницы сувенирных магазинчиков, забитых индейскими одеялами и «охраняемых» коровьими черепами.

«Интересно, о чем он думает?» – трезалась любопытством я, глядя, как Марк ведет огромный грузовик по узким городским улочкам и наконец выбирается на неширокую грунтовку, ведущую к нашему новому дому.

– Добро пожаловать домой. Мы больше не в Канзасе, – воскликнул он, остановившись и выпрыгнув из машины.

«Тихий» Таос оказался не таким уж и тихим. В темноте выли койоты. На рассвете принимались петь птицы. От блуждающего то тут, то там ветра почти беспрерывно звенели китайские колокольчики, которые мы повесили на большой крытой веранде. В окрестностях часто звонили колокола церквей. Казалось, что музыка окружает тебя тут со всех сторон. Здешние места в основном населяли католики, и колокола церквей звонили, чтобы собрать прихожан на мессу. Наконец, вода тоже вносила свою лепту в звуковое разнообразие. Таосская долина была покрыта сетью ирригационных каналов, рвов и шлюзов чуть ли не столетней давности – они доставляли воду из ледяных горных рек на поля, нуждающиеся во влаге. Шум текущей воды проникал даже сквозь закрытые окна и неизменно сопровождал любой разговор.

Первым делом в моем списке значился поиск бывших алкоголиков, с которыми можно было бы общаться для поддержания собственной трезвости. К счастью, это оказалось легко. Когда я несколько лет назад жила в Таосе, собратьев по несчастью тут было очень мало и жили они далеко друг от друга. Теперь же мне быстро удалось найти несколько человек, с которыми почти сразу наладилось спокойное общение. Марк же заводил новых друзей еще молниеносней, чем я. Словно из ниоткуда он приволок к нам целую компанию парней, и те помогли с разгрузкой и разбором вещей, расстановкой их в новом доме. Их смех сотрясал маленькое ранчо. Благодаря этому Таос переставал казаться нам рискованной авантюрой, а становился приятным жизненным приключением.

Сентябрь пролетел незаметно. Доменика занялась в школе волейболом и сообщила нам, что ее товарищи по команде – просто отчаянные ребята, когда речь заходит об игре. Наконец приехали наши лошади; их доставку оплачивал щедрый Мартин. Мы купили сено и несколько мешков лошадиного корма. Теперь наше утро начиналось с кормежки лошадей, затем нужно было отвезти Доменику в школу. Далее я могла посвятить весь день творчеству, а Марк устроился в психиатрическую клинику – заниматься с трудными подростками. Приходилось каждый день ездить на работу, но маршрут пролегал вдоль реки Рио-Гранде, так что Марк мог наслаждаться отличными видами.

В школе одним из первых научных проектов Доменики стала коллекция пауков. Долина полнилась всевозможными ползающими гадами – от тарантулов, которые редко давали себя увидеть, до более распространенных и опасных коричневых отшельников и черных вдов. Появление этих созданий – то тут, то там – было неотъемлемой частью той реальности, в которой мы оказались. Коллекция Доменики получилась большой и весьма впечатляющей. Может, мы и чувствовали к паукам легкую брезгливость, но на результате это никак не сказалось.

Осень в Таосе – роскошное время года. Тополя сияют медью. Осины – почти золотом. Вечерами подступает прохлада, и воздух полнится запахом сосен, хвои. По утрам над каминными трубами домов начинают виться дымки. В нашем доме было два камина и дровяная плита. Мы запаслись дровами и стали наслаждаться новым для нас делом – утренней растопкой камина. Лучше всего это получалось у Марка. Замечательно лежать в постели утром в выходной и смотреть на камин, жарко пылающий в нескольких шагах от тебя.

Перебрав с Джереми Тарчером множество вариантов, мы наконец решили назвать мою книгу о творчестве «Путь художника». Книги, вышедшие из печати, получились прекрасными – и впервые у меня появилось реальное учебное пособие для работы с творческими классами. Как и в Чикаго, я разместила в местных газетах объявление о своих курсах развития креативности. В качестве платы рассматривались как деньги, так и разумный бартер. Телефон разрывался от звонков, и вскоре первый класс набрался. В нем оказались художники, музыканты, дизайнеры одежды, писатели, фотографы. Им были предложены еженедельные встречи прямо в гостиной нашего дома – с треском горящего камина в качестве фона. Окна гостиной выходили на север, смотрели на гору Таос, чья вершина часто пряталась за облаками. Гора выглядела таинственно и благородно – подходящее место обитания для Великого творца. Видимо, оттого весь мой класс делал потрясающие успехи.

Предыдущие владельцы нашего ранчо не занимались землей, и она пришла в упадок. Большую часть той первой нашей осени Марк провел в полях, наблюдая, как копают новые каналы и прокладывают трубы там, где это было необходимо. Весной мы получили награду – земля зазеленела изумрудной травой, – но тогда восстановительные работы тянулись медленно, трудно и стоили дорого. Марк отыскал какого-то испанца, который определил, как лучше всего расположить ирригационные канавки на нашей земле. Мешая испанский с английским, мужчины кое-как общались, и работа двигалась. Подстегивало рабочих и то, что скоро должен был выпасть снег, – приходилось торопиться.

– Нашел бы время, поездил бы с нами, – бывало, просили мы с Доменикой Марка.

Верховые прогулки всегда приносили нам с ней какие-то чудеса и приключения. На самой первой вылазке мы спокойно ехали по узкой грунтовке верхом на Уолтере и Джеке, когда Доменика вдруг подпрыгнула в седле и закричала:

– Мамочка, смотри! Там тарантул!

Конечно, это был тарантул. Огромный кривоногий паук не спеша пересекал дорогу прямо перед нами. О да, мы любили верховые прогулки!

Когда Марк соглашался составить нам компанию, мы седлали и взнуздывали всех троих наших лошадей и дружной семьей выбирались на природу. Сначала мы не заезжали слишком далеко, предпочитая грунтовки и полынные заросли вокруг дома, но потом стали забираться все выше и дальше, по запутанным тропинкам, ведущим через горы. Верхом на арабах, всегда твердо стоящих на ногах, мы с Доменикой не испытывали из-за рельефа местности никаких неудобств. Марк же ехал на длинноногой чистокровке, чувствительной к грунту под копытами. Добавьте к этому то, что, стоило выбраться на более-менее ровный участок, как в Инге просыпалась скаковая лошадь – и у Марка резко прибавлялось забот. Тем не менее верховые прогулки доставляли нам всем истинное удовольствие. Мы удивлялись, внезапно наткнувшись на стаю птичек-синешеек. Сороки сопровождали нас, дразня лошадей. Порой мы замечали ястребов и даже орлов, парящих в теплых восходящих потоках воздуха. Но всегда нужно было опасаться внезапных разливов речек, а еще, раз уж мы ездили по запутанным горным тропинкам, присматриваться, чтобы не наступить на змею.

На север штата Нью-Мексико зима приходит рано. Первый снег покрывает вершины гор уже в октябре, когда на деревьях еще горят листья. К ноябрю огненные краски исчезают, и начинаются первые зимние чудеса. Марк решил, что мы должны как следует насладиться долгой зимой. Рано утром в субботу он выбрался из дома и поехал в магазин лыжного снаряжения. Там он купил все, что нужно, для себя, меня и Доменики.

Среди лыжников Таос славится прежде всего благодаря своей грозной горе. Говорят, что трассы для начинающих в Таосе равны по трудности самым сложным трассам где-нибудь в другом месте. Марк вознамерился научить нас ходить на лыжах, но при этом не хотел, чтобы мы боялись или пострадали. Поэтому в одну снежную субботу он объявил, что мы все отправляемся в Эйнджел-Файр, горнолыжный курорт для начинающих в двадцати пяти милях езды по дороге, что вьется по каньону в окружении пушистых елок. Да, когда мы ездили на каньоны, Марк был в своей стихии. Ему нравилось чувствовать себя лидером и придумывать новые приключения для своих «девочек». Мы с Доменикой все-таки опасались предстоящего «приключения», и довольно сильно. Это Марк у нас был прирожденным спортсменом и весь день носился по склонам. Мы трусили и робели, стараясь держаться на дорожках для начинающих. К тому же от красоты долины перехватывало дыхание. Каждый раз, когда мы ехали на подъемнике, Доменика не скрывала восторга:

– Марк! Мамочка! Вы только посмотрите!

Чем дальше в зиму, тем непроходимее становились трассы в каньонах. Катание на лыжах, впрочем, оставалось для нас особенным событием, и мы выбирались на трассы так часто, как могли. Но каньоны не всегда приносили нам только радость. Каждый день Марку приходилось ездить по одному из них, предательски коварному каньону Рио-Гранде. Ежедневно, по часу в каждую сторону, он пробирался через скользкие камни, грязь, сквозь внезапные сильные снегопады. Во время одной такой ужасной метели я услышала стук во входную дверь. Открыла – и увидела незнакомца, держащего крошечного, свернувшегося в комочек черного щенка.

– Это ваша собака, мэм? Я нашел ее на дороге.

Я протянула руки, чтобы взять щенка. Можно было, конечно, несмотря на метель, обойти всех соседей, спросить, не теряли ли они собаку, – но я чувствовала, что этот пес – мой. Вот сразу почувствовала. Максвелл Перкинс – так я его назвала, в честь легендарного редактора.

– Знаю, что еще одна собака нам ни к чему, но редактор-то нам нужен, – сообщила я Марку, когда он тем вечером вернулся домой сквозь снег и мрак, после тяжелого дня. Ему хотелось, чтобы клиника, где он работал, стала чем-то большим, нежели просто известным в округе центром реабилитации трудных подростков. Он хотел, чтобы там предлагали настоящую психотерапевтическую помощь, решали сложные задачи.

Сейчас, оглядываясь назад, кажется, что мы должны были заметить опасность для всех нас, исходящую от работы Марка. В свое время он сам сам был трудным подростком, а теперь консультировал тинейджеров, еще более «трудных», чем когда-то был. Марк очень серьезно относился к работе с ними, их истории занимали его и долгой дорогой обратно, к нам на ранчо, и даже дома. С головой уйдя в лошадей и катание на лыжах, мы с Доменикой жили словно в сказочной стране. Марк же обитал в гораздо более мрачном царстве, где, кажется, недоставало силы и мудрости, чтобы развеять тьму.

– Что происходит? – то и дело спрашивала я, скучая по его обычно солнечному и задорному настроению.

Марк толком ничего не отвечал. Я мечтала, как хорошо будет смотреться упоминание о работе с подростками на суперобложках книг Марка, а он в это время все меньше и меньше чувствовал себя писателем. Все сильнее Марк ощущал, что эта плохо оплачиваемая работа начинает определять его личность, он принимал слишком близко к сердцу бурные судьбы своих подопечных. Его оптимизм таял на глазах.

А я – я привыкла уже к силе и стойкости Марка. Для меня он был одаренным художником, и я просто не могла сообразить, что он запутался в себе, не мог понять, кто он такой. Марк поделился со мной идеей новой книги – «Блудный отец», посвященной теме возвращения отцов, бросивших своих детей. Он чувствовал, что бросил собственного сына.

– Я думал, что в душе Скотта нет места для меня. Думал, я ему не нужен, раз его мать снова вышла замуж и у него теперь есть отчим, – делился Марк, – но теперь понимаю, что ошибался. Всем детям нужны их родные отцы. И всем отцам нужны их родные дети.

Веря в это, он усердно трудился, наводя мосты через пропасть, возникшую за долгие годы жизни далеко от сына. Он по-прежнему регулярно писал Скотту, не подозревая, что бывшая жена из-за обиды на неудавшуюся любовь просто не отдает сыну его письма.

Тема новой книги захватила Марка целиком. Повсюду в Таосе он видел брошенных детей. Матери-одиночки везде, куда ни кинь. Отцов очень мало, они где-то далеко. Вскоре харизма и очарование Марка привлекли к нему банду мальчишек, веселых, но оставшихся без отцов, – они стали воспринимать его как наставника.

– Все проще некуда, – жаловался он. – Им нужен отец, который станет учить их простым жизненным вещам, вроде того как мыть машину.

И Марк учил этих мальчишек, как мыть машину. С интересом выслушивал их истории. Мальчишкам не хватало отцов, а Марку не хватало отцовства. Для подростков он был как гамельнский крысолов для крыс. Писатель, живший в его душе, «мотал на ус» истории о том, как их бросили. Наставник, вторая его ипостась, всеми силами старался им помочь.

– Как думаешь, – спросил Марк меня, – может, мне вернуться учителем в школу?

Вопрос меня ошарашил. Я воспринимала нас с ним как писателей, а значит, нам нужен был только талант, и больше ничего лишнего, никаких дополнительных ролей и званий.

– Хочу поступить в Гарвард – если получится, конечно. Хочу получить диплом, образование, которое по-настоящему ценится.

Я было собралась сказать: «Но мы же только что переехали сюда! Мы дома! Мы можем строить свою жизнь здесь вокруг творчества и преподавания», – но не сказала. Вместо этого продолжала выслушивать мечты Марка, чувствуя, как в душе растет смутная тревога. Муж явно пребывал в депрессии, и я понятия не имела, как сделать его счастливым. Услышав о его мечте продолжить учебу, я невольно поймала себя на мысли: а не поздновато ли? Да, в школе Марк был старостой класса, блестящим учеником, просто созданным для Лиги плюща, когда оказалось, что его девушка Пэтти беременна. Чтобы не допустить позора, они поженились. Мечты о Гарварде были погребены под реальностью раннего отцовства. Конечно, столь скоропалительному браку не суждено было продлиться долго. Разведясь, Марк лишился и общения с сыном. Пэтти вскоре снова вышла замуж, Марка заменили отчим.

«Неужели он не может просто принять все удары судьбы, пережить их, оплакать и жить дальше?» – недоумевала я. Неужели нельзя попытаться выстроить новую жизнь – со мной и Доменикой? Тогда я не осознавала глубину страданий Марка, его потаенное желание чего-то добиться в жизни, причем именно на том поприще, которое он сам считал наиболее важным. Если для меня не было ничего выше призвания художника, то для Марка настоящей ценностью было академическое образование. Там, где у меня в сердце была Доменика, у Марка была постоянная тоска по своему сыну, Скотту.

А потом наступил момент, когда Скотт вновь появился в жизни Марка. Ему исполнилось восемнадцать, и мать отдала сыну письма отца, копившиеся все это время. Из них парень узнал, как сильно Марк стремится быть ему настоящим отцом, а не тенью из детства. Повоевав с собственным недоверием, Скотт все-таки вышел на связь. Воссоединение сына и отца состоялось. Скотт приехал к нам на запад, погостить неделю. На фотографиях той поры они с Марком смотрятся почти как братья. Неудивительно: Марк был совсем юным, когда родился Скотт.

Вновь обретенная семейная связь почти сразу же подверглась испытаниям. Скотт, не самый благополучный молодой парень, нуждался в Марке, в его руководстве и наставничестве и во всем, что тот мог ему дать. Марк же, со своей стороны, хотел дать сыну намного больше, чем руководство и наставничество. Ему потребовались деньги, много денег – чтобы заплатить за обучение Скотта и хоть как-то компенсировать упущенные годы.

Доменика очень сердечно отнеслась к новоявленному сводному брату. В каком-то смысле она казалась намного мудрее и старше Скотта и уж точно более устойчивой психологически. Марк опасался, что они могут влюбиться друг в друга. Боялся, что Скотт может повторить его подростковые ошибки. Доменику, которая уже встречалась с хорошим парнем и была с ним счастлива, подозрения Марка сбили с толку, даже оскорбили. Она была рада обрести брата. Ей не был нужен второй бойфренд.

Зима продолжалась. Мы жили, окруженные снегом, словно бы в миллионе миль от Чикаго. Я скучала по подругам – Лауре и Соне; Марку не хватало его друга Гари, который был шафером на нашей свадьбе. Доменика тосковала по Дэну Эвансу, своему приятелю из Чикаго, жившему там по соседству с нами, – но дочь единственная сделала хоть что-то, чтобы развеять свою тоску: она пригласила Дэна к нам в гости, в Таос, на Рождество.

Снежным утром сразу после Рождества Дэн вошел в наш дом, поздоровался с Доменикой и сказал:

– Ваш конь Уолтер лежит там в снегу. Это нормально?

Это было не нормально, конечно. Уолтер мучился от колик, очень опасных колик – они могли его убить. Марк бросился к нему, поднял на ноги.

– Ну же, малыш, пойдем со мной, – умолял он. – Иди за мной.

Уолтер сделал несколько неуверенных шажков. Мы с Доменикой судорожно вызванивали ветеринара.

– У нас чрезвычайное происшествие, – сообщили мы Тиму Джонсону, нашему ветеринару.

Тот запрыгнул в машину и поехал к нам на ранчо, находившееся в десяти милях от его дома. Марку удалось удержать Уолтера на ногах, но коня шатало.

Прибывший ветеринар сразу же вколол Уолтеру мощный «коктейль» из лекарств. Мы ждали, но Уолтер по-прежнему висел между жизнью и смертью. Даже ветеринар не мог ничем ему помочь.

– Надо везти его в Альбукерке, – сказал доктор Джонсон. – Если оставить коня тут, он умрет. Если отвезти туда, то есть шанс. Но это стоит десять тысяч долларов.

У нас с Марком не было столько денег, чтобы спасти любимца Доменики, но у ее отца точно были. Я позвонила Мартину.

– Везите Уолтера в Альбукерке, – ответил он. – Я оплачу.

Мы погрузили коня в грузовик ветеринара и цепочкой из машин двинулись в клинику в Альбукерке. Операция оказалась сложной и длилась долго. Уолтеру удалили пару метров кишечника. Жизнь висела на волоске, но Уолтер был сильным конем, да и Доменика не отходила от него, умоляя держаться. В общем, наш конь все-таки сделал это – вернулся к жизни.

Зиму сменила весна. Бурные ветра прокатились по долине. Не миновали они и нашей семьи. Работа с подростками все больше сводила Марка с ума. У него рождалась куча идей, как улучшить их существование, но ему не хватало власти, чтобы что-то реально изменить. Все чаще Марк воспринимал Доменику в свете тех отклонений, с которыми ему приходилось каждый день иметь дело.

– Я твоя дочь, а не подопытный кролик! – орала на него Доменика. Она не была «трудным» подростком. Она была просто подростком. И возмущалась, что на нее смотрят как на малолетнего преступника.

Атмосфера вокруг нашего дома все сгущалась; это отражалось и в моем творчестве. В очередной раз вернувшись к циклу об Эллиоте Мэйо, я вдруг выдала повесть о сексуальной одержимости. В ней Эллиот тусовался среди стриптизерш и мелких уголовников. То был мрачный и безвкусный мир. Вокруг меня цвел северный Нью-Мексико, а я обитала на полных опасностей улицах Чикаго.

Однажды воскресным утром Марк заметил в газете The Santa Fe статью о Джозефе Ди Пьенце, мудром, стратегически мыслящем педагоге, который при поддержке Грир Гарсон основал школу кинематографии.

– Позвони ему, – насел муж на меня. – Ты могла бы преподавать в его школе.

Не скрою: идея работы в школе кинематографии очень меня привлекла. Я позвонила Ди Пьенце, и тот сразу же нанял меня. Отныне один вечер в неделю мне предстояла двухсотпятидесятикилометровая поездка по опасному, коварному каньону – чтобы читать лекции в Санта-Фе, – но, как ни странно, такое долгое путешествие того стоило. Короткие вылазки во внешний мир оказались благотворны. Санта-Фе был не таким закрытым, как Таос, и более современным. Он гораздо лучше вписывался в представление Марка о том, как выглядит успех, а вновь обретенная работа в сфере кинематографии давала мне ощущение непрерывности, преемственности, что оказалось очень важно. Чувствуя, что семейная жизнь хрупка и неустойчива, я в который уже раз с головой ушла в работу – чтобы обрести стабильность и повысить самооценку.

Той весной мы, все трое, словно чего-то искали. Мы тревожились. Мы были разочарованы. Мы злились. Марк, Доменика, Джулия – все мы стремились обрести то, что связывало бы нас в единое целое, однако оно все время ускользало. Как-то в субботу Марк здорово нас удивил, пригласив меня и Доменику на экскурсию по конной ферме неподалеку – там разводили лошадей породы морган. Муж посчитал, что нам не помешает небольшое приключение.

В отличие от многих местных ранчо, огороженных колючей проволокой и заборами из необработанных досок, ферма «Рой-Эль-Морган» радовала глаз белоснежными изгородями и ухоженными садами. За главным домом – изящным кирпичным особняком – тянулись левады и просторные конюшни, в которых обитало пятьдесят с лишним симпатичных лошадей. Всем этим хозяйством заправляла милая элегантная женщина по имени Эльберта Хонштейн. Ее дочь, Дебби Зибольд, жила здесь же, тренировала будущих чемпионов. В самую большую конюшню мы с Марком и Доменикой входили словно в страну чудес. Куда ни посмотри – ряды денников, и изо всех тянутся к нам настороженные, внимательные бархатные морды ухоженных, блестящих лошадей, прося погладить, приласкать. Но только в третьей, последней конюшне нашелся тот, о ком мы даже не подозревали, не знали, что мы его ищем. Там, в просторном деннике в конце прохода, обнаружился сияющий темно-гнедой годовалый жеребенок по кличке Мистери.

– О-о, – вырвалось у меня. – Какой же он красивый.

А Мистери словно специально вел себя так, чтобы привлечь наше внимание.

– Хотите взглянуть поближе? – предложила Дебби, отпирая дверь денника.

– Да, – ответил Марк за всех нас. – Хотим.

Мистери вывели в проход, и у нас вырвался восхищенный вздох. Больше ста шестидесяти сантиметров в холке, он был высоким для своей породы и, конечно, будет расти еще, заверила нас Дебби. Прекрасно очерченная голова и длинная, на дюйм или два больше среднего, шея – идеальные данные для конкура.

– Сколько? – спросил вдруг Марк.

– Марк! – одновременно воскликнули мы с Доменикой, совершенно очарованные этим годовичком и уверенные, что ни за что в жизни не сможем его себе позволить.

– Ну, пока с ним в силу возраста не особо занимались; я могу отдать его за… – Дебби назвала цену.

– А если в рассрочку? – Марк сохранял полную невозмутимость, а мы с Доменикой стояли, ни слова не говоря, как громом пораженные.

– Можно и в рассрочку, – выдержав томительную паузу, согласилась Дебби.

– Тогда мы его берем, – заявил мой муж.

Мистери продали с целым рядом условий. Эльберта Хонштейн хотела быть уверена, что мы сможем воспитать молодую лошадь, и потребовала от нас с Доменикой посетить несколько уроков на ферме. Под чутким оком Дебби мы терпеливо обучали Мистери элементарным, но важным вещам. Наконец уроки закончились, и нас пригласили на кухню к Эльберте – попробовать ее домашний пирог. Кроме хозяйки фермы и Дебби, к нам присоединились две дочери Дебби – Эльберта и Эрлин. Доменика сразу же влюбилась в девочек, и это чувство оказалось взаимным. Вскоре моя дочь получила приглашение приехать на «Рой-Эль» и отправиться вместе с группой на конное шоу. Это оказалось великолепное приключение в особенном мире. Лошади, рожденные на «Рой-Эль», были настоящими чемпионами, захоленными и залюбленными до совершенства. Там же Доменика стала истинным экспертом в уходе за лошадьми.

У меня остались фото Мистери, только что приехавшего на наше маленькое ранчо в Таосе. Вышедший из трейлера, он больше всего смахивал на юного принца, с гордо поднятой головой озирающего свои владения. Потом появились и фотографии, где я уже езжу на нем верхом. Улыбка озаряет мое лицо. Марк подарил мне лошадь моей мечты.

В ответ я попыталась оказать Марку всю помощь и поддержку, на которые только была способна. И пусть я считала правильным, что у Марка есть стабильность и постоянный доход благодаря работе с детьми, но неизменно радовалась, когда муж садился писать. Он делал это не так часто и регулярно, как я, однако когда все-таки занимался книгой, то волновался и был почти счастлив. Он верил, что его идеи хороши и принесут деньги. Время показало, что он не ошибся.

Придуманная им книга «Блудный отец», была продана еще на этапе идеи. Ему заплатили отличный аванс – вдвое больший, чем мы получили за «Путь художника» и «Трезвые деньги/Пьяные деньги» вместе взятые. Это стало поводом для праздника, доказательством, что мы можем состояться в этой жизни как писатели – но Марк оставил все деньги себе. Его решение уязвило и озадачило меня: оно показало, что мы больше не единый организм, движущийся согласованно. И хотя я все еще этого не осознавала, работа Марка зарождала в его душе чувство собственной незначительности. Ему нужно было ощущать себя – и быть – кем-то намного более важным.

Весна в горах Сангре-де-Кристо – переменчивое время: один день холодно, другой день жарко. Весенние цветы зацветают – и тут же оказываются погребенными под снегом. Впрочем, он быстро тает, и цветы вновь сияют своими красками. Наш с Марком брак очень походил на такую же непростую погоду. Доверие друг к другу медленно таяло.

И, как это часто со мной бывает, я выплеснула на бумагу те чувства, что в реальной жизни скрывала от себя. Так из-под моей руки вышла очередная пьеса – трагедия о неудавшемся браке «Зверь в деревьях». Получилось мрачно и неприветливо. Главная героиня оказалась эгоисткой до мозга костей – именно за это, за эгоизм, я винила и саму себя.

В поисках пути, который мог бы привести нас к какому-то душевному комфорту, мы с Марком посетили вечерний молитвенный кружок под руководством Ларри Лонергана, медиума и спиритуалиста. Встреча проходила в маленькой комнате с огромными окнами, смотрящими на Священную гору. Когда действо подошло к концу и наставник должен был высказать каждому свое напутствие, Ларри, высокий добродушный мужчина, серьезно посмотрел на меня.

– Мне жаль, – мягко произнес он. – Ваш брак не выживет.

Ветер бился в оконные стекла; моя же дрожь была скорее внутренней, чем физической. Плохие вести, услышанные нами, разозлили и Марка, и меня. Ведь мы ехали сюда за утешением, а возвращались еще более отчужденные, чем раньше.

Марк все так же работал в клинике, но обстановка там становилась все хуже. Он чувствовал, что рискует местом из-за своего идеализма и стремления думать о будущем. Сколько раз он возвращался вечером домой разозленный донельзя! И мы с Доменикой были бессильны поднять ему настроение. Более того, Марк проецировал на нас свои профессиональные трудности. Мы становились врагами. Он подозревал нас в самом худшем, и мы уже уставали отстаивать свою невиновность.

– Я не одна из детей, с которыми ты работаешь, – возмущалась Доменика. – Я не пью. Я не колюсь. Я не болтаюсь без дела по округе. Я – это я, Доменика. Помнишь?

Мне тоже хотелось, чтобы Марк кое-что вспомнил. Я – его законная жена, разве нет? Я на его стороне, неужели он этого не видит? Нет, не видел. Марк перестал доверять мне, когда речь шла о моей дружбе с мужчинами. А я – я упорно боролась с его подозрениями, точь-в-точь как в свое время было с Мартином. Считала, что уж в чьей верности нет повода сомневаться – так это в моей, ведь все эти годы я была безукоризненно преданна Марку и не заслуживала его унизительных допросов. Но Марк все равно продолжал их, сомневаясь во всем подряд. Его книга продвигалась с большим трудом, урывками. Долгие рабочие дни в клинике оставляли ему слишком мало энергии для творчества. Марк все чаще был недоволен, все сильнее раздражался. На семейную поездку верхом его больше не удавалось выманить никаким способом. Казалось, он забыл, что на свете существует слово «веселье».

Весна катилась к лету. Отец запланировал приехать к нам в гости и остаться надолго, и я полетела во Флориду, чтобы сопровождать его на пути в Таос. Когда сошла с самолета, меня встретил неожиданно маленький, хрупкий мужчина. Некогда красавец, папа вдруг постарел, резко и очень сильно. Каштановые волосы превратились в седые. Борода – тоже. Мне хотелось, чтобы отец думал, что у нас в семье все хорошо. В конце концов, ведь это он купил нам дом в Таосе. Мне хотелось, чтобы папа думал, что мы счастливы там.

Мы с Марком по-прежнему вели тренинги по развитию творческих способностей. На последнем занятии, перед моим отлетом во Флориду, мы делали с учениками упражнение под название «Развороты». Его суть в том, что каждый должен припомнить такой вид творчества, от которого когда-то отказался и больше не возвращался к нему. Выполняя упражнение вместе с классом, я вдруг осознала, что уже почти двадцать лет прошло с тех пор, как я написала свой последний рассказ. Это было в 1974 году, и мой рассказ назывался «Зита». Тогдашняя моя лучшая подруга Джуди Бахрах прочила его и сказала: «Если ты его опубликуешь – можешь ставить крест на своей карьере». И это несмотря на то, что никакой особой карьеры к тому моменту у меня еще не было. Я вняла словам Джуди, похоронила рассказ в ящике письменного стола и больше ни разу не писала новелл. Так прошло почти два десятилетия. Я творила во многих жанрах литературы, но никогда за это время из-под моего пера не выходил короткий рассказ.

И вот, ведя отцовский «Форд-Проуб» через Техас, я вдруг услышала в голове голос. Он произнес: «Новая жизнь Карен началась в десяти милях к западу от Пекос-ривер. Именно там она сказала Джерри: „Остановись на обочине. ПРЯМО СЕЙЧАС“».

– Папа! – воскликнула я. – Кажется, у меня родился рассказ. Садись за руль!

Пока отец вел машину через узкий «выступ» штата Техас, я строчила в блокноте. Получилась новелла, одна из двадцати с лишним, которые впоследствии родились у меня в голове одна за другой, как самолеты, приземляющиеся друг за другом на недавно очищенную взлетно-посадочную полосу. Я была в восторге. Мне вновь жутко нравились короткие рассказы. Отец, заинтригованный, терпеливо ждал, когда я соизволю с ним поделиться. Впоследствии эти новеллы вошли в книгу «Попкорн: голливудские истории».

Мы с отцом приехали в Таос, когда день клонился к вечеру. Мне не терпелось как можно скорее показать ему дом, а еще раньше – нашу землю вокруг. Мой отец обожал животных и растения и был рад наконец выбраться из машины и ступить на землю ранчо, которым я так гордилась.

– Мы дома, пап, – возвестила я, тут же заметив, как тяжело ему дышать, как мучительно он пытается вдохнуть поглубже. Курильщик со стажем, в горной местности, на здешней высоте, он чувствовал слабость и головокружение. Я помогла ему войти в дом.

– Рад, что ты здесь, Джим, – поздоровался Марк.

Муж повел моего отца в дом, по дороге прихватив его вещи. Как и я, Марк ужасно хотел похвастаться, на что пошли отцовы деньги и как здорово мы тут все устроили.

– Ох, Джули, как же здесь у вас хорошо, – похвалил отец, обойдя дом и выбравшись на крытую веранду, смотревшую на север, на гору Таос. Мы принесли несколько удобных стульев, стол для пикника и пепельницу – специально для папы. Все еще неуверенно держащийся на ногах, он присел. Его состояние тут же встревожило Марка. Отец Марка заведовал военным госпиталем, и муж, едва увидев моего папу, понял, что тот серьезно болен.

Доменика в тот день вернулась домой поздно. В последнее время она буквально купалась во внимании Кена и Ненси Дженкинс, супругов-преподавателей, которые руководили почти всеми школьными театральными постановками. С Дженкинсами дочь почувствовала себя в своей стихии и с головой ушла в подготовку спектакля по «Винни-Пуху».

– Дедушка! – вскрикнула Доменика, едва войдя в дом. – И твой песик, Блу! – Она наклонилась поцеловать моего отца, а потом чмокнула в нос и его черного как смоль скотч-терьера. – Вы здесь, у нас? Ура! Ты уже видел наших лошадей? Может, хочешь прогуляться?

– Лучше не сейчас, – отказался папа. Марк бросил на него острый взгляд, несомненно, заметив одышку.

– Дело в высоте, Джим, – объяснил он. – Мы в двух с лишним километрах над уровнем моря. Тебе нужны аспирин и вода, а может, и кислород…

– Как же мне нравится этот вид, – перебил его отец.

Но Марк не ошибся, посчитав папины проблемы со здоровьем серьезными. За следующие несколько дней отец заметно ослаб, ему явно стало хуже. Мне не хотелось верить, что всему виной высота, что это она так сильно влияет на папу. Просто в голове не укладывалось. Ведь, покупая дом в Таосе, я планировала, что отец, как всегда, будет проводить с нами каждое лето. Забегая вперед, рассчитывала даже, что когда он посчитает себя слишком «старым», то поселится тут вместе со мной. Но ничего из этого не могло сбыться, если отец даже дышать тут не мог.

На следующей неделе мы перепробовали кучу способов, чтобы облегчить папино состояние. Ничего не помогало. Одышка была постоянной. В конце концов, по настоянию Марка, мы отвезли отца к доктору.

– Неужели никто не подумал об эмфиземе? – проворчал тот и выдал нам кислородный аппарат.

Мой отец был несгибаемым, дерзким человеком. Вместо того чтобы согласиться с поставленным диагнозом, он предпочел вынести свой вердикт. Он просто уедет. И вот, завершив свой визит к нам, самый короткий за все время, отец сел в свой маленький «проуб» и направился на север, в Колорадо, где собирался повернуть на восток, в сторону Чикаго. Мы очень удивились, когда папа позвонил нам из Форт-Коллинса в штате Колорадо. Он заблудился. Не могу ли я приехать сюда, отыскать его и отвезти в Чикаго? Конечно, я могла. Марк отвез меня в Форт-Коллинс. Отец отыскался в маленьком мотеле, все такой же задыхающийся.

На то, чтобы отвезти отца в Чикаго, понадобилось несколько дней. Марк с Доменикой остались дома, и, как всегда случалось, когда я уезжала, вскоре стали торопить меня, чтобы я быстрее возвращалась. Но, когда я добралась с папой до Чикаго и встретилась с братьями и сестрами, оказалось, что «вернуться как можно скорее» не так-то легко. Отец обратился к другому доктору, и на этот раз диагноз звучал куда хуже. Да, у него действительно была эмфизема, но еще и опухоль в одном из легких – злокачественная и неоперабельная. Через какое-то время, довольно короткое, отца ждала смерть. А он на фоне всего этого отказывался от любого лечения. Не хотел ни облучения, ни химиотерапии. Лишь просто – но настойчиво – желал прожить отпущенные ему на этом свете дни так, как он привык. Никто не мог отговорить отца от принятого решения. Он умрет «естественной» смертью, а когда это случится, его останки должны будут послужить науке. Так распорядился папа.

Я вернулась в Таос, хотя половина моего сердца осталась там, в Чикаго, с отцом. Вернулась – и застала Марка сильно расстроенным из-за работы, точнее из-за ее отсутствия. Его клиника по-прежнему переживала потрясения. «Я вижу, что нужно делать, но кто меня послушает? Я же там пятая спица в колеснице», – жаловался он мне, совершенно справедливо. Тем временем Хонштейны пригласили Доменику почти на все лето к себе, путешествовать с ними и их лошадьми. Конечно, представившаяся возможность привела ее в дикий восторг. Мир конных выставок захватывает сам по себе, даже неискушенного зрителя, а ведь лошади Хонштейнов обычно возвращались домой чемпионами. Со своей стороны, я была только рада, что Доменика интересуется чем-то еще, кроме мальчиков. Если ее «конные страсти» означают, что моя дочь – «поздний цветок», что ж, значит, так тому и быть.

То лето в Таосе ознаменовалось внезапными ураганами, и я стала чувствовать, что и наша семья будто бы захвачена этими бурями. Мы с Марком стали часто спорить. Разочарованный в мире, который сам для себя выстроил, он накидывался на меня. Я тоже расстраивалась – от того, что ему так плохо. Почему у Марка не получается быть счастливее? Он умел здорово писать, а создание хорошего текста всегда поднимало мне настроение. Да, мне, но не Марку. Наш мир был для него слишком тесным, провинциальным и ограничивающим во всем. Он стал чувствовать, что наша жизнь – и вообще жизнь в Таосе – просто бегство от реального мира.

«Как бы нам устроить Марку побольше счастья?» – переживали мы с Доменикой. Как и следовало ожидать, мы придумали план – сейчас, оглядываясь в прошлое, понимаю, из каких возмутительно неверных предпосылок он исходил. Вместо того чтобы сказать: «Бросай к черту эту клинику. Пиши весь день. Поступай в Гарвард, если хочется», – мы решили, что нужно обеспечить ему больше развлечений в те редкие часы досуга, которыми Марк располагал. А что могло стать самым радостным развлечением? Как мы думали – лошадь, конечно. Мы нашли для него прекрасную гнедую кобылу, истинную мечту настоящего ковбоя, с гораздо более сильными ногами и не пугающуюся горных троп, в отличие от Инга, на котором Марк ездил до этого. Он дал кобыле кличку Скарлетт и, как казалось, искренне ее полюбил. Мы несколько раз выбрались в семейные поездки, причем Скарлетт возглавляла нашу группу, верткая и ловкая, словно кошка. Однако быстро стало понятно, что темнота, поразившая Марка, слишком непроницаема, ее не могло развеять ничто, каким бы прекрасным оно ни было.

Клиника все больше напоминала пороховую бочку. Раздираемый противоречиями – с одной стороны, верностью, желанием остаться и помочь, с другой стороны, желанием уйти и покончить наконец с этим, – Марк продолжал бессмысленную борьбу. Доменика с головой ушла в школьный театр, счастливая, что может творить, а не вытворять невесть что, как делали многие ее сверстники. Я тоже не позволяла себе ничего лишнего. Не было желания заводить роман на стороне только для того, чтобы выжить в браке. Однако с Марком мне становилось все сложнее – так же, как и ему со мной.

Отдаляясь от Марка, я все сильнее сближалась с новыми таосскими друзьями. Это была безумно разнообразная компания – в основном художники, люди искусства, и последователи нью-эйджа всех мастей. Моими друзьями стали спиритуалист и медиум Ларри Лонерган, астролог Эллен и таролог, она же метафизик, она же астролог Ронда Флеминг. Когда в собственном доме мне становилось совсем невыносимо, я просила кого-нибудь из них просмотреть судьбу, надеясь, что найдется какое-нибудь еще не испробованное решение или на крайний случай иное объяснение происходящему. Я не разгуливала по ресторанам. Я не тратила деньги на дорогущие безделушки. Общение с астрологами – единственная моя отдушина, которую Марк не воспринимал в штыки, а скорее, наоборот, относился к ней со смесью любопытства и скептицизма. Сам он все чаще по вечерам, совсем поздно, болтал по телефону со старыми друзьями из Чикаго; многие из них по-прежнему работали в финансовой сфере. Мы по-разному относились к сложившейся ситуации: я пыталась решать проблему шаг за шагом; Марк же предпочитал разрулить все сразу. Я искала опоры, все активнее занимаясь нашим новым домом, хозяйством; он же видел решение в побеге из нынешней жизни в прежнюю, ту, в которой он видел гораздо больше смысла. Я знала, что Марк мучится, но понятия не имела, как облегчить его страдания. Пыталась вовлечь его в нашу новую жизнь – но лишь затем, чтобы он отверг ее. Многие из новых моих друзей честили его на чем свет стоит. Он знал об этом – и ненавидел такую мою «неразборчивость».

Как всегда в поисках утешения, я обратилась к природе. Стала брать собак с собой на прогулки по полынным полям. Марк очень удачно нашел нам старенький пикап «шевроле» 1965 года выпуска. Я назвала машину Луизой и теперь то и дело, погрузив собак в кузов, выезжала на грунтовую дорогу, тянувшуюся через пустыню. Там останавливалась, выпускала собак и шла куда глаза глядят. Но куда бы я ни направлялась, всюду над долиной возвышалась гора Таос. «Молю, Господи, – обращалась я, глядя на нее, – веди меня. Покажи мне, пожалуйста, как следует поступить».

У меня завязалась дружба с хозяйкой местного кафе Дори Винеллой. Высокая, приятная блондинка с золотистыми волосами, она была настоящим столпом таосского общества. Я стала заглядывать в ее кафе, чтобы поработать – как и многие здешние писатели. Садилась за столик где-нибудь в уголке, а неподалеку уже сидел Джон Николс, и мы оба погружались в слова, появлявшиеся на бумаге. Мы не разговаривали друг с другом, только кивали приветственно: «Вы снова тут». Обоим хотелось, чтобы его импровизированный «офис» оставался уединенным, чтобы ему никто не мешал.

Хотя среди посетителей кафе были почти сплошь писатели и поэты, сама Дори ничего не писала. «Я просто муза», – со смехом поясняла она. Да, муза, и еще какая! Николс творил без остановки, постоянно выдавая какое-нибудь новое сочинение. А я как-то спросила Дори, не будет ли она возражать, если мы станем устраивать в ее кафе поэтические вечера, скажем, раз в неделю? Идея Дори понравилась, и через некоторое время торжественно стартовала «Игра слов» – на еженедельные встречи собирались пять – десять поэтов и читали вслух свои сочинения с импровизированной сцены.

«Путь художника» вышел в свет почти год назад и медленно, но уверенно становился бестселлером – благодаря сарафанному радио. Еще до того, как книгу опубликовали в других странах, Интернет заполонили многочисленные сообщества, посвященные «Пути художника». Мы обнаружили, что книгу читают в джунглях Панамского перешейка, в Австралии, на Британских островах. В Америке спрос на книгу стабильно превышал скромный размер выходивших тиражей. Желавшим приобрести ее нужно было оставлять заказы, а потом неделями дожидаться доставки. В издательство стали приходить многочисленные благодарственные письма; Тарчер добросовестно переправлял их нам.

«Ваша книга изменила мою жизнь», – читали мы с Марком, довольные и немного удивленные.

Почтальон приносил необычные бандероли и маленькие посылки. Люди делились с нами детскими книгами, фотографиями своих скульптур, поздравительными открытками и даже колодами карт Таро, которые нарисовали сами. Порой мне доставляли коробочки с сережками или кулончиками в подарок – все сделанные руками новоиспеченных художников, прямо на работе или в перерывах между работой. Иногда приходило даже видео: «Это фильм, который я снял», «Это первый выпуск моего телешоу». Продажи книги перевалили за сто тысяч экземпляров и продолжали увеличиваться, все быстрей и быстрей. «А вы ведете творческие курсы?» – спрашивали меня то и дело. Да, я веду творческие курсы. Так я начала путешествовать по стране с мастер-классами.

Марк тем временем так и не бросил работу в психиатрической клинике, хотя там стало совсем невыносимо находиться. Вечерами и в выходные он писал «Блудного отца» – но и тут ему не везло: редактор книги оказался трудным в общении, капризным человеком, которому сначала надо было одно, через некоторое время другое, а потом и вовсе третье. Даже творчество больше не приносило ему удовлетворения. Никакие самые роскошные пейзажи не могли успокоить Марка, когда у него не было работы, благодаря которой он мог бы ощущать себя значимым. Ему все чаще казалось, что в Таосе он зашел в тупик. Работая неполный день, но при этом вкалывая как проклятый, Марк чувствовал себя в клинике скорее тюремщиком, чем наставником и советчиком. Это рушило его идеалистические представления о мире, разрушало его эго. Кроме того, персонал клиники чем дальше, тем больше начинал относиться к нему как к паршивой овце.

Если что-то и могло хоть как-то разрядить ситуацию, так это немного смеха и веселья. Они пришли в нашу семью в виде бретонского эпаньоля, получившего кличку Джейк. Во-первых, этот пес специализировался на проникновении со взломом. Он жил на улице, но, возвращаясь на ранчо, мы неизменно заставали Джейка внутри дома. Он запрыгивал в комнату через открытое окно или проскальзывал через незапертую дверь. (К безопасности и запиранию замков в Таосе относились спустя рукава.) Или мы садились ужинать и замечали, что Джейк проникновенно следит за нами в окно. Это была прекрасная собака, явно породистая, без примесей; как-то не верилось, что его действительно могли выбросить на улицу. Небольшое расследование доказало, что пес на самом деле принадлежит парочке геев, живших на другом конце поля, хотя Джейк искренне считал себя нашей собственностью. Мы привыкли часто видеть его у себя. Мы ловили и возвращали песика владельцам – только затем, чтобы на следующий день вновь лицезреть его у себя на ранчо. Однажды Джейк не появлялся целый день. Мы заскучали. Прошел еще один день, и еще; Джейка не было, и мы начали беспокоиться. Наконец Марка осенило:

– Как думаешь, может они отдали его в приют?

Тут мы совсем встревожились. Да, Джейк раздражал и порой надоедал, но он был милым – настолько милым, что мы поехали в приют. Джейк нашелся там, и мы сразу же забрали его себе.

Вновь оказавшись дома, в безопасности, в официальном статусе «нашей» собаки, Джейк отнесся к своим обязанностям с предельной серьезностью. Перво-наперво он решил разобраться с Мангелой – жирной черной кошкой, которую когда-то Доменика тоже забрала из приюта. Джейк просто не выносил присутствия кошки поблизости. Все его манеры свидетельствовали: «Как остальные ваши собаки могли пренебречь такой важной задачей – избавлением дома от кошек?» Пес яростно повсюду преследовал беднягу. Та в конце концов стала прятаться в шкафу у Доменики.

– У тебя есть выбор, – сказала я дочери. – Либо Мангела, либо Джейк. Но не оба.

Поразмышляв и пролив немало слез, Доменика выбрала Джейка. Мангеле мы нашли новый дом и хозяйку, которая в ней души не чаяла. Впоследствии эта милая женщина не упускала возможности похвастаться, насколько кошка стала счастливее, переехав к ней.

Джейк – легко возбудимый, азартный, эмоциональный пес – быстро стал альтер-эго Марка, неразлучным его другом и компаньоном. Когда мы выбирались на верховую прогулку, Джейк несся рядом, закладывая впереди и позади такие виражи, что дух захватывало. Марк порой с показным неудовольствием, но с затаенной гордостью свистел, пресекая выходки своей собаки, и в такие моменты во мне загоралась надежда, что все у нас снова будет хорошо. Но эти моменты заканчивались, не успев начаться.

Непростая весна и трудное лето сменились осенью. Мы с Марком начали вести совместный творческий курс в колледже Санта-Фе. Благодаря мудрости Джозефа Ди Пьенцы «Путь художника» стал обязательным для всех первокурсников. Это невероятно здорово – вновь преподавать в паре с Марком. Наблюдать, как таланты студентов расцветают пышным цветом, словно сад весной. Наслаждаться этим цветением.

Наш успех замечали не только мы. К Марку подошел один из самых влиятельных людей в Санта-Фе, человек, сделавший состояние на различных франшизах, продаже лицензий. Он поинтересовался, как бы мы отнеслись к тому, чтобы продать лицензию на «Путь художника» кому-нибудь еще? Хотели бы мы достичь еще большего успеха, как Тони Роббинс? Он зарабатывает миллионы, и, как нам сказали, мы могли бы заработать не меньше. Марк очень заинтересовался предложением. Для него деньги – неотъемлемая составляющая успеха. В глубине души он оставался бизнесменом. А я – нет.

– Мне кажется, этот курс, «Путь художника», должен быть вообще бесплатным, – рискнула возразить я. – Как общества анонимных алкоголиков: чтобы кто угодно, имея книгу и желание помочь людям восстановить свои творческие способности, мог набрать соответствующую группу и обучать ее.

Марк счел, что я все-таки ошибаюсь. Он не преминул заметить, что успешные психотерапевты, например, берут деньги с организованных ими психологических групп.

– У нас тоже должно быть что-то вроде такого, – заключил Марк. – Людей нужно направлять, а не пускать все на самотек.

– Марк, я не смогу заниматься искусством, если придется ворочать финансовой империей, – воспротивилась я. – Если придется беспокоиться, вовремя ли перевели плату за очередной курс и правильно ли преподают его в тех или иных местах, то на творчество у меня уже не будет ни времени, ни энергии.

Марк не соглашался. Он считал «Путь художника» выгодным бизнес-проектом, продуктом, чей коммерческий потенциал нужно было развивать как можно сильнее. Я же воспринимала его скорее как движение, близкое движению анонимных алкоголиков или чему-то подобному. Курс вполне мог развиваться самостоятельно, сам по себе, практически не нуждаясь в централизованном руководстве. Мне не хотелось превращать свое детище в ворох проблем и вопросов. Я чувствовала, что моя книга – сама по себе руководство.

Сейчас, из будущего, легко понять, что распри вокруг «Пути художника» отражали ключевую разницу в наших с Марком мировоззрениях. Сама творец, я думала о своей книге как произведении искусства – которое существует самостоятельно, отдельно от создателя. Марк, бизнесмен до мозга костей, относился к ней исключительно как к ребенку, которого еще воспитывать и воспитывать, да следить, чтобы он все делал правильно.

«Путь художника» я посвятила Марку – и действительно чувствовала, что без его настойчивых подталкиваний, возможно, никогда бы не написала эту книгу. Именно Марк первым догадался о ее потенциальной важности и, поскольку продажи продолжали расти, перевалив уже за миллион – за два с лишним, когда я пишу эти строки, – разумеется, ждал какого-то вознаграждения за проделанную работу. В конце концов, в начале пути мы вместе, плечом к плечу, печатали и скрепляли первые экземпляры книги. Мы оба вели курсы, опирающиеся на текст, написанный мной, но это Марк настоял, чтобы я его вообще написала.

Чем больше поклонников находила концепция «Пути художника», чем больше в Интернете появлялось сообществ, ей посвященных, тем сильнее расстраивался Марк. Наконец он не выдержал:

– Давай, по крайней мере, хоть сайт откроем.

Мне ничего такого не хотелось. Я нутром чуяла, что открыть веб-сайт означает завести электронную почту, а если придется отвечать на письма, ни о каком искусстве можно уже не думать. Я хотела защитить от посягательств свое время для творчества и оставаться в первую очередь художником, а не преподавателем. Марк же, наоборот, жаждал преподавать и консультировать. Мое отношение не давало развернуться его истинному «я».

Доменика участвовала в спектакле по торнтоновской пьесе «На волосок от гибели», и Мартин прилетел в Таос, чтобы увидеть ее выступление. Он остановился на окраине, в роскошной гостинице Taos Inn, и одним своим появлением переполошил наш сонный городок. Доменика не скрывала восторга от того, что отец приехал полюбоваться ее успехами, но в этом был и минус: теперь все знали, что она не простой ребенок, а дочь знаменитости. В таосской школе она училась под именем Доменики Кэмерон, и приезд Мартина разрушил так тщательно выстраиваемую анонимность. К счастью, Таос гораздо быстрее смирился со звездной личностью Скорсезе, чем когда-то – Чикаго. В конце концов, художников всех мастей тут пруд пруди, среди них есть и прославленные мастера, пусть и по-своему, и все чересур амбициозные, чтобы на их фоне сколько-нибудь заметно выделилась даже такая звезда, как Мартин Скорсезе.

К моему облегчению, визит Мартина обошелся без эксцессов. После этого он приехал еще раз, через довольно короткое время – захотел провести с Доменикой рождественские каникулы. Мы решили устроить ему незабываемый праздник, настоящее Рождество, которого в Нью-Йорке ему не найти, как ни старайся. Марк сел за руль, и мы все, по макушки закутавшись в шарфы, поехали в горы – выбирать рождественскую ель прямо среди глубоких сугробов. Мы стремились показать Мартину очарование Таоса. Я хотела, чтобы он понял, насколько хороша жизнь его дочери вдали от больших городов, где его слава неизменно сказывалась на нас, но никогда нельзя было угадать – как именно она повлияет.

Зима вступила в свои права. Обильные снегопады серьезно мешали поездкам Марка на работу, превращая дорогу в опасную полосу препятствий. Каждый раз, когда он опаздывал домой, я зависала возле двери, переживая, – как будто это могло хоть как-то облегчить его задачу! Но я не могла больше обеспечить безопасность Марку, как не могла и сделать его счастливым. У нас случались внезапные резкие стычки, разгоравшиеся на ровном месте и не приносившие нам ничего хорошего. В мирные моменты мы пытались договориться и изменить стиль споров. Было бы куда лучше, если б мы просто обзывали друг друга «тупыми придурками», вместо того чтобы устраивать интеллектуальную дуэль.

Доменика обзавелась новыми поклонниками – целой группой великолепных мальчиков: Эзра, Йен, Джастин и Луи. Все чаще и чаще парни заглядывали к нам домой, отдохнуть после уроков. Марк был завсегдатаем таких посиделок, наравне с Доменикой. Он втягивал гостей в долгие разговоры. Моя дочь, по понятным причинам желавшая, чтобы в центре внимания парней находилась только она, чувствовала себя обворованной. Он отмахивался от ее претензий. Серьезный, четко выражающий свои мысли, явно заинтересованный Марк – тот, кто нужен, чтобы заполнить пустоту в жизни этих мальчиков. Разве это может кому-то не нравиться?

Меж тем мы с Доменикой все сильнее чувствовали ту самую пустоту в своей собственной жизни. Если б существовала какая-нибудь поговорка вроде «Семья, которая играет вместе, остается вместе», мы смогли бы, наверное, облечь свои чувства в слова. Темнота, которую Марк привозил с собой с работы, черной тучей ложилась на наши жизни. Он возвращался из клиники, всегда разочарованный и уставший. Пользуясь его новым «психологическим» языком, тем самым, знанием которого Марк щеголял в наших словесных перепалках, я бы сказала, что он «страдает депрессией». Называйте это как угодно – хоть депрессией, хоть усталостью, хоть чем, – но Марк не был самим собой, как ни крути, и мы ничем не могли выманить его из этой бездны.

Пока Марк пытался справиться с жизнью, которую он больше не понимал и которая ему не нравилась, я поcтаралась выстроить для себя новую жизнь здесь, в Таосе. На курсах, которые мы с Марком вели, вокруг меня собралась небольшая группа приятелей: Дори, Самбу Вон и Питер Зимински. Благодаря духовным поискам появились еще друзья: Ларри, Ронда и Пэм Хоган. Наконец, на поэтических вечерах я тоже не оставалась в одиночестве. Умозрительное знакомство с Джоном Николсом, который, как и я, приходил к Дори писать, переросло в настоящее. Талантливый писатель, он вызывал у меня искреннее восхищение. Первого большого успеха Николс добился еще в юности, опубликовав «Бесплодную кукушку» и «Волшебника одиночества», но затем его ждало длительное творческое затишье. Несмотря на то что его книги не печатали, Николс продолжал писать, и в конце концов удача вернулась к нему – с успехом романа «Война на бобовом поле Милагро», по которому впоследствии Роберт Редфорд снял одноименный фильм. Далеко не чуждавшийся политики, Николс также работал с режиссером Коста-Гаврасом над фильмом «Пропавший без вести». Как и я, Джон писал каждый день, год за годом. Не зря, сидя за столиком в кафе у Дори, я ощущала такое родство душ, чувство товарищества и общность ценностей.

Мое «увлечение» Джоном стоило Марку больших переживаний. Он беспокоился – и, думаю, был прав, – что я идеализирую этого человека. Когда Николс заболел, я с ног сбилась, стараясь сделать все, чтобы облегчить его состояние. Готовила кастрюлями бульон и пекла всевозможные пироги. Правда в том, что не было никакой реальной необходимости разыгрывать из себя сестру милосердия. У Джона была прекрасная молодая любовница, девушка, почти постоянно находившаяся рядом с ним. Танцовщица фламенко Миэль была настолько чувственна, что в любом человеке загорелась бы воля к жизни.

Если мою дружбу с Николсом Марк кое-как перенес, то отношения с Кроуфордом Толлом стали соломинкой, сломавшей спину верблюду. Как и я, Кроуфорд в прошлом сильно пил, и, как и я, он выбрал трезвость. Мы оба когда-то выпивали с Хантером Томпсоном, да и чувство юмора у нас было похожим. В тот момент нам это было очень нужно. В моей семье царил разлад. У Кроуфорда все оказалось еще хуже. Он любил женщину по имени Сьюзан, которая в этот момент разводилась с мужем и дело шло паршиво.

– Только не вздумай пить, – говорила я ему то же самое, что и себе.

Для меня Кроуфорд был коллегой и «собратом по оружию». Опытный летчик и строитель, Марку он представлялся просто смазливым парнем, захватившим мое воображение. Я же чувствовала, что мне нужен человек, который сможет меня выслушать. Мы с Кроуфордом помогали друг другу оставаться трезвыми, вот и все. Но Марк не желал слушать моих объяснений.

– Может, он кого-то и любит, но точно не меня, – возражала я.

– Кого? Ты единственная, кто проводит с ним время, – отвечал Марк.

– Но ему сейчас нужен друг, – объясняла я. – Если можно дать человеку шанс, почему не сделать этого?

– Он мне не нравится.

– Но Марк…

Марку было все равно. Он считал, что, поддерживая дружбу с холостяком Кроуфордом, я перехожу черту. Он чувствовал мою «эмоциональную измену», духовную, если не физическую неверность. А когда Марк выходил на тропу войны, мне оставалось только защищаться и восставать. Я заслуживаю, чтобы он мне доверял, или нет? У меня есть право дружить с другими людьми. Думаю, если бы у него в жизни не произошло столько плохого, он бы гораздо терпимее относился и к Джону, и к Кроуфорду. Ему нужно было не за мной следить, а взглянуть на себя самого. По-моему, Марк следил за моим поведением, чтобы найти оправдание себе и своей детской ревности. Настоящий параноик, думала я, полная решимости не поддаваться на его требования, ибо они означали стремление Марка полностью контролировать мою жизнь.

Затем Марк объявил, что хочет съездить в Чикаго. Глядя, как его машина отъезжает от дома, я поймала себя на странных предчувствиях. Успокаивала себя «официальной» версией: дескать, ему просто нужно повидаться со старыми друзьями. Но дни шли за днями, а я никак не могла избавиться от тревоги. Я бы не смогла вслух сказать, что меня беспокоит, но что-то шло совсем не так, как должно было. В конце концов, когда Мартин позвонил поболтать с Доменикой, я вдруг разрыдалась прямо в трубку и как на духу выложила все, что терзало мое сердце.

– Мартин, мне кажется, он не вернется из Чикаго! Он меня бросит! – всхлипывала я. Мартин внимательно слушал. – Моему браку конец. Я точно знаю.

То был первый раз после отъезда Марка, когда я позволила себе сформулировать мучивший меня страх – не только Мартину, но и самой себе, – но за слезами он представлялся не столько страхом, сколько неизбежностью. Марк собирался меня бросить. А в Чикаго поехал, чтобы набраться смелости и сообщить мне об этом.

Наконец Марк позвонил. Его голос был так похож на прежний – теплый, со скрытыми смешинками. Поездка замечательно удалась, но теперь он возвращается домой. Соскучился по мне. Звонок совершенно меня успокоил. Не прозвучало ни единого намека на развод. Списав все свои страхи на чрезмерно развитое писательское воображение, я с радостью открыла Марку дверь, когда он появился на пороге – приветливый и дружелюбный, как плюшевый медвежонок, счастливый, что наконец видит меня, передающий приветы от всех-всех-всех наших общих друзей, с которыми встретился.

Это было так же странно и страшно, как промокнуть под дождем, когда на небе нет ни облачка. Войдя в дом, Марк резко сменил настрой – его словно молнией ударило.

– Я ухожу, – сказал он. – Хочу развестись.

6

Мы не ссорились. Нет, все было гораздо хуже: меня просто ставили перед фактом. В голосе Марка не слышалось и намека на прежнее разочарование, недоверие, угрызения совести. Он просто сообщил свое решение. Он просто бросал меня.

Не помню, как прошел остаток того дня; во всяком случае, более-менее четких воспоминаний не осталось. Марк забрал какие-то вещи и уехал. Точно не знаю, куда он ушел. В мотель? К другу Карлу? Мной владело безразличие и отупение, я не могла бороться с ним – или, если уж на то пошло, за него. Марк сказал, что уходит, и я его отпустила. Не бросалась на шею, умоляя передумать. И без того все понятно. Его тон был предельно ясен. Не будет никаких обсуждений, никаких «передумываний». Наш брак рухнул, как срубленное топором дерево.

– Марк ушел, – сказала я дочери, когда она вернулась из школы.

– Ох, мамочка, – Доменика кинулась меня обнимать.

«Берегись мартовских ид», – предупреждали когда-то Цезаря; то же ждало и меня. Марк ушел 15 марта, и весь следующий месяц я ложилась спать в семь вечера, отключаясь мгновенно, как избитая. «Только не пей, – предостерегала саму себя. – И никаких наркотиков». Повторяя как заведенная «Все проходит, это тоже пройдет», я заставляла себя просто делать шаг за шагом, ставить ноги одну перед другой: каждый день писать и каждый день гулять. Весенние деньки чередовались с морозными, зима все еще не желала уходить, и часто на прогулках мне становилось довольно холодно. Я боролась за нас с Доменикой, за нашу с ней стабильность – физическую и психическую.

«Веди меня, – молилась я. – Веди меня, пожалуйста». И теперь понимаю, что моей просьбе вняли, раз я все-таки не притронулась к алкоголю. Наркотики я тоже не принимала, даже «для восстановления сил», и не ввязывалась ни в какие опрометчивые аферы. По правде говоря, я чувствовала себя слишком разбитой психологически, чтобы даже подумать о чем-то таком.

До меня наконец дошли слухи о моей персоне, гулявшие по Таосу: оказывается, если верить сплетням, у меня было аж два романа – один с Джоном, второй с Кроуфордом. И пусть речь лишь об игре больного воображения, но я все равно переживала и злилась. «Какие все просвещенные в Таосе, – невольно вырывалось у меня. – Какие дружелюбные!» Больше я никак не могла бороться со слухами, с клеймом блудницы, поставленным здешним обществом. После ухода Марка все отвернулись от меня и лишь сплетничали за спиной. Никто не сочувствовал мне. Для всех потерпевшей стороной выглядел Марк.

По иронии судьбы с мужчинами, связь с которыми мне приписывали, я в те дни практически не виделась. Да, я была для них другом, который познается в беде, но здоровье Джона и сердечные дела Кроуфорда уже наладились. Они во мне больше не нуждались – ведь оба теперь были счастливы со своими избранницами. Я радовалась за них – и уничтожала себя одиночеством. Хотя слово «одиночество» не совсем точно описывает мои тогдашние эмоции. Больше подходят «потерянность», «потрясение», «лишение», «травма»…

Словно в пику неудачам в личной жизни, моя карьера била ключом. Популярность «Пути художника» росла, и меня внезапно стали воспринимать как источник житейской мудрости. Духовные центры со всех концов страны приглашали меня вести у них курсы и читать лекции. Еще когда мы с Марком были вместе, я приняла некоторые предложения – тогда у меня за плечами был прочный домашний тыл. Теперь же, переживая болезненный развод, я задавалась вопросом, какой именно мудростью – если она вообще у меня есть – могу поделиться с людьми. Казалось, что вся мудрость покинула меня вместе с Марком.

Раз уж меня называли «духовным наставником», я, отчаявшись найти ответы на свои вопросы после ухода Марка, легкомысленно ударилась в посты и голодание. Мне необходимо было достичь просветления, и желательно как можно быстрее. Голодание обещало духовные прорывы и озарения, причем почти сразу – а мне только того и надо было. Поэтому я просто перестала есть и жила исключительно на воде и «зеленом» соке. Держалась подолгу – неделю или даже дней десять обходилась без «серьезной» пищи. Уходила в далекие прогулки и беспрерывно молилась. И, хотя в то время я этого не осознавала, такой образ жизни, по сути, стал моим наказанием. Жизнь не имела для меня никакого смысла. Хотелось, чтобы Господь заговорил со мной, громко, ясно и отчетливо. В поисках Его ответа я неистово штудировала духовную литературу. Чтение – единственное, к чему у меня еще сохранялся интерес.

Зима наконец-то окончательно уступила место поздней, но великолепной весне. Доменика привлекла внимание Джона Ньюлэнда, уважаемого голливудского режиссера, недавно вышедшего на пенсию и переехавшего в Таос. Вообще этот город, как магнит, притягивал художников всех мастей, и Ньюлэнд, как выяснилось, поселился тут по настоянию Ареты, его жены-художницы. Этот режиссер работал со многими кинозвездами, в том числе Энтони Хопкинсом и Патрицией Нил. Я познакомилась с творчеством Ньюлэнда, придя на вечер монологов в Таосский общественный зал. Ждала, что услышу Шекспира и, может быть, Сэма Шепарда, но в результате была просто ошарашена развернувшимся действом. То были смелые и сильные выступления: тексты свежие, незнакомые, актеры потрясающие. «Кто же все это сделал?» – не переставала удивляться я. Озвучила свою мысль, и кто-то указал мне на высокого седого мужчину. Пробравшись через забитый народом зал, я подошла познакомиться.

– А, знаю, кто вы, – сказал Ньюлэнд, едва я протянула руку. – Вы мама Доменики и очень талантливый человек, как я понял. Вы не против пообедать вместе?

Мы договорились встретиться на следующий день в Taos Inn, в баре гостиницы с высоченными потолками. Назавтра я вошла туда всего несколькими секундами позже Ньюлэнда. Он выбрал столик у окна, чтобы наслаждаться солнечным светом, и, когда я появилась, поднялся, приветствуя меня.

– Итак, – Джон сразу взял быка за рога, – сначала давайте поговорим о вашей дочери. Ваш бывший муж вообще догадывается, насколько она талантлива?

– Вряд ли, – осторожно ответила я.

– Так я и думал. Ей нужно сниматься, она просто находка для любого режиссера.

Более быстрого и уверенного пути к моему сердцу Ньюлэнд вряд ли бы смог найти. Я тоже знала, что Доменика – «просто находка». И тоже отчаянно хотела, чтобы ее отец разглядел наконец таланты дочери и помог ей их развить. «Что плохого в небольшой протекции?» – думала я. Но Мартин хотел, чтобы Доменика строила карьеру самостоятельно, и, кажется, даже не понимал, какое бремя лежит на плечах дочери благодаря его имени.

– Мне кажется, Мартин не очень-то хочет видет Доменику в кино.

– Слишком много будет отказов?

– Точно.

– Ну, она уже в кино, нравится ему это или нет. Доменика – прирожденная актриса. Я знаю, о чем говорю.

На этой сообщнической ноте наш обед и закончился.

Ньюлэнд взял Доменику под свое крыло. В диком восторге от того, что ее выбрали на роль в одной из постановок Общественного театра, под руководством Ньюлэнда она сыграла главную героиню в «Окаменевшем лесу». Одним из актеров там был человек намного старше Доменики – он приставал к дочери, чем жутко ее напугал. В постановке также участвовал Эзра Хаббард – поначалу просто друг Доменики, который позже стал ее первым настоящим парнем.

Календарь показывал приближение лета, наступала пора выполнять свои преподавательские обязанности. Из-за голодания я чувствовала себя слабой и уязвимой, но так и не достигшей просветления. Неохотно расставшись с Доменикой – которая пообещала, что все будет окей, – я проехала сто пятьдесят миль до Альбукерке, а там села на самолет до Лос-Анджелеса. Пытаясь соответствовать своей новой роли, я взяла с собой несколько простых шелковых платьев, доходивших до лодыжек. Созданные вдохновением дизайнера Джо Дина Типтона, испещренные причудливыми духовными символами и словами, они были тем, что я называю «творческий наряд». В платьях Джо Дина я по крайней мере внешне походила на духовного учителя. Надо же было с чего-то начинать.

«Как я могла сотворить с собой такое?» – возмущалась я, просматривая расписание и осознавая, что мне предстоит провести четыре мероприятия за три дня. Причем одно из них – в шесть утра. Меня уже потряхивало от усталости. Как, интересно, я собираюсь справиться? Полет в Лос-Анджелес был нервным и неровным – точь-в-точь как мое настроение.

Когда я приехала в дом к своему другу Эду Таулу, тот, едва взглянув на мое лицо, потащил меня в гостевую спальню.

– Тебе нужно поспать, – велел он и заметно встревожился, когда услышал, что мне надо встать в четыре.

На следующее утро, в пять часов, я выскользнула из дома и отправилась на арендованной машине в сторону Беверли-Хиллз. Первая встреча – с последователями движения «Внутренний предел» – была запланирована в роскошном отеле. Не могу сказать, что я чувствовала себя соответствующе, но по крайней мере пыталась отнестись к этому как к игре. Войдя в вестибюль, я ужаснулась тому, сколько там толпится участников встречи – и все очень привлекательные внешне, с ровным загаром и безупречными фигурами, сияющие ослепительно белыми улыбками. Пытаясь прийти в себя и собраться с духом, я отступила за спинку высокого кресла, кстати оказавшегося рядом. Из своего укрытия я увидела, как вошел Тим Уитер. Высокий, худой, лысый, он пробрался через вестибюль, направившись прямиком в большой зал, где должно было состояться наше мероприятие. Я следила за ним, будто только что увидела редкое экзотическое животное. «Кто это такой?» – заинтересовалась я.

– Он с тобой в одной программе, – объяснили мне. – Уитер – звукоцелитель, что бы это ни значило. Ты выступишь первой, затем его черед.

«Ну нет, – подумала я. – Он должен быть первым. После „звукоцелительства“ мне будет проще начать говорить».

Вскочив, я понеслась в зал. Уитер готовился к выступлению.

– А вы не против выступить первым? – спросила я. – Ой, я не представилась. Я Джулия Кэмерон. Мне кажется, вы не заслуживаете того, чтобы оставаться «на десерт».

– Буду рад выступить первым, – ответил Уитер, и я заметила легкий интерес, осветивший его лицо.

Мы оглянулись на устроителя мероприятия, высокого добродушного мужчину, и тот согласился на смену порядка выступлений. Стрелка на часах подползала к шести утра. Мы заняли свои места. Ведущий представил Уитера, и тот подошел к микрофону.

– Доброе утро, дамы и господа, – поприветствовал он аудиторию и представился сам.

Он коснулся клавиш своей индийской фисгармонии и послышались завораживающе, гипнотические звуки. Все разговоры в зале сначала понизились до шепота, затем стихли совсем. Очевидно, этот странный человек с фисгармонией знал, как обратить на себя внимание. Скользя от гласной к гласной, Уитер закончил троекратным, возрастающим «о-ом-м». Аудитория все еще сидела притихшая, когда я шагнула вперед.

– Давайте немного поговорим о творчестве, – начала я. – На самом деле все предельно просто. Творчество – это духовное свершение… – и далее все потекло как по маслу.

Я выступала где-то с полчаса, и наградой мне были оглушительные аплодисменты. Участники пробирались сквозь толпу, чтобы поблагодарить меня, а я вдруг вспомнила: «Где же Уитер? Мне обязательно нужно взять у него телефон». К счастью, я его разглядела: Тим усердно подписывал музыкальные диски. Закончив общаться со своими поклонниками, пробралась к нему.

– Обменяемся номерами телефонов? – попросила я. – Мне бы хотелось еще вместе поработать. Вообще-то уже в эти выходные было бы здорово, если вы не возражаете.

Чуть лукаво взглянув на меня, Уитер протянул компакт-диск и номер своего телефона. Я взгянула на CD с названием «Страстное желание» – и едва не задохнулась от шока. С обложки на меня глядели мои собственные глаза.

Тем же вечером я отправилась из Лос-Анджелеса в Сан-Диего, где по расписанию меня ждало очередное выступление. Ребекка – женщина, которая вызвалась меня подвезти – обучалась гавайскому целительству, и мне невероятно повезло, что я с ней познакомилась. Мы не успели еще добраться до отеля, когда на меня вдруг накатила дрожь. Меня в буквальном смысле трясло – от голода и усталости.

– Когда вы в последний раз ели? – спросила Ребекка.

Толком вспомнить я так и не смогла. Перед своим «преподавательским забегом» я старалась поститься, надеясь таким образом обрести бо́льшую ясность. Голодание выжгло во мне интерес к еде. Я жила на одной воде – литрах и литрах воды.

– Думаю, вам нужна горячая ванна, – объявила Ребекка, – и хороший ужин. Кстати, что это за компакт-диск? Может, под музыку вы расслабитесь?

«Страстное желание», созданное клавишником Майклом Хоппе с участием Тима Уитера, исполнявшего партию на альтовой флейте, не просто помогло мне расслабиться, произошло нечто гораздо большее. Слушая музыку, я расплакалась. Слезы о Марке, столь долго сдерживаемые, наконец вырвались из меня мучительным потоком. Я словно оплакивала свою жизнь, а потом и жизни всех остальных людей. Музыка проникала мне прямо мне в сердце, туда, где слова бесполезны. Я чувствовала все, что прежде заглушала в себе. Слезы текли, и казалось, им нет конца. Ребекка, уже видевшая подобные выплески чувств, отнеслась к происходящему спокойно. «У вас не срыв, а прорыв», – так она объяснила. Взвинченная, не в состоянии уснуть, я провела долгую странную ночь – чередуя прохладную ванну и теплую кровать, и снова и снова слушая диск Уитера.

– Эта музыка кажется мне воплощением безопасности, – в перерывах между рыданиями пояснила я Ребекке.

Каким-то образом ее звуки примиряли меня с горечью жизни и скорбью смерти. (Позже я узнала от Хоппе, ее создателя, что эта музыка часто звучит в роддомах и хосписах.) Успокаивающая мелодия омывала меня, и я чувствовала, что возвращаюсь в этот мир. На смену горю приходила безмятежность. Спокойная и сосредоточенная, теперь я была готова ехать дальше и читать лекции.

– Ваша музыка удивительна, – в тот же день поделилась я с Тимом Уитером, когда позвонила ему.

Мы договорились встретиться вечером и вместе поработать на большом семинаре выходного дня, который я должна была проводить в церкви «Агапе».

Совместный вечер получился очень насыщенным. Я поделилась с Тимом своими проблемами: воздержанием от алкоголя и недавним расставанием с мужем. Сама же узнала, что Тим родом из Великобритании, что его отец ушел из семьи, когда он был еще ребенком, и мальчика воспитывала мать, очень ранимая женщина. Музыка спасала его, позволяла сохранить трезвый рассудок, когда душевное здоровье его матери вырывалось из-под контроля. Начитанность и интеллект помогли ему хорошо закончить школу, где благодаря не по годам развитому таланту Тим свел знакомство со столь же одаренным человеком – Энни Леннокс. Вместе с нею он вошел в состав группы, которой суждено было вскоре прогреметь на весь мир, – Eurythmics. Вместе с нею гастролировал по планете, стараясь не слушать тихий внутренний голос. А тот настаивал: ты не только исполнитель, но еще и композитор. И ты можешь создавать собственную музыку.

Мы опустошали тарелки с заказанной тайской едой, а Тим вел свой рассказ дальше. Сколько бы он ни пытался игнорировать этот голос, он становился все сильнее и громче. «Да ты свихнулся, Тим», – вот так реагировали друзья, когда Тим пытался рассказать им о своем «внутреннем радио». Может, и вправду свихнувшись, а может, и нет, он решил покинуть группу в самый расцвет ее славы, чтобы понять, какая она на самом деле, его музыка. Мелодии, звучавшие в голове и сердце, Тим превратил в серию аудиоальбомов и выпустил их на последние деньги. Один из них, «Спокойная панорама», внезапно стал массовым хитом, и Тим вновь обнаружил свое имя на вершинах музыкальных чартов. Только на сей раз его превозносили и как талантливого композитора, и как исполнителя. И все шло замечательно – до того самого дня, когда Тим выпил зараженной воды.

В то время он жил в отдаленной, практически нетронутой рукой человека части Корнуолла, в деревенском коттедже. Вода туда приходила из сельского водопровода. Пока Тим выступал на Джазовом фестивале в Монтрё, в водопровод случайно попали какие-то вредные стоки. Вернувшись домой, он выпил большой стакан воды – и почти сразу же губы у него начали гореть, набухли и воспалились. Мышцы челюсти поразил паралич, Тим не мог выговорить даже простейших предложений. Запаниковав, он потянулся за флейтой. Приложил ее к губам, но не смог издать ни звука – словно никогда прежде не играл на флейте. Его знаменитая легкость исполнения просто испарилась, как не бывало. Ни мелодии, ни одной-единственной ноты – ничего не прозвучало.

– Без музыки я словно перестал понимать, кто я такой, – объяснял Тим.

Следующие три года превратились в нескончаемый кошмар: врачи никак не могли подобрать лекарства, а бюрократы отказывали в помощи. Наконец, отчаявшись и упав духом, Тим отправился в паломничество – в Индию.

– Мне было все равно, буду я жить или умру, – объяснял он. – Без музыки я все равно не видел смысла в этом мире.

Проще говоря, Тимом овладело стремление к смерти, и он очертя голову бросался во всевозможные опасные места и обстоятельства. Спал в лачугах, кишащих змеями. Сплавлялся на плоту по бурлящим рекам. Нырял в водопады. Пока как-то раз, гуляя в сумерках по древнему городу, не услышал пение. Пела женщина, пела гипнотизирующе и задушевно. Тим пошел на голос по темному узкому переулку и в конце его нашел источник божественных звуков – беременную женщину, поющую молитву.

– Никогда в своей жизни я не слышал ничего подобного, – вспоминал Тим. – Она пела так прекрасно, так возвышенно… Я поймал себя на мысли: «Может, я и не могу больше играть на флейте, но петь-то могу». Вот тогда-то, на том самом месте, я решил, что буду использовать еще один дар, данный мне Господом, – голос. Тогда я еще не подозревал, что голос может исцелять. То, что делала та женщина, у нас называют тонированием. Весь следующий год я осваивал этот прием, добиваясь идеального исполнения. И постепенно к моим губам и челюсти возвращалась чувствительность. Паралич проходил. Медленно и методично я учился снова играть на флейте. Только теперь я работаю с альтовой флейтой – она ниже по звуку и медленнее…

Я слушала рассказ Тима, думая о том, как похожи наши с ним жизненные истории. Как и его, меня в свое время поразила смертельная болезнь, только в моем случае это был алкоголизм. Как и его, поиски духовной опоры и исцеления шаг за шагом привели меня к роли учителя и наставника. Я коротко поделилась этим с Тимом, сама поражаясь своим открытиям – словно космонавт, видящий перед собой тот же мир, но с иной точки зрения.

Закончив ужин, мы вышли на улицу. Заметив магазин, я попросила зайти туда за водой – драгоценной моей водой, гораздо более ценной для меня, чем тайская еда, оставшаяся на моей тарелке почти нетронутой.

Войдя в магазин, мы почти столкнулись с молодым алкоголиком, которого явно мучило похмелье: зрачки расширены, движения дерганые, нескоординированные.

– Мелочи не найдется, чувак? – спросил он, едва не хватая Тима за грудки.

Тим аккуратно отвел его руки и спокойно ответил:

– У меня есть кое-что получше, чувак.

А потом, склонив голову где-то возле сердца бедняги, стал тонировать. Поначалу казалось, что парень вот-вот сбежит, но потом он вдруг расслабился и, покачавшись немного, встал ровно и прямо. Я своими глазами наблюдала, как проясняется его взгляд. Одержимость исчезала, зрачки сужались. Тим перестал тонировать и отступил на шаг. Миссия была выполнена.

– Спасибо, чувак, – сказал юноша. – Что бы ты ни сделал, спасибо тебе, – и медленно пошел прочь.

– Что это ты такое сделал? – спросила я.

– Просто помолился за него, – ответил Тим. – Просто сказал, что Господь его любит.

Было уже поздно. Мы поехали домой по холмам Голливуда. Остановились в живописном месте, чтобы полюбоваться сияющим городом, раскинувшимся под ногами.

– Ты очень необычный человек, – заметил вдруг Тим.

Удивительно, но я могла бы сказать про него то же самое.

Прошло два дня, и Тим присоединился ко мне на лекции в Санта-Монике, куда пришло несколько сотен человек. Сложившееся спонтанно, на инстинктах, наше партнерство получилось легким и эффективным. Мы не планировали, что будет делать каждый из нас, – просто чередовались. Наши тела работали слаженно. «Хотела бы я и дальше работать с этим человеком», – думала я, но Тиму нужно было возвращаться в Англию, а передо мной маячил целый сезон преподавания в гордом одиночестве. Чемоданы, аэропорты, аудитории – вот какая реальность ждала меня. Часто, вымотанная донельзя, я старалась только не забывать молиться и гулять на природе, чтобы не растерять с таким трудом обретенное душевное равновесие.

Завершив «гастрольный тур» и вернувшись в Таос, я застала город в самом разгаре зимы. Дни – холодные и серые, да и настроение им под стать. Марк, по слухам, закрутил роман – с гламурной молодой блондинкой. Я же вернулась к привычной рутине – творчеству и прогулкам. Теперь я брала с собой плеер и слушала музыку Майкла Хоппе и Тима Уитера. Однажды меня осенило: а что, если пригласить их в Таос? Здесь, уверена, найдется немало благодарных ценителей их музыки. «В гостях у Мерлина. Магия в чистом виде» – так я рекламировала предстоящий концерт в местной газете The Taos News. Мне не терпелось показать Тиму город. Ему же не терпелось сыграть на новой для себя сцене – впрочем, как и Хоппе.

День концерта выдался пасмурным. К вечеру обещали снег, но первые хлопья полетели вскоре после полудня. Не страшно, если бы начался обычный снегопад, но на улице разыгралась вьюга.

– Не переживайте. Народ все равно придет, – успокаивала я Тима с Майклом. Они волновались, что долгий сложный перелет в Таос окажется напрасным.

Конечно, народ пришел. Преодолевая снежные заносы на улицах, любопытные горожане все равно просачивались в зал, пока не заполнили его до отказа, так что не осталось свободных мест. Я представила Тима и Майкла и отошла в сторону, предоставляя им возможность продемонстрировать свое волшебное искусство. Следующие два часа за окнами свирепствовал буран, а зал словно окутали чары умиротворения и безопасности. Хоппе играл на синтезаторе и демонстрировал на экране потрясающие фотографии, сделанные его дедом в стиле художников-прерафаэлитов. Тим играл на флейте, потом – на фисгармонии. Зрители были очарованы, и я вместе с ними. У меня осталась фотография: на том концерте мы с Тимом стоим рядышком за кулисами, весьма неординарно одетые – а точнее, до странности одинаково. Наши головы клонятся друг к другу, и мы выглядим как пара счастливых школьников, как радостные сообщники по преступлению – или просто как игроки одной команды.

Когда на следующий день Тим с Майклом улетели обратно в Лос-Анджелес, я почувствовала, что лишилась своих товарищей. Мне так нравилась их музыка, что трудно было не чувствовать того же и к ее создателям. Хотелось рассказывать о них всем и каждому. Уезжая, Тим записал для меня на прощание небольшую тонированную мелодию, и я попросила его сделать нечто подобное для широкого распространения. К моей радости, он согласился, и я, довольная, приступила к созданию нашего общего проекта. Особенно мне понравилось делать обложку альбома – используя творчество великолепного художника Пола Паскарелли.

Мои отношения с Тимом и Майклом стали поводом для слухов. Марк разводился со мной, но пока что остался в Таосе, в квартире, мимо которой я каждый день проезжала. Таос – маленький городишко, и всегда находилась «добрая душа», информировавшая меня о его похождениях – точно так же как и его о моих. Марк был готов развестись со мной, но пока еще – не с нашей совместной работой. Его волновали мои проекты, и ни одного из них он не одобрял. Что это за незнакомцы, которых я притащила сюда, в Таос? Марк переживал, что они могут оказаться слишком ярыми поклонниками нью-эйджа, витающими в облаках. Мне же казалось, что больше всего Марка волнует, как бы я не потеряла авторитет в глазах окружающих. Если меня начнут связывать с нью-эйджем, это может бросить тень на его мечты о Гарварде и помешать признанию в среде интеллектуалов.

Снег той зимой валил долго, и весна шла неохотно, будто бы не уверенная, что это безопасно или что ее вообще ждут. А я начала понемногу вставать на ноги – и в прямом, и в переносном смысле. Ежедневные прогулки становились все длиннее, и все так же, когда я шла по полынным полям, в ушах у меня играла музыка Тима. Как-то раз после обеда, пробираясь сквозь оглушающие запахи сосен и первоцветов, я вдруг подумала: «Музыка Тима – она как моя, только наоборот». Эта мысль удивила. «Моя музыка?» Да о чем я вообще размышляю? Нет у меня никакой «музыки». Мне сорок пять лет, и уж конечно, если бы во мне спал талант композитора, он бы уже проявился.

Мысль не отпускала меня и дома. Я сердито носилась по кухне, готовя ужин. Музыка всегда была для меня болезненной темой. С самого детства меня приучили к мысли, что я совершенно немузыкальна. «Пусть у твоей сестры будет пианино», – так мне говорили. Мои сестры Конни и Лорри, мои братья Кристофер и Джейми – все с легкостью играли на нем, но только не я. А когда на Рождество мы собирались вокруг елки петь рождественские гимны, братья и сестры в унисон тянули слова, ничуточки не сбиваясь; меня же все время одергивали: «Только ты не пой, Джули!»

В худшие дни моего брака с Мартином я начала писать песни. В те дни я «слышала» только тексты песен, без мелодий, – и вкладывала в них всю душу. Вместе с братом Кристофером и его приятелем, композитором Джерри Франкелем, мы превращали эти слова в песни. Но теперь здесь, на кухне в Таосе, у меня в голове то и дело всплывало, что я сама могла бы «писать музыку». Злясь на себя, я с трудом избавилась от назойливой мысли.

На следующий день, совсем рано, я как обычно писала утренние страницы и рука вывела указание для меня, всего одну строчку: «Ты будешь сочинять шикарные песни». И вновь я отбросила эту мысль как можно дальше. Вновь разозлилась. «Я совершенно немузыкальна», – едва не произнесла вслух. Но утренние страницы продолжали упорствовать: «Здорово было бы, наверное, написать мюзикл о Мерлине?» Я отвечала собственным мыслям: «Ну конечно, это было бы классно, это было бы великолепно… будь я хоть немного музыкальна. Спасибо за предложение!»

Как и большинство людей, я оценивала свои потенциальные таланты, во многом опираясь на мнение моей семьи. А семья считала, что музыка – это не мое. Хотя на самом деле я очень любила музыку. И какие бы воображаемые жизни я ни описывала в своих текстах, получался сентиментальный романс. Но любить музыку – не значит уметь писать ее, говорила я себе. Не стоило и надеяться, что у меня получится.

Когда зацвели полевые цветы и сирень, на смену «музыкальным» мыслям в моей голове пришло много других забот. Доменика по уши влюбилась. Эзра, ее избранник, был очаровательным молодым человеком: воспитанным, темпераментным, привлекательным и с отличным чувством юмора. Джон Ньюлэнд, уже работавший с Доменикой, обратил на занятиях внимание и на Эзру. Он пригласил парня заниматься актерским мастерством при университете штата Нью-Мексико. Я часто присутствовала в классе Ньюлэнда. Забавно было наблюдать, как он подталкивает начинающих артистов, «вытаскивая» из них игру, как кролика из шляпы. И Эзра, и Ньюлэнд – оба захватывали наше с Доменикой воображение. Мы чувствовали себя почти настоящей театральной труппой – маленькой счастливой группкой искателей приключений.

Апрель сменился маем, и меня снова позвали читать лекции и вести семинары – в еще один «быстрый» тур, на этот раз с финишем в Боулдере, штат Колорадо. Я так же неохотно, как и в прошлый раз, оставила Доменику одну. Упаковала вещи и отправилась работать. И вновь я прибегла к голоданию, надеясь, что это даст мне больше ясности и целеустремленности в обучении других людей. На мои занятия приходили толпы народа, и я чувствовала, как сильно они мечтают о переменах и как горько разочарованы жизнью. Это становилось лишним поводом серьезно отнестись к своей задаче и по возможности вселить во всех пришедших оптимизм и надежду. Я чувствовала себя обязанной «вдохновлять» и «дарить мудрость». А в сочетании с голоданием требования, которые я сама себе выставила, выматывали меня до того, что я с ног падала. Поэтому, когда наконец добралась до Боулдера, чтобы погостить у друзей – Террел Смит и Кекуни Минтона, живших в небольшом домике высоко в горах, – меня в буквальном смысле трясло от слабости.

– Тебе нужно отдохнуть, – заявила Террел, окидывая меня сочувственным взглядом, и повела прямо в кровать.

Едва коснувшись головой подушки, я забылась глубоким сном совершенно измотанного человека и проспала всю ночь до позднего утра. Когда же наконец проснулась, услышала от Террел еще один совет: «Может, тебе прогуляться? Здесь красивые места, особенно вниз по ручью».

Послушавшись, я отправилась, куда указали. Почти сразу же наткнулась на быстрый, кристально чистый ручеек, извивающийся среди камней, сбегая с горы. Над берегом ручья возвышалась большая скала. Сев на нее, я прислушалась к музыке воды и ветра, и тут вдруг в мои мысли стала вплетаться мелодия. Я внимательно слушала, как она раскрывается в моей голове – и слова, и музыка, – словно некий дух исполнял ее специально для меня. Песня была прекрасна:

Зелень сердца яблоками полнится,

Лицо темноты искрится от звезд.

Я – та, о ком тебе не вспомнится.

Ты – тот, о ком будет больше грез.

Чтобы думать обо мне – танцуй,

Пой, чтоб вечно не забыть меня.

Пой – и в сердце нарисуй, кто мы такие…

Чтобы думать обо мне – танцуй,

Пой, чтоб вечно не забыть меня.

Пой – и в сердце нарисуй, кто мы такие…

Я – озеро, что не имеет дна.

Ты – меч, ран не оставляющий.

Я – пестрая от солнышка вода,

Ты – свет, с того берега летящий.

Чтобы думать обо мне – танцуй…

Вскочив на ноги, я изо всех сил понеслась обратно наверх, к дому. Влетела внутрь и едва не сбила подругу с ног.

– Террел, – крикнула я, – я услышала песню!

Не успела и глазом моргнуть, а Террел уже сунула мне в руки магнитофон. Затаив дыхание, я спела всю песню, стараясь придвинуться к микрофону как можно ближе. Волнуясь, мы перемотали запись и прослушали все снова. В песне звучал едва уловимый мелодичный кельтский акцент. Как и обещали мне утренние страницы, получилось просто шикарно.

По дороге домой, в Таос, меня в горах застала метель. Взобравшись на перевал Ла-Вета, я снова услышала песню, уже другую. И вновь от нее повеяло кельтскими мотивами:

Лес зеленый тени удлиняет,

Лес зеленый – дом для быстрых рек.

И влюбленные здесь знают все, что знают,

В изумрудной тайной темноте.

Звездочки далекими и близкими

В изумрудном кажутся лесу им.

Парочка, прислушавшись таинственно,

Слышит то, о чем не скажешь всуе.

Террел предусмотрительно догадалась дать мне в дорогу магнитофон, и я смогла записать новую маленькую песенку на кассету. Поехала дальше по опасной горной дороге, а песня все так же продолжала крутиться у меня в голове.

Вернувшись в Таос, я застала свою дочь все так же счастливо и взаимно влюбленной в Эзру. Их счастье передавалось всем окружающим. Кажется, даже на собак подействовало. Эзра все больше и больше времени проводил у нас дома, привнося в нашу семью столь желанное мужское присутствие. Бывали вечера, когда я почти забывала, что мы с Марком мучительно разводимся.

Хотя наш развод (по сравнению с другими) проходил вполне благопристойно и нечеловечески быстро. Мы с Марком разделили свое скудное имущество – в этом нам помогла приятельница Эллен Лонго, не так давно получившая сертификат бухгалтера. Сложнее всего было разобраться с авторскими правами. Марк хотел долю от всего, что я написала за период нашего брака. Вспомнив, что он играл для меня тогда роль музы и наперсника, первого читателя моих текстов, я согласилась. Наконец мы с Марком предстали перед судьей-блондином, и тот буднично, в считанные минуты, зафиксировал наш развод. Когда все наконец закончилось, я спряталась за высоким тополем и разревелась, смахивая с глаз слезы, ослепительно сияющие в солнечных лучах.

Утренние страницы все продолжали подталкивать меня к действиям. «Уезжай в Лондон. Там ты напишешь прекрасную музыку», – вещали они. Не очень склонная верить, я как-то поделилась этой мыслью с Доменикой и Эзрой. К моему удивлению, совет утренних страниц они восприняли серьезно. Моя дочь тоже собиралась в Лондон на гастроли театра Вест-Энда, с Дженкинсами. А у Эзры мать только что вернулась оттуда – гостила у родственников.

– Позвоните моей матери, – предложил он. – Она знает, где можно снять жилье.

Я так и сделала. Мама Эзры дала мне телефон некого мистера Прайса. Он сдавал внаем квартиры в Лондоне приезжающим американцам. Теперь у меня появилась реальная тема для обдумывания. Стоит ли лететь в Англию? Тим на лето вернулся домой, в Лондон, так что как минимум одного человека я там знаю. Может, действительно было бы полезно уехать подальше от Таоса, где я даже в город выбраться не могу без того, чтобы не проехать мимо квартиры Марка и не ощутить горечь на душе? Он собирался уехать в Санта-Фе, оттуда – в Лос-Анджелес, но пока что ведь он этого не сделал… Что он уже сделал – так это сменил свою молодую блондинку на еще более юную и даже одолжил ей Луизу, мой бывший пикапчик. В Таосе только одна главная улица, и казалось, что я замечаю этот пикап с блондинкой каждый раз, когда еду по городу.

– Я сделаю только один звонок, и он все решит, – заявила я Эзре с Доменикой. Показалось, или они многозначительно переглянулись?

И я действительно позвонила, учтя разницу во времени. Позвонила – и сразу же попала на мистера Прайса, словно он дежурил рядом с телефоном, не снимая руки с трубки. «У меня есть то, что вам подойдет», – заявил он и описал очаровательную квартиру по разумной цене, всего в нескольких кварталах от Риджентс-парка, в самом центре Лондона.

– Я арендую ее, – скорее услышала, чем произнесла я.

Итак, теперь в Лондон мы с дочерью собирались вместе, но Доменике прежде нужно было пережить выпускной. Это означало, что Мартин приедет в город и мне придется разыгрывать роль радушной хозяйки сразу перед двумя бывшими мужьями, каждый из которых полагает себя кровно заинтересованным в юной жизни Доменики.

Мартин действительно приехал – в компании своего друга и секретаря-архивиста. Они вновь поселились в Taos Inn. Мы все встретились на выпускном Доменики, а затем – на праздничном вечере в честь окончания школы. Мне не давала покоя мысль, что у меня нечего надеть, что вся моя одежда «слишком таосская». Наконец я остановилась на зеленом шелковом «творческом» платье с шляпкой в тон. На фотографиях я выгляжу нежной и экстравагантной одновременно. Мартин – нервничает, но явно гордится дочерью. Марк тоже. И только Доменика озорно улыбается, пытаясь казаться не слишком ошарашенной ни самим выпускным, ни своей неожиданно большой эмоциональной семейкой.

Выпускной – это все-таки торжество – с шариками и академическими шапочками, летающими в воздухе, – и потому все вели себя максимально прилично. Чтобы отметить праздник, я заказала для всех нас столик в Lambert, самом шикарном и консервативном ресторане города. Даже здесь, в Таосе, Мартин не мог скрыться от своей славы, и в Lambert, несмотря на вышколенных официантов, поднялась небольшая шумиха, стоило нам устроиться за столом. Многие таосские художники по вечерам подрабатывают официантами; точно так же было и в тот день. Нашим официантом оказался Шамбу, прекрасный блюзовый гитарист, искренне восхищавшийся Мартином и его работами. Марк с Мартином весь ужин вежливо болтали. Я же между переменами блюд как мантру повторяла, что скоро окажусь в Лондоне, а все, что сейчас происходит, останется позади и не будет больше меня тревожить. Мне не хотелось ни есть, ни устраивать семейную драму. По-прежнему придерживаясь голодания, по крайней мере большинство дней, я все еще надеялась обрести просветление. А чтобы пережить ужин без последствий, мне пришлось собраться с духом.

Самолет в Лондон вылетал из Денвера. Доменика должна была последовать за мной – через неделю или чуть позже. Пакуя чемодан, полный шелковых нарядов и разрозненных рукописей, я чувствовала себя так, словно уже лечу. А когда самолет оторвался от земли, я осознала, что оставляю позади всю известную, размеренную жизнь. Впереди ждало великое приключение. За исключением Тима и его друга Энтони Хопкинса, там меня никто не знал и я никого не знала. Там я не была ни преподавателем, ни бывшей женой – я была анонимом, никем. А значит, могла стать кем угодно – писателем, художником…

Рейс был ночной, но взвинченные нервы не давали мне уснуть. Вместо этого я читала, а потом взялась за описание своего пути над американским континентом и над Атлантикой. Когда первые лучи солнца вспыхнули над Британскими островами, краешком глаза я увидела, как что-то скользнуло мимо крыла самолета. Повернула голову – посмотреть, что же это было, – и засмотрелась на первые проблески розового рассвета. «Это промелькнуло мое старое „Я“, моя прежняя личность», – пошутила я над самой собой.

Мистер Прайс, высокий нервный мужчина с рыжими волосами, встретил меня в аэропорту и отвез в город; поездка заняла почти час. Я пыталась быть вежливой и поддерживать беседу, но все-таки слишком устала и вымоталась, чтобы выдавать более-менее осознанные реплики. К тому же, сказала я себе, он наверняка не раз уже видел людей, страдающих от смены часовых поясов.

– Квартира в самом деле замечательная, – заверил мистер Прайс, открывая передо мной дверь в помещение, которое я арендовала, даже не посмотрев фотографии.

Первое мое впечатление – мрачность. Все, от ковров до стен и мебели, тускло-коричневого цвета. Вторая мысль: «Какое же здесь все кривое!» Наклонный пол. Неровные оконные рамы. Мебель, благо, ровная, но неудержимо кренится из-за кривого пола.

– Ну, вот мы и на месте! – преувеличенно весело воскликнул мистер Прайс.

Я ступила за порог заметно разочарованная. «Ну хоть окна высокие, – мелькнуло в голове. – Света хватит». Поблагодарив мистера Прайса, я попыталась запомнить его прощальную инструкцию, суть которой сводилась к непременному звонку ему, если я столкнусь с какими-либо непредвиденными трудностями.

Выставив наконец мистера Прайса за дверь, я оглядела свое обиталище более внимательно. Все везде коричневое. Какой человек вообще может жить в таком месте? Но в следующую секунду меня осенила классная идея. У меня же с собой целый чемодан нежных разноцветных шелковых платьев. Разыскав молоток и гвозди, я развесила свои «творческие наряды» по квартире, как картины. Нет, это не было сумасшествие, это было творчество! Затем я исследовала кухню. Не первой новизны кастрюли и сковородки, несколько приборов и довольно уродливых тарелок и мисок. Холодильник тоже небольшой, но исправный. Теперь мне нужны были только продукты и сон. Несмотря на сбой биологических часов – из-за перелета, – я решила, что сначала схожу в магазин, а потом уже лягу спать.

Заперев дверь, я спустилась по лестнице на два пролета и вышла на улицу. Свернула налево, к небольшому огороженному скверу. Я знала, что нахожусь где-то рядом с Бейкер-стрит, но даже Шерлоку Холмсу не под силу было бы найти тут продуктовый магазин. Вокруг светились вывески агентств недвижимости и копировальных центров, но ничего похожего на продуктовый поблизости не наблюдалось. Наконец я набрела на эко-рынок, где удалось купить кофе (дорогой) и кое-какие овощи для супа. Я по-прежнему постилась. Купленные продукты подходили для жиденькой похлебки.

Вернувшись в квартиру, я опустилась на горбатый коричневый диван. Там-то и услышала первые звуки новой песни. Пел ясный и четкий, как колокол, мужской голос. Я слышала одновременно и музыку, и слова:

Жизнь – не реприза для клоуна,

Люди без тайн не растут.

Чары все в знаниях кроются,

Кролики в шляпах живут…

Я схватилась за блокнот и быстро-быстро стала записывать. Из-за недостатка сна сознание мое, казалось, открылось так широко, как никогда прежде. Едва я успела нацарапать слова первой песни, как запел женский голос:

В самом сердце у тебя

Есть кусочек маленький,

Как поляна, куда страшно сделать шаг.

В самом сердце у тебя

Есть кусочек маленький,

И по нему к мечте идет душа.

Тут я вспомнила, как утренние страницы говорили мне что-то про мюзикл о Мерлине и обещали, что в Лондоне я напишу «шикарные» песни. Вот я их и пишу. Правда, предполагалось, что если это и случится, то не раньше, чем я обустроюсь и переведу дух; но, очевидно, «там» решили иначе. На смену второй песне пришла третья, теперь в исполнении молодой девушки:

Верую я в тайну,

Верую в судьбу.

Верю в то, что вижу

И о чем пою.

Готова я была к этому или нет – неважно: я совершенно точно уже приступила к мюзиклу. Первая песня, видимо, предназначалась Мерлину, вторая – Владычице Озера, а третья – фее Моргане. Стараясь писать разборчиво, я лихорадочно строчила в блокноте слова песен. Но мне нужно еще каким-то образом записать и мелодии! Что, если я забуду эту красивую музыку? А еще мне отчаянно нужно было хоть немного поспать. Для сна здесь была продавленная кровать, накрытая тонким коричневым покрывалом. Я заползла под него, свернулась калачиком и понадеялась, что музыка в голове остановится и даст мне отдохнуть.

Наутро, открыв глаза, я сразу же вспомнила о песнях и о том, что надо как-то зафиксировать мелодии. Эта мысль всплыла и в утренних страницах, и тогда же меня осенило решение: нужно отыскать магазин электроники и купить там мини-синтезатор, из тех, на которых играют дети в детском саду. Чувствуя, как растет волнение в душе, я с рвением взялась воплощать свой план в жизнь. В шестом классе я шесть недель неудачно училась играть на фортепиано и помнила буквенные обозначения нот. Если найти на клавиатуре «до» первой октавы и маркером разметить от нее все клавиши, от С до B, то есть от «до» до «си», то можно будет записывать мелодии с помощью букв.

Итак, я вновь отправилась на лондонские улицы и в конце концов сумела добраться до Тотэнхем-Корт-Роуд. Там нашлось множество магазинов электроники. В третьем по счету были в продаже маленькие синтезаторы Casio, и я купила один из них за семнадцать фунтов. В магазине канцелярских принадлежностей запаслась маркерами. В музыкальном магазине приобрела нотную бумагу. Радостная, я уже развернулась, чтобы возвращаться домой, как вдруг подумала: «Подожди! Купи еще магнитофон!» Вновь зайдя в магазин электроники, я обзавелась маленьким дешевым магнитофоном, батарейками к нему и кассетами. Вот теперь можно было начинать.

Вернувшись в свою тускло-коричневую квартиру, я с головой погрузилась в мир музыки. Сначала каждая новая композиция пропевалась и записывалась на магнитофон. Затем, с помощью букв на клавиатуре синтезатора, я переносила каждую мелодию на бумагу. Знаками «плюс» и «минус» обозначались звуки на полтона выше или ниже основных. Время перевалило за обед, давно нужно было что-нибудь съесть, но песни возникали в голове одна за другой. Сложные рифмованные тексты начинали звучать сразу, вместе с музыкой. И я снова и снова, изогнувшись на кривом диване, быстро строчила в блокноте то, что слышала. Не успевала я закончить с одной композицией, как сразу начиналась другая. И следующая, и следующая… Через несколько часов я наконец осознала, что время обеда давно прошло. Ноги и руки сводили судороги. Нужно было размяться. Что там этот агент говорил про Риджентс-парк?

Так, еда может подождать, решила я и, прихватив магнитофон (просто на всякий случай, вдруг меня снова озарит), вышла на улицу и свернула уже не налево, а направо, удаляясь от скверика и бизнес-района и направляясь, как надеялась, в сторону парка. Конечно, миновав четыре квартала и дважды свернув, я нашла его – именно такой, как мне мечталось, и даже лучше: настоящий оазис зелени, испещренный пересекающимися каналами, по которым плавали утки и лебеди, да не простые, а, как я позже узнала, самые настоящие королевские.

Оказавшись в парке, я сразу направилась к птицам. И не одну меня привлекали эти пернатые создания! Здешние утки были весьма жирны – видимо, очень хорошо питались, – но это не мешало им выпрашивать хлебные корочки у гуляющих по аллеям людей. Лебеди же были слишком благородны, чтобы просить лакомства, и потому неспешно скользили мимо, пока утки карабкались на берег за едой. Пройдя через небольшой деревянный мостик, я оказалась среди изумрудно-зеленых полян. Мимо на роликовых коньках проносились подростки.

«Мне тоже такие нужны», – поймала я себя на мысли.

Вернувшись в квартиру, я приготовила слабенький, совершенно невкусный овощной супчик. Надо было бы поспать еще, но музыка в голове считала, что она мне нужнее, чем сон. Поэтому я вновь села за мюзикл и работала до поздней ночи: слушала, напевала, записывала, переполненная восторгом от того, что на самом деле пишу музыку, и боясь, что она может покинуть меня – так же резко, как и появилась.

Сон урывками и еда, не вызывающая интереса, привели к тому, что меня стали преследовать навязчивые идеи. Я хотела роликовые коньки. Когда-то давно я однажды училась на них кататься. Как бы совместить это все с работой? Мне нужно было повидаться с Тимом. Я помнила рассказ Уитера о том, как его впервые посетила музыка, как из тихого слабого голоска она разрослась до целого оркестра, заполняя его целиком, так что Тим за одну ночь написал альбом. Ту самую «Спокойную панораму», да. Он бы понял меня – ему прекрасно знакомо это чувство переизбытка мелодий в голове. Может, Тим поможет разобраться, как выстроить работу, чтобы не чувствовать себя такой уставшей? Уезжая, он оставил мне номер своей секретарши в Корнуолле – она вела его многочисленные дела. Позвонив ей, я узнала, что Тим в Лондоне, готовится к какой-то крупной записи. Наконец связавшись с Уитером лично, я договорилась о встрече.

Когда он появился в дверях вегетарианского ресторана, который сам выбрал для нашего ужина, мне сразу стало намного легче. Тим остался таким же, каким я его запомнила. От самых дверей, через забитый людьми зал, он приветливо мне улыбнулся, и я вновь ощутила в душе сильную связь между нами. Определенно этот человек вызывал во мне теплые чувства, которые я едва ли могла объяснить самой себе.

А Тим? Чувствовал ли он то же самое?

Когда он устроился за столом, я, почти не соблюдая приличий, опустив все положенные формальные реплики, сразу выложила все, что со мной случилось: что я слышу мелодию за мелодией, песню за песней; что они возникают в голове так быстро, что я едва успеваю записывать. Тим кивал и сочувственно улыбался.

– Когда со мной такое впервые случилось, – сказал он, – мне казалось, что я нырнул в музыкальное озеро. Мелодии приходили отовсюду: сверху, снизу, со всех сторон. И все сразу.

– Но ты выжил, чтобы рассказать об этом другим, – пошутила я.

– Так и есть.

– Я никогда раньше не писала музыку. Я умею писать тексты. А с музыкой все время боюсь, что она возьмет и исчезнет.

– Ты спишь?

– Пытаюсь.

– Как бы там ни было, тебе нужно высыпаться и нормально есть. Это главное.

– Я пью воду. Литрами.

– Ну, вода – это всегда хорошо. Про еду только не забывай.

Я смущенно осознала, что даже сейчас почти не ем – гоняю по тарелке вилкой еду, но без особого прогресса. Тим рассказал, что, когда я позвонила, он был в студии со своим другом Стюартом Уайлдом и юной сопрано по имени Сесилия. Когда он записывает что-то новое, пояснил Тим, то погружается в работу с головой. Он показал мне несколько фотографий из студии. На них Тим выглядит откровенно вымотанным и немного обезумевшим от усталости.

– Должно быть, это очень похоже на киносъемки, – заметила я, невольно вспоминая восемнадцатичасовые рабочие дни Мартина, когда для него не существовало ничего, кроме фильма.

– Так и есть, – согласился Тим.

Что ж, по крайней мере, у него хотя бы сохранился аппетит и желание съесть все, что лежит на тарелках перед нами.

Ужин с Тимом придал мне решимости и спокойствия. Мне нравилось, что в городе есть человек, к которому можно обратиться, если понадобится помощь. Рассказав Тиму, чем занимаюсь, я почувствовала себя уверенней – ведь он не смеялся, услышав, что я пишу музыку. Не повел себя ни скептически, ни высокомерно. Это здорово успокоило мои нервы. Теперь надо было просто выспаться как следует.

Но сон ускользал от меня, да и аппетита по-прежнему не было. Я установила себе такой режим дня, чтобы можно было долгими часами записывать песни, а потом так же долго гулять по извилистым тропинкам Риджентс-парка. Я скучала по нашим собакам и потому радовалась каждой, которую видела в парке вместе с заботливым хозяином. Подобно отцу, любившему птиц, я наслаждалась гомоном хлопотливых уток и безмятежным скольжением лебедей по воде. Предполагалось, что мои прогулки – время «свободное» от музыки, но я все равно брала с собой магнитофон – на всякий случай. Очень часто прогулка становилась своеобразным «катализатором» творчества, и я тихо напевала возникшую в голове песенку в микрофон маленького устройства.

Приехала Доменика, сияющая молодым задором и энергией. Чтобы дать выход этой энергии, я взяла дочь с собой в парк. Думала, она будет радоваться собакам и птицам, но Доменика почти сразу же столкнулась с трагедией.

– Мама, помоги мне! – ее взволнованный голос пробился сквозь мои грезы. – Быстрее! Его же сейчас убьют! – Дочь показывала на траву, где неловко переваливался вороненок. Другие птицы яростно на него нападали, пытаясь заклевать. Доменика была близка к истерике. – Мама! Сделай же что-нибудь!

Я без раздумий кинулась к вороненку, расшугивая нападавших. Схватив птенчика на руки, я крепко прижала его к груди. Он клевался и хлопал крыльями, а я только сильнее его стискивала.

– Хорошо, мама! Как же здорово! – обрадовалась Доменика. – Что дальше?

Но я понятия не имела что. Знала, что в Риджентс-парке есть небольшой зоосад, но сомневалась, что там кого-то заинтересует судьба маленькой птицы. Если выпустить птенца, его убьют. Если оставить его себе, он тоже может умереть. Можно попытаться выходить вороненка, но шансы у него невелики. И все-таки я попробую.

Плотно завернувшись в куртку, так что она прижала ко мне птенца, я быстро зашагала домой. Оказавшись в квартире, мы, за неимением лучшего, посадили его пока в ванну. Вороненок неловко прыгал по ней, но выбраться не пытался. Мы внимательно разглядывали его, он – нас.

– Как ты его назовешь? – спросила Доменика.

Я посмотрела на маленькую птицу – на самом деле не такую уж и маленькую, размером с некрупную ворону. Птица в ответ смерила меня взглядом – дерзким и яростным. На ее тельце и крылышках, среди «взрослых» перьев, все еще топорщился пух, и я сразу же представила, что этот вороненок просто слишком рано решился на смелый шаг – научиться летать и исследовать мир вокруг.

– Назовем его Магеллан, – решила я.

Итак, у вороненка появилось имя, но жить в ванне и дальше он, конечно, не мог. Требовалась клетка, а еще надо было разузнать, чем его сородичи вообще питаются. Пройдет какое-то время, и его крылья станут очень сильными. Надо только дать ему это время.

Подходящий зоомагазин мы с Доменикой нашли, возвращаясь из парка по Кэмден Хай-стрит. Тогда мы этого не знали, но магазин специализировался на двух видах домашних питомцев: рептилиях и птицах. А я до ужаса боюсь ползучих гадов. Войдя в магазин, первое, что мы увидели, – ряд аквариумов с большими змеями внутри. Я особенно отчетливо помню одну из них – потрясающего маслянисто-желтого питона. Птицы обитали в соседней комнате; и да, у них есть большая симпатичная клетка, которая подойдет ворону. Как мы узнали, эти птицы с удовольствием питаются личинками, и поэтому в дополнение к клетке купили еще контейнер с извивающимися созданиями. Мы как раз расплачивались, когда проходивший мимо сотрудник магазина уронил контейнер, в котором переносил малышей змей. Змееныши ринулись во все стороны. Мы торопливо выскочили из магазина и остановили такси, которое и отвезло нас с клеткой и личинками домой. Итак, Магеллан обрел дом и вкусную пищу.

Доменике хотелось в театр. Она приехала в Лондон во многом ради них. Я была, так сказать, всего лишь дополнительной причиной. Поэтому, хотя я чувствовала во всем теле странную слабость, мы с дочерью выбрались на улицу и направились к Вест-Энду. Мы как раз пересекали Пикадилли-серкус, когда меня накрыло необычное ощущение – я вдруг смертельно испугалась толпы и горящих вокруг огней.

– Мам, ты в порядке? – заволновалась Доменика.

– Я… как-то странно себя чувствую.

– Мы почти дошли до театра.

– Хорошо.

Собрав силу воли, я заставила себя просто идти, переставлять ноги, хотя из-за шума машин и автобусов нервничала все больше и больше. В театре мы предъявили билеты и наконец-то зашли в зал, в благословенную тишину и темноту. «Да что такое со мной творится?» – недоумевала я.

Доменика осталась в Лондоне еще на несколько дней, часто забегала ко мне из отеля Charles Dickens, где остановилась вся ее группа. Сосредоточившись на дочери – и на театре, куда мы с нею ходили, – мне удавалось не обращать внимания на растущую с каждым днем тревогу. Я толком не ела и практически не спала. Магеллана я кормила через равные промежутки времени, точно по расписанию, но себя не могла заставить проглотить ни кусочка. Это не было осознанным голоданием – я просто не хотела есть.

– Мам, ты где витаешь? – недоумевала Доменика, окунаясь вместе со мной в ночную жизнь Лондона.

Мы ходили на шокирующее шоу по творчеству Эдит Пиаф. Помотрели мюзикл «Мисс Сайгон» – в той самой знаменитой версии с вертолетом. Звук лопастей его винта напугал меня до дрожи, хоть я и понимала, что это понарошку. Мне хотелось снова оказаться «дома», в квартире, и как можно быстрее. Я стремилась к тишине и одиночеству – несмотря на то, что, стоило мне оказаться одной, как тут же в голове начинали звучать песни и нужно было быстро их записывать.

– Мам, ты совсем исхудала. Ты что, не ешь ничего? – переживала Доменика.

– Я просто не хочу кушать.

Я пробовала рассказать Доменике о мюзикле, который писала, о том, как именно ко мне приходят – по-прежнему приходят – песни его персонажей. Я стала собирать фотографии, рисунки, открытки и журналы, так или иначе иллюстрировавшие «Авалон», и вешала их везде, где только могла найти место. Клетка Магеллана стояла в центре комнаты, а все остальное пространство занимали причудливые коллажи. Как птица, я свила себе гнездо среди обрывков бумаги. В это время Доменика со своей группой решили отправиться в однодневную поездку в Гластонбери – по легенде, именно там располагался Авалон – Остров Яблок, о котором рассказывал мой мюзикл.

– Привези мне оттуда горсть земли, – попросила я дочь. Говорить о том, что чувствую себя слишком слабой и потому боюсь слишком далеко отходить от своего маленького гнездышка, я не стала.

– Земля из Гластонбери, – вернувшись, торжественно возвестила Доменика и, как и следовало ожидать, протянула мне комок жирной грязи. Поблагодарив дочь, я положила землю в небольшую деревянную коробку на кухонном столе.

Этот стол все больше и больше становился похожим на алтарь, посвященный рождающемуся мюзиклу. Если Доменика и считала, что это попахивает сумасшествием, вслух она ничего не сказала, предпочитая держать свои опасения при себе. Позже она улетела – сначала вернулась в Таос, а потом поехала в Нью-Йорк, к отцу, на летние каникулы.

С отъездом дочери исчезло последнее, что могло отвлечь меня от моей одержимости. Песни все так же возникали в голове, я все так же их записывала – на пленку и на бумагу. Совершив длительную поездку на северную окраину Лондона, в роллерский магазин, я вернулась оттуда гордой обладательницей пары роликовых коньков. Теперь я брала их с собой в Риджентс-парк, переобувалась и размеренно скользила по дорожкам – мимо уток, лебедей и собак. Ритм катания, как я вскоре обнаружила, подстегивал мой «сочинительский мотор», и, хотя это потребовало от меня дополнительной тренировки устойчивости, я и на роликах брала с собой магнитофон – ибо песни, звучащие внутри, были длинными, запутанными и проникновенными. Записи, сделанные в те лихорадочные дни, я по-прежнему храню, и на них, на заднем плане, можно отчетливо услышать ритмичный шорох роликовых коньков.

Будучи трезвым алкоголиком, я отлично знала главную заповедь таких, как я: «Нельзя быть слишком голодным, уставшим, разгневанным и одиноким». Прекрасно сознавая, что три из четырех пунктов уже нарушены, я отчаянно искала себе компанию других трезвых алкоголиков, надеясь, что они помогут не сорваться. Поиски увенчались успехом: среди моих новых друзей оказались актриса, писатель и радиоведущий. Я рассказала им, чем сейчас занимаюсь, и описала, как музыка возникает во мне нескончаемым потоком. Напела несколько песен из мюзикла. Все были очарованы. «Авалон», еще даже не родившийся до конца, уже обзавелся преданными поклонниками. Рассказала я им и о «Пути художника». Пришлось даже писать в Америку, чтобы прислали мне коробку книг.

– Пока книжек нет, я могла бы просто так поучить вас, – вскользь упомянула я.

– Так поучи!

Соседний женский монастырь за символическую плату согласился сдать мне в аренду свой конференц-зал. Я набрала курс и начала учить: делилась как уже проверенными на опыте методами и приемами, так и новыми, выработанными в процессе творчества. Мне очень нравилось, что группа совсем небольшая, но количество студентов росло, как грибы после дождя. В первую неделю ко мне пришли три человека, на следующей – уже шесть и так далее. Из Америки прислали книги, и они быстро разлетелись по студентам. Искры от моего творческого горения «Авалоном» зажгли весь класс, студенты с энтузиазмом делились новыми знаниями с другими людьми. Круг вовлеченных все ширился. Мои дни стали так похожи, что я перестала их различать – за исключением тех, в которые я вела курсы. Я писала и каталась на роликах, каталась и писала. У меня собралась уже целая коллекция песен, и каждая – с неповторимым характером.

«Да правильно ли я все делаю? – мучилась я. – Наверное, сначала пишут либретто?» Словно мне дали множество разноцветных кусочков пазла, но забыли про образец, согласно которому их нужно складывать. Однако все-таки писать песни – это удивительное, восхитительное занятие. Я все чаще исполняла песни перед своими учениками и на встречах с трезвыми алкоголиками. Оказалось, что у меня высокое чистое сопрано. Я пела и писала. Писала и пела. Единственное, чего я не делала, – я не ела.

Я чувствовала, как мое сознание расширяется и растет внутренняя сила. Чем больше я слабела физически, тем сильнее становилась духовно. Я переживала мощный приток захватывающих идей: часть из них была связана с «Авалоном», часть – нет. Меня переполняли желание общаться и любовь ко всем вокруг. Мне хотелось чувствовать себя связанной с людьми. Если они сами меня не видят, я привлеку к себе внимание – своими песнями.

Я позвонила брату Кристоферу – пианисту и композитору. Выдала ему невинную ложь – дескать, работаю с одним британским композитором, – и спела песню за песней, загружая трансатлантическую линию своими горящими эмоциями. В паузе брат все-таки сумел ввернуть комментарий:

– Хороший композитор. Ты с ним спишь?

– Нет.

– Ну, и кто же он? – не выдержал Кристофер.

Я набрала полные легкие воздуха и наконец призналась:

– Никто. Все это я написала сама.

Брат тоже сделал глубокий вдох, переваривая новость, что его «немузыкальная» сестренка на самом деле пишет музыку.

Кристоферу понравились мои песни! По крайней мере, нравились, пока не прозвучало, что они мои. С учетом семейных легенд о «немузыкальности» Джулии, это очень хорошо, сочла я. Положила трубку, а голова кружилась от радости.

Магеллану регулярно требовалась свежая еда. Это означало долгую прогулку через весь Риджентс-парк, в тот самый птичье-змеиный зоомагазин. С каждым разом этот поход становился для меня все труднее. И не только потому, что я боялась змей, – меня начал пугать сам путь. Раньше я воспринимала вылазку как приключение и источник новых впечатлений, теперь же я просто опасалась уходить от дома так далеко. Квартира все больше смахивала на гигантское птичье гнездо с валяющимися повсюду клочками бумаги и фотографиями: на стенах, на столах, на полу, на мебели… Я собирала гигантский коллаж для «Авалона» и в минуты просветления понимала, что квартира все сильнее похожа на обиталище безумицы. Я говорю «похожа», потому что тогда еще не боялась этого всерьез. Пока я барахталась в своей рутине, чувствовала себя в безопасности. Но безопасность грозила вот-вот обернуться чем-то совершенно противоположным. Зазвонил телефон, и я подпрыгнула на месте от страха. Номера моей лондонской квартиры не знал никто.

Нет, один человек все-таки знал – агент, мистер Прайс. Помню ли я, что, когда забирала ключи от квартиры, меня предупредили о необходимости уехать куда-нибудь на два дня? Вот, эти два дня настали. Может, меня подбросить до временного жилища?

Куда подбросить? Я совершенно забыла о предстоящих двух днях скитаний. А как же Магеллан? И огромный коллаж, в котором я живу? Куда мне со всем этим идти? Вспомнив название отеля, где жила Доменика, я позвонила туда. Да, у них есть свободный одноместный номер. Что ж, пока мне везло. Везение продолжилось – я нашла человека, согласившегося приглядеть за Магелланом. Все, что оставалось, – снять со стен свои платья, аккуратно свернуть и уложить всю прорву бумаг.

Когда я начала разбирать свой «живой» коллаж, меня пронзило страхом. Приготовив себе чашку чая – кофе, как уже стало понятно, тут днем с огнем не сыщешь, а тот, что есть, невероятно дорог, – я опустилась на горбатый коричневый диван в кривой коричневой гостиной и стала думать. Внезапно я ощутила абсолютное одиночество. Я не понимала, сколько еще песен мне предстоит записать, и боялась, что потеряю уже записанные. Все записи были упакованы в большой рюкзак, который я планировала взять с собой в отель. Казалось, они в совершенной безопасности, – но мне все равно что-то не давало покоя. У меня начиналась паранойя – но я этого не осознавала.

Вот уже шесть недель я почти ничего не ела и очень мало спала. В сочетании с неутомимыми прогулками на роликах по аллеям Риджентс-парка это возымело убийственное действие. Я была не просто худая – тощая. Мои тонкие шелковые платья спадали с плеч. Я и выглядела слабой, и чувствовала себя так же. Все, на что меня хватило, – спустить чемоданы по лестнице и загрузить их в машину мистера Прайса. Он вроде ничего необычного во мне не заметил – рулил и безостановочно болтал о какой-то ерунде. Лондон пролетал за окном, как в тумане. Ехать нам было недалеко, немного за Гайд-парк, но мне та поездка показалась утомительным путешествием. В отеле меня провели по лабиринту коридоров и наконец я оказалась с сумками в скудно обставленном номере. Я уже едва справлялась со страхом. Гостиничный номер представлялся мне не безопасным убежищем, но идеальным местом, чтобы сорваться и вернуться к алкоголю. Насколько я близка к этому? Мысленно проверив все четыре пункта ГУРО (голодный, уставший, разгневаный, одинокий), я осознала, что голодна, устала, одинока и злюсь. Четыре из четырех…

Следовало покончить с голодом, но не было аппетита. Я злилась, что осталась без крова, пусть и на время, но с этим ничего не поделаешь. Надо бы поспать, но я слишком взвинчена, чтобы уснуть. Оставалось только одиночество. Я решила отыскать Тима – к тому времени в моем воображении он прочно занял место мифического героя, дарующего спокойствие и безопасность, единственного, кто меня «понимает». Я набрала уже знакомый корнуолльский номер. Женщина на том конце линии сообщила, что мистер Уитер сейчас в студии вместе с мистером Уайлдом, но на экстренный случай у нее есть номер для связи. «У вас экстренный случай?» – уточнила она. Должно быть, мой голос по телефону звучал совсем жалко.

– Кажется, да, – поколебавшись, ответила я.

Секретарша – добрая душа по имени Олив – медленно продиктовала мне нужный номер. Я сразу же набрала его. Мне ответила женщина; я попросила позвать Тима к телефону. Через какое-то время он взял трубку; его голос звучал раздраженно.

– Алло? Тим Уитер слушает. Кто это?

– Это Джулия Кэмерон.

– А-а. Боюсь, я не могу сейчас разговаривать – я в студии, работаю.

– Прошу прощения, что отвлекаю.

– Так в чем дело?

Я лихорадочно придумывала веский предлог, чтобы оторвать Тима от работы – нужно было что-то поважнее чем «я в беде». Наконец вспомнила. Кассета с тонированным пением, которую мы с ним выпустили вместе, отлично продавалась в книжном магазине в Санта-Фе. Настолько хорошо, что вышла на первое место по продажам. Я рассказала об этом Тиму.

– И что, я теперь должен тебе денег? – его слова жалили мое ухо.

– Нет-нет. Ты ничего мне не должен. Просто подумала, что тебе будет приятно.

– Мне приятно, но сейчас я занят делом и не могу думать ни о чем другом.

– Очень жаль, что помешала тебе. – Я сама слышала, как жалостливо, примирительно, типично по-женски звучит мой голос.

– Да, ну… В общем, мне пора.

И с этими словами он повесил трубку. Конец моим фантазиям о сочувствии и спасении. Но Тима можно понять, сурово напомнила я самой себе. Я оторвала его от записи в самый разгар работы. Он просто торопится успеть к дедлайну. Тим, конечно, не хотел показаться грубым, но разговор с ним меня вымотал. И если раньше мне было просто одиноко, то теперь пришло сокрушительное чувство покинутости. Запаниковав, я стала искать номер знакомого трезвого алкоголика.

– Кажется, у меня проблемы, – так я начала разговор, а дальше описала весь болезненный звонок Тиму.

– Этот мужчина тебя обидел, – последовал вердикт с того конца трубки.

– Нет. Не думаю, что он осознанно так поступил. Просто я надеялась, что…

– Можешь говорить все, что хочешь. Мое мнение не изменится. Порой мы просто не хотим слышать правду.

Я попыталась объяснить, что правда там далеко не так проста, как кажется, но начала осознавать, что заплываю в откровенно враждебные воды. Да и вообще – когда я последний раз ела? Когда последний раз полноценно спала? К алкоголю меня не тянуло – пока что, – но это не отменяло грозящей мне опасности.

В отеле я провела двое суток. Пыталась поработать, но успокоиться так и не получилось. Cон толком не шел. Маленький гостиничный номер стал моей тюрьмой. Я пялилась на стены и ждала, когда уже меня отсюда выпустят. Наконец время истекло, и я могла вернуться «домой».

Вернувшись в квартиру, я забрала Магеллана у женщины, которая за ним присматривала. Она захотела оставить его себе – «Мне всегда хотелось завести ворона», – но я и слышать об этом не желала. У меня был другой план – я хотела дать ему свободу, когда он станет достаточно сильным, а силы у вороненка прибывали с каждым днем. Он все яростнее бил крыльями, когда я открывала его клетку, чтобы поменять воду и положить еду. Птенчиковый пушок уже везде поменялся на перья. Скоро, совсем скоро он будет готов вернуться в дикую природу – или в относительно дикий Риджентс-парк.

– Не переживай. Ты получишь свободу, – пообещала я ему.

В ответ на ласку Магеллан только каркнул.

Я вновь разложила по всей квартире свои затейливые коллажи. Снова сделала из стола алтарь – с грязью из Гластонбери как главной святыней. Наконец я закончила, села на диван, прислушалась к музыке в голове – и была вознаграждена длинной замысловатой песней. Пришлось работать допоздна, чтобы записать ее. Вернувшись в свое маленькое гнездышко, я вновь почувствовала себя в безопасности, но уже понимала, что это иллюзия. Стараясь, чтобы голос звучал «нормально», я позвонила своему литературному агенту, Сьюзан Шульман. В очередной раз, нарвавшись на человека, готового меня выслушать, я заговорила о песнях. Пропела ей несколько «демо-версий» того, что уже услышала и записала.

– Мне нравится, – ответила Сьюзан. – Ты-то сама в порядке?

Нет, я не в порядке, и тем, кто хорошо меня знал, это было очевидно. И ладно бы в моей жизни что-то одно шло не так, но неправильным было слишком многое. Например, мне стало некомфортно находиться даже в своей квартире – хотелось на траву, в окружение деревьев. А когда я добиралась до парка, пройдя несколько кварталов по асфальту и бетону, мне казалось, что деревья мерцают и негромко переговариваются, словно они живые. Даже слишком живые. Я обнимала их стволы, прислонялась к ним, как будто деревья, а не люди, могли меня успокоить и утешить. Мне казалось, что я падаю в какой-то странный обморок. Люди и события будто проплывали мимо, никак меня не задевая. Это было приятно, но тревожно. Я чувствовала себя так, словно нахожусь в неком фантастическом мире. Все вокруг существовало не просто так, а как символы всего и вся. Цвета пульсировали. Машины плыли по улицам, будто рыбы.

Наконец я решила, что пришло время выпустить Магеллана в естественную среду обитания. Заручившись помощью молодой студентки, я торжественно пронесла птичью клетку по улицам Лондона. И настояла, чтобы мы открыли ее именно там, где я когда-то нашла Магеллана.

– Как Ковчег Завета, – сказала я своей спутнице. – Как будто мы несем Ковчег Завета.

Мы благополучно пронесли в парк клетку с насторожившимся Магелланом. Наконец добрались до небольшой рощицы, где я ловила вороненка, и, опустившись на колени, я открыла дверцу клетки.

– Давай выходи, – уговаривала я птицу, – теперь ты свободен.

Магеллан выпрыгнул наружу. Подошел ко мне, так и стоявшей на коленях, и несильно клюнул меня в руку на прощание. А потом захлопал исцеленными крыльями, взлетел и приземлился неподалеку, на нижних ветках самого маленького из деревьев. С ним все будет в порядке, уговаривала я себя, не в силах сдержать слез. Пришлось смахнуть их, чтобы увидеть ворона, взмывающего в небо.

– Вы меня пугаете, – заметила моя помощница. – Что с вами такое? Ради всего святого, это же просто птица.

– Он все еще кажется таким юным, неопытным, – еле выговорила я, но девушка уже уходила прочь, торопливо и не оглядываясь. Когда она скрылась из виду, я спрятала клетку в камышах и вдоль одного из каналов направилась к дому – сквозь светящийся, мерцающий парк.

«Я в самом деле потеряла его», – объявила я самой себе, хотя процесс «потери» птицы скорее был приятен, чем печален. После того как Магеллан улетел, я решила больше не носить контактные линзы. Ворона у меня больше нет, не о чем и не о ком заботиться – а раз так, то зачем видеть все ясно? В слегка размытом виде мир кажется куда приятней. В таком вот запутанном, неуравновешенном состоянии, с огромным трудом набрав номер, я позвонила Соне Чокет. Послушав несколько минут, она бесцеремонно перебила меня, уже поняв, что со мной происходит.

– Ты эмоционально нестабильна, – сказала Соня. – Нужны крепкий кофе и красное мясо, и чем быстрее, тем лучше. Как давно ты не употребляешь протеин и кофеин?

Я призналась, что уже несколько недель.

– Тебе надо поесть и поспать. А я помолюсь за тебя. Зажигаю свечку прямо сейчас, но ты обязательно сделай то, что я сказала. Красное мясо и кофе. Я не шучу.

Я услышала тревогу в голосе Сони, и какая-то часть меня понимала, что она совершенно права. Другая же моя часть пребывала слишком далеко, чтобы прислушаться к ее совету. Я снова взялась за телефон – и на этот раз позвонила дочери в Нью-Йорк.

– Мамочка, с тобой все в порядке? – забеспокоилась Доменика.

– Не знаю, – честно призналась я. – Соня говорит, мне нужны кофе и красное мясо. Говорит, я эмоционально нестабильна.

– Кажется, она недалека от истины.

– Может, и так.

Моя дочь тоже тревожилась за меня, как и Соня. Как и Соня, она хотела, чтобы я хорошо ела и спала. Я ответила, что спать мне очень трудно. Я выходила на короткие прогулки, по пути чувствуя необъяснимое желание заниматься йогой. И выполняла различные асаны, пока совсем не выбивалась из сил, а потом валилась спать, пока меня снова не потащит к йоге. «Это ненормально, – говорила я себе. – Это навязчивое влечение». И оно жутко меня пугало.

Кое-как пережив еще одну невыносимую ночь, еле дождавшись рассвета, я оделась и, положив все деньги, что у меня были, в маленькую сумочку, выбралась из квартиры. Нужно было как-то помочь себе или найти того, кто поможет. Первым делом я пошла в католическую церковь. Постучалась в дверь и попросила встречи со священником. Он открыл дверь передо мной – худющей, с совершенно шальными глазами женщиной.

– Мне нужна помощь, – попросила я. – Я теряю связь с реальностью… а почему все двери в вашей церкви закрыты? А если человек захочет помолиться, как он попадет внутрь? Это неправильно – держать церковь на замке.

Я внезапно забыла про роль просительницы и бросилась обвинять. Пастор смерил меня взглядом и аккуратно повел к выходу – понял, что перед ним сумасшедшая дама, которой он ничем не может помочь. Мы прошли через вестибюль и оказались на улице. Услышав, как закрывается за спиной дверь, я почувствовала растущую в душе панику.

Дальше ноги понесли меня в монастырь, в конференц-зале которого я вела свои занятия. И вновь все оказалось закрыто, и вновь я позвонила в дверь. Стройная молодая монахиня открыла ее и окинула меня взглядом с ног до головы. Ей явно не понравилось то, что она увидела: мое помятое грязное платье и спутанные волосы.

– Я преподаю здесь, у вас, – пояснила я. – Хотела бы войти внутрь. – Я старалась, чтобы голос звучал нормальнее, чем можно было бы ожидать по моему виду.

– Боюсь, это невозможно.

– Но у меня проблемы!

– Матушки-настоятельницы сейчас нет.

– Пожалуйста, можно я просто войду?

– Нет.

С этими словами юная монахиня закрыла дверь. Ее можно понять – она следовала данным ей инструкциям. Но я-то осталась стоять посреди улицы, совершенно сбитая с толку. Что теперь делать? Тут я вспомнила, что мой друг Шамбу как-то поделился со мной номером очень духовных, просветленных людей. Порывшись в сумке, я нашла его.

– Извините, но у меня, кажется, проблемы, – сказала я, когда мужчина на том конце провода взял трубку. – Я друг Шамбу. Можно заехать к вам? Пожалуйста!

Мне дали адрес – где-то в Сент-Джонс-Вуде, – и я даже умудрилась поймать такси. Через несколько минут мы подъехали к дому друзей Шамбу. Такси остановилось.

– Приехали, леди.

Отсчитать деньги за проезд я так и не смогла. Просто протянула сумочку водителю и попросила взять сколько причитается.

Друзья Шамбу оказались супружеской парой. Муж был высоким худым аскетом. Жена – маленькой и пухленькой.

– У меня, кажется, проблемы, – повторила я, войдя.

Оглядев меня с головы до ног, они, должно быть, мысленно со мной согласились. Женщина поспешила на кухню – приготовить мне еды. Ее муж попробовал со мной заговорить, но я была совершенно дезориентирована и не могла поддержать беседу. Супруги решили позвонить своему духовному наставнику и попросить совета, что со мной делать. Сама я явно не справлюсь.

– Накормите ее бананами, медом и жирными сливками. Заверните в желтый шелк и велите спать, – посоветовал им гуру.

Может, это и сработало бы, но я услышала негромкое бормотание женщины – она обращалась к своему мужу: «Что она вообще делает здесь, у нас? Мне это не нравится!»

Поэтому я повернулась и просто выскользнула из дома, очень-очень тихо. Паника уступила место отчаянию. В конце улицы я заметила уютный парк и направилась туда. Деревья там были как раз такими, как мне хотелось, – дружелюбными и разговорчивыми. Казалось, они предлагают безопасное укрытие, дают мне совет. Я почти не обратила внимания на мужчин, которые оглянулись на меня, когда я заходила в парк. Меня занимала только зеленая трава под ногами и спокойствие деревьев вокруг. Один из мужчин пошел за мной и мягко взял за руку. Я почувствовала какой-то отдаленный призвук тревоги, но мужчина казался довольно безобидным и странно знакомым.

– Ты хорошая девочка? – спросил он, утягивая меня за собой с тропинки. Похлопал по траве, приглашая присесть рядом. Теперь я поняла: мужчина немного напомнил мне моего таосского друга Джона Николса. Значит, с ним все должно быть в порядке, он поможет мне, рассудила я. А потом, словно с большого расстояния, осознала: это не Джон Николс. Слезы сами собой потекли по щекам, но незнакомец не обратил на них никакого внимания.

– Ну-ну, полегче, – велел он. – Просто ляг на спину. Ты же хорошая девочка?

Мужчина задрал мое платье и стащил с меня белье. Следующее, что я помню, – как он расстегивает штаны и втискивается в меня. Это было изнасилование, но очень мягкое, больше похожее на приставание.

– Ты же хорошая девочка? – все время повторял мужчина.

Я не знала, что сказать, и ничего не отвечала. Лежала на земле, тихо плача и пытаясь понять, что со мной происходит. Разум и чувства разделились. «Это часть „Авалона“, – мысленно повторяла я. – Ритуал, вроде Белтейна. Я просто символ. Все это – символ».

– Ты хорошая девочка, – вновь повторил мужчина, кончая. Мои слезы начали его раздражать. – Ты хорошая девочка, – снова и снова произносил он.

Теперь незнакомец опять показался мне добрым человеком. Закончив со мной, он просто поднялся на ноги и ушел.

Не знаю, сколько я там лежала, но в конце концов смогла встать и выбраться из парка. Удалось поймать такси. Я назвала водителю свой домашний адрес. Когда мы доехали, таксист отчего-то не остался в машине, а пошел следом за мной по лестнице.

– Что вам надо? – спросила я, когда мы уже были в квартире. Опять, будто бы издалека, меня накрыло чувство опасности. Я протянула мужчине свою сумочку. – Забирайте все. Только уходите.

– Деньги мне не нужны, – ответил он.

– Тогда уйдите, пожалуйста. – Я смотрела на таксиста, а он не отрываясь разглядывал меня. Внезапно на меня нашло вдохновение. – Убирайся отсюда немедленно! – выпалила я самым грубым голосом, на который только была способна. Мужчина вдруг развернулся и убежал.

Итак, я снова осталась одна. В безопасности, в своей квартире. Знакомые изображения, связанные с «Авалоном», окружали меня со всех сторон. Все в порядке, уговаривала я себя. С тобой все в порядке.

И тут раздался стук в дверь.

– Кто там? – я не торопилась открывать.

Стук повторился, а затем я услышала приказ:

– Откройте. Это полиция.

Я неохотно подчинилась и увидела перед собой женщину и двух молодых мужчин.

– Вы Джулия Кэмерон? – спросила меня женщина.

– Да.

– Мы приехали, чтобы отвезти вас в больницу. Вам же нужно к врачу, согласны?

Внезапно меня накрыл ужасный страх. Подталкиваемая им, я стала отступать в дальнюю часть комнаты. Молодые полицейские шагнули ко мне и взяли за руки.

– Я писательница, – заявила я им. – Я пишу мюзикл об Авалоне. Все эти бумаги – они как раз о нем. Не хотите послушать? – И я принялась напевать божественно прекрасные песни, нисходившие на меня все это время. Полицейские, кажется, даже смягчились на какое-то время, очарованные музыкой.

– Она вроде в норме, – неуверенно заметил один из них. Сознание у меня внезапно прояснилось, и я смогла взять себя в руки.

– Нет. Она не в норме. Да ты только погляди на все это, – отозвался второй, стряхивая с себя чары песни и крепче сжимая ладонь. – Насчет людей в норме нам не звонят.

– Я завязавший алкоголик, – выпалила я и попыталась выкрутить руку из хватки. Теперь мне захотелось побороться с ними, но по силе мы, конечно, равняться не могли. Я была слишком слаба. – Кто вам позвонил?

– Ваш муж из Америки.

– У меня нет мужа. То есть у меня их было два. То есть…

Женщина заговорила, спокойно и мягко:

– Вам лучше пойти с нами. Мы не собираемся вас арестовывать. Мы отвезем вас в больницу, там вам помогут.

На меня не надели наручники и не завернули в смирительную рубашку, как в кино показывают. Меня просто крепко взяли за руки и свели вниз, к автомобилю. Я не помню подробностей поездки, как не помню почти ничего из того, что случилось в больнице. Не помню тягомотину, сопровождавшую мой приезд. Единственное, что я помню, – как кто-то сказал:

– Значит, так. Давайте-ка сделаем вам вот этот укол.

– Пожалуйста, – взмолилась я, чувствуя, что все бесполезно, – не надо наркотиков! Я же бывшая алкоголичка!

– Это для вашего же блага, – ответили мне. Игла проколола кожу, и я почти сразу же ощутила, как меня уносит от реальности. Позже я узна́ю, что мне вкололи галоперидол – дозу, в тридцать раз превышающую минимальную.

Когда сознание вернулось, я лежала в кровати, а на соседней сидела молодая испуганная негритянка. Я заговорила с ней о творчестве, о том, что́ остается, даже когда кажется, что ничего больше не осталось. Высоко под потолком я краем глаза углядела серебристую мерцающую двойную спираль и указала на нее соседке.

– Вот, видите?

Большие глаза девушки едва не выскочили из орбит. Либо она увидела то же, что и я, либо там на самом деле ничего не было. В любом случае, это еще больше ее напугало.

– Уолт Дисней много понимал в творчестве, – продолжала я. – Мне кажется, что и Далай-лама неплохо в нем разбирается. А Стивен Спилберг так уж точно.

Следующее оставшееся в памяти воспоминание – это Марк, склонившийся над моей кроватью и нежно произносящий мое имя. Голос его полон бесконечной мягкой заботы.

– Джулия, – звал он. – Джулия?

Слава богу, я пришла в себя на достаточно долгое время, чтобы поговорить с ним. Чтобы попытаться объяснить: меня накачали наркотиками, и я совершенно дезориентирована. Марк внимательно выслушал.

– Увы, но наркотики тебе нужны, – ответил он. – Ты была совершенно оторвана от реальной жизни, не ориентировалась в том, что происходит, – Марк тихо присел возле моей кровати и взял меня за руку. Поколебавшись, добавил: – А еще ты ужасно худая.

Но Марк все-таки встретился с моим лечащим врачом и рассказал ему о депрессиях моей матери и маниакальных приступах отца. На основе рассказа Марка мне предварительно поставили тот же диагноз – маниакально-депрессивный психоз.

Не помню, как Марк уходил, но он ушел. Помню только, что больница, как мне казалось, представляла собой хитросплетение извилистых коридоров и замысловатых узких лестниц. Помню, как меня вели вверх и вниз по этим лестницам, по запутанным коридорам, в большую комнату, где подавали ужин. Есть я не хотела, но добрая медсестра с мелодичным ямайским акцентом сообщила, что я слишком тощая и еда мне не повредит.

Видимо, еда была мне только на пользу. Как, возможно, и наркотики, которыми, в виде таблеток, меня пичкали по три раза на день. Я много спала и несколько раз общалась с добродушным лечащим врачом. Не помню, что говорила ему. Транквилизаторы стерли мою память напрочь.

Неожиданно приехала Доменика. Увидев дочь в палате, я расплакалась.

– Не хотела, чтобы ты знала. Не хотела, чтобы ты видела меня такой.

– Ох, мамочка, – отозвалась она.

Присев на кровать, Доменика, аккуратно подбирая слова, рассказала, что это она позвонила Марку, а Марк вызвал полицию. Они беспокоились, чтобы я не пошла бродить по улицам, хотели уберечь меня. Я не стала рассказывать дочери, что помощь все-таки запоздала. Даже под наркотиками я все еще оставалась ее матерью и не хотела волновать или пугать еще сильнее. Доменика же изо всех сил притворялась храброй и взрослой: ласково похлопывала меня по руке, бормотала, что все будет в порядке.

Вскоре после приезда Доменики в больницу заглянул мой друг по колледжу, Жерар.

– Привет, красавица, – поздоровался он, входя.

Высокий, худой, деловой мужчина, Жерар тоже сел возле кровати. Как и Марк, он счел, что я выгляжу не совсем здоровой умственно. Тогда я этого не знала, но палату в хорошей частной больнице, где я лежала, оплачивал Мартин. Все мои родные сплотились, финансово и эмоционально, чтобы вытащить меня. Все хотели, чтобы мне стало лучше. Жерар с Доменикой пообщались с лечащим врачом. Им хотелось забрать меня «домой» – в Америку, в Нью-Мексико.

– Вас хотят забрать домой, – сообщил мне доктор.

– Это не повредит мне?

– Думаю, нет.

Вот так, с месячным запасом галоперидола и искренними пожеланиями всего хорошего, добрый врач отпустил меня под опеку Жерара и Доменики. Теперь предстояло упаковать все, что находилось в моей квартире, дождаться десятичасового перелета в Лос-Анджелес, оттуда улететь в Альбукерке, а потом еще три часа ехать по крутым горам на автобусе – в Таос. Предстоящее путешествие пугало само по себе; но разбор и упаковка вещей казались не менее страшным делом. Я боялась, что дочь неправильно все поймет, когда увидит это.

– Мам, – то и дело повторяла она, – со мной все будет в порядке.

Наконец, добравшись до квартиры, я повернула ключ в замке и распахнула дверь в мое крошечное королевство. От пола до потолка, везде, где возможно, лепился мой коллаж. Больше всего это смахивало на безумие в чистом виде. Я переживала, что Доменика испугается, но бояться нужно было мне самой – потому что Жерар решительно шагнул за порог и поинтересовался:

– Ну, с чего начнем?

– Я не хочу ничего выбрасывать! – вскинулась я. – Здесь все важно. Это же «Авалон».

– Тогда мы просто упакуем все это, – кротко согласился Жерар.

Так мы и сделали – уложили все в чемоданы и рюкзаки. Не забыли ничего: ни фотографий из журналов, ни открыток, ни с таким тщанием записанных кассет, ни распухших от записей тетрадей, ни накопленных пятидесяти с лишним книг – как я умудрилась столько купить за неполные три месяца? На «очистку» квартиры ушел целый день. В результате получилось тридцать плотно набитых сумок – целая гора.

– Нельзя допустить, чтобы что-то из этого пропало, – все повторяла я. – Это «Авалон».

– Соберешь все снова, когда будете в Таосе, – успокаивал меня Жерар.

В последний лондонский вечер мы ходили на концерт Барбары Кук. Жерар твердо решил, что мы будем вести себя по возможности естественно. Мы сидели в партере, слушая, как великая певица исполняет свои впечатляющие арии. Наутро мы отправились в Хитроу и сели на рейс. Из того трансатлантического перелета я помню только, что почти все время проторчала на бортовой кухне. Несмотря на лекарства, я была слишком возбуждена, чтобы уснуть – или хотя бы сидеть спокойно.

Жерар пробыл с нами до прилета в Лос-Анджелес, но там мы с Доменикой все-таки убедили его, что сами сможем безопасно добраться до дома. Перелет из Лос-Анджелеса в Альбукерке я не помню. Доменика говорит, я все время сидела, вцепившись в ее руку. Зато долгий путь по горам до Таоса я помню отлично. Помню, что автобус дважды ломался. Домой мы приехали вконец измученные.

7

Дом явно нуждался в починке. Сад нужно было прополоть. Газоны – подстричь. Но это не самые страшные новости, которые я услышала. Страшнее всего было то, что, пока я жила в Лондоне, Каллу Лили, нашего пожилого белого пуделя, насмерть сбила машина. Шамбу, присматривавший за домом, не стал передавать такую плохую новость на такое большое расстояние. Остальные же собаки едва не сошли с ума от радости, что мы наконец приехали. Усадив всех в ряд на кухне, мы дождались, пока стихнут восторги, и вручили каждой собачье лакомство – в честь нашего возвращения. Теперь мы официально «дома».

– Мам, ты в норме? – волновалась Доменика.

– Не уверена, – честно призналась я. – Мне не нравится сидеть на лекарствах. Хорошо бы перестать их принимать.

– Думаю, об этом тебе лучше спросить врача, – осторожно ответила дочь.

– Наверное, ты права. Полагаю, мне стоит заняться поиском доктора для себя.

– Было бы здорово, – Доменика постаралась вложить в эти слова весь свой оптимизм.

Дочь беспокоилась обо мне, но пыталась скрыть свои переживания под маской «взрослого» поведения. Я тоже о себе беспокоилась – и тоже пыталась не показать виду. Хотелось, чтобы Доменика чувствовала себя со мной в безопасности. Я не могла допустить, чтобы Доменике пришлось пройти через кошмар, который пережила я сама со своей психически неустойчивой матерью. Были времена, когда мама настолько терялась во времени и пространстве, что даже не узнавала меня. Что ж, я по крайней мере еще знала, кто такая Доменика.

Я стала искать врача, к которому можно было бы обратиться, но Таос – маленькая горная община, медиков тут мало. Была одна небольшая психиатрическая клиника, специализирующаяся на тех, кто злоупотреблял психоактивными веществами. Мне рассказали о женщине-психотерапевте – говорили, она отзывчивая и добрая, – но, встретившись с нею, я увидела глаза словно затянутые пеленой, и это меня отпугнуло. Уж слишком не от мира сего показалась мне эта женщина.

– Сомневаюсь, что вы сами достаточно психологически стабильны, – объяснила я психотерапевту, ведь кто-то же должен был рассказать ей, что с ней не так.

Впоследствии я узнала, что попала в точку: у психотерапевта были проблемы с алкоголем. Пока же приходилось обходиться без квалифицированной медицинской помощи. Положившись на собственные ощущения, я решила отказаться от галоперидола. Но тогда я не знала, что этого нельзя делать резко: нужно постепенно уменьшать дозу, с каждым днем принимая все меньше лекарства. Я же соскочила с транквилизатора одним махом. Бесследно это пройти, конечно же, не могло. Слава богу, Доменика улетела в Нью-Йорк, заканчивать летние каникулы в компании отца, и не видела, что со мной творится.

Симптомы, начавшиеся в Лондоне, возобновились и здесь, в Нью-Мексико, стоило только перестать принимать галоперидол. Природа вокруг вновь стала для меня безумно интересной. Деревья, да и сама земля, казалось, разговаривают со мной. Я обходила свои владения, совершенно босая, снова и снова, целыми днями. Когда в гости изредка заглядывали друзья, я приглашала их прогуляться вместе. Опять откуда-то во мне проснулась сногсшибательная харизма. Друзья до сих пор говорят, что лучше разговоров, чем тогда, у нас с тех пор не было.

В помещении мне становилось неуютно. Я устроила себе летний лагерь – на улице, под ветвями яблони. Электричество раздражало меня, и я отключила все электроприборы, чтобы дом оставался тихим и темным. Ночами я спала на улице, прямо под яркими звездами Нью-Мексико. Однажды утром, проснувшись, я почувствовала в себе необычную, но очень сильную энергию, похожую на пробуждение кундалини. «Змея» этой энергии извивалась по моему телу. Поглядев на восток, я увидела великое яйцо – там, где чуть позже появилось восходящее солнце.

Шамбу и Би, мать Эзры, сочли, что я испытала духовное перерождение, а не банальный психический срыв. Им представлялось, что мое взвинченное состояние – на самом деле мощный духовный опыт. Старожилы ашрама, они были готовы месяцами вести и наставлять меня, чтобы соединить вместе все испытанное мной. Объявив себя моими опекунами и охранниками, они соглашались жить со мной и при свечах – пока я не стану менее чувствительна к электричеству. Я теперь слышала гудение электропроводов и даже могла чувствовать их на расстоянии: по коже шло неприятное покалывание. Больше всего это смахивало на аллергию. Я стала говорить людям, что у меня аллергия на электричество. Вдобавок моя кожа стала сильно реагировать на яркие цвета, и я полюбила простой белый. Начала выбирать одежду именно этого цвета.

Не зря говорят: «Дурак легко с деньгами расстается»; вскоре я стала швырять деньги на ветер. Как Дурак на карте Таро, я шагала по самому краю, за которым – пропасть. Накупила множество белой одежды. Приобрела, в общем-то, ненужный мне и толком не пригодный для жилья трейлер.

Таос – городок небольшой, и по нему, конечно же, поползли слухи о моей «неординарности». Некоторые люди, вроде моей подруги Ронды, восприняли это как должное. Она стала приходить ко мне каждый день, чтобы послушать о моих идеях и фантазиях. Куда бы меня ни заносило в этих разговорах, Ронда, казалось, только поддерживала это. Признаюсь: ее присутствие хорошо на меня влияло.

Но далеко не все были готовы дать мне такую свободу. Дочь одной из подруг сочла, что я просто окончательно свихнулась, и собралась отвезти меня в клинику. Я покорно села в машину, как она велела, но, когда мы подъехали к больнице, я увидела приемную, залитую ярким электрическим светом. Я запаниковала, выскочила из машины и бросилась прочь от своей похитительницы, мчась куда глаза глядят по полынной равнине. Босая, в слезах, дрожа, я бежала через огромный электрический шторм, который лишил меня последних сил. Чтобы добраться домой, мне понадобилось несколько часов.

Кто-то все-таки решился позвонить Марку. Сказал, что я веду себя как сумасшедшая. Забеспокоившись, он решил выяснить, в чем дело, и, приехав к темному притихшему дому, не очень обрадовался тому, что увидел.

– А что с электричеством? – спросил Марк. – Может, включим свет?

– Джулия считает, что у нее аллергия на электричество, – ответили ему Шамбу с Би. – Она хочет, чтобы в доме было темно.

– Аллергия на электричество? Смешно. Точнее, это просто безумие. Где она?

Марку показали мое любимое место – во дворе, под яблоней. Он лишь взглянул – и этого ему хватило. Через десять дней я должна была отправиться в лекционный тур, но совершенно очевидно, я не смогу никого учить, если действительно сошла с ума. Марк решил, что мне нужна помощь – и как можно скорее. На его взгляд, сейчас мне было хуже, чем в Лондоне, когда я принимала галоперидол. Узнав, что я самостоятельно, без наблюдения врача, перестала принимать транквилизатор, Марк испугался еще больше. Вообще вся ситуация, непонятная и опасная, ему не нравилась. Никакого уважения к Шамбу с Би и их духовным теориям он не испытывал. Марк был совершенно убежден, что современная медицина справится с моим случаем.

– Отвезу ее в Санта-Фе, в больницу, – заявил он. – Джулия, ты едешь со мной.

– Я не хочу никуда ехать. Со мной все будет в порядке. Я многому учусь.

– В смысле – ты многому учишься? – Марк скептически отнесся к моей попытке сопротивления.

– Я имею в виду, что понимаю многое из того, что раньше не понимала. Вот, послушай это, – я стала негромко напевать. Это была небольшая алфавитная песенка – я придумала ее, чтобы помочь студентам сосредоточиться.

– Да это же обычный алфавит! – воскликнул он. – Не хочешь же ты сказать, что изобрела его, нет? Ну все, поехали. Поищем тебе настоящую помощь.

Под «настоящей помощью» Марк имел в виду суперсовременную, передовую западную медицину. А именно – лекарства. Он не испытывал никакого пиетета к Таосу с его нью-эйджевскими разговорами, считая их опасным потаканием слабостям человеческим. Все, что мне было нужно, – квалифицированная медицина, и чем раньше, тем лучше.

– Если я еду с тобой, то Би едет со мной, – выдвинула я встречное предложение.

– Хорошо, – согласился Марк. – Я сейчас сделаю несколько телефонных звонков, а ты пока собирай вещи.

Не помню, что именно я взяла с собой в ту поездку. Со сборами у меня вообще были большие проблемы. В конце концов Марк положил несколько смен одежды в небольшой чемодан и повел меня и Би к машине. Нам предстояла двухчасовая поездка с мрачным, сосредоточенным, крепко сжимающим руль Марком. Санта-Фе располагался в семидесяти пяти милях от Таоса, которые нужно было преодолевать по извилистым каньонам. Марк все еще помнит ту кошмарную поездку. Почти всю дорогу я пела и то и дело просила Би присоединиться ко мне. На взгляд Марка, мы обе свихнулись, и то, что Би мне потворствовала, ничем хорошим окончиться не могло. Он хотел, чтобы вернулась прежняя Джулия – в здравом уме и крепкой памяти. Мои алфавитные песенки звучали для него совершеннейшей абракадаброй.

– Марк, я чувствую электричество! – испуганно восклицала я всякий раз, когда к шоссе подступала высоковольтная линия передач.

– Ты не можешь его чувствовать, – спокойно, но твердо отвечал Марк.

Не помню, как меня регистрировали в больнице. Помню, что в коридорах ее горели флуоресцентные лампы – они вызывали во мне особенный, ни с чем не сравнимый ужас. Если обычные электрические лампочки меня просто пугали, то от этих я едва не падала в обморок. И от них некуда было убежать! Я чувствовала себя словно внутри включенной микроволновки. И безумно обрадовалась, оказавшись наконец в своей палате, маленькой и темной.

– Не надо лекарств! – говорила я всем и каждому, кто слушал меня. – Мне нельзя принимать наркотики, я трезвый алкоголик!

Следующее, что я отчетливо помню, – мягкий, с британским акцентом голос моего доктора Арнольда Джонса. Он спокойно сидел на краю моей кровати и терпеливо и настойчиво объяснял, что мне необходимо принимать лекарства, что они помогут мне ясно мыслить, что это не срыв, а необходимая мера. Мне очень не хотелось делать то, что он предлагал, но доктор Джонс настаивал, хоть и мягко, вежливо и негромко.

– Давайте просто попробуем, – предложил он. – И посмотрим, станет ли вам лучше.

Мне протянули маленький бумажный стаканчик и несколько таблеток.

– Вы уверены, что из-за них я не начну пить? – еще раз спросила я.

– Вы не сорветесь, – заверил доктор. – Обещаю, что ваша трезвость не пострадает.

И я выпила предложенные таблетки. Они здорово ударили по моей нервной системе, отправив меня прямиком в столь необходимый организму сон. Я лежала, уткнувшись лицом в подушку, а весь мир вихрем кружился вокруг меня.

Насчет лекарств доктор Джонс не ошибся. Боязнь электричества отступила. Я вновь превратилась в гармоничную личность, способную нормально встретиться с Марком и поговорить о том, что нам теперь делать. Марка не интересовал «Авалон», со всеми песнями и историей, которые я для него написала. Его заботило только наше преподавание, потраченные на «Путь художника» годы и то, что продажи книги падали и их необходимо было поддержать. Марк считал, что худшего времени, чтобы сорваться и пойти вразнос, я и придумать не могла. Моя болезнь угрожала испортить всю работу, в которую мы вместе вложили столько труда. Марк верил в меня как в учителя и хотел, чтобы эта часть меня непременно вернулась. Он желал, чтобы я снова стала спокойной и вдумчивой. И знал, что я смогу это сделать, если захочу.

От следующей недели в голове остались только вдохновляюще-напутственные речи Марка да осторожное согласие доктора Джонса – мол, возможно, мне было бы полезно заняться тем же, чем я занималась много-много раз до болезни, а именно преподаванием.

– Ты отличный учитель, – уверял меня Марк. – Тебе будет полезно учить других. Тебя столько студентов ждет, ты не представляешь! Нельзя же подвести их…

Он твердо решил не отменять запланированный лекционный тур. Он чувствовал, что находясь под его присмотром и принимая лекарства, я вполне смогу вести курсы, и даже довольно эффективно с этим справлюсь. Все, что требовалось от меня, – снова и снова повторять ключевые принципы «Пути художника». Марк собирался помочь мне разбить классы на мелкие группы и отработать со студентами необходимые упражнения. При наличии решимости – а этого ему было не занимать – у нас все должно было получиться.

Меня выписали из больницы на попечение Марка. Мы должны были неделю вести занятия в Калифорнии, а потом мне предстояло вернуться в Нью-Мексико, чтобы доктор Джонс оценил, как продвигается выздоровление. Предполагалось, что я буду раз в неделю ездить к нему из Таоса на консультации. И по-прежнему принимать лекарства, пока доктор не посчитает нужным от них отказаться.

Следующее мое воспоминание – гостиничный номер в Сан-Диего. Я лежу на кровати, мокрая от страха, а Марк сидит рядом и успокаивает меня, просит поверить, что я в безопасности и что наши лекции проходят отлично. Дальше я помню, как стою перед большой группой людей. Рассказываю им об основных принципах «Пути художника». Марк стоит бок о бок со мной.

С этого момента мои воспоминания больше походят на кинохронику. Каким-то образом мы переместились из Сан-Диего в Лос-Анджелес – это была вторая запланированная в нашем туре точка. Мы – за столом в какой-то закусочной на Дохени-драйв. За окном сияет солнечный день. Внутри, в прохладном сумраке, я сижу с Марком и с очень взволнованным Джереми Тарчером. Таблетки, которые я принимаю, создают в моей голове иллюзию, что все это происходит не рядом, а на расстоянии. Словно я наблюдаю за всем в телескоп. Марк с Джереми обсуждают судьбу моей книги и то, что необходимо ее продвигать, если мы хотим роста продаж.

– Я могу преподавать вместо Джулии, пока она выздоравливает, – говорит Марк Джереми. – Я знаю весь материал.

Джереми качает головой.

– Они захотят увидеть Джулию. Она же автор.

– Тогда можно добавить мое имя. В новые тиражи, – осмеливается предложить Марк.

– М-м… Это может сработать.

– Но ведь люди тогда подумают, что эту книгу написал Марк, нет? – вмешиваюсь я.

Перед лицом коммерческого самоубийства двое мужчин отмахиваются от моих вялых попыток восстановить авторскую справедливость. Ради жирного улова чего только не сделаешь – а они уже почуяли, что рыба будет крупной. Марк с Джереми решают добавить второе имя – имя Марка – в новые тиражи моей книги. В этом случае он сможет рекламировать ее как «соавтор» и проводить публичные мероприятия в ее поддержку, что увеличит продажи. Мне это решение не нравится, но я убеждаю себя, что это просто паранойя и что не стоит переживать о возможных последствиях. Мы заказываем большой кусок шоколадного торта, и моя память снова выключается. Остаток нашего тура я не помню.

Что я точно помню – так это время, когда вернулась домой, в Таос.

Первая мысль – о Доменике. На неделе, когда я попала в больницу, у нее начинались занятия в колледже. Родительских напутствий и пожеланий удачи она так и не дождалась – ни от меня, ни от Марка. Мы полностью растворились в своих проблемах, и студенческая жизнь дочери началась с ощущения, что во всем нужно полагаться только на себя.

– Доменика, мне очень жаль, – произнесла я в трубку, через тысячи миль от нее.

– О, мамочка, да все в порядке, – храбро ответила дочь.

Заверила, что у нее все окей. Занятия отличные, и все нормально.

– У меня тоже, – успокаивающе сказала я. – Иду на поправку.

Как всегда, мне хотелось, чтобы Доменика воспринимала меня как источник силы, стабильности и уверенности. Я не желала быть эмоционально неустойчивой и слабой. Не хотела, чтобы меня считали умалишенной. Но «умалишенной» я казалась только Марку да еще, возможно, Джереми. Шамбу, все так же живший в моем доме, не считал меня сумасшедшей. Он внимательно выслушивал множество замысловатых песен из «Авалона». Негромко и с юмором подталкивал меня искать духовные объяснения моему срыву. Я с головой ушла в чтение.

На время, пока Доменика в колледже, я решила сделать из ее бледно-сиреневой спальни свой кабинет. Собаки разваливались на полу вокруг, а я часами лежала на кровати дочери и читала. Я начала с книги Станислава и Кристины Гроф «Духовный кризис» и попыталась разобраться, не является ли мой срыв – как и утверждали Шамбу с Би – прорывом, шагом вперед? Далее последовало множество книг о шаманизме и духовном пробуждении. А что, если время, проведенное в Лондоне, на самом деле было чем-то вроде инициации? Доказательством тому служили все песни для «Авалона», которые я там написала. Они довольно последовательны и очень приятны на слух. Понемногу ко мне приходило понимание, как связать эти многочисленные фрагменты в единое логичное целое. Но раз «Авалон» может стать единым целым, то и я могу? И разве я уже не обрела достаточную духовную цельность, чтобы справиться с «Авалоном»? Меня охватило непреодолимое желание вернуться в Лондон и закончить работу, которую я там начала. Воодушевленная, я поделилась этой мыслью с доктором Джонсом – он, по понятным причинам, весьма скептически отнесся к моим устремлениям.

– В этот раз все будет по-другому, – убеждала я его. – Буду принимать лекарства. Буду вовремя есть и спать. Возьму с собой Эзру, чтобы чувствовать себя в безопасности. Со мной все будет в порядке, вот увидите!

Останавливать меня не стали. Причина была действительно веской: мне нужно вернуться в Лондон, вновь приступить к работе над «Авалоном». Я позвонила знакомой британской писательнице Джилл Робинсон, автору замечательного романа о Лос-Анджелесе под названием «Пердидо». «Можно ли снять у нее комнату на время?» – спросила я. Можно.

На этот раз все необходимое – магнитофон, блокноты, нотная бумага – уже было под рукой. Я обосновалась в подвальной комнатке, которую выделила мне Джилл, и стала молиться: пусть только песни к «Авалону» вернутся ко мне!

Поначалу казалось, что мои молитвы не слышат. Чтобы не терять времени, я устроила себе рабочий стол и набросала основные линии истории – все, что к тому моменту уже было придумано. А потом, в один прекрасный осенний день, в моей голове вновь зазвучала музыка. Выдохнув от облегчения, я принялась записывать ее на бумагу. Осенние лондонские дни коротки, но на моих трудовых буднях это никак не сказывалось. В сумерках я выбиралась из дома на короткую, в несколько кварталов, прогулку – чтобы встретиться с Эзрой за ужином. Мы делились блюдами тайской кухни – чередуя красное, желтое и зеленое карри, – и он интересовался, как идут дела с «Авалоном».

– Ты – прототип юного Мерлина, – рассказывала я. – А Доменику я мысленно представляла, когда думала о Владычице Озера. У меня есть песни для вас обоих.

Эзра приехал в Лондон не только помогать мне, но и изучать местную киноиндустрию. Он так и светился энтузиазмом. Его юношеское волнение было приятно наблюдать, особенно когда я пыталась сосредоточиться на собственном творческом приключении. Оказалось, это не так-то легко. Я все яснее видела, какую форму должен обрести «Авалон», но одновременно становилась все нетерпеливей и раздраженней из-за своей подвальной жизни. Казалось, что я крот, зарывшийся глубоко под город, чтобы не видеть дневного света. Я скучала по солнцу и свежему воздуху – в конечном счете, если честно признаться, я скучала по Таосу. Но разве можно вернуться туда хотя бы без черновой версии «Авалона»? Разве мой мюзикл – не порождение Лондона и всего, что окружает этот город? Я разрывалась между тоской по дому и чувством долга. Долг победил.

Чувствуя, что играю в догонялки со временем, я с удвоенной силой набросилась на «Авалон», спеша закончить черновик, прежде чем мой оптимизм окончательно иссякнет. Я записывала песню за песней, поднимая глаза от бумаги только затем, чтобы заметить ноги людей, проходящих мимо моего подвального окошка. Мой неустойчивый, колеблющийся настрой беспокоил Эзру. Он хотел мне добра и уже начал убеждаться, что Лондон вообще и жизнь в подвале в частности – слишком большое испытание для моей нервной системы. Понемногу, исподволь Эзра стал проталкивать идею возвращения домой, в Таос. Я терпеть не могла, когда он заговаривал на эту тему, но какая-то часть меня понимала, что Эзра прав.

Очень неохотно, уговаривая себя, что «Авалон» сможет пережить еще один переезд, я отправилась в Таос. Эзра остался в Лондоне, дома мне его помощь не требовалась – там меня ждал Шамбу. Ветеран духовного просветления, с двадцатью годами опыта, он аскетически жил в просторной комнате в задней части дома. Спокойное общение с этим человеком было мне поистине необходимо. Шамбу – музыкант от природы, и я чувствовала, что его общество полезно как мне, так и «Авалону». В Таосе, городе всяческих чудиков и прочих странных людей, мы с Шамбу стали просто еще одной эксцентричной парочкой. Между нами никогда не было никаких романтических отношений, но мы тем не менее жили вместе. Шамбу казался якорем, удерживающим меня в этом мире; не знаю, что бы я делала без него.

Однажды я получила письмо из Честера, штат Коннектикут. «Дорогая Джулия, – гласило оно. – Правда ли вы – моя милая Джулия?» Автором письма был Макс Шоуолтер. Ему попался мой «Путь художника», и Макс заинтересовался, действительно ли книгу написала та самая женщина, которую он приютил во время ее ужасного развода и первых шагов к трезвости. В письме был указан номер телефона, и я сразу же позвонила. На том конце провода мне ответил давным-давно знакомый голос.

– Макс, это правда ты? – я едва сдерживала слезы.

– Это я, милая, – заверил он.

Оказалось, что Макс продал свои особняки на Голливудском бульваре и, выйдя на пенсию, уехал жить в очаровательный городок Честер в Коннектикуте, где вновь обзавелся просторным старинным каменным домом и садом в пол-акра. Он плотно сотрудничал с некоммерческой организацией Goodspeed Musicals и с театром Ivoryton Playhouse. Макс получал безмерное удовольствие от работы с молодежью, делающей первые шаги на театральном поприще, и с радостью взял на себя роль творческого наставника.

Нравится ли мне преподавать? Этот вопрос очень его интересовал. Может благодаря своим лекционным турам я как-нибудь загляну к нему в Коннектикут? Я пообещала, что так и будет. Рассказала о своей работе над «Авалоном», о том, как музыка неожиданно стала приходить мне в голову. Макс восторженно рассмеялся. Он и сам был талантлив во многих областях: играл в кино и театре, писал, рисовал и сочинял песни. Все это Макс воспринимал как деятельность Великого Творца, проявляющего себя через нас. Наша задача – сотрудничать с ним, так он считал. И был рад услышать, что я не отказалась от сотрудничества с Творцом, а наоборот, поддержала его.

Я положила трубку телефона, чувствуя себя вдохновленной и воодушевленной. Максу восемьдесят, а он полон планов. Значит, я тоже смогу воплотить некоторые свои планы в жизнь?

Пришло время для второй моей книги о творчестве, и я была убеждена, что она получится отличной. Хотелось повести читателей дальше, чем в «Пути художника». Хотелось заставить их глубже проникнуть в собственную душу и отыскать там свою, личную, надежную духовную опору. Мои собственные духовные практики тоже углублялись. Каждый день я писала утренние страницы, стремясь обрести сознательный контакт с источником моего творчества. Каждый день отправлялась с собаками на долгую прогулку по полынным полям. Каждый день работала с молитвами и аффирмациями, оставаясь трезвой, и поддерживала контакты с другими трезвыми алкоголиками. Ну, и каждую неделю посещала доктора Джонса.

– Очень необычно, что вы не запили во время всех событий, что случились с вами в Лондоне, – сказал мне доктор во время одного из визитов. Добродушный, но довольно закрытый человек, он разговаривал со мной спокойно-отрешенно.

– Что вы имеете в виду? – удивилась я.

– Большинство людей выбирают алкоголь как способ самолечения, – объяснил он. – Вы этого не сделали.

– Мне и в голову не приходило, что от выпивки что-то может стать лучше.

– Так и есть. Не стало бы.

Улучшить мое состояние после возвращения из Лондона алкоголь тоже не смог бы. Мне не нравилось пить лекарства. От них я чувствовала себя так, словно живу под наковальней. Настроение было унылым, движения – неповоротливыми, ощущения – резкими и неприятными. Не хватало живого остроумия «Авалона», которое играло в нем, когда он только начал появляться в моей голове. Лондон, дни, проведенные с песнями, казались теперь бесконечно далекими. Несмотря на то, что черновой вариант мне все-таки удалось набросать, я уже отчаялась создать «Авалон» полностью. Боялась, что, пока сижу на лекарствах, я просто не смогу достичь цели. (Этот страх окажется беспочвенным.)

А доктор Джонс тем временем считал, что мне становится лучше. Он был очень доволен, что я читаю и пишу, и сказал, что ежедневные прогулки – это отличная идея. Но особенно доктор Джонс радовался тому, что я продолжаю искать себе компанию других трезвых алкоголиков. Казалось, больше всего в моем лечении он полагался на изречение, которое я считала пустыми словами: «И это тоже пройдет». Я написала отцу, что состояние у меня стабилизировалось, но я борюсь с депрессией.

Время текло монотонно и бесцельно и никак не заканчивалось. Каждый день превращался в длинный марш-бросок. Я не чувствовала ни легкости, ни юмора, ни радости. На прогулках переставляла ноги машинально, как робот. И молилась: «Пожалуйста, укажи мне путь, пожалуйста, веди меня». Между тем над горой Таос уже начинали проплывать снеговые зимние облака. Часто, почти каждый день, я писала отцу. В письмах старалась как можно оптимистичнее описать то, через что вынуждена была проходить. Но отец чувствовал, что все не так радужно: «Ты только держись там, Джули, – гласили его письма. – Скоро станет легче».

– Мамочка, ты в порядке? – спрашивала меня Доменика из далекого Коннектикута, где училась в колледже.

– А у тебя все хорошо, Доменика? – спрашивала я в ответ. Не хватало физического присутствия дочери в моей жизни. Материнская любовь на расстоянии – это сложно.

Хотя дочь делала все, чтобы меня успокоить, не все у нее было хорошо. Работать приходилось очень много, она сильно уставала, ведя множество проектов и дел с лихорадочной энергией – возможно, так Доменика пыталась избавиться от боли, пережитой летом. А потом мне позвонили и сообщили, что Доменика в больнице. Работа на пределе сил обернулась тяжелым мононуклеозом. Дочери нужно было отдохнуть.

– Милая, как ты там? – примерно так звучали теперь наши звонки.

– Я не очень хорошо, мамочка, – ее голос был едва слышен и то и дело пропадал.

Пока я тянула лямку в Таосе, Марк ездил по стране с лекциями и семинарами. Его имя теперь стояло на обложке «Пути художника» и служило ему хорошую службу. Марка приглашали выступать на многие престижные площадки. Его общительный характер как нельзя лучше подходил для деятельности преподавателя. Казалось, не осталось места, где бы Марк не прочитал лекции и не провел семинары. Когда дочь заболела, он пригласил меня присоединиться к его туру по Восточному побережью – так мы смогли бы вместе навестить Доменику в Коннектикуте. Приехав, мы застали ее все еще слишком усталой и сильно похудевшей. Когда Доменика предложила устроить нам экскурсию по университету, я забеспокоилась: ей, наверное, лучше пока оставаться в кровати. Но дочь запротестовала: она в порядке, во всяком случае, ей намного лучше. «В таком случае, насколько же плохо ей было раньше?» – встревожилась я. Уверенная, что у недомогания дочери не только физическая, но и психологическая причина, я посоветовала ей найти хорошего психотерапевта.

– Я уже нашла, – призналась Доменика.

Будучи умной девочкой, она поняла источник своих проблем раньше и отыскала талантливого психоаналитика, женщину зрелых лет, которая смогла дать ей то, чего не дала я: чувство стабильности и безопасности.

У нашего литагента Сьюзан Шульман был загородный дом в Коннектикуте, в городке Литчфилд. Они с мужем Шелли пригласили Марка, Доменику и меня отпраздновать День благодарения вместе с их семьей. И там, сидя за большим столом, стараясь поддерживать остроумный разговор, я поняла, что никак не могу отделаться от мысли: да, сейчас мы вместе, но мы больше не семья. Это праздничное единение было просто странной случайностью, а не заветным ритуалом. Доменика позже сказала, что она тоже грустила, словно ее преследовали тени давнего прошлого.

Когда праздник закончился, я вернулась в Таос, а Марк отправился в свой новый дом в Санта-Фе. Доменика осталась в Коннектикуте. И пусть мы каждый день разговаривали по телефону, мне этого было мало, хотелось большей близости. Нас словно разметало ветром по разным концам страны. Дни, когда мы чувствовали себя настоящей семьей, прошли. Я поделилась этим горем с отцом, а он ответил лишь, что я не должна сворачивать с избранного пути. Я старалась.

Дни текли дальше, заполненные чтением и работой над новой книгой, которая позже получит название «Золотая жила». Я поняла, что хочу исследовать творчество царство за царством и вести людей за собой через магические сферы, где уже побывала сама. Несмотря на сильные лекарства, которые я принимала, тлеющие в душе угольки «Авалона» разгорались всё ярче и ярче. В Лондоне я записала много песен – в виде простых мелодий и слов к ним. Теперь мне нужен был кто-то, кто сможет превратить это в настоящие аранжированные композиции. Шамбу, подумав, сказал, что, кажется, знает человека, который мог бы мне помочь. Я познакомилась с этим человеком, и мы даже успели завершить несколько песен, прежде чем я узнала, что на самом деле он желает заполучить права соавтора на мюзикл, а не просто выполнить необходимую работу. Впав в отчаяние, я с горя позвонила коллеге Тима, Майклу Хоппе. Объяснила, что мне нужен человек, который может аранжировать песни не пытаясь украсть их у меня; тот, кто сделает из простых мелодий полноценные композиции за достойное вознаграждение. Я не поскупилась бы заплатить за качественную помощь.

– Кажется, я знаю кое-кого, – подумав, ответил мне Хоппе. – Его зовут Томми Эйр. Он один из самых гениальных музыкантов, которых я знаю. Ты, возможно, знаешь его жену, Скарлетт Риверу. Она скрипачка и работала с Бобом Диланом. А Томми делал с Лайонелом Бартом мюзикл «Оливер!». Он тот, кто тебе нужен.

Хоппе дал мне номер Эйра, который жил в долине Сан-Фернандо. Собрав в кулак все свое мужество, я позвонила Томми и вкратце описала работу, которую хочу ему предложить. Ежедневные визиты к доктору Джонсу и тщательный режим приема лекарств исключал вариант, при котором я могла бы сама приехать к Эйрам. Пришлось импровизировать:

– Только мне нужно будет, чтобы вы приехали в Таос. Я оплачу отель и питание. И, конечно, вознаграждение за работу над аранжировками тоже полагается.

Я попыталась сделать все, чтобы Таос показался Томми очаровательным местом. Упомянула старинные поселения индейцев и живые перформансы. Описала захватывающие пейзажи. Представила город как воплощение мистики. Здесь долгие годы жил Деннис Хоппер. Здесь похоронен Дэвид Герберт Лоуренс. Здешняя индейская резервация – старейшее постоянно обитаемое поселение коренных жителей континента. Эйр, чрезвычайно заинтригованный, согласился и приехал в Таос вместе с женой.

Он оказался добродушным и энергичным наставником. Мы начали работу над первой песней, и Томми почти сразу подпал под чары «Авалона». Трудились быстро, но эффективно, обнаружив в процессе, что наши музыкальные вкусы во многом сходятся, как и рассчитывал Хоппе. Эйр воспитывался и формировался как музыкант в атмосфере британских традиций. Его аранжировки «Авалона» звучали заразительно-бурно и, может быть, не совсем попадали в задушевный стиль самих песен. Но теперь их по крайней мере можно было исполнять как полноценные произведения. «Авалон» начинал принимать настоящую форму. Я была готова платить столько, сколько нужно, чтобы довести мюзикл до совершенства. Все гонорары за «Путь художника» прямиком тратились на «Авалон». Марк поражался моему расточительству. А я чувствовала, что у меня просто нет выбора, кроме как воплотить в жизнь творение, которое настолько захватило меня.

– У вас тут дьявольски много музыки, – совершенно справедливо замечал Эйр.

– И мы отлично с ней справляемся, – ободряла я, надеясь, что смогу удержать его до финала, когда шоу наконец будет закончено.

Прошло две недели; мы преодолели половину пути и устроили импровизированный концерт для друзей в моей гостиной. Получилось очень неплохо, но Эйр засобирался домой в Лос-Анджелес – где до встречи со мной он вел красивую жизнь студийного музыканта. Наша работа, конечно, могла вестись и на расстоянии – хоть это был не самый подходящий мне вариант.

– Или теперь вы к нам приезжайте, – предлагал Томми.

Будь моя воля, я бы не выпустила его из дому, пока мы не закончим, но это, конечно, было нереально. Эйр с женой попрощались, и я в который уже раз осталась наедине со своими мечтами.

Вновь, лишившись компании, я погрузилась в одинокие дни, заполненные лишь творчеством и прогулками. Жизнь наедине с самой собой, физическое и духовное воздержание изначально, конечно, не планировались, но так складывались обстоятельства. Я много писала каждый день, и начала оптимистично смотреть на будущее новой книги – «Золотая жила» обещала получиться очень неплохой. Это было сложное произведение, вобравшее в себя множество источников, и я пыталась как-то отразить это в тексте, в то же время сохраняя его удобочитаемым и понятным. Работа была сложной, выматывающей, и через какое-то время я с тревогой осознала, что мне вновь нужна помощь – помощь, которой я по-прежнему не могла найти в Таосе.

Когда Доменика приехала домой на рождественские каникулы, я сказала ей, что мне нужно какое-то время опять пожить в Калифорнии. В Лос-Анджелесе я когда-то начала трезвую жизнь и научилась работать с ясной головой. Чувствуя себя неполноценной – из-за лекарств и последствий пережитого психологического срыва, – я подумала, что будет лучше «вернуться к корням» – может там я обрету стабильность, так отчаянно необходимую мне, чтобы хорошо выполнить свою работу. Мне очень понравился один отель на берегу океана, под названием Shangri-La. Выстроенный в стиле ар-деко, он предлагал гостям просто обставленные номера с видом на пальмы, за которыми синели просторы Тихого океана. Если остановиться там на какое-то время, я смогу быстро закончить свою книгу. А еще я смогу рассчитывать на моего старинного друга Билла Лавалле. Опытный машинист-наборщик, он был настолько хорош, что подрабатывал еще и техническим редактором. Кроме того, в Лос-Анджелесе жил и Джереми Тарчер, он сможет взяться за редактуру готовой книги. Наконец, там же обитали и Эйр с Хоппе, мои музыкальные наставники и моральная поддержка, так необходимые для завершения «Авалона». Да, Лос-Анджелес определенно манил меня.

– Мамочка, поступай как считаешь нужным, – ответила Доменика. – Я же все равно в Коннектикуте, тебе больше не нужно сидеть дома ради меня.

Вот так, вежливо попрощавшись с доктором Джонсом, поблагодарив его за оказанную помощь, я переехала вместе со всей работой в Лос-Анджелес, где разбила свой «лагерь» в солнечном номере на втором этаже отеля Shangri-La. Прямо за моим окном синей ровной полосой до самого горизонта тянулся Тихий океан. Совсем близко – рукой подать – пальмы скреблись листьями в стекла. Я поставила пишущую машинку и рабочий стол туда, где, по задумке, предполагалась кухня, и, как и в Таосе, разработала ежедневное расписание: выделила часы для творчества и время для прогулок. Вдобавок недалеко отыскалось кафе, где каждое утро собирались трезвые алкоголики – пили капучино и делились новостями. Наконец-то ясно почувствовав себя на своем месте, я обрела столь желанную безопасность и написала отцу: мол, у меня все хорошо, можно не переживать.

Впервые за много лет я оказалась физически близка к людям, рядом с которыми обрела трезвость… Встречалась с ними почти каждый день. Их присутствие и духовная и физическая трезвость очень ободряли меня. Я оказалась не первой в их компании, кто страдал от срывов или переживал развод. Советы их оставались неизменными: «Только не пей», «Продвигайся шаг за шагом», «И это тоже пройдет».

Вероятно, именно сочетание одиночества и безопасности заложило основу того, что произошло впоследствии. Прошел почти год с моей поездки в Лондон и случившегося там приступа слабости. Теперь я обитала в маленьком и совершенно безопасном гнездышке. Продуктивно трудилась над новой книгой, пусть временами работа продвигалась трудновато, и чувствовала, что мою трезвость словно пополнили извне, придав дополнительные силы. В общем, все у меня было хорошо, пусть и держалось мое благополучие лишь на честном слове. И тут я узнала, что Тим Уитер проездом в городе и хочет со мной увидеться. Новость меня ошеломила, но я считала, нужно встречаться со своими демонами лицом к лицу. Воспоминания о поступке Тима в Лондоне были как раз из числа демонов. Я согласилась поужинать вместе.

В моем номере в Shangri-La Тим появился похудевший и бледный. Я опасалась встречи с ним после того грубого телефонного разговора, но в то же время мне было интересно, почему он вдруг захотел со мной увидеться. Казалось, у нас не осталось никаких общих дел после неудачи с записью его тонированных мелодий. Между нами, пожалуй, даже трещина пробежала, от которой не так-то легко избавиться, прежняя взаимная симпатия испарилась.

Солнце садилось за Тихий океан, когда Тим вошел в мой номер, такой же принужденно-взволнованный, как и я. Приветствия прозвучали натянуто. Чувствуя себя ужасно неловко, мы отправились на ужин. Тим выбрал роскошный ресторан и, пока мы не спеша поглощали дорогие блюда, рассказал, что у него выдался очень трудный год, который, наконец закончился. Этот год разбил ему сердце и принес большие потери. Дело в том, что Тим влюбился в совершенно неподходящего человека. Этот союз стоил ему его искусства и, как он сказал, почти лишил равновесия. У меня не возникло сомнений в его словах – передо мной сидела лишь оболочка прежнего Тима Уитера, которого я когда-то знала. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять причину – пожалуй, «роковая женщина» будет наиболее точным выражением.

Ужин закончился, и я предложила Тиму отвезти его в отель, где он остановился. Мы почти добрались, когда он вдруг обернулся ко мне и сказал:

– Мне ужасно жаль. Жаль, что в Лондоне я не смог быть рядом, не смог поддержать тебя. Извини, что тебе столько всего пришлось пережить. И прости меня, пожалуйста.

Извинения Уитера ввергли меня в ступор; я поняла, что Хоппе, должно быть, подробно рассказал ему о моем нервном срыве и тяжелом годе, который за этим последовал.

– Все в порядке, – ответила я. – Спасибо за извинения, но не стоит переживать. Мой нервный срыв – не твоя вина. Было много других причин.

Торжественно и крепко обнявшись на прощание, мы расстались. Я еще некоторое время наблюдала, как Тим устало бредет по улице к своей съемной квартире. «Какой все-таки странный, но приятный человек», – мелькнуло в голове. За ужином я осознала силу его призвания к искусству. Оставалось только надеяться, что он сможет еще раз обрести покой и уверенность в себе. Что вскоре он снова станет счастливым и будет творить. Ведь его музыка, неожиданно вспомнила я, подтолкнула меня к созданию моей собственной. Тогда я не понимала, но этот застенчивый, нервный мужчина, никогда не бывший ни моим любовником, ни даже просто другом, являлся для меня музой – очень могущественной музой. Тим стал детонатором, воспламеняющим мои творческие способности.

Той ночью я засыпала под звуки океана, а наутро, проснувшись, поняла, что мой мир кардинально переменился – в очередной раз. Закончились дни, заполненные нудной, изматывающей работой над новой книгой. Как когда-то в Лондоне, мою голову переполняла музыка. На сей раз я услышала прекрасное сопрано – плач жены моряка, горюющей, что ее мужа долго нет дома.

Первые птицы весны вернулись домой с островов,

Ветра из Африки дуют, полны ароматов цветов,

Птахи поют о дождях, что не знают оков.

Сезоны меняются. Жизнь продолжается. Ты возвращаешься?

На тумбочке возле моей кровати лежала книга о Магеллане, как-то случайно купленная в книжном магазине для путешественников. «О господи, – подумала вдруг я, – так я же сейчас слышу песню жены Магеллана!» Женский голос все продолжал петь, когда я схватилась за блокнот – записать слова. Всего в двух кварталах располагался большой супермаркет, и я поспешила туда, с наличными в кармане, чтобы купить маленький магнитофон и синтезатор. Теперь-то, мысленно радовалась я, я точно знаю, что нужно делать. Нервного срыва больше не случится. Я буду есть и спать. Буду ловить музыкальное вдохновение, но сама не попадусь в ловушку.

Напрасные надежды! Музыка все равно меня захватила. Она накатывала высокими волнами и поглощала целиком. Я слышала, как поет океан и как поет Магеллан. Как матросы управляются со снастями. Как скрипит и стонет большой корабль. Каждое утро музыка будила меня. Под музыку я засыпала каждую ночь. Моя притихшая было депрессия вновь начала подниматься, когда я стала напевать песни, которые слышала в своих мыслях. Пыталась напоминать себе, что нельзя терять голову, но совершенно не в силах была сопротивляться охватившему меня потоку музыки. Если «Авалон» был прекрасен, то «Магеллан» – величественен и трагичен. Арии сопрано летели одна за другой. Оказалось, что диапазона моего голоса вполне хватает, чтобы исполнять их. Высокие чистые ноты, которые я брала, волновали меня до дрожи. И мне очень польстило, когда Мария, одна из горничных, спросила меня, нельзя ли и ей получить запись моих песен – она слышала, как я их пою.

Твердо решив, что лондонские события не должны повториться, я старалась подчинить свои музыкальные занятия жесткому расписанию. Я все так же встречалась каждое утро с трезвыми алкоголиками. Писала. Гуляла. Заходила в гости к друзьям. Но музыка была неумолима. Стоило только остаться одной, как меня начинало распирать от мелодий и слов. Однажды, когда я вышла поесть, песня даже прервала мой ланч. Я напела ее в магнитофон и записала буквенным кодом. Магеллан и история его путешествия, судьба его оставшейся в одиночестве жены стали все настойчивее занимать мое сознание. Ничто не казалось мне настолько же живым и убедительным. И, как и в Лондоне, я переставала обращать внимание на все прочее, раз оно не шло ни в какое сравнение с «Магелланом».

Один из моих друзей – я так и не смогла понять, кто именно – забеспокоился обо мне. Испугался, что у меня очередной нервный срыв. И позвонил Марку. А Марк вновь бросился мне на выручку. Приехал прямо в отель, постучался в дверь и сказал строгим голосом:

– Джулия. Это я, Марк. Впусти меня.

Я открыла дверь. Вместе с Марком ко мне пришел еще какой-то трезвый алкоголик. Марк почему-то воспринимал его как человека, чье мнение я уважаю и прислушаюсь к нему. Теперь оба стояли в моей гостиной, сурово скрестив руки на груди. Судя по всему, оба были готовы вмешаться в случае необходимости и вновь положить меня в больницу.

– Слышал, ты опять пишешь музыку, – начал Марк.

– Пишу.

– А ты вообще ешь? Спишь?

– Ем. Сплю.

– Мы не хотим, чтобы повторилась лондонская история.

– Ох, Марк, да я в порядке. Песни просто чудесные. И это не срыв, не волнуйся. Это просто музыка. Вот послушай.

С этими словами я схватила обоих мужчин за руки и усадила на длинный диван, с которого через окно открывался вид на безбрежный Тихий океан. Они такого не ожидали, и хоть и сели, но не расслабились, оставались настороже, готовые пресечь любое мое ненормальное поведение.

– Просто послушайте, – вновь попросила я и запела.

Я пела песню жены Магеллана, которая тоскует по мужу, ушедшему далеко в море. Следующей стала песня матросов. Потом – самого Магеллана.

Мужчины, сами того не подозревая, понемногу расслаблялись. Музыка действительно была прекрасна и явно нашла себе место в их душах.

– Со мной все в порядке, – вновь заверила я Марка. – Не надо меня запирать. И лекарствами пичкать еще больше тоже не надо. Это просто музыка. Знал бы ты, как я счастлива, что она ко мне вернулась!

– Я просто хочу, чтобы тебе ничего не угрожало, – уперся Марк.

– Мне ничего и не угрожает, – ответила я, сказав ему то же самое, что говорила самой себе.

– Ну, раз ты так уверена… – С этими словами Марк с приятелем ушли, оставив меня в покое. Но я не могла избавиться от чувства, что мне серьезно грозит госпитализация. Запаниковав, позвонила доктору Джонсу, и тот заверил меня, что я стабильна, гораздо стабильнее, чем кажется мне самой. Он еще добавил, что смог найти себе практику в Калифорнии и теперь точно не позволит упечь меня в больницу, чего я так опасаюсь.

Жизнь в отеле получалась не из дешевых, и я задумалась о поисках квартиры в Лос-Анджелесе. Я заключила контракт на очаровательный маленький домик на скалистом побережье – окна его выходили прямо на Тихий океан. В доме еще работали строители, и предполагалось, что они «скоро» закончат, но в случае со строительством и ремонтом «скоро» редко когда превращается в «вовремя»: шли месяцы, каждый из которых обходился мне далеко не дешево, а работы по дому так и не были завершены. Я чувствовала, что только зря проматываю деньги.

– У меня есть лофт, который я могу сдать в аренду, – предложила мне одна знакомая. – Только с ним проблема. Там умерла Марго Хемингуэй.

Я пошла взглянуть на квартиру, подумав, что смерть от передозировки – это то, чего я счастливо избежала в двадцать с хвостиком, и напоминание об этом вряд ли причинит мне боль. Лофт оказался большой, светлой однокомнатной квартирой, окна которой смотрели на запад – через заросли пальм на голубизну океана. Та часть меня, что писала «Магеллана», рвалась к морю всей душой, и я согласилась на аренду. Оказалось, что квартира до странности уютная и спокойная. Порой, ложась спать, я невольно задавалась вопросом, какие мысли мучили Хемингуэй, когда она жила здесь. Квартира представлялась мне прекрасным местом, наполненным светом и воздухом, и смерть здесь казалась событием, совершенно несочетаемым с обстановкой.

Тем не менее смерть пришла и в мой дом – к моему любимому отцу. Он избавился от яхты и вновь переехал жить в Либертивилль, штат Иллинойс, рядом с моей старшей сестрой Конни. Поначалу отец провел какое-то время в доме престарелых, но понял, что это место вызывает у него клаустрофобию и депрессию, и арендовал себе небольшой летний домик на берегу закрытой со всех сторон озерной лагуны. Попасть туда можно было только по воде. Вся семья переживала, что отец или его маленький песик свалятся в воду, но папа твердо решил провести остаток своих дней среди красоты, а в зарослях вокруг летнего домика обитало множество птиц и прочей живности. Я много раз летала домой, чтобы встретиться с отцом, и поняла, что он на самом деле трепетно любит свой домик и окрестности. Папа ставил мне раскладушку рядом со своей кроватью, и по утрам мы вместе любовались птицами. Собаку он тщательно привязывал, чтобы та не смогла слишком близко подобраться к воде.

Отец страдал нервным расстройством и поэтому беспокоился обо мне, не желая, чтобы и я пережила тот ужас, что неоднократно выпадал на его долю. Ему поставили диагноз «маниакально-депрессивный психоз» и поначалу лечили только литием, но потом прописали новое лекарство, «Депакот» – его и я принимала, пока не обнаружили, что мне поставили неверный диагноз. Лекарства, которые отец пил, позволяли ему оставаться в здравом уме и делали чуть более мягким и добродушным, чем он был на самом деле. Отец радовался, что проведет свои последние дни, распутывая загадки Дика Фрэнсиса и наблюдая за птицами. Он всех пернатых обожал, но особенно ему нравились кардиналы и певчие красно-черные пиранги. Мы следили за ними с веранды его домика.

Приезжая в гости к отцу – и стараясь делать это как можно чаще, – я пыталась убедить его, что со мной все в порядке. Мой развод расстроил папу, но он понимал, что это к лучшему, – чувствовал, что слишком разные у нас с Марком системы ценностей. Отец одобрял мое творчество и гордился моими книгами. Радовался, что мои гонорары растут, что мне предлагают все более существенные авансы. Желал мне такой же долгой и плодотворной карьеры, как у него самого. Я же делилась с ним своими сомнениями – тем, например, что поступающие предложения о работе делают мою жизнь более публичной, чем мне бы того хотелось. Но я действительно оказалась невероятно востребованной как преподаватель – и это вызывало внутренний протест: я боялась, что лекции и семинары займут у меня слишком много времени и потребуют слишком много энергии, которую надо было бы отдать творчеству. Отец убедил меня, что если подойти к делу аккуратно, я смогу достичь высот и в том, и в другом.

Мне не хотелось, чтобы он знал, как неуверенно я себя чувствую на самом деле. Мне пришлось с корнями выдрать себя из Таоса, чтобы приехать в Лос-Анджелес, где я меньше беспокоилась за свою трезвость. Каждое утро в Лос-Анджелесе я заглядывала в маленькую замусоленную кофейню, где собирались и начинали свой день трезвые алкоголики. За чашкой-другой капучино я выслушивала истории страданий и переживаний, через которые пришлось пройти моим товарищам по несчастью. После таких рассказов просто невозможно было не спрашивать себя: ну разве я не счастливая? Мне всего-то нужно оставаться трезвой. И продолжать писать, пусть медленно, но упорно. И преподавать.

Все это время преподавательской работы вполне хватало и мне, и Марку, так что наши орбиты не пересекались. Нас находили и приглашали к себе крупные центры развития человеческого потенциала, такие как Институт Эсален и Институт Омега. Постоянно звонили представители церкви Единства – тоже звали преподавать. Проводились и светские выступления в совсем разных местах, вроде Смитсоновского института и газеты The New York Times. Меня неоднократно приглашали на шоу к Опре Уинфри, и я принимала приглашения, несмотря на свою неуверенность. Звезда моей славы неуклонно шла к зениту.

С помощью Билла Лавалле я закончила рукопись «Золотой жилы». Как и задумывалось, книга делилась на несколько «творческих реальностей», и читатель, погружаясь в текст, переходил из царства в царство, постоянно углубляя и расширяя свой творческий опыт. В конце приводился тщательно отобранный список рекомендованных книг, музыкальных альбомов, фильмов и произведений поп-культуры. Безумно довольная книгой, я начала применять на своих семинарах некоторые методы из нее задолго до выхода «Золотой жилы» из печати. Закончив работу над рукописью, я вновь ощутила беспокойство Лос-Анджелеса, вновь захотела вернуться к таосским горам и полыни. Меня тянуло «домой».

Вернувшись в Таос, я обнаружила там недовольного Джона Ньюлэнда. Он был расстроен тем, как Мартин воспринимает актерские таланты Доменики, но не меньше его огорчало собственное прозябание в Таосе, где было просто нечем занять свободное время. Прирожденный трудяга с живым характером, он развлекал себя преподаванием актерского мастерства в колледже и постановками в любительском театре, которые пользовались огромным успехом. Но для такой крупной рыбины Таос был мелким прудом: Ньюлэнд скучал по лос-анджелесской популярности. А я в Таосе была, пожалуй, самым «голливудским» человеком из всех.

– Как там поживает твоя работа? – вдруг спросил меня он. – Хотел бы я увидеть что-нибудь из твоих пьес на сцене. Слышал, они хороши.

– Могу дать тебе почитать свои пьесы, но сейчас мне не до драматургии, все силы уходят на «Авалон». Это мюзикл. Ты когда-нибудь ставил мюзиклы?

– Я начинал с театра варьете. Можно взглянуть на твой мюзикл?

– Я его в Англии писала.

– Ну, я много там работал.

– Мне бы хотелось поставить его именно в Англии.

– Может, дашь его прочитать для начала? Поделись текстом.

Я сходила домой, подобрала несколько своих пьес, включая «Авалон», и отдала их Ньюлэнду на растерзание. Волнение и чувство предвкушения скрыть не удавалось – почти так же было в свое время и с Мартином. У режиссеров всегда велик заряд личного обаяния и магнетизма, и Ньюлэнд не был исключением. Честно говоря, мне не терпелось с ним поработать, и оставалось только надеяться, что хоть что-то из моих трудов зажжет огонек энтузиазма в его глазах. Для начала я принесла Ньюлэнду свою первую пьесу, «Публичные жизни». Он сразу же ее прочитал и заявил: ему нравится. Добавил еще, что его жене Арете пьеса тоже понравилась, а мнение жены для него – как лакмусовая бумажка. Вдохновившись, я отдала Ньюлэнду еще две пьесы, «Зверь в деревьях» и «Четыре розы». И обе ему понравились, да так, что он загорелся немедленно же начать их ставить. У меня не получилось сдержать восторга – но ведь нужно было еще дать ему прочесть «Авалон», а это творение значило для меня гораздо, гораздо больше. Помню, как мы сидели на веранде моего дома и смотрели на гору Таос.

– Что мы здесь делаем? – спросил Ньюлэнд. Ручаюсь, себе он этот вопрос задавал не раз и не два. И продолжил с досадой в голосе: – Нам надо было встретиться раньше. – Тут он был прав. Двадцать лет назад мы жили на Голливудском бульваре в полумиле друг от друга. Гуляя, я проходила мимо его дома в каньоне Николс почти каждый день. – Мы бы столько всего сделали вместе… но теперь уже ничего не вернешь. Надо не упустить того, что мы можем сделать сейчас. Покажи мне «Авалон».

Я протянула рукопись.

Пока Джон изучал ее, я не сидела сложа руки. Зима еще не закончилась, и нужно было продолжать вести курсы. Одной снежной, полной опасностей ночью мы с Марком летели в Денвер. Нам предстоял семинар в Колорадо-Спрингс – в нормальную погоду из аэропорта туда можно было добраться максимум за двадцать минут. Нам же пришлось вести арендованный полноприводный внедорожник по заснеженной дороге, и, чтобы преодолеть двадцать миль, понадобилось несколько часов.

– Да кто вообще пойдет в такую погоду к нам на семинар? – печально спрашивали мы друг друга. – Где это записано, что мы должны рисковать жизнью ради учеников?

В день семинара снег продолжал валить. Уже выпало сорок пять сантиметров, а непогода все не успокаивалась. Даже в Колорадо, где почти не бывает нормальной зимы, официально объявили о буране. Ну, буран не буран, а семинар был запланирован, и его нужно было проводить. Больше сотни людей пробились через сугробы, чтобы попасть на него.

Я запомнила нервное напряжение, возникшее между мной и Марком на том семинаре. Мы уже довольно давно учили по отдельности, но когда вынужденно сходились вместе, от нас только что искры не летели. Насмешки становились еще острее, чем обычно. Мы взволнованно расхаживали по классу и ужасно смеялись над шутками друг друга. Но, как бы я ни была сосредоточена на Марке, не смогла не заметить лысого, веселого, очень привлекательного мужчину в первом ряду. Когда я брала микрофон, он выражал шумное одобрение. Он задавал умные вопросы и с энтузиазмом включался в любое задание, которое мы предлагали. «Да кто он такой?» – недоумевала я.

Когда семинар закончился, я увидела, что лысый надел ярко-красный берет и вышел из зала. В окно мне хорошо было видно, как он вдруг остановился, повернулся на каблуках и двинулся обратно. Подошел ко мне.

– Я Джеймс Нэйв, – представился мужчина. – Какие у вас планы на ужин?

Поначалу я не сообразила, что это означает – романтическое свидание или деловую встречу. Марка же само предложение заставило ощетиниться. Пришлось сообщить Нэйву, что ужин у меня уже распланирован, но если он хочет, может присоединиться. Нэйв так и сделал и пока мы ели суши, забрасывал меня вопросами. Я тоже его расспрашивала, и узнала, что новый знакомый – сооснователь некоего сообщества под названием «Живая поэзия». Оно набирало по всей стране команды поэтов – опытных и начинающих, – и те выступали «вживую» в школах и колледжах. Организуя столь масштабное действо, Нэйв проезжал по стране больше двухсот сорока тысяч километров в год. За десять лет – столько существовала «Живая поэзия» – некоторые команды успели исколесить страну из конца в конец; всего удалось охватить больше миллиона школьников и студентов.

– Стало быть, вы тоже в своем роде учитель, – заметила я. Не стала пока говорить, что с тех пор как мы с Марком в разводе, я подыскиваю для своих тренингов партнера-мужчину, опытного и харизматичного. Нэйв подходил идеально.

– Приезжайте как-нибудь в Эшвилл – увидите, как я преподаю, – пригласил он. – Прокачу вас на своем кабриолете, посмотрите, как красивы горы весной.

Когда Нэйв ушел, Марк принялся задавать мне неприятные вопросы. «Кто это вообще такой?» – злился он.

– Поэт и учитель, – ответила я и рассказала о «Живой поэзии». Несмотря на всю свою антипатию, Марк был впечатлен.

Вернувшись в Таос, я нашла в электронной почте записку от Нэйва с приглашением посмотреть, как он ведет занятия. Новый знакомый даже не подозревал, что уже участвует в своего рода кастинге на роль моего соратника. Я позвонила в Эшвилл и договорилась, что прилечу повидаться. В Эшвилле уже вовсю буйствовала весна. Мой самолет приземлился в волшебном мире цветущего кизила и фруктовых деревьев. Как и обещал, Нэйв встретил меня на небольшом спортивном кабриолете. Несколько милых историй из жизни – и не составило никакого труда догадаться: передо мной сердцеед. Может, преподавание – это часть его программы соблазнения? На всякий случай мы сразу же прояснили, что не собираемся выходить за рамки сугубо деловых отношений.

– У меня занятие в трех часах езды отсюда, – сообщил Нэйв.

Мы принялись кружить по извилистым горным дорогам Северной Каролины, и сразу стало понятно, что он привык к дальним путешествиям. Наконец добравшись до школы, я с интересом смотрела, как Нэйв буквально гипнотизирует свою юную аудиторию. Будучи прирожденным рассказчиком, он завоевывал внимание школьников быстро и прочно. Особенно хорошо Нэйву удавалось управляться с подростками, даже трудными. Наблюдая, как он действует, я думала: да, мне бы хотелось поработать с этим человеком. Вообще, стоило бы отпраздновать, что я так быстро нашла потенциального коллегу, но моя радость была сметена неожиданным телефонным звонком. Отец заметно сдал. Нужно было возвращаться домой.

Когда папино здоровье ухудшилось, он переехал из летнего домика в лагуне на ферму к моей сестре Конни. На ферме был устроен пруд для уток, и отца вновь неудержимо потянуло к воде. Хотя он знал, что неизлечимо болен, все равно собрался возвести себе небольшой домик на пруду. Подавая пример неумной креативности, сестра с отцом всю осень и зиму придумывали, как он должен выглядеть. Фундамент домика был скромный, а окна – большими. Отличный наблюдательный пункт, чтобы любоваться папиными ненаглядными птицами. Внешне домик походил на большой парусник. Несмотря на то, что завершение строительства все время откладывалось, дом был уже почти готов к заселению. Получился последний грандиозный проект отца, славный акт творческого сумасбродства. Этот симпатичный маленький домик будет жить и после папиного ухода. Первое, что я увидела, подъезжая к ферме сестры, – именно его крутую крышу.

– Только подумал, что ты сейчас приедешь, и ты тут как тут, – поздоровался со мной отец.

Он сидел у сестры на кухне, в высоком кресле, подпертый со всех сторон подушками. И так-то невысокий, папа теперь казался совсем хрупким. Рак лишил его аппетита, но не забрал чувство юмора, покалечил тело, но не тронул разум. Я увидела, что отец совсем плох и дни его сочтены. Решила позвонить Доменике, попросить ее приехать. Дочь появилась на следующий же день, но к этому времени отец уже не мог сидеть и только лежал в постели.

– Здравствуй, Доменика, – выговорил он и откинулся на подушки.

И пусть казалось, что отец совершенно нормально себя чувствует и у него хорошее настроение, мы знали, что на самом деле он постоянно мучится от боли. Доктора прописали ему нечто под названием бромптонский коктейль – смесь морфина и кокаина. Этот коктейль облегчал его боли, позволял отцу оставаться в сознании и фокусироваться на происходящем. Прямо за окном его спальни расцветал куст сирени.

Вскоре после приезда Доменики папа соскользнул в забытье. Теперь он и жил, и умирал, существовал одновременно здесь и там, одной ногой – на этом берегу, другой – уже по дороге к иному миру. Конни, бережно укутав отца, рассказала, что накануне моего прибытия они перенесли его к домику на пруду. Внесли внутрь, но папа уже был слишком слаб и мучился от боли, чтобы по-настоящему насладиться плодами рук своих. От этой истории у меня заныло сердце.

– Пойдем, Доменика, – позвала я. – Пробежимся по заповеднику.

Натянув спортивную одежду, мы вошли в лес – от фермы моей сестры его отделяла лишь дорога. Огибая затоны и болота, по лесу петляла беговая тропа, длиной в несколько миль. Деревья полнились птичьими криками и изредка перемежались цветущими кустарниками. Мы пробежали с милю, когда перед нами вдруг порхнула красная пиранга, одна из любимых птиц моего отца. Я восприняла это как знак.

– Надо возвращаться, – сказала я дочери.

Мы прибежали на ферму, чтобы застать тихий папин уход. Сестра подняла к нему на кровать его маленького черного скотч-терьера. Отец был слишком слаб, чтобы погладить пса, но Блу сам принялся лизать на прощание руку своего хозяина. Потом Конни, Доменика и я сели вокруг папиной постели. Комната полнилась тишиной и мягким послеобеденным светом. Казалось, время замедлилось, а потом исчезло совсем. Отец несколько раз неглубоко, быстро вздохнул, а потом просто больше не дышал. Ушел, мирно и спокойно.

Папа, как и мама, завещал свое тело науке. Это означало, что не будет ни поминок, ни похорон. Его тело просто увезут, и все. Не будет молитв, не будет официальной церемонии, не будет ничего, чтобы проводить отца в последний путь. На следующий день после его смерти у меня было запланировано начало лекционного тура в Канаде, и я не стала его переносить – просто взяла и уехала. В Торонто после первого выступления ко мне подошла незнакомая женщина.

– Просто хочу, чтобы вы знали: с вашим отцом все хорошо, – сказал она. – Я видела легионы ангелов, окружающих его. Он покоится с миром.

Мой собственный мир был весьма далек от покоя. Вернувшись в Таос после завершения тура, я вновь принялась каждый день подолгу гулять с собаками. Привычный маршрут проходил вдоль русла небольшого ручья, и там я вдруг начинала остро скучать по отцу. Пела в его память простую и грустную короткую песенку. Слов там было совсем немного: «Я скучаю по отцу. Мне не хватает папы. Я скучаю по отцу. Мне не хватает папы».

Прогуливаясь по зарослям полыни, разглядывая покрытую облаками вершину горы Таос, я молилась об отце, хотя и сама чувствовала, что там с ним «все хорошо». Нехорошей была только жизнь без него. Ведь последние годы я писала ему каждую неделю, по несколько писем. Когда получалось, каждый день отсылала факсы. Эти регулярные послания как раз и были жизнью – жизнью как она есть. Отец был мне и чутким слушателем, и умным советчиком. Благодаря его мягкой грустной мудрости я выдержала развод и первый год жизни в одиночестве. Как дороги мне были редкие отцовские заметки! «Просто на подумать», – приписывал он сбоку своим четким почерком.

Я скучала по папиному чувству юмора, мне не хватало его трезвого, практичного руководства. Всего несколько его слов, бывало, могли вернуть меня на путь истинный. Когда отец умер и ушел Марк, я осознала, что мне не хватает мужской компании и мужского взгляда на вещи. Еженедельно встречаясь с доктором Джонсом, я часто разговаривала с ним о том, что хочу найти партнера по преподаванию, крепко стоящего на земле мужчину, ибо моя вера в «парную» работу была непоколебима: я чувствовала, что это оптимальный способ учить других людей тому, что знаю сама.

Предоставленная самой себе, я стала казаться другим людям человеком «не от мира сего» – Марк называл это «витать в облаках». Показательный случай произошел на конференции Национальной ассоциации фармацевтов, где я выступала на одной сцене с Кэролайн Мисс. Она вела себя очень сдержанно и выступала исключительно в рамках «уроков». Я же приходила с роликовыми коньками на плече, чтобы спеть перед зрителями и призвать их подумать, каково это – «играть» в «пьесе идей».

Мой внешний вид – винтажный костюм, прическа в стиле Риты Хейворт – быстро навлек на меня гнев Кэролайн. Оглядев меня с головы до ног, она прошипела, не скрывая раздражения: «Неужели нельзя одеться как все нормальные люди?» Мне нечего было ответить Мисс – ибо чем в действительности я могла защититься? По сравнению с ее короткой стрижкой и строгим деловым костюмом мой наряд смотрелся слишком «по-голливудски», в духе комедийных телевизионных шоу. Марку иногда удавалось запихнуть меня в хрустящее темно-синее платье – в тех случаях, когда нужно было соответствующе выглядеть под прожекторами. Но учитывая, что я в принципе неохотно появлялась на публике, то и одеваться предпочитала как юная девушка, а не как уважаемая всеми персона.

К тому же я начинала сильно нервничать, когда оказывалась в центре внимания. Еще со времен брака с Мартином мне прекрасно было известно, чего на самом деле стоят слава и публичная карьера. Поскольку продажи моей книги увеличивались, меня все чаще просили и выступать, и преподавать – более того, от меня этого ждали как само собой разумеющегося. Мне не нравилось мотаться по стране, это был чуждый для меня образ жизни. Куда бы меня ни заносило, я всегда хотела оказаться только в одном месте – дома, в Таосе. Неужели я не смогу сделать свои путешествия более приятными? Более подходящими моей жизни творческого человека? Я молилась, чтобы меня направили свыше. Вернувшись в очередной раз в Таос, я получила ответ.

Бродя каждый день по полям полыни, я поймала себя на мысли, что вновь вспоминаю о Тиме Уитере и о том, как легко было вести занятия вместе с ним. Если б только удалось зазвать его обратно в Америку! Чем дальше, тем чаще я об этом думала; размышления об Уитере стали каким-то наваждением. Ведь вдвоем мы справимся гораздо лучше, чем я в одиночку? Одна голова – хорошо, а две – лучше… Попутно вспоминала наши с Марком совместные курсы в Чикаго. Ведь и правда, пара преподавателей, мужчина и женщина, дадут студентам гораздо больше, чем один? Я твердо в это верила. Конечно, я могла бы попробовать поработать с Нэйвом – когда он завершит свои текущие проекты и ближе познакомится с «Путем художника», – но ведь с Тимом мы уже проверили свою профессиональную совместимость на практике. Я вознамерилась убедить Уитера поработать со мной.

Будучи в Лос-Анджелесе, я познакомилась с Ричардом Коулом. Этот высокий, стройный, седоволосый и загорелый мужчина, казалось, излучал вокруг себя холодную таинственность – у него явно было богатое прошлое. Так и оказалось. Ричард долгое время проработал тур-менеджером у группы Led Zeppelin в самом расцвете их славы и удачи: загородные дома в Британии, экзотические машины, частные самолеты – он был экспертом по решению всяческих проблем музыкантов и усмирению их непомерного эго. Размышляя, как переманить к себе Уитера, я подумала о Ричарде Коуле. Может, у него получится уговорить Тима? Я позвонила Коулу и спросила, не против ли он слетать со мной в Лондон. Объяснила, что моя цель – убедить Тима Уитера отправиться вместе со мной в лекционный тур по США. Конечно, по сравнению с Led Zeppelin я предлагала ему мелкий бисер, но, к моей радости, Коул согласился. А с таким человеком, надеялась я, Тим спорить не станет.

Встретившись в аэропорту Лос-Анджелеса, мы улетели в Лондон. Там поселились в маленьком фешенебельном отеле, и я попросила Тима о встрече. Он согласился, но входил в мой номер с явной настороженностью – как мужчина, совсем недавно переживший горечь жестокого женского коварства.

– Хочу, чтобы ты поехал в Америку, – я сразу взяла быка за рога. – Я планирую гастроли по стране в поддержку моей новой книги «Золотая жила», и было бы здорово, если бы ты поехал со мной и демонстрировал тонированное пение. Мы сможем продавать мои книги и твои альбомы. Получится хорошая американская история.

Несмотря на скептическое настроение, Тим заинтересовался.

– Это иссключительно деловое предложение, – добавила я. И выложила козырь: – Организацией тура займется Ричард Коул.

Предполагалось, что одно упоминание этого имени заинтригует Тима.

– Будем комбинировать автограф-сессии и концерты, – развивала я идею. – Будем устраивать мастер-классы по всей стране.

Ведь ему для работы тоже реклама лишней не будет? Тим попытался сопротивляться:

– Дай мне подумать.

Я повторила, что работаю теперь с Ричардом Коулом – да, тем самым Ричардом Коулом, – и он займется организацией нашего тура, от старта до финиша. Тим явно был впечатлен, хоть и старался не подать виду. Он знал Ричарда Коула еще со времен Eurythmics.

– Мне нужно знать как можно скорее, – давила я.

Моему издательству Putnam понравилась идея смешанного медиатура, но им нужно было точно понимать, что такое продвижение себя окупит, а не станет баснословно дорогим, тешащим самолюбие провалом. Мне же нужно было согласие Уитера, чтобы мы с Ричардом Коулом смогли распланировать маршрут, забронировать подходящие по размеру аудитории, чтобы спокойно можно было проводить автограф-сессии.

– Я еще недолго пробуду в Лондоне, – наконец призналась я. – Ты можешь сообщить мне свое решение пока я здесь?

Несколько дней прошли в ужасном волнении: я только надеялась да скрещивала пальцы на удачу. За несколько часов до вылета, когда я уже должна была выезжать в аэропорт, Тим позвонил. Новость была короткой и очень приятной:

– Я в деле, – сказал он.

8

Я наметила для своего книжного тура замысловатый маршрут: он начинался с роскошной вечеринки в Нью-Йорке, оттуда предстояло заскочить в Коннектикут, а затем – дальше по стране, охватив в общей сложности десять городов за двадцать дней. Настоящий ураган!

Живя в Таосе, откуда весь мир кажется одинаково далеким, легко планировать большие приключения. В ожидании начала тура, моя повседневная жизнь оставалась довольно непримечательной. Казалось, я живу либо за письменным столом, либо в обнимку с телефоном – пытаясь успокоить Доменику. Дочь уехала по студенческому обмену в Дублин, и там ей приходилось не легко.

– Мамочка, тут все такие пьяные! – жаловалась она.

– Я скоро к тебе приеду, – обещала я. – Прилечу, как только закончится книжный тур.

Я надеялась, что благодаря компании Тима, наше промопутешествие вместо изнурительной гонки станет отличным приключением. Пока же я каждый день усаживала себя за утренние страницы, потом нехотя отправлялась на длинную прогулку, и торопилась к телефону – сказать в очередной раз:

– Держись там, Доменика. Скоро все станет лучше. Заведешь себе новых друзей. Вот увидишь, все устаканится.

– Но, мама, они тут все ужасно пьют! – расстраивалась Доменика, точно зная, из-за чего именно я буду переживать сильнее всего. – Тут вся культура построена на алкоголе. Каждое свидание непременно заканчивается в баре.

– Я скоро к тебе приеду. Обещаю.

После разговоров с Доменикой я чувствовала себя как выжатый лимон. Сердце разрывалось от переживаний за дочь. Хорошо хоть, что Мартин не скупясь оплачивал наши трансатлантические звонки друг другу. А мое книжное путешествие тем временем началось. Тим подтвердил, что приступит к своим обязанностям уже на вечеринке и дальше в течение всего тура будет в полном моем распоряжении. Когда я приехала на праздник, он уже был там, безукоризненно одетый в черный Armani и готовый развлекать гостей. Майкла Хоппе удалось уговорить выступить вместе с ним. Выйдя к микрофону, я произнесла короткую вступительную речь и уступила сцену Тиму с Майклом. Их получасовой импровизированный концерт совершенно ошеломил зрителей, не привыкших к живым выступлениям на книжных мероприятиях.

На следующий день мы с Тимом арендовали машину и отправились в Коннектикут. Первая лекция была запланирована в конференц-центре Дома премудрости в Личфилде, для монашек и прихожан этого духовного заведения. Добрые сестры собрали на наше выступление толпу дюжих местных жителей, типичных обитателей Новой Англии. Их мрачные лица и так-то превращали лекцию в тест на выживание, но в довершение всего, нежданно-негаданно, одна из слушательниц, толстая женщина за пятьдесят, выскочила вперед, задрала мою юбку и натянула ее мне на голову. Предыдущий преподавательский опыт подготовил меня ко многому, но не к такому. Я не знала, как реагировать, и сделала, что могла:

– Что ж, если вы правда не можете слушать меня, не видя моих ног, я могу их вам продемонстрировать, – объявила я, расстегнула молнию, сняла юбку, свернула ее и положила на стул. Дальше я читала лекцию в чулках в сеточку и на высоких каблуках. («Мамочка, у тебя ноги как у Тины Тёрнер», – с воодушевлением в глазах сообщила мне Доменика, когда я рассказала, что случилось.)

К его чести, Тим сделал вид, что воспринимает ситуацию как должное. Только когда лекция наконец закончилась, он прошипел мне на ухо: «Давай убираться отсюда!» – и я поняла, что его случившееся тоже выбило из колеи.

Мы запрыгнули в арендованный лимузин и поехали обратно в Нью-Йорк. По дороге, наедине друг с другом, осознавая, что впереди еще месяц подобных приключений, мы пытались вести разговор, но получалось не очень. В какой-то момент я вспомнила, что в сумочке у меня есть сборник стихов.

– Вот, попробуй прочитать мне это вслух! – предложила я. – У тебя изумительный голос!

Тим погрузился в мои стихи, и почти сразу стало ясно, что мои слова и его голос идеально подходят друг другу.

– Знаешь, что я тебе скажу? – воскликнул Тим, оторвавшись от поэзии. – Давай выпустим совместный альбом! Как думаешь, сможешь написать для него новый материал за время нашего тура?

Ответом было, конечно же, «да», и я бросилась творить, словно объятая пламенем. Напряженные гастроли отошли на второй план, когда речь зашла о нашем совместном творчестве. В каждой передышке, на каждой остановке, едва только появлялось время, я хваталась за ручку. Встречаясь с Тимом за столом на обеде или ужине, я пододвигала ему новое стихотворение со словами: «Вот, как тебе?» На автограф-сессиях мы стали подписывать книги двустишиями и читать стихи вслух. Поэтические импровизации заставали публику врасплох, но всегда принимались на ура. К концу тура, когда мы приехали в Колорадо, весь материал был готов. Я вспомнила, что знаю одну симпатичную звукозаписывающую студию далеко в горах, и мы отправились туда. В первый вечер, когда мы только приступали к альбому, к нам в гости заглянула пума. «Добрый знак! – подумали мы с Тимом. – Альбом получится супер!»

Через три дня альбом поэзии под названием «Эта Земля» был готов. Один день понадобился, чтобы записать тридцать с лишним стихотворений, и еще два ушло у Тима на запись аккомпанемента. Альбом получился красивым и страстным. Впоследствии он получил первую премию за лучшую оригинальную музыку от журнала Publishers Weekly.

– Видите, – говорила я студентам, – я сама – наглядный пример того, как работают мои приемы.

Теперь, кроме «меня самой», можно было продемонстрировать и альбом. Оказывается, это совсем несложно – делиться талантом с другим художником. Во время путешествия с Тимом мое артистическое «я» чувствовало, что его не только видят, но и слышат. Совместные занятия получались веселыми и продуктивными; делиться знаниями было настоящим удовольствием. Мы с Тимом стали своего рода катализаторами друг для друга. Нас обоих переполняли свежие идеи, мы открывали новые пути в творчестве. Вдохновленные, мы договорились еще раз поработать вместе после того, как Тим вернется из Австралии с зимних каникул. А мне нужно было слетать к дочери в Ирландию. Я не могла дождаться, когда наконец ее увижу.

Когда мои ноги ступили на ирландскую землю, Доменика уже ждала меня. За окнами такси, везущего нас в Дублин, раскинулись зеленые просторы Ирландии. Дочь показала мне старинные, в романтическом стиле ворота Тринити-колледжа, а следующей остановкой стало общежитие, в котором она жила, – ужасное строение из бетонных блоков, настоящий бункер. И, переплюнув даже наихудшие мои опасения, комната Доменики оказалась крошечной клетушкой, единственное окно которой смотрело на бар. Я начинала понимать, почему в ее впечатлениях от города преобладал алкоголь.

– Так, пойдем-ка по магазинам, – предложила я. – Посмотрим, не найдется ли там чего-нибудь, чтобы украсить твое обиталище.

К концу дня маленькая «камера» преобразилась, увешанная плакатами, постерами и гобеленами. Воодушевленная, Доменика пригласила меня на встречу со своими немногочисленными дублинскими друзьями.

Я, впервые оказавшись в Дублине, практически ничего о нем не знала; зато город уже знал обо мне. Слава «Пути художника» летела впереди меня, и куда бы мы с Доменикой ни пошли, всюду натыкались на благодарных людей, возродивших свои творческие способности благодаря моей книге. Одним из них был высокий черноволосый юноша по имени Фихна – на гэльском языке это означает «ворон». Он оказался певцом и композитором, у него даже была собственная группа под названием Hothouse Tulips. Фихна сразу же предложил нам поработать вместе. Я была в восторге от его рвения, и оказалось, не зря: сотрудничество с новым знакомым получилось легким и приятным. Пока я гостила у Доменики, мы с Фихной сочинили с полдюжины песен, и у дочери появился еще один повод гордиться, что у нее такая неожиданно модная и крутая мать.

Мой отель располагался далеко к северу от Дублина, на берегу моря, и я каждый день подолгу гуляла по кромке прибоя, по песку, а собаки, радуя меня, носились и играли вокруг. «Пожалуйста, Господи, направь меня», – молилась я. Да, преподавать с Тимом – это увлекательно, но я не чувствовала себя достаточно спокойно. Уитер – путешественник, странник, бродяга, которому ничего не стоило сорваться и улететь, например, в Новую Зеландию, чтобы отдохнуть там несколько дней. Да, вместе мы работали интенсивно и эффективно, а потом, когда заканчивали, он – пф-ф-ф! – и улетал куда-нибудь. С ним не было никакой связи, пока мы вновь где-нибудь не пересекались. Тим был моим другом, но не моим мужчиной. Мы были влюблены в творчество друг друга и вдохновляли друг друга. Но, путешествуя по стране, читая лекции и ведя семинары, я понимала, что моя личная жизнь полностью подчинена работе, душа тихонько скулила от тоски. Мне стало не хватать уверенности, стабильности и более близкого общения.

Вернувшись в Таос, я столкнулась с изнурительным одиночеством. Да, у меня были полынные поля. Горы. Работа. Но недоставало чего-то еще.

Я все так же гуляла каждый день и все так же произносила одну и ту же молитву: «Пожалуйста, Господи, направь меня». Возможно, я надеялась, что меня приведут к новой любви, к предназначенному мне человеку. Увы, такой удачи на мою долю не выпало. Результатом молитв стало везение в работе: Тим предложил мне написать две детские книги – «Молитвы для малышей» и «Молитвы для душ природы». Затем в разговоре со своим издателем, Джоэлом Фотиносом, я упомянула, что ищу себе духовного наставника, потому что сильно скучаю по отцу и его мудрым советам.

– А вы не читали случайно Эрнеста Холмса? – поинтересовался Джоэл.

Холмс был известным духовным наставником. Композитор Билли Мэй подарил мне его книги, когда я только начинала путь трезвости. С тех пор я читала его постоянно.

– Да, – ответила я. – Мне нравятся его «Творческие идеи», все время их перечитываю.

– Тогда вам известна сила молитвы. Почему бы вам не написать собственный молитвенник?

Мысль Джоэла показалась мне чересчур смелой, даже еретической. Да, я постоянно молюсь – но разве имею я право писать молитвы для других людей? Я же не священнослужитель, я католичка, отошедшая от церкви и дважды разведенная, – на мне слишком много грехов, чтобы даже думать об этом. Мудрость была нужна мне самой; я не чувствовала, что могу воплощать ее.

– Мне? Написать собственный молитвенник? Не настолько я святая, чтобы указывать другим, как молиться.

– Да почему же? – это уже был не вопрос – это был издательский заказ. Джоэл хотел, чтобы я попробовала написать сборник молитв. И не желал слушать никаких отговорок. – Хотя бы маленький сборничек, – уговаривал он.

И я сдалась. На удивление, оказалось, что молитвы – моя «вторая природа». Я писала их легко и быстро. Садилась за пишущую машинку во временно оккупированной мной сиреневой комнатке Доменики и смотрела на солнце, восходящее над горами Сангре-де-Кристо. Ведь молиться надо, повернувшись на восток? Вот я так и делала.

Прочитав несколько получившихся текстов Джоэлу по телефону, я услышала едва сдерживаемую довольную усмешку.

– Отличные молитвы!

– Думаешь?

– Уверен.

– О, ну тогда хорошо.

А потом я поняла, что могу положить эти молитвы на музыку и записать их вместе с Тимом. Получатся прекрасные композиции, казалось мне, и вскоре моя идея воплотилась в жизнь. Быстро, один за другим, из-под моего пера вышло сразу три молитвенника: «Сердечные шаги», «Благословения» и «Перерождения». Каждый мы записали в виде аудиокниги с оригинальным музыкальным сопровождением. Эта работа принесла мне глубокое удовлетворение. Пусть личная жизнь по-прежнему вызывала вопросы, зато Господь словно благословил меня для свершений в профессии.

Весь тот год Тим регулярно летал в Америку, чтобы работать со мной и Майклом Хоппе, а я то и дело наведывалась в Ирландию – увидеться с Доменикой и поучиться музыке. Там я нашла композитора, живущего недалеко от Дублина и согласившегося дать мне краткий курс гармонии. Оглядываясь в прошлое, я понимаю, что этот курс оказался всего лишь дорогой прихотью. Гармонию невозможно выучить, как билеты к экзамену, – во всяком случае, мне это точно недоступно. Я потратила тысячи долларов на то, чему начальная детская музыкальная школа могла бы научить меня за несколько месяцев, и гораздо дешевле. Что мне действительно удалось вынести из того курса – так это то, что я – легкая добыча для авантюристов всех мастей, особенно в области музыки. Благодаря неуклонному росту продаж «Пути художника» у меня появился постоянный денежный доход, а я не имела ни малейшего понятия, как мудро им распорядиться. Во всем, что касалось финансов, я была слишком импульсивной, слишком безрассудной и склонной к риску. Пока был жив отец, мне удавалось делать не так много ошибок благодаря его помощи; но вскоре после его смерти я ввязалась в опрометчивую аферу.

Таос привлекает путешественников со всего света. Это центр притяжения для людей, ищущих просветления, и я не удивилась, встретив здесь путешественников из английского Гластонбери. Особенно выделялась среди них женщина, которая просила называть ее верховной жрицей. На целую голову выше своих спутников, она носила свободные, развевающиеся одежды – и да, внешне определенно походила на «верховную жрицу». Я сообщила ей, что написала мюзикл об Авалоне.

– О, непременно дайте мне взглянуть на него. Мы могли бы поставить его у нас, в Гластонбери. Буду счастлива помочь вам с постановкой. Готова приняться за работу сразу, как только вернусь.

Помощь «верховной жрицы»! (Впрочем, она не называла бы себя так, если б не умела убеждать людей.) «Авалон» в Гластонбери! Какая заманчивая, пусть и жутко эфемерная идея! Где мы будем там жить? Как станем собирать труппу и технический персонал? «Жрица» сказала, что сможет приютить нас с Ньюлэндом, а также познакомит с талантливым режиссером, который, как она уверена, придет в восторг от нашего произведения.

– Мне нравится эта идея, – сообщил мне Ньюлэнд, узнав о перспективах «Авалона».

– Мне тоже, – в унисон ответила «верховная жрица».

– Поехал бы ты в Англию, чтобы сделать постановку? – спросила я Джона.

– Обожаю Англию. Когда мы улетаем?

– Весной.

– Весна в Англии! Боже, со мной такого не случалось уже несколько лет. Полетели!

Итак, было решено, что мы с Ньюлэндом поедем в Англию, чтобы лично воплотить «Авалон» на сцене Гластонбери. С самого начала путешествия посыпались сигналы, что лучше бы нам было потратить свое время и деньги на что-нибудь другое.

По прилете в Гэтвик нас встретил любезный, но явно слегка «под кайфом» молодой человек, который почти весь оставшийся день вез нас по извилистым дорогам в Гластонбери. Мы приехали туда на закате. Лучи уходящего солнца вспыхивали на множестве кристаллов, выставленных в витринах магазинов. Гластонбери считался центром нью-эйджа, и, как и в Таосе, здесь повсюду предлагали магические кристаллы, свечи, ладан, приглашали испытать новые методы альтернативной медицины и бог знает что еще. Ньюлэнд должен был остановиться в единственном приличном отеле города, а меня ждала комната в просторном доме «жрицы».

Приехав на место назначения, я обнаружила, что холодильником здесь не пользуются. Все домашнее хозяйство велось на принципах вегетарианства, и ни о каком мясе, яйцах и молочных продуктах здесь и слышать не желали. Это уже не предвещало ничего хорошего. Моя «роскошная» комната, слава богу, оказалась достаточно большой, но прямо под ней располагалась другая, где жил молодой монах. Каждое утро в пять часов он поднимался, чтобы петь псалмы и медитировать, – а поскольку сон у меня очень чуткий, это значило, что я тоже просыпалась в пять утра. К этой строгой «духовной» атмосфере прибавлялся еще вездесущий кувшин с некой жидкостью – позже я узнала, что это было вино с гашишем, основной продукт питания здешних обитателей. После стольких лет чистоты и трезвости необходимость жить среди людей, которые в лучшем случае слегка пьяны, а в худшем – вдрызг обдолбаны, оказалась для меня шоком.

На другом конце города почти двухметровый Ньюлэнд пытался уместить свое тело в комнате размером с просторный шкаф. Кровать была ему почти по росту – если смириться с тем, что ноги будут висеть в воздухе. Единственное окно в номере выходило на крытую автостоянку. Но за первую неделю нашего пребывания в городе Ньюлэнд ни словом не обмолвился об условиях, в которых ему приходится жить, – он был уверен, что не сможет удержаться от грубости. Как позже Джон со мной делился, он «видал места и похуже».

Дома, в Таосе, мы привыкли довольно вольно обращаться со временем, хотя на работу Ньюлэнда такое отношение не распространялось. У себя в театре он был царь и бог, и вся труппа и техперсонал проявляли к нему уважение, пунктуально соблюдая расписание. В Гластонбери было не так. Встречи там планировались только затем, чтобы мы прождали несколько часов, пока терпение не лопнет. Вскоре стало ясно, что здесь живут по «времени Гластонбери», отказавшись от нормальных часов. Также тут отказались от стандартов отбора исполнителей. «Авалон» предполагал небольшую, но техничную и талантливую труппу. Нам же приходилось прослушивать одного укурка за другим. Наконец нам так надоел запах марихуаны, что Ньюлэнд не выдержал. Нет, он не был ханжой – его молодость не обошлась без экспериментов с ЛСД, – но считал, что наркотикам нечего делать на сцене.

– Давай уедем, – предложил он как-то, пока мы морозили себе пятки, дожидаясь очередного «гения» на прослушивание. С приезда в город прошло две недели.

– Ты имеешь в виду совсем? – уточнила я. Это была одна из лучших идей, услышанных мной за всю жизнь.

– Да. Давай смоемся отсюда. Спектакль все равно толком не получится, так хотя бы выйдем из этой истории с минимальными потерями.

– Я только за.

Примерно так мы и решили вернуться в Америку. «Верховная жрица» расстроилась, но явно не удивилась, узнав, что мы уезжаем.

– Дело в нашем вине, да? – спросила она.

– Можно и так сказать, – ответил Ньюлэнд.

И снова петляет извилистая дорога – мы едем в Гэтвик. На этот раз нас ждет Hilton при аэропорте: пришлось заплатить непомерные цены, зато переночуем в нормальных номерах с видом на парковку отеля. Вселившись, мы спустились на ужин в ресторан и, к своему удивлению, обнаружили, что он специализируется на мексиканской кухне. Где-то между гуакамоле и кесадильями Ньюлэнд вдруг поразил меня, произнеся:

– Да какого черта, в самом деле! Мы же можем поставить спектакль и в Таосе.

– В Таосе? – Мне не хотелось сдаваться сразу. Спектакль в Таосе – какое разочарование после романтической идеи с Гластонбери!

– Да. Арендуем зрительный зал общины и за несколько недель все отрепетируем. По крайней мере, получим четкое представление, с чем в реальности имеем дело. Что скажешь? Ты не против?

Мой мозг перебирал варианты. Продюсеры, вероятно, не обратят внимания на спектакль, если он будет поставлен в Таосе, – ну так и в Гластонбери они бы его не увидели. Тем не менее его увидят жители – а это уже какой-никакой, но старт. Постановка в Таосе будет своего рода «пробой пера», она вскроет все возможные недочеты – и хорошо, что рулить всем будет Ньюлэнд, а не кто-то еще. Конечно, большим продвижением это не назвать – но все-таки шаг, шаг вперед, а это лучше, чем ничего.

– Я не против, – ответила я.

Устроившись в кресле самолета, несущего меня обратно в Америку, я практически слышала, как отец ругает меня в горних высях, где обреталась теперь его душа: «Шикарный способ промотать пятнадцать тысяч долларов!» – и решила, что отныне буду внимательнее относиться к деньгам, и не только к ним. По-прежнему обдумывая собственную глупость – поездку в Гластонбери, – я одновременно уже начинала радоваться открывшейся перспективе. Если мы поставим спектакль в Таосе, Доменика сможет сыграть юную волшебницу – а эту роль я и писала с мыслями о дочери.

– Мне кажется, я сам должен предложить ей роль, – поправил Ньюлэнд, выслушав меня. – Режиссер-постановщик – я, и важно, чтобы предложение исходило от меня, а не от мамочки.

Приехав в Таос, он позвонил Доменике и спросил, интересно ли ей будет поучаствовать в мюзикле во время летних каникул.

– Я перезвоню вам по этому поводу, – холодно отозвалась Доменика. Я гордилась ее профессионализмом, но беспокоилась, что дочь откажется от роли.

Ньюлэнд занялся вопросами аренды зала и поиском художника-постановщика, дизайнера по костюмам и звукорежиссера. С нашего возвращения не прошло и недели, а у него уже была собрана команда, и Джон объявил, что готов к прослушиваниям. Нам нужны были пожилая фея и старик-волшебник. Ньюлэнд уже нашел молодого актера, подходящего, по его мнению, на роль юного волшебника, но тот, как и Доменика, попросил времени на раздумья. Я нервничала все больше и больше. Без талантливых исполнителей ролей молодых героев просто нет смысла ставить спектакль, казалось мне.

– Они согласятся, – успокаивал меня Ньюлэнд. – Просто детишки ведут себя как настоящие актеры.

И разумеется, Доменика позвонила ему, сообщила, что принимает предложение. Теперь ей требовалось уделить время физической подготовке, так как роль юной волшебницы предполагала полупрозрачный костюм, оголенный живот, тонкость и изящество фигуры.

Вернувшись из Англии, я вновь стала раз в неделю ездить в Санта-Фе к доктору Джонсу. Он теперь был совершенно убежден, что изначально мне поставили в Лондоне неверный диагноз и что у меня нет никакого маниакально-депрессивного психоза. Заболевание диагностировали, в основном опираясь на семейный анамнез, но, понаблюдав за мной, Джонс убедился, что все не так. Ведь со мной больше не случалось маниакальных приступов.

– Хочу, чтобы вы просто забыли об этом диагнозе, – сказал он мне. – Сделали вид, будто никогда вообще о нем не слышали. Маниакально-депрессивный психоз не имеет никакого отношения ни к вам, ни к вашей психике. «Депакот» я отменяю и пропишу вам очень маленькую дозу «Навана».

Я с большим облегчением переключилась на менее сильное лекарство, к тому же в маленькой дозировке. Мне все еще трудно было смириться с тем, что я принимаю таблетки. Приходилось постоянно напоминать себе: лекарства не означают срыва, я принимаю их не ради кайфа. Все время убеждала себя, что на самом деле они мне помогают. К тому же теперь, с запуском спектакля, мне хотелось мыслить трезво, чтобы понять, что у меня действительно есть, а чего нет. Приятное предвкушение премьеры смешивалось со страхом. Пусть Таос и маленький город, но всевозможных критиков тут пруд пруди. Мы с Ньюлэндом оба считались серьезными профессионалами и не знали, стоит ли рассчитывать на снисхождение. Для Доменики роль волшебницы тоже стала вызовом. Конечно, она любила петь, но никогда не воспринимала себя как певицу, а роль предполагала, что она должна петь очень хорошо. Звукорежиссер, Беа Мактай, перфекционистка до мозга костей, взяла ее под свое крылышко, и вскоре, разрываясь между тренировками и уроками вокала, бедная Доменика стала работать едва ли не больше, чем во время учебы в колледже.

Из-за того, что я переоборудовала ее спальню под свой кабинет, Доменике досталась большая комната-студия в задней части дома. Окна в ней были с цельными стеклами, без переплета, чтобы пропускать внутрь как можно больше света – это хорошо для занятий живописью, – и как раз через одно из этих больших окон Доменика однажды вечером увидела бродягу, подсматривающего за ней, когда она переодевалась ко сну.

– Мама! Помоги! – завизжала дочь таким голосом, словно лицом к лицу столкнулась с чудовищем.

Я кинулась к ней через весь дом. Собаки тоже устроили шум, бросаясь на окна и взволнованно лая.

– Там кто-то был, и он подсматривал за мной, мам!

Я выскочила на улицу, но незваного гостя уже и след простыл. Доменика описала человека среднего роста и телосложения, одетого в теплую куртку с капюшоном. От пережитого у нее зуб на зуб не попадал. Мы вызвали полицию, и вскоре в доме появились два молодых офицера. Они осмотрели дом, особенно – большие окна, и предупредили, что мы, две привлекательные женщины, – легкая добыча для вуайериста. Похоже, что под нашими окнами ошивался именно любитель подглядывать. К ним уже поступали похожие жалобы от симпатичной девушки, жившей по соседству. Лучше держаться подальше от окон, посоветовали нам, – но в таком доме, как у нас, это совершенно нереальная задача.

– Пойдем спать ко мне, – предложила я дочери, когда полиция наконец уехала. Позвав всех собак, мы устроились у меня в спальне. Хорошо, что на моей кровати места хватило бы и троим. Псы свернулись калачиками у нас в ногах и за всю ночь не издали ни звука.

Утром я решила разузнать все, что смогу. И то, что услышала, напугало меня до смерти. По окрестностям бродил преступник. Особенно ему нравилось наблюдать за молодыми девушками, ровесницами Доменики. Полицию уже завалили жалобами, но вместо того чтобы затаиться или напугаться поднявшейся шумихи, бродяга день ото дня становился все наглее. Оказывается, наша молодая соседка, вернувшись домой обнаружила, что замок взломан, а в ящике с нижним бельем явно кто-то рылся.

У многих в Таосе было оружие. Мой друг Кроуфорд Толл держал целый арсенал. У меня же даже пистолета не было, да и не хотела я его иметь – казалось, что собак вполне достаточно. Значит, нам нужна еще одна, настоящая сторожевая собака, а не домашний любимец. Заехав в город, я увидела вывеску с рекламой ротвейлеров. Мне повезло – у них оставалась еще одна молоденькая сука, очень красивая, с гладкой шерстью и жутко грозным видом. Я сразу же ее купила, заплатив довольно значительную сумму, и посадила в машину – отвезти домой. Впоследствии оказалось, что этот поступок был ошибкой, хотя и продиктованной любовью. До тренированного охранника щеночку было ой как далеко!

– Ой, какая она леди! – воскликнула Доменика, когда щенок замер, завидев других, взрослых собак.

– Так тому и быть. Назовем ее Леди, – отозвалась я.

Так Леди присоединилась к нашему и без того большому домашнему зверинцу. Днем Доменика уходила на репетицию, я а до дрожи переживала за нее – даже среди бела дня, когда я устраивалась за столом, чтобы продолжать новую книгу о творчестве – «Право писать».

Как и в случае с молитвенниками, эта книга стала детищем беседы с Джоэлом Фотиносом. Более спокойный и сдержанный, чем Джон, Марк, Мартин, Тим или Джереми – все мои «музы», – Джоэл вдохновлял меня едва ли не сильнее. Вновь я начала книгу, которую он буквально соблазнил меня написать. И я писала ее – долгими днями, пока Доменика репетировала. По ночам мы спали все вместе, включая собак, и вскакивали от малейшего шума. Мы обе переутомились, работа отнимала у нас последние силы, мы нервничали из-за премьеры – и не только из-за нее.

На неделе, когда должен был состояться спектакль, местная газета The Taos News опубликовала подробный рассказ о Ньюлэнде и всей труппе мюзикла. На первой странице поместили фотографии Доменики и Аррона Шивера, играющих роли юной феи и молодого волшебника. Вообще для Таоса новый, никем еще не виденный мюзикл был чем-то из ряда вон; тут если и играли музыкальные спектакли, так что-нибудь старое на новый лад, вроде «Скрипач на крыше» и «Иисус Христос – суперзвезда». Афиши, развешанные по городу, возвещали: «Мировая премьера!» И пусть в масштабах мира это была весьма скромная премьера, я все равно жутко переживала.

В вечер премьеры я сидела за кулисами, чувствуя, как неуверенно и неслаженно звучит музыка, как она торопится там, где надо играть медленно, и замедляется там, где надо ускоряться. И отделить ее от самого спектакля, ради которого и были написаны мелодии, не получалось – песни то взлетали под небеса, то напрягались и глохли. Несмотря на все таланты Ньюлэнда, на сцене играли непрофессионалы, оттого и результат выходил неровным. Там, за кулисами, я старалась принять все как есть, но меня все равно кидало от блаженства к отчаянию. И отчаяния было больше.

Когда мюзикл закончился, меня вызвали на авторский поклон. Выйдя на сцену поприветствовать зрителей, я краем глаза выхватила из толпы красивую молодую женщину с короткими светлыми взлохмаченными волосами. Она яростно аплодировала, также как и люди вокруг нее. Это не жительница Таоса – иначе я бы ее узнала, – и мне невольно захотелось узнать, откуда она. Чуть позже девушка подошла ко мне, представилась, и я все поняла.

– Я Эмма Лайвли, – сказала она. – Учусь в Таосской школе музыки.

Упомянутая ей маленькая летняя музыкальная школа считалась престижным учебным заведением и располагалась в Таос Ски Вэлли. Эмма познакомила меня со своими друзьями – скрипачами и альтистами. Юные музыканты испытывали большое, даже чересчур большое уважение к композиторам и потому буквально осыпали меня комплиментами. С одной стороны, мне были приятны их восторги; с другой стороны, в глубине сердца я по-прежнему ощущала уныние и недовольство. Музыка не прозвучала так, как надо. Я знала, как она должна звучать, – ибо, когда писала пьесу, воображение проигрывало ее мне в идеальном исполнении. На спектакле музыка откровенно хромала, фальшивила – и на недостатках я и сосредоточилась. По крайней мере, теперь стало ясно, что «Авалон» нуждается в новой аранжировке. То, что сделал Томми Эйр, пригодно к употреблению – но не более того. И где же мне теперь найти нового аранжировщика?

В таосскую долину пришел август, а с ним – и первые намеки на приближающуюся осень. Осины понемногу окрашивали склоны гор в золото. Долину усеяли яркие вспышки диких астр. Дни стояли настолько же прекрасные, насколько ужасны были ночи.

Вуайерист совсем осмелел. Марк, узнав о наших проблемах, настоял, чтобы мы установили электронную сигнализацию – но даже с нею мы с Доменикой не чувствовали себя в безопасности. Друзья предупредили, что видели, как незнакомый мужчина в толстовке с капюшоном прикармливает наших собак. Однажды, вернувшись домой из города, я обнаружила, что из всех уличных светильников выкручены лампочки. Доменику мучил ужас; мне было немногим легче. Каждую ночь мы засыпали в моей спальне, а вся стая собак укладывалась на полу вокруг кровати. Почти каждый день приходили новости об очередных появлениях преступника. Одна из соседок нашла следы чужих ботинок под окном своей спальни. Нет, ни о какой безопасности не могло быть и речи.

Доменика собиралась уезжать обратно в Коннектикут – ей предстояло еще год учиться в Уэслианском университете. На мой взгляд, она возвращалась туда сильно ослабленной и похудевшей; я опасалась, что может случиться рецидив мононуклеоза. Доменика рассказала о моей тревоге своему психотерапевту, а тот, пообщавшись со мной, отправил меня к манхэттенскому психиатру. К тому времени доктор Джонс вышел на пенсию, и я скучала по нему. Без его помощи, вообще без помощи какого-либо компетентного психолога в Таосе, я чувствовала страх и одиночество. Пришлось пообщаться с манхэттенским врачом.

– Нельзя так жить, – сказал он мне. – Это ненормально – прятаться в дальней комнате и вздрагивать от каждого звука. Но даже когда все устаканится, вы не сможете больше чувствовать себя в этом доме в безопасности. Думаю, вам стоит его продать.

Радикальный совет; с другой стороны, таосская полиция похоже ничего не делала, чтобы поймать возмутителя спокойствия. Появлялось все больше слухов и рассказов, как он проник к кому-то в дом. Преступник – а теперь, может, и его подражатели – наглел день ото дня. Я поговорила с пожилый полицейским, давно вышедшим на пенсию, и тот поделился своими опасениями. Ему не нравилось, что незнакомец позволяет себе все более опасные вещи; коп считал, что вуайеризм этого человека – лишь начало, за которым последует реальное сексуальное насилие.

– Хотите, научу вас стрелять из пистолета? – предложил он.

А потом какая-то женщина сообщила, что незнакомец с ножом вломился в ее дом и она едва спаслась.

Ну все, хватит!

Я улетела в Нью-Йорк, формально – ради нескольких встреч с издателями, и поселилась на Манхэттене, в любимом отеле Olcott, где жила и раньше, когда Мартин снимал «Таксиста». Как тогда, так и теперь Olcott – это, отель, объединенный с доходным домом. Прожив несколько дней в своем номере, я, «на всякий случай», спросила, есть ли у них свободные квартиры, и попросила посмотреть их. За цену, которую я могла себе позволить, предлагали угловую двухкомнатную квартирку – светлую, солнечную и безопасную. Я сразу же арендовала ее, сказав себе: здорово, что Доменике будет где приклонить голову на Манхэттене, так как она, конечно же, переедет сюда после окончания университета, и ей понадобится какое-никакое жилье. Нет, я не воспринимала это как собственный переезд в Нью-Йорк. Я предпочитала думать, что аренда квартиры – просто помощь дочери, но первая же ночь, проведенная тут, дала понять, что я помогаю и себе тоже.

Квартира в Olcott располагалась на одиннадцатом этаже – этакое маленькое птичье гнездышко, взирающее с высоты на город. Несмотря на постоянные вопли сирен и гул города, спала я крепко. Доктор не ошибался, когда говорил, что в Таосе мои бедные нервы просто были перегружены страхом и волнениями. И пусть я все еще романтически воспринимала Таос как приют или убежище, на самом деле теперь он давил на меня. Я выкрасила свою нью-йоркскую квартиру в солнечный, «таосский» желтый – почти в цвет диких астр. Купила уютную викторианскую мебель и начала писать. Поставила стол перед большим окном и ежедневно проводила за ним несколько часов – точь-в-точь как в Таосе.

Больше всего мне нравилось, когда Доменика рядом, и, как я и надеялась, дочь стала часто приезжать в город и заглядывать ко мне. Писательство интересовало ее не меньше, чем актерское мастерство, поэтому Доменика записалась на курсы драматургии к Тине Хоу, прославленному автору «Росписи церквей». Вскоре ее «набеги» на Манхэттен стали постоянной частью моей жизни. В Уэслианском университете дочь снимала короткометражные фильмы, и сцены, снятые на Манхэттене, нравились ей своей живостью и естественностью. На мой взгляд, Доменике суждено было стать успешной сразу в нескольких областях – писатель, актер, режиссер. Да, яблоко не падает далеко от семейной яблони.

Когда меня охватывало сожаление о покинутом Таосе, я начинала подсчитывать все выгоды жизни в Нью-Йорке. Театры, кино, концерты, балет, опера. Очарование Центрального парка. Стильный профиль города. Волнение Таймс-сквер. Обаяние Виллидж. Можно покупать свежие цветы в корейской лавочке на углу, причем не только обычные тюльпаны, розы да нарциссы, но и мои любимые экзотические орхидеи и пушистые веточки вербы. Да, Нью-Йорк есть за что любить. А еще я хотела быть рядом с Доменикой, вернуть ей чувство защищенности, ускользнувшее этим летом в Таосе.

Вначале дочь приезжала лишь на выходные, а потом стала появлялась на Манхэттене уже в середине недели, привлеченная бурлящей жизнью и энергией большого города. Она приезжала сюда, чтобы сходить на спектакль, в кино или просто навестить меня и отца. Я обожала, когда Доменика останавливалась у меня. Вновь почувствовала себя хорошей матерью, помогая дочери подготовиться к будущему.

День писателя строится на ритуалах. Каждое утро я вставала и от руки писала утренние страницы. Затем шла к рабочему столу, садилась за пишущую машинку и работала несколько часов кряду, до обеда. Обед был поводом для выхода в большой мир. Мне нравились кафе City Grill и кофейня Timothy. Заправившись ледяным капучино и – изредка – гамбургером, я возвращалась наверх, в квартиру, говоря себе, что сегодня хорошо поработала, и надеясь, что работа защитит меня от одиночества.

Но каждый день, ровно в четыре, меня накрывало одиночество – резко, словно упавший уровень сахара в крови. Что я делаю на Манхэттене? Почему я не дома, в Таосе? Какая вожжа попала мне под хвост, что я решила продать там свой коттедж? Cлавно, конечно, что можно спокойно спать и не вскакивать от малейшего шороха, но ведь вуайериста рано или поздно поймают? Может, я на Манхэттене не навсегда, а «до поры до времени»?

Итак – до поры до времени – я продолжала писать. Работа над «Правом писать» продолжалась, и казалось, что сам город поддается соблазну, ведется на мою авантюру с новой книгой. Я писала о сверкающих чистотой кафе. О концертах группы U2. Обо всем подряд, что попадалось мне на пути. И в то же время я старалась не слишком скучать по временам года, которые сменяли сейчас друг друга там, в Нью-Мексико. Но это было сложно: тоска по родным местам вызывала в душе несильную, но постоянную боль. Тело впало в траур, словно потерявшее возлюбленного. А для меня Таос и был возлюбленным – местом, пронизанным романтикой, а не просто точкой на карте. Он захватил мое воображение целиком и полностью – любовь к этому городу уже стоила мне брака с Марком, и казалось странным, что я смогла бы добровольно с ним расстаться. «Просто продолжай писать», – убеждала я себя – и сражалась с тоской и одиночеством, создавая все новые и новые страницы будущей книги.

В поисках того, за что можно было бы ухватиться, – и сама пытаясь оставаться опорой для дочери, – я съездила в Коннектикут, на выпускной к Доменике. Вела его Опра Уинфри. Она говорила о том, как трудно быть публичным человеком, всегда оставаться в движении. Поначалу мне казалось, что ее слова не имеют никакого отношения к выпускному Доменики, но чуть позже я вникла в их смысл и грустно согласилась. Лишенная корней, беспокойная, нервная, я слишком много раз заставляла себя «оставаться в движении», несмотря на то, что при этом рвались связи с обожаемыми мной людьми – связи, которых мне сейчас ой как не хватало. Я знала, что мой друг по колледжу Жерар, так выручивший нас в Лондоне, приехал к Доменике из Нью-Йорка, на вручение диплома, и весь день искала его среди толп родителей. Тщетно. Мы так и не нашли друг друга, и эта связь с ним, которая могла восстановиться, но так и осталась оборванной, показалась мне важным символом. Это означало, что я слишком тороплюсь жить. Расстроившись, я все-таки нашла в себе силы поздравить Доменику, поцеловала ее и улетела обратно в Нью-Йорк.

Там, как-то выйдя из дому пообедать одним ясным прохладным днем, я буквально столкнулась с Эммой Лайвли, молоденькой блондинкой, с которой познакомилась на премьере «Авалона». Несмотря на нежаркую погоду, девушка была одета в шорты и футболку и выглядела еще изящней и моложе, чем прежде, – прямо не житель Манхэттена, а альпинистка, все время дышащая свежим воздухом.

– Как вы, Джулия? – спросила она. – Как дела с музыкой? Все ли хорошо с «Авалоном»?

Эмма этого, конечно, не знала, но более болезненных для меня вопросов невозможно было придумать. Судьба «Авалона» приводила меня в отчаяние. Сама музыка приводила меня в отчаяние. И «Авалон», и «Магеллан» были отложены «до лучших времен», и эти времена не спешили наступать. Так что, когда прозвучал вопрос о музыке, ощущение было такое, словно меня легонько ударили в едва начавшую затягиваться рану. Я попыталась спустить все на тормозах.

– Я в порядке. Много пишу. Работаю над новой книгой, она мне ужасно нравится и отнимает все мое время и внимание. На музыку сейчас сил почти не остается… – я запнулась, понимая, что не смогу договорить.

– Это очень плохо, – как ни в чем не бывало отозвалась Эмма. – Мне очень понравились ваши песни. Будет обидно, если они просто… – она замолкла, боясь показаться бестактной. По выражению моего лица девушка поняла, что разговор не очень мне приятен. Может, она подумала, мне не нравится, что меня узнали и остановили на улице? Ведь зачем-то же я переехала в Нью-Йорк, разве не так?

Встречи с Эммой, ее веселые приветствия и расспросы о моей музыке стали ежедневными. Я сталкивалась с девушкой, заходя в Timothy за кофе. Я видела, как она покупает бургер в City Grill. Гуляя по Центральному парку и любуясь цветущими деревьями, я вновь встречала ее. И Эмма неизменно спрашивала меня о музыке. Эта девушка стала голосом моей творческой совести.

– Где ты живешь? – наконец не выдержала я. Она дала мне адрес – на Семьдесят третьей улице, – и, прикинув, я поняла, что ее дом находится прямо у меня под окнами. Урони я горшок с цветком, он бы приземлился прямо на ее крышу. Начиная с этого момента я стала даже с замиранием сердца ждать наших случайных встреч с Эммой. Ведь это было неплохо – знать в Нью-Йорке кого-то, кто так оптимистично и с воодушевлением относится к моему творчеству.

По-прежнему лелея идею, что на самом деле живу в Таосе, а Манхэттен – временное пристанище, я не стала отказываться от таосского почтового адреса и наняла девушку по имени Эрин Гринберг, чтобы она заведовала там всеми моими делами. Однажды, когда я по обыкновению позвонила домой, Эрин заявила: она считает, мне нужно взглянуть правде в глаза. Я живу в Нью-Йорке. И помощник мне нужен тоже в Нью-Йорке. И дела мне нужно вести в Нью-Йорке, а не в Нью-Мексико.

– Не поймите меня неправильно, мне очень нравится с вами работать, – добавила она. – Но я в самом деле считаю, что вам нужно меня уволить.

Слова Эрин все еще звучали в моей голове, когда, решив сделать перерыв, я спустилась в Timothy за обычным своим ледяным капучино и снова столкнулась с Эммой Лайвли. Мы поздоровались как старые друзья.

– Ну как вы? Как музыка? – Эмму интересовало все то же. Мой ответ был неожиданен:

– Ты не против пообедать вместе?

– Была бы рада, – ответила девушка, и мы, пройдя еще метров двадцать, зашли в City Grill. Стив, менеджер, усадил нас за столик на двоих у окна.

– Где вы работаете? – я продолжила расспросы.

– Через неделю у меня заканчиваются занятия с преподавателем по скрипке. И тогда мне понадобится работа, – ответила Эмма.

– Как насчет того, чтобы поработать на меня? Мне нужен литературный ассистент, и надо будет помочь с двумя мюзиклами.

– Звучит заманчиво.

Вот так просто мы решили, что Эмма начнет работать со мной. В то время я думала, что нанимаю просто помощницу, еще не догадываясь, насколько ценным и значимым сотрудником она окажется. Не помню, спрашивала ли я ее о мюзиклах, хотя Эмма клянется, что спрашивала и именно из-за них она согласилась на мое предложение.

С самого начала Эмма, кажется, стала притягивать к нам удачу. Почти сразу после того, как она приступила к работе, раздался телефонный звонок. Это была Сьюзан Шульман – с хорошими новостями. Мой роман об Эллиоте Мэйо, законченный еще пять лет назад, наконец-то купили – а значит, он скоро будет напечатан! Книга приглянулась маленькому, но очень профессиональному издательству Carroll & Graf. Редактор Кент Кэррол связался со мной по телефону – и сразу же мне понравился. Тем не менее впоследствии оказалось, что я стала для него худшим примером «автора с заморочками».

«Темная комната» не называлась бы так, не будь она настолько мрачной. Речь в ней шла о растлении детей и ужасающих убийствах. Совсем не то, чего ожидали от меня мои нынешние поклонники. Эта книга была скорее в духе той, прежней меня, которая писала для журнала Rolling Stone и сериала «Полиция Майами: Отдел нравов». Примут ли книгу, невзирая на мрачность? Вот о чем я волновалась. Или она заранее обречена на провал, потому что меня все воспринимают как гуру развития творческих способностей? Я боялась даже задавать свои вопросы, не то что слышать ответы на них.

Хорошо помню долгие дни, которые потратила на «Темную комнату», – сначала в Таосе, потом в Чикаго. События, описанные в книге, не имели ничего общего с моей жизнью, в основу романа легли записки моего друга по колледжу Трея Монга. Умирая от СПИДа, он прислал мне письмо с короткими набросками, рассказывающими о его сексуальном прошлом. «Вдруг сможешь что-нибудь из этого сваять, – добавил Трей к письму. – Мне не удалось». Заметки рассказывали о преступном подполье и сексуальной эксплуатации, запретном мире, погрязшем в порнографии и садомазохизме. Эта реальность на тысячи световых лет отстояла от духовных принципов из «Пути художника» или полного надежд мира, возникающего на страницах последних моих «молитвенников». Но все-таки я чувствовала себя призванной написать обо всем этом – и теперь радовалась, что смогу опубликовать роман несмотря ни на что. Заодно, как автор книг о творчестве, продемонстрирую тем самым, как я сама пользуюсь теми приемами, которыми делюсь с людьми.

– Какая отвратительная книга! – поделилась со мной Эмма. Одной из ее обязанностей как раз была вычитка гранок. – Прочитала и всю ночь не смогла сомкнуть глаз! Это кошмарнее Стивена Кинга!

Воодушевившись комплиментом, я с еще большим остервенением углубилась в писательскую рутину. Финальный вариант «Права писать» наконец был готов; то и дело приходилось разбираться с провокационными вопросами Джереми Тарчера. И, как уже случалось, в процессе правки книга раздулась в объеме едва ли не вдвое. Я вновь поблагодарила Бога – за подстегивающий меня обширный интеллект этого человека. Это по его наводке я написала о Настроении, Драме, Приметчивости, Одиночестве и Свидетельствовании. По его настоянию развенчала многие мифы, связанные с творчеством писателя. И благодаря ему утверждала – надеюсь, достаточно убедительно, – что у всех нас есть «право писать». Свое-то я точно реализовала.

Выяснилось, что чем больше я пишу, тем больше мне хочется писать. А еще оказалось, что – по крайней мере для меня – творчество является мощным болеутоляющим: в те дни, когда мне было совсем невыносимо, я чаще всего садилась за пишущую машинку, и через некоторое время становилось легче. Тоска по Таосу, попытки полюбить Нью-Йорк – все это причиняло страдания.

– Такое ощущение, что Таос для тебя – наваждение какое-то, как алкоголь, – пытались предупредить меня друзья. Я предпочла их не услышать.

Пытаясь внести в свою жизнь хоть какую-то легкость и беспечность, я взялась вместе с сестрой Либби за новый проект – серию книжек-комиксов. Мы придумывали и рисовали комиксы о творчестве, комиксы о духовности, комиксы о творческом ступоре и таланте. Работать с сестрой было очень приятно – казалось, ее изобретательность не знает границ. Чем больше юмора мы вкладывали в комиксы, тем больше шутили сами – и это приносило немало облегчения. Помогало отвлечься от потерь, например, забыть о Таосе, пусть и на время.

В том году лето в Нью-Йорк пришло рано. Уже в середине мая мы с Эммой наслаждались жарой и солнцем и часто превращали рабочий день в длинную прогулку по Центральному парку. И пусть это не то же самое, что гулять по полям, заросшим полынью, красоте парка все-таки удавалось смазывать колеса моих творческих механизмов. Когда мы гуляли вдвоем, то в основном разговаривали; когда я гуляла одна, то почти все время молилась.

Молитва была все та же – «Пожалуйста, Господи, направь меня», – но не хватало слушателя, не хватало горы Таос, которая, как казалось мне на просторах Нью-Мексико, прислушивается к моим молитвам. «Пожалуйста, даруй мне спокойствие, чтобы принять то, что мне неподвластно, мужество, чтобы изменить то, что мне по силам, и мудрость, чтобы увидеть разницу», – просила я. Горизонт, в отличие от священной горы, молчал в ответ, и мне все больше и больше казалось, что манхэттенский психиатр был прав и мне действительно стоит выставить дом в Таосе на продажу. Эта мысль не давала покоя, терзала и расстраивала; я сердито отталкивала ее в сторону. Как и советовали наставники из общества трезвых алкоголиков, я изо всех сил старалась жить размеренно, день за днем. «Когда будешь готова продать таосский коттедж, ты сразу это поймешь», – сказали они мне. Пока же этого не произошло, и я сосредоточилась на спокойной рутине жизни. Каждый день замеряла эмоциональную температуру. Как я себя чувствую? Близка ли к очередному срыву, или все в порядке? Казалось, что все в порядке.

В моей квартире было две спальни, и в одной из них, оформленной в глубоких синих тонах, временно поселился Тим Уитер – на время нашей совместной рабботы над его музыкальными мемуарами. Тим приехал, лучась готовностью сразу же приступить к работе, и вскоре я поняла, что по сути пишу под диктовку, – а он разворачивает передо мной красочные события своей жизни. Он действительно много всего пережил, и дурного, и хорошего. Мать Тима мучилась психическими расстройствами, а отец исчез после развода. С ранних лет он заботился о том, чтобы было что поставить на стол; устраивал свою жизнь и жизнь матери, заключая какие-то мутные сделки с антиквариатом. С тех самых пор глаз у Тима наметан, и, устраивая себе отдых от работы, мы нередко бродили по местным комиссионкам, разглядывали и оценивали продававшиеся там вещи.

Работа с Тимом приносила мне удовольствие сопричастности, такое же, какое я испытывала, трудясь вместе с Мартином над сценариями фильмов «Таксист» и «Нью-Йорк, Нью-Йорк» или с Марком – сначала приглаживая «Рыцарей света», а потом помогая ему с «Блудным отцом». Друзья порой пеняли мне, что я слишком щедра в отношениях с мужчинами, но искренняя радость для меня всегда заключалась в служении искусству – а к мужчинам это не имело никакого отношения. Истинное удовольствие – быть для кого-то зеркалом, которому можно верить. Точно такую же роль я сыграла и для книг Сони Чокет – и этот процесс неизменно делал меня счастливой.

Кроме того, работать с Тимом было просто приятно, и я вдвойне радовалась тому, как быстро его книга возникает из небытия. «Саундтреки» – так она должна была называться, и меня по-настоящему захватили музыкальные приключения и исследования Уитера. Сам Тим, талантливый и харизматичный человек, тоже понемногу увлекал меня, и, признаюсь, мне стало немного горько, когда я узнала, что он влюбился – причем давно, сразу после нашего последнего совместного тура. Провода через Атлантику каждый день раскалялись от звонков женщины, ждавшей Тима за океаном, и я начинала чувствовать себя виноватой в том, что они сейчас не вместе. Какой бы увлекательной и приятной ни была наша работа, она не могла заменить истинной любви. Из-за долгих часов работы наедине друг с другом, у нас с Тимом уже начиналась клаустрофобия. Так что мы оба обрадовались, когда освободилась для аренды соседняя квартира и каждый вновь обрел собственное личное пространство. Я безмерно изголодалась по творчеству и буквально горела работой, печатая с утра до вечера: днем трудилась с Тимом над его книгой, а ближе к ночи переключалась на свою.

В разгар сотрудничества с Тимом позвонил Марк и сообщил, что готов приступить к новой совместной книге. Он рвался в бой, ему не терпелось начать как можно скорее.

– Можем назвать ее «Путь художника в действии», – предложил бывший муж.

Воплощая в жизнь свою мечту, он действительно потратил год на учебу в Гарварде и недавно закончил его, получив степень магистра. За это время Марк узнал кучу нового и намеревался поделиться своими знаниями и со мной, и с читателями. Впрочем, зрители шоу Опры уже познакомились с большей частью его открытий. Марк два сезона был постоянным участником программы, одним из экспертов команды Опры по исцелению Америки. Попал он туда благодаря книге об отсутстующих отцах, которая произвела впечатление на Уинфри. Вообще в умении придумывать классные идеи Марку не откажешь, и оттого он был уверен, что и «Путь художника в действии» завоюет большую армию поклонников.

Мои подруги-феминистки тут же поспешили выразить свое беспокойство. Хорошо ли я подумала, вопрошали они, прежде чем соглашаться иметь дело с бывшим мужем? Я ответила им то же, что говорила и себе самой: нам всегда хорошо работалось вместе и предложение Марка стоит того, чтобы воплотить его в жизнь. Единственное «но» – бывшему мужу не хотелось ждать, пока я закончу работать с Тимом, он считал автобиграфию Уитера напрасной тратой времени. Я не согласилась.

Если Мартин воплощал для меня все, что связано с фильмами, с их притягательностью и очарованием, то Тим – все, что связано с музыкой, ее обаянием и мелодичностью. Хотя я сама не писала музыку в тот момент, я была счастлива слышать, как Тим за стеной играет на флейте, пока я в своей комнате работаю над книгой. Марк воспринимал мои музыкальные изыскания как предательство или как ненужное дополнение к тому, что он полагал настоящей работой. Может, я потороплюсь как-нибудь? Нет, не потороплюсь.

Центральный парк летом – это шуршащий листьями изумрудный приют. С наступлением ясных дней мы с Эммой стали устраивать целые роликовые экспедиции по нему. Вскоре Тим тоже пожелал, чтобы его научили кататься, и мы стали совершать вылазки втроем, неторопливо шурша колесами мимо фонтана Бельведер или по аллее, известной как Променад поэтов. До хороших роллеров нам было далеко, но кататься мы любили. Получалось славное летнее приключение, хоть как-то компенсировавшее жизнь посреди бетонных джунглей и заставлявшее нас высовывать носы за пределы своих квартирок. К тому же работа наша была не из легких, и время от времени нужно было сбрасывать накопившееся напряжение. Не все воспоминания Тима были четкими, во многих случаях он сомневался, и тогда приходилось со всей деликатностью вытягивать их из глубин памяти. В такие моменты я чувствовала себя не столько музой, сколько акушеркой.

К августу отпуск, который Тим сам себе назначил, подошел к концу, Уитеру нужно было возвращаться в Англию, где его ждал целый список фестивалей. Планировалось, что я приеду в Лондон и мы проведем совместные классы, но я отменила поездку – ибо после нескольких лет интенсивной совместной работы стало ясно, что наши жизни расходятся в разных направлениях. Тима ждала семейная идиллия с любимой женщиной. Мне же все сильнее не давал покоя творческий зуд и стремление вновь самой писать музыку.

9

– Пора возвращаться к работе над «Авалоном», – одним солнечным сентябрьским днем заявила я не ожидавшей такого поворота Эмме. Мы начали с разбора коробок, в которые после таосской премьеры были небрежно свалены все материалы мюзикла. Открыв их одну за другой и везде найдя полный беспорядок, я вдруг разочарованно и злобно пнула ближайшую коробку, так что она полетела через всю комнату.

– Мне нужны совершенно новые аранжировки! – от отчаяния я почти кричала. – Спектакль надо переделывать целиком, от начала до конца.

Еще одна ни в чем не повинная коробка закувыркалась по комнате. В моей душе, в сердце «Авалон» сиял идеальной красотой. В реальности он все еще был далек от совершенства. Эмма замерла от удивления, пораженная моей вспышкой гнева, чувствуя, как сильно я разочарована. Я вдруг повернулась к ней и провозгласила:

– И ты этим займешься!

– Но я же никогда ничего такого не делала! Я классическая скрипачка! – запротестовала Эмма.

Я пропустила ее жалобы мимо ушей – потому что мне внезапно стало ясно, что она и есть мой новый аранжировщик.

– В таком случае мне тебя ничуточки не жаль, – ответила я. – Я все мелодии писала, не имея вообще никакого музыкального образования. У тебя за плечами – годы занятий музыкой, неужели тебя ничему не научили?

– Но… – от возмущения Эмма не могла подобрать слов.

Да кто я такая вообще? Какой-то жалкий эксперт по творчеству, и еще приказываю ей, чем заниматься?

– Никаких «но»! – С этими словами я вылетела из комнаты, захлопнула дверь и заперла ее за собой. – Можешь начинать! – крикнула через плечо.

Оказавшись запертой в одиночестве, с пианино и, казалось бы, невыполнимой задачей, которую надо было как-то решать, Эмма вдруг резко начала слышать музыку. Она наиграла мелодическую линию «Авалона» и обнаружила, что ее переполняет гармония, вызванная этими простыми звуками. Хотя Эмма никогда мне этого не говорила, она с детства мечтала писать музыку. Возможность создать аранжировки – с нуля, с чистого листа – воплощала ее мечту в жизнь. Неудивительно, что девушку охватил страх – но страх этот был совершенно особенный. Как и я когда-то, она боялась, что музыка, звучащая в голове, затихнет, исчезнет. Схватив бумагу и карандаш, Эмма торопливо принялась набрасывать партии, что слышала внутри себя. Снаружи, за дверью, я невольно прислушивалась к ее музыке и крепко обнимала саму себя, волнуясь и переживая. Для меня это звучало идеально. Несмотря на протесты Эммы, наше сотрудничество все-таки состоялось.

Лето превратилось в осень. Деревья в Центральном парке заполыхали огненным разноцветьем. Заявился Марк, да не один, а с редактором и каким-то ученым-исследователем, и поселился в квартире двумя этажами ниже меня. Мы начали создавать «Путь художника в действии», и по лестницам Olcott, вверх-вниз, стали летать глава за главой. Для Марка новая книга оказалась не из легких: слишком много у него роилось идей в голове, слишком много он желал сказать читателям. В идеале хотелось рассказать все – но книга была способна вместить лишь избранное. Я сидела у себя в квартире и строчила от руки, пытаясь угнаться за Марком и его идеями. Он хотел, чтобы я восхищалась тем, что делаю, – благо оно того стоило, – и предвидел, что благодаря этой книге у «Пути художника» появится новая, еще незнакомая с моим творчеством аудитория.

Как всегда, находиться рядом с Марком было мучительно. Между нами происходило столько правильного – и одновременно столько неправильного… Марк явно получал удовольствие от интеллектуальных искорок, что проскакивали между нами, но я была слишком «неприрученная»: слишком своевольна, слишком импульсивна, слишком непостоянна – и все эти черты моего характера вступали в дело, когда мы придавали форму нашей будущей книге. Со своей стороны, я уже привыкла писать книги в одиночку, самостоятельно, работая в нужном мне ритме, без чьего-либо вмешательства – по крайней мере пока в дело не вступал Джереми Тарчер со своими интеллектуальными напутствиями. У этой книги пока не было никакого Джереми Тарчера, не было и обширного списка замечаний, которые следовало исправлять. Вся она существовала только у Марка в голове, и многочисленные идеи смешивались и боролись там, прежде чем вылиться на страницы. Добавьте к этому сдерживаемое сексуальное влечение – и рецепт царившего между нами напряжения готов.

– Слушай, – любопытствовала я, – ну почему у тебя всегда правильные материалы оказываются в неправильном порядке? Я обнаружила: чаще всего, чтобы получить вменяемый текст из его черновиков, мне лишь нужно было пронумеровать главы и расставить их более выигрышно.

– Ну я же не писатель, как ты, – отвечал обычно Марк. – Я книгу строю, а не пишу.

– Кто бы говорил!

Тем не менее, несмотря на мои протесты, несмотря на напряжение, стресс и жаркие перепалки, книга таки «выстроилась». Марк в целом вроде как был доволен результатом. Я же была довольна, когда Марк со своими «советниками» наконец покинули Olcott и оставили меня в покое. «Я превращаюсь в старую деву», – мелькнуло в голове.

Осень повернула на зиму, и я вновь заскучала по бескрайним западным небесам над Таосом. Отрицаю очевидное? Отказываюсь признавать, что на самом деле одержима Таосом, несмотря на грозящие мне там опасность и несчастье? Правда ли, что моя тяга к этому городу сродни тяге к алкоголю? Вуайериста или вуайеристов, кто бы они ни были, до сих пор не поймали, и я всерьез стала задумываться о продаже дома. Ведь всегда можно купить другой, успокаивала я себя. И в новом доме не будет никаких воспоминаний о Марке.

«Отпусти. Двигайся дальше», – твердила я мысленно. «Отпусти, и Бог отпустит», – так советовали мне товарищи по трезвости. Наконец, набравшись мужества, я все-таки выставила таосский дом на продажу. Уже через несколько дней нашелся покупатель, который полностью меня устроил, – новыми владельцами дома стали мои друзья из Лос-Анджелеса. Я знала, что им понравится жить там, и радовалась, что дом перешел к таким счастливым хозяевам.

– Значит, теперь ты совсем поселилась в Нью-Йорке! – Доменика пищала от восторга.

– Посмотрим, – уклончиво ответила я.

Как бы ни был хорош Нью-Йорк, я скучала по лошадям и «деревне», а потому вложила деньги, полученные от продажи дома, в небольшую коневодческую ферму в сельскохозяйственной части штата Вирджиния. Это хорошее вложение средств, да и мне нужна была отдушина, куда я могла сбежать из Манхэттена. И пусть горы Блу-Ридж – не то же самое, что Таос и Сангре-де-Кристос, они все равно были прекрасны.

«Папочка, милый, пожалуйста, направь меня, – часто молилась я. – Пожалуйста, помоги мне тратить деньги с умом». Без отца и его мудрых советов мне было очень трудно принимать решения, связанные с деньгами. Я решила вкладывать их в недвижимость – так, по крайней мере, я не смогу просто так, по-глупому, их растратить. Ферма в Вирджинии стала для меня чем-то вроде сберегательного счета в банке. Пусть там негде было разгуляться воображению, зато деньги оставались в целости и сохранности, как в сейфе.

Мои эмоции тоже словно были отправлены на хранение в сейф – так я это ощущала. Благополучно одинокая, я с головой ушла в работу, отдавая ей все силы. Тут почти одновременно вышли из печати «Право писать» и «Темная комната», и я вдруг осознала, что живу в воплотившейся мечте детства: я писатель, нью-йоркский писатель. В лимузине, по дороге на автограф-сессию «Темной комнаты», я думала: «Наверное, лучше уже ничего и быть не может». Я радовалась тому, сколько народа пришло на презентацию, и наслаждалась прекрасными рецензиями на свою книгу – за исключением отзыва одного слюнтяя из The New York Times, которому категорически не понравился мой «юнгианский» детектив Эллиот Мэйо.

В то утро, когда я прочитала обзор в Times, мне захотелось выйти на улицы Манхэттена, обрядившись во вретище, посыпав голову пеплом, и повесив на грудь табличку: «Позор писателю». Удивительно, как один негативный отзыв может эмоционально перевесить двадцать положительных. Но потом я сказала себе: «Поздравляю, ты официально вступила в почетный клуб тех, кто выжил после разгромных рецензий в Times». Я напомнила себе, что душевная боль – неотъемлемая часть творчества; почти никому из художников не удалось избежать моральных терзаний. В голове всплыли воспоминания, как Мартин страдал из-за отрицательных рецензий на свои фильмы. Раз он смог такое пережить, то и я смогу. В конце концов, жизнь же не ограничивается «моей блестящей карьерой», верно?

На фоне этого вопроса, постоянно звучащего в голове, в моей жизни появился Питер.

Мы познакомились благодаря общим друзьям, и наш роман начинался совершенно невинно – с обычного совместного ужина. Питер любил суши; я тоже. Чего-чего, а японских ресторанов на Манхэттене полно. Выбрав один неподалеку от моей квартиры, мы устроились за столиком, собираясь не только поесть, но и лучше узнать друг друга. Как и я, Питер был писателем, только специализировался на рекламных текстах и комедиях. Просто невозможно было устоять перед его очаровательным чувством юмора, по крайней мере мне. Прирожденный рассказчик, Питер сыпал забавными, ироничными, самоуничижительными историями. К тому времени, как мы добрались до десерта, я поняла, что этот человек покорил меня целиком и полностью. Когда дошли до дверей моего дома, Питер спросил:

– Ну что? Тащить мне тебя в постель? Все равно ты скажешь «да», не сейчас, так потом.

Вариант с «сейчас» мне больше нравился. У меня уже несколько лет не было мужчины, а Питер оказался одновременно веселым и пылким – очаровательное сочетание. Кажется, не было конца его рассказам о бурном прошлом – прошлом, которому нет возврата, заверил он. Мы стали встречаться несколько раз в неделю.

– У меня проблемы с финансами, – сказал мне как-то Питер за ужином. – Я просрочил выплаты по ипотеке, и все совсем не радужно. Пусть я покажусь наглым, но ты не могла бы дать мне взаймы немного денег?

И он озвучил симпатичную такую сумму. Я понимала, что Питер вполне сможет ее вернуть, а я, если уж до этого дойдет, могу себе позволить ее потерять. Я одолжила Питеру нужную сумму – потому что благодаря ему я смеялась, потому что мне нравилось быть с ним и потому что без папиных подсказок развести меня было очень легко. Недавно нанятые мной для ведения всех финансовых дел бухгалтеры от такого поступка впали в ступор. Как и Эмма.

– Что ты сделала? – воскликнула она.

Помощница считала Питера скользким типом, и ее сомнения теперь получили наглядное подтверждение.

– Просто у него временные трудности с деньгами.

– Ну да, конечно. И когда он обещал вернуть долг?

– Скоро.

Теперь, когда Питер был мне должен, он внезапно изменился, стал капризным. Его шутки больше не смешили меня. Он вел себя так, словно я – злобная акула-кредитор, преследующая его по пятам, и мне не нравился такой поворот событий. Сам Питер мне тоже разонравился. Надо, решила я, отдалиться друг от друга – и предложила Эмме съездить со мной в Таос, «очистить мою эмоциональную палитру».

– Мне нужно отдохнуть, – объяснила я.

Таос был прекрасен, намного прекраснее, чем я помнила. Вершины гор еще покрывал снег, и весенние ночи были прохладны, зато дни – наполнены теплом и ароматами. Мы с Эммой остановились в моем любимом El Pueblo и каждый день подолгу гуляли, направляясь к западу от города, по шоссе Вальверде, с обеих сторон которого тянулись луга, а в одном месте дорога вплотную подходила к маленькому красивому кладбищу. На шоссе Вальверде жил мой друг Ларри Лонерган. Услышав, что я скучаю по своему ранчо, он предложил мне просмотреть объявления о сдаче домов внаем. Так мы с Эммой нашли очаровательный особнячок, тоже на Вальверде, в нескольких минутах пешком от дома Ларри и совсем недалеко от города.

– Это уж точно лучше, чем тратить деньги на Питера, – сказала я Эмме, когда мы оплачивали аренду.

Мы с Питером пока еще общались по телефону, но последний разговор не задался. Он признался, что вновь подсел на кокаин, и спросил, не могу ли я еще раз одолжить ему денег. На этот раз я отказалась.

– Я не буду тратить их на наркоту, если тебя это волнует.

– Нет, Питер. Обжегшись на молоке, дуют на воду.

– О, только не начинай.

Из-за того, что отношения с Питером испортились, мне совершенно не хотелось возвращаться на Манхэттен. Таос все еще разговаривал со мной всей своей неземной красотой. Я обожала дневные прогулки, мне нравилось, что до Ларри и других друзей рукой подать. «Большой город – не для меня», – наконец сказала я себе и Питеру, когда в очередной – последний – раз позвонила ему.

– Я не вернусь.

– То есть ты просто сбежала?

– Я просто сбежала.

И я действительно «просто сбежала». Официально мой отпуск еще не закончился, но желания возвращаться в Нью-Йорк оставалось все меньше. Еще на Манхэттене мне довелось поговорить по телефону с Джоном Ньюлэндом. Он окончательно разочаровался в Таосе, и они с Аретой вернулись в Лос-Анджелес. Теперь Джон зазывал меня туда же, предлагал вместе с ним заниматься театральными постановками. «Получится здорово», – обещал он, имея в виду в первую очередь мою пьесу про алкоголиков «Четыре розы». Ньюлэнд считал, что сможет подобрать хороший актерский состав, и, если нам хотя бы чуть-чуть повезет, рецензии в Variety и The Hollywood Reporter, считай, обеспечены. А кто знает, куда может завести парочка хороших отзывов на новый спектакль?

Искуситель, гамельнский крысолов – вот кем стал для меня Джон Ньюлэнд. Работая с ним я могла бы жить в прежнем уютном лофте в Венис-Бич. Еще более заманчиво выглядело обещание отличной роли для Доменики – а как раз в это время дочь решила серьезно строить карьеру актрисы. Ей бы не помешали связи в Лос-Анджелесе. Мне же всегда шло на пользу общение с «сообществом трезвенников» города, который мои «товарищи по несчастью» в шутку зовут «меккой бывших алкоголиков». Да, решено, еду в Лос-Анджелес.

Но прежде чем присоединиться к Ньюлэнду в Лос-Анджелесе, следовало завершить преподавательскую работу в Таосе – занятия должны были продлиться еще месяц. Почти весь этот учебный год я читала лекции и вела семинары не с Тимом, а с Нэйвом, и мы с ним запланировали под конец весны особый творческий лагерь, который и предстояло провести.

Креативным наставником на этот раз вызвался быть Макс Шоуолтер. Несмотря на свои восемьдесят два, он прилетал из Коннектикута, чтобы поделиться со студентами своим опытом, силой и надеждой на лучшее будущее. Мои занятия обычно проходили утром, а остальную часть дня занимали всевозможные мастер-классы и семинары, и многие мои таосские друзья в них участвовали. Дори Винелла выступала в роли официального руководителя-распорядителя. Выходы «на натуру» проводил художник из студии Пола Паскареллы, практикумы по прикладному творчеству – дизайнер Джо Дин Типтон, игре на ударных учил Розарио Карелли. Нэйв преподавал декламацию, а в довершение всего Макс устраивал живой и яркий концерт. Кроме того, предполагалось, что Ларри Лонерган с Рондой Флеминг буду проводить духовные чтения, а Шамбу Вон собирался устраивать музыкальные вечера.

Вообще Таос сам по себе представлялся идеальным местом для обучения. Студенты не могли не влюбиться в его красоту, и многие, разъезжаясь, увозили с собой образцы искусства американского юго-запада. Поклонники индейского творчества могли изучать его непосредственно в резервации, а местные рестораны предлагали неплохие блюда мексиканской кухни. Мой маленький арендованный коттеджик на Вальверде отлично справлялся с ролью административного здания нашего творческого лагеря – и я не могла относиться к нему иначе, как к уютному безопасному гнездышку. Прежнее ранчо и таинственный вуайерист уже казались давними воспоминаниями – но тут объявился грабитель.

Вернувшись после занятий, мы обнаружили, что наш новый маленький дом ограбили. Сумка и кошелек Эммы пропали. Все вещи были перерыты, ящики шкафов выдвинуты, да так и брошены. Полицейские, прибывшие по вызову, огорошили нас плохими новостями. Вместо подглядываний за девушками в Таосе теперь процветали грабежи. Подозревали малолетних наркоманов.

– Здесь небезопасно, – заявила Эмма.

Я делилась с ней жуткими историями о маньяке-вуайеристе, и девушке очень не нравилось, когда вечерами иногда приходилось проходить мимо окон. Когда уехали полицейские, она неспешно обошла дом, проверяя, легко ли вообще проникнуть к нам через окна. Выводы получились неутешительными. Очаровательный внешне, дом оказался совершенно незащищенным. После ограбления, гуляя по окрестностям, мы наткнулись на выпотрошенную сумочку Эммы – ее выкинули в мусорную урну возле городской библиотеки.

– Мне это совершенно не нравится, – забеспокоилась моя помощница.

Но и без Эмминых слов я поняла, что в Таосе стало неуютно. Будто мало нам было вуайериста, которого так и не поймали, так еще и грабители теперь объявились. Полиция в лучшем случае делала вид, что работает. Чтобы избежать новых бед, я решила отказаться от аренды и уехать из Таоса, как только завершится творческий лагерь. Эмма вернулась в Нью-Йорк – заканчивать наши дела, и с упаковкой вещей и подготовкой к отъезду мне помогала Эрин Гринберг.

Гоняясь за эфемерной стабильностью, я на самом деле постоянно бежала от самой себя, не в силах остановиться, и жила будто бы везде и нигде одновременно. Пообещав Ньюлэнду, что прилечу в Калифорнию хотя бы на время, пока будет ставиться пьеса, я в результате оказалась там на исходе весны, почти летом. Квартирку я сняла на Венис-Бич, хоть и не большую, зато с балконом, где приятно было наслаждаться бризом с океана. В нескольких кварталах располагалась уютная кофейня, где собирались трезвые алкоголики, а еще ближе – побережье, прибой и синие волны Тихого океана с танцующими среди них дельфинами. Предполагалось, что здесь я наконец-то почувствую себя спокойно, но вместо этого по ночам лежала в кровати без сна, измученная головокружением. Меня словно завертело и сбило с курса. Попытки вновь воссоединиться с тем, что некогда было знакомо и дорого, ни к чему не привели – я по-прежнему не чувствовала себя как дома. Оставалось надеяться, что Ньюлэнд сможет хоть немного вернуть мне почву под ногами: ведь в основе наших отношений лежала работа, а она всегда заставляла меня собраться с силами.

Джон не скрывал радости, что я прилетела в Калифорнию. На его взгляд, Таос, при всей романтичности, оставался захолустным городком, куда незачем стремиться здоровому человеку. Лос-Анджелес же был для Ньюлэнда родным домом – вот уже сорок лет. Он знал тут все рестораны и охотно садился за руль своего «Шевроле-Блейзера», чтобы поужинать в одном из них. В квартале от моей квартиры находилось Rose Café, там-то Ньюлэнд и назначил первую после моего приезда встречу.

– Рада тебя видеть, Джон! – воскликнула я, увидев друга, все еще очень привлекательного.

– Рад, что ты рада! – полушутливо ответил он, склоняясь и приветственно чмокая меня в щеку. – Ну, так чем же мы займемся? Я тут нашел в Вествуде небольшой театрик, он идеально нам подходит. Можно было бы начать с «Четырех роз», например, – Ньюлэнд собрался с силами и пустил в ход все свои способности убеждать: – Твоя идея поработать с Розмари Вельден просто супер. Она отлично умеет подбирать актеров, а у нас шесть классных женских ролей. Точнее, пять, потому что на роль юной наркоманки мы хотели позвать Доменику. Ведь хотели же, да?

И мы приступили к делу, начав с кастинга. Верная своей репутации, Розмари Вельден предложила нам целое море талантливых актрис на главные роли. Ньюлэнд выбирал претенденток с разборчивостью гурмана на конфетной фабрике. Наблюдая, как он гоняет их на пробах, я вновь воочию убедилась, насколько сильна харизма этого человека. И это в восемьдесят два года! Одна актриса, действительно очень красивая, отвела меня в сторону и прошипела: «Я бы уломала его за минуту. Понимаете, о чем я?» Конечно, я понимала.

Без особых проблем мы набрали отличную команду. Оказалось, что репутация Ньюлэнда и мое имя притягивают людей – половина нашей труппы так или иначе была знакома с «Путем художника». Шанс поработать с нами был для них возможностью сказать «спасибо».

Доменика все-таки согласилась на роль юной наркоманки, чем очень меня обрадовала. Но одновременно это означало и кое-что еще: на ежедневных репетициях мне пришлось узнать Доменику с незнакомой стороны. Мы имели дело со злым, непокорным, переживающим взросление подростком. Ньюлэнд воспринял эти перемены как должное. Получив возможность работать с шестью высококвалифицированными, талантливыми актрисами, он почувствовал себя в своей стихии. Ньюлэнду хотелось от них яркой, эмоциональной игры, именно ее он и получал – и на премьере весь этот горючий коктейль взорвался, явив себя во всей красе. Зрители были тронуты до слез. Критики единодушно одобряли. Доменика получила несколько положительных отзывов, и ее сразу же стали звать в другие постановки. Я гордилась, что помогла дочери сделать рывок в карьере. Может, все-таки именно Лос-Анджелес нам подходит?

Еще больше, чем хвалебные рецензии, меня радовало, что давние друзья вроде Джулианны МакКарти и Эда Таула наконец увидели мою по-настоящему серьезную работу. Долгие годы, куда бы нас ни заносило, они поддерживали меня во всем, а теперь мы вновь собрались вместе. До чего же приятно было наблюдать за выражениями их лиц, когда они следили за разворачивающимся на сцене действом! Когда-то эти люди поставили на меня, и теперь их вера окупилась целиком и полностью. Эмма, прилетевшая из Нью-Йорка почти к самому концу спектакля, тоже заявила, что это несомненный успех.

Сценическая жизнь у «Четырех роз» получилась очень короткой: Ньюлэнду не терпелось как можно скорее приступить к новой пьесе. Я колебалась:

– Я пока не готова, Джон.

– В смысле – ты не готова?

Пришлось неохотно признаться:

– Это значит, что я думаю о фильме.

– А-а, вон оно что.

Ясно было, что мое решение разочаровало Ньюлэнда. Он не мог не понимать, что в его возрасте почти нет шансов оказаться в кресле режиссера художественного фильма. Если он хотел заниматься именно режиссурой – а Джон очень этого хотел, – то ему нужно было всю свою энергию вкладывать в театральные постановки. Почему я не могла взглянуть на ситуацию его глазами?

Оглядываясь в прошлое, я понимаю, что, скорее всего, у меня сдали нервы. Невероятно тяжело оказалось работать, находясь под таким пристальным взором критиков. Но мы выжили. Даже, можно сказать, победили всех. Однако это было безумно сложно. Ньюлэнд и старше, и жестче меня. Я просила его понять и принять мои сомнения, но Джону просто не хватало на это терпения. Да и времени, если уж на то пошло. Мне он казался совершенно нестарым, живым и бодрым, но сам-то он понимал, что с каждым днем ничуть не молодеет. Моя нерешительность расстраивала Ньюлэнда, считавшего ее нетипичной для меня чертой характера. «Ты вообще в порядке?» – спросил он. Нет, я была не в порядке.

Без ежедневных репетиций, соединявших меня с реальным миром, я вновь почувствовала себя бесполезной, лишенной цели. Когда разговаривала по телефону с Эммой, казалось, что Нью-Йорк не на другом конце страны, а как минимум в другой галактике. Как мне вообще могло прийти в голову, что я смогу там жить? Ведь я так люблю Лос-Анджелес: его флору и фауну, его мягкий ровный климат. Вновь в голове замелькали мысли, что на самом деле этот город идеально мне подходит, именно здесь легко оставаться трезвой, именно здесь обитают старые друзья и новые идеи. Ньюлэнд поделился задумкой – начать курс искусства монолога, интересно мне такое? Я в очередной раз уклонилась от сотрудничества. Никак не получалось успокоиться, не удавалось ни на чем сосредоточиться. Ощущение, что меня вырвали с корнями и я никак не могу найти себе подходящую почву. Слишком много раз меня пересаживали. Моей жизни не хватало стабильности – хотя я этого еще не понимала.

Венис-Бич получил свое имя благодаря множеству каналов; кроме них он известен небольшим, но очень живописным «пешеходным кварталом», где на улицах совсем нет машин. По одной из улиц этого квартала я гуляла чаще всего и как-то увидела там, на телефонной будке, объявление о сдаче в аренду коттеджа. Записав номер, позвонила. Хозяйка сразу мне понравилась, как понравился и крошечный коттеджик. Он стоял на тихой, почти идиллически спокойной улочке, где шумели только попугаи, перелетавшие с дерева на дерево. Дома по соседству тоже радовали глаз красотой, очарованием и уютными скромными размерами.

– Я арендую его, – сказала я хозяйке.

Оставалось сообщить новости Эмме. Она уже наполовину закончила аранжировки «Авалона», но ее ждала еще более обширная работа с «Магелланом». Может она собрать вещи и переехать ко мне в Лос-Анджелес? Работать будем точно так же, как раньше. Эмма продолжит обработку партитуры мюзиклов, я опять сяду писать книги. Иногда мы будем проигрывать то, что у нее получается. Если повезет, я продам в Голливуд еще какой-нибудь сценарий. А в Нью-Йорке слишком тяжело жить, там мало зелени. Словом, не против ли Эмма ко мне присоединиться? Позже она рассказывала, что, когда услышала этот вопрос, ее кольнуло неприятное предчувствие. Но тем не менее рисковая и отважная девушка согласилась переехать на запад.

Случайному прохожему район Новита-плейс наверняка представлялся раем. Тут жили почти сплошь любители растений, и оттого над улицами и дорожками повсюду нависали плети вьющихся роз. Газоны выглядели безукоризненно, а все дома сияли свежепокрашенными стенами. Стороннему наблюдателю здешняя жизнь показалась бы очень приятной, и я, переехав в Новита-плейс, ожидала чего-то подобного – легкости и простоты, соответствующих тому, что меня окружает. Реальность подбросила целый ворох проблем. Как когда-то в Лондоне, мне вдруг стало казаться, что растения вокруг светятся. Я шла по узкой тихой улочке, мимо садиков и лужаек, и каждая клумба словно бы стремилась заговорить со мной. Вновь, как давным-давно в Таосе, дала о себе знать чувствительность к электричеству. Я потушила в своем маленьком домике все лампочки и зажгла в каждой комнате свечи. Меня вновь несло к безумию, но это происходило в такой идиллической обстановке, что я даже не обращала внимания.

Осознание ситуации выпало на долю Эммы – она заметила, что я становлюсь все более психически неуравновешенной. Хотя она не видела своим глазами мой лондонский срыв, Эмма знала о нем по моим рассказам – и забила тревогу. В поисках помощи я позвонила подруге Розмари Вельден. Приехав к нам в гости, она с величайшей серьезностью выслушала меня и Эмму.

– У тебя гиперчувствительность, – заключила Розмари. – Ты слишком обостренно все воспринимаешь.

Подруга считала, что мне нужно именно то, чего в Новите-плейс и так было с избытком: спокойствие и отдых. На всякий случай я позвонила еще Джереми Тарчеру. Встретившись со мной за обедом, он сразу же заявил:

– Дорогая, ты явно не в порядке.

Третьим моим адресатом стал Джон Ньюлэнд. Он дал мне выговориться и предложил свой вариант решения проблемы:

– Разве нет таблеток, которые могли бы вернуть тебя в нормальный мир?

Проблема заключалась в том, что я хотела по возможности не доводить дело до таблеток. Возможно, хватило бы прежней небольшой дозы «Навана», но с тех пор как доктор Джонс отошел от дел, я отказалась от лекарств. Я гордилась – какая извращенная заносчивость! – тем, что отлично живу без наблюдения врача и работаю без лекарств вообще. Мысль о том, что порой таблетки делают мое сознание более ясным, а не замутненным, до сих пор не уложилась в голове. Прислушавшись к волнению Ньюлэнда, я стала сомневаться в трезвости собственного рассудка. И наконец сказала Эмме:

– Наверное, мне стоит поискать врача.

Психотерапевт, которого нашли мои друзья, верный последователь Юнга, пришел от моего случая в восторг. Особенно удивило его, что в таких условиях я продолжаю непрерывно и плодотворно писать. Доктор выслушал, как я боюсь электричества и что начинаю опасаться водить машину, но вместо того чтобы сказать: дескать, все это мне только кажется, – он поразился психическим трансформациям, которые я при этом переживала. Через несколько сессий психотерапевт признался, что сам когда-то кололся, чтобы добиться таких изменений сознания, которые со мной происходили совершенно естественным путем. Его очень занимали шаманские ритуалы. Доктор даже поинтересовался: не принимала ли я экзотические наркотики, скажем, южноамериканские? Один из них они с женой как раз и попробовали, чтобы добиться такого же состояния, в котором пребывала я. Я ответила, что не принимала ничего такого, и психотерапевт явно разочаровался.

– Мне нужен другой аналитик, – поделилась я с Эммой. Моя психика расшатывалась все сильнее. Дни сливались в недели. Недели – в месяцы. Мир проходил мимо размытый, как в дымке. Все, что еще было мне по силам, – ежедневные прогулки и творчество. Соседи по Новите-плейс начали подозревать во мне психопатку – заметили, что я живу при свечах. Я же изо всех сил боролась за душевное здоровье. Водить машину становилось все тяжелее, а это означало, что встречи с трезвыми алкоголиками стали недосягаемы. Какое-то время удавалось решать эту проблему с помощью телефона, пока он не стал казаться мне «пропитанным» электричеством. Меня все плотнее обступало одиночество – точь-в-точь как было в Лондоне; это отразилось даже на отношениях с дочерью.

Доменика сняла себе жилье недалеко от Венис-Бич, и я стала беспокоиться о ее безопасности. Дверь очаровательной квартирки дочери выходила прямо на улицу и не раз Доменика звонила мне посреди ночи, жалуясь, что боится перешагнуть через очередного бомжа, решившего прилечь поспать на тротуаре у ее порога. Я уговаривала дочь переехать в более безопасный район, переживая, что скажет Мартин, если узнает, в каких жутких условиях она живет. Он всегда бросался ее защищать, но сейчас сама Доменика была против: ей нравилась красота пляжа, да и озорной характер всего района пришелся по душе. Дочь пыталась меня успокоить:

– Мам, там как в Виллидже!

Получалось не очень. Наоборот, я волновалась еще больше. Что, если с ней что-нибудь случится?

– Доменика уже достаточно взрослая, чтобы самостоятельно принимать решения, – урезонивали меня друзья.

– Уверена, что вы правы, но для меня она все та же маленькая девочка.

– Увы, это уже не так. Попробуй принять эту мысль.

Но эта мысль все время ускользала от меня: невозможно было ни принять ее, ни выбросить совсем из головы. Все, что мне оставалось, – жаловаться всем и каждому, делясь своими переживаниями, и пытаться добросовестно придерживаться рутинного распорядка жизни, чтобы хоть таким способом не терять остатки здравомыслия. Я установила письменный стол в музыкальной комнате и, следуя совету Бернис Хилл, психоаналитика и поклонницы Юнга, начинала каждый день с придумывания маленькой «песенки животного». Закончив, вставала из-за пианино, пересаживалась за стол и приступала к работе над книгами – я писала сразу две, «Богу не до смеха» и «Ресурсы и материалы». Сестренка Либби согласилась проиллюстрировать их, и я регулярно отсылала ей готовые фрагменты.

Я работала на электрической пишущей машинке IBM – уж очень мне нравился успокаивающий перестук ее клавиш. Для каждой книги у меня была заведена отдельная папка: закончив одну главу, я откладывала ее и сразу же приступала к следующей. Некоторые фрагменты получались такими, что их можно было отнести и к той, и к другой книге. Несмотря на мучившее меня чувство потерянности, писала я ясно и четко, разве только чуть жестче, чем обычно. И – не узнавала себя в этом тоне письма.

– Я нормально выгляжу? – спрашивала то Эмму, то Доменику.

– Не совсем, – отвечали они.

В очередной раз друзья, беспокоясь о моем душевном здоровье, нашли человека, который, как предполагалось, поможет мне выздороветь. Это оказалась целительница из последователей нью-эйджа, которая общалась с пациентами удаленно, «интуитивно», как она выражалась, консультировала их и прописывала всевозможные гомеопатические средства. Целительница жила в Седоне, штат Аризона, и разговаривала со мной только по телефону. Мне, как и Эмме, нужно очистить организм, так она сказала, и мы с помощницей взялись выполнять ее совет, да так рьяно, что уже через некоторое время головокружение не прошло, а резко усилилось. Лежа в квартире на диване и наблюдая, как комната крутится вокруг меня, я спросила Эмму:

– Ты уверена, что нам это помогает?

Из-за моих экспериментов Доменика нервничала все больше и больше. Я пыталась ее успокоить – но разве это возможно, когда и самой-то успокоиться не удается? Меня навестил Эзра – и очень встревожился, когда увидел, в каком я состоянии. Сейчас я понимаю, что тогда со мной случился очередной срыв – но заметить его помешала бешеная скорость, с которой я писала новые книги. Хотя друзья уже понемногу начинали использовать именно это слово – «срыв».

К числу тех, кто волновался за мое здоровье, принадлежали и Джон Ньюлэнд, и Джереми Тарчер, и Эд Таул. Не желая покидать уютный мирок Новиты-плейс, я встретилась с каждым из них за обедом – и очень разозлилась, услышав сомнения по поводу действенности почти двадцати гомеопатических средств, прописанных мне целительницей из Седоны. К тому моменту в наше с Эммой ежедневное расписание добавились долгие велосипедные прогулки. Это было благословенное, продуктивное время в смысле творчества – и музыкального, и литературного, – но в нашей эмоциональной сфере царили хаос и ужас. Оторванная от близких друзей, Эмма никак не могла привыкнуть к Лос-Анджелесу, не чувствовала себя тут на своем месте. Мои «друзья по трезвости» тревожились, слыша, какими эмоционально напряженными становятся мои мысли и речь. Я по-прежнему не пила, уже много лет, – но на этот раз слишком близко подошла к краю бездны.

– Только никакого алкоголя, – внушала я себе. – Живи постепенно, день за днем.

Так, день за днем, и держалась: сочиняла музыку, писала книги – и все сильнее беспокоилась за свое душевное здоровье. Единственным способом бороться с безумием, который я знала, было четкое соблюдение ежедневного расписания. Да, рядом были друзья – но мне казалось, что они от меня в миллионах миль.

– Да пей ты уже таблетки, ради бога, – просил Ньюлэнд.

Вместо того чтобы действительно начать принимать лекарства и наконец почувствовать себя лучше, я поддалась желанию и купила двух щенков – кокер-спаниеля и вест-хайленд-терьера. Теперь они ходили на прогулки со мной и Эммой, и мы, устроившись где-нибудь на травке, смотрели на их забавные проделки. Природа все так же странно привлекала меня. Садики у домов в Новита-плейс менялись от сезона к сезону, и я завороженно за этим наблюдала, любуясь их красотой. Попугаи все так же перелетали с дерева на дерево. На столбе-опоре у соседа ворон устроил себе наблюдательный пункт.

– А давай устроим домашнюю вечеринку, – предложила я изумленной Эмме, привыкшей, что я изо дня в день живу по одному и тому же расписанию.

– Да, должно получиться неплохо, – осторожно ответила она.

Мы пригласили несколько друзей, в том числе драматурга Джорджа Фёрта, у которого недавно скоропостижно скончалась любимая жена. Когда уже после обеда мы расселись по комнате поболтать, Джордж спросил у меня, над чем я планирую дальше работать. Я поделилась с ним идеей написать мюзикл о привидениях с Манхэттена.

– Отличная задумка! – Джордж просто заражал всех вокруг своим энтузиазмом.

На следующее утро я проснулась с головой, полной новых мелодий. Прежние чувства – слабость, вялость, неуверенность – буквально смело этим мощным потоком. Прекрасная песня разворачивалась в мыслях словно сама собой, и я, подскочив, заторопилась за блокнотом и магнитофоном.

– Эмма! – ликовала я. – Ты только послушай!

Не успела записать первую песню – тут же, словно на крыльях, подлетела вторая. Что ж, на сей раз я встретила новое творение во всеоружии. Я знала, как записывать музыку, не прерывая ее поток, текущий сквозь сознание. И до чего же это была приятная музыка! Резвились, опережая друг друга, веселые комедийные песенки. Степенно звучали прелестные баллады. Энтузиазм Джорджа Фёрта, похоже, стал спусковым крючком для новой музыкальной бури. Даже в дороге, как-то везя Эмму на урок скрипки и отслеживая пять полос, плотно забитые машинами, я вдруг услышала в голове затейливо рифмованную шуточную арию.

– Живее, – обернулась я к помощнице, – пиши!

Пропела ей песню, и Эмма сразу же ее записала.

Уж коли музыка имеет власть над животными и может успокаивать даже самых диких хищников, меня ее чары тем более успокаивали. Новые песни понравились Розмари Вельден, и ее радость вызвала в моей голове новые композиции. Чем больше песен я сочиняла, тем устойчивей становилась моя психика. Как и предсказывала Бернис Хилл, мои тексты вновь стали ровными, не такими резкими и истеричными, с ненавязчивым юмором – в общем, все как раньше. И даже еще лучше – небольшое издательство предложило опубликовать мой сборник рассказов «Попкорн: голливудские истории». Несколько зарисовок планировали выпустить в виде аудиокниги, и мне не терпелось услышать, как их будут исполнять профессиональные актеры. Казалось, жизнь поворачивалась на солнечную сторону. Я вновь ощутила стабильность – а потом все в очередной раз полетело в тартарары.

Никто из нас не знал, что Джона Ньюлэнда экстренно положили в больницу – его разбил тяжелый инсульт. Жена не хотела, чтобы его видели в таком состоянии, и нам – когда все стало известно – оставалось только верить и ждать, ждать и верить, молясь, чтобы Джон пошел на поправку. Но чуда не произошло. Вместо чуда случился второй, еще более сильный приступ, и Ньюлэнд его не пережил. Мне позвонили, как раз когда я выходила из дому, собираясь на запись «Попкорна». Странно, но я не ощутила отсутствия Джона в этом мире – скорее наоборот, почувствовала, что он здесь, со мной. И это ощущение не покидало меня всю дорогу по горам, к маленькому театру в долине, где планировалось чтение моих рассказов.

«Ты всегда сможешь ко мне обратиться, – вспомнила я обещание Джона, данное когда мы как-то заговорили о разнице в возрасте и о том, что он, скорее всего, покинет этот мир первым. – Просто помни, что я всегда буду на связи».

В первые дни после смерти Ньюлэнда я пыталась с ним связаться. Невозможно было признать, что его больше нет. В голове вновь и вновь проносились воспоминания о нашем последнем совместном обеде, и я злилась, что отказалась участвовать в его новом проекте. Как можно было быть такой слепой? Неужели я не осознавала, насколько Джон на самом деле стар? Я позвонила известной женщине-медиуму и спросила, может ли она выйти на контакт с ним. У нее получилось, и я вновь услышала голос Джона.

– Привет, детка, – раздалось ясно, как колокольчик в звенящей тишине.

– Он работал в шоу-бизнесе? – это спросила уже сама медиум.

Арета не хотела ни похорон, ни памятника, и пришлось устроить поминки по Джону в моем маленьком доме в Новите-плейс. То был морозный январский вечер, когда воздух чист и ясен, как хрусталь. Мы, усевшись в круг, вспоминали, чем Джон Ньюлэнд был каждому дорог. Острая тоска по ушедшему объединяла нас. Это был колоссального таланта человек, и трудно было представить, что отныне наша жизнь пойдет дальше – без него.

Без него.

10

Без работы – и я это прекрасно знала, как знал и Джон – Лос-Анджелес превращался в роскошный ад на земле. После смерти Ньюлэнда мы с Эммой чувствовали себя потерянными. Да, у меня были друзья, но у каждого – своя жизнь, успешная карьера. У Эммы все близкие приятели остались в Нью-Йорке, и, тоскуя по ним, она часто жаловалась, что в Лос-Анджелесе чувствует себя невидимкой. Во мне «видели» только автора «Пути художника». С уходом Джона, который раньше помогал мне, я тоже стала невидимкой – в творческом плане. Словно потеряла не только Ньюлэнда, но и себя саму. Наши с ним отношения составляли важную часть моего мироощущения, восприятия себя как творческой личности. Джон, кажется, единственный верил в мой талант драматурга, и с его смертью я засомневалась, кем же являюсь на самом деле. Жизнь без Ньюлэнда становилась чуждой, непонятной.

Тем не менее она продолжалась – и порой казалось, что Джон незримо присутствует рядом, чувствовалась его призрачная, но крепкая поддержка. Вскоре после смерти Ньюлэнда мы с Эммой познакомились с Маркусом Кеттлзом, нью-йоркским продюсером, – он прослушал мои «песни манхэттенских привидений» и спросил, не хочу ли я устроить чтения этого мюзикла в Нью-Йорке. К тому моменту у шоу появилось название – «Сбежавшие души», и, конечно же, мы обрадовались предложению Кеттлза: ведь оно означало движение вперед. Кеттлз хотел провести читку осенью, на Манхэттене – на Манхэттене, который мы покинули совсем недавно! Эмма ликовала. Манхэттен! Значит, мы все-таки настоящие художники, настоящие творцы!

Разговор с Кеттлзом породил конфликт в моей душе. Мне стало некомфортно в Лос-Анджелесе. Да, здесь меня окружало прошлое, но здесь не было места моему будущему. «Что я вообще тут забыла?» – звучало в голове. Да, тут мои товарищи по трезвости, тут мой редактор Джереми Тарчер – но без Джона я все равно перестала чувствовать этот город своим. Ньюлэнд олицетворял собой безопасность и море возможностей – а теперь ни того, ни другого мне не хватало. Предложение Кеттлза повисло в воздухе, как морковка перед мордой осла. Мир, казалось, оставшийся в прошлом, вновь замаячил впереди сияющим будущим. Может, вообще не стоило уезжать из Нью-Йорка? Дни шли за днями, я все реальнее осознавала, что Джона Ньюлэнда в моей жизни больше нет и не будет, – и Лос-Анджелес устраивал меня все меньше и меньше.

Тем временем наша с Эммой работа продолжалась как обычно, мы всё так же писали слова и музыку, сожалея, что, когда закончим, негде будет показать результат наших трудов. Лос-Анджелес – не самое благодатное место для театральных постановок, особенно музыкальных, и Джону Ньюлэнду, как он ни старался, эту ситуацию переломить не удалось. Работая, мы все больше тосковали: Эмма – по Нью-Йорку, а я, с поразительным упрямством, – по Нью-Мексико. Моей ассистентке хотелось раствориться в городской толпе. Мне хотелось близости к природе и прогулок по бескрайним просторам. И мы обе все чаще чувствовали себя чужими этому городу. Хотя Лос-Анджелес гордится своей разнообразной культурой – и сейчас даже сильнее, чем раньше, – он все равно остается городом одного искусства, одной индустрии, к которой ни я, ни Эмма не имели отношения. Максимум, на что мы могли рассчитывать, – образно выражаясь, лепиться носами к витрине кондитерского магазина, не имея возможности войти внутрь. Без Джона нельзя было даже рассчитывать на постановку мюзиклов, и с каждым днем все яснее становилось, насколько мы чужды этому миру.

Чем дискомфортнее нам становилось в Лос-Анджелесе, тем сильнее менялась некогда уютная Новита-плейс, превращаясь в навязчивое, любопытное окружение. Такие добропорядочные, казалось бы, соседи стали сплетничать, бросать на нас неодобрительные взгляды. Обидевшись, вспылив, мы решили взять собак и уехать отдыхать в Таос. Из Лос-Анджелеса мы улетали первого апреля, в День дурака.

До Таоса можно было добраться за два дня, если не спешить, и за один, если быть в дороге с рассвета до заката. Мы с Эммой решили ехать медленно, радостно-взволнованные, что Лос-Анджелес наконец остается позади. Пусть мы пока этого не признавали, попытка вжиться в город ангелов с треском провалилась. Да, нас тянуло на запад – но не на тихоокеанское побережье.

На полпути до Таоса мы завернули в барбекю-ресторан. Ковбои оккупировали барную стойку, неуклюже на нее навалившись. Из музыкального автомата неслась музыка в стиле кантри.

– Это уже не Лос-Анджелес! – радостно переглянулись мы.

Да, Таос – не Лос-Анджелес. Таос – это просто Таос, и на этот раз мы с Эммой остановились в любимом моем Еl Pueblo, к которому я уже успела привыкнуть. Теперь с нами были собаки, и поэтому администратор выделила нам номер под самой крышей, целую квартиру с окнами на гору Таос. Под одним из них я поставила свой письменный стол – и охватило дежавю, ощущение, что я воссоздаю себя прежнюю. Почти двадцать лет назад мои утренние страницы начинались за таким же столом возле окна, глядящего на ту же самую гору.

К рутине Таоса мы с Эммой привыкли быстро. Наше дневное расписание теперь включало длинные прогулки и долгие плодотворные часы творчества. Я не скрывала восторга, что вернулась в Таос, в общество давних друзей. Но если в Лос-Анджелесе мне жутко не хватало Джона Ньюлэнда, здесь я скучала по нему еще сильнее. Казалось, вот-вот из-за угла вывернет его белый «Шевроле-Блейзер» или Джон сам появится на противоположной стороне улицы. Я позвонила его хорошей знакомой Нэнси Дженкинс и мы вместе горевали о потере Джона.

– В мире больше нет таких людей, как он, правда? – всхлипывала Нэнси.

Нет, конечно же, такого, как Джон, больше нет.

Я с удовольствием заметила, что Таос не стоит на месте: здесь появилось несколько новых лиц, разнообразивших привычную картину. Недавно на стажировку приехали двое детей режиссера Джона Хьюстона, Тони и Аллегра. Мне не терпелось с ними познакомиться – так здорово, что в Таосе становится все больше и больше «киношников»! Да и ясно, почему Тони с Аллегрой выбрали именно это место: они выросли в Ирландии, а Таос очень ее напоминал – своей поэтической, даже немного загадочной красотой.

Дни шли за днями, а я все с большей неохотой думала об отъезде. Нужно было вернуться в Лос-Анджелес, на большое книжное мероприятие, а мне не хотелось туда ехать и особенно не хотелось вновь выступать перед большой аудиторией, произносить речи… Мое душевное здоровье было вовсе не таким крепким, как я думала. Представляя долгий путь в Лос-Анджелес, я уже начинала не очень хорошо себя чувствовать. Почти каждый день я разговаривала с целительницей из Седоны: она правда думает, что я выздоравливаю? Целительница прописывала мне все новые и новые «зелья», но от них становилось только хуже.

– Отмени все, – попросила я Эмму. – Скажи, что я просто не смогу приехать.

Мои слова оказались пророческими. У меня был запланирован цикл телефонных интервью, и после четырнадцати часов у телефона, пообщавшись с дюжиной интервьюеров, я чувствовала, что совершенно вымоталась, даже дрожу от слабости. Глянула на себя в зеркале: бледнешенька, еле на ногах держусь. Это уже была не просто усталость, а что-то куда серьезнее. С нарастающим ужасом я следила за собственными симптомами: снова появилась повышенная чувствительность к электричеству, природа вокруг стала светиться и разговаривать со мной. Тело охватила необъяснимая слабость; опять исчез аппетит. Это еще не срыв, я бы не назвала свои ощущения именно этим словом, но уже была близка к нему, и Эмма это понимала. Побег в Таос просто замаскировал ухудшение моего здоровья, оттянул его на время.

– Вам нужен доктор, – заявила моя ассистентка.

– Да какой в нем смысл? – возразила я. – Если уж мне суждено заболеть, так пусть я буду болеть здесь, в Таосе. Тут хотя бы красиво.

Я принимала «красоту» как утешительный приз. Я была популярным автором бестселлеров и публичной фигурой, но не могла избавиться от ощущения, что эта общественная шумиха – не для меня. «Неужели мне нельзя просто жить и просто писать?» – спрашивала я себя и Эмму. Мы все так же будем работать над музыкой, заверяла я девушку. Бедняжка уговаривала себя, что музыки ей вполне достаточно, что я не справлюсь без помощницы, собирала волю в кулак и трудилась дальше – но переживала все сильнее и сильнее. Чтобы не разочаровывать меня, Эмма держала свои опасения при себе.

Моя подруга Дори захотела продать свой старенький кирпичный дом и переехать в город. Ее особнячок находился в пяти милях от Таоса, в крошечной живописной деревушке под названием Арройо-Секо. Из окон дома открывался вид на Священную гору и на маленькое старое кладбище. Двор окружали огромные ивы, а подъездную дорожку стерегли кусты сирени. Это было настоящее уютное убежище от мира, в лучшем смысле этого слова. Мне всегда нравился домик Дори, и я, недолго думая, решила его купить. Особо не торгуясь, мы быстро сошлись в цене. Если продать ферму в Вирджинии, я без проблем смогу себе это позволить, еще и на жизнь останется.

Радостная, что вновь владею домом в Таосе, да не абы каким, а тем, что всегда обожала, я договорилась с одним из лос-анджелесских «трезвых алкоголиков», что он соберет все вещи из дома в Новите-плейс и отправит их прямо к нам с Эммой, в Таос. Когда грузовик привез мебель, оказалось, что она идеально вписывается в новый дом. В коттедже было два отдельных крыла – одно мое, другое Эммы, – несмотря на компактность, он был просторным и уютным. Из окна своего кабинета, отделанного винно-бордовым, я могла наблюдать за арабскими скакунами, пасущимися на выгоне. Как и отцу, созерцание природы приносило мне радость и утешение.

Если я чувствовала себя в Арройо-Секо как дома, то для Эммы домом все больше становилась Таосская школа музыки, вновь дававшая концерты в долине два раза в неделю. Там вернулся к своим обязанностям любимый преподаватель Эммы, пианист-концертмейстер Роберт Макдональд. Мы с Эммой пригласили его на ужин. Это был высокий, стройный, привлекательный, полный жизни мужчина. После ужина он засиделся в гостях до полуночи, без труда поддерживая веселый, ни к чему не обязывающий разговор.

– Какой приятный мужчина, – поделилась я с Эммой, когда гость ушел.

– Я так и знала, что вы найдете общий язык, – самодовольно отозвалась она.

Благодаря своей талантливой игре и живому остроумию Макдональд тут же стал для меня музой. Когда он садился за пианино, мне казалось, что я вижу архитектуру, строение музыки, которую он исполняет.

– Да, знаю, мне уже это говорили, – мягко отвечал Роберт в ответ на мои изумленные вопросы.

Его присутствие волшебным образом наполняло мою собственную музыку небывалой силой.

– Этот парень – что твой Мэджик Джонсон, только в музыке, – так охарактеризовал его Нэйв, и с ним невозможно было не согласиться.

Благодаря Роберту я написала несколько песен, которые назвала просто «Песни Боба Макдональда», – и это была куда более структурно сложная и красивая по звучанию работа, чем все, что я сочинила до сих пор. «Жаль, что мне не дано говорить на языке музыки», – так звучала строчка одной из них, и я, пытаясь все-таки разговаривать с Макдональдом на этом прекрасном языке, придумывала песню за песней. Теперь к утренним страницам добавилась ежедневная «цветочная песня», которую Эмма потом обрабатывала, придавая ей завершенный вид. Вместе у нас получалась очень продуктивная работа.

После обеда пора было выводить собак на улицу, и теперь наши прогулки стали куда рискованнее, чем раньше, когда мы просто бродили по полыни. Из таосской долины вытекала небольшая речка и, добравшись до обрыва, обрушивалась вниз красивым водопадом. Каждый день мы с собаками шли по этой реке вброд – я называла это «охотой на форель», и нередко нам почти без труда удавалось поймать рыбину длиной в фут, а то и больше. Оглядываясь в прошлое, я понимаю, насколько это все-таки было опасно – бродить по лесам и полям чуть ли не в одиночку, лишь в компании маленьких собачек. На здешних равнинах обитали и койоты, и медведи; а еще постоянно нужно было опасаться змей. Слава богу, с гремучниками я тем летом не столкнулась, хотя всевозможных ужей – и садовых, и обычных, резвящихся в реке, – видела более чем достаточно. Собаки змей не боялись, и приходилось постоянно подзывать их, чтобы не терять из поля зрения.

Еще одним преимуществом возвращения в Нью-Мексико стало то, что я теперь жила в нескольких минутах езды от моей подруги Эльберты Хонштейн. Раз в неделю, а если удавалось, то и чаще, мы с Эммой загружали собак в мою маленькую «Хонду-Универсал» и, петляя по извивающемуся каньону, ехали в Эспаньолу – так назывался главный дом фермы Хонштейнов, «Рой-Эль-Морган». Эльберта встречала нас острым рагу и свежеиспеченным пирогом, а потом терпеливо обучала Эмму основам верховой езды. Присутствие этой женщины действовало на меня благотворно: я успокаивалась и чувствовала, что отступаю от края пропасти, в которую уже было заглянула. Всем своим видом Эльберта воплощала оптимизм и веру в себя, и я честно пыталась ей подражать. Порой, собравшись с духом, даже делилась своими проблемами.

– Эльберта, мне страшно, – начинала я.

– В тебе самой есть все, что нужно, чтобы справиться с любыми вызовами и неприятностями, – спокойно отвечала она. Как же хотелось ей верить!

Июнь с июлем пролетели незаметно. Эмма на пару дней слетала в Нью-Йорк – посоветоваться с Маркусом Кеттлзом, и заглянула в Коннектикут навестить Макса Шоуолтера. Мне тоже хотелось поехать, но я чувствовала себя слишком слабой для такого путешествия.

По-прежнему не терявший мужества и оптимизма, хотя ему оставалось жить всего две недели, Макс показал Эмме памятные подарки, когда-то полученные от Ричарда Роджерса и Оскара Хаммерстайна II, подписанные ими. В молодости он какое-то время успел побыть протеже Хаммерстайна.

– Если нужна будет помощь, проси ее у них, – на полном серьезе посоветовал ей Макс, рассказав, что сам часто мысленно обращался к своим знаменитым друзьям, хотя они давно покинули этот мир. Прежде чем лечь спать, говорил им: «До встречи на рассвете». Утром, проснувшись, садился писать, чувствуя их ободряющее присутствие. Так, укрепившись в духовных верованиях, Эмма вернулась в Таос.

Август наступил внезапно, и Бобу Макдональду нужно было возвращаться в Нью-Йорк. Его заключительный концерт мы слушали, сожалея о его отъезде. Роберт был такой хорошей компанией, а теперь мы вновь оставались одни. В конце концов, Таос – маленький городок, а наши мечты, как ни крути, могли исполниться только в мегаполисе. Нам с Эммой, даже занятым работой, нередко становилось грустно и одиноко. Особенно остро одиночество ощущалось ближе к вечеру и тогда мы прыгали в машину и ехали в город, в гости к моему другу, медиуму Ларри Лонергану.

– Знаешь, мы написали о тебе целый мюзикл, – пошутили мы. – Осенью уже чтение будет, в Нью-Йорке. Печально, что тебя там не будет.

– Куда печальнее, что тебе бы лучше отсюда уехать, – ответил Ларри. Ни для меня, ни для Эммы он не видел в Таосе никакого будущего.

Я заметила:

– Мы поедем в Нью-Йорк, только на чтение. Но перед этим отправимся в промотур для продвижения моих книг. Бедные собаки! Мы будем по ним скучать.

– Угу, они тоже будут скучать по вам, но поверь, с ними все будет в порядке. А вот тебе надо разобраться со своими делами в Нью-Йорке.

Ларри всегда добросовестно указывал мне верное направление. И, как бы ни радовали его мои приезды в Таос, он всегда видел, что мое место – не тут. Наблюдая мою психическую неустойчивость, Ларри поневоле задумался – как и Соня в свое время: может энергия мегаполиса спасет меня? Эмма тоже ратовала за возвращение в Нью-Йорк, и особенно за то, чтобы я показалась квалифицированным врачам. Девушка все с бо́льшим подозрением относилась к нью-эйджевским целителям и их «экзотическим зельям», как она это называла.

Когда тополя пожелтели, а осины украсились золотом, мы с Эммой двинулись в дорогу. Нам предстояло посетить десять городов, и в финале добраться до Нью-Йорка. Мы предвкушали нью-йоркские встречи – с Бобом Макдональдом, а также с нашим новым наставником и другом, Брюсом Помахачем, музыкальным продюсером и режиссером из компании Роджерса и Хаммерстайна. В нашей жизни он появился благодаря Максу – тот, прослушав довольно грубую, необработанную запись «Авалона», пришел в восторг и кинулся звонить Помахачу, заявив тому:

– Ты непременно должен помочь этим девушкам, Брюс.

Брюс тоже, в свою очередь, послушал «Авалон» и согласился с другом, заметив про одну из песен:

– Это, девочки, может принести вам «Оскара».

Мы вцепились в его комплименты, как в талисманы, обещающие нам будущее. Но сначала следовало провести книжный тур.

Честно говоря, я беспокоилась об этом путешествии: самолеты, аэропорты, люди, вопросы, номера в гостиницах… Но и не могла в то же время сдержать радости от предстоящей поездки. Благодаря неизменной и верной поддержке Эммы, а также любви к преподаванию, часто книжные туры, хоть и выматывали меня, но приносили немало пользы, положительных моментов. Этот не оказался исключением. Город за городом, аудитория за аудиторией, мы неуклонно двигались по стране.

Чтобы выдержать такой темп, требовалось немало сил и решительности, так что неудивительно, что в Нью-Йорк мы с Эммой заявились слегка потрепанными и до предела уставшими. Брюс предложил нам поселиться у него в доме на ближайшую неделю, и мы с удовольствием согласились. Помахач жил в самом сердце театрального квартала, и наши мечты еще на несколько шагов приблизились к реальности – просто от того, что мы там оказались. Затем мы переехали в мой любимый старый отель, Olcott. Пора было приступать к репетициям читки «Сбежавших душ», и Верхний Вест-Сайд подходил для этого как нельзя лучше – он был удобен и актерам, и режиссеру.

Говорят, что для создания мюзикла нужно семь лет. Мы с Эммой работали над ним всего второй год, и пора уже было услышать, что у нас получилось. Все пьесы на бумаге выглядят иначе, чем на сцене; с мюзиклами все немного не так. Сейчас узнаем, сделали ли мы хоть что-нибудь – или вообще ничего у нас не вышло. Устроив чтение в Нью-Йорке, с настоящими талантливыми бродвейскими актерами, мы имели реальный шанс оценить результат.

Прогон прошел отлично. Музыкальные темы показались запоминающимися и приятными. Арии хватали за душу. Либретто вышло одновременно серьезным и смешным. Вердикт был однозначен: «Девочки, у вас неплохо получилось», – а это прямиком выводило к следующему вопросу: что дальше? Еще будучи под впечатлением от собственного мюзикла, мы с Эммой вдруг осознали, о чем именно Ларри Лонерган твердил нам все это время: мы не можем вернуться в Нью-Мексико. Там у нашего шоу просто нет будущего. В лучшем случае получилось бы сделать любительскую постановку – но разве это нас устроило бы? Нет, судьба вела нас обратно в Нью-Йорк. Поразмыслив, мы решили снять тут квартиру и попытать удачи. Тогда мы еще жили в Olcott, и я предложила Эмме: «Может, просто останемся тут?» Но в отеле запрещалось держать домашних животных, а мы очень скучали по нашим собакам.

Мало на свете столь же мучительных занятий, как поиск квартиры на Манхэттене. Мы с Эммой хотели остаться в Верхнем Вест-Сайде – не только из-за того, что его облюбовали музыканты и прочие люди искусства, но и из-за прекрасных парков, где можно гулять. Эмма планировала взять углубленные курсы дирижирования и оркестровки в Джульярдской школе – а она тоже находится в этом районе. Мы пересмотрели множество квартир, симпатичных, но располагавшихся в не самых безопасных кварталах. Мы даже смотрели квартиры, которые вовсе не могли похвастать «симпатичностью». Наконец наш агент сказала, что у нее есть вариант двухлетней субаренды в здании на Риверсайд-драйв. Войдя, мы увидели большие окна, выходящие на реку и Риверсайд-парк, и подумали, что пусть и всего на два года, но это место станет нашим «домом».

Первое, что мы сделали, переехав в новую квартиру, – купили хорошее пианино. Если мы собирались серьезно работать над мюзиклами, без качественного инструмента не обойтись. Наш выбор, по рекомендации настройщика Боба Макдональда, пал на высокий старинный Petrof. У него был глубокий, насыщенный красивый голос.

А еще один глубокий красивый голос доносился через окно. В нашем здании жила оперная певица, и она каждый день по нескольку часов репетировала сама и вела занятия у учеников. Однако это ничуть нас не раздражало, ибо голос певицы звучал уверенно и вдохновляюще. Он словно спрашивал: «Каким искусством вы сегодня займетесь?» А занятий у нас с Эммой и в самом деле было немало.

Во-первых, «Авалон» – полностью переаранжированный Эммой, с записанным демонстрационным диском, теперь уже окончательно готовый к продаже и постановке в каком-нибудь театре. Во-вторых, «Сбежавшие души» – с ними мы вообще возились постоянно, готовясь к очередному прогону и подыскивая своему детищу самого лучшего на свете режиссера. В-третьих, «Магеллан», ждущий своей очереди, но, вероятно, самый красивый из всех трех. Больше похожий на оперу, чем на мюзикл, он был ближе скорее к «Богеме», чем к «Фантастиксу». Когда мы поселились на Риверсайд-драйв, я первое время сочиняла музыку почти безпрерывно – казалось, что я просто не могу остановиться. Моей музой вновь стал Боб Макдональд, удачно живший по соседству, и бедной Эмме приходилось напрягать все силы, чтобы не отстать. В очередной раз музыка становилась для меня лучшим лекарством; опасения, что я снова сорвусь, исчезли сами собой.

– Нью-Йорк тебя лечит, – говорила Соня.

– Музыка тебя лечит, – уточняла Бернис, моя седоволосая подруга-юнгианка. Как моя тетя, ее тезка, Бернис верила, что творчество, особенно музыка, действительно целительно. И даже если я не выздоровела до конца, мне определенно становилось лучше. В атмосфере Нью-Йорка и музыки удалось поймать ускользавшую до тех пор душевную устойчивость.

Эмма нашла профессиональных певцов и пианиста, и мы записали первые композиции «Магеллана», так сказать, черновой вариант. Получилось великолепно, несмотря на то, что я чувствовала себя любителем, если не полным профаном в музыке. Мелодии и так-то звучали прекрасно, а попав к профессионалам, заиграли всеми своими оттенками. Теперь, стоило мне пожаловаться: «Не знаю, что делать», – Бернис, сверкнув глазами, отвечала: «Ну так займись музыкой». Я честно старалась следовать ее совету.

Каждый наш день начинался с пробежки с собаками и утренних страниц. После этого наступало время недолгой молитвы с просьбой об указании дальнейшего пути. Как бы дико это ни звучало, по совету Макса Шоуолтера, мы обращались за помощью к нему и к его друзьям Ричарду Роджерсу и Оскару Хаммерстайну II. Затихая, мы прислушивались, пытаясь уловить ответы, а затем, если получали их, приступали к выполнению. Очень часто эти ответы оказывались мудрее всего, к чему мы могли бы прийти своим умом.

«Просто садись за пианино, Джулия», – постоянно долетал до меня сквозь эфир совет Ричарда Роджерса. С учетом того, какие озарения могут постигать меня в работе, такая рекомендация казалась весьма к месту – и я, недовольная, капризничающая, все-таки подходила к пианино, а в следующее мгновение под моими пальцами появлялась мелодия, словно только того и ждавшая. Я записывала основной мотив и звала Эмму:

– Эмма, иди сюда! Послушай вот это!

И очень часто «вот это» нравилось ей еще больше, чем мне.

Под руководством Брюса Помахача мы изучали историю американского мюзикла. Среди множества книг на эту тему ко мне в руки попали и «Музыкальные подмостки», автобиография Ричарда Роджерса, из которой я узнала, что важнее и первее всего на свете для него была работа. Мы с Эммой старались по мере сил брать с него пример. Роджерс писал музыку каждый день – и мы тоже. От Роджерса (и Хаммерстайна тоже) мы узнали, как важно придерживаться расписания – и поэтому я по утрам сочиняла музыку, а ближе к середине дня пересаживалась за письменный стол, где копились отпечатанные листы новой книги о творчестве, «Долгие прогулки». Я старалась писать по одному короткому эссе или маленькой главке в день, припоминая совет, данный мне еще в пору начала моей трезвости: «Пусть Бог заботится о качестве твоего творчества; ты заботься о его количестве». Моей нормой были все те же три страницы в день.

Перед обедом нам нужна была передышка – а когда Риверсайд-парк начинается прямо за дверью подъезда, мучений «куда пойти?» просто не возникало.

– Девочки, не желаете ли прогуляться? – обыкновенно вопрошали мы собак, и те принимались вертеться вокруг нас, радостно виляя хвостиками.

Мы устраивали себе пешую прогулку или – иногда – пробежку, продолжительностью в час или около того, любуясь, как солнечные лучи пронизывают кроны деревьев, а река окутывает пространство вокруг своей влажной сумеречной магией. Из окон можно было наблюдать за кораблями, идущими вверх и вниз по Гудзону. На том берегу реки начиналась континентальная, материковая Америка, и совсем несложно было притвориться, глядя туда, что не так уж мы и далеко от Таоса, что он лежит прямо там, на западе, за горизонтом, пусть и вне нашего поля зрения, и всегда ждет нашего возвращения.

Эмма не особенно рвалась обратно в Таос. Она помнила, как там одиноко и тоскливо, если забыть о Таосской школе музыки – а та и работала всего восемь недель в году.

– Этот город не по мне, – сопротивлялась девушка.

Я в ответ напоминала, как плодотворно мы там работали, как много успевали сделать в тихой обстановке Таоса.

– Да я могу работать где угодно, – парировала Эмма.

– Там мы могли бы закончить «Магеллана», хотя бы черновую версию, – уговаривала я.

– Таос – твоя причуда, – фыркала Эмма. – Я этого просто не понимаю.

И все-таки я тосковала по Таосу – так сильно, что, когда наступила весна и деревья в Риверсайд-парке покрылись зеленым дымом листвы, мы решили все-таки провести там лето, чтобы быстро-быстро закончить работу над «Магелланом» и к осени вернуться в Нью-Йорк. Мы выдвинулись в путь в середине мая, нагрузив мою «хонду» по самое не могу всей нашей работой, одеждой и, конечно, собаками. Дорога до Таоса заняла пять дней – и стала для всех нас одновременно и передышкой, и испытанием. Замечательно, конечно, находиться вдали от цивилизации, от телефонов и вереницы дел – но и жуть берет, когда понимаешь, что каждый вечер нужно искать пристанище себе и собакам.

Въезжая в Таос, пересекая маленький деревянный мостик, ведущий к моему дому, я не могла отделаться от ощущения, что проникаю в другой мир. Старый кирпичный дом в конце подъездной дорожки молчаливо нас поприветствовал. Разросшиеся ивы завешивали все вокруг зелеными шторами. Сирень еще только начинала распускаться. Да, на улице царила весна, хотя по ночам и утром по-прежнему было холодно. Я была так счастлива вернуться в Таос, счастлива, что снова вижу лошадей, пасущихся за окном, что поначалу не осознала: что-то не так.

Это «что-то» начиналось с ползущего страха, накрывающего меня во время работы.

– Мне страшно, – жаловалась я Эмме, но не могла определить, чего именно боюсь.

Из Лос-Анджелеса позвонила Доменика, и я с облегчением узнала, что дочь наконец-то переехала в более респектабельный район, в более безопасную квартиру. Еще она арендовала себе уютное спокойное убежище в Вест-Виллидж – шедшая в гору актерская карьера требовала, чтобы в случае чего Доменика могла спокойно перемещаться с Западного побережья на Восточное и обратно. Разговаривая с дочерью, я прикладывала все силы, чтобы голос звучал как обычно.

– Мамочка, с тобой все в порядке? – забеспокоилась Доменика, безошибочно уловив мой настрой.

– Все в порядке, не переживай, – заверила я ее теми же словами, которыми пыталась успокоить себя.

А потом нечто страшное действительно случилось. Мою любимую тетушку Бернис, старшую сестру мамы, убил ее собственный сын, мой кузен Джимми. Перед этим он накачался кокаином и выпивкой – и расстрелял тетю в упор.

Тетушка Бернис собиралась участвовать в нашем с Нэйвом творческом лагере, запланированном на лето. Она с таким нетерпением ждала этой поездки! Хотела исследовать индейскую резервацию. В свои восемьдесят она оставалась жизнерадостной, интересовалась искусством. После смерти мамы тетя Бернис заменила мне ее – сварливая, но веселая старушка, она постоянно писала мне письма, а я вместе с ответными письмами отсылала ей книги. Отчаянная сорвиголова по характеру, во время Второй мировой тетя работала химиком и водила самолеты. Она неизменно поддерживала меня во всех приключениях, и до самого конца тетя Бернис не растеряла ни капли отваги. Просто не верилось, что она мертва. В голове продолжал звучать ее голос.

– Тетю Бернис убили, – оторопело сообщила я Эмме.

Позже братья и сестры поделились со мной всеми подробностями этого кошмара. И сколько было выстрелов. И как и где лежало тело. Невозможно было представить ужас, который тетя испытала, когда собственный сын пришел ее убить, ужас последних мгновений ее жизни. Джимми застрелил ее прямо в сердце.

Не зная, что еще сделать, я позвонила Ларри Лонергану. Как медиум он прекрасно осознавал значимость этого события, но упорно не обращал внимания на шокирующие обстоятельства тетушкиной гибели и лишь повторял мне снова и снова, что теперь у нее все хорошо. Мне важно было это услышать, но его слова ничуть не помогли мне справиться с душевной травмой. Пытаясь не зацикливаться на смерти тети Бернис, я все равно снова и снова мысленно проигрывала в голове всю сцену. Братья и сестры говорили, что с ними происходит то же самое. Сестра Либби впала в глубокую депрессию. Она присылала мне по электронной почте все новости, связанные с убийством тети, но ничего утешительного в них не находилось.

Мне нужны, ужасно нужны были друзья – но многие из них уже давно не подавали о себе никаких вестей. Не удалось отыскать моего литагента, Сьюзан Шульман, – а она могла бы помочь мне справиться с горем, ей уже приходилось переживать чрезвычайные ситуации в семье. Дори и Ронда, обычно такие стойкие духом, с головой ушли в решение собственных жизненных проблем. Нэйв занимался организацией творческого лагеря, совмещая функции администратора и преподавателя, и, когда бы я ни приходила к нему «просто поговорить», он всегда сводил беседу к деловым вопросам. Куда ни повернись – везде людей заботили, кажется, только собственные планы, – и, чувствуя, как мир все больше бросает меня в одиночестве, я стала жаловаться Эмме, что плохо сплю. Я на самом деле спала очень мало. Потом к бессонице прибавились загадочные боли в животе, всегда начинавшиеся ночью и оттого пугавшие меня еще сильнее. Крыло дома, в котором я жила, располагалось далеко от крыла Эммы, и, разбуженная спазмами, я поднималась и садилась писать книгу – до утра. Потом, измученная, ложилась и спала еще пару часов.

Боли стали хроническими. Теперь поспать не удавалось вообще, даже утром. Страхи все сильнее захлестывали душу: какие-то из них имели под собой почву, но большая часть основывалась исключительно на моем впечатлении, что людям плевать на то, как плохо я себя чувствую. Эмма с ног сбилась, пытаясь добиться от ни на что не способных таосских медиков хоть какой-то помощи. «Может, это аппендицит?» – размышляла я. Меня осмотрели трое врачей, один за другим – безрезультатно. Чем бы я ни была больна, диагноз они поставить не смогли. Симптомы не походили на аппендицит. Ночные боли не проходили. Я толком не спала уже больше двух недель; а потом, как уже со мной бывало, аппетит тоже пропал.

Тут уже Эмма, разволновавшись не на шутку, связалась с Кристофером Барли, нашим нью-йоркским доктором. Рассказала ему о болях в животе, о бессонице и о том, что врачи в Таосе исключили аппендицит. Доктор Барли выслушал ее с тревогой. Состояние явно ухудшается, сказал он.

Я снова стала бояться электричества. Умоляла, чтобы меня посадили в тихую темную комнату и не выпускали оттуда. Поначалу соглашалась есть только овсянку, потом совсем отказалась от еды. Заворачивалась в одеяла, включала духовку в кухне на максимум, жалуясь, что мне «холодно, холодно!» и что «у меня сейчас сердце остановится». Потом начала считать сердечный ритм. Эмма была в ужасе. Доктор Барли немного успокоил ее, сказав, что смерть от инфаркта мне не грозит, что дело не в физической болезни, а в психическом состоянии. И это состояние ухудшалось день ото дня без всяких видимых причин.

– Понятия не имею, что с ней делать, – жаловалась Эмма по телефону доктору Барли, Жерару, моей сестре Конни и верным друзьям Линни Лэйн и Джуди Коллинз. Они тоже не знали, что ей посоветовать, кроме совершенно невыполнимого в тех условиях «старайся сохранять спокойствие».

Меня от срыва пока удерживала лишь одна-единственная фраза: «Только не пей». Я не пила – единственный позитивный момент во всем происходящем. Доменика пыталась до меня дозвониться, но я не брала трубку – боялась, что заговорю с ней как сумасшедшая. Мое молчание встревожило ее еще больше. Дочь позвонила Жерару и доктору Барли, и оба велели ей оставаться в Нью-Йорке. Взвинченная донельзя, она ждала новостей – но их не было.

Бедняжка Эмма теперь играла роль няньки и телохранителя. Как-то раз она недосмотрела, и я, выскочив из дому, побежала по подъездной дорожке абсолютно голая. Эмма догнала меня и закутала в простыню. Сама на грани истерики, она еще раз позвонила доктору Барли, и тот сообщил, что у меня галлюцинации и меня пора везти в психиатрическую неотложку. Но, зная, в каком печальном состоянии пребывает таосская медицина, пообещал Эмме, что не позволит упечь меня в психушку, если здешние врачи не выполнят его указаний. Эмма вызвонила Нэйва и вместе с ним повезла меня в лечебницу. Всю дорогу меня рвало.

Держа слово, доктор Барли связался по телефону с местной неотложкой. Его выслушали, но как только на пороге появилась я, явно бредившая, потерявшая рассудок, врачи тут же забыли про указания Барли и решили на всякий случай меня связать. Мне стянули руки и ноги; я закричала, взывая о помощи. Эмма, услышав мои крики, снова позвонила доктору Барли. Тот все-таки смог убедить персонал лечебницы, чтобы меня поместили в отдельную палату, сняли наручники и вкололи успокоительное. Мой бред не прекращался, а в бреду я больше всего боялась, что меня накачают лекарствами. Знала, что без них не выживу, и все равно сопротивлялась. Я соглашалась слушаться только доктора Барли. По телефону, через полконтинента, он уговорил меня сесть в «скорую», чтобы меня отвезли за семьдесят пять миль, в больницу Санта-Фе. Помню, что Эмма сидела рядом, пока «скорая» петляла по горным дорогам.

Уже немного пришедшую в себя благодаря успокоительному, но теперь рыдающую, меня привели в отдельную палату. Лежать там не хотелось, но я понимала, что выбора у меня нет. Под действием лекарств удалось провалиться в сон, и, пока я спала, Эмма решила связаться с моим давним лечащим врачом и доверенным лицом, Арнольдом Джонсом. На часах было шесть утра, когда она наконец дозвонилась. Несмотря на то что Джонс вышел на пенсию, он согласился приехать в Санта-Фе, чтобы лично контролировать мое состояние. Мне нужна, сказал он, доза «Навана». Она быстро приведет меня в чувство. Я доверяла доктору Джонсу и выпила лекарство. Уже через несколько часов ко мне вернулась способность ясно мыслить. Я стала спать сколько требуется. Вновь появился аппетит. К концу недели я уже вовсю писала и каждый день встречалась с Эммой, прося ее приносить с собой записи и рассказывать, как движется работа с «Магелланом». А самое главное, я наконец поговорила по телефону с Доменикой.

Вот-вот должен был начаться творческий лагерь, который мы запланировали с Нэйвом, но было ясно, что я не смогу вести занятия. Пришлось Нэйву тянуть все в одиночку, пока Эмма не договорилась о помощи с моим кузеном Терри и его женой Пег. Они все равно собирались приехать в наш лагерь вместе с тетушкой Бернис. Я искренне радовалась их приезду, присутствие родственников успокаивало меня. Эмма помнит, как «прожужжала Терри все уши» – бедняжке уже три месяца толком не с кем было поговорить, а мой кузен всегда был отзывчивым слушателем. Семейный совет принял решение, что я вернусь в Нью-Йорк; Жерар меня там встретит и побудет со мной в квартире на Риверсайд-драйв, пока Эмма с ее братом Беном не перевезут собак обратно через всю страну и не присоединятся ко мне. Больше смахивающую на посылку, чем на живого человека, меня погрузили в самолет и отправили на восток. Жерар встретил меня в аэропорту.

Благополучно вернувшись в Нью-Йорк, я попыталась восстановить в памяти все, что произошло. Страшно было даже помыслить, что такой жестокий и опасный срыв может случиться со мной на ровном месте. Оглядываясь назад, я понимаю, что все, конечно, произошло не «вдруг», что приступ назревал уже давно, еще со времен безумных «странствий» через всю страну. Безусловно, это было чистой воды безумие – прыгать, как псих, из одного места в другое, потом в третье – из Нью-Йорка в Лос-Анджелес, оттуда в Таос и снова по кругу… Не будь рядом Эммы, я бы загремела в лечебницу намного раньше. Но даже с помощницей и с постоянным, жестким расписанием дня моя психическая устойчивость была иллюзорной. До дрожи пугала мысль, что «Наван» – единственное, что стоит между мной и очередным «психотическим приступом», как официально именовались мои срывы.

Я толком не помню дни, которые прожила в квартире вместе с Жераром, – помню только его навязчивый оптимизм да постоянные попытки нормализовать обстановку. Как и в Лондоне когда-то, Жерар старался поднять мне настроение, привлекая мое внимание ко всяческим мелочам, к красоте, окружающей меня на каждом шагу. «Вон, видишь птицу? Какая красивая!» – он тыкал пальцем в жирного скворца, приземлившегося на откос окна. Или: «Вот это буксир! Он, наверное, любой корабль может вытянуть за собой». Мне теперь кажется, что я все дни до приезда Эммы так и провела – наблюдая за птицами да за кораблями. Хотя, наверное, мне удавалось и что-то писать – я ведь всегда пишу, а тогда я работала над «Молитвами для неверующих», сборником рассказов о вере в современном мире, – но я ничего такого не помню. Мои дневники о тех днях куда-то затерялись. Иногда мне кажется, что это даже хорошо.

С момента возвращения Эммы с Беном прошло несколько дней, когда однажды рано утром зазвонил телефон. Это была Доменика. Она прилетела в Нью-Йорк и едва сдерживала панику.

– Мам, Всемирный торговый центр атаковали, – выдохнула дочь. – Включи телевизор. Это ужасно.

Включив телевизор, я увидела кадры – самолеты, врезающиеся в башни ВТЦ. Казалось, что это не реальные изображения, а галлюциногенные видения.

– Доменика, – сказала я молчащей в трубку дочери, – надень свободную удобную одежду, возьми с собой воды и иди к отцу. Позвони, когда доберешься туда и будешь в безопасности.

Мартин жил на полпути между моей квартирой и квартирой Доменики.

Теперь мне нужно было успокоить Эмму. Ее брат Бен в этот момент как раз ехал в аэропорт Ньюарк. Мы расстались с ним всего за несколько минут до теракта.

– Давай просто дождемся его звонка, – сказала я помощнице.

Но Бен все не звонил. Зато позвонила Доменика – отчиталась, что в целости и сохранности добралась до Мартина и останется у него дома всю ближайшую неделю. Бен же объявился только в восемь вечера – на пороге моей квартиры. Теракт застал его на той стороне моста Джорджа Вашингтона, и Бен так и торчал там, пока не решил вернуться на Манхэттен, к нам с Эммой.

На следующие несколько дней брат с сестрой буквально приклеились к телевизору, снова и снова пересматривая ужасающие кадры. Я постоянно созванивалась с Доменикой – дочь все еще не отошла от пережитого потрясения. Район к югу от Четырнадцатой улицы, где она жила, весь эвакуировали, и теперь Доменика даже не могла вернуться в свою квартиру. Она так и оставалась у Мартина – пожалуй, это было самое безопасное тогда место. По телевизору постоянно сообщали новости о теракте, повторяли видео столкновений, и мачеха Доменики, Хелен Моррис, внимательно отслеживала все сообщения: тут грозили выпустить возбудителей сибирской язвы, там обещали новые теракты…

– Мамочка, мне страшно, – жаловалась мне Доменика по телефону.

– Ну конечно, тебе страшно. Постарайся поменьше смотреть телевизор. И молись. Я люблю тебя.

Здесь, на Риверсайд-драйв, было так спокойно, словно мир не переживал никакого кризиса. Мы гуляли с собаками, ходили за продуктами и молились. Казалось, что молитва – самый простой, но и самый полезный поступок, который мы можем совершить. Наконец аэропорты снова заработали, и Бен смог улететь домой в Колорадо. Мы с Эммой, как и все ньюйоркцы, исподволь опасались новых атак террористов – и были к ним готовы. Друзья то и дело звонили нам, чтобы убедиться, что у нас все в порядке.

«У нас все хорошо», – отвечали мы, и так оно на самом деле и было. В каком-то смысле находиться в Нью-Йорке было даже легче, чем наблюдать за творящимся в нем по телевизору, в новостях. Как лондонцы во время «Блица», жители сплотились перед лицом угрозы. Волонтеры собирали пожертвования – деньгами, одеждой. На тротуарах появились зажженные свечи и цветы. Под постоянным шквалом пугающих новостей, одна другой страшнее, дни проходили как в тумане. Горя я тогда не чувствовала – и вообще ничего не чувствовала, наверное, из-за лекарств и пережитого шока.

Что я помню точно – так это то, что, когда Эмма вернулась в Нью-Йорк, у меня по ночам вновь стал болеть живот. Я просыпалась, напряженная и скрюченная, пыталась разговаривать, молиться, писать или снова заснуть – в общем, перебирала все варианты. С каждой ночью боль становилась все сильнее, но, поскольку врачи в Таосе аппендицит исключили, я старалась просто перетерпеть ее. Казалось, она не такая уж и ужасная – но однажды ночью я не выдержала и разбудила Эмму.

– Мне, кажется, нужна помощь, – вошла я к ней в комнату. – Боль в животе вернулась, и мне совсем плохо.

Эмма настояла на звонке доктору Барли, хотя на дворе была глубокая ночь. Кристофер экстренно организовал мне компьютерную томограмму к шести утра, и почти сразу пришли результаты. Оказывается, у меня все-таки был аппендицит – только очень редкий, необычный его вид. Доктор Барли сразу же положил меня в больницу и прописал сильные антибиотики, чтобы остановить медленно протекающую инфекцию. И – о, чудо! – живот почти перестал болеть. Всего-то понадобилось почти два месяца – считая с того дня, когда я впервые обратилась к таосским врачам!

– Вам невероятно повезло, – сказал мне хирург. (Позже я узнала, что аппендицит действительно оказался смертельно опасным.)

Врачи планировали сначала остановить и максимально убрать инфекцию с помощью антибиотиков, а затем удалить аппендикс. Мне прописали мощное лекарство – ципрофлоксацин; в те дни он в буквальном смысле был на вес золота – из-за угрозы заражения сибирской язвой, от которой эти таблетки являются рекомендованным лекарством. Доктор Барли, много работавший в странах третьего мира, получил возможность снова почувствовать себя там, даже не выезжая из Нью-Йорка. В больнице меня продержали еще около недели; помню, как боялась, что медсестры забудут дать мне «Наван», и я снова на полных парах полечу к психозу.

Вернувшись домой, я была вынуждена соблюдать жесткий режим приема лекарств. Антибиотики следовало пропить полным курсом, не пропуская. Понимая, что иначе не справлюсь, я стала записывать каждый прием таблеток. Меня начинало трясти при мысли, что я пропущу хотя бы одну дозу «Навана» – и вновь соскользну в пропасть безумия. Фразы в духе «у тебя не постоянное заболевание, а психотические приступы» не успокаивали. Чем больше я читала о таких вещах, тем чаще казалось, они могут нахлынуть, непредсказуемые и смывающие все на своем пути. В то же время зависимость от лекарств возмущала меня – хоть я и осознавала, что в этом нет никакой логики. Мне было стыдно за свое состояние, неловко из-за слабости. Может быть, мрачно признавалась я самой себе, родители все-таки передали мне свои психиатрические проблемы. Значит… Я стала бояться за Доменику.

Только интенсивная работа могла восстановить и поддержать наш с Эммой творческий дух. Легко было скатиться к роли безнадежно больной и воспринимать Эмму как приставленную ко мне сиделку. Но ни я, ни моя помощница играть эти роли не хотели. Выход из ситуации таился в музыке. Эмма взялась за оркестровку и аранжировку огромного «Магеллана». Я приступила к работе над очередным мюзиклом, решив, что пора и жизнь Голливуда отразить в музыке. Будущее творение получило название «Фабрика грез», и я вложила в него все свои так долго сдерживаемые эмоции. Героиню истории запирают в «мягкой комнате» психбольницы, и она рассказывает свою историю, надеясь в конце концов выжить и победить – как и я.

«Живи день за днем», – внушала я себе – и честно продолжала встречаться с «трезвыми алкоголиками», которые неустанно предостерегали: опасно, говорили они, жалеть себя, опасно преувеличивать свои страдания, но вдвойне опаснее делать то и другое одновременно. То, через что мне довелось пройти, – это трудно и страшно. Но все-таки не так страшно и трудно, как могло бы быть, подсядь я вновь на алкоголь. «Только не пей, – повторяла я как мантру. – Никакого алкоголя».

Пришло время возвращаться в больницу – надо было делать операцию, «обычную аппендэктомию», как обещали мне. Для хирургов это, может, и «обычная» процедура, но когда ты пациент, для тебя ничего не может быть «обычным». Операцию запланировали на канун Дня благодарения, так что пришлось временно отложить все приготовления к празднику. Как и обещали, все прошло «как обычно», я практически ничего не почувствовала. Операцию проводили лапароскопически; почти никакой боли, осталась только парочка швов. Уже через день после выписки из больницы я трусцой рысила по Риверсайд-парку. «Мне ничто не грозит», – вертелось в голове.

Благодаря помощи «трезвых» друзей я теперь пользовалась услугами специалиста по зависимостям, выдающегося психофармаколога. Под ее наблюдением, принимая каждый день тщательно выверенную дозу «Навана», я становилась все стабильнее психически и могла уже полностью сосредоточиться на писательстве. Новая книга, «Долгие прогулки», требовала напряжения всех моих сил – в ней я пыталась сформулировать самые сложные проблемы, связанные с творчеством. Но впервые рядом не оказалось верного «камертона» – Джереми Тарчера, – и я, осознавая, что тут требуется работа тренированного, дисциплинированного ума, поговорила со своей подругой Натали Голдберг. Оказалось, что она уже давно успешно сотрудничает с редактором Линдой Кан: как сказала Натали, Линда – умный и одновременно очень жесткий профессионал. Похоже, это то, что мне нужно. Пока я руководствовалась своими соображениями, книга распухла до невообразимых размеров и стала слишком громоздкой. Как это уже было с «Золотой жилой», я пыталась запихнуть все, что знаю, в один том. Очевидно, мне требовалась помощь.

– Эта книга сожрет меня живьем, – жаловалась я Эмме, которая и сама никак не могла побороть собственного Голиафа… то есть «Магеллана».

– Попробуй сосредоточиться на том, что ты пишешь здесь и сейчас, – советовала мне напарница. – Пусть получается приближенно, грубо, это же черновик. Потом можно отсечь все лишнее и придать форму.

«Отсечь» и «придать форму» – слишком мягкие слова для того «капитального ремонта» текста, что казался мне все более и более неизбежным. Книга получалась в полтора раза толще, чем должна быть. Надо, чтобы Линда сказала мне, где я повторяюсь. А резать и жечь я давно готова – потому что мне нужна плотно, сочно, насыщенно написанная книга, а не размазня.

«Долгие прогулки» была своего рода «вторым раундом» «Пути художника». В черновике я расписала курс на восемнадцать недель, но с помощью Линды и безжалостной редактуры, удалось сократить его до двенадцати. Вот это уже более выполнимо! Ведь я хотела бросить своим читателям вызов, а не перегрузить их. Оглядываясь в прошлое, я понимала, что «Золотая жила» получилась слишком трудной, слишком много требующей от читателя. (Хотя у тех, кто дошел до конца, результаты действительно впечатляли.) На этот раз, считала я, все нужно сделать правильно. Держа в голове эту мысль, я набрала себе небольшую группу бета-ридеров, включая таких въедливых персон, как Эд Таул, Боб Макдональд и, как всегда, Жерар. Их задача состояла в том, чтобы отыскать в тексте откровенные глупости и избыточность. Мне хотелось, чтобы книга получилась умной и лаконичной – по крайней мере, настолько, насколько возможно «сжать» десятилетний опыт преподавания.

– Эмма! Послушай! – с этого крика начинались многие наши рабочие утра. По квартире вновь запорхали мелодии. «Магеллан», скрипя, снова двинулся вперед.

– Я слушаю! – вопила в ответ Эмма, не в силах оторваться от красоты разворачивающегося перед ней действа. И так далеко не маленький, «Магеллан» с каждый днем становился все масштабнее.

– Даже не знаю, закончим ли мы его вообще когда-нибудь, – вздыхала я. Мюзикл ощущался как моя жизнь – таким же громоздким и неуправляемым.

– Кому какое дело, когда мы его закончим? – весело отзывалась Эмма. Ей нравилось заниматься аранжировками, и вообще от создания музыки девушка явно получала больше удовольствия, чем от самого блестящего ее исполнения.

Играя на пианино как Джулия Кэмерон – то есть плохо, – я вдруг захотела понять, каково это – чувствовать себя за инструментом совершенно свободно. Это значило, что придется брать настоящие уроки фортепиано. В пятьдесят с хвостиком, успокаивала я себя, люди, бывает, занимаются и гораздо худшими вещами. Но мне требовался учитель. Боб Макдональд давал уроки, но только продвинутым ученикам, а я – махровый новичок. Мой друг Сирил Броснан предложил позвонить в Школу для одаренных детей имени Люси Мозес – у них есть ускоренный курс для взрослых, он может мне подойти. Изучая список преподавателей школы, я отметила, что один из них, Хаим Фрайберг, представлялся как любитель не только Бетховена, но и Бродвея. «Вот кто мне нужен», – подумала я.

Я пообещала себе десять уроков игры на фортепиано. Каждый понедельник, в полдень, я входила в класс к учителю. К счастью, мистер Фрайберг был хорошим преподавателем – умел одновременно и увлечь меня, и не дать соскользнуть с темы. Учебники фортепиано для начинающих он терпеть не мог – и потому просто написал свой собственный. Я училась играть, осваивая сочиненные им мелодии, зачастую набросанные от руки прямо на уроке. Кто бы устоял перед неуклюже, словно детской рукой, выведенными нотами мистера Фрайберга? Точно не я.

– Вам это нравится? Надеюсь, это интересно? – то и дело спрашивал он, вынюхивая малейший запах скуки. Я чувствовала, что Фрайберг слишком балует меня, что его уроки слишком тщательно подгоняются под меня, мои возможности и желания. Порой я просила дать мне сыграть что-то из классической музыки, и тогда учитель предлагал мелодии из мюзиклов. «Попробуйте вот эту, она прекрасна», – представлял он какую-нибудь композицию из творений Роджерса и Хаммерстайна. Многое из их творчества он мог воспроизвести на слух и поощрял меня делать то же самое.

– Вот видите? У вас отличный слух, – радовался Фрайберг. Кто устоит перед таким комплиментом?

Начинающая пианистка, я все еще стеснялась думать о себе как о настоящем музыканте и композиторе, несмотря на кучу песен, которые и сейчас, казалось, текли через меня.

– Ты композитор, – твердо заявляла Эмма, услышав подобные стенания. – Ты пишешь прекрасные песни.

– А может, это только кажется? – ныла я.

Вообще, надо сказать, мне очень повезло с окружением: рядом всегда были профессиональные музыканты, но им и в голову не приходило осуждать меня или указывать на ошибки. Боб Макдональд, Брюс Помахач, Эмма и ее друзья по музыкальной школе – все меня лишь ободряли и поддерживали. Так поздно проснувшийся дар сочинительства, конечно, вызывал у них немало любопытства; но, с другой стороны, все они знали много легенд о композиторах, которые понятия не имели о музыке, пока не начали ее писать. То и дело, чтобы поощрить мои начинания, кто-нибудь ссылался на историю Ирвинга Берлина. Этот прославленный композитор умел только подбирать на слух мелодии – и посмотрите, как славно послужил ему его талант! Когда меня совсем накрывало отчаянием от собственной бездарности, я говорила себе: просто смирись с тем, что ты только начинаешь учиться, и иди дальше. В моей голове рождались прекрасные мелодии, и это загадка, которую вовсе не нужно разгадывать, – достаточно просто наслаждаться ею. Когда Эмма проигрывала мне свои аранжировки «Магеллана», я зачастую не могла поверить, что сама придумала источник этой красоты. Казалось, я никогда не могла сочинить столь грандиозной музыки. И тем не менее мелодии продолжали стучаться в мою мысленную дверь, почти каждый день.

Поскольку Эмма с «Магелланом» заняли гостиную, где стояло пианино, столовая превратилась в рабочую площадку для «Долгих прогулок». Линда приезжала ко мне, нагруженная прочитанными страницами. У нее всегда с собой был список вставок, которые следовало дописать. Я усаживалась за любимую IBM, временно переехавшую на обеденный стол, и методично придумывала и печатала все, что редактор считала нужным добавить.

– Вот что значит журналистский опыт, – поддразнивала она меня, но я не обижалась, наоборот, была благодарна Линде за помощь и торопилась сделать то, что она советовала. Ни о каком творческом ступоре даже речи не шло – мы просто не могли себе этого позволить.

Благодаря командной работе, книга понемногу принимала законченную форму. Главки получались более «плотными», чем в «Пути художника». Элементарные вопросы больше не освещались – речь шла о препятствиях, с которыми сталкиваются уже набравшиеся опыта художники. Порой мне казалось, что я не книгу пишу, а сводки с линии фронта – так как пытаюсь найти решения тех же проблем, с которыми столкнулась сама во время работы над «Магелланом» и «Сбежавшими душами».

«Просто говори правду. Будь точной», – наставляла я саму себя. Страница за страницей, неделя за неделей, мы причесывали и полировали текст. «Попробуй описать все как есть. Слово в слово», – поругивала я себя, когда получалось не сразу так, как надо. Команда бета-ридеров прислала свои соображения насчет книги, и я снова села за пишущую машинку. Через три выматывающих месяца рукопись была готова.

Наша квартира на Риверсайд-драйв парила над городом и нам с Эммой нетрудно было представить, что мы плывем по нашему собственному миру, миру книг и музыки. Нью-Йорк начинался прямо за дверью квартиры – и в то же время казался бесконечно далеким. Нелегкая обязанность вытащить нас на свет божий досталась Брюсу Помахачу. В тот год исполнялось сто лет со дня рождения Ричарда Роджерса, и по всему городу проводилось множество мероприятий, посвященных этому; туда-то Брюс нас с Эммой и приглашал. Едва-едва закончив свою «большую книгу о творчестве», я поняла, что по-прежнему рвусь в бой, хочу писать, и начала придумывать «маленькую книгу о творчестве» под названием «Песня бумаги».

Дело спорилось, и неудивительно: я описывала жизнь нашего маленького квартала и приключения, что случались с нами во время вылазок с Брюсом в город. Оказалось, это жутко интересно – рассказывать о реальной жизни, а не о теориях творчества. Но и реальная моя жизнь была насквозь пронизана мыслями о креативности. За окном просыпался от зимы Риверсайд-парк, а вместе с ним и я переживала обновление, надежду на что-то необычное. Лекарства, кажется, работали, помогая сохранять устойчивость. Даже странно, что маленькая доза «Навана» может давать такое облегчение и чувство безопасности, но все именно так и было. Побочные эффекты пока не проявлялись, на творчестве таблетки никак не отражались, и мне оставалось только благодарить судьбу, что все так складывается.

С приходом мая деревья в Риверсайд-парке окончательно оделись в сочно-праздничную листву, и мы с Эммой, в очередной раз упаковав вещи, загрузив машину и захватив собак, двинулись через полстраны в Таос. Для Эммы путешествие было вынужденным странствием. Для меня – упрямой одержимостью. Только на этот раз мы переезжали из одной Residence Inn в другую, радуясь чистым номерам и тому, что можно брать собак с собой. Мне не терпелось как можно скорее добраться до цели и окунуться в таосскую жизнь. Я скучала по друзьям – Ларри и Ронде, но больше всего – по красоте этого маленького города, тоже ставшего мне настоящим другом.

«Мы в Огайо», «мы в Небраске», «мы в Колорадо» – ежевечерне сообщала я Доменике. Дочь теперь разрывалась между побережьями, уезжая то на запад – сниматься в фильмах, то на восток – играть в театре. Режиссер-сценарист Ричард Нельсон выбрал ее на одну из главных ролей в пьесе «Путь Фрэнни», которую ставили как на экспериментальных площадках, так и в лос-анджелесском Geffen Theater. Казалось, Доменика живет не на земле, а в воздухе, на борту JetBlue – потому что она всегда звонила мне то из зала ожидания аэропорта, то из такси по пути туда.

– Дай мне знать, когда приедешь, мам. Собаки в порядке? – спрашивала дочь.

– Да что им сделается? К тому же они обожают ездить в машине.

Так оно на самом деле и было: наша свора, развалившись на специальных собачьих ковриках на заднем сиденье, с любопытством выглядывала из окон.

Старый дом встретил нас не так приветливо, как раньше, словно возмущаясь нашим долгим отсутствием. Пришлось почти неделю убить на то, чтобы привести его в порядок. Пожилая соседка Бесси Ортега заглянула к нам, чтобы предупредить: в этом году Таос страдает от засухи, и нам стоит расходовать воду поэкономнее. Вскоре мы как следует прочувствовали это: даже воздух в долине казался сухим и мертвым, а постоянный ветерок только сильнее сушил все вокруг.

После вынужденного шквала активности – приведения дома в божеский вид – мы с Эммой впали в раздражительность и недовольство. Каждый день уезжали куда-нибудь подальше, и в дороге я диктовала Эмме свои впечатления. Эти высказывания, острые, как бумага, впоследствии стали второй частью «Песни бумаги». На фоне непрекращающейся засухи творческие проблемы, которые могут возникнуть у любого художника, становились еще отчетливей и резче. Я пробовала писать о мужестве и выносливости – иными словами, силе воли чистой воды, – которые необходимы творцу, чтобы поддерживать истинно творческую жизнь.

Боб Макдональд в очередной раз устроил в долине Таосскую школу музыки, и много раз, звездными вечерами, мы с Эммой ехали туда по извилистому каньону. А там, в обволакивающем альпийском уюте отеля St. Bernard, наслаждались изысканными блюдами Жана Мейера и ночным концертом, устроенным Макдональдом и его учениками. Музыкальная школа все больше и больше превращалась в наш второй дом. Все реже и реже мы присоединялись к таосскому обществу, особенно к тем, кто жил тут круглый год. Иными словами, мы с Эммой переставали быть местными жителями и становились «отдыхающими», «дачниками».

В начале августа Таосская школа музыки закончила работу, и меня вдруг снова обуяло беспричинным страхом. Беспокойство все росло, вроде бы не имея под собой никаких оснований. Сначала стало трудно засыпать, потом – практически невозможно. Я позвонила своему психофармакологу в Нью-Йорк, и та предложила увеличить дозу «Навана». А друг Ларри внезапно предложил мне уехать из Таоса, чтобы пораньше вернуться в Нью-Йорк.

– Сдается мне, он хорошо влияет на твое психическое здоровье, – аккуратно подбирая слова, пояснил он.

Соня с ним согласилась:

– Верно. Приедешь в Нью-Йорк – точно станет легче.

Послушавшись друзей, мы с Эммой упаковали вещи, загрузили собак и отправились в обратный долгий путь. Снова переезжали из одной Residence Inn в другую, радуясь привычной обстановке. Ларри не ошибся: когда я вернулась в Нью-Йорк, почувствовала себя гораздо лучше, потому что жизнь здесь текла более упорядоченно и структурированно, чем в Таосе. Втайне я, конечно, опасалась очередного срыва и потому стремилась собрать вокруг себя как можно больше помощников.

Однако я не нашла в Нью-Йорке той безопасности, к которой стремилась. Хозяйка арендованной нами квартиры решила вернуться пораньше, и нам пришлось искать другое место, где можно приклонить голову. Сначала эта перспектива ввергла меня в ужас. Больше всего я боялась, что не удастся найти жилье, где разрешено держать собак. И вообще боялась. Эмма, в отличие от меня, всегда лучившаяся оптимизмом, наоборот, считала, что переезд – это отличная возможность зажить еще лучше.

– Давай поищем место ближе к центру, – предложила она. – Может, повезет и будем любоваться все-таки видами города вместо видов страны? Хоть не станем сомневаться, что и правда живем в Нью-Йорке.

– Не напоминай, – застонала я. Эмма любила этот город и не мыслила своей жизни без него; я же по-прежнему его побаивалась. И все-таки ее энтузиазм захватил и меня.

Я созвонилась с Рене Чейз, агентом по недвижимости, которая когда-то нашла нам квартиру на Риверсайд-драйв. Должно быть, в моем голосе явственно слышалась паника, потому что Рене сразу же кинулась меня успокаивать:

– Не переживайте. В нужном районе есть несколько квартир, и в некоторых можно жить с собаками. Я займусь этим прямо сейчас.

И она действительно немедленно занялась нашим делом, так как почти сразу же перезвонила:

– Кажется, я нашла подходящее место. Вам стоит на него взглянуть. Там потребуется небольшой ремонт, но его сделают, если внести задаток. Советую присмотреться.

Я составила список требований: «Большая, светлая, солнечная квартира; вид на город; можно держать собак; раздельные комнаты для Джулии и для Эммы; удобный подход к Центральному парку; должно хватать места для музыкальной комнаты и кабинета; функциональная кухня; достаточно высокие потолки; близость общественного транспорта; тишина; консьерж». Даже мне самой эти требования казались невыполнимыми: слишком много всего я хотела, причем некоторые пункты противоречили друг другу. Например, я хотела жить практически в центре, и при этом чтобы в квартире было тихо.

– Давай все-таки посмотрим, что там предлагает Рене, – уговаривала меня Эмма.

– Хорошо, – и я позволила вытащить меня на улицу и посадить в такси, хотя на самом деле мне хотелось забиться под одеяло. Нужный нам дом располагался в двадцати пяти кварталах к югу.

Вестибюль явно давно не ремонтировали. Лифту тоже не хватало привлекательности. Дверь в предлагаемую квартиру была сломана и висела на одной петле. Внутри одиноко болтались светильники, зацепленные за голые провода, а стены были покрыты странными темно-серыми потеками.

– Ни за что, – сказала я Эмме, поворачиваясь к лифту.

– Никогда, – откликнулась она.

– Дайте хозяевам шанс, – попросила Рене Чейз. – Поверьте, все вовсе не так плохо.

– Подождите-ка.

Я мысленно заменила светильники и раскрасила стены. Кухне, конечно, требуется полная переделка, но она точно более просторная, чем большинство нью-йоркских кухонь. А еще в квартире большие окна с отличными видами. Вроде бы мрачные комнаты на деле оказались светлыми и полными воздуха. Спальни, как я и хотела, располагались в противоположных концах квартиры – на тот случай, если я или Эмма захотим привести в гости друга. До Центрального парка – меньше квартала, а сама квартира – в задней части дома, что, конечно, делает ее более тихой, чем те, что выходят на улицу.

– Эмма, а все и правда не так плохо, как кажется, – сказала я, а мысленно уже решила: «Я согласна».

Теперь настал черед Эммы представлять, как изменится это место, если отремонтировать его под наши пожелания. Перемещаясь по квартире из комнаты в комнату, мы разглядывали мебель. Эта квартира была обставлена менее формально, чем наша берложка на Риверсайд-драйв, и тем не менее здесь было все, что нам требовалось, и все, что я просила. Я практически слышала, как мои трезвые наставники, посмеиваясь, все повторяют и повторяют: «Отпусти, и Бог отпустит».

– Думаю, мы ее все-таки арендуем, – отозвалась наконец Эмма.

Мы так и сделали, и в первый же после переезда день наши жизни стали меняться к лучшему. Утром, впервые проснувшись в новой квартире, я увидела, что на пожарную лестницу возле моего окна сел орел.

– Эмма, Бенни! Вы только посмотрите! – крикнула я, и через пару секунд мы, уже все втроем, разглядывали величественную птицу, непонятно как залетевшую на наш одиннадцатый этаж. А он сидел себе спокойно, только поворачивал точеную голову из стороны в сторону, словно предлагая полюбоваться им во всей красе. За годы, прожитые в Таосе, я к орлам привыкла, но большой подорлик, восседающий на окне нью-йоркской квартиры, представлялся добрым знаком, волшебством. Это чувство не рассеялось даже после того, как я узнала, что службы Центрального парка регулярно выпускают обитателей вольеров полетать на свободе.

Эмма теперь, как выяснилось, жила почти по соседству со своим самым близким другом, и они почти каждый день встречались за кофе. А у меня в Нью-Йорке тоже внезапно объявился старый друг, очень талантливый режиссер Рэнди Майлер. Двадцать лет назад, работая креативным директором в Денвер-центре, он знал меня как драматурга и писательницу. Моя пьеса про алкоголиков «Четыре розы» очень ему понравилась, как в свое время и покойному Джону Ньюлэнду, и Майлер быстро организовал стартовый прогон. Получилось отлично, а мы с Эммой убедились, что нашли того, кого так долго искали, того, кто сможет поставить наши «Сбежавшие души». На март в Theatre – по любезной просьбе все того же Макса Шоуолтера – был запланировал прогон мюзикла, и хороший режиссер нам позарез был нужен.

Майлер согласился на наше предложение – и сразу же словно переродился, превратившись в строгого, взыскательного мастера. Имея в послужном списке номинацию на премию «Тони», он знал, что для успеха нужен крепкий сценарий – а еще много, очень много работы. Мы встречались раз в неделю в «Большой чашке», кофейне рядом с его домом в Челси, и там, среди бу́хающей музыки и громких разговоров, отлаживали либретто.

– Зачем тебе непременно надо менять эту сцену? – возмущался Майлер. – Можно просто затемнить ее.

Опытнейший драматург, настоящий ветеран Денверского центра исполнительских искусств, Майлер точно знал, как сделать сценарий лаконичным, не потеряв при этом ни капли драматичности. Под его волшебными руками «Сбежавшие души» похудели на двадцать страниц и приобрели импульс и скорость. А мне, как драматургу, оказалось полезно переключиться от воображаемого мира к реальному. У нас с Эммой, конечно, есть талант; но за плечами Майлера – многолетний опыт. Для нас это было сродни переходу от «это можно сыграть» к «мы это играем». Сказать, что мы были в восторге, – значит ничего не сказать. Экспертное мнение Майлера – вот чего нам действительно не хватало. Но творческая идиллия, едва сложившись, грубо прервалась: мне нужно было отправляться в очередной промотур, на сей раз – с книгой «Долгие прогулки».

– Мам, с тобой точно все будет в порядке? – беспокоилась Доменика.

– Надеюсь, – отвечала я, и вправду надеясь, что «Наван» «удержит» меня, что бы ни случилось по дороге. Лекарство представлялось мне своего рода стеной между мной и безумием. Я боялась, что эта стена не выстоит – выдержит ли она моменты сильной усталости и стресса, без которых не обходится ни один промотур? Вскоре представилась возможность это проверить.

Поездка начиналась в Лос-Анджелесе, и там-то с Эммой и произошел несчастный случай – она упала. Это был второй день промотура, она побежала на рынок, исполняя мое поручение, поскользнулась на луже воды и разбила коленную чашечку. Травма оказалась намного серьезнее, чем мы поначалу подумали. Эмма, с тростью наперевес, мужественно прохромала рядом со мной весь остаток тура. Чтобы унять боль, она пила тайленол и была полна решимости выдержать все, чего бы ей это ни стоило. Я отчетливо помню, как Эмма разоделась в пух и прах – в серебристое шелковое платье до пола – ради вручения премии. Журнал Science of Mind выбрал меня Человеком года, но Эмма была достойна чествования не меньше, чем я, – хотя бы за мужество. Она, весело прихрамывая, шла по залу. И это продолжалось двадцать дней и десять городов. На этот раз мы невольно поменялись ролями: Эмма стала пациентом, я – помощницей.

Меня посетила очередная идея и я принялась от руки, писать роман, который предварительно назвала «Призрак Моцарта». Получалась этакая романтическая комедия в духе Нью-Йорка, и она захватывала меня все сильнее. Я писала ее в гостиничных номерах, залах ожидания аэропортов, на заднем сиденье лимузинов. История быстро распухла до двух, затем до трех тетрадей. В дороге я читала Эмме написанное – получался светлый, беззаботный роман, который, я уверена, помог моей помощнице легче переносить страдания.

– А что было потом? – спрашивала она, и я, словно Шахерезада, продолжала историю. – И что дальше?

– А дальше я пока не написала!

К моменту возвращения в Нью-Йорк черновик романа был готов. А у Эммы не оставалось уже никаких сомнений, что падение оказалось намного серьезнее, чем она думала. Доктор Барли отправил Эмму к специалисту, и тот, обследовав ногу, сообщил неутешительные вести: нога очень сильно пострадала. Колену понадобится несколько операций и длительная реабилитация. Причем нужно оперировать как можно скорее, уже в начале декабря.

Дожидаясь, пока ее заберут в больницу, Эмма с головой ушла в работу сразу над двумя мюзиклами – «Магелланом» и «Фабрикой грез». Трагедии полностью ее захватили, и девушка аранжировала все новые фрагменты. Как и я, беспокойство она заглушала работой на износ. А я, торопясь изо всех сил, закончила работу над вторым черновиком «Призрака Моцарта» и готова была прочесть его своим верным бета-ридерам – Жерару, Эду Таулу, Бобу Макдональду и Линде Кан. Не скрою, мне хотелось привнести в свою жизнь немного смеха и романтичности, и я получала удовольствие, работая над комедией, но примут ли ее читатели?

– Мне нравится, – сказал Жерар.

– По-моему, неплохо, – это Эд Таул.

– Здорово, – прогудел Боб Макдональд.

Но Линда Кан удивила всех:

– А я вот что-то не верю…

Не поверила она, как выяснилось, в основную предпосылку конфликта: что двое очень застенчивых людей могут вот так легко познакомиться, влюбиться, напиться и спьяну лечь в постель, чтобы потом еще и обсуждать, какие обязательства у них возникли друг перед другом после этой ночи. Я что, стряпала эту историю под чем-то сильно влияющим на мозг?

– Может, у нее никогда не было проблемных отношений? – пошутил Эд Таул о Линде.

– Может, она никогда не напивалась? – предположил Жерар.

– А сколько ей вообще лет? – спросил Боб Макдональд.

Но я слишком хорошо знала, как разумно и трезво мыслит Линда, чтобы просто взять и отмахнуться от ее комментариев. Вместо этого я принялась перелопачивать всю книгу, стараясь, чтобы герои вели себя как можно логичнее и понятнее. Одна за другой последовали версии номер три, четыре и пять. И только шестой вариант текста я была готова вновь показать Линде.

– Вот теперь я им верю! – коротко ответила она.

Я отдала рукопись своему литагенту, чтобы пристроить ее в какое-нибудь издательство. Второй экземпляр получила Доменика – с просьбой написать по книге сценарий. Но дочь уже была занята другим романом – «Возвращение Сатурна в Нью-Йорк» Сары Грэн, и мне пришлось дожидаться, пока она закончит эту работу и возьмется за мою книгу. Впрочем, нетерпеливое ожидание не мешало мне гордиться тем, что дочь сама открыла в себе таланты сценариста.

Операция у Эммы была назначена на второе декабря. Ее брат Бен снова приехал к нам – проконтролировать лечение и помочь сестре в послеоперационный период. Он был талантливым джазовым скрипачом, и мы с Эммой обе радовались его появлению. С приезда Бена не прошло и двух дней, а меня захватила очередная идея. Я придумала книгу «Послания молодому художнику», и, бесспорно, музой для нее стал Бен.

Вообще, когда рядом оказывались молодые художники, творческие юноши и девушки, я воспаряла духом, и с Беном вышло точно так же. Он так и сыпал вопросами, и я вдруг поняла, что знаю ответы на некоторые из них – а значит, смогу поделиться своими знаниями не только с Беном, но вообще со всеми начинающими творцами. Новая книга быстро обретала форму и содержание. Пока Эмма лежала, прикованная к постели, под сильными обезболивающими, ее брат составлял нам обеим отличную компанию. Эмме он дарил чувство безопасности, а мне – надежду. Из нас троих получилась странноватая, но на редкость работоспособная команда. Возможно потому, что я росла в большой семье талантливых людей, мне нравилось, когда и мой собственный дом лучился жизнью и оптимизмом.

На Рождество (моей помощнице все еще нужны были костыли, чтобы передвигаться) мы отправились в Мэн, в гости к родителям Бена и Эммы. Нас встретили с распростертыми объятиями и чуть не завалили вкусностями и праздничной домашней выпечкой. Роб Лайвли занимался теологией. Марта Лайвли работала в области компьютерных наук. Разговаривать с ними было безумно интересно, и мы пробыли в гостеприимном доме Лайвли до Нового года. Мне отвели спальню наверху, под самой крышей, заваленной снегом. За окном посверкивали льдом веточки берез. И пусть об этом никто не догадывался, я невольно прислушивалась к Мэну и сравнивала его тишину с тишиной Таоса.

Когда мы вернулись в Нью-Йорк, началась подготовка к очередному прогону «Сбежавших душ» в Theatre. Мы то и дело встречались с Рэнди Майлером. Сидя за обеденным столом, читали сценарий вслух.

– Вот тут не особо хорошо написано, – замечал иногда Майлер, указывая на слабость того или иного эпизода.

– А мне нормально, – возмущалась я.

– И все-таки мне не нравится, – споры Майлер неизменно выигрывал.

Режиссер с многолетним опытом работы, Майлер был для нас гидом, упрямым и уверенным в своей правоте. Под его руководством сценарий становился четче и насыщенней. Мы наняли на работу Кима Григзби, заслуженного бродвейского дирижера, предложив должность музыкального директора, и благодаря ему услышали партитуру мюзикла «свежим ухом», не так, как привыкли слушать. Теперь нам требовались только актеры – и исход кастинга не смог бы предсказать никто. Тем он и был интересен. Майлеру хотелось заполучить в спектакль звезд Бродвея, которым и так приходилось отбиваться от множества предложений, и неудивительно, что все известные актеры тянули с ответом чуть ли не до последней минуты. Мы с Эммой нервничали, ожидая сами не зная чего. «Рассчитывайте на лучшее», – постоянно наставлял нас Майлер. Совет, конечно, был хороший, но трудноисполнимый. После томительного ожидания, когда порой казалось, что все сорвется, труппа таки набралась. Упрямство Майлера был вознаграждено: такого звездного состава никто из нас не ожидал.

Theatre в основном ставил именно музыкальные спектакли, у него были постоянные поклонники, поэтому о зрителях можно был не беспокоиться. Мы с Эммой сидели в последнем ряду, и весь спектакль прошел передо мной как в тумане. Помню, зрители смеялись над моими шутками. Помню, нашим песням аплодировали. Аудитория полностью включилась в то, что происходило на сцене. А потом шоу закончилось, и мы с Эммой вышли в вестибюль театра – принимать похвалы и комплименты. Джеймс Морган, друг Макса, креативный директор Theatre, не скрывал своего удовольствия, как и мы все.

– И что дальше? – спрашивали нас иногда, да мы и сами задавали себе тот же вопрос.

Следующим этапом должен был стать поиск спонсора для постоянной постановки, но это такой важный шаг, что никто не был готов заниматься этим прямо сейчас. Как нам объяснили, «все равно никого летом в городе не будет». Поскольку весна уже была на носу, настала пора возвращаться на запад, в Таос – а там будет более чем достаточно времени обдумать все возможные варианты.

На этот раз Таос встретил нас как отвергнутый любовник. Старый кирпичный дом пошел вразнос. У нас возникли проблемы с водопроводом, с отоплением, а что хуже всего, в доме завелись насекомые. Уховертки – настоящий бич Запада, этакие местные «тараканы». Какие дорогостоящие специалисты только ни побывали в нашем доме – ничего не помогло. Чтобы было где жить, мы решили привести в относительный порядок хотя бы старый флигель. Сезонные наезды, «удаленное» хозяйствование явно играли свою роль. Как бы правда ни колола мне глаза, следовало уже признать: я в Таосе больше не живу, – и от этого город казался мне только красивее. Да, я упорно цеплялась за прошлое, тянулась к дорогим сердцу друзьям: Ларри Лонергану, Джеймсу Нэйву, Кроуфорду Толлу, Питеру Зимински.

За месяц до того моя самая близкая подруга Ронда Флеминг потеряла своего давнего возлюбленного. Он умер внезапно, от сердечного приступа, и никто, конечно, такого не ожидал. Ронда была убита горем, и я чувствовала, что мало чем могу ей помочь – разве что гулять с ней вместе, далеко и подолгу, в надежде, что сама земля если не исцелит ее, то хотя бы приглушит боль. Тут не могло быть легких ответов, и, пытаясь хоть как-то облегчить страдания Ронды, я зачем-то стала ей писать. Каждый день садилась и писала для нее молитву. Подруга читала их и, как она говорит сейчас, обретала в молитвах утешение. Позже, собрав их вместе, я издала целый сборник под названием «Молитвы и ответы на них». Вот так, совершенно случайно, у меня появилась новая книга.

Мои же собственные молитвы, увы, оставались неуслышанными. Я обожала Таос, но вновь почувствовала, что мне неудобно, даже страшно здесь жить. За исключением прогулок и творчества, все остальное время мне грозило тихое помешательство – а это ощущение я уже знала слишком хорошо. Защита, которую давал «Наван», казалась довольно призрачной.

– Мамочка, с тобой все в порядке? – снова и снова спрашивала Доменика.

Не желая ее пугать, я переводила разговор на ее собственные приключения. Но Эмме я призналась:

– Боюсь, я снова заболеваю.

Мои слова напугали девушку, но не удивили. Она уже привычно взялась за телефон и позвонила в Нью-Йорк. Врач предложил увеличить ежедневную дозу таблеток, и я подчинилась, хоть и с неохотой. Мне ужасно не нравилось ощущать себя слабой, зависимой от лекарств. Кроме того, меня пугало, что «Наван» мог вызвать серьезные побочные эффекты, и чем больше была доза, тем выше риск.

– Будь осторожна, – предупреждал меня Питер.

– Прислушивайся к себе, – вторил ему Кроуфорд.

Охваченная депрессией, с которой «Наван» не мог справиться, я взялась за проработку самых мрачных и трудных фрагментов «Магеллана». Эмма тоже впала в меланхолию, особенно после того как аранжировала самую страшную песню мюзикла – о том, как Магеллан потерялся в океане. Намек был более чем прозрачный.

– Думаю, стоит вернуться в Нью-Йорк пораньше, – предложила Эмма.

– Терпеть не могу сдаваться, – пробурчала я.

– Ты не можешь позволить себе пережить еще один приступ, – продолжала моя помощница. – Особенно здесь.

Для Эммы Нью-Йорк, кроме всего прочего, означал еще безопасность и доступ к хорошим врачам. Я слушала ее вполуха, уже решив, что поеду к медиуму Ларри Лонергану и попрошу его взглянуть на мое будущее.

– Возвращайся в Нью-Йорк, – посоветовал он, как и прошлым летом. – Собирай вещи и уезжай отсюда, пока еще не растеряла здоровье. В Нью-Йорке у тебя хорошие доктора, да и ритм жизни там, кажется, подходит тебе лучше всего. Уезжай.

– Ларри тоже считает, что мне нужно уехать, – поделилась я с Эммой. Услышав это, девушка не смогла скрыть облегчения. – Только давай приведем дом в порядок, чтобы можно было сдать его в аренду, – попросила я.

Мысль о том, что здесь будут жить другие люди, приводила меня в бешенство, но это казалось единственным разумным выходом. Эмма взялась за дело, позвав на помощь свою подругу Кэти Уолш – та приехала из Техаса. Я почти не вмешивалась в процесс, предпочитая заниматься творчеством и работать над «Магелланом». Несмотря на увеличенную дозу лекарств, тревога в душе все росла. С каждым днем мне становилось хуже и хуже. Доменика беспокоилась за меня. Моя сестра Либби – тоже, а еще школьная подруга Линни Лэйн. Все боялись очередного срыва. Я с неохотой выслушивала их опасения. Уезжать не хотелось, хоть я и понимала, что должна это сделать. Эмма с Кэти убрали наши личные вещи в кладовую и заперли ее на ключ. Оголившийся без привычных глазу картин и безделушек, дом был готов встретить новых обитателей.

– Пора, – скомандовала Эмма.

– Пора, – согласилась я.

Мы в очередной раз загрузили «хонду» рабочими материалами, вещами и собачьими овчинными подстилками. Пересекли узкий деревянный мостик, отмечающий границу владений. Путь в Нью-Йорк был долгим. Мы ожидали трудностей, но, к счастью, все обошлось. Добравшись до Колорадо, мы уже смеялись, подшучивали друг над другом, довольные, что вовремя уехали, избежав большой беды.

– Может, с Таосом и правда что-то не так, – неохотно призналась я.

– Значит, вперед, в Нью-Йорк! – откликнулась Эмма.

И мы направились на восток.

11

Казалось, что, пересекая полстраны, мы не просто едем в Нью-Йорк, а приближаемся к моему душевному здоровью. Чем дальше мы уезжали от Таоса, тем меньше и меньше становилась моя ежедневная доза таблеток. Вернувшись на сияющее зеленью Восточное побережье, я почувствовала себя гораздо уверенней, чем в Нью-Мексико, и, вспоминая, до каких пределов безумия меня уносило раньше, не могла не радоваться этому. К тому же, как раз когда мы вернулись, в моей жизни возник старый, еще со времен колледжа, друг, Джек Хофсисс. За то время, пока мы не виделись, он стал выдающимся режиссером. Его очень заинтересовал мой мюзикл «Магеллан»; ну а мы, конечно, были безумно рады такой неожиданной поддержке. Вновь Нью-Йорк предлагал нам именно то, в чем мы нуждались. Из Таоса позвонил Ларри – сообщить, что высмотрел в моей судьбе некий «естественный резонанс» с каким-то новым человеком. Я рассказала ему о Джеке.

– Это он и есть, – фыркнул Ларри. – Ну все, считай, тебе брошен вызов.

Но с «Магелланом» иначе и не получилось бы, ведь по масштабу с ним мало что могло сравниться. Состоящая из семи частей, история великого мореплавателя рассказывалась в шестидесяти пяти песнях и инструментальных композициях. В ней нашлось место морякам, женам моряков, штормам в океане, мятежам, голоду и наконец заслуженному ликованию. Магеллан был одержимым человеком, провидцем, изменившим свою судьбу наперекор богам. Он не мог остановиться и задуматься об опасностях – ему просто приходилось плыть дальше, воюя с собственными страхами.

В работе над «Магелланом» важно было не оглядываться на уже сделанное. Мюзикл выстраивался по частям, фрагмент за фрагментом, как строят на верфи корабль. Я слышала в голове героические мелодии. Эмма добавляла к ним гармонию. Порой история становилась настолько страшной, что ее почти невозможно было писать дальше. В плавание ушли двести пятьдесят семь человек. Выжило семнадцать. На корабле свирепствовали цинга и мятежи. По дороге через Тихий океан людей мучил жестокий голод. Создание музыки, описывающей такие события, было эмоциональным вызовом – и часто казалось, что мне не хватит сил с ним справиться.

Не помню, когда именно я последовала совету Макса Шоуолтера и стала возносить молитву Оскару Хаммерстайну II. Ведь он написал «Плавучий театр», совершенно непомерное по масштабу шоу, и знал толк в грандиозных замыслах. «Просто продолжай дальше», – кажется, отвечали мне. И вновь я шла к пианино, садилась за него и подбирала мелодии, теснившиеся у меня в голове.

– Что ты сейчас пишешь? – спрашивали меня друзья на встречах. Совершенно обыденный вопрос, но отчего-то мне было неловко ответить: «Оперу». Кто я такая, музыкант-самоучка, чтобы замахнуться на столь сложный проект? И все же это шоу само призывало меня, вновь и вновь, неумолимо и не слушая никаких оправданий. Как жена Магеллана, я была помешана на его путешествии. Все больше и больше мелодий ложилось на бумагу.

Когда осень уступила место зиме, мы с Эммой взялись за дело еще усерднее. Жуткий скелет «Магеллана» стал понемногу обретать плоть и кровь. Наконец мы впервые осмелились исполнить его целиком – для Джека Хофсисса. Его ответный энтузиазм обнадежил нас. «Мне это нравится», – заявил он, а в следующие несколько минут набросал список изменений, которые считал необходимыми. Внести его поправки было не так-то просто. Джек правил тексты, добиваясь, чтобы каждый герой был узнаваем, имел свое лицо. Чего они хотят, наши герои? Получат ли они это? Благодаря вмешательству Хофсисса история приобретала форму и гармоничность. «Считайте меня чем-то вроде диспетчера задач, как в компьютере», – бывало, мягко комментировал он, вручая нам очередной список изменений. Мы с Эммой считали, что нам несказанно повезло с таким талантливым режиссером. Я молилась Оскару Хаммерстайну II и Джону Ньюлэнду, прося у них творческих сил, чтобы воплотить все пожелания Хофсисса в жизнь.

«Магеллан» полностью занимал наши утра, а к обеду я садилась – и писала об уроках, которые мне преподал этот грандиозный мюзикл, уроках выносливости и терпения. «Вера и воля» – так я озаглавила рукопись; по сути, описывала формирование меня как художника, рассказывала об обретении смелости и мужества перед лицом сомнений. Что ж, мужество мне и самой бы не помешало. Я давно уже знала, что таблетки, которые мне прописаны, имеют опасные побочные эффекты, и теперь один из них начал проявляться – в виде непроизвольного тика.

– Вот, ты опять это делаешь, – иногда замечала Эмма. В попытке свести все к шутке мы даже дали моему бедному тику кличку Та-дам. – У тебя опять Та-дам.

– Если не сменить лекарство, тик может стать постоянным, – предупредила меня психофармаколог.

– Я боюсь менять одни лекарства на другие, – призналась я. «Навану», по крайней мере, я могла доверять, до сих пор он успешно не давал мне угодить в психушку.

– А я боюсь, что у вас нет выбора, – настаивала врач.

Я обратилась за альтернативным мнением и выслушала еще более мрачные новости. Оказалось, что я и так уже слишком долго «сижу» на «Наване» и принимала его в очень опасной дозировке. Скрепя сердце, я решила сменить не только лекарства, но и врача. Иначе в будущем мне грозила инвалидность.

– Но как же мы это сделаем? – спросила я у нового доктора.

– Медленно и постепенно, – был ответ.

Замена «Навана» на другой препарат действительно прошла постепенно. Каждую неделю я уменьшала дозу «Навана» и увеличивала дозу другого лекарства под названием «Рисперидон». С рассудком вроде бы ничего не случилось, зато я потолстела за это время на десять килограммов. Столь резкий набор веса привел меня в ужас.

– Да, с «Рисперидоном» такое бывает, – ответил мой врач. Его волновало мое психическое здоровье; до физического ему не было никакого дела.

Зато я не могла относиться к своему телу равнодушно! Одежда перестала на меня налезать. Становилось стыдно, когда приходилось вставать и выступать перед публикой, учить студентов. Я чувствовала себя непривлекательной.

– Ты отлично выглядишь, – успокаивал меня Жерар. – У тебя такое красивое лицо.

– Зато чувствую себя вовсе не отлично, – бурчала я.

И мне действительно было плохо. Вдобавок к лишним килограммам, которые теперь приходилось на себе таскать, появился и «психический лишний вес». Контакт с высшими силами вдруг исчез без всяких видимых причин. Вера стала умозрительным понятием, а не непосредственно переживаемым опытом. Рассказывая в своих книгах о вере, я обнаружила, что на самом деле пишу о темной стороне человеческой души. Меня словно занесло в чужую страну, из которой нет выхода.

«Только не пей», – напоминала я себе, когда чувствовала, что депрессия усиливается. Мне стали подмигивать вывески баров. Свет в магазинах, торгующих алкоголем, как будто ярче вспыхивал при моем приближении. Казалось, я ощущаю вкус виски на кончике языка. «В твоей жизни не происходит ничего такого, с чем алкоголь мог бы справиться», – внушала я себе. По ночам меня тянуло на сладкое, и до поры до времени удавалось заменять эту тягу фруктами. Конечно, это лучше, чем пить, но, честно говоря, меня уже начинало тошнить от клубники.

– У меня нервы совсем расшалились, – жаловалась я Эмме. – Словно я пьяная.

– Но ты же не пьешь, – замечала она.

Наконец мне удалось отыскать «трезвого алкоголика», который боролся с тягой к выпивке на пятнадцать лет дольше, чем я. Встретилась и пожаловалась, как отвратительно себя чувствую, какую острую боль причиняет мне реальность.

– Никто никогда не говорил, что быть трезвым – приятно, – ответил мой наставник. – Конечно, здорово, когда получается именно так, но это не значит, что от трезвости стоит ожидать исключительно плюшек. Жизнь – вообще постоянный стресс. А тот, кто утверждает обратное – либо дурак, либо живет так, что я его не понимаю. Просто оставайтесь трезвой. И не измеряйте так часто свою эмоциональную температуру. Занимайтесь с другими бывшими алкоголиками. Выбирайтесь, хотя бы по чуть-чуть, из своей скорлупы. Это всегда помогает. Просто иногда бывает некомфортно.

Отыскать «трезвого алкоголика» из новичков, чтобы поделиться с ним опытом, не составило труда. Долгие годы моей трезвости впечатляли людей, особенно «новообращенных». Во мне ценили опыт, силу и постоянную надежду на лучшее. Выслушивая чужие проблемы, я меньше зацикливалась на своих собственных. Даже смогла закончить «Веру и волю» и взялась за новые эссе, теперь уже ища вдохновения не в Таосе, а в Нью-Йорке. Но все так же боролась с депрессией и с сильной тягой к выпивке. Это стало отражаться на творчестве. Все мои эссе, кажется, были посвящены одному и тому же: как держаться, когда уже нет сил; как искать в себе настойчивость, которая так нужна всем творческим людям. Каждый день садясь за письменный стол, я сама тренировала в себе выносливость и упорство, но ощущение было такое, словно я поднимаюсь на высокую гору. Чего мне действительно сейчас не хватает, думала я, так это хороших новостей. Что ж, новостей я так и не получила, зато в очередной раз по полной окунулась в знакомый всем художникам творческий минор.

– Редактор была без ума от «Призрака Моцарта», – сообщила мне литагент, – но редколлегию она убедить не смогла.

Я уже слышала о таких случаях от своих коллег. Все чаще на решение о публикации влияло не литературное качество текста, а мнение маркетологов, оценка рыночного потенциала будущей книги. Если она не тянула на бестселлер – иными словами, если резко отличалась от всего, что уже выходило раньше, – у автора возникали трудности с ее публикацией.

– Твой роман понравился еще одному редактору, из другого издательства, – снова позвонила мне литагент. – Посмотрим, сможет ли он продавить ее через начальство.

Прошло некоторое время, но новости были неутешительными. «Ваша рукопись не была одобрена отделом маркетинга», – объяснили мне.

Еще дважды агент звонила с «хорошими», «но пока неточными» новостями. Несмотря на веру в себя и свой талант, я чувствовала, что обстоятельства складываются против меня. Может, моя книга слишком необычна, может, она резко отличается от всего, что до сих пор «выстреливало» на рынке? Обескураженная, моя агент развела руками.

– Может, стоит еще раз взглянуть на книгу, другими глазами? – предложила она. – Ведь мы подбираемся так близко – и везде неудачи!

Я забрала у нее роман и еще раз его прочла. Герои мне по-прежнему нравились. Сюжет тоже. Может, стоит что-то дописать или изменить? Понять бы только, что именно… Поколебавшись, я отослала рукопись Эду Таулу, Жерару и Линде Кан. Их замечания были минимальны. «Мы считаем, что тут все замечательно», – таков был общий вердикт. Расстроившись окончательно, я отправила книгу Доменике – та в это время работала над сценарием. Я удивилась и обрадовалась, когда дочь вернула мне рукопись с подробными и довольно верными пометками.

Я решила поправить текст в соответствии с ее замечаниями. У дочери с детства был талант подмечать, что не так с тем или иным произведением искусства. Я еще, помню, шутила с Мартином: дескать, режиссер и писатель произвели на свет идеального критика. Что ж, так оно и было: талант видеть недостатки в Доменике был силен, как, пожалуй, ни в ком. Некоторые ее исправления показались мне откровенными придирками – чтобы заметить недочет, надо было под лупой текст изучать, а она все равно углядела! Но меня не отпускала мысль, что, возможно, именно благодаря этим исправлениям книга приобретет вид, нужный «отделам маркетинга». Прочитав роман после правки, я вынуждена была признать, что текст неуловимым образом улучшился. Литагент со мной согласилась, и мы вновь, скрестив пальцы на удачу, разослали рукопись по издательствам.

Но не только на книжном фронте нужно было надеяться на удачу. Нам с Эммой предстоял последний, финальный прогон «Сбежавших душ» – для потенциальных спонсоров. Изначально он планировался на середину января, но на это время оказалось трудно набрать команду, потому что многие разъехались на зимние каникулы. По совету Майлера прогон был сдвинут на февраль; высвободившееся «дополнительное» время мы решили потратить на подгонку и доведение спектакля до ума. То был опасный период: мы меняли мюзикл, пусть даже по мелочи, не для того чтобы улучшить его, а просто чтобы что-то делать. Но хороший художник должен знать, когда следует остановиться, и потому, волнуясь еще больше, чем всегда, мы все-таки усилием воли оставили спектакль в покое. Как получится, так и получится.

Кима Григзби мы вновь пригласили на должность музыкального директора. Майлер снова включился в работу с исполнителями. Эмма сбилась с ног, копируя партитуру. Повсюду разослали приглашения. Такой прогон, только для спонсоров, обошелся мне в пятнадцать тысяч долларов; не хотелось бы устраивать его повторно. По предложению Майлера я наняла женщину, единственная обязанность которой состояла в том, чтобы обеспечить появление в зрительном зале всех потенциальных спонсоров. В то время я параллельно вела еженедельные курсы в Нью-Йоркском открытом центре и пригласила своих учеников тоже прийти и посмотреть мюзикл – как наглядный пример, что мои творческие приемы действительно работают.

Все-таки нам пришлось сыграть спектакль не один, а два раза, и оба раза в зале был полный аншлаг. Удивительно, но исполнители для этого прогона подобрались даже более сильные, чем для прошлого. Зрители смеялись и хлопали, иногда даже прерывая спектакль аплодисментами. Мы с Эммой вновь сидели в последнем ряду, пытаясь объективно воспринимать происходящее на сцене и в зале. Получалось плохо.

– Кажется, всем нравится! – прошипела я Эмме на ухо.

– Да, я тоже так думаю, – шепнула она в ответ.

Выйдя после спектакля в фойе театра, мы получили свою долю восторженных отзывов и похвал, и только один зритель отозвался не самым приятным образом: «Слишком много музыки!» Мы переглянулись. Честно говоря, я даже не представляла, сколько должно быть музыки, чтобы спектакль стал еще лучше.

Уже выходя из театра, Джек Хофсисс высказал свое мнение:

– «Магеллан» не понравился мне – я в него влюбился. И хочу его ставить. Но не стану наступать на пятки Майлеру.

На такое мы не могли и рассчитывать. Ведь Майлер, по горло занятый написанием собственных спектаклей, занялся режиссурой по нашей просьбе с условием:

– Я доведу мюзикл до ума, сколько смогу, но потом вам придется искать того, кто больше подходит для этой роли, и продолжать уже с ним.

Когда мы рассказали о словах Хофсисса, Майлер шумно, даже бурно за нас обрадовался.

– Я восхищаюсь Джеком, – добавил он. – Он идеальный режиссер для этого шоу. Если Джек возьмет его на себя, то я и слова не скажу, еще и благословлю его на успех. А вам нельзя упускать такую возможность.

По мнению Майлера, мы добились ровно того, что нужно. Нам же было ясно, что ни реального спонсора, ни продюсера, ни площадки для постановки у «Сбежавших душ» по-прежнему нет. Несколько дней после финального прогона мы ждали звонков. Телефон молчал. У Эммы началась депрессия, и я быстренько последовала ее примеру. Столько работы! Столько денег! И такая маленькая отдача! Через две с лишним недели наш друг Брюс Помахач наконец сжалился над нами и пригласил на праздничный обед. Едва мы уселись за стол напротив него, Брюс заговорил:

– Я знаю, это самое трудное – ждать, чтобы что-нибудь наконец произошло. Что ж, поздравляю, вы вступили в этот клуб. В одной лодке со Стивеном Сондхаймом и прочими звездами – неплохо, правда?

Слова Помахача вырвали нас из самобичевания. Просто музыкальный театр оказался суровым полем деятельности. Придется стать достаточно жесткими, чтобы покорить его. Только с чего же начать?

– Повезло, что у вас есть сразу несколько готовых проектов, – продолжал Брюс. – Так что возвращайтесь к работе.

К этому моменту с «Душами» делать уже было нечего, зато над «Магелланом» предстояло потрудиться; на нем-то мы и сосредоточили усилия. Раз в неделю мы встречались с Хофсиссом, и каждый раз получали от него все более и более кардинальные требования. Конфликт спектакля, и без того трудно переносимый, стал еще острее. Но ни спонсора, ни продюсера, ни сцены так и не появилось.

– Нас спасет только чудо, – пожаловалась я Эмме. – Мы сделали все, что могли, но, видимо, этого недостаточно.

Дни шли за днями. Я все так же вела творческие курсы и писала; Эмма делала аранжировки и окестровки. Стараясь следовать заветам своих трезвых наставников, я пробовала жить одним днем, делать то, что важно именно сейчас, никуда не торопиться. Оказалось, это сложно. Я до сих пор помню настойчивый призыв одного из самых старших «трезвенников»: «Не стоит пить за пять минут до чуда».

Двенадцатинедельный курс в Нью-Йоркском открытом центре завершался, и в последний вечер ко мне подошла высокая красивая блондинка, Барбара Робертс. Протянула мне конверт со словами:

– Думаю, вам это может быть интересно.

Вскрыв послание, я нашла внутри весьма впечатляющее резюме Барбары и письмо, предлагающее помощь с постановкой «Сбежавших душ». «Вообще-то я стремлюсь стать театральным продюсером, – говорилось в письме, – но не против заняться этим, чтобы помочь вам». Далее в письме значилось, что нам лучше всего могла бы подойти сцена театра Vineyard – один из поставленных там мюзиклов, «Авеню Кью», выиграл премию «Тони».

Нам с Эммой захотелось ущипнуть друг друга, убедиться, что это не сон. Конечно, радуясь любой помощи с мюзиклами, мы не могли сказать Барбаре Робертс ничего, кроме «да». Кроме того, выяснилось, что она знакома с творчеством Джека Хофсисса и полагает, что Vineyard заинтересован в работе с ним. В свою очередь поговорив с Джеком, мы узнали, что он тоже считает этот театр идеальной площадкой для «Душ». Оставалось только получить согласие от самого театра. Мы с Эммой отдали либретто и диск с музыкой на оценку – и места себе не находили, дожидаясь вердикта. Когда терпение уже почти лопнуло, позвонила Барбара: им все понравилось. И даже больше чем понравилось. Место в репертуаре нам предложить пока не могли, но готовы были предоставить сцену для еще одного, полномасштабного прогона, после которого мы наверняка найдем спонсора. Театр хотел поддержать нас всем, чем мог, включая широкое освещение в прессе и подбор нам подходящего агента, который смог бы добиться полноценной постановки наших мюзиклов. Мы с Эммой не скрывали восторга. Во время первой встречи с руководством Vineyard я посмотрела на свою помощницу, и по щекам потекли слезы облегчения.

Привыкшие к роли аутсайдеров в сфере музыки, мы вдруг оказались внутри театрального мира, причем на очень бойком месте. Название Vineyard теперь ассоциировалось не иначе как с чудом. По предложению Хофсисса мы пока оставили в покое «Магеллана» и полностью переключились на «Сбежавшие души». Джек держал в голове какие-то мелкие, но необходимые переделки, и мы стали работать вместе, как когда-то с Майлером, чтобы макисмально точно настроить и либретто, и музыку. Вскоре оказалось, что замечания Хофсисса, касающиеся «Душ», даже более полезны, чем те, которые он делал к «Магеллану». Все это сопровождалось менторскими наставлениями:

– Девочки, я никогда не соглашусь, чтобы вы шли у кого-то на поводу и что-то меняли в своем творении, если считаете, что это вредит спектаклю. Но тем не менее у меня есть несколько мыслей по поводу нашего мюзикла.

Оказалось, что под «мыслями» Джек имеет в виду новую композицию-увертюру и новый романтический дуэт главных героев. Мы с Эммой, счастливые, бросились сочинять нужные мелодии. Хофсисс твердо придерживался мнения, что в мюзикле главное – все-таки музыка, а не драма.

– Тут надо еще добавить. Тут сделайте чуть длиннее, – советовал он. Или: – Эта песня должна быть смешной. Найдите слово, чтобы рифмовалось со словом «крестоносец», но не «рогоносец», а что-нибудь еще веселее.

Впрочем, пытливый взгляд Джека падал не только на ноты. По его предложению в либретто появилось несколько новых поворотов. Я придумала еще двух героев – унылую старую деву и раскаявшуюся проститутку. Хофсисс возмутился:

– Раскаяние – это не смешно!

Он хотел, чтобы герои упорствовали в своих заблуждениях, грешили до самого конца – и, конечно, был прав. В этом случае они становились гораздо смешнее.

– Вспомни Эдо Энни из «Оклахомы!»! – кричал Джек. – Она же не раскаялась!

В том, чтобы быть смешным, есть своего рода облегчение. Совместная работа с Хофсиссом больше напоминала игру, но мюзикл получался действительно красивым. Мы с Эммой написали увертюру. Написали новый дуэт. Я делилась своими успехами с Бернис, а она только усмехалась, радуясь, что была права и что все у меня получается как надо. Психоаналитик безоговорочно приветствовала все, что связано с музыкой, и надеялась, что благодаря всей этой возне с «Магелланом» и «Сбежавшими душами» мой темперамент наконец-то явит себя во всей красе – и очень скоро.

С расшатанными нервами, страдая от перепадов настроения из-за смены лекарств, я боролась с приступами депрессии. Может, все и было в порядке – но точно не у меня. Казалось, я карабкаюсь в гору, и эта гора с каждым днем все круче. Не хотелось проявлять свой темперамент; вообще ничего не хотелось. Постоянно мрачное настроение злило уже даже меня саму. Помню, как прижала руку ко лбу и выдохнула:

– Вот тьма!

К счастью для меня – а может, к несчастью, – Эмма услышала мое восклицание и сочла его довольно забавным.

– Вот тьма?! – передразнила она.

– Только не начинай. У нас ведь все хорошо и так далее?

– Надеюсь, что так!

После этого случая выражение «вот тьма» стало у нас полушуткой, полумемом – а мне сейчас шутки были нужны как никогда. Вновь в моей жизни наступило время, когда следовало принять то, что я не могу изменить, и менять то, что мне по силам. Новое лекарство спустя какое-то время вызвало тот же тик, что и «Наван». Придется подбирать другой препарат, заявил мне психофармаколог. Тик – слишком серьезный симптом, чтобы не обращать на него внимания.

– А что будет, если я снова откажусь вообще от всех лекарств? – поинтересовалась я.

– Плохая идея. Месяца два вы продержитесь, но потом все станет плохо. И вы знаете, что значит «плохо».

Да, я знала, что значит «плохо», и переживать это заново мне не хотелось, не говоря уже о том, чтобы снова впутывать в свои проблемы Эмму с Доменикой. Пока за моей биохимией следили, поправляя ее лекарствами, жизнь казалась терпимой – во всяком случае, намного лучше, чем очередной «психотический приступ». Депрессию удавалось сдерживать с помощью утренних страниц, творческих свиданий и прогулок. Да, каждое утро, когда я просыпалась, депрессия меня уже ждала, но я могла обойти ее стороной – и обходила. Пусть я несчастлива, пусть меня тревожит «тьма», но я по крайней мере нормально функционирую, особенно если вспомнить, какой долгий путь пришлось пройти, прежде чем удалось добиться такого результата. А раз я функционирую, значит, могу писать. Могу преподавать. Могу играть на пианино и записывать мелодии, звучащие в голове. Казалось, вся придуманная мной прекрасная музыка родилась вопреки моему темпераменту и душевному состоянию. «Пусть все будет в меру хорошо, – напоминала я себе. – День за днем». Слава богу, тяга к алкоголю стала уменьшаться.

Итак, врач снова изменил схему приема лекарств. Теперь я принимала две разные таблетки: утром – «Абилифай», а днем – небольшую дозу «Рисперидона», который мне пообещали вскоре вовсе отменить.

– Скажите спасибо, что у нас вообще есть чем вас лечить, – заявил мне психофармаколог. – Подумайте, что было раньше, когда их еще не изобрели.

Я сразу вспомнила родителей, их постоянные психозы, и решила, что буду принимать таблетки. А доктору ответила:

– Не хочу об этом думать.

Как бы я ни относилась к лекарствам, меньше чем через неделю мне стало ощутимо лучше. Видимо, у моего заболевания все-таки чисто биохимическая природа; так же считал и мой врач. А еще, возможно, дело в стрессе из-за давно откладываемого решения. Если быть точной: я живу в Нью-Йорке, но меня по-прежнему тянет в Таос.

– Мне кажется, Таос для тебя – своего рода мечта, – подытожила Доменика. – Он никогда не давал тебе того, что обещал.

– И ты никогда не была счастлива в Таосе, – решительно заявил мне самый близкий друг из «трезвых алкоголиков». – А еще мне кажется, что ты романтизируешь алкоголь.

Эти слова очень меня удивили. Но еще больше удивила Эмма:

– Как ты вообще можешь думать о Таосе? Тебя там чуть не убили. Там небезопасно. Там нет нормальных врачей. Там нет современной медицины. Там нет никакого порядка. Ты что, хочешь балансировать между жизнью и смертью?

– Там красиво. Мне не хватает красоты, – объяснила я.

– В Нью-Йорке тоже красиво, – не отступалась Эмма. – Центральный парк вот красивый. И можно ходить туда хоть каждый день.

– Конечно, можно, – сдалась я. И вознесла молитву Господу, прося указать мне путь.

А утром проснулась с четким ответом в голове: отпусти Таос. Признай, что время, проведенное там, ушло безвозвратно. Сохрани друзей, не забудь воспоминания – и двигайся дальше.

Я взвесила ответ в голове. Думала, что вздрогну от боли, когда впущу в себя эту мысль – мысль, что откажусь от своего дома, – но вместо этого на душу снизошло странное спокойствие. Может быть, действительно Нью-Йорк – самое безопасное для меня место на земле.

«Цвети там, где тебя посадили», – советовали мне наставники по трезвости.

И тут я вдруг поняла, что, отказываясь от Таоса, полностью отдаю себя в руки Господа. «Располагай мной, делай со мной все, что пожелаешь», – молилась я когда-то – и вот, видимо, такова и была воля Бога.

В Нью-Йорке у меня много студентов, которых я учу быть творческими личностями. Я художник среди других художников, еще одна душа, стремящаяся к великому морю душ. В Нью-Йорке я – еще один трезвый алкоголик в огромном потоке таких же, как я. Моя история – всего лишь одна среди многих. И она еще не закончена. Я не подошла к финишу – наоборот, стою на старте. И могу добавить свой голос к общему хору. По крайней мере, могу попытаться.

«Просто попытайся. Большего от тебя не просят», – повторяю я себе и снимаю с вешалки куртку. Тайгер Лилли, мой кокер-спаниель, бежит за поводком. Ее радости невозможно не умилиться, и я ловлю себя на улыбке. В Центральном парке как раз распустились все деревья; вокруг – море малинового, молочного, розового. И мы идем по покрытым гарью дорожкам, среди стариков и влюбленных.

Content

Джулия Кэмерон
Взять хотя бы меня