Валерий Вьюгин

«Поболтаем и разойдемся». Краткая история Второго Всесоюзного съезда советских писателей. 1954 год

НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

Научное приложение. Вып. CCLXXIV

Рецензенты:

К. Келли, Ph. D., ведущий научный сотрудник Тринити-колледжа (Кембридж) и Почетный профессор Кембриджского университета

И. Е. Лощилов, кандидат филологических наук, Ph. D., ведущий научный сотрудник Института филологии СО РАН

© В. Вьюгин, 2024

© С. Тихонов, дизайн обложки, 2024

© OOO «Новое литературное обозрение», 2024

* * *

Предисловие

Предлагаемая монография посвящена Второму Всесоюзному съезду советских писателей, состоявшемуся в декабре 1954 года спустя двадцать лет после Первого. В отличие от ознаменовавшего собой торжество эстетики сталинизма Первого Всесоюзного съезда, который давно привлекает к себе внимание историков литературы, Второй съезд писателей СССР до самого последнего времени оставался почти забытым событием. В 2018 году при участии автора монографии вышло первое объемное исследование о нем[1], однако некоторые важные архивные материалы, проливающие свет на ранее неизвестные обстоятельства его созыва и проведения, обнаружились несколько позже. Сейчас, благодаря любезности издательства «Новое литературное обозрение», появилась возможность включить новую информацию в потребовавшую некоторой ревизии историю съезда, представив в виде отдельного издания расширенную версию вводной статьи из упомянутого коллективного труда[2].

В книге два раздела. Первый открывает очень краткое текстологическое предварение, необходимое для того, чтобы представить специфику архивных материалов и опубликованных источников, на которых построено это исследование. Важно с самого начала четко представить себе разницу между тем, чему были свидетелями участники съезда, что они слышали, и тем, что несколько позже было представлено более широкой аудитории. Следующая за текстологическими пояснениями глава посвящена истории осмысления съезда, отразившейся в критической, публицистической и очень немногочисленной академической литературе. Центральный вопрос, который в ней ставится, можно сформулировать так: каким представлялось значение всесоюзного собрания писателей на протяжении шести с небольшим десятилетий? Во второй главе раздела рассматривается культурно-политическая ситуация, на фоне которой съезд состоялся. Очень многое в съездовских дискуссиях связано с тем, что происходило накануне, и без учета полемики в среде «культурной элиты», развернувшейся после 5 марта 1953 года, сегодня может быть непонятно. В ней же освещаются малоизвестные документы, позволяющие судить о том, как и когда возникла идея провести съезд и как, идеологически и с точки зрения «менеджмента», велась подготовка к масштабному сбору писателей. В третьей главе рассматривается сама съездовская дискуссия – ее главные коллизии и темы, вокруг которых велись споры. Четвертая, заключительная, глава раздела посвящена закулисной истории самого яркого из прозвучавших на съезде выступлений – шолоховского. Ее цель состоит в том, чтобы понять, что́ хотел сказать в своей и без того скандальной речи М. А. Шолохов, но не сказал.

Во втором разделе представлены опубликованные и неопубликованные варианты речей «крамольных» и в этом отношении наиболее интересных съездовских ораторов – М. А. Шолохова, И. Г. Эренбурга, О. Ф. Берггольц. Большинство расхождений между опубликованными отчетами о съезде и неопубликованными носят стилистический характер, но они серьезно меняют картину происходившего.

Кроме того, в нем представлена неопубликованная стенограмма речи министра культуры СССР Г. Ф. Александрова. Судя по всему, Александров был исключен из достойных упоминания участников съезда из-за скандала. За некоторое время до публикации стенографического отчета о съезде он был уличен в покровительстве драматургу К. К. Кривошеину, который, как выяснилось, содержит

притон разврата, «дом свиданий» в своей квартире и на даче, куда систематически завлекает молодых девушек и женщин, главным образом из среды театральной молодежи и студенток театральных училищ, соблазняя их разного рода подачками и обещаниями устроить карьеру…[3]

За «морально-бытовое разложение, потерю политической бдительности и неискренность перед партией в объяснении своего недостойного поведения» постановлением ЦК КПСС от 10 марта 1955 года Александров был снят с поста министра культуры СССР и отстранен от обязанностей члена Президиума Академии наук СССР[4].

Одна из основных посылок при работе над книгой состояла в том, чтобы рассказать о съезде кратко, выделив только самое существенное – очертив контекст и указав «ключи», которые бы помогли разобраться в не самых очевидных за давностью лет вещах. Нет никаких сомнений в том, что будущие раскопки темы, если за них кто-либо возьмется, позволят увидеть съезд и детальней, и точнее. Второй Всесоюзный съезд советских писателей оказался одним из важнейших событий ранней оттепели. Но был ли он «оттепельным» по своей сути? Что предшествовало съезду и как проходила подготовка нему? Как на его участников влияло политическое наследие только что почившего в бозе сталинского режима? Из столкновения каких идеологий и настроений складывалась съездовская полемика? Чьи выступления сыграли в ней главную роль? Вот вопросы, на которые пытается ответить автор монографии.

Исследование архива РГАЛИ (Ф. 631) и текстологический анализ корпуса стенограмм осуществлялись при участии М. Н. Нечаевой и Е. А. Роженцевой.

В названии книги использована реплика из кулуарной предсъездовской дискуссии, процитированная В. Н. Ажаевым в статье «Уважать свой „Литературный цех“» (Литературная газета. 1954. 11 ноября (№ 134). С. 2).

Ажаев писал восприятии съезда в писательской среде:

Мы хотим здесь поговорить именно о писательском союзе, так как считаем неправильным то, что выступления литераторов на эту тему в печати полны только категорического осуждения и свидетельствуют больше всего о нежелании разобраться в сложном хозяйстве своего цеха поглубже и повнимательнее. Это тем более необходимо, что при устном обмене мнениями в литературных кулуарах рассуждения о съезде и о союзе просто подчас поражают равнодушием или, наоборот, резким раздражением: «И ничего не жду от съезда, поболтаем и разойдемся», «Союз себя изжил, никому он не нужен».

Знакомые слова и знакомые настроения!

Раздел I

Условные обозначения и сокращения, принятые в первом разделе (главы 1–3)

В связи с разнородностью цитируемых источников принятые в книге условные обозначения и сокращения варьируются, что оговаривается каждый раз при их смене. В первом разделе в главах с первой по третью приняты следующие сокращения и обозначения.

СО 1956 – Второй Всесоюзный съезд советских писателей. 15–26 декабря 1954 года: Стенографический отчет. М.: Сов. писатель, 1956.

НС 1954 – Машинопись неправленой стенограммы заседаний съезда (Ф. 631. Оп. 28. Ед. хр. 1 – 19).

ПС 1954 – Машинопись правленой стенограммы (Ф. 631. Оп. 28. Ед. хр. 20–36).

При ссылках на стенографический отчет, опубликованный в 1956 году, в тексте в круглых скобках указывается только страница – (333).

При ссылках на машинописные копии стенограммы 1954 года в тексте в круглых скобках указывается только единица хранения и номер листа – (3, 33).

При необходимости указать оба источника ссылки разделяются точкой с запятой, причем ссылка на машинописную копию стенограммы 1954 года (НС 1954 или ПС 1954) приводится первой – (3, 33; 333).

В основном тексте при цитировании воспроизводится текст стенографического отчета, опубликованного в 1956 году.

Разночтения с неправленой машинописной копией (НС 1954) стенограммы 1954 года обрамляются квадратными скобками – [].

Варианты из неправленой машинописной копии стенограммы 1954 года (НС 1954), если они обнаружены, приводятся в постраничных сносках и тоже заключаются в квадратные скобки – [].

Причины отсутствия фрагментов в раннем источнике обычно не оговариваются. Хотя в том, что касается докладов и содокладов, такие лакуны в большинстве случаев объясняются сокращениями во время чтения. Исключение составляет первый доклад А. А. Суркова, в стенограмме, возможно, сохранившийся не полностью.

В том случае, если варианты берутся из других источников, это специально указывается.

В цитатах конъектуры и краткие пояснения приводятся в угловых скобках – < >.

При ссылках на выпущенные в 1954 году отдельными брошюрами тексты выступлений главных докладчиков указывается курсивом фамилия выступавшего, курсивом год и через запятую страница – (Сурков 1954, 33).

О корпусе основных архивных и прочих источников, используемых в издании, см. подробней в главе «Второй съезд писателей как текстологическое событие (к проблеме источников)».

В главе 4 и в Разделе II используются дополнительные или альтернативные обозначения, более подходящие для представления обсуждаемого в них материала.

Второй съезд писателей как текстологическое событие[5]

(К проблеме источников)

Не считая репортажей в текущей прессе и напечатанных отдельными брошюрами выступлений ведущих докладчиков, выпущенный в свет спустя полтора года стенографический отчет является основным из опубликованных источников, по которым можно судить о том, что происходило и что говорилось на съезде. Стенографический отчет (Второй Всесоюзный съезд советских писателей. 15–26 декабря 1954 года: Стенографический отчет. М.: Советский писатель, 1956) был сдан в набор 31 декабря 1955 года, а подписан к печати 19 мая 1956-го, то есть уже после XX съезда КПСС, который состоялся в феврале.[6]

За это время произошло немало событий как в политике, так и в культуре, так что, если иметь в виду тот жесточайший контроль, которому подлежало любое публичное высказывание в СССР, вопрос о том, насколько точно это издание отражает коллизии 1954 года и имеет ли смысл вообще рассматривать его в качестве достоверного свидетельства, напрашивается сам собой.

Как уже отмечалось, помимо опубликованного в 1956 году отчета, из материалов, имеющих отношение к заседаниям съезда, мы располагаем опубликованными в 1954 году главными докладами и содокладами, а также объемным корпусом неопубликованных материалов. Вот выходные данные опубликованных в 1954 году докладов и содокладов, которые были объединены в серию «Материалы Второго Всесоюзного съезда советских писателей»:

Антокольский П. Г., Рыльский М. Ф., Ауэзов М. О. Художественные переводы литератур народов СССР: Содоклад на Втором Всесоюзном съезде советских писателей. М., 1954;

Вургун С. Советская поэзия: Содоклад на Втором Всесоюзном съезде советских писателей. М., 1954;

Герасимов С. А. Советская кинодраматургия: Содоклад на Втором Всесоюзном съезде советских писателей. М., 1954;

Корнейчук А. Е. Советская драматургия: Содоклад на Втором Всесоюзном съезде советских писателей. М., 1954;

Полевой Б. Н. Советская литература для детей и юношества: Содоклад на Втором Всесоюзном съезде советских писателей. М., 1954;

Рюриков Б. С. Основные проблемы советской литературной критики: Содоклад на Втором Всесоюзном съезде советских писателей. М., 1954;

Симонов К. М. Советская художественная проза: Содоклад на Втором Всесоюзном съезде советских писателей. М., 1954;

Сурков А. А. Состояние и задачи советской литературы: Доклад на Втором Всесоюзном съезде советских писателей. М., 1954;

Тихонов Н. С. Современная прогрессивная литература мира: Доклад на Втором Всесоюзном съезде советских писателей. М., 1954.

Когда эти тексты были подписаны к печати и каким тиражом вышли, в брошюрах не указывается, но, судя по карточкам из каталога РНБ, они были учтены Всесоюзной книжной палатой уже 27 декабря 1954 года, то есть сразу по окончании съезда.

Большой массив других материалов хранится в разных архивах, и в частности в РГАЛИ (Ф. 631). Вероятно, наиболее ценными из фонда РГАЛИ являются так называемые правленые и неправленые «стенограммы» (Ф. 631. Оп. 28, 30 и др.).

Впрочем, эти стенограммы как незыблемое свидетельство тоже проблематичны, поскольку первоисточника – текста, который записывался непосредственно во время выступлений, – среди них нет. В фонде сохранились лишь машинописи, сделанные на основе отсутствующей стенограммы, а также разнородные материалы, предоставленные самими писателями после выступлений.

Ил. 1. Первый лист одного из машинописных вариантов стенограммы съезда (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Ед. хр. 295). Декабрь 1954 года.

Так называемые «неправленые стенограммы», а точнее машинописи (НС 1954), содержатся в Ф. 631. Оп. 28 в единицах хранения с 1 – й по 19 – ю.

«Правленые стенограммы» – тоже машинописи (ПС 1954) – в Ф. 631. Оп. 28 в единицах хранения с 20 – й по 36 – ю.

Дополнительные разнородные материалы, имеющие отношение к заседаниям съезда, фиксируются описью 30.

Работа по формированию отчета в общих чертах, видимо, проходила так. С изначальной, отсутствующей, стенограммы были сняты машинописные копии (НС 1954). Эти копии раздавались авторам выступлений и редакторам, которые их общими усилиями правили. Некоторые из выступавших передавали редакторам машинописные и рукописные тексты, которые тоже принимались во внимание составителями отчета (Ф. 631. Оп. 30). Затем была сделана еще одна машинопись, отразившая результаты редактуры (ПС 1954). Все это происходило в 1954 году. В конце 1955 и в начале 1956 года, перед публикацией, текст снова подвергся редактуре.

Иными словами, если быть предельно педантичным, о том, что точно говорилось на съезде, мы, вероятно, никогда не узнаем. Обнадеживающее же обстоятельство состоит в том, что, судя по всему, канва выступлений, за некоторыми исключениями, серьезных изменений в результате многократной правки не претерпела. В основном правке подвергались шероховатости, свойственные устной речи.

Трансформации оказывались временами просто забавными, временами существенными. Возьмем, например, первоначальную и окончательную версии, фиксирующие то, что происходило в зале во время выступления О. Д. Форш на открытии съезда. В опубликованном тексте читаем:

Прежде всего хочется выразить глубокое уважение к памяти Иосифа Виссарионовича Сталина. Почтим память Иосифа Виссарионовича Сталина вставанием. (Все встают.) (3).

В первой, неправленой, стенограмме обнаруживаем:

Прежде всего хочется выразить глубокое уважение к памяти Иосифа Виссарионовича Сталина, чей совет и революционный опыт немало способствовал развитию и политическому обогащению советской литературы. (Прошу сесть.) (1, 1; курсив мой. – В. В.)

Ил. 2. Первый лист неправленой машинописи стенограммы вступительного слова О. Д. Форш (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 28. Ед. хр. 1. Л. 1). Снимок с экрана аппарата для чтения микрофильмов в РГАЛИ. (На экране видны царапины, находящиеся на удерживающем микрофильм стекле.)

Ил. 3. Первый лист одного из вариантов правленой машинописи стенограммы вступительного слова О. Д. Форш (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Ед. хр. 295. Л. 2).

Иногда в окончательном тексте нивелировались детали, отражавшие характер отношений между участниками дискуссии. Так, в очень важной для развернувшейся полемики речи М. А. Шолохова, в пассаже, где Шолохов обращается прямо к К. М. Симонову, интересное изменение претерпела сама форма обращения. Опубликованный текст выглядит следующим образом:

Неохота нам, Константин Михайлович, будет смотреть на твою наготу, а поэтому, не обижаясь, прими наш дружеский совет: одевайся поскорее поплотнее, да одежку выбирай такую, чтобы ей век износу не было! (377; курсив мой. – В. В.)

Первоначальный таков:

Неохота нам, Костя, будет смотреть на твою наготу, а поэтому, не обижаясь, прими наш дружеский совет: одевайся поскорее поплотнее, да одежку выбирай такую, чтобы ей век износу не было! (12, 73; курсив мой. – В. В.).

Любопытны разночтения в выступлении А. А. Фадеева, обрушившегося с критикой на В. М. Померанцева за лозунг об искренности. Вот дошедший до читателей вариант:

…говорить о неискренности нас с вами, кто отдал свою жизнь делу борьбы за коммунизм, может только обыватель (508; курсив мой. – В. В.).

И он тоже явно не совсем совпадает с первоначальным:

…говорить о неискренности нас с вами, кто отдал свою жизнь делу борьбы за коммунизм, может только взбесившийся (16, 121; курсив мой. – В. В.).

Появившееся в 1956 году издание не отражает происходившего на съезде еще и по той причине, что ведущие докладчики, как, впрочем, и другие выступавшие, далеко не всегда прочитывали подготовленные тексты полностью. Чтобы выдержать регламент, многие сокращали свои выступления очень существенно.

Но самое важное изменение коснулось не простых участников съезда, а сакральной фигуры, по естественным причинам на съезде отсутствующей. Судя по тексту 1956 года, на съезде лишь однажды прозвучало имя Сталина – во вступительном слове О. Д. Форш, которым съезд открывался. На самом деле к авторитету почившего диктатора делегаты взывали хоть и без недавнего фанатизма, но все же регулярно.

В стенограммах, отдельно напечатанных докладах и содокладах и в газетных изложениях выступлений апелляции к авторитету Сталина обнаруживаются у следующих ораторов: П. Г. Антокольский (8, 100); С. Вургун (2, 73; 2, 89); Л. А. Кассиль (4, 24); А. Каххар (9, 22); В. Т. Лацис (4, 12); В. А. Луговской (4, 91); Г. Н. Леонидзе (14, 117); Ли Ги Ён (15, 118); К. И. Маликов (11, 62; 11, 65); Нгуэн Дин (Ден) Тхи (8, 64–65); Б. Н. Полевой (2, 12); Х. Рехано (18, 104); Н. С. Рыбак (7, 125); Б. С. Рюриков (10, 4; 10, 33; Рюриков 1954, 4, 32, 50); А. А. Сурков (Сурков 1954, 34, 52); О. Д. Форш (1, 1); М. С. Шагинян (15, 41); Д. Т. Шепилов (18, 14); Н. Эркай (8, 4).

Все эти упоминания были выброшены только при подготовке стенографического отчета 1956 года.

Итак, опубликованный в 1956 году текст лишь приблизительно воспроизводит съездовскую дискуссию, в то время как неопубликованная неправленая машинопись стенографической записи сохранила даже следы живых интонаций ее участников. Не уместившиеся в регламент выступления основных докладчиков были напечатаны и распространялись среди делегатов, которые в прениях ориентировались на эти материалы. И все же пренебречь изданным отчетом было бы не совсем верно.

Издание 1956 года, безусловно, влияло на постсъездовскую ситуацию. Именно на его основании о съезде судили те, кто на нем не был. Поскольку в результате всех этих перипетий съезд как медиальное событие растянулся на полтора-два года, имеет смысл по возможности учитывать разные источники. Третья глава книги, посвященная съездовской дискуссии в целом, концентрируется на двух из них – на неправленой стенограмме 1954 года и стенографическом отчете 1956 года. В основном тексте цитируется поздний, опубликованный текст, а ранние варианты приводятся в специальных постраничных сносках. Вместе с тем, как уже отмечалось, в заключительной части книги анализируются и частично воспроизводятся правленые стенограммы выступлений некоторых писателей. Обращение к ним позволяет более точно судить о том, что же действительно произносилось на съезде, а что было позже изъято, модифицировано или привнесено. Все частности драматического движения от реалий съезда к его виртуальной ипостаси передать, конечно, трудно, но общая картина, главные тенденции и принципы, трансформации благодаря этому становятся яснее.

Глава 1

К истории вопроса

Если конгресс 1934 года издавна привлекал к себе внимание и более или менее устойчивая традиция в подходе к нему уже сложилась (он «вписан» в историю советской литературы, его значение установлено), писательский форум 1954 года начал восприниматься как требующее серьезного обсуждения событие сравнительно недавно. В России – лишь с оживлением интереса к оттепели в конце 1980-х годов.

В литературе о съезде 1954 года легко различимы три корпуса критических высказываний, соответствующие трем разным идеологическим контекстам: собственно советскому, существовавшему как альтернатива ему внешнему зарубежному и, наконец, постсоветскому, с формированием которого оценки перестали принципиально зависеть от географии. Поскольку история осмысления съезда пока еще тоже не становилась предметом рефлексии, небесполезно хотя бы в общих чертах обозначить спектр точек зрения, характерных для каждого из этих, выражаясь фигурально, «герменевтических хронотопов». Не ставя перед собой задачи пересказать в деталях все заслуживающие внимания работы, в своем кратком обзоре я попытаюсь выделить лишь то, что имеет отношение к типичным оценкам места съезда в литературном процессе периода оттепели.

Тяготеющее к монолитности советское литературоведение выработало приемлемое для себя понимание съездовских событий очень скоро. Суть его сводилась к игнорированию смысла проявившихся в тот момент противоречий и стандартным попыткам объяснить конфликтную предсъездовскую ситуацию непониманием отдельными писателями политики партии. Вышедший в 1961 году третий том академической «Истории советской литературы» итожил:

Съезд прошел под знаком идейной сплоченности, товарищеской критики, высокой принципиальности, под знаком борьбы за осуществление тех высоких задач, которые в день открытия съезда поставил перед писателями Центральный Комитет партии в своем приветствии[7].

Разумеется, даже «подцензурные» оценки происходившего на съезде в той или иной степени могли варьироваться, но в целом все они были ориентированы на этот программный тезис. С некоторыми нюансами официальных и неформальных взглядов на кремлевское «действо» (Г. Ц. Свирский) можно познакомиться, обратившись к разделу «Съезд в публичных свидетельствах, воспоминаниях, дневниковых записях и письмах читателей» коллективной монографии «Второй Всесоюзный съезд советских писателей идеология исторического перехода и трансформация советской литературы. 1954».

В США и Западной Европе интерес к съезду советских писателей проявили главным образом неширокий круг аналитиков и пресса, специализировавшиеся на культурной политике СССР. Журнал Soviet Studies следил за его подготовкой и проведением почти в реальном времени. В октябре 1954 года за подписью «J. М.» в Soviet Studies вышел материал «„Официальное“ вмешательство в литературную битву» – о литературных баталиях, развернувшихся в Советском Союзе после смерти Сталина. Автор знакомил свою аудиторию со статьей А. А. Суркова «Под знаменем социалистического реализма»[8], направленной против «эстетики искренности» В. М. Померанцева и «оттепельных» манифестаций в целом[9]. В шестом номере Soviet Studies за 1955 год был опубликован без малого сорокастраничный отчет о съезде, основанный на репортажах из «Литературной газеты», тоже подписанный инициалами J. М.[10] В следующем выпуске предсъездовскую ситуацию реконструировал Б. Малник в статье «Текущие проблемы советской литературы». Малник отметил, что примирительный тон, каким официальные ораторы пытались вернуть дискуссию к коммунистическим истокам, предоставил писателям возможность открыто выразись свои чувства и что критика, прозвучавшая в адрес верхушки, отражала как реальное раздражение писателей по поводу бюрократизма в руководстве литературой, так и возрастающее сопротивление читателей выпуску примитивной, скучной и стереотипной книжной продукции[11].

В «Гранях» в 1955 году об итогах съезда писала Н. Анатольева, с одной стороны, очень сочувственно по отношению к советским литераторам, а с другой – до странности резко противопоставляя их партийной верхушке, как если бы советские литераторы не были частью политической системы СССР. Основную задачу съезда Анатольева определяла следующим образом:

Второй съезд писателей должен был выполнить ту же роль, что и первый, – подчинить писателей воле партийной верхушки и указать им точные рамки, в которых должна протекать их деятельность.

При этом наблюдения над тем, как «каждое выступление, носившее характер критики, носившее печать самостоятельной мысли и принципиальности, парировалось и сводилось на нет», зачастую лишались в ее интерпретации самого субъекта охранительного действия, роль которого в действительности исполняли сами литераторы[12].

В статье 1955 года «Дилемма советских писателей: вдохновение или послушание?» за авторством F. F., напечатанной журналом «Мир сегодня», было сформулировано несколько иное понимание существа трений между литераторами на съезде и накануне. Второй Всесоюзный съезд советских писателей, по мнению F. F., завершился компромиссом, в чем автор видел проявление дуализма, царящего в высших политических сферах. Этот дуализм в конечном счете персонализировался:

…бесцветные резолюции, выразившиеся в попытке примирить ждановские требования с нетерпением писателей стряхнуть с себя ярмо чрезмерно строгой цензуры, как кажется, отражают шаткий баланс в высшей страте Советского Союза между партийными лидерами и администрацией, между партизанами Хрущева и партизанами Маленкова[13].

«Проблемы коммунизма» в 1955 году напечатали обзор Г. П. Струве «Второй съезд советских писателей», в котором автор буквально в нескольких абзацах изложил институциональную историю Союза советских писателей за два десятилетия, познакомил читателей с содержанием некоторых выступлений, обратил внимание на обезличенность представления власти на съезде, соответствующую идее коллективного руководства в противовес сталинскому «персонализму», и подытожил свои наблюдения выводом о том, что при всей неопределенности будущего советского писательства «тоталитарная хватка партии в области литературы остается столь же фундаментально твердой, как и прежде»[14].

Первый номер журнала «Проблемы коммунизма» за 1956 год содержал большую подборку материалов под общим названием «СССР после Сталина», в котором наряду с аналитическим обзором последних событий в советской внешней политике, экономике, науке и юриспруденции не меньшее место занимал анализ работы писательского съезда. О его итогах информировал У. Лакер в статье «„Оттепель“ и после»[15], а Дж. Лабер предложил развернутую концепцию транзитивных стратегий советских писателей в статье «Советские писатели в поисках новых ценностей». Лабер так сформулировал первый постсталинский призыв творческой элиты, отразившийся в произведениях И. Г. Эренбурга «Оттепель», В. Ф. Пановой «Времена года», Л. Г. Зорина «Гости»: «Довольно о новом „советском человеке“. Давайте думать о человеке как таковом» [Enough of the new „Soviet man“! Let’s think about the human being!][16]; именно этот призыв, с его точки зрения, вызвал раздражение консерваторов, во многом определившее конфликты съезда.

В 1957 году Э. Таборски, предлагая свою трактовку переворота в умах советских интеллектуалов, выделил три «раунда», описывающих то, что происходило с культурой в СССР сразу после похорон вождя. Первый совпал с провозглашением нового курса в речи Маленкова в апреле 1953 года, с созывом Всесоюзной конференции молодых критиков, которая проходила в Москве в сентябре 1953 года, и рядом журнальных публикаций, обозначавших этот курс. Второй раунд Таборски связал с реакционным возвращением к «ортодоксии», выразившейся в статье Суркова «Под знаменем социалистического реализма». На Втором съезде писателей эта тенденция, по его мнению, была закреплена. Третий раунд, открывшийся в 1955 году, оказался, в его трактовке, продолжением соперничества между ретроградами и новаторами[17].

Первая «несоветская» книга о литературе оттепели – «Просветы» В. И. Жабинского (1958) – упоминала о съезде лишь вскользь[18]. Зато уже в 1960 году Дж. Гибиан во вступительной главе книги «Интервал свободы: советская литература периода „оттепели“. 1954–1957» его не обошел. Гибиан акцентировал внимание на противоречиях в выступлениях делегатов, подчеркнув, как и Б. Малник, что советские литераторы неожиданно получили возможность вынести в публичное пространство те свои мнения, которые еще год назад высказывались только в кругу самых близких знакомых: свобода слова была очень ограничена, но все же нечто новое прорывалось даже в суждениях о таких незыблемых основаниях советского искусства, как социалистический реализм[19].

Г. Свейзи в 1962 году в монографическом исследовании «Политический контроль над литературой в СССР», посвятив отдельную главу предсъездовской ситуации, предложил довольно подробный анализ полемики на самом Втором съезде, включавший сравнение с Первым. Свейзи назвал то, что происходило в декабре 1954 года, «довольно унылой вехой в истории советской культуры», но не забыл отдать должное тому факту, что, повторяя его слова,

если Второй съезд и не дал почвы для ожидания значительных перемен в литературной политике, ‹…› он по крайней мере не напугал новой «кампанией» или дальнейшим стягиванием идеологического контроля[20].

Д. Браун в монографии 1978 года «Советская литература после Сталина» лаконично расценил дискуссию второго писательского съезда как доказательство того, что «оттепельное» партийное руководство было готово терпеть либерализацию литературы и искусства лишь в строго ограниченных пределах: прения, возникшие на конгрессе, выявили существование двух больших литературных фракций – либеральной и консервативной, – которые были обречены на жаркие раздоры и в последующие годы[21]. Несложно заметить, что его точка зрения в общих чертах напоминала оценку Таборски и позицию F. F.

Имеет смысл, наконец, задержаться еще на одном любопытном документе, демонстрирующем небезразличное отношение западных аналитиков к состоянию дел в Союзе писателей. В 2007 году Центральное разведывательное управление США рассекретило пятидесятистраничный доклад из серии, подготовленной в рамках проекта CAESAR, который был подчинен детальному анализу факторов, влияющих на высших представителей советской иерархии. Доклад датируется 15 сентября 1959 года, называется «Советский писатель и советская культурная политика»[22] и охватывает период с весны 1953 года по лето 1959 года. В нем красноречивы даже названия разделов: «Смягчение ограничений (весна 1953 г. – весна 1954 г.)», «Официальные ограничения без репрессий (весна 1954 г. – весна 1956 г.)», «Десталинизация в литературе» (весна – осень 1956 г.)», «Повторное утверждение ортодоксии (осень 1956 г. – весна 1957 г.)», «Товарищеское убеждение (весна 1957 г. – лето 1959 г.)».

Второму Всесоюзному съезду писателей нашлось место в разделе «Официальные ограничения без репрессий». Аналитики Центрального управления подчеркивали, что к весне 1954 года первоначальные усилия режима, направленные на либерализацию в сфере литературы, неожиданно привели к вспышкам спонтанной критики власти, основанной на идее креативной индивидуальности. Созыв съезда ассоциировался в докладе с реакцией на расширение этого неподконтрольного пространства социальных эмоций и настроений, а его ход был охарактеризован как доминирование контролируемого консервативного дискурса лишь с некоторыми проблесками несогласий.

Вывод же, вполне политический по характеру, предлагался такой: относительная смелость прозвучавших на съезде оппозиционных высказываний показала, что «либеральная» атмосфера, зародившаяся в 1953 и 1954 годах, приобрела известную устойчивость и препятствовала возвращению к существовавшим при Сталине жестким ограничениям в интеллектуальной сфере. Выражаясь словами авторов доклада, «очевидно, что режим не хотел переустанавливать стрелки часов слишком далеко назад». Вместо этого в условиях усиливающейся власти Хрущева режим попытался использовать съезд как средство для развития «литературной креативности» под опекой партийного руководства и при опоре на «критику и самокритику» среди самих писателей.

Итак, борьба политических группировок, ограниченная либерализация, акт реакции, критика бюрократии, выражение раздражения, попытка отказаться от понятия «советский человек» в пользу, говоря условно, «человека-как-экзистенции» – таков спектр основных оценок значения съезда, предложенных наблюдателями извне. В то же время как советская, так и вся несоветская «экзегетика» съезда сходились в признании факта, что не разногласия делегатов, а давление партийно-государственного аппарата оказывало решающее влияние на ход съездовской дискуссии.

Если говорить о наиболее значимых открытиях последних десятилетий, для воссоздания истории Второго съезда крайне ценны первопроходческие публикации P. М. Романовой и Т. В. Домрачевой 1993 года[23], содержащие ряд свидетельств, которые позволяют составить представление о подготовке к этому масштабному собранию с точки зрения закулисных сюжетов. Романова, в частности, обнародовала, по-видимому, первый из известных до самого недавнего времени официальных документов, где упоминается съезд, – датируемую августом 1953 года записку А. А. Суркова, К. М. Симонова и H. С. Тихонова H. С. Хрущеву с просьбой о его скорейшем проведении.

Внушительную фактографическую базу, касающуюся неафишируемой части предсъездовской кампании, содержит вышедший в 2001 году том документов под редакцией В. Ю. Афиани «Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957»[24]; он частично вобрал в себя и публикации Романовой и Домрачевой.

В связи с фактографией съезда заслуживает внимания опубликованная в 2005 году книга В. А. Антипиной «Повседневная жизнь советских писателей». Несмотря на то что Антипина большей частью анализирует обстановку вокруг Первого съезда, некоторые интересные данные, касающиеся Второго, в ее работе тоже представлены. Например, сопоставляя списки делегатов, Антипина приводит следующие цифры:

В 1934 году члены партии составляли около трети Союза. В РСФСР из числа 1535 писателей было 438 членов и кандидатов партии и 103 комсомольца. В последующем в писательской организации число партийцев росло неуклонно. Если на первом съезде они составляли 52,8 процента от делегатов, то на втором – 72,5 процента[25];

К своему второму съезду (1954 год) Союз советских писателей насчитывал 3695 человек (3142 члена и 553 кандидата);

Подавляющее число членов ССП составляли мужчины. Доля женщин выросла от 3,6 до 10 процентов (ко второму съезду писателей)[26].

В. А. Антипина справедливо отмечает, что «спустя 20 лет I съезд стали рассматривать как эталон при подготовке второго писательского форума», причем бытовавшие в писательской среде сравнения оказывались не в пользу последнего. В частности, главный докладчик Второго съезда Сурков мог претендовать лишь на ироническое сближение с М. Горьким, выступавшим в той же роли в 1934 году[27].

Пониманию политик съезда, безусловно, способствуют работы систематико-хроникального характера – в первую очередь подготовленная С. И. Чуприниным еще в 1989 году публикация «Оттепель: хроника важнейших событий 1953–1956 годов»[28], в 2020 году вышедшая вторым, существенно расширенным, изданием[29]. Что касается собственно исследований и интерпретаций, в том же 1989 году тема съезда прозвучала в обобщающей монографии Р. Г. Суни «Советский эксперимент». Отведя на фоне разговора о хрущевской оттепели всего несколько строк самому съезду, Суни выделил в качестве его достижения борьбу с бесконфликтностью[30].

Дж. и К. Гаррарды в книге «Внутри Союза советских писателей» (1990)[31] фокусируются большей частью на выступлениях оппозиционно настроенных литераторов, а кроме того, указывают на соотношение между участниками форумов 1934 и 1954 годов, которое демонстрирует, насколько эта профессия была опасна: только 123 из приблизительно 600 делегатов Первого съезда выжили, получив возможность побывать на Втором, причем война в данном случае являлась, по оценке авторов, далеко не главной причиной смерти[32].

На событиях Второго съезда и его предыстории сравнительно подробно останавливается В. Эггелинг в монографии «Политика и культура при Хрущеве и Брежневе» (1999). Эггелинг выделяет важнейшие из дебатировавшихся на нем тем: итоги развития советской литературы за двадцать лет после Первого съезда писателей, недостатки современной советской литературы, литературная критика и литературоведение, организация союза писателей[33]. Согласно его точке зрения, съезд

воспроизводил ‹…› модель ограниченного плюрализма, включавшую критику определенных явлений литературной и административной практики прошлого, приметы которых обнаруживались и в рассматриваемый период[34].

М. Р. Зезина в книге «Советская художественная интеллигенция и власть в 1950–60-е годы» (1999), описав институциональные неблагополучия в Союзе писателей, особенно обострившиеся к осени 1952 года[35], высказала мнение, что «Второй съезд советских писателей, собравшийся после двадцатилетнего перерыва в декабре 1954 года, не стал событием в литературной жизни страны».[36]

Некоторые наблюдения, связанные с историей съезда, собраны в работе С. Г. Сизова «Интеллигенция и власть в советском обществе в 1946–1964 годах: на материалах Западной Сибири» (2001)[37]. Сизов, правда, пишет о том, что из обновленного на Втором съезде Устава ССП «было фактически изъято положение» «об обязательности метода социалистического реализма»[38], восстановленное лишь через пять лет на Третьем съезде. В действительности же в обоих случаях дело обошлось, как представляется, лишь некоторой переформулировкой этого тезиса[39].

К. Левенштайн в статье «Идеология и ритуал: как сталинские ритуалы формировали „оттепель“» (2007) описал взаимоотношения между литераторами и партийным руководством накануне съезда в координатах вышедшего из-под контроля политического ритуала, который в результате приобрел подрывной для системы характер и очень скоро был вновь подчинен жесткому регулированию[40].

Изложению съездовской полемики в связи с проблемой трансформации социалистического реализма отводит несколько страниц К. Б. Соколов в монографии «Художественная культура и власть в постсталинской России: союз и борьба» (2007)[41]. С точки зрения Соколова, совпадающей в этом отношении с позицией Эггелинга, конгресс писателей продемонстрировал «модель ограниченного плюрализма», но серьезно на коррекцию культурной политики не повлиял[42]. Вторая часть «формулы», впрочем, невольно провоцирует вопрос, а не явился ли сам съезд следствием такой коррекции[43].

Из немногочисленной литературы о писательском форуме следует выделить специально посвященную ему статью С. И. Кормилова «Второй съезд советских писателей как преддверие „оттепели“» 2010 года[44]. Справедливо сетуя на его недооцененность и говоря о его значении, Кормилов противопоставляет в этом отношении Первый и Второй съезды всем последующим литераторским собраниям союзного уровня и, рассмотрев основные положения ряда прозвучавших на нем выступлений, приходит к выводу о том, что,

несмотря на сильное влияние еще не развеявшейся атмосферы времен «культа личности», съезд получил во многом антилакировочную и антипроработочную направленность[45].

Стоит, правда, сразу отметить, что упомянутые «антилакировочная» и «антипроработочная» тенденции не были инновацией общесоюзной встречи литераторов 1954 года. А раз так, невольно возникает искушение переформулировать название статьи в форме вопроса: а был ли на самом деле Второй съезд преддверием оттепели, то есть был ли он хотя бы в какой-то степени «либеральным» явлением?

Предсъездовскую атмосферу емко реконструирует М. Н. Золотоносов в книге «Гадюшник. Ленинградская писательская организация: Избранные стенограммы с комментариями» (2013), хотя его исследование в целом посвящено другим проблемам[46]. В своей характеристике съезда, серьезно отличающейся по модальности от осторожно оптимистической позиции Кормилова, Золотоносов устанавливает преемственность между дискурсом, доминировавшим на писательском собрании 1954 года, и «ждановским текстом» 1946 года[47].

Притом что съезд не ускользает от внимания авторов новых историй советской литературы и критики, этот жанр исследований по понятным причинам ограничивается лишь скупыми оценками проявившихся на нем тенденций. К дискуссионной ситуации накануне съезда обращаются Е. А. Добренко и И. А. Калинин в соответствующей главе «Истории русской литературной критики» (2011)[48]. Рассматривая ее в терминах «атака» – «контратака», Добренко и Калинин пишут о весьма ощутимой «нейтрализации критического пафоса», присущего «оттепельным» выступлениям по поводу искусства, накануне Второго съезда[49]. А В. В. Петелин в «Истории русской литературы второй половины XX века» (2013), останавливаясь на предшествующей этому событию активности писательской и политической верхушек, концентрируется на съездовских дебатах о «лакировочной» литературе и на существенном в рамках персональных «политик выживания» противостоянии между М. А. Шолоховым и Ф. В. Гладковым[50].

Как показывает даже беглый обзор, оценки значения Второго Всесоюзного съезда писателей варьируются от признания его мероприятием маловлиятельным (и уж точно многократно уступающим по своей важности первому всесоюзному форуму советских литераторов) до закрепления за ним статуса вполне различимой на общем фоне публичной инициативы, от упреков скептиков, видящих в нем только казенщину, до более оптимистических суждений о писательском собрании 1954 года как о преддверии оттепели.

Глава 2

Вождь умер. Да здравствует писатель?

(Перед Вторым съездом ССП)

Советская литература после 5 марта

После смерти И. В. Сталина 5 марта 1953 года обезглавленная советская верхушка оказалась перед стратегическим выбором, ответственность за который впервые за долгое время нужно было взять на себя. Переведенная в «режим ожидания» общественность внимала заверениям о том, что «бессмертное имя» вождя «всегда будет жить в сердцах всего советского народа», и призывам еще теснее «сплотиться вокруг коммунистической партии»[51], но прикрываемую скорбными лозунгами паузу рано или поздно предстояло заполнить чем-то более прагматичным. Отсутствие единовластного диктатора волей-неволей заставляло думать над тем, как сохранить или как модифицировать начерченную им генеральную линию.

По-настоящему авторитетные политические декларации о «потеплении», как известно, прозвучали не сразу. Хотя пробуксовка хорошо отлаженных механизмов контроля и репрессий почувствовалась буквально в течение нескольких недель, все, что происходило на публичной сцене в «транзитивный период» – от похорон Сталина до XX съезда, – было подчинено сильнейшей идеологической инерции и нежеланию говорить о недавнем прошлом. Уже 26 марта Л. П. Берия подал секретную записку Г. М. Маленкову о бессмысленности содержания «большого количества заключенных в лагерях, тюрьмах и колониях, среди которых имеется значительная часть осужденных за преступления, не представляющие серьезной опасности для общества»[52], однако эта «гуманизация» пенитенциарных практик не сопровождалась открытым и четко артикулированным осуждением государственного террора как системы. Период неопределенности формально длился почти три года, до 25 февраля 1956 года – до того дня, когда H. С. Хрущев на XX съезде Коммунистической партии выступил с докладом «О культе личности и его последствиях». Поскольку разоблачение состоялось на закрытом заседании, даже спустя три года осуждение сталинизма прозвучало не совсем гласно.

Половинчатый и всячески камуфлируемый отказ от тоталитарной политики вызвал к жизни полный неопределенностей способ говорения и письма, который утвердился в СССР надолго. Он решал как задачу отмены уже сложившихся принципов легитимации советского режима, так и задачу его оправдания на подновленных основаниях без казавшихся еще недавно неизбежными апелляций к авторитету Сталина.

Чтобы представить себе темп происходивших с советскими писателями в этой связи перемен, достаточно сравнить два декабрьских номера «Литературной газеты», выпущенных с дистанцией в один год. Последний номер «Литературки» за 1952 год содержал крайне показательную подборку вдохновенных стихов, героем которых являлся Сталин. Расположенные слева от заголовка – под названием «Нашей партии» за авторством К. Я. Ваншенкина – завершались словами: «Да будет бессмертно твое знамя! / Да будут бессмертны твои дела!». Расположенные справа, принадлежащие А. Мамашвили и озаглавленные «Теплоход „Иосиф Сталин“» (перевод А. П. Межирова), представляли своего рода эмблематическую картографию СССР:

Над Волго-Доном ветер веет влагой

(Всей грудью тороплюсь его вдохнуть!),

И по каналу Ленина

Под флагом

Корабль «Иосиф Сталин» держит путь.

И пять морей, работая согласно,

Его винтами двигают, бурля,

И коммунизма берег

Виден ясно

Седому капитану корабля.

Вдоль юных рощ и молодых полей,

Победный путь свершая величаво,

Идут за ним

Шестнадцать кораблей –

Могучая советская держава.

Ниже на той же странице помещались стихотворение М. Ф. Рыльского «Родному народу» в переводе А. Якушева, где декларировалось: «В нас – вера в Партию и к Сталину любовь»; стихотворение А. Жукаускаса «Маяк коммунизма» в переводе Л. А. Озерова, в котором прославлялось неустанное подвижничество кормчего: «Темнеют ели у Кремля. / Стихает шум столицы ‹…› / Приходит ночь. А у него рабочий день все длится»; поэтическое послание А. Усенбаева «Солнце народов» (пер. В. В. Державина): «Сталин – солнце народов ты, / Озаряющее весь мир. / О тебе – и лучшая песнь, / Облетающая весь мир»[53].

Когда в следующем последнем декабрьском выпуске газеты писатели В. М. Бахметьев, А. А. Бек, Р. Г. Гамзатов, В. В. Иванов, А. Б. Ваковский и другие делились своими планами на ближайшее будущее, среди их замыслов можно было найти все что угодно, кроме актуальной еще недавно панегирической патетики в адрес диктатора. Типичным, напротив, выглядело такое признание писателя С. М. Муканова:

Над чем буду работать в 1954 году? Задумал роман о животноводах. Произведений на эту тему мало, а необходимость в них, как мне кажется, особенно остро ощущается после сентябрьского Пленума ЦК КПСС[54].

На упомянутом Мукановым пленуме 1953 года избранный первым секретарем ЦК КПСС Хрущев объявил о новом сельскохозяйственном курсе.

Имя Сталина и его тело еще не были устранены из публичного пространства совершенно – о чем можно судить по выступлениям на Втором съезде писателей тоже. Но как маркеры советской идентичности они все же постепенно отходили на второй план.

На фоне не слишком афишируемой десталинизации происходили сдвиги, с которыми в первую очередь собственно и связывается понятие «оттепель». Как отмечал И. Н. Голомшток в книге «Тоталитарное искусство», уже

в первом же после смерти Сталина номере журнала «Архитектура СССР» (март 1953 г.) появляется критика сталинской архитектуры, которая при Хрущеве выливается в так называемую «широкую кампанию борьбы с архитектурными излишествами»[55].

Если же вспоминать о событиях, чей резонанс непосредственно отразился в коллизиях состоявшегося вскоре писательского съезда[56], первым должен быть, вероятно, назван скандал, связанный выходом романа В. С. Гроссмана «За правое дело», который был напечатан в «Новом мире» А. Т. Твардовского еще в 1952 году (№№ 7–10).

Роман получил одобрение сверху, более того, он был выдвинут на Сталинскую премию, однако уже в середине января 1953 года на фоне кампании по разоблачению так называемого заговора врачей и текст, и автор попали в немилость[57]. «Высочайшее» недовольство нашло выражение в статье М. С. Бубеннова, которая появилась в «Правде» в феврале того же года[58], а затем, в конце марта, – в постановлении президиума Союза советских писателей СССР «О романе В. Гроссмана „За правое дело“ и о работе редакции журнала „Новый мир“» от 24 марта 1953 года[59]. Эта интрига стала одним из болезненных предметов дискуссий во время съездовской кампании наряду с действительно (то есть в данном случае спровоцированными непосредственно смертью Сталина) «оттепельными» литературными и общекультурными событиями.

Обычно к «оттепельной» литературе причисляют серию очерков В. В. Овечкина «Районные будни». Однако стоит, наверное, учитывать, что первый из них, как и роман Гроссмана, тоже появился еще до 5 марта 1953 года. Очерк «Борзов и Мартынов» вышел в 1952 году под заголовком «Районные будни», дав, таким образом, название всему циклу[60]. В июле 1953 года появился очерк «На переднем крае»[61], в 1954 году – «На одном собрании…»[62], «В том же районе»[63] и «Своими руками»[64], в 1956 году – «Трудная весна»[65]. В отличие от других критических высказываний, прозвучавших в пограничное время, до писательского съезда, публицистические тексты Овечкина о неудовлетворительном состоянии дел в деревне воспринимались литераторами-управленцами одобрительно.

Смерть Сталина спровоцировала целую волну собственно «оттепельных» выступлений писателей, эпатировавших консервативное крыло литературного истеблишмента. И хотя с точки зрения сегодняшнего дня они могут показаться не такими уж радикальными, факт остается фактом: в течение многих месяцев почтенные «инженеры человеческих душ» спорили о них старательно и страстно.

16 апреля 1953 года в «Литературной газете» О. Ф. Берггольц выступила со статьей «Разговор о лирике», в первом абзаце которой трижды встречалось местоимение «я»:

Одним из основных могущественных свойств лирики является то, что ее героем является сам поэт, личность, ведущая речь о себе и от себя, от своего «я»; одновременно героем лирического произведения является читатель, который это «я» произносит, как «я» собственное, свое, личное (курсив мой. – В. В.)[66].

Вслед за этой манифестацией индивидуализма Берггольц решительно упрекнула советскую поэзию в пренебрежении «лирическим героем», который, во-первых, ответственен за «самовыражение» автора, а во-вторых, в том желаемом случае, когда стихи воздействуют на читателя, – и за «самовыражение» читателя тоже. Наконец, она обвинила советскую поэзию в изгнании из сферы своих интересов любовной лирики.

Где многообразная любовная лирика? – спрашивала Берггольц. – Я просмотрела 4 основных толстых журнала за весь 1952 год и не нашла в них ни одного лирического стихотворения о любви, такого, где бы поэт от себя говорил о любви, за исключением стихотворения опять-таки С. Щипачева «На ней простая блузка в клетку»[67].

Свои упреки Берггольц, конечно, сопроводила обязательными для советской публицистики напоминаниями о заслугах советской литературы, о значении темы труда, коммунистического строительства и коллективизма, но, несмотря на все оговорки, ее «месседж» был прочитан как индивидуалистский, вызвав бурную реакцию отторжения. Против Берггольц выступили И. Л. Гринберг[68], Б. И. Соловьев[69], наконец, очень развернуто и категорично – H. М. Грибачев и С. В. Смирнов[70]. В ответ, не вняв укорам и предупреждениям, Берггольц опубликовала еще одну апологию «самовыражения» – статью «Против ликвидации лирики»[71].

В ноябре 1953 года «Новый мир» начал печатать роман В. Ф. Пановой «Времена года»[72], поначалу воспринятый, казалось бы, положительно, но очень скоро уличенный в грехах объективизма и натурализма. В мае 1954 года В. А. Кочетов, возражая благосклонным оценкам М. С. Шагинян[73], поместил в «Правде» статью под названием «Какие это времена?», где задавался следующими отнюдь не безобидными вопросами:

…почему ‹…› она написала роман «Времена года», по духу его, по проблемам и персонажам лежащий вне нашего времени? Почему в ее романе оказались искаженными образы наших современников – советских людей, в особенности коммунистов?[74]

В декабре 1953 года в «Новом мире» появился знаменитый «манифест» В. М. Померанцева «Об искренности в литературе», который был очень сочувственно принят многими, особенно молодыми, читателями и произвел самое негативное впечатление на охранителей соцреалистической эстетики. Свою статью Померанцев начал невинным вроде бы утверждением: «Искренности – вот чего, на мой взгляд, не хватает иным книгам и пьесам»[75]. Затем он покритиковал стилизаторство и шаблонность, поговорил о «лакировке действительности», о перестраховщиках и о необходимости «подлинного» конфликта, что отнюдь не выглядело новостью. Неожиданным было то, что Померанцев в своей статье противопоставил друг другу две нарративные традиции – «проповедь» и «исповедь», не только напомнив о самом существовании последней, но и признав за ней статус по меньшей мере равноправного по отношению к «проповеди» жанра:

…в истории литературы художники стремились к исповеди, а не только к проповеди. Риторический роман исчез потому, что разноречил с естеством человека, которому уроки и доводы наскучивают со школьной скамьи[76].

Таким образом, фундаментальное, открыто манифестируемое свойство советского искусства, а именно служить проповедью и поучением, было отодвинуто на периферию. Ни о какой политико-идеологической крамоле в прямом смысле слова Померанцев не помышлял. Он писал исключительно о разнице в формах выражения, об особого типа эмотивности, проявляемой автором в отношении топосов, принадлежащих тому же самому советскому дискурсивному пространству, и лишь об очень ограниченном расширении их ряда. По существу, он всего лишь предложил еще один способ интериоризации советских ценностей[77]. Этого оказалось достаточно, чтобы обвинение в неискренности оценили как покушение на институт советского писательства в целом, а как следствие – и на саму советскую государственность[78].

Идея «искренности» Померанцева напоминала «самовыражение» Берггольц, но удар по его статье вышел намного более сконцентрированным и резким. В январе 1954 года в качестве ответа на нее «Литературная газета» поместила статью В. Василевского «С неверных позиций»[79], которая удовлетворила далеко не всех приверженцев порядка мягкостью тона. Как следует из «Записки отдела науки и культуры ЦК КПСС о „нездоровых“ настроениях среди художественной интеллигенции» от 8 февраля 1954 года, это «выступление было беззубым. Статья Померанцева нуждается в более серьезной и резкой критике»[80].

Восполняя недостаток остроты, в мае А. А. Сурков писал в «Правде»:

…вредное выступление В. Померанцева направлено по сути против основ нашей литературы;

…прикрываясь неким, абстрактно взятым требованием «искренности в литературе», автор всем тоном своей статьи, всей направленностью ее ориентирует писателей на то, чтобы обращаться главным образом к теневым, отрицательным сторонам нашей действительности[81].

В июне «Литературная газета» поместила пространное высказывание Н. В. Лесючевского «За чистоту марксистско-ленинских принципов в литературе», где Лесючевский обвинил Померанцева в том, что он «извращает задачу борьбы литературы со всем отрицательным в нашей действительности»[82]. А еще несколько позже в «Октябре» так и не успокоившийся Сурков, имея в виду не только Померанцева, но и других приверженцев перемен, истерически вопрошал:

Кто дал право на тридцать седьмом году революции Померанцеву и пригревшей его редакции журнала «Новый мир» подвергать допросу с пристрастием насчет искренности литературу, которая украшена именами Горького, Маяковского, Алексея Толстого, Демьяна Бедного, Янки Купалы, Хамзы, Упита, Шолохова, Фадеева и сотен и сотен любимых народом писателей? Откуда почерпнут и Померанцевым, и Абрамовым, и Лифшицем, и отчасти молодым критиком Щегловым мрачный пафос озлобленного нигилистического неприятия, выдаваемый за смелую творческую критику? Разве для того, чтобы вывести на чистую воду несомненно имеющихся в литературной среде приспособленцев и холодных сапожников от литературы, надо было сеять в души читателей ядовитые семена недоверия к честности и искренности всего глубоко честного и преданного народу основного массива литераторов, трудами которого создана молодая, во всем мире трудящихся любимая советская социалистическая литература?[83]

Далеко не самого известного литератора обременили сомнительного характера славой, безустанно честя в прессе и на всевозможных собраниях, так что во время съезда он закономерно занял одно из центральных мест на воображаемой «скамье подсудимых».

Провокационные тексты поставляли не только «Новый мир» и «Литературка». В № 2 журнала «Театр» за 1954 год появилась пьеса Л. Г. Зорина «Гости», посвященная, на первый взгляд, вполне частному сюжету: Зорин рассказывал о родственниках, встретившихся после долгой разлуки и выясняющих отношения. Такая пьеса вполне могла пройти по разряду «мелкотемья», заслужив свою порцию недовольства и миновав чрезмерной шумихи. Проблема заключалась в том, что отец семейства, помимо того чтобы быть только отрицательным персонажем, оказался еще и высокопоставленным работником юстиции. В мае «Литературная газета» высказалась о «Гостях» определенно:

Автор навязывает лживую, клеветническую мысль, что отрицательные свойства Кирпичева являются не пережитками прошлого, а чуть ли не порождением нашего общественного строя[84].

А 1 июня состоялось специально посвященное «Гостям» собрание секции московских драматургов, где на Зорина обрушились В. В. Ермилов и К. М. Симонов. Поначалу же ситуация с «Гостями», как и в случаях с романами Пановой и Гроссмана, обещала благополучное развитие: еще до публикации пьесы, в октябре 1953 года на XIV пленуме правления ССП тот же К. М. Симонов и Б. А. Лавренев занесли ее «в актив советской драматургии»[85].

Вместе с зоринской, хотя и с меньшим размахом, выявляли порочность пьес «Наследный принц» А. Б. Мариенгофа (1954), «Дочь прокурора» Ю. И. Яновского (1954)[86], «Деятель» И. Городецкого (1954), «Ухабы» (1954) В. И. Пистоленко[87]. Серьезных нареканий заслужил H. Е. Вирта за комедию «Гибель Помпеева» (1950, переработана в 1952-м)[88], в которой он, по оценке Е. Д. Суркова, не удосужился

в соответствии с жизненной правдой показать людей, активно борющихся с Помпеевым. Сейчас же по пьесе разгуливает распоясавшийся наглец, откровенно демонстрирующий все свои пороки…[89]

Рядом с Виртой фигурировал С. В. Михалков, чья сатирическая комедия «Раки» признавалась талантливой и одновременно вызывающей чувство неудовлетворения[90].

Майский, пятый номер журнала «Знамя» за 1954 год предложил читателю повесть «Оттепель», благодаря которой ее автор И. Г. Эренбург стал, наверное, самым популярным до и во время съезда писателем. Эстетическую, а в еще большей степени, согласно реакции оппонентов, этическую провокацию Эренбурга тут же попыталась дезавуировать «Комсомольская правда»[91], причем взялась за дело настолько рьяно, что удивила даже кое-кого из верхнего эшелона литераторов-управленцев. Послышались голоса, хоть и возражающие «Оттепели», но одновременно, как характеризовал свою позицию Симонов, не желающие критиковать повесть Эренбурга «на уничтожение»[92].

Симонов посвятил «Оттепели» большую статью в «Литературке», начав «с хорошего, что есть в повести», то есть с «искреннего волнения, которое в ней чувствуется…»[93], и закончив нерадостными выводами:

…герои повести удивительны именно своей положительностью, и окружены они людьми, как правило, мало похожими на них[94];

…в конечном итоге, когда кладешь на общие весы и эту сторону дела, вся повесть, несмотря на некоторые хорошие страницы, представляется огорчительной для нашей литературы неудачей автора[95].

Интересен своей амбивалентностью и ответ Эренбурга Симонову, помещенный в той же «Литературной газете»[96]. С одной стороны, Эренбург, казалось бы, темпераментно и ловко парировал выпады коллеги, а с другой – все свои возражения свел практически к единственной мысли о том, что его замысел был волей или неволей превратно понят.

В результате Эренбург как будто устранялся от бунтарского эффекта, который произвел его текст, что в общем было характерно для сторонников перемен.

Наконец, в конце октября «Литературная газета» осмелилась опубликовать документ, воспринятый ни много ни мало как незамаскированное покушение на сам Союз советских писателей. Это было открытое письмо, озаглавленное «Товарищам по работе» и подписанное семью литераторами – В. А. Кавериным, Э. Г. Казакевичем, М. К. Лукониным, С. Я. Маршаком, К. Г. Паустовским, Н. Ф. Погодиным и С. П. Щипачевым. «Реформаторы» предлагали сузить правомочия верховных органов Союза и децентрализировать управление литературным процессом, доверив его редакциям отдельных журналов:

Настоящий творческий актив возникает там, – говорилось в послании, – где фактически делается литературное дело, то есть при журнале, издательстве, альманахе. Здесь – и живой интерес писателя, и обмен опытом, и прямая связь литературного производства с общественностью[97].

Возглавить работу органов печати было предложено тем же высокопоставленным литературным администраторам – А. А. Фадееву, А. А. Суркову, Б. Н. Полевому, Л. М. Леонову, К. А. Федину, А. Е. Корнейчуку, H. С. Тихонову, К. М. Симонову.

Подписанты просили высказаться коллег по поводу этого предложения, и ответ не заставил себя ждать. С одной стороны, против инициативы сразу и решительно выступил В. Н. Ажаев, который усмотрел в ней «туманно выраженную и тем не менее явную мысль о ликвидации самого Союза»[98]. С другой стороны, несколькими днями позже в «Литературной газете» появилась статья Е. И. Катерли «Творческий союз или „литературный департамент“?», поддерживающая идею замены сугубо делопроизводственной активности аппарата союза писателей творческой, то есть редакторской[99].

Ни о каком разгоне Союза Катерли не высказывалась; напротив, в заключении она писала:

Для того чтобы укрепить Союз писателей и повысить его значение как коллективной творческой организации, надо так поставить дело, чтобы живые, талантливые силы были прежде всего отданы производственным площадкам, туда, где делается самое главное и самое святое писательское дело – книга (курсив мой. – В. В.)[100].

Тем не менее Отдел науки и культуры ЦК КПСС оценил ее позицию именно как ликвидаторскую, ухватившись за одну-единственную вырванную из контекста фразу.

Прямо предлагая ликвидировать Союз писателей, Е. Катерли пишет: «Заклинания не помогли и помочь не могут, и, на мой взгляд, если ликвидировать весь этот „литературный департамент“ с референтами и секретарями, председателями и консультантами, то на количестве и на качестве выходящих книг это никак не отразится»[101].

Иными словами, идея реформы не получила поддержки у тех, кого она непосредственно касалась.

Стоит заметить, что об освобождении ведущих писателей-менеджеров хотя бы от части бюрократической нагрузки – то есть, по сути, о сокращении их властных полномочий – еще в мае 1953 года размышлял и Фадеев, когда писал Суркову о проекте перестройки Союза[102], ссылаясь на канцелярщину как на причину катастрофического положения советской литературы после войны. Но это не означает, что Фадеев неожиданно стал «демократом». Напротив, он размышлял об упрощении контроля, в определенном смысле – о совершенствовании архитектуры паноптикума. Тогда же против него выступили другие ведущие управленцы, которых ситуация как будто беспокоила меньше, – Сурков, Симонов и Тихонов, квалифицировав его послание как «содержащее неверную паническую оценку состояния литературы и неполадок в руководстве ею»[103]. В общем же за этой стычкой просматривается конфликт институционального, а не идеологического свойства – между активными заместителями с одной стороны и упускающим власть генеральным секретарем ССП – с другой.

Большая часть упомянутых выше имен и текстов циркулировала в выступлениях на съезде. Но не менее значимы умолчания. Среди происшествий, о которых на нем постарались забыть, нельзя пройти мимо запрещенной к публикации поэмы А. Т. Твардовского «Теркин на том свете» (1954), которая в конце концов превратилась в нечто вроде большой черной дыры (среди многочисленных малых), выдающей свое существование лишь опосредованно. По итоговой оценке Отдела науки и культуры ЦК КПСС, в поэме Твардовский «скатился к упадочничеству и клевете на советское общество, ‹…› не видит перспективы развития нашей страны и не верит в перспективы развития сельского хозяйства»[104], так что заниматься ее «пиаром» было нецелесообразно.

Твардовский и находившийся под его началом инкубатор «еретиков» «Новый мир» были публично «разоблачены» в резолюции президиума правления Союза советских писателей «Об ошибках журнала „Новый мир“», обнародованной «Литературной газетой» 17 августа 1954 года.

В ней снова громили статью Померанцева за то, что ее автор, «спекулируя на законном недовольстве читателей и писателей некоторыми творческими недостатками нашей литературы, огульно и недобросовестно обвинил советских писателей в неискренности», а также за то, что

под видом борьбы с приспособленчеством и лакировкой он поставил под сомнение современную широкую общественную тематику и проблематику советской литературы, призывал к одностороннему показу и раздуванию отрицательных явлений нашей действительности[105].

За нигилизм, содержащийся в статье «Люди колхозной деревни в послевоенной прозе»[106], был «высечен» Ф. А. Абрамов. По мнению президиума, он вместе с редакцией журнала,

вместо того чтобы оценить в целом перед предстоящим съездом писателей произведения о колхозной деревне, написанные в послевоенные годы, взглянуть на них с точки зрения новых задач, поставленных в последних решениях партии и правительства по вопросам сельского хозяйства, и автор статьи, и редакция учинили «разнос» всех наиболее заметных произведений советской прозы, посвященных жизни колхозного крестьянства в военные и послевоенные годы[107].

За неосторожность в оценках был наказан М. А. Щеглов, который в статье о романе О. Е. Черного «Опера Снегина» (1953) «издевается над тем, что автор романа показал влияние решений партии по вопросам музыки на сознание и творческую деятельность художественной интеллигенции», а в статье о романе Л. М. Леонова «Русский лес» «проводит ложную мысль о том, что советский строй жизни является питательной средой для растленных типов вроде персонажа романа Грацианского»[108]. Обе опубликованы «Новым миром»[109]. (Казус Щеглова всплывет на съезде в том же «леоновском» контексте.)

В то же время под защиту была взята М. С. Шагинян, попавшаяся на язык М. А. Лифшицу. Лифшиц, как говорилось в резолюции,

в статье «Дневник Мариэтты Шагинян», с барски-эстетских позиций разбирая недостатки книги М. Шагинян, обрушивается против писателей, стремящихся активно вторгаться в жизнь, ставит под сомнение важность обращения писателей к темам труда, производственной деятельности и другим актуальным темам нашей действительности[110].

В результате превысивший все лимиты терпения Твардовский был снят с должности редактора «Нового мира» и заменен Симоновым, но на съезде присутствовал.

Не говорили на съезде и о скандале, разразившемся после встречи Зощенко и Ахматовой с английскими студентами 5 мая 1954 года, где Зощенко, отвечая на вопрос из зала, заявил о своем несогласии с постановлением ЦК ВКП(б) 1946 года «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“». Этот выпад послужил поводом для новой травли Зощенко, в частности, на предсъездовских собраниях ленинградских писателей[111].

Общая негативная реакция прессы на «оттепельные» подвижки не означает, что с «пассионариями» никто не солидаризировался. Голоса в их поддержку пробивались в открытое дискуссионное пространство с большим трудом, тем не менее партийную верхушку регулярно осведомляли о «брожении» среди художественной интеллигенции[112].

Предыстория

Как уже отмечалось, оценки значения Второго Всесоюзного съезда писателей варьируются от признания его мероприятием маловлиятельным (и уж точно многократно уступающим по важности первому всесоюзному форуму советских литераторов) до закрепления за ним статуса вполне различимой на общем фоне публичной инициативы; от оптимистических суждений о писательском собрании 1954 года как о преддверии оттепели до упреков скептиков, видящих в нем только казенщину и продолжение ждановщины.

Основание для пессимистических оценок можно увидеть не только в самом ходе писательской дискуссии, где постоянно звучали отсылки к XIX съезду КПСС и постановлениям 1940-х годов, но и в тех обстоятельствах, которые касаются ее предыстории. После недавних разысканий появились основания с уверенностью говорить о том, что второй писательский съезд не был спровоцирован смертью Сталина, то есть ситуацией замешательства и потерей тотального политического контроля, а задумывался еще при жизни диктатора.

Согласно записке, адресованной Сталину и подписанной тремя руководителями Союза писателей, съезд предполагалось провести летом 1953 года, с 15 августа по 1 сентября, предварив его соответствующей кампанией по мобилизации писателей в республиках. Вот содержание соответствующего недатированного документа[113]:

<В> ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ КПСС

Товарищу Сталину И. В

Секретариат Союза советских писателей просит разрешить созвать с 15 августа по 1 сентября 1953 года Второй Всесоюзный съезд советских писателей со следующей повесткой дня:

1. Отчетный доклад Генерального секретаря Союза советских писателей Фадеева А. А. – «Советская литература после первого съезда советских писателей и задачи, стоящие перед ней в свете решений XIX съезда Коммунистической партии Советского Союза».

2. Доклад ревизионной комиссии.

3. Доклад о состоянии и задачах советской поэзии.

4. Доклад о состоянии и задачах советской драматургии и кинодраматургии.

5. Доклад о состоянии и задачах детской литературы.

6. Доклад о состоянии и задачах советской критики.

[7. Доклад о работе с молодыми писателями.]

[8.] 7 Выборы руководящих органов Союза советских писателей.

Для подготовки проведения съезда просим разрешить созвать 1-го февраля 1953 года Пленум Правления Союза советских писателей, с повесткой дня:

1. «О мероприятиях по подготовке и проведению Всесоюзного съезда Союза советских писателей».

2. Утверждение повестки дня съезда и кандидатур докладчиков.

Просим разрешить в период марта – июня 1953 года созыв съездов писателей союзных республик.

Секретариат Союза советских писателей СССР.

(А. Фадеев)

(А. Сурков)

(А. Софронов)[114]

Итак, смерть Сталина лишь отсрочила исполнение намеченной при нем программы, и даже список основных докладов, сформированный в этот момент, тематически не претерпел принципиальных изменений по сравнению с реальной повесткой писательского собрания. Другое дело, что ход их обсуждения пошел не совсем так, как ожидалось в 1953 году: новое время все-таки дало о себе знать.

Одно из писем руководства ССП в ЦК, касающихся всесоюзного писательского форума, подготовленное, скорее всего, в марте 1954 года, открывает поворот сюжета в истории съезда, который до сих пор не привлекал специального внимания исследователей. Помимо прочих деталей, в нем отражена расстановка сил среди основных докладчиков, радикально отличающаяся от той, которая сложилась к началу работы съезда:

Секретарю ЦК КПСС

товарищу Хрущеву Н. С.

В соответствии с постановлением XV-го Пленума Правления Союза советских писателей СССР от 4-го марта 1954 года, Секретариат Правления Союза советских писателей СССР просит ЦК КПСС:

I

Разрешить Правлению ССП СССР созвать Второй Всесоюзный съезд советских писателей 15-го ноября 1954 года.

II

Утвердить следующую, принятую Пленумом Правления ССП СССР повестку для Второго Всесоюзного съезда советских писателей:

I. Доклад Председателя Правления Союза советских писателей СССР А. А. Фадеева «О состоянии и задачах советской литературы».

Содоклады:

«Советская художественная проза»

докладчик В. Т. Лацис

«Советская поэзия»

докладчик Самед Вургун

«Советская драматургия»

докладчик А. Е. Корнейчук

«Советская кинодраматургия»

докладчик С. А. Герасимов

«Советская литература для детей и юношества»

докладчик С. Я. Маршак

«Основные проблемы советской литературной критики»

докладчик Б. С. Рюриков

«Художественные переводы литератур народов СССР»

докладчики М. Ф. Рыльский,

М. Ауэзов, П. Г. Антокольский

II. «Современная прогрессивная литература мира»

докладчик И. Г. Эренбург

III. Доклад Председателя Ревизионной комиссии Союза советских писателей СССР Ю. Н. Либединского «О работе Ревизионной комиссии».

IV. Сообщение Комиссии Правления Союза советских писателей СССР «Об изменениях в Уставе Союза советских писателей».

V. Выборы руководящих органов Союза советских писателей СССР.

(Тексты докладов и содокладов – будут подготовлены к 10 сентября 1954 г.).

III

Утвердить следующие нормы выборов делегатов на Второй Всесоюзный съезд советских писателей от республиканских, краевых и областных организаций ССП СССР:

а) от пяти членов ССП СССР – один делегат с правом решающего голоса;

б) от писательских организаций, насчитывающих в своем составе от 3–5 членов ССП СССР – один делегат с правом решающего голоса;

в) от пяти кандидатов в члены ССП СССР – один делегат с правом совещательного голоса.

Выборы делегатов на Второй Всесоюзный съезд советских писателей будут проводиться:

а) в союзных и автономных республиках – на республиканских съездах писателей данной республики;

б) в краях и областях РСФСР – на общих собраниях писателей данного края (области).

IV

Разрешить Правлению ССП СССР пригласить на Второй Всесоюзный съезд советских писателей в качестве гостей 75–80 иностранных писателей (по особому списку).

V

Поручить Министерству финансов СССР рассмотреть и утвердить смету расходов, необходимых на подготовку и проведение Второго Всесоюзного съезда советских писателей и дать указания на места о включении в местный бюджет расходов по созыву республиканских съездов, а также краевых и областных общих собраний писателей.

ПРИЛОЖЕНИЕ: Постановление XV-го Пленума Правления ССП СССР от 4 марта 1954 года.

Секретарь Правления

Союза советских писателей

СССР (А. Сурков)[115]

Сравнение списка докладчиков из этого письма с официальным отчетом о Втором съезде, опубликованным только в 1956 году[116], показывает, что по ходу развития событий из него выпали имена четырех ведущих советских писателей-функционеров.

Программа съезда предполагала деление выступлений на три типа – доклад, содоклад и речь (эквивалентная заранее подготовленному выступлению в прениях), – что соответственно устанавливало символическую субординацию среди ораторов по трем рангам. В результате рокировки все упомянутые лица удостоились чести выступить с речью, то есть опустились на низшую из возможных иерархическую ступень среди литераторов, допущенных на трибуну. А. А. Фадеева сменил А. А. Сурков, В. Т. Лациса – К. М. Симонов, С. Я. Маршака – Б. Н. Полевой, И. Г. Эренбурга – Н. С. Тихонов.

Неожиданная, на первый взгляд, ротация легко выводится из логики предсъездовских событий. Как известно, смерть диктатора спровоцировала волну манифестов советских творческих работников, где обсуждались вещи по меркам других времен ничуть не радикальные, но все же такие, о которых еще недавно открыто размышлять было просто невозможно. Выступлений самих по себе было не очень много, однако поднявшийся вокруг критический шум, как эхо, заметно умножал их число.

Вспомним, в майском номере журнала «Знамя» за 1954 год появилась «Оттепель» Эренбурга, а в конце октября 1954 года «Литературная газета» напечатала открытое письмо «Товарищам по работе»[117], воспринятое как подрывное для союза писателей в целом. Неудивительно, что Маршак, чье имя значилось среди авторов разворошившего муравейник послания, и провинившийся Эренбург были исключены из рядов докладчиков и содокладчиков.

В отличие от Маршака и Эренбурга, Фадеева сбросили с пьедестала не свежие идеи, а обстоятельства «внутриаппаратного» свойства: он проиграл борьбу за руководство Союза своим заместителям – Суркову, Симонову и Тихонову. Совершенно очевидно, что отправленный в отпуск генеральный секретарь старался всеми силами воздействовать на ситуацию. Об этом свидетельствуют его письма, включая то, из которого выясняется, что Эренбург в качестве докладчика был протеже Фадеева:

В СЕКРЕТАРИАТ

СОЮЗА СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ

В дополнение к своим замечаниям по поводу повестки дня съезда писателей, вношу на обсуждение еще некоторые предложения.

Может быть назвать основной доклад так: «Советская литература в художественном развитии человечества». Или так: «Советская литература в строительстве коммунизма».

Может быть целесообразно было бы назвать доклад по поэзии таким образом: «Лирика, эпос и драма в советской поэзии». Исхожу из замечательной статьи Белинского – «Разделение поэзии на роды и виды». В наших разговорах о поэзии мы, например, совершенно обходим драму в стихах, а между тем у нас были и есть такие сильные представители ее, как Маяковский, Сельвинский, Багрицкий, В. Гусев, В. Соловьев, М. Светлов, С. Вургун, Х. Алимджан, Наири Зарьян и др. У нас справедливо выдвигают на рассмотрение вопросы лирики, но забывают, что только с появлением реалистического романа в поэзии ее можно считать вполне зрелой. В число докладчиков по поэзии я включил бы еще кого-нибудь из белорусских или грузинских поэтов и добавил бы, также, Щипачева [и] или Н. Тихонова.

Доклад о кинодраматургии, может быть, полезно было бы сформулировать так: «[Художественный с] Сценарий, как основа развития [советской] художественной кинематографии». Или так: «Советский художественный сценарий и его место среди других видов литературы»

Название доклада Корнейчука мне кажется исключительно казенным. Следовало бы поискать название получше, идя, например, по такому пути: «Значение советской драматургии в борьбе нового со старым». Или: «Вопросы мастерства драматургии в связи с борьбой нового со старым в жизни советского общества».

Все-таки лучше было бы поставить доклад не о наших связях с прогрессивными писателями других стран, а доклад, который можно было бы, примерно, сформулировать таким образом: «Прогрессивная литература всех стран в борьбе за мир, демократию, социализм». Тогда основным докладчиком целесообразно было бы выдвинуть Илью Эренбурга.

Все эти мои предложения, конечно, только наметки. Но если Секретариат в своем решении разойдется с этими наметками кардинальным образом, я просил бы довести до сведения ЦК и мои замечания.

Попутно хотел бы выдвинуть дополнение к своим замечаниям по поводу повестки дня Президиума.

Обзор поэзии в журналах за 1953 год не представляет больших трудностей для наших квалифицированных поэтов, ибо поэтических произведений прошло не так уж много и поэты, конечно, их читали раньше. До Президиума осталась еще неделя. Надо настоять чтобы Твардовский, Асеев, Рыльский, С. Вургун и др., кому поручено было выступать, кроме Маршака, выполнили решение Президиума. Если, однако, многие из них откажутся, надо просить срочно подготовить выступления – Щипачева, Н. Тихонова (sic!) Кулешова, Алигер, Сельвинского[.] при вступительном слове А. Суркова.

С приветом <подпись Фадеева> (А. Фадеев)

«30» декабря 1953 г.[118]

Председатель Совета министров Латвийской ССР Лацис был исключен из ораторов, возможно, в силу его пассивности (см. с. 72). Позже, в 1956 году, после ХХ съезда КПСС, он сполна возместил свое скромное участие в истории писательского собрания, став, наряду с Сурковым, М. П. Бажаном и В. А. Смирновым, редактором официального отчета о нем. Как уже говорилось, в результате кропотливой работы над стенограммой, осуществлявшейся под руководством названных литераторов, из нее были вычеркнуты все, кроме единственного (прозвучавшего во время открытия конгресса), прямые упоминания имени Сталина. В результате это историческое событие приобрело как будто бы даже «оттепельное» звучание.

Даты проведения съезда неоднократно переносились – весна[119], сентябрь[120], ноябрь 1954 года[121], – пока не были приняты окончательно: 15–26 декабря 1954 года. Среди малоизвестных документов, отражающих это «скольжение», сохранилось послание Суркова, где говорится об октябре 1954 года. Его записка интересна не только этим, а – в свете рассматриваемого сюжета – еще и тем, что в нем повторяется уже известный нам список основных докладчиков. Судя по неполным датировкам в конце письма: январь, исправленный на март, – еще не успевшие себя скомпрометировать докладчики пребывали в высоком статусе таковых по крайней мере с января 1954 года:

Секретно

В ПРЕЗИДИУМ ЦК КПСС

товарищу МАЛЕНКОВУ Г. М.

товарищу ХРУЩЕВУ Н. С.

В соответствии с решением ЦК КПСС о проведении осенью 1954 года – Второго Всесоюзного съезда советских писателей, – Президиум Правления Союза советских писателей СССР просит:

I

Разрешить Правлению ССП СССР созвать Второй Всесоюзный съезд советских писателей во второй половине октября 1954 года.

II

Утвердить следующую, одобренную Президиумом Правления ССП СССР, повестку для Второго Всесоюзного съезда советских писателей:

I. Доклад Председателя Правления Союза советских писателей СССР А. А. Фадеева «О состоянии и задачах советской литературы».

Содоклады:

– «О советской художественной прозе»

докладчик В. Т. Лацис

– «О советской поэзии»

докладчик Самед Вургун

– «О советской драматургии»

докладчик А. Е. Корнейчук

– «О советской кинодраматургии»

докладчик С. А. Герасимов

– «О советской литературе для детей и юношества»

докладчик С. Я. Маршак

– «Основные проблемы советской литературной критики»

докладчик Б. С. Рюриков

II. «Современная прогрессивная литература мира»

докладчик И. Г. Эренбург

III. Доклад Председателя Ревизионной комиссии Союза советских писателей СССР Ю. Н. Либединского «О работе Ревизионной комиссии».

IV. Сообщение Комиссии Правления Союза советских писателей СССР «Об изменениях в Уставе Союза советских писателей».

V. Выборы руководящих органов Союза советских писателей СССР.

(Тексты докладов и содокладов – будут подготовлены к 10 августа 1954 г.).

III

Утвердить следующие нормы для выборов делегатов на Второй Всесоюзный съезд советских писателей от республиканских, краевых и областных организаций ССП СССР:

а) от пяти членов ССП СССР – один делегат с правом решающего голоса;

б) от пяти кандидатов в члены ССП СССР – один делегат с правом совещательного голоса;

в) от писательских организаций, насчитывающих в своем составе менее пяти членов ССП СССР – один делегат с правом совещательного голоса.

Выборы делегатов на Второй Всесоюзный съезд советских писателей <провести>:

а) в союзных и автономных республиках – на республиканских съездах писателей данной республики;

б) в краях и областях РСФСР – на общих собраниях писателей данного края (области).

IV

Разрешить Правлению ССП СССР пригласить на Второй Всесоюзный съезд советских писателей – 75–80 гостей иностранных писателей (по особому списку).

V

Поручить Министерству финансов СССР (т. Звереву) в месячный срок рассмотреть и утвердить за счет госбюджета [–] <примерную> смету расходов на подготовку и проведение Второго Всесоюзного съезда советских писателей. (пр. № 1)

VI

Рассмотреть и утвердить «Мероприятия по оказанию помощи Союзу советских писателей СССР в связи с подготовкой ко Второму Всесоюзному съезду советских писателей» и 20-лети<ем> существования ССП СССР (пр. № 2).

VII

Разрешить Президиуму Правления ССП СССР созвать 1-го марта 1954 года очередной XV-й Пленум Правления ССП СССР (совместно с руководителями республиканских, краевых и областных организаций Союза советских писателей[) – для об-] и редактор<ами> основных печатных органов ССП СССР) – для обсуждения [практических вопросов, связанных с подготовкой ко 2-му Всесоюзному съезду советских писателей.

На этом же Пленуме, мы предполагаем также заслушать (первым вопросом) доклад тов. Тычины П. Г. «Об исторических связях русской и украинской литератур, в связи с 300-летием воссоединения Украины с Россией».]

Приложение – Постановление XV-го Пленума Правления ССП СССР от 4-го марта 1954 года

Секретарь Правления

Союза советских писателей

СССР

(А. Сурков)

«[января] марта 1954 г.[122]

Первым из списка основных докладчиков, в июле 1954 года, выбыл Фадеев. Согласно представленному ниже постановлению, взамен ему было предложено открыть съезд. Однако и эту роль бывшему генеральному секретарю Союза сыграть не пришлось. В конечном счете его заменили «старейшей», как о ней говорилось, советской писательницей О. Д. Форш:

<Л. 64>

СОЮЗ СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ СССР

ПОСТАНОВЛЕНИЕ [СЕКРЕТАРИАТА] ПРЕЗИДИУМА[123]

Протокол 6 § 1 «6» июля 1954 г

СЛУШАЛИ:

I. Сообщение Председателя Правления ССП СССР т. Фадеева А. А. о подготовке ко 2-му Всесоюзному съезду советских писателей.

ПОСТАНОВИЛИ:

1. В связи с тем, что т. Фадеев А. А. находится в творческом отпуске и работает над новым романом, освободить его от подготовки основного доклада на съезде.

Поручить Председателю Правления ССП СССР тов. Фадееву А. А. открыть съезд вступительным словом.

2. Поручить <подготовку> доклада «О состоянии и задачах советской литературы» первому секретарю Правления ССП СССР тов. Суркову А. А.

В связи с этим освободить т. Суркова от текущей работы в Союзе сроком на 2 недели (с 8.VII) для составления плана доклада.

Поручить Секретариату ССП СССР оказать помощь т. Суркову в подготовке к докладу.

3. По повестке съезда утвердить окончательный состав докладчиков и содокладчиков.

Содоклады:

а) «Советская художественная проза»

К. Симонов

б) «Советская поэзия»

Самед Вургун

в) «Советская драматургия»

А. Корнейчук

г) «Советская кинодраматургия»

С. Герасимов

д) «Советская литература для детей и юношества»

С. Маршак

е) «Основные проблемы советской литературной критики»

П. Антокольский

М. Ауэзов

М. Рыльский

Доклад «Современная прогрессивная литература мира»

И. Эренбург

Доклад «О работе ревизионной комиссии»

Ю. Либединский

Сообщение Комиссии Правления Союза Советских

Писателей СССР «Об изменениях в Уставе Союза

Советских Писателей»

Л. Леонов

4. Считать обязательным тексты докладов и содокладов представить к 1 октября в письменном виде для коллективного обсуждения на Президиуме ССП.

Верно: <нрзб>

ПОСЛАНО:

С. Н. Преображенскому[124]

Приготовления

Идея съезда писателей, вероятно, впервые была представлена Хрущеву 11 августа 1953 года в специальной записке, подготовленной тогдашними руководителями союза[125] – исполняющим обязанности генерального секретаря ССП СССР А. А. Сурковым[126] и двумя заместителями генерального секретаря К. М. Симоновым и H. С. Тихоновым, которые просили разрешения провести пленум правления ССП в октябре 1953 года, а съезд – весной 1954 года. Тогда же ими был поставлен вопрос о реорганизации секретариата ССП в «орган коллективного руководства»[127].

Чуть позже, 22 августа, Хрущеву написал и сам генеральный секретарь ССП А. А. Фадеев, уточняя повестку дня пленума и программу съезда, который он предложил созвать 20 сентября 1954 года. Фадеев определил темы основных выступлений, позже не претерпевшие изменений и лишь дополненные:

Состояние и задачи советской художественной литературы (доклад правления ССП СССР).

Содоклады:

а) Советская художественная проза.

б) Советская драматургия.

в) Советская поэзия.

г) Советская кинодраматургия.

д) Советская детская литература.

е) Литературная теория и критика.

Вопросы Устава Союза советских писателей СССР.

Выборы руководящих органов[128].

Вслед за этим Фадеев послал еще одну пространную записку в Президиум ЦК КПСС, озаглавив ее показательно: «О застарелых бюрократических извращениях в деле руководства советским искусством и литературой и способах исправления этих недостатков». В ней он указывал на две крайности в отношении к литераторам и прочим творческим работникам, каковые, по его мнению, с одной стороны, ощущают на себе «суровую критику», а с другой – избалованы «завышенными гонорарами в области литературы и развращающей системой премирования всех видов искусств»[129]. В целом пафос записки, перекликающейся с его майским письмом Суркову, был направлен против «заорганизованности», с которой Фадеев предлагал бороться не с помощью ослабления партийного контроля над творческими работниками, а с помощью устранения лишних звеньев этого механизма.

По мере приближения пленума разгоралась как открытая, так и подковерная борьба за высокие посты в ССП, зачастую с привлечением националистической и антикосмополитической риторики[130]. Особенно серьезные трения возникли между генеральным секретарем ССП Фадеевым, долгое время остававшимся не у дел по причине болезни, и теми, кто его замещал, – Сурковым, Симоновым и Тихоновым, нацелившимися его сместить[131].

Существенно, что предсъездовская кампания проводилась под строгим надзором сформированного как структура еще при Сталине аппарата, без помышлений о том, что от него можно или нужно отказаться. Подготовка к приближающимся пленуму и съезду проходила при постоянных консультациях с ЦК КПСС – с H. С. Хрущевым, П. Н. Поспеловым, М. А. Сусловым.

Решение о созыве Второго съезда было обнародовано 24 октября 1953 года на XIV пленуме правления ССП СССР[132]. На нем же было объявлено о намерении собрать в январе или феврале следующего года еще один пленум, посвятив его организации съезда.

Возобновление регулярного созыва пленумов, не имевших места уже несколько лет, отражало общеполитическую тенденцию к замене единоначалия коллегиальным управлением (о «демократии» в данном случае говорить не приходится).

Пост генерального секретаря ССП был устранен. Вместо него, что соответствовало Уставу ССП, принятому еще на Первом съезде, была восстановлена должность председателя правления, которым, правда, стал тот же Фадеев, до этого занимавший должность генерального секретаря.

В президиум правления вошли 35 человек: А. А. Фадеев, А. А. Сурков, К. М. Симонов, H. С. Тихонов, Л. М. Леонов, H. М. Грибачев, Б. Н. Полевой, Л. С. Соболев, В. Н. Ажаев, А. Т. Твардовский, Ф. И. Панферов, В. М. Кожевников, Н. Ф. Погодин, А. В. Софронов, С. Вургун, М. Ф. Рыльский, П. У. Бровка, А. Т. Венцлова, С. П. Щипачев, М. А. Шолохов, А. Е. Корнейчук, Ф. В. Гладков, И. Г. Эренбург, К. А. Федин, М. П. Бажан, Г. Н. Леонидзе, H. Н. Асеев, В. П. Катаев, С. Я. Маршак, В. В. Ермилов, А. А. Караваева, А. А. Первенцев, М. Турсун-заде, Г. Гулям, H. Е. Зарьян.

Для повседневной руководящей работы сформировали секретариат: Сурков (как первый секретарь), Симонов, Тихонов, Леонов, Грибачев, Полевой. Из этого круга литераторов-управленцев вышли главные ораторы съезда.

По поводу кандидатур на роль главного докладчика и содокладчиков красноречиво высказался писатель М. С. Бубеннов в письме Г. М. Маленкову. Его полезно привести почти целиком:

Прежде всего вызывает глубокое беспокойство подбор основных докладчиков. На Первом съезде писателей тон был задан докладом А. М. Горького. Известно, какое огромное значение имело и имеет поныне это выступление для развития советской литературы. На Втором съезде основным докладчиком утвержден А. Сурков.

Неплохой поэт и организатор, он очень часто и с пользой для дела выступает с речами на всевозможных собраниях, но вряд ли он сможет выступить с основным докладом на съезде, где требуется сделать глубокий философский анализ советской литературы за двадцать лет, где необходимо наметить пути развития литературы на будущее. Расстояние между А. Сурковым и М. Горьким так велико, что появление А. Суркова на трибуне съезда в качестве учителя советской литературы может вызвать только иронию. Следующий по важности доклад – о прозе поручен штатному докладчику по всем вопросам и по всем жанрам литературы тов. К. Симонову. Опыт показывает, что его прошлые доклады (о детской литературе, о драматургии и др.), как правило, страдают необъективностью, политической незрелостью и изобилуют всевозможными ошибками. Нельзя также не отметить, что К. Симонов не является большим мастером прозы и не может быть авторитетом в этом жанре.

Третий важный доклад – о поэзии поручен Самеду Вургуну. Вургун талантливый азербайджанский поэт, но при всех своих достоинствах он не сможет, плохо зная русский язык, со знанием дела выступить с докладом, в котором наибольшее место должно быть отведено русской поэзии, ведущей поэзии нашей страны.

Таким образом, три основных докладчика выбраны явно неудачно.

По этой причине Второй съезд обещает быть по идейному значению гораздо ниже, чем Первый съезд.

Между тем руководство Союза писателей во главе с А. Сурковым даже не обратилось к Шолохову с просьбой сделать основной доклад (или хотя бы доклад о прозе). Впечатление такое, что руководство Союза писателей почему-то отстраняет Михаила Шолохова от руководящей литературно-общественной деятельности[133].

Очередной XV пленум правления, состоявшийся 4 марта 1954 года, принял постановление о начале «широкой подготовки к съезду», в рамках которой, как в нем отмечалось,

на страницах литературных журналов и газет должны быть организованы широкие творческие дискуссии по наиболее острым, актуальным проблемам советской многонациональной литературы и критики[134].

А 3 апреля 1954 года «Литературная газета» опубликовала большую редакционную статью «Навстречу Всесоюзному съезду писателей», где была представлена официальная повестка последнего:

1. Доклад «О состоянии и задачах советской литературы».

Содоклады: «Советская художественная проза», «Советская поэзия», «Советская драматургия», «Советская кинодраматургия», «Советская литература для детей и юношества», «Основные проблемы советской литературной критики», «Художественные переводы литератур народов СССР».

2. Доклад о современной прогрессивной литературе мира.

3. Доклад о работе ревизионной комиссии.

4. Доклад об изменениях в Уставе Союза советских писателей СССР.

5. Выборы руководящих органов Союза советских писателей СССР[135].

В статье сообщалось, что «писательские организации развернут широкую пропаганду советской литературы за 20 лет», что съезд должен «мобилизовать писателей на упорную творческую работу, ликвидацию имеющихся недостатков», что, наконец, «нужна широкая предсъездовская дискуссия о состояниях и задачах советской литературы». Говоря иначе, «раннеоттепельный» хаос взялись приводить к порядку.

«Литературная газета», «толстые» журналы и альманахи начали выходить с регулярными рубриками: «Навстречу Второму Всесоюзному съезду писателей» – в «Литературной газете», «Трибуна писателя» – в «Литературной газете», «Знамени» и «Звезде», «Ко Второму Всесоюзному съезду советских писателей» – в «Октябре», «Творческая трибуна» – в «Искусстве кино», «Навстречу Второму Всесоюзному съезду писателей» – в журнале «Дальний Восток», «Предсъездовская трибуна» – в журнале «На рубеже», etc.

Всесоюзному предшествовали республиканские съезды, которые проводились в 1954 году с апреля по октябрь.

В апреле состоялся Второй съезд писателей Азербайджана – судя по отчету «Литературной газеты», без особых эксцессов, хотя глава присутствовавшей на нем делегации ССП СССР Симонов нашел повод упрекнуть выступавших в «злоупотреблении превосходными степенями оценок»[136]. Июнь ознаменовался сразу шестью съездами, ходом которых в ССП СССР вполне удовлетворены не были, – в Латвии, Эстонии, Чувашии, Башкирии, Татарии и Грузии.

Третий съезд писателей Латвии вызвал недовольство за слишком спокойное отношение к перепечатке «вредной» статьи В. Померанцева журналом «Карогс» и за пассивность ведущих латвийских писателей В. Лациса, А. Саксе, А. Броделе, отказавшихся выступать в прениях[137]. В пассивности обвинили и Третий съезд писателей Эстонии[138]. Четвертый съезд писателей Чувашии, по оценке «Литературной газеты», проходил «под знаком острой критики». Предметом ее, в частности, стала безучастность чувашских писателей к общественной жизни, выразившаяся в нежелании реагировать на решения сентябрьского пленума ЦК КПСС, то есть самоотверженно отправиться в деревню для ее изучения[139]. На съезде писателей Башкирии, помимо таких типичных тем, как критика правления и борьба за качество писательской продукции, специального обсуждения удостоилась проблема пьянства[140] – не без ориентации на центральную прессу, которая в это время активно муссировала вопрос об аморальном поведении некоторых литераторов «метрополии»[141]. Съезд писателей Татарии «Литературная газета» осудила за поверхностность в анализе проблем и за то, что его участники плохо подготовились к дискуссии[142]. Не устроил ее по схожим причинам и Четвертый съезд грузинских писателей, завершившийся уже в июле[143].

И напротив, июльский съезд писателей Армении, третий по счету, прошел в соответствии с приемлемым для центра сценарием: на нем в меру освещались «достижения» национальной литературы и осуждалась «национальная ограниченность» некоторых литераторов. Такой немаловажный показатель, как активность делегатов, тоже заслужил довольно высокую оценку со стороны союзных контролеров[144]. Съезды писателей Молдавии[145], Таджикистана[146], Туркменистана[147] и Узбекистана[148] с разным организационно-пропагандистским успехом прошли в августе; Казахстана[149], Белоруссии[150], Киргизии[151], Литвы[152], Мордовии[153], Бурят-Монголии[154], Каракалпакии[155] – в сентябре.

В октябре длинная цепь репетиций республиканского уровня завершилась генеральным прогоном «программы» на Третьем съезде писателей Украины (27 октября – 1 ноября), которому центральная союзная пресса уделила особое внимание. Отчет о нем печатался в трех номерах «Литературной газеты»[156].

Волна писательских съездов прокатилась по странам «народной демократии».

Эти подготовительные мероприятия позволили обкатать сценарий, которой был положен в основу всесоюзного писательского конгресса.

Буквально накануне всесоюзного съезда, с 6 по 9 декабря, проводились собрания писателей, причем далеко не в благостной обстановке всеобщего единения. В Москве, как информирует «Записка Отдела науки и культуры ЦК КПСС „О подготовке ко Второму Всесоюзному съезду советских писателей“», наиболее характерным в этом отношении было выступление С. Злобина.

Извращая факты, он пытался вызвать политическое недоверие ко всем руководителям Союза писателей, требуя «коренной смены» руководства Союза писателей. Злобин приписывал, например, т. Фадееву главное авторство «теории бесконфликтности»[157].

(С. П. Злобин в 1952 году был удостоен Сталинской премии за роман «Степан Разин» (1951), несмотря на то что за его плечами был немецкий плен.)

О соотношении сил между сторонниками предлагаемой писателям организационной модели и ее противниками говорят результаты голосования при выборе секретарей:

…секретари Союза советских писателей получили значительное количество голосов против (т. Фадеев – за 599, против – 31, т. Симонов – за 589, против – 41, т. Сурков – за 541, против – 89), а один из секретарей Союза и бывший секретарь парторганизации т. Грибачев, подвергавшийся особенно ожесточенным нападкам и неудачно выступивший на собрании, получил 366 голосов против и был забаллотирован[158].

В Ленинграде писательское сопротивление обернулись тем, что на пост секретаря Ленинградского ССП не был переизбран В. А. Кочетов. Ответственным секретарем стал А. А. Прокофьев[159].

Для работы с широкой публикой выпускались специальные пропагандистские брошюры, настраивающие «массы» в лад с предстоящим, как говорилось в одной из них, «значительным событием в жизни и деятельности советских писателей, в истории развития и роста советской литературы» и уверяющие в том, что «с глубоким вниманием следит за подготовкой к съезду и ожидает его открытия и работы вся советская общественность, весь советский народ»[160].

Переосмысленный «канон» истории советской литературы представила хроника «Между двумя съездами», опубликованная накануне съезда в «Новом мире» (№№ 1–2 за 1954 год). За несколько дней до него, 4 декабря, был подписан к печати сборник «Разговор перед съездом», вобравший в себя наиболее «ударные» реплики из тех, что появились в газетах и журналах; причем, за исключением статьи О. Берггольц «Против ликвидации лирики», все остальные по своей сути выражали отнюдь не «оттепельную» литературную политику[161].

Этот комплекс организационных мероприятий закрепила состоявшаяся 13 декабря предсъездовская встреча руководителей коммунистической партии и советского правительства с писателями, в которой приняли участие Н. А. Булганин, К. Е. Ворошилов, Л. М. Каганович, Г. М. Маленков, А. И. Микоян, В. М. Молотов, М. Г. Первухин, М. З. Сабуров, H. С. Хрущев, П. Н. Поспелов, М. А. Суслов, H. Н. Шаталин[162].

Наконец, еще одним предшествующим писательскому конгрессу знаковым событием стало собрание, не имевшее прямого отношения к литературе: с 30 ноября по 7 декабря 1954 года в Москве работало «Всесоюзное совещание строителей, архитекторов и работников промышленности строительных материалов, строительного и дорожного машиностроения, проектных и научно-исследовательских организаций». На нем Хрущев оповестил общественность об инновативной архитектурной программе, которая вскоре в буквальном смысле поменяла облик советского города, хотя для литераторов, как и для представителей других «непрагматических» искусств, это мероприятие знаменательно в первую очередь, разумеется, не градостроительными новшествами. Хронологически именно совещание строителей и архитекторов, а не писательский съезд, обозначило санкционированный партийными верхами поворот к масштабному пересмотру отношений между властью и советскими творческими работниками[163].

Экономика и менеджмент

Судя по сохранившимся документам, организация конгресса осуществлялась тщательно и с большим размахом. Рассматривались так называемые «Мероприятия по оказанию помощи Союзу советских писателей СССР в связи с подготовкой ко Второму Всесоюзному съезду советских писателей и двадцатилетием существования ССП СССР»[164]. В рамках этого надлежало до октября 1954 года «выполнить постановление Совета Министров СССР „Об улучшении жилищных условий писателей“»[165], а кроме того, приравнять писателей к работникам науки при определении пенсий[166].

В марте 1954 года Министерству финансов СССР было поручено утвердить смету расходов на проведение Всесоюзного съезда, а также на предшествующие ему республиканские съезды, краевые и областные собрания писателей[167]. Всего, по обнаруженным источникам, датированным 1 ноября 1954 года, Министерство финансов СССР определило расходы на проведение самого Всесоюзного съезда в сумме «2585,0 тыс. рублей», из которых на прием иностранных писателей отводилось «773,0 тыс. рублей», в том числе в иностранной валюте «164,1 тыс. рублей»[168].

Для обслуживания съезда было создано несколько специальных подразделений: «редакторская и информационная», «секретарская и мандатная» группы, группа «бытового, финансового и хозяйственного обслуживания», «группа культурного и медицинского обслуживания», «группа по встрече, повседневному обслуживанию и проводам делегатов»[169]. Особая иностранная комиссия ССП занималась приемом зарубежных гостей[170]. Планировалось, что во время заседаний будут работать пять стенографисток, к которым добавлялись еще две дежурные стенографистки для записи выступлений в прениях[171]. Оргкомиссия разработала несколько видов пропускных документов (мандатов):

а) делегатские – 2 (с правом решающего и совещательного голоса);

б) пригласительные (на все заседания);

в) гостевые (на каждый день заседания: утро и вечер);

г) служебные (с правом прохода повсюду)[172].

В Колонном зале Дома союзов (по другим данным, возможно, еще и в выставочных помещениях Академии художеств)[173] разворачивалась выставка «Советская литература за двадцать лет» с последующим ее переносом в Исторический музей[174]. На ее подготовку Министерство финансов выделило 520 тысяч рублей[175].

Во время работы съезда «Литературная газета» переходила на режим ежедневного выпуска номеров[176]. Кроме того, «для внутреннего употребления» была учреждена юмористическая стенгазета «Взирая на лица», в редколлегию которой назначались А. И. Безыменский, С. А. Васильев, В. П. Катаев, Л. А. Кассиль, С. В. Смирнов, Л. С. Соболев, Швецов (?)[177].

Происходящее на съезде – очень выборочно, разумеется, – транслировалось по радио и фиксировалось кинохроникой.

Для российских делегатов намечалось забронировать 600 мест в гостинице «Москва», иностранцам полагалось 100 мест в гостиницах «Интуриста»[178]. Питание, в которое входили завтрак, обед и ужин, планировалось осуществлять коллективно, в ресторане гостиницы «Москва» по заранее разработанному группой медицинского обслуживания меню с учетом диетических потребностей литераторов[179]. График обслуживания показателен:

Завтрак – с 8 ч. до 10 ч.,

Обед – с 14 ч. до 17 ч.,

Ужин – с 22 ч. до 2 часов ночи[180].

Ил. 4. У сатирической стенной газеты «Взирая на лица» (Огонек. 1954. № 52 (декабрь). Фото Я. Рюмкина и Е. Тиханова).

Других посетителей в это время в ресторан пускать не предполагалось. Кормление осуществлялось по талонам. Суточные составляли 50 рублей в день; если делегат не смог потратить эту сумму на еду в ресторане «Москва», оставшиеся деньги намеревались выдавать на руки[181].

Составлялась солидная культурная программа, включавшая, помимо ритуальных посещений политически значимых святынь, экскурсии и выступления перед писателями лучших артистов – от пианиста С. Т. Рихтера до сатирика А. И. Райкина.

Для лучшего учета намечалось подготовить специальную картотеку делегатов[182]. Последние заранее предупреждались о том, что они могут приехать в Москву не ранее 13 декабря 1954 года, то есть за два дня до начала конгресса, а также о том, что ССП СССР не сможет обеспечить их родственников, коли таковые прибудут, ни гостиницами, ни входными билетами на заседания[183]. Регистрация делегатов съезда начиналась 13 декабря 1954 года в здании Правления Союза советских писателей СССР по адресу: ул. Воровского, дом 52. На время работы съезда устанавливались обязательные ежедневные дежурства в аппарате правления ССП СССР (ул. Воровского, дом 52) с 9 часов утра до 12 часов вечера[184].

Был разработан регламент работы съезда. Вот некоторые выписки из него:

…Утренние заседания проходят с 10 час. утра до 3 час. дня; вечерние – с 6 час. до 10 час. вечера.

Докладчикам предоставляется время для докладов:

Суркову – 3 час. 30 мин

Тихонову – 2 час. 30 мин

Леонову 25 мин

Либединскому 30 мин

Содокладчикам:

Симонову 2 часа 45 мин

Вургуну 2 часа 15 мин

Корнейчуку 1 час 30 мин

Полевому 2 часа

Антокольскому 2 часа

Рюрикову 2 часа

Выступления в прениях – 20 мин.

После каждых 2 часов работы съезда – объявляется перерыв на 15 мин.

Личные заявления и справки (после заседания) – 5 мин.

По мотивам голосования дается 3 мин. Все вопросы разрешаются простым большинством голосов (Открытым голосованием)

Выборы Правления и Ревизионной Комиссии ССП СССР производятся закрытым (тайным) голосованием[185].

Как видно, ресторану гостиницы «Москва» не зря предписывалось работать до двух часов ночи: график у делегатов был действительно очень напряженный. Не все планы, судя по воспоминаниям, реализовывались гладко, но в целом очевидно, что устроители конгресса прикладывали много усилий, чтобы подготовить писательское собрание хорошо.

Глава 3

Второй съезд писателей

Идеологические ориентиры и полемические стратегии

Второй Всесоюзный съезд советских писателей проходил с 15 по 26 декабря 1954 года в Большом Кремлевском дворце и в Колонном зале Дома союзов, через двадцать лет после Первого, при условии, что этот «высший руководящий орган» ССП по уставу должен был созываться каждые три года[186]. Сам факт возобновления работы коллегиального института не вполне открыто, но настойчиво подавался как преодоление долгого периода единоначалия.

Первое заседание началось в четыре часа дня в присутствии высоких государственных чинов. Согласно стенографическому отчету, делегаты

бурной, продолжительной овацией ‹…› приветствовали присутствовавших на заседании съезда руководителей партии и правительства тт. Н. А. Булганина, Л. М. Кагановича, Г. М. Маленкова, А. И. Микояна, В. М. Молотова, М. Г. Первухина, М. З. Сабурова, H. С. Хрущева, H. М. Шверника, П. Н. Поспелова, М. А. Суслова, H. Н. Шаталина (3).

Иными словами, на нем были представлены ведущие игроки административно-политического поля. «Литературная газета» и другая пресса регулярно публиковали материалы о съезде, не забыло о нем и радио.

Согласно опубликованной статистике, которая и до съезда преподносилась как доказательство многочисленности, разнообразия и одновременно сплоченности Союза писателей, на нем присутствовали:

738 делегатов – 626 с решающим и 112 с совещательным голосом, представлявшие 3695 писателей Советского Союза. (На Первом съезде писателей в 1934 году присутствовал 591 делегат от 1500 писателей.)

206 делегатов съезда начали свою литературную деятельность после Первого съезда советских писателей.

В составе делегатов числились 274 прозаика и 241 поэт, 64 драматурга и 12 кинодраматургов, 66 критиков и литературоведов,

18 переводчиков, 14 очеркистов, 1 сказитель.

30 делегатов съезда оказались поэтами, прозаиками и драматургами, пишущими произведения для детей и юношества.

На съезде присутствовали 28 делегатов от Азербайджанской ССР, 35 – от Армянской ССР, 28 – от Белорусской ССР, 54 – от Грузинской ССР, 25 – от Казахской ССР, 5 – от Карело-Финской ССР, 13 – от Киргизской ССР, 16 – от Латвийской ССР, 13 – от Литовской ССР, 9 – от Молдавской ССР, 10 – от Таджикской ССР, 8 – от Туркменской ССР, 24 – от Узбекской ССР, 73 – от Украинской ССР, 10 – от Эстонской ССР.

От писательских организаций автономных республик: от Адыгейской – 1, Башкирской – 8, Бурят-Монгольской – 3, Дагестанской – 5, Кабардинской – 2, Коми – 3, Марийской – 4, Мордовской – 5, Северо-Осетинской – 6, Татарской – 11, Тувинской – 2, Удмуртской – 3, Хакасской – 1, Чувашской – 6, Якутской – 6.

На Втором Всесоюзном съезде писателей были представлены писатели 45 национальностей. В числе делегатов: русских – 250, украинцев – 71, евреев – 72, грузин – 45, армян – 36, белорусов – 28, азербайджанцев – 28, казахов – 20, латышей – 15, татар – 14, узбеков – 14, литовцев – 12, киргизов – 10, таджиков – 10, осетин – 9, эстонцев – 8, молдаван – 7, туркменов – 6, чувашей – 6, якутов – 6, башкиров – 5, каракалпаков – 4, марийцев – 4, мордвинов – 4, поляков – 4, венгров – 4, абхазцев – 3, бурят-монголов – 3, коми – 3, удмуртов – 3, карелов – 2, кабардинцев – 2, тувинцев – 2, корейцев – 2, финнов – 1, адыгейцев – 1, кумыков – 1, лаков – 1, даргинцев – 1, аварцев – 1, лезгинцев – 1, дунган – 1, хакассов – 1, уйгуров – 1, курдов – 1.

Московская организация писателей послала на съезд 223 делегата, ленинградская – 55.

На съезд приехали делегаты из краев и областей: из Архангельской области – 1, из Воронежской – 3, Горьковской – 2, Ивановской – 2, Иркутской – 3, Куйбышевской – 2, Молотовской – 2, Новосибирской – 3, Ростовской – 4, Саратовской – 2, Свердловской – 3, Смоленской – 1, Ставропольской – 2, Сталинградской – 2, Челябинской – 1, Читинской – 1, Чкаловской – 1, Ярославской – 1, Алтайского края – 1, Краснодарского края – 1, Красноярского края – 1, Приморского края – 1, Хабаровского края – 3.

372 делегата съезда участвовали в Великой Отечественной войне.

Из делегатов 682 были награждены орденами и медалями Советского Союза. 3 делегата – П. Вершигора, С. Борзенко и Ю. Збанацкий были Героями Советского Союза.

В делегаты съезда выдвинули 161 лауреата Сталинских премий.

В их составе значились 31 депутат Верховного Совета СССР, 41 депутат Верховных Советов союзных республик, 11 депутатов Верховных Советов автономных республик.

Многие из делегатов съезда являлись членами Советского комитета защиты мира, 4 делегата – А. Корнейчук, А. Сурков, А. Фадеев, И. Эренбург – членами бюро Всемирного совета мира.

Среди делегатов Второго съезда было 522 члена и кандидата КПСС, или 72,6 процента общего состава делегатов. (На Первом съезде коммунисты составляли 52,8 процента делегатов.)

В числе делегатов Второго Всесоюзного съезда – 654 мужчины и 66 женщин. (На Первом съезде мужчин было 570, женщин – 21).

359 делегатов Второго съезда имели высшее образование, 205 – незаконченное высшее, 134 – среднее и 22 – незаконченное среднее образование. 55 делегатов имели ученую степень и звание. 22 из них были действительными членами и членами-корреспондентами Академии наук СССР и академий наук союзных республик.

Из зарубежных гостей на Второй съезд прибыли 70 писателей из 34 стран. (На Первом съезде советских писателей их было 42 человека и они представляли 15 стран)[187].

Увесистый том, вобравший в себя отчет о съезде писателей, насчитывает около 600 страниц. В нем отражены более 140 выступлений, дополненные обращением ЦК, приветственными телеграммами, поздравлениями и т. п. На первый взгляд – полное разнообразие и как будто бы демократическое равноправие, предполагающее репрезентативность мнений. Но чтобы понять, кто и какими ресурсами в полемике на самом деле располагал, достаточно взглянуть на списки выступлений и регламент. Среди ораторов ведущие позиции заняли члены секретариата, причем докладчикам и их союзникам содокладчикам отводилось от двух до трех часов. Остальным участникам на их «речи», как официально именовался третий по ранжиру съездовский жанр, давалось по двадцать минут. Таким образом, изначальная расстановка сил в пользу ставленников секретариата не оставляет сомнений. Они задавали тон.

Круг основных тем и вопросов писательского диспута был обозначен с самого начала: в кратком предварительном слове О. Д. Форш, в приветствии от ЦК КПСС и в докладе А. А. Суркова «О состоянии и задачах советской литературы». Если по харизматичности сравнивать Суркова с главным оратором Первого съезда М. Горьким невозможно, в тактическом отношении на форуме 1954 года его выступление все же, вне всяких сомнений, стало ключевым. Уже поэтому оно заслуживает особого внимания, а при обсуждении полемических стратегий консерваторов от него приходится отталкиваться в первую очередь.

Сурков говорил о литературе в целом. Каждому из прочих докладчиков и содокладчиков, систематически появлявшихся на трибуне на протяжении двенадцати дней, отводилась своя вотчина: проза, поэзия, критика, театр, кино, зарубежная литература, переводы из национальных литератур на русский. Итожили эту «обойму» доклад об изменениях в Уставе Союза писателей, прочитанный Л. М. Леоновым, и всяческого рода резолюции. Содокладчики в основном вторили Суркову, так что вкупе главные выступления на съезде выглядели как консолидированный удар «ортодоксии» по «еретикам», заявившим о своих позициях накануне.

Задача этой главы, помимо того чтобы в общих чертах рассказать о происходившем в Кремле во второй половине декабря 1954 года, состоит в попытке еще раз перечитать корпус съездовских выступлений, в конечном счете сосредоточившись, как и прежде, на одной, но кардинальной проблеме: какую роль Второй съезд сыграл в отношении к самым ранним «оттепельным» декларациям И. Эренбурга и В. Пановой, В. Померанцева и О. Берггольц, А. Твардовского и других почувствовавших искушение свободой литераторов?

Нет сомнений в том, что большинство публичных полемических ходов писательского диспута готовилось заранее, сопровождалось закулисными маневрами по консолидации усилий. Доклады и содоклады, их тезисы и проекты обсуждались на специальных заседаниях секретариата правления ССП[188]. При необходимости и по мере возможности я буду касаться теневой стороны съездовской кампании, хотя следует еще раз признать, что для воссоздания всех ее деталей требуется еще много архивной работы. Вместе с тем нельзя забывать ту очевидную истину, что публичная сторона подобных акций имеет ничуть не меньший вес, чем кулуарная, особенно если иметь в виду воздействие на общественную атмосферу в целом, а не только на относительно узкий круг непосредственно вовлекаемых в них лиц.

Во всем, что произносилось на съезде с трибуны, тоже отчетливо различимы две стороны.

Во-первых, выступления писателей в подавляющем числе подчинялись сложившейся церемониальной риторике и являлись частью ритуализированного действа – начиная с самого присутствия в сакральном по советским меркам месте и почитания усопшего вождя и заканчивая всяческого рода приветствиями: приветствие ЦК КПСС, ЦК ВЛКСМ, Советской армии и Военно-морского флота, московских пионеров и т. д. Церемониальной риторикой с большим или меньшим успехом пользовались все выступающие, включая иностранных гостей.

Во-вторых, за предельно стандартизированной и, на первый взгляд, почти пустой речью прослеживалась своя логика, которая была хорошо понятна участникам съезда, – тогда как стороннему наблюдателю потеряться в ней очень легко. Во многом это была логика реинтерпретации и реконфигурации конкретного ряда слов и идеологем, как давно прижившихся в советском публичном дискурсе, так и привнесенных в него недавними «оттепельными» веяниями. Поэтому, чтобы составить представление о происходящем на съезде (а это, думается, необходимое условие, для того чтобы оценить его роль в «оттепельном» процессе), имеет смысл прежде всего разобраться, вокруг каких понятий и топосов велась полемика, что предлагали в данном отношении «консерваторы» и как реагировали на это присутствующие в зале «либералы»; иными словами, разобраться в самом предмете спора. В соответствии с таким образом переформулированной задачей дальнейшее изложение разделено на три части. Вначале речь пойдет о том, что в большей степени волновало ставленников секретариата, затем о риторике «отступников», наконец, некоторое внимание будет уделено, если можно так выразиться, голосам из массовки.

Поскольку все нюансы съездовской полемики в одной даже сравнительно объемной работе при всем желании осветить невозможно, остается мириться с тем, что многие имена и темы поневоле останутся за ее пределами.

Риторика «консерваторов»

Культ личности и Сталин как табу?

Открывая съезд, в самом начале своего вступительного слова «старейшая писательница» О. Д. Форш произнесла имя, ставшее для прочих делегатов – если судить по полной стенограмме съезда, опубликованной только в 1956 году, – чем-то вроде негласного табу. Она сказала:

[Прежде всего хочется выразить глубокое уважение к памяти Иосифа Виссарионовича Сталина. Почтим память Иосифа Виссарионовича Сталина вставанием. (Все встают)] (1, 1; 3)[189].

Ил. 5. Президиум Второго Всесоюзного съезда советских писателей. На трибуне А. А. Сурков («Литературная газета», 1954, 16 декабря (№ 149). Фото Ф. Кислова и А. Устинова).

Судя по стенограмме 1956 года, на съезде никто больше не упомянул о самом бывшем генеральном секретаре ЦК КПСС открыто, а его имя звучало лишь как составная часть топонимов и прочих названий: Сталинские премии (которые, надо сказать, вручались в это же самое время в Москве), Сталинабад, газета «Сталинский путь», роман «В окопах Сталинграда», пьеса «Далеко от Сталинграда».

Ил. 6. Пионеры Москвы приветствуют писателей (Огонек. 1954. № 52 (декабрь). Фото Я. Рюмкина и Е. Тиханова).

На самом деле, как уже отмечалось выше, эта лакуна объясняется как раз тем, что стенограмма была опубликована лишь полтора года спустя и предварительно редактировалась. В съездовских дебатах Сталин фигурировал много чаще, чем представляют более поздние источники. В выступлениях, публиковавшихся в «Литературной газете» (Суркова, Вургуна, Лациса, Антокольского, Шепилова, Шагинян и др.)[190], его имя ожидаемо появляется как в одном ряду с Марксом, Энгельсом и Лениным, так и отдельно. В зале на съезде висел двойной портрет – Сталина и Ленина[191].

В программу съезда входило посещение Мавзолея В. И. Ленина и И. В. Сталина, пионеры дарили писателям отлитый из бронзы барельеф Ленина и Сталина. 21 декабря «Литературная газета» опубликовала передовицу «И. В. Сталин – великий продолжатель дела Ленина», приуроченную к 75-летию со дня рождения диктатора. В общем, с точки зрения церемонии писатели прочно держались давно установившихся порядков.

О диктаторе не забыли и не могли забыть, и все же отношение к нему изменилось. Докладчики вопреки привычному подобострастию позволили себе усомниться в его безапелляционном авторитете, подвергнув ревизии выработанную при нем культурную политику. И хотя критика велась предельно осторожно и без адресации к самому Сталину, эта инициатива оказалась одной из важнейших для съезда.

Особого внимания в связи с критикой сталинизма заслуживает выражение «культ личности»[192], к которому литераторы прибегали регулярно, используя его, впрочем, в несколько ином значении, чем то, которое окончательно закрепилось за этим клише после XX съезда КПСС и с которым оно появилось незадолго до писательского съезда в связи с общим поворотом в политике[193].

О «культе» дважды вспоминал К. М. Симонов – в первый день в своем содокладе «О советской художественной прозе» и на десятый день в заключительном слове по поводу своего же выступления (570). С одной стороны, Симонов решительно заявлял:

Говоря об изображении истории нашего общества в литературе, следует отметить, что развившееся за последние десятилетия в разных областях нашего искусства пристрастие к монументальности во что бы то ни стало было связано с культом личности… (3, 66; 96)

С другой – вопреки возможным ожиданиям, он вел речь вовсе не о личности конкретного политического деятеля Сталина, а об «исторической личности» вообще, да к тому же предстающей в ипостаси литературного персонажа[194]. Продолжим цитату:

…с однобоким пониманием задач искусства социалистического реализма, при котором требование исторической конкретности сводилось к стремлению изобразить первым планом непременно и только крупнейшие исторические личности (3, 66; 96).

При этом в роли литературного героя – идола в высказываниях Симонова фигурировал кто угодно: Петр, Наполеон, Кутузов, наконец изображенный «былинным героем» персонаж романа Ф. И. Панферова «Бруски» Кирилл Ждаркин, – только не тот, кто в действительности ее исполнял.

То же клише с тем же значением использовал С. А. Герасимов в содокладе «О советской кинодраматургии», выразительно столкнув в одной формуле «культовую личность» с «народом»:

[Культ личности, нашедший свое отражение в таких картинах, не давал возможности зрителю увидеть подлинного творца истории – народ] (9, 44–45; 207).

Тему подхватил Б. С. Рюриков, который назвал «культ личности» [ «буржуазной теорией ‹…› в обличии преданности партии, народу, его вождям»] (10, 5–6; 297). Наконец, в кампанию включился В. В. Ермилов. Обрушившись с критикой на роман А. А. Первенцева «Матросы» (1953 г., первая книга), он, подобно Симонову, осудил не «обожествление» Сталина, а непомерное прославление автором литературного героя, который, по выражению Ермилова,

сам по себе не представляет никакой ценности, он интересен для автора и других персонажей только тем, что он однажды беседовал с великим человеком (15, 101; 470; курсив мой. – В. В.).

Такая фокусировка во многом сводила на нет потенциальную взрывоопасность ниспровергающих высказываний. Другие ораторы, боясь обвинить в причастности к «культу» кого-либо из эшелонов власти, ничтоже сумняшеся перекладывали ответственность за этот «уклон» исключительно на самих писателей и критиков, словно писателей и критиков не подталкивали к лести проводимые Сталиным широкомасштабные репрессии[195]. И все-таки даже самая деликатная интерпретация пейоративного в своей основе выражения «культ личности» в конце концов отсылала к фигуре забальзамированного диктатора. В этом смысле лукавая риторика «консерваторов» вполне соответствовала постмартовской либерализации в границах, заранее определенных высшим партийно-государственным руководством.

Вопрос о Союзе писателей, «единство», «преемственность», «народность», «многонациональность»

Союз советских писателей СССР был детищем Сталина, создавался для обслуживания режима, так что в его функции изначально входило поддержание сакрального статуса вождя. Неудивительно поэтому, что вместе с вопросом о культе смерть диктатора поставила на повестку дня и вопрос о надобности этой писательской организации.

Насколько сильными были «ликвидаторские» настроения среди рядовых писателей, сказать трудно. Самым очевидным публичным свидетельством этой тенденции явилось уже упоминавшееся письмо семи литераторов «Товарищам по работе», опубликованное в «Литературной газете» в октябре 1954 года. По содержанию это послание было далеко не столь радикальным, как реакция на него: мысль о роспуске в письме не высказывалась, речь шла лишь о делегировании бо́льших прав издательствам и редакциям[196]. Тем не менее высшее писательское руководство тут же инициировало кампанию под лозунгом сохранения Союза, которая на съезде вошла в свою высшую фазу. В первый день же Сурков обобщил ее результаты:

[…ни на одном из съездов и конференций не раздавалось голосов, ставящих под сомнение сами принципы организации Союза писателей как органа коллективного руководства литературой. Это мнение прозвучало лишь в письме группы московских писателей, напечатанном в «Литературной газете»] (36).

Доказывая необходимость Союза, его апологеты опирались на два взаимосвязанных тезиса: во-первых, о единстве советской литературы и, во-вторых, о преемственности. А. А. Сурков начал свой доклад «О состоянии и задачах советской литературы» с того, что в качестве отправного выдвинул тезис о непрерывности истории советской литературы, воспользовавшись потенциалом главного, помимо обращения к авторитету партии, аргумента съездовских прений. Аргумент этот состоял в апелляции к авторитету М. Горького, который на Первом Всесоюзном съезде советских писателей говорил о только что заложенном «фундаменте объединения всей союзной литературы» (1, 6; 10).

Ил. 7. Доклад А. А. Суркова (Литературная газета. 1954. 16 декабря (№ 149).

Идеал единения Сурков увидел в литературе Великой Отечественной войны (18), а преемственность по отношению к прежнему курсу культурной политики подтвердил, признав актуальность как постановления ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1932 года, ликвидировавшего разнообразие литературно-художественных организаций, так и громких постановлений 1946 и 1948 годов (23)[197]. Кроме того, в том, что касается сохранения структуры писательского института, ораторы «консервативного лагеря» считали чуть ли не обязанностью ссылаться на решения XIX съезда партии, который собирался в 1952 году, то есть проходил под знаменем культа личности диктатора, по отношению к которому они, казалось бы, теперь выражали некоторый скепсис.

Наряду с «единством» и «преемственностью» ораторы успешно жонглировали терминами «народность» и «многонациональность». А. Е. Корнейчук в содокладе «О советской драматургии», объявив «народность» неотъемлемым качеством любого настоящего искусства со времен Аристофана и Эсхила и подверстав к последним Шекспира, Мольера, Гёте, Шиллера, Пушкина, Островского, Горького и Чехова, назначил советский театр достойным продолжателем дела всех этих «титанов мировой драматургии» (6, 60; 181). Таким образом, концепция преемственности, которую на съезде никто не оспаривал, во-первых, охватывала всю историю искусства, а во-вторых, преподносила советское искусство как ее венец. Между тем и без того крайне аморфное понятие «народность» Корнейчук окончательно лишил смысла, назвав единственным предметом, достойным истинного художника, «дух народа» (6, 60; 181).

Уникальным качеством советской культуры на Втором съезде была признана ее многонациональность, которая осмыслялась как кардинальное достижение в реализации программы Первого съезда писателей[198]. Что советская «многонациональность» означала в действительности, на съезде хорошо продемонстрировал С. Вургун, выступивший с содокладом о поэзии[199]. Как поэт «национальный», он явно сместил фокус внимания на колониальную окраину в ущерб «метрополии». Вместе с тем его спич идеально воплощал риторику «взаимовыгодного» сотрудничества братских народов, которая представляла русских литераторов в роли бескорыстных учителей, а всех прочих в роли благодарных учеников:

Мы, собравшиеся на наш Второй съезд, поэты братских республик, – убеждал Вургун, – с безграничной благодарностью отмечаем великую историческую миссию русской классической и современной поэзии. Она подняла на новую ступень наши национальные литературы, обогатила наше художественное творчество своими реалистическими и революционными традициями (2, 82; 59).

Концепция прогрессивной литературы и «борьба за мир»

Доктрина прогрессивной литературы была изложена на съезде H. С. Тихоновым в специально посвященном этой теме докладе. Обязанная своим появлением советской экспансии накануне и после Второй мировой войны, она, по сути, представляла собой продолжение той же «риторики единства», которая использовалась в отношении к республикам, входящим в состав СССР, но распространяемой на независимые и относительно независимые от него государства.

По мысли Тихонова, в то время как национальные республиканские культуры уже настолько крепко связаны с «метрополией», что не видят себя вне парадигматики, диктуемой «большим братом», «страны народной демократии» лишь учатся соответствовать новому статусу. Тихонов подчеркнул, что в них, как и в Советском Союзе, борьба за социалистический реализм неизменно проходит в условиях, осложненных «внутренними процессами, наличием старого, упадочного буржуазного искусства, схватками с реакционными литературными группировками» (14, 14; 418), и напомнил о средстве борьбы с этим злом: [«…съезды, конференции, пленумы, собрания польских, венгерских, чехословацких, болгарских писателей в 1954 году внесли ясность в ряд не разрешенных ранее проблем»] (14, 15; 418). Так что в своем докладе он практически отчитывался о том, какие меры приняла Москва, чтобы не пустить на самотек писательскую жизнь после 5 марта 1953 года не только в России, но и на других зависимых от нее территориях.

Распространяя свой обзор за пределы советизированных территорий, он остановился на прогрессивном повороте, произошедшем в Азии, особенно выделив опыт Китая, где в 1953 году тоже проходил съезд писателей, а метод социалистического реализма рассматривается «как высший критерий ‹…› литературно-художественного творчества и критики» (14, 32; 422), и констатировал рост писательского самосознания в капиталистической Европе. Да и в Америке, по его утверждению, уже сформировалась

большая, прогрессивная литература, представленная Говардом Фастом, Альбертом Мальцем, Джоном Говардом Лоусоном, Александром Сакстоном, Майклом Голдом, Ллойдом Брауном, Филиппом Боноским и другими; в произведениях этих писателей мы находим правдивые картины американской жизни (14, 72; 433).

При этом главным враждебным источником интеллектуального влияния представали в докладе Тихонова именно США, в то время как другие капиталистические и развивающиеся страны располагались между СССР и его идеологическим антиподом в разной степени дистанцированности. В общем, судя по представленной им картине, культуртрегерская машина СССР планомерно продуцировала чуть ли не клоны советской литературы, поэтому общая ситуация на этом фронте виделась ему многообещающей.

Основным фактором, объединяющим всех прогрессивных литераторов, как и людей творческих профессий вообще, Тихонов признал идею «борьбы за мир»:

…многих писателей сближает общее стремление содействовать делу мира, писателей самых разных творческих и политических воззрений (14, 7; 416).

Присутствовавшие на съезде зарубежные писатели вторили Тихонову. Вслед за ним выступил Пабло Неруда, который сорвал аплодисменты, говоря о [ «любви миллионов людей наших стран к Советскому Союзу»][200] (14, 96; 438); Жоржи Амаду рукоплескали за то, что назвал учителями бразильских писателей-коммунистов Горького и Маяковского; Луи Арагон и Эрнст Фишер утверждали, что социалистический реализм вполне возможен и в капиталистических странах… Но главное заключалось в том, что эта проблематика не имела никакого отношения к реальному состоянию писательских дел в Союзе советских писателей и, по большому счету, мало кого с практической точки зрения интересовала.

Совсем по-другому обстояло дело с руководящим термином «социалистический реализм».

Социалистический реализм в списках

Несмотря на всю отвлеченность этого понятия, вопрос о «социалистическом реализме» имел для советских литераторов практическое значение, поскольку, с одной стороны, был связан с проблемой легитимности художественных произведений, уже написанных ими, а с другой – регламентировал, как писать в дальнейшем, на кого и на что равняться.

Казалось бы, он был решен еще двадцать лет назад, и ЦК партии оставалось лишь напомнить писателям о том, что он требует «от художника правдивого, исторически конкретного изображения действительности в ее революционном развитии» (Приветствие ЦК; 8). Однако споры о том, что означает «правдиво» и «конкретно» и какие произведения отвечают этим критериям, не прекращались никогда.

За исключением нескольких прочно выкристаллизовавшихся имен и текстов, «пантеон» образцовых авторов постоянно обновлялся. Отчасти, помимо цензуры, корректирующую функцию брал на себя институт Сталинских премий, но и ему, особенно после 5 марта 1953 года, нельзя было доверять всецело. Поэтому делегаты Второго съезда, перед которыми встала задача ревизии всего корпуса советской литературы, потратили немало времени, инвентаризируя то, что, по их мнению, сохраняло свою ценность в качестве образцового или допустимого в рамках соцреалистической эстетики на сегодняшний день.

Монотонное зачитывание списков, несомненно, не придавало докладам увлекательности, но уже как раз благодаря этому заняло достойное место в ряду запоминающихся сторон работы съезда: судя по воспоминаниям, бесконечные перечисления произвели неизгладимое впечатление на слушателей[201]. Вместе с тем данная процедура означала реальную попытку ревизии литературной табели о рангах, и в этом отношении предлагаемые ораторами списки важны.

Первый из них делегаты услышали из уст главного докладчика Суркова, внимания которого удостоились как несокрушимые столпы советского канона (А. А. Фадеев, Ф. В. Гладков, М. А. Шолохов, К. М Симонов и др.), так и те, кто выпал из «обоймы» уже в 1960-е годы (Дж. Джабаев, М. С. Бубеннов, С. П. Бабаевский и др.).

Симонов в содокладе «О советской художественной прозе»[202] отвел первые места в пантеоне писателей-соцреалистов М. Горькому, М. А. Шолохову и А. Н. Толстому, расположив за ними Н. А. Островского, А. С. Макаренко и П. П. Бажова и окружив их многочисленной свитой других заслуживших похвалу авторов.

Б. Н. Полевой, выступавший с содокладом «Советская литература для детей и юношества» (к которому, правда, у детских писателей, присутствовавших на съезде, нашлось много претензий), хвалил С. Я. Маршака, В. В. Бианки, М. М. Пришвина, Б. С. Житкова, К. Г. Паустовского, С. Т. Григорьева, Е. Я. Тараховскую, А. П. Гайдара, А. Л. Барто, Л. А. Кассиля, К. И. Чуковского, В. П. Катаева, В. А. Каверина, Н. А. Островского и А. А. Фадеева[203].

В проекте «канона» советской поэзии, предложенном Вургуном, главным, практически непререкаемым авторитетом стал Маяковский, к которому, по Вургуну, способны приблизиться лишь немногие поэты-классики – Некрасов, Пушкин, Лермонов; хотя хороших поэтов, разумеется, советская власть воспитала во множестве. При этом в выборе Маяковского в качестве центральной культовой фигуры без труда прочитывался отклик на помпезное заседание, посвященное основным вопросам изучения творчества поэта, проходившее в конце января 1953 года[204].

Драматург Корнейчук предложил длинный перечень советских пьес, которые, по его убеждению, воплощали в себе «дух народа». Его реестр открывался пьесой М. Горького «Егор Булычов и другие», где, как он утверждал, «победа народа раскрыта через сознание богатого купца», а как дополнение включал драмы «Любовь Яровая» К. А. Тренева и «Разлом» Б. А. Лавренева, «рассказывающие о путях интеллигенции к революционному народу», «Шторм» В. Н. Билль-Белоцерковского, повествующий «о героической борьбе пролетариата», «Бронепоезд 14–69» В. В. Иванова, демонстрирующий «рост самосознания крестьянства»; «Оптимистическую трагедию» В. В. Вишневского, «показывающую, как железная воля партии переплавляет анархизм и стихийность в сознательную революционную борьбу», «Поэму о топоре» и «Мой друг» Н. Ф. Погодина, а также «Далекое» А. Н. Афиногенова (6, 61; 181–182).

С. А. Герасимов, читавший содоклад «О советской кинодраматургии», среди картин неразменного фонда назвал «Депутата Балтики» А. Г. Зархи и И. Е. Хейфица, трилогию о Максиме Г. М. Козинцева и Л. З. Трауберга, фильмы «Мы из Кронштадта» Е. Л. Дзигана, «Щорс» А. П. Довженко, «Петр Первый» В. М. Петрова, «Александр Невский» С. М. Эйзенштейна, «Цирк» Г. В. Александрова… В качестве же незрелых и ошибочных попыток фигурировали «Октябрь» С. М. Эйзенштейна и Г. В. Александрова, в котором вместо профессионального актера роль Ленина досталась «натурщику» В. Н. Никандрову, и их же лента «Старое и новое» («Генеральная линия»). Отсчет соцреалистической эпохи в киноискусстве, по Герасимову, был задан «Матерью» В. И. Пудовкина.

Важно, что в целом списки легитимировали «поле» искусства, распаханное еще при Сталине, хотя и с некоторыми подвижками. Симонов, в частности, ратуя за полноту издаваемых собраний сочинений советских авторов, реабилитировал некоторые произведения, исключенные из литературного процесса в результате так называемых «перестраховочных» кампаний («Чудак» и «Страх» А. Н. Афиногенова, «Воздушный пирог» и «Конец Криворыльска» Б. С. Ромашова).

«Партийность», «труд», «мастерство», «простота», «многообразие», Пастернак

Списки, возможно, казались удобным способом регламентировать прошлое, заодно указав примеры, на которые стоило ориентироваться в будущем. Тем не менее как среди функционеров, так и среди обыкновенных литераторов ощущалась потребность не только в образцах, но в более или менее четких инструкциях, которые помогли бы им реализовать принцип [ «свободного проявления творческой индивидуальности»] (Сурков; 28) в изменившейся ситуации: съезд, в конце концов, для того и созывался, чтобы прояснить новые правила игры.

О правилах говорили много и чаще всего недостаточно определенно, но некоторые аспекты обсуждения новой соцреалистической программы очевидны. Во-первых, непременным условием для участия в литературной жизни оставалась демонстрация преданности режиму («принцип партийности»). Во-вторых, главенствующая роль в «творческом процессе» отводилась, если можно так выразиться, «канонической» тематике. В-третьих, на съезде бесконечно говорили о «мастерстве» и «многообразии».

Если «борьба за партийность», как и прежде, предполагала колебание вместе с политическим курсом, задаваемым высшими идеологическими инстанциями, то вопрос о тематике и проблема «мастерства» и «многообразия» потребовали смещения акцентов.

В качестве ведущей темы соцреалистического произведения на съезде с самого начала особого внимания удостоился труд, в чем, как ни странно, заключалась некоторая новизна. Сам по себе труд как основополагающая тема советского искусства был, конечно, благословлен задолго до Первого съезда писателей. Но по сравнению с тотальной конспирологией и охотой за врагами, охватившими СССР в последовавшие десятилетия, от которых официальное искусство не могло уклониться, возвращение к «труду» как таковому, пожалуй, впервые позволило писателям спокойно говорить о мирном сосуществовании граждан в СССР. В этом отношении даже такой специально приспособленный для темы труда жанр, как производственный роман с его вечной штурмовщиной и казарменно-военизированной стилистикой, к началу 1950-х себя изжил.

О повороте к труду говорилось уже в первом докладе. Правда, при «деконструктивистском» взгляде предложенная Сурковым перспектива тоже оказывается не совсем однозначной. Дело в том, что образцом трудовых отношений, какими они должны представать в советском искусстве, Сурков выбрал сказы П. П. Бажова, предложив следующую интерпретацию:

[…мы все же должны будем признать, что с наибольшей поэтической силой радость творческого труда прозвучала в уральских сказах Павла Бажова, повествовавшего о мастерах, умевших в черной ночи рабского труда нести неугасимый огонь трудового вдохновения] (26).

Вряд ли это было осознанной интенцией, но, приурочивая [ «радость творческого труда»] к [ «рабскому труду»] и распространяя такого рода аллегорическое прочтение Бажова на ситуацию в СССР 1950-х годов, Сурков практически превращал статус крепостного в идеал [ «строителя коммунизма»] (35). И все-таки саму попытку отказаться от безустанного поиска врагов, сместив фокус на мирное строительство, нельзя недооценивать. При этом то, что другие канонические темы – революционная история, борьба с мещанством, защита отечества и пр. – оставались по-прежнему важными, подразумевалось само собой.

На съезде бесконечно спорили о «мастерстве», то есть, по сути, о «форме», притом что типичные требования к форме, которые по необходимости оставались очень общими, понятны из двух-трех выбранных наугад реплик. Например, С. Вургун, ссылаясь на авторитетные высказывания М. Горького, первым делом отказывал в жизнеспособности излишне сложной, по его мнению, поэзии, яркого представителя которой он увидел в Б. Л. Пастернаке:

[Там, где нет идейной ясности, там не бывает и ясности формы. ‹…› Справедливость требует сказать, что творчество Б. Пастернака не пользуется народным признанием. ‹…› Поэт не сумел подняться до передовых идей нашего времени; об этом также говорит и форма его произведений. Когда читаешь Пастернака, создается ощущение, будто бредешь по запутанным лабиринтам сложных и крайне субъективных представлений] (75)[205].

То, что касалось поэзии, было вполне приложимо и к прозе. От обеих прежде всего требовали «простоты», остававшейся абсолютным соцреалистическим конструктом. В этическом измерении он в конечном счете отсылал к характеристике, которой Горький в свое время наделил Ленина: «прост, как правда». В нарратологическом – «простота» даже по отношению к поэзии ничего иного, кроме элементарной когерентности повествования, не означала: недаром Вургун высказывался за приоритет эпоса над лирикой, а, по выражению В. А. Каверина, «настоящий роман должен быть построен так, что, если рассыпать его на отдельные страницы, его мог бы собрать даже ребенок» (6, 8; 169).

Такого рода «эпичность», «нарративность» вменялась в обязанность и кинематографу, на что не забыл указать в своем содокладе Герасимов: «киноискусство – это литература, которая обрела способность действовать прямо на чувства» (6, 58; 211). (Вряд ли стоит сомневаться, что литература имелась в виду совершенно определенного типа – не авангардная.) Образцом же симбиоза литературы и визуальности он признал фильм «Чапаев» братьев Васильевых.

Наконец, при всем, что сказано выше, важнейшим свойством соцреализма, как и на Первом съезде[206], провозглашалось «многообразие». Вместе с Сурковым, утверждавшим, что [ «литература наша приобретает все большее многообразие творческих стилей, индивидуальной манеры, писательских „почерков“»] (28), за это ратовали все, как «либералы», так и «консерваторы». Оставалось только разобраться, в чем это пресловутое «многообразие» заключается и где оно должно заканчиваться.

Стойкие апологеты соцреализма привычно прибегали к аргументам ad hominem и нехитрым инвективам из разряда «сам дурак»:

[У врагов советской литературы ‹…› в большом ходу утверждение, будто наша литература вся на одно лицо, что у советского писателя отбирается право на творческую оригинальность. ‹…› Наоборот, почти неотличимы друг от друга современные западные модернисты, которых роднит и сливает во всеобщую безликость пустота и бессодержательность их «опусов»] (Сурков; 28).

Но для практических нужд этого явно было недостаточно, здесь требовались более определенные ориентиры. «Катафатическую» функцию в этом отношении добротно исполняли скучнейшие списки авторов и произведений, на которые предлагалось равняться; «апофатическую» – табели недопустимых эстетических прегрешений.

Маяковский, «социалистический символизм», «формализм», «лирический субъект», «космополитизм»

Как известно, критерий «простоты», несмотря на размытость этого понятия, в контексте советской критики обладал мощным регламентирующим потенциалом. Благодаря ему начиная с 1930-х годов за пределы легитимной эстетики выбросили весь авангард, основанный на монтажности, фрагментарности, «заумности», абстракции, «какофонии» и прочих формалистических уклонах, и в этом отношении съезд ничего нового в трактовку «простоты» не внес: культовый «футурист» Маяковский был сохранен в пантеоне соцреалистов, но лишь в своей поздней, наименее радикальной, ипостаси; «запутанная» поэзия Пастернака представлялась в лучшем случае подозрительной.

Несколько иначе дело обстояло с другими клише. Когда Сурков выступил против, казалось бы, уже давно преодоленных соцреалистической эстетикой [ «чистого искусства», «натурализма», «объективизма» и «формализма»] (31), его на самом деле волновали не отжившие «симулякры», а конкретные «оппозиционные» мнения и имена. Раскрывая смысл своего обращения к этим штампам, он сообщал:

[Все эти тенденции выражались и выражаются во всевозможных формах. То они возникали в качестве внешне добродушных попыток дополнить социалистический реализм «социалистическим символизмом», то они выступали (иногда прикрываемые перевранными суждениями Белинского и других авторитетов) в виде утверждения о субъективистском назначении лирики, якобы являющейся лишь формой самораскрытия лирического субъекта, то они пытались прикрыть вылазки чисто лефовского формализма толкованием и вкривь и вкось традиции Владимира Маяковского. Проявлялись эти тенденции и в иных формах, и ничто не гарантирует нас от того, что они могут возникать и впредь] (31).

«Лефовское», то есть по определению «формалистическое», толкование Маяковского всплыло в этом пассаже в связи с дискуссией о наследии поэта, состоявшейся в январе 1953 года. Разнос нерадивым интерпретаторам тогда учинила Л. В. Маяковская. Термин «социалистический символизм» мелькал еще до войны. В 1937 году его, судя по воспоминаниям С. В. Герасимова 1940 года, использовал В. М. Молотов в одной из бесед с художниками. Тогда Молотов задавался риторическим вопросом, «почему у нас не могут быть и социалистический романтизм, и даже социалистический символизм», уточняя, что даже такие художественные произведения «должны оставаться подлинно реалистическими произведениями искусства»[207]. После войны с «теорией» социалистического символизма выступил И. Л. Сельвинский, который включил в ряды его представителей Толстого, Достоевского, Эйзенштейна, Вирту и Погодина. Его позиция тут же стала предметом жесткого осуждения на X пленуме правления Союза советских писателей СССР в мае 1945 года[208], и теперь Сурков лишь повторял эту девятилетней давности оценку. Внимание Суркова к проблеме «лирического субъекта», что понятно, было связано в первую очередь с предсъездовской полемикой вокруг высказываний и поэзии О. Ф. Берггольц. Иными словами, Сурков последовательно осуждал то, что было признано греховным при Сталине, пополняя этот ряд нежелательными с его точки зрения явлениями самого последнего времени. Всем им присваивались маркеры «формализма», «натурализма» и пр., ценные в данном случае не смыслом, а негативным эмотивным наполнением.

Похожие трансформации приобрела в докладе Суркова еще недавно сверхактуальная тема космополитизма. К нигилистам-космополитам Сурков причислил ОПОЯЗ и школу А. Н. Веселовского, говоря о 1920-х годах; журналы «Литературный критик» и «Литературное обозрение», вспоминая о 1930-х; а имея в виду текущую литературную жизнь – не афишируемых им, но всем хорошо известных авторов «нигилистических» статей, опубликованных после смерти Сталина в «Новом мире» Твардовского (31–32). Таким образом, Сурков уравнивал своих оппонентов из «оттепельного» настоящего с «врагами» социалистического искусства из «сталинского» прошлого. Ни с чем из перечисленного выше соцреализм ассоциироваться не мог, здесь допустимое разнообразие заканчивалось. В этом отношении команда секретариата – содокладчики – лишь вторила Суркову.

И конечно, важнейшую роль в определении границ метода играла критика зарубежного буржуазного искусства, составлявшая обязательную часть любого доклада, содоклада и многих речей. Так, Б. С. Рюриков, обрушиваясь на литературный модернизм и буржуазные эстетические теории, ставил неутешительный диагноз всему капиталистическому миру: [ «Бесчеловечный, злобный мир капитализма разлагается»] (10, 8; 299)[209]. Кинорежиссер Герасимов противопоставил прогресс советского кинематографа перманентному упадничеству Голливуда. Говоря о деградации Голливуда, он вспомнил экранизацию «Анна Каренина» (1935) Кларенса Брауна и кинотворчество «шизофреника Дени Кея, напялившего на себя мундир солдата и отправившегося спасать Европу на корабле, доверху набитом полуголыми герлс» (7, 20; 201). Имелся в виду фильм Дэнни Кея (Danny Kaye) Up in Arms 1944 года).

«Теория бесконфликтности» и «малокартинье»

Общим местом, причем консолидирующим как консерваторов, так и «еретиков», оказалась критика «теории бесконфликтности», которая по-своему тоже выступала в качестве важнейшего «апофатического» критерия, ограничивающего легитимный извод соцреализма. Правда, еретиков и консерваторов различала степень ее неприятия.

Признать борьбу с «теорией бесконфликтности» инновацией съезда нельзя, поскольку она была разоблачена еще в 1952 году[210], когда, судя по всему, Сталину вновь понадобилось напомнить о существовании внутреннего врага[211]. Поиски основателей «теории» сформировали отдельную коллизию съезда, причем все публичные дискуссии на эту тему неизменно приводили в никуда – в отличие от кулуарных. Если же говорить о кулуарных дебатах, то, например, О. Берггольц была твердо убеждена, что практика бесконфликтности и лакировки действительности возникла благодаря постановлению ЦК ВКП(б) «О кинофильме „Большая жизнь“» от 4 сентября 1946 года[212], то есть по почину самого Сталина. И в этом отношении с Берггольц трудно не согласиться.

Но опять-таки в изменившемся контексте возражения против «бесконфликтников» поневоле приобретали новый смысл, ассоциируясь теперь не только с отказом от «лакировки действительности», но и с отказом от производства панегириков в адрес вождя. Хотя и этот поворот сопровождался предупреждениями об умеренности и осторожности.

Кроме того что понятие «бесконфликтность» оставалось довольно размытым, борьба с основанной на нем «теорией» велась не то чтобы безадресно, но явно без особого желания называть ее проповедников и адептов. Тем не менее какие-то имена указывались, и, чтобы понять, что под всем этим подразумевалось, полезно остановиться на том, кто же все-таки, согласно мнению съезда, был ей в первую очередь привержен.

Среди литераторов, скомпрометировавших себя причастностью к «теории бесконфликтности», на съезде (в других контекстах этот ряд значительно варьируется) прежде всего называли С. П. Бабаевского за его романы «Кавалер Золотой Звезды» (1947)[213] и «Свет над землей» (1949–1950), Г. Е. Николаеву за роман «Жатва» (1950), Ф. И. Панферова за четвертую книгу «Брусков» (1937), а также за романы «Борьба за мир» (1945–1947), «В стране поверженных» (1948) и «Большое искусство» (1949). Из малоизвестных ныне авторов среди «бесконфликтников» мелькали А. А. Суров с его пьесой «Зеленая улица» (1948); упоминались Г. А. Медынский, автор романа «Марья» (1946–1949), Е. Ю. Мальцев, автор романа «От всего сердца» (1948), и А. А. Первенцев, опубликовавший в 1953 году первую книгу романа «Матросы».

Кинематографист Герасимов привлек к ответственности за «лакировку» жизни В. Н. Ажаева – но не как автора романа «Далеко от Москвы» (1948), а как соавтора сценария к одноименному фильму А. Б. Столпера (1950; 209, 567). Романную версию режиссер не только не осуждал, но даже находил в ней неоспоримые достоинства. Другим достойным критики образцом «бесконфликтного» кинематографа ему послужил фильм «Донецкие шахтеры» (1950) Л. Д. Лукова, чья ошибка, по его утверждению, заключалась

не столько в том, что обстановка жизни горняков Донбасса показана там приукрашенно, что работа шахтеров показана вне реальных трудностей, – ошибка более всего в том, что взаимоотношения людей показаны в этой картине внешне, поверхностно (7, 38; 206).

Не избежал упреков в бесконфликтности и фильм «Кавалер Золотой Звезды» Ю. Я. Райзмана (1950).

В области кино бесконфликтность обернулась «малокартиньем», представлявшимся следствием не только экономической ситуации, сложившейся после войны, но и непрестанно усугублявшегося давления на творческую интеллигенцию. Герасимов на съезде описал эту ситуацию чрезвычайно осторожно:

К концу сороковых годов у нас в кино определилась ошибочная ориентация на выпуск небольшого количества крупных постановочных картин, создание которых могло быть под силу только мастерам (7, 46; 207).

Но совершенно очевидно, что главная причина состояла в «культе личности», предельно ограничивавшем жанровый потенциал советского искусства.

Свой содоклад «О советской кинодраматургии» Герасимов начал с призыва вывести план кинопроизводства в СССР к 10–50 фильмам в год, что на существующем фоне представлялось заметным увеличением объема продукции. Более того, это ратование, казалось бы, соответствовало «либеральным» тенденциям времени. Впрочем, приходится в который раз отмечать, что импульсом для «смелого» проекта вновь послужили отнюдь не последние, не «оттепельные» веяния: в № 9 за 1952 год журнал «Искусство кино» напечатал статью «Увеличить выпуск фильмов», санкционирован же этот проект был еще XIX съездом КПСС[214], то есть тогда же, когда Маленков поднял вопрос о борьбе с «бесконфликтностью».

К концу 1950-х годов производство фильмов в СССР действительно возросло. Однако имеет смысл различать «истинно оттепельные» процессы и начатую еще при Сталине коррекцию «утопического» курса советской культуры, которая неизвестно чем могла бы для нее обернуться. Послевоенные репрессивные постановления 1946 и 1948 годов, борьба с «космополитизмом», «дело врачей» – на этом фоне мнение о том, что коррекция должна была привести к новому витку конспирологической истерии в искусстве вместо его «либерализации», кажется очень правдоподобным. Как бы там ни было, для понимания полемических стратегий съезда важно учитывать, что ораторы из консервативного лагеря ориентировались на сталинскую культурную политику и по возможности старались пользоваться ресурсами сталинской же риторики, пусть и несколько смягчая их. Хотя на первый взгляд произносимые ими лозунги зачастую кажутся «оттепельными».

Герой положительный и идеальный

Возражения против «теории бесконфликтности» укладывались в рамки предсъездовской дискуссии об «идеальном» и «положительном» героях[215], разница между которыми, если предельно «отжать» многословные рассуждения ее участников, теоретически состояла в следующем: идеальному герою жизнь и подвиг даются легко, как будто он специально рожден героем и лидером; положительный же вынужден постоянно преодолевать трудности, идти на жертвы и таким образом воспитывать в себе героя. Практически разграничение между тем и другим оставалось на совести критиков; в какой мере оно соответствовало авторской интенции в каждом конкретном случае – вопрос особый. Но так или иначе, насколько бы значительной или, напротив, эфемерной ни казалась эта антитеза, она ни на йоту не выходила за рамки общей давно отстоявшейся эстетико-идеологической парадигмы советской литературы.

Речь шла о противостоянии двух формальных тенденций, которые обозначились очень давно, еще в конце 1920-х годов, и в то время отчетливей всего проявились, пожалуй, в спорах о детской литературе. Именно тогда Маршак противопоставил откровенному дидактизму «педагогов-сухарей» стратегию энергичного иносказательного нарратива, навязывающего аудитории практически те же самые «государственные» ценности, только суггестивно и более разнообразными поэтическими средствами. В рамках своей доктрины Маршак одобрял некоторые поведенческие девиации при конструировании положительного героя.

Большинство выступавших на Втором съезде решительно возражали против концепции «идеального героя», хотя и мотивировали свою позицию несколько различно. Сурков полагал, что герой, оставаясь положительным, непременно должен быть вовлечен в конфликтную реальность, как, например, Павел Корчагин или Алексей Мересьев. Выражаясь по-другому, положительный герой в той или иной степени должен был соответствовать статусу мученика или по крайней мере претендовать на него, о чем, разумеется, советская эстетика открыто никогда бы не заикнулась. Симонов утверждал, что «советский метод воспитания – не метод баюкания, а метод закалки»; что

лучшие книги советской литературы складываются в рассказ о настоящих людях, о том, как закалялась сталь. ‹…› И надо отчетливо сказать, что всякая лакировка, обход сложностей, приклеивание героям «идеальных» ангельских крыльев уродуют литературу… (3, 81; 100)

Корнейчук, разглагольствуя в том же ключе, главной целью советской драматургии ставил такого героя, который изображается процессуально, а не статично; в противоположность «идеальному» он должен трансформироваться в положительного на глазах у зрителя по мере преодоления конфликтных ситуаций:

Только те, кому не по душе наша действительность, только они могут требовать идеализации положительного героя. Не идеализированного героя без сучка и задоринки, не красивого, возвышенного болтуна ждет от нас, драматургов, зритель, а борца за светлые идеалы коммунизма, который не только преодолевает враждебные силы, сопротивляющиеся новому миру, но и преодолевает в себе присущие каждому человеку в той или иной мере человеческие слабости, «родимые пятна» капитализма. Зритель хочет видеть, как наш современный человек закаляет свою душу в героической борьбе за светлое счастье своей Родины и всех народов мира, как он своими поступками на любом участке становится примером для окружающих (6, 77–78; 185).

И все же в контексте съездовских прений эстетика «праздничного»[216] искусства и соответственно идеальный герой с теми или иными оговорками оправдывались. Так, согласно Корнейчуку, радужный социальный оптимизм, несмотря ни на что, сохранял свои позиции если не в качестве настоящего, то в качестве утопии ближайшего будущего. С апологией идеального героя выступил С. Вургун: пафос героики заставил его вступиться – со ссылкой на Жданова – за так называемый «революционный романтизм» (3, 3; 70), предполагающий, по его убеждению, что литератор вправе сосредоточиться только на высоком и положительном, игнорируя слабости и превращая недостатки в достоинства. В этом смысле, по мнению Вургуна, Павел Корчагин – типичный идеальный, а не просто положительный герой уже постольку, поскольку он преодолел свои «слабости» (например, мысли о самоубийстве) ради служения общему делу пролетариата (3, 12–13; 73). Но наиболее показательно по поводу «праздничного» искусства высказался в своей речи В. А. Кочетов:

Допустим, авторы многих книг ошибались, подчас желаемое [принимая и выдавая][217] за сущее, слишком спешили забегать вперед. Но ведь они все-таки бежали вперед, а не тянули нас назад. И за это им спасибо… (15, 9; 448)

Так что критика теории бесконфликтности с позиций консерваторов радикальной отнюдь не была.

Сатира, комедия, конфликт и отрицательный герой

Помимо положительного и идеального, делегаты не забыли и об отрицательном герое, который в первую очередь интересовал их в связи с сатирой – одним из самых проблематичных жанров советского искусства, плохо совмещавшимся с соцреалистическим форматом и в то же время не желавшим отмирать: потребность развивать сатиру постоянно чувствовалась наверху, плоды же раз за разом вызывали разочарование.

На съезде Сурков возвращался к сатире несколько раз, причем называя среди талантливых писателей-сатириков кого угодно (А. Корнейчука, К. Крапиву, С. Маршака, С. Михалкова, А. Безыменского, Д. Бедного…), но только не М. Зощенко, который накануне съезда успел вновь себя скомпрометировать на встрече с английскими студентами. Не упомянул Сурков и о целом ряде недавно забракованных критикой сатирических пьес, высказав лишь общую озабоченность тем, что

[в некоторых литературных произведениях обозначилось шараханье от крайности бесконфликтности в противоположную крайность изображения явлений действительности в сплошном темном свете] (34).

Сатира во многом была связана со сценой, и то, что на судьбе жанра задержался именно драматург Корнейчук, неудивительно. Корнейчук отнесся к ней с опаской, не забыв сослаться на инициированные Сталиным постановления 1946 и 1948 годов как на документы, закрепившие границы дозволенного и в этой области. Как и других столпов советской эстетики, Корнейчука пугала способность сатиры к «поражению» обширных социальных пространств при невозможности гарантированно вывести из зоны ее воздействия партийные и государственные институты. Согласно конвенциям, актуальность которых он в своем содокладе лишний раз подтвердил, острие этого жанра должно направляться исключительно против «всего отжившего», «всего тормозящего…» (6, 80; 186), но ни в коем случае не против советской власти. В отличие от прогрессивной сатиры XIX века, гоголевской и щедринской, планомерно подтачивавшей «чиновничье-бюрократическое общество», советская сатира, по Корнейчуку, «утверждает и укрепляет Советское государство, борясь с недостатками, еще имеющимися в нашей действительности» (6, 80; 186). Вторя Суркову, он тоже обозначил границу, за которую переходить никому не рекомендуется:

…говоря о необходимости отражать в нашей драматургии большие социальные конфликты, нельзя в то же время представить себе дело так, что конфликты – самоцель в художественном произведении, конфликт во что бы то ни стало, конфликт ради конфликта (6, 79; 186).

Формулы «все отжившее», «все тормозящее», «конфликт ради конфликта» при всей своей абстрактности – что очень напоминало ситуацию с пейоративами «формализм», «натурализм» и пр. – маркировали совершенно конкретный круг авторов и текстов, представлявшихся на данный момент угрозой. Претензии выражались в общих терминах нормативной поэтики, и одна из основных имела отношение к отрицательному герою. По словам Корнейчука,

недостатки многих наших комедий заключены еще и в том, что хорошим юмором, смелой шуткой наделены в них зачастую только отрицательные персонажи (6, 82; 186).

Конкретизируя свой тезис, Корнейчук вспомнил о нескольких пьесах, исключенных из фонда благонадежной драматургии постановлением 1946 года «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению». Это были «легкие» комедии с «мещанским» душком на военную тему «Вынужденная посадка» (1943) М. В. Водопьянова и Ю. Г. Лаптева, «День рождения» (1945) братьев Тур, «Новогодняя ночь» (1945) А. К. Гладкова, «Окно в лесу» (1945) Л. Н. Рахманова и Е. С. Рысса, попавшие в немилость за то, что советские люди в них

изображаются в уродливо-карикатурной форме, примитивными и малокультурными, с обывательскими вкусами и нравами, отрицательные же персонажи наделяются более яркими чертами характера, показываются сильными, волевыми и искусными[218].

Комедии были «похоронены» довольно давно, но выгода от их реанимации обнаружилась в тот момент, когда Корнейчук поставил в один ряд с ними актуальные пьесы самых последних лет, а именно крамольных «Гостей» (1954) Л. Г. Зорина, «Наследного принца» (1954) А. Б. Мариенгофа, «Деятеля» (1954) В. И. Пистоленко, «Гибель Помпеева» (1950, 1952) H. Е. Вирты (186).

Как лакировка действительности, – заключил по их поводу Корнейчук, – есть клевета на действительность, так и приписывание ей таких противоречий, которых она по природе своей иметь и порождать не может, есть все та же клевета на самые основы нашей жизни (6, 79; 186).

Вопрос советской сатиры не на шутку взволновал С. Вургуна, рассуждавшего о ее предмете не менее расплывчато, чем Корнейчук:

Наша сатира не призвана расшатывать устои государства, а должна укреплять их, вынося на народный суд все враждебное, старое и окостенелое, как бы они ни маскировались (2, 120; 69; курсив мой. – В. В.).

И так же, как Корнейчук, он наносил удар по совершенно конкретной цели – в данном случае по комедии С. В. Михалкова «Раки», опубликованной в декабре 1952 года[219] и впервые поставленной в мае 1953 года Театром им. Е. Вахтангова.

Вургун, как и другие оппоненты Михалкова на съезде, пьесу не назвал, обойдясь критикой пары незначительных стихотворений «талантливого поэта» и высказав недовольство поспешностью, сказавшейся на его текстах последнего времени в целом. Но то, что его главной мишенью были именно «Раки», очевидно из контекста, и история этой комедии очень показательна.

Ил. 8. И. Абашидзе, В. Лацис, С. Михалков (Огонек. 1954. № 52 (декабрь). Фото Я. Рюмкина и Е. Тиханова).

Помимо постановления о репертуаре драматических театров, после войны, в 1948 году, в целях «оптимизации» сатирического «производства» было выпущено специальное постановление ЦК ВКП(б) о журнале «Крокодил», в котором задачи советской сатиры определялись масштабно применительно к внешнему буржуазному окружению и сравнительно осторожно на «внутреннем фронте»:

Основной задачей журнала является борьба с пережитками капитализма в сознаний людей. Журнал должен оружием сатиры обличать расхитителей общественной собственности, рвачей, бюрократов, проявления чванства, угодничества, пошлости; своевременно откликаться на злободневные международные события, подвергать критике буржуазную культуру Запада, показывая ее идейное ничтожество и вырождение[220].

Спустя четыре года, а именно на все том же XIX съезде партии в октябре 1952-го, сатириков еще раз подстегнул Г. М. Маленков, который, выступая с отчетным докладом от ЦК, посетовал:

Между тем в нашей советской беллетристике, драматургии, так же как в кинематографии, до сих пор отсутствуют такие виды художественных произведений, как сатира. Неправильно было бы думать, что наша советская действительность не дает материала для сатиры. Нам нужны советские Гоголи и Щедрины, которые огнем сатиры выжигали бы из жизни все отрицательное, прогнившее, омертвевшее, все то, что тормозит движение вперед[221].

Фраза «нам нужны советские Гоголи и Щедрины» моментально превратилась в «мем». Кое-кто принял слова Маленкова без оговорок и тут же взялся исполнять обновленное партийное поручение. Комедия Михалкова в этом смысле тоже появилась очень своевременно как ответ на лозунг партии. Однако вскоре выяснилось, что за дело не стоило браться слишком ретиво.

То, что в пьесе Михалкова вообще отсутствовал положительный герой, сыграло в ее судьбе печальную роль, как собственно и в судьбах других пьес, написанных с акцентом на «зле» жизни – от «Гибели Помпеева» Н. Вирты до «Гостей» Л. Зорина, при всей несхожести интенций этих очень разных авторов. В развернувшейся накануне съезда дискуссии о допустимых для советского искусства пропорциях между положительным и отрицательным началом очень скоро выяснилось, что отрицательные герои, во-первых, ни при каких обстоятельствах не должны быть слишком хороши (то есть «живы» и «убедительны»), а во-вторых, что их не должно быть слишком много[222].

Наконец, важное слово о сатире сказал сам С. Михалков – единственный из попавших под удар сатириков, кому такая возможность была предоставлена. И надо отдать должное, его позиция выглядела довольно радикальной, как раз в духе «оттепельного нигилизма». Во-первых, он, не называя «Раков», высказался в защиту поэтики без положительного героя вообще:

Сейчас существует такая точка зрения, что в каждой комедии обязательно должны действовать такие положительные персонажи, чтобы они были чуть ли не главными действующими лицами в комедии, в то время как общеизвестно, что главными действующими лицами в комедии, а особенно в сатирической, должны быть именно те персонажи, которые подвергаются осмеянию! (Аплодисменты) (8, 34; 238).

Во-вторых, он определенно высказался за право сатирика атаковать не только «отдельные недостатки» и не только мелких жуликов: «Сатира требует крупных мишеней. Из пушек по воробьям не бьют» (8, 36; 239), хотя и не забыл все-таки упомянуть, обойдясь без конкретизации, о «нескольких мрачных конъюнктурных пьесах», «оказавшихся клеветой на нашу действительность» (8; 31; 237). Говоря кратко, втянувшись в регламентированную властью кампанию еще при Сталине, Михалков по независящим от него причинам неожиданно оказался на гребне «оттепельной» волны.

Единственное, что остается ко всему этому добавить, – порыв Михалкова действия на съезде не возымел. Его заболтали и замолчали одновременно. Выступавший позже Михалкова Фадеев, например, буквально растворил вопрос о специфике советской сатиры в словесной кашице:

Наша сатира, как и сатира наших великих предшественников, прежде всего гуманистична. Писатель, страстно любящий нашу новую жизнь, во имя утверждения и развития которой он изобличает все враждебное и косное, противостоящее этой новой жизни, всегда найдет форму для выражения своей любви и ненависти, и нельзя забывать, что в разных жанрах сатиры эта сторона дела решается по-разному (8, 507).

А. Л. Барто, поддержав Михалкова, с сожалением констатировала:

Остро и конкретно говорил здесь о сатире Михалков. Но как было бы ценно, если бы с такой же заинтересованностью и знанием дела об этом говорил не только поэт, работающий в этой области, а, например, и критик Ермилов! (18, 63; 555)

Проблема критики

В бесконфликтности, как и в других бедах советского искусства, проглядывавших из-за афишируемых достижений, обвинялись не только писатели, но и критика, о которой на съезде[223], присовокупив к ней литературоведение[224], говорил главный редактор «Литературной газеты» Б. С. Рюриков. Выступление Рюрикова не выделялось на общем фоне ни стилистически, ни идеологически, но по сравнению с Первым съездом писателей само обращение к этой области литературного строительства в отдельном содокладе было новшеством.

На повестке дня стояли два взаимосвязанных вопроса, прямых ответов на которые Рюриков, впрочем, не дал: насколько критик может быть независим в своем мнении и должны ли его «вердикты» восприниматься как политический акт со всеми вытекающими из этого (чаще печальными, реже – радостными) последствиями для писателя? Не проявив особой изобретательности, Рюриков свел дело к мысли о том, что критик должен хорошо знать жизнь, сопроводив это требование вялым осуждением «теории бесконфликтности». Ничего более конкретного, кроме, пожалуй, призывов наращивать массу критики, учредив для этого новый специальный журнал, Рюриков не предложил.

Тон в подходе к этой проблеме был задан опять-таки Сурковым, который, с одной стороны, энергично возражал оппонентам из «оттепельного лагеря», а с другой – осуждал ту манеру критики, которая уже давно была заклеймена как «рапповская».

Разгон РАПП в 1932 году не означал, что стиль литературных дискуссий стал более выдержанным, и тем более не означал, что эстетическая критика лишилась сходств с политической акцией. Но контекст 1954 года потребовал большей гибкости в оценках, притом что само определение «рапповский» утратило предметность, сохранив, как и многое в съездовском лексиконе, лишь инвективное назначение.

В роли образцового последователя РАПП в глазах Суркова выступил А. П. Белик, уже несколько лет числившийся среди авторов погромных статей. В 1949 году Белик опубликовал в «Октябре», в подборке антикосмополитических пасквилей, статью «Антипатриот Бровман»[225], затем в соавторстве с Н. Парсадановым – статью «Об ошибках и извращениях в эстетике и литературоведении»[226], а 1950 году снова один – «О некоторых ошибках в литературоведении»[227]. Вспоминая о критике-погромщике, чья короткая партия была сыграна еще при Сталине и которого тогда же Сталин осадил[228], Сурков вливал в ветхие мехи свежее вино. Атака на удаленного с поля игрока послужила ему поводом для того, чтобы артикулировать новое, безусловно, более гуманное и, казалось бы, даже «либерально-оттепельное» правило: «эстетическое» суждение не должно звучать как оглашение приговора, раз и навсегда ставящего крест на литераторе. Вот как это выразил сам Сурков:

[Будучи непримиримыми ко всяким проявлениям чуждой идеологии, мы в то же время, в интересах развития литературы, не должны, критикуя произведения или статьи, в которых содержатся ошибки, превращать критику в шумные «проработочные» кампании. ‹…› Надо уничтожить ложное положение, при котором любая напечатанная рецензия рассматривается как некий окончательный и безапелляционный приговор произведению литературы. (Аплодисменты.)] (33)

Желание исключить литературную критику из жанра, ассоциирующегося с публичной экзекуцией, соответствовало новой советской политике, сводящейся к отказу от «чрезмерных» репрессий. Но в остальном «либеральность» предлагаемой докладчиками и содокладчиками программы в области критики оставалась очень относительной, что наглядно продемонстрировал в своем выступлении К. Симонов.

С одной стороны, Симонов осуждал тех критиков, кто потакал писателям, пытающимся избегать изображения трудностей:

Но самый серьезный упрек следует предъявить тем критикам, которые сразу же после выхода той или иной книги заведомо оправдывали как раз самые слабые ее стороны и довольно-таки энергично отечески подталкивали писателя на путь еще большего прикрашивания жизни, смягчения трудностей и противоречий (3, 60; 94).

С другой – убеждал в том, что признанные ныне «лакировочные» тексты все же содержали в себе конфликт:

Во многих из этих книг – возьмем ли мы книгу Ю. Лаптева «Заря», или «Жатву» Г. Николаевой, или «Марью» Г. Медынского, или «От всего сердца» Е. Мальцева – есть немало такого, что дает хотя и неполное, но все же реальное представление о тех объективно существовавших трудностях… (3, 59; 94)

С третьей – он на корню пресекал попытки заменить уже сложившуюся парадигму «оттепельной»:

Мы не должны забывать об этом, ибо самокритика, как небо от земли, далека от самоуничижения, ибо, вопреки мнению И. Эренбурга, высказанному им в его статье «О работе писателя»[229], все лучшие книги нашей литературы всегда – подчеркиваю это – всегда – были сильны не только делами, которые они показывали, но, прежде всего, силою изображения людей, творивших эти дела (разрядка в источнике дана курсивом. – В. В.) (3, 80; 94).

Именно в таком охранительном ракурсе следует воспринимать его слова об ответственности критика:

Мы [остро][230] ставим вопрос об ответственности критика, который обрушивается с оглоблей на произведение полезное и хорошее, и мы правы, когда в этом случае ставим вопрос об ответственности (3, 111; 108).

В созвучии тому, о чем говорил Сурков, они были главным образом направлены не против «беликов», поскольку эта тема сама собой, под влиянием общеполитических обстоятельств отошла на второй план, а против «эренбургов» и «померанцевых».

Впрочем, предсъездовская дискуссия и прения на съезде в основном соответствовали той инновативной для СССР модели отношений между «обвинителями» и «обвиняемыми», когда «обвиняемые» имели возможность высказываться в свою защиту, а угроза настоящих репрессий перестала чувствоваться как неотвратимая. В духе этих веяний Симонов позволил себе сделать знаковую оговорку, отказавшись от роли непререкаемого судьи: «Повторяю: я не претендую ни на обязательную верность высказанных здесь наблюдений, ни на полноту их…» (3, 44; 90)

Снятие Твардовского с должности главного редактора «Нового мира» в августе 1954 года, травля Зощенко после встречи с английскими студентами, случай Померанцева, десятки других менее резонансных происшествий свидетельствуют, насколько слабыми оказались «либеральные» устремления руководителей Союза. Тем не менее прозвучавшие лозунги о «гуманизации» критики стали частью суммарного «послания» съезда литературной общественности. При самых решительных разногласиях по поводу структуры ССП и его эстетической платформы как писательская верхушка, так и рядовые работники «литературного фронта», видимо, просто устали от ситуации, когда несоответствие «эстетическому вкусу», эманируемому властью, в любой момент могло привести к фатальным последствиям даже самых лояльных из них. В конце концов, «опальный» Твардовский присутствовал на съезде, его осыпали комплементами и даже включили в состав правления Союза писателей.

На съезде критиковали много, причем мишенью часто оказывалось высшее руководство Союза. Обращенное в его адрес недовольство выражали отнюдь не только проводники «оттепельных» настроений. «Малокартинье» и вымывание целых жанров из советского искусства не радовало никого. В каком-то смысле общее неудовлетворение руководителями Союза можно рассматривать как имплицитную негативную оценку сталинской культурной политики. Оно было направлено против институтов, которые были созданы при Сталине и которые в его отсутствие представлял «секретариат». В этом смысле не столь важно, что основные докладчики сами выступали за некоторую трансформацию возглавляемой ими системы, – роль «козлов отпущения» в любом случае кто-то должен был исполнять.

Что же, если подводить предварительные итоги, объединяло ораторов, представлявших на съезде консервативный лагерь? Выстраивая свою аргументацию, они опирались на решения и постановления времени «культа личности»; они активно пользовались «терминологией», которая была выработана еще при Сталине; их общая риторическая стратегия состояла в том, чтобы установить преемственность между явлениями, признанными враждебными при Сталине, и «оттепельными» попытками расшатать возведенную диктатором конструкцию советской культуры. Дозированная «либерализация», за которую они ратовали, согласовывалась с установками партийно-государственной верхушки.

«Еретические» риторики

Как уже ясно, на съезде «рекламировалось» некоторое число литераторов и кинорежиссеров, по разным причинам притягивающих недовольство большинства. Среди них легко различимы три категории, одну из которых формировали адепты «теории бесконфликтности», другую – последователи, если можно так выразиться, оттепельной «эстетики конфликта», третью, совсем немногочисленную, составили «еретики», выступавшие против секретариата, но вместе с тем не поддерживавшие и «оттепельную» идеологию.

Со стороны выразителей «генеральной линии», то есть основных докладчиков и содокладчиков, отношение к этим группам «заблуждающихся» сложилось неодинаковое. Кое-кто из «бесконфликтников» неоднократно удостаивался на съезде не только критики, но и панегирических или по крайней мере снисходительных оценок, в том числе и за их «лакировочные» произведения. Совсем иначе дело обстояло с приверженцами «эстетики конфликта», к которым причисляли В. Померанцева за статью «Об искренности в литературе», И. Эренбурга за повесть «Оттепель», О. Берггольц за термин «самовыражение» и статью «Разговор о лирике», В. Панову в основном за роман «Времена года», Э. Казакевича за повесть «Двое в степи», В. Гроссмана за первую редакцию романа «За правое дело» (она была позже переработана при надзоре и прямом участии Фадеева), В. Некрасова за повесть «В родном городе» (1954), Л. Зорина за пьесу «Гости» (1954), наконец, А. Твардовского и возглавляемый им «Новый мир» за издательскую политику. Далеко не всех из них только бранили, но опубликованные ими «опасные» тексты приятия однозначно не вызывали. Выступления представителей третьей категории В. Овечкина и М. Шолохова, чей протест в рамках съездовских дискуссий большей частью касался персональных трений и подвижек внутри ССП, основные докладчики и содокладчики тоже не одобрили, что не помешало признанию их заслуг на профессиональном поприще в целом.

Ил. 9. С. Маршак беседует с поэтами – делегатами съезда (Огонек. 1954. № 52 (декабрь). Фото Я. Рюмкина и Е. Тиханова).

В свою очередь присутствовавшие на съезде адепты «теории бесконфликтности» отмалчивались или старались игнорировать обвинения. Из тех «нигилистов», кому было предоставлено слово, Эренбург и Берггольц активно защищались, другие предпочли не касаться спорных вопросов. Так, подписанты открытого письма «Товарищам по работе» В. Каверин, С. Маршак, С. Щипачев, кажется, ни словом о нем не обмолвились. В. Овечкин и М. Шолохов нападали.

Ил. 10. Луи Арагон, Борис Полевой, Эльза Триоле и Илья Эренбург (Литературная газета. 1954. 18 декабря (№ 151). Фото М. Альперта, В. Егорова и В. Савостьянова).

Ил. 11. Илья Эренбург беседует с Александром Морозовым – автором книги «Ломоносов» (Литературная газета. 1954. 22 декабря (№ 155). Фото В. Леонова).

Как и в случае с «ортодоксами», обращаясь к риторикам «еретиков», я попытаюсь охарактеризовать круг значений ряда базовых для их лексикона терминов и в общих чертах обрисовать то, чем они были недовольны.

Эренбург о герое, роли критика, писателя и читателя

Об Эренбурге на съезде говорили много, часто упоминая его в рядах достойных похвалы авторов. Его избрали в состав президиума, приглашенные заграничные писатели неоднократно, как под копирку, воспроизводили его имя в числе самых влиятельных советских писателей и не раз апеллировали к его авторитету. Даже критически настроенные ораторы сходились на том, что вычеркнуть Эренбурга из истории советской литературы невозможно.

Тем не менее он оказался одним из тех литераторов, на которых был направлен основной удар «консерваторов» из круга докладчиков и содокладчиков (Сурков, Симонов, Рюриков) при поддержке других участников съезда (секретарь ЦК ВЛКСМ А. А. Рапохин, А. Каххар, М. Ибрагимов, М. Шолохов, Г. Николаева, В. Кочетов, А. Фадеев).

Все обвинения походили одно на другое и сводились к разоблачению деструктивных интенций Эренбурга, выражавшихся, как виделось оппонентам, в явной дискредитации официальной советской литературы, а вместе с ней косвенно и сложившегося к началу 1950-х годов порядка вообще:

[…мелкое «душеустройство», изолирует героев от главного в их жизни – от общественно важного дела…] (Сурков; 28).

…привычность и обыкновенность всего дурного подчеркивается так же настойчиво… (Симонов; 3, 48; 92).

…в новой повести Ильи Эренбурга «Оттепель» большинство героев – [изломанные люди][231]. В повести мы встречаемся с людьми травмированными, душевно не устроенными, карьеристами, подхалимами. В целом это плохая повесть. Приходится сожалеть, что подобное произведение вышло из-под пера большого художника, каким знают наши читатели Эренбурга (Рапохин; 8, 53; 243).

Эренбург защищался – защищался, черпая из тех же самых дискурсивных ресурсов, что и писательский «секретариат», и придавал затертым и комфортным означающим совершенно крамольные смыслы. Отдав дань неизбежным восхвалениям советской литературы, стоящей на переднем крае борьбы с «иссякающей» буржуазной эстетикой, поразмышляв о «правдивости» и «партийности», Эренбург, следуя типичному для съезда сценарию, ожидаемо переключился с панегирического регистра на критический. И тут же выяснилось, что его критика чрезмерно радикальна.

Для того чтобы оценить современную литературу, он предложил воспользоваться метафорой полноты цветового спектра, противопоставив его привычке некоторых писателей и критиков «в многообразии мира ‹…› различать только две краски – белую и черную» (5, 25; 143). По мнению Эренбурга, от такой литературы читатель бежит, и ему требуется нечто иное:

Советские читатели устали от десятков произведений, где с первой страницы ясно все, где злодей ждет своего разоблачения, а передовик производства выписан кистью посредственного иконописца. Такие книги никого не воспитывают (5, 27; 143).

Тем самым Эренбург отбросил основное, на чем держалась любезная советской эстетике 1940-х и начала 1950-х годов модель героя. Его мало интересовали отличия «положительного» героя от «идеального», ничуть не больше – противопоставление положительного героя отрицательному; практически его не интересовал «герой» вообще в том этически-жертвенном смысле, который вкладывал в это понятие соцреалистический «канон». Он вообще снимал один из главных для съезда вопросов с повестки дня. При этом в своей речи Эренбург без всякого стеснения жонглировал теми же самыми клише, что и его оппоненты:

Литераторы, раскладывающие персонажей любого романа на обязательные категории «положительных» и «отрицательных», являются сами отрицательным явлением в нашей литературе (аплодисменты): в них еще много пережитков прошлого (5, 28; 143).

Другой тезис Эренбурга сводился к отказу оценивать писателей по тому же бинарному принципу на грешников и праведников, посвященных и профанов:

Не нужно ни превозносить писателя, ни его чернить. Не нужно рассматривать писателей как касту избранных и не нужно их сечь, как провинившихся школяров (5, 31; 144).

Возможно, это заявление не прозвучало бы слишком резко, если бы, оттолкнувшись от него, Эренбург не делегировал окончательное право решать, что хорошо, а что плохо в литературе, минуя все звенья, – читателю: «Критика – сопоставление различных мнений. Судит в конечном счете читатель – сегодняшний и завтрашний» (5, 32; 144). Так, – это следующий тезис Эренбурга – характерная для съезда тенденция к отказу от чрезмерной («рапповской») критики приобрела в его словах смысл отказа критике в праве оставаться инстанцией первоочередного значения вообще.

Апелляция к читателю как риторическая уловка всегда состояла на вооружении защитников канона, в том числе и на съезде: «читатель» в таких случаях всегда оказывался на «правильной» стороне, выражая поддержку спущенной сверху оценке. Эренбург же прямо противопоставил экспертному мнению мнение конечного потребителя[232].

С этих позиций Эренбург пытался, правда без особого успеха, защищать и свою повесть, и тексты других попавших в немилость писателей:

Галине Николаевой не понравился роман Веры Пановой. В этом нет ничего удивительного, и [, наверно,] можно найти писателя, которому не нравится повесть Николаевой (5, 33; 145).

Эренбург старался держаться общих правил и говорить на приемлемом для аудитории языке, но даже такие штампы, как «я приветствую непримиримую борьбу против вражеской идеологии» (3, 32; 144), «вера в народ и партию не обезличивает нас» (5, 36; 145), не могли сгладить негативного эффекта его речи.

Эренбург выступал на третий день, поэтому у оппонентов оставалось достаточно времени, для того чтобы сформулировать свое отношение к его идеям. В. А. Кочетов выразился категорически:

Некоторым товарищам, видимо, кажется, что наши литература и искусство находились (так, во всяком случае, я понял товарища Эренбурга в его повести «Оттепель») долгое время в состоянии некоего замораживания, анабиоза, если еще не хуже. Это же совершеннейшая неправда! (3, 36; 448)

Г. Е. Николаева, реагируя на реформаторские идеи Эренбурга, предложила, дабы избежать неприятных последствий при обнародовании солидных литературных трудов, дополнить обыкновенную критику обязательными предварительными обсуждениями, которые должны помочь писателю еще до публикации разобраться в своих ошибках и исправить их:

Например, [ «Оттепель» И. Эренбурга и «Времена года» В. Пановой, роман «За правое дело» В. Гроссмана][233] вызвали большие споры и разногласия еще задолго до напечатания их. Некоторые журналы их отвергли, а другие захотели напечатать. Мне кажется, что необходимо было Союзу писателей своевременно организовать продуманное, серьезное обсуждение этих вещей еще в рукописи, очень весомое и убедительное обсуждение, привлечь к нему крупнейших мастеров и писателей, наиболее авторитетных для автора. Обсудить не для того, чтобы осудить – вынести приговор, и дать директиву журналу и писателю, – а для того, чтобы по существу дела [, творчески] убедить автора и помочь ему разобраться в своих ошибках и максимально раскрыть свои возможности (12, 112; 387).

Шолохов обвинил Эренбурга в обидчивости: «Хорошо спорить с тем, кто яростно обороняется, а он на малейшее критическое замечание обижается и заявляет, что ему после критики не хочется писать», – и вместе с тем представил критику Симонова, направленную против «Оттепели», спасительной:

Зря обиделся, потому что, не вырвись Симонов вперед со своей статьей, другой критик по-иному сказал бы об «Оттепели». Симонов, по сути, спас Эренбурга от резкой критики (12, 74; 377).

Не остались в стороне от этой контратаки и многие другие коллеги-литераторы.

Единственным отрадным фактом, связанным с речью автора «Оттепели», стало то, что в заключительных речах Суркова и Симонова в отношении Эренбурга и других «отступников» (кроме, пожалуй, Померанцева) прозвучали примирительные нотки: «консерваторы» не отклонились от подмораживающего «оттепельную» атмосферу, но все же более гуманного курса.

«Самовыражение» О. Берггольц

На общем фоне речь О. Ф. Берггольц выглядела смело, несмотря на то что неизбежную панегирическую часть ее выступления украшали риторические шедевры, которым мог бы позавидовать даже самый официозный оратор. Чего, например, стоила ее сентенция о превосходстве советской поэзии, взятой в целом, над одним лермонтовским текстом:

Каждый из нас в отдельности не превзошел лермонтовский шедевр, но вся советская поэзия является таким огромным шагом вперед в духовной культуре народов, что в целом она превзошла это великолепное стихотворение (11, 19; 344).

Имелось в виду «Выхожу один я на дорогу…».

Вину за неудовлетворительную ситуацию в литературе Берггольц (вслед за Овечкиным, который выступал ранее) без церемоний возложила на секретариат Союза:

…оценка художественных произведений проводилась зачастую не с идейно-эстетических позиций, не с позиций мастерства и художественности, а совсем с других позиций, нередко конъюнктурных. Эта оценка нередко бывала директивной, исходящей непосредственно от Секретариата (11, 22; 344).

Вспомнила Берггольц и о том, что не кто иной, как Симонов, в свое время восхвалял пьесу А. Сурова «Зеленая улица», лежащую, как она выразилась, «по сути, за гранью литературы». Не менее категоричную отрицательную оценку получил от нее и другой образец «бесконфликтности» – роман Ф. Панферова «В стране поверженных» (1948).

Вне всяких сомнений, это было еще и выступление против тотального контроля над литераторами, причем тоже запоминающееся своей афористичностью:

Наши критики клянутся и божатся, что им хотелось бы побольше поэтов хороших и разных, но, простите меня, мне иногда кажется, что они мечтают, чтобы был один-единственный поэт и по возможности [усопший][234] (11, 25; 345).

Наконец, Берггольц еще раз подтвердила свою приверженность эстетике «самовыражения», отвергнув претензии С. Вургуна, который в своем содокладе о поэзии уделил этому понятию особое внимание (2, 117–118; 68).

Авторские комментарии, которыми изначально сопровождался «термин» «самовыражение», нельзя назвать однозначными, но по-своему они были логичны. В статье 1953 года «Разговор о лирике», где оно появилось, Берггольц писала:

…хочу лишь подчеркнуть особую ответственность лирических поэтов, прежде всего за своего «лирического героя», точнее, за свою личность, за ее, так сказать, самовыражение, которое должно стать самовыражением читателя.

Нет нужды доказывать, что наш читатель будет произносить «я» поэта, как свое собственное «я», сделает душевное состояние поэта своим лишь в том случае, если поэт выражает и формулирует (при этом страстно выражает и мастерски формулирует) основные, лучшие, ведущие эмоции эпохи, живет тем, чем живет весь народ, т. е. выражает чувства, близкие и дорогие народу, типические чувства. Однако это не означает отказа поэта от собственного «я», от индивидуальности, а, наоборот, предполагает ее[235].

Если попытаться передать ход этих размышлений схематично, Берггольц вначале противопоставила индивидуальное начало («само-») коллективному, а затем попыталась их примирить: поэт – это индивидуальность, а индивидуальность хорошего поэта воплощает народный идеал. То же самое она повторила на съезде:

Два года тому назад возник разговор о самовыражении [в лирике][236]. потому что положение создалось такое, когда личность поэта просто совершенно исчезла из поэзии, она была заменена экскаваторами, [скреперами][237], но человек и личность поэта [исчезли. Возник][238] разговор о том, что поэт прежде всего должен выражать себя как сын народа. И я подчеркивала во всех своих выступлениях и статьях общественную функцию самовыражения и раскрытия советского поэта (11, 23–24; 345).

В принципе никакой особой крамолы в ее рассуждениях не было. Схожая риторика помогла в свое время легализовать Пушкина как народного гения и, если продолжить разговор о поэтах, возвести на пьедестал Маяковского. Но факт остается фактом: оппоненты Берггольц полностью игнорировали или опровергали вторую часть ее рассуждений. Выступление Вургуна это подтвердило:

Товарищи! В нашей прессе за последнее время разгорелись большие споры вокруг проблемы «самовыражения» поэта. Я лично думаю, что эти споры не вызваны необходимостью, практикой нашего художественного творчества. Это скорее споры о терминологии, чем о существе дела. Однако следует сказать, что я, например, против теории «самовыражения» в том возможном случае, когда она перекликается с философией субъективного идеализма. Марксистско-ленинская теория отражения утверждает, что человеческое сознание во всех его формах, в том числе и в художественной форме, отражает объективную действительность. Боюсь, что некоторые сторонники «самовыражения» в поэзии могут прийти к подмене огромного мира объективной действительности миром поэта, который является лишь частью этого огромного и сложного объективного мира. Мы за то, чтобы поэт пропускал явления, события, образы, характеры объективной жизни через свое поэтическое «я». Без этого не было бы никакой поэзии, никакого искусства. Но это не значит, что личность поэта, его характер, склад души, его биография даже в тех случаях, когда они богаты, могут полностью заменить характер, образ, склад души и биографии миллионов людей – творцов истории, которые живут и действуют независимо от воли даже самого гениального поэта (2, 117–118; 68).

Говоря иначе, «термин» «самовыражение» приобрел актуальность в рамках «оттепельного» контекста не в том значении, которым его наделил автор, а в том, который обнаружили в нем оппоненты.

Необходимо сразу сделать одну оговорку. У противников «самовыражения» имелись все основания не доверять Берггольц, поскольку они были хорошо осведомлены о практической стороне дела – о том, какие стихи Берггольц пишет в последнее время. Эта практическая сторона полностью дискредитировала все, что Берггольц провозглашала в теории. То, что ее лирика плохо согласовывалась с коллективистским пафосом советского «канона», скрыть было невозможно[239].

Сталинские премии, советские писатели и «отрыв от жизни» (Выпад Овечкина)

Выступление В. В. Овечкина, обласканного главными докладчиками, было откровенно направлено против столичного литературного истеблишмента, то есть – что могло показаться неожиданным – против доброжелателей. Овечкин начал его с попытки обострить дискуссию о критике, выразив недовольство обилием «средних, посредственных, уныло-сереньких книг», появившихся в последнее время (8, 75; 248). По сути дела, он вернулся к проблеме «бесконфликтности», хоть и не ставя ее открыто.

Среди причин создавшегося положения вещей он прежде всего выделил практику недобросовестного присуждения Сталинских премий, обрушившись на Суркова и Симонова за то, что они высказались по этому поводу вскользь и недостаточно определенно. Овечкин восставал не против отдельных ошибок комитета, а против системы в целом:

Дело не в отдельных ошибках, т. Сурков, дело в том, что система присуждения литературных премий была неправильной. Она в значительной мере основывалась на личных вкусах и была недостаточно демократичной. Не учитывалось мнение читателей (а это мнение можно было бы как-то узнать через читательские конференции, через библиотеки, из писем читателей в издательства), не учитывалась беспристрастная критика. ‹…›

А как беспринципно вело себя в этих делах руководство Союза!

Обычно чуть ли не все, что было напечатано за год в журналах и более или менее замечено, выдвигалось Союзом писателей на премию и представлялось в высшие инстанции. Руководство Союза [, по существу,][240] уходило от ответственности, уклонялось от прямого и смелого высказывания собственного мнения о лучших произведениях литературы за истекший год (8, 77; 249).

Для Овечкина это не было первым обращением к теме. Еще до съезда, 31 июля 1954 года, он выступил против существующего недемократичного порядка присуждения премий и сверхгонораров небольшой группе писателей в статье «Поговорим о насущных нуждах литературы»[241]. Стоит вспомнить, что схожие идеи продвигал Фадеев в записке «О застарелых бюрократических извращениях в деле руководства советским искусством и литературой и способах исправления этих недостатков», адресованной Г. М. Маленкову и H. С. Хрущеву и датируемой летом 1953 года:

Нет, наряду с суровой критикой, нас балуют чрезмерно, балуют, в частности, и завышенными гонорарами в области литературы, и развращающей системой премирования всех видов искусств, при которой невозможно разобрать, что же на самом деле хорошо, а что плохо. Это сопровождается ежегодными акафистами печати на общеизвестную тему, что советская литература и искусство самые передовые в мире[242].

Сюрпризом проблема премирования ни для кого не была – острота выступления Овечкина состояла в том, что он не позволил ведущим докладчикам на съезде от нее легко отмахнуться.

Другую причину упадка литературы Овечкин увидел в «отрыве» писателей от жизни, причем эта затертая метафора в его речи получила вполне конкретное наполнение. Овечкин счел, что маститые писатели слишком привыкли к комфортному столичному существованию и им следовало бы переселиться в провинцию, чтобы восстановить утраченную связь с простыми людьми. Особую неприязнь у него вызывала практика, если можно так выразиться, «писательской колонии» Переделкино:

Когда это было в истории нашей литературы, чтобы под Москвой или Петербургом образовался целый писательский городок, изолированный от жизни? (Аплодисменты.) А ведь сейчас почти все самые видные писатели-москвичи сбились в Переделкине, да и в Москве поселились все в одном доме в Лаврушинском переулке. Хоть бы уж в Москве расселялись пореже (8, 84; 250).

При этом Овечкин противопоставил поколению маститых советских литераторов поколение молодое, «крепко связанное с жизнью» (250), назвав среди его представителей Т. К. Журавлева, В. Ф. Тендрякова и Г. Н. Троепольского. Все трое работали в близком Овечкину направлении.

В то же время Овечкин, как уже отмечалось, отнюдь не проявил себя апологетом «оттепельных» тенденций. Он, например, возложил на бывшего редактора «Литературной газеты» Симонова[243] ответственность за саму возможность дискуссий по поводу спорных текстов на страницах руководимого им печатного органа, а также за то, что Симонов, вопреки своей роли съездовского ретрограда, поддержал в свое время подрывную пьесу Зорина «Гости»:

[Но напрашиваются вопросы: товарищ Симонов, а вы, будучи редактором «Литературной газеты», редактором журнала, не мало ли напечатали статей (пусть за другой подписью, но вы же были редактором!), где путались все критерии и среднее и слабое превозносилось до небес? Не вы ли лично превознесли до небес пьесу Зорина, очень плохую, и политически вредную, и в художественном отношении беспомощную?][244] (8, 77–78; 252)

Более того, Овечкин попытался реанимировать метафорику, которой большинство выступавших на съезде пытались избегать. Вспомнив пассаж из содоклада Симонова о «строжайшей», но все-таки только «моральной» ответственности за «безответственную» болтовню (109, 251), он не упустил случая перевести дискуссию в стилистический регистр, явно граничащий со всем хорошо знакомой процессуальной риторикой:

[Грозно звучат эти слова. Почти уголовной ответственностью дело пахнет.

(Смех.) Хорошие слова! Давно надо было их сказать][245] (8, 77–78; 252)[246].

Вместе с тем Симонов не миновал упреков очеркиста и в связи с производством «серой» литературы – за роман «Товарищи по оружию» (1952).

Случай Овечкина показывает, насколько амбивалентными в отношении «оттепельных» настроений оставались реакции даже тех съездовских ораторов, которые представляли довольно радикальное крыло. Не углубляясь в детали, мотивы Овечкина фигурально можно охарактеризовать как своего рода стремление к утопии первоначального («первобытного») коммунизма, лишенного тех мещанских накоплений и должностных завоеваний, которые писатель наблюдал в литературном истеблишменте в 1954 году. В конце концов, тяга к земле этого «протодеревенщика» к такой трактовке располагает. С борцами за свободу самовыражения личности ему было не по пути.

Шолохов, «макулатура» и «обойма»

М. А. Шолохов начал свою речь с того, что выразил недовольство спокойным течением съезда и постарался пробудить в публике эмоции, присоединившись к поискам ответа на вопрос, откуда, повторяя его слова, берется «серый поток бесцветной, посредственной литературы, который последние годы хлещет со страниц журналов и наводняет книжный рынок» (374). Ни герой непосредственно, ни теория бесконфликтности его как будто не интересовали. Он сосредоточился на институциональных аспектах и на личностях, главным образом на Симонове.

Из факторов, разрушавших радужную перспективу, в которой ораторы на съезде изображали положение советского искусства, он назвал два. С одной стороны, по его мнению, после войны, во время которой качество художественных произведений отступило перед злободневностью темы, часть писателей продолжала работать наспех. С другой стороны, критика боялась высказываться против авторитетных литераторов даже тогда, когда они выпускали заведомую «макулатуру». В конце концов Шолохов – правда, далеко не первый на съезде – предложил пересмотреть «литературную обойму»[247], составленную из «пятерки или десятки ведущих писателей», выступив, таким образом, против существующей иерархии среди коллег по цеху и вместе с тем направив свой гнев на руководство Союза.

Ил. 12. М. Рыльский, В. Катаев и М. Шолохов (Огонек. 1954. № 52 (декабрь). Фото Я. Рюмкина и Е. Тиханова).

Ил. 13. Михаил Шолохов, Евгений Поповкин и Георгий Леонидзе (Литературная газета. 1954. 18 декабря (№ 151). Фото М. Альперта, В. Егорова и В. Савостьянова).

Впрочем, к критике «обоймы», о которой впервые на съезде упомянул пытавшийся ее защитить Сурков[248], до Шолохова обращались В. А. Луговской (131, 132), О. Ф. Берггольц (345, 346), а развернуто и не менее гневно – А. А. Прокофьев:

[Нам пора, давно пора ликвидировать это вредное понятие «обоймы». Оно][249] разъединяет наши ряды, потому что ущемляет достоинство и бьет по самолюбию многих поэтов. Пресловутое «и др.», в своем неизменном сочетании следующее за «обоймой», давно превратилось в плохие буквы. Неужели не ясно всем пишущим критические статьи, в частности о поэзии, что она отнюдь не определяется достижениями только пяти имен в Российской Федерации, так же как и на Украине, в Белоруссии и в других советских республиках! Отнюдь нет! Думаю, что и товарищам, включенным в [эту] «обойму», не совсем удобно, тесно им, не повернуться!.. А выйти не позволяют неписаные правила и написанные и даже впрок заготовленные начала критических статей и передовиц! [Повторяю][250] – надо покончить с «обоймой», со сложившейся помимо нашей воли «сектой неприкасаемых», [и] чем скорее, тем лучше (6, 51; 179).

Своего раздражения против Симонова Шолохов даже не пытался скрыть, ни когда обвинял в пристрастности «Литературную газету», возглавляемую Рюриковым (по мнению Шолохова, симоновским протеже), ни когда обвинял самого Симонова в откровенной халтуре:

…когда я перечитываю его произведения, меня не покидает ощущение того, что писал он, стремясь к одному – лишь бы вытянуть на четверку, а то и на тройку с плюсом (12, 73; 377).

Очень эмоционально поддержав Овечкина в атаке на институт Сталинских премий, он подчеркнул, что некоторым писателям, в том числе опять-таки Симонову, они достаются слишком легко.

При всем этом по-настоящему взбудоражившая аудиторию речь Шолохова ни в коем случае не содержала четкого призыва к либеральным реформам. Напротив, Шолохов в какой-то мере даже выступил за откат в прошлое, представив образцом комфортного руководства Д. А. Поликарпова, бывшего секретарем правления Союза писателей в 1944–1946 годах. Кроме того, от Шолохова досталось не только «консерваторам»: как мы видели, другим раздражителем для него стал Эренбург. В этом пункте Симонов неожиданно превратился в союзника Шолохова[251].

Без слова: Твардовский, Померанцев, Панова, Некрасов, Казакевич

Далеко не все из обличаемых «еретиков» получили слово, хотя многие из них на съезде присутствовали, имея возможность еще раз услышать о своих прегрешениях.

Если лично Твардовского старались не критиковать и даже, напротив, чествовали среди представителей «золотого фонда» (Рапохин; 8, 52; 243), находившийся до недавнего времени под его руководством «Новый мир» попадал под удары неоднократно. Помимо Суркова, за – цитирую – «эстетский нигилизм», которым был «проникнут и ряд статей, опубликованных недавно в журнале», «Новый мир» осудил Рюриков. Эта ситуация напомнила ему «отзвуки идей, пропагандировавшихся в свое время журналом „Литературный критик“» (309). К Рюрикову присоединились такие солидные персоны, как Фадеев или, например, главный редактор «Правды» Д. Т. Шепилов, но не только они.

Для тех, кто счел необходимым выразить свою лояльность «коллективной» воле съезда, не числящийся среди делегатов съезда В. Померанцев стал без преувеличения самым популярным из козлов отпущения и мальчиков для битья. Особую ретивость в этом деле проявил Фадеев. Он противопоставил статью Померанцева «Об искренности в литературе» статье Чернышевского «Об искренности в критике» и в результате обличил Померанцева в подрывной деятельности:

…потребность высказаться в этом направлении у автора статьи в «Новом мире» была также политическая: желание, может быть, неосознанное, чтобы великая советская литература отказалась от вдохновляющих ее идей коммунизма и стала проводником чуждой идеологии (508).

«Политической» реплика Померанцева оказывалась уже потому, что вообще была произнесена. Как сказал Фадеев, «…говорить о неискренности нас с вами, кто отдал свою жизнь делу борьбы за коммунизм, может только [обыватель]»[252] (16, 121; 508).

За именем И. Эренбурга на съезде неизменно следовало упоминание об оставшейся без слова В. Пановой: сохраняя за Пановой место в рядах ценных литературных работников, ораторы, подобно тому как это было с Эренбургом, выбрасывали из литературы ее последние «ошибочные» тексты. Предпринятая в самом первом докладе Сурковым и поддержанная Симоновым критика «объективизма» Пановой перекочевала затем в речи Николаевой, Ермилова, Кетлинской… Причем выступления Николаевой и Кетлинской одинаково любопытны как содержащие специфический рецепт профилактики писательских ошибок. Нельзя сказать, что такая практика не была распространена вовсе, но обе писательницы были уж очень настойчивы, сойдясь в том, что вместо осуждения автора после выхода компрометирующего текста стоило бы заранее обсудить его работу в писательской организации (387, 540). Впрочем, в предсъездовской суете нашлось место и более радикальному опыту по возвращению отступника на путь истины – Фадеев в своем выступлении ставил себе в заслугу то, что отредактировал отклонившийся от верной траектории роман «еретика» В. Гроссмана «За правое дело»:

Известно, например, что перегибы в критике действительно серьезных ошибок писателя Гроссмана в его романе «За правое дело» были в первую очередь допущены нашей печатью. Это создало в части советской общественности и внутри Союза писателей такую атмосферу вокруг романа, при которой мы, люди, проглядевшие ошибки Гроссмана, вынуждены были принять на себя вину большую, чем действительные ошибки писателя и наши ошибки. Разумеется, это ни в какой мере не может нас оправдать, и я до сих пор жалею, что проявил слабость, когда в своей статье о романе, [поддержав не только то, что было справедливым в критике в адрес этого романа, а и][253] назвал роман идеологически вредным. (Аплодисменты.) В известной мере я исправил эту свою ошибку тем, что вместе с Военным издательством оказывал помощь Гроссману в его работе над романом и довел дело до [конца, т. е. до] выхода романа в свет, когда ошибки его в основном и главном были исправлены. (Аплодисменты.) (16, 132–133; 511).

Гроссман тоже не был удостоен речи. Не выступали, хотя и присутствовали, на съезде заслужившие стойкую репутацию талантливых, но «оступившихся» писателей В. Некрасов и Э. Казакевич. Претензии к В. Некрасову, которого уличали в том же «объективизме», что и В. Панову, красочней других на съезде высказал Б. Н. Агапов:

Талантливый писатель Некрасов, который умел из окопов Сталинграда видеть мир, как с большой горы, опубликовал новую повесть «В родном городе». В повести много правдивых, из жизни взятых подробностей, люди изображены ясно и есть места, полные неподдельного чувства… Но как будто какой-то скептический советчик стоял за стулом писателя и тыкал пальцем в рукопись.

– Опять у вас патетика! Опустите вашего Митясова еще ниже, пусть он будет еще ограниченнее, еще тупее, еще мельче. Напишите, что он даже «Войну и мир» не читал, хотя школу кончил, – вот тогда вам поверят. Вот это будет настоящая правда, это будут будни без прикрас!..

И получился не человек, а планктон, рыбья пища, нечто амебообразное, человек, чуждый всяких исканий и стремлений, человек вне истории (9, 44; 278).

Повесть Э. Казакевича «Двое в степи» отлучил от социалистического реализма К. Симонов, и тоже за пренебрежение героизмом:

Писатель изобразил в ней, как его герой, из-за минутной трусости не довезший до дивизии приказ об отступлении и тем погубивший ее, будучи после этого осужден, хочет жить, жить во что бы то ни стало. Вся сила таланта Казакевича сосредоточена здесь на попытке эмоционально убедить нас, что этому юноше, у которого есть любящая мама и который, если не считать случая с гибелью дивизии, вообще очень хороший юноша, что ему нужно жить. Однако достаточно применить к этой повести мерку большого, народного суда, представить себе, что значило для страны потерять дивизию, что значило не для одной матери, а для десяти тысяч матерей потерять своих сыновей, и все это в результате поступка одного симпатичного юноши, захотевшего остаться в живых, – чтобы стало ясно: автор вынес свой суд в этом произведении не с точки зрения интересов народа, а вопреки им. Стало быть, эта повесть не просто ошибка в работе талантливого писателя, а его решительный отход в тот период от самого существа метода социалистического реализма (3, 31; 87).

«За критику спасибо…»: вариации на общие темы

Речи многих делегатов хоть и разнообразили прозвучавшие ранее тезисы, нового к ним почти не добавляли. Выступавшие в прениях в своем большинстве ориентировались на главных докладчиков и только некоторые решались на осторожные поправки к «генеральной линии». И все же ряд голосов резонансных для своего времени литераторов, загнанных в «массовку», хочется дополнительно выделить – именно для того, чтобы продемонстрировать, в каких пределах могли варьироваться основные темы.

Так, В. А. Кочетов, придерживаясь, пожалуй, еще более ригористических настроений, чем главные докладчики, выступил против литературы, которая, воскресив традицию Лидии Чарской – жупел Первого съезда писателей, – увязла в любовно-бытовой проблематике. Наследующие Чарской писатели, по словам Кочетова, вместо того чтобы «верно и неуклонно служить партии в деле коммунистического воспитания народа» (15, 15; 450), «как бы отбросив время, в котором мы живем, с усиленной энергией занялись душеустройством своих героев, разрешая это душеустройство в [извечных][254], неизменных для такого рода литературы формах: оженить или выдать замуж» (15, 4; 448). Встав на защиту «бесконфликтников», Кочетов экспрессивно поддержал атаку на Эренбурга.

В. В. Ермилов развивал идеи, касающиеся «реформы» критики. Он противопоставил критика «проработчику», причем различие между тем и другим выразил в довольно сентиментальных тонах: «Проработчик отличается от критика тем, что когда проработчик не любит, то он не любит не ошибку писателя, а самого писателя» (15, 98; 469). За его метафорикой проглядывала, однако, прагматическая, «гуманная», тенденция – оставить шанс неожиданно сбившемуся с пути автору, чтобы он мог вернуться в общее течение направляемого партией литературного процесса. Такую возможность Ермилов готов был предоставить как представителям «бесконфликтного» искусства, так и «нигилистам».

Ко всему прочему, Ермилов осудил Шолохова за слишком резкую критику литературы военного и послевоенного времени, а Н. Грибачева за «мысль, что, дескать, большие произведения и яркие герои рождаются только в такие поворотные исторические периоды, как гражданская война, коллективизация и Отечественная война» (15, 112; 473) – мирное же время тяготеет к бесконфликтности.

Речь А. А. Фадеева слилась с хором монотонных выступлений, направленных против «либеральных» веяний. Начав с одобрения критического и самокритического настроя съезда, Фадеев одну за другой отверг почти все кардинальные претензии «еретиков». Он отказался рассматривать послевоенную литературу в негативном ключе, как некое «отставание», а проблему «бесконфликтности» свел к неумению писать. Таким образом, вопрос о подчинении литератора власти был подменен вопросом о том, насколько тот или иной литератор способен удовлетворять ее запросы.

Высказавшись, казалось бы, в поддержку Берггольц: «В развернувшейся перед съездом дискуссии о лирике я лично больше склонен поддержать Ольгу Берггольц» (16, 115; 506), – он тут же посоветовал ей избавиться от ключевого понятия «самовыражение», поскольку оно «бессмысленно», и «поэтому оно использовалось в свое время декадентами всех мастей» (16, 116; 507). Клеймо декадентства, как известно, автоматически дискредитировало любую свежую мысль.

«Новый мир» получил от Фадеева безапелляционную отповедь за публикацию подозрительных статей, и особенно за статью Померанцева. Недавний генеральный секретарь ССП вменил в вину и Померанцеву, и «Новому миру»

желание [, может быть, неосознанное], чтобы великая советская литература отказалась от вдохновляющих ее идей коммунизма и стала проводником чуждой идеологии (16, 122; 508).

Наконец, признавая за руководством союза некоторые ошибки, Фадеев встал на его защиту и «дружески» посоветовал всем его оппонентам, как «слева», так и «справа» – Овечкину, Алигер, Берггольц, Каверину, Шолохову, – отказаться от своих «исков»:

Всем названным товарищам, хорошим советским писателям, мне хочется сказать: «За критику спасибо, а над речами своими на съезде вы все-таки еще немножко подумайте, – может быть, вы в конце концов согласитесь со мной, что в этих речах имеются существенные изъяны» (16, 124; 509).

Речь Г. Е. Николаевой, чьи тексты попали в список бесконфликтной литературы, но на съезде критиковались очень деликатно, была выстроена как нападение. В качестве главного риторического оружия Николаева выбрала термин «типизация». Пренебрежение правильными способами типизации, по мнению Николаевой, подвело немалое число литераторов, в ряду которых первыми стали Эренбург и Панова, но к которым Николаева не замедлила присоединить еще и Симонова, Бабаевского, Некрасова, Кочетова и Казакевича. Смешав «конфликтников» с «бесконфликтниками», она, правда, забыла к последним добавить собственное имя. Остается вспомнить, что суть соцреалистического термина «типизация», вокруг которого за историю советской критики возникла не одна герменевтическая традиция, в общем сводима к подмене часто встречающегося в жизни желаемым и в этом смысле утопическим.

Б. А. Лавренев говорил о драматургии. Признав отставание (но не катастрофу!) в этой области, Лавренев увидел несколько причин, по которым оно возникло. Вина, по его мнению, прежде всего лежала на драматургах и заключалась «в слабом, поверхностном знании жизни» (17, 74; 530). О «знании жизни» на съезде не говорил только ленивый, и сам по себе этот штамп мало что объясняет. Но Лавренев в конечном счете имел в виду несколько более конкретных обстоятельств.

Помимо претензий, обращенных к авторам и касающихся проблемы «мастерства», он обвинил руководство ССП в невнимании к самому жанру драматургии, что, по его мнению, выразилось, в частности, в запоздалой реакции на неудачные пьесы и постановки, как «нигилистические», так и «лакировочные»:

Так было с «Гибелью Помпеева», «Карьерой Бекетова», панферовской пьесой «Когда мы красивы», с халтурой Липовского «Грозное оружие», с зоринскими «Гостями» (530)[255].

Чтобы избежать провалов, Лавренев тоже не нашел ничего лучшего, кроме как коллективно обсуждать пьесы до их появления на сцене.

Отвергнув факт существования «теории бесконфликтности» как таковой, Лавренев тем не менее назвал конкретные учреждения, практически повинные в возникновении «бесконфликтной» драматургии. Таковым, по его мнению, поначалу был «репертком, а позже редакционно-репертуарный центр бывшего ВКИ»[256], где

[тщательно, умело и настойчиво вытравлялось из пьес все живое, все похожее на правду, где рашпилем трусости стирались все острые углы, где драматурга заставляли наступать на горло своей песне] (17, 85; 532).

Чтобы предупредить подобного рода ситуации, Лавренев предложил перенести ответственность за репертуар на театры. Это предложение было созвучно статье Н. К. Черкасова «Заметки о театре» 1953 года и в какой-то мере согласовывалось с альтернативной стратегией управления культурой, изложенной в письме «Товарищам по работе».

Консерватизм Лавренева проявился и в подходе к спорам о герое. Лавренев выделил две группы оппонентов, придерживающихся крайних точек зрения: с одной стороны,

апологетов «идеального героя» с розовым личиком и золочеными крылышками, а с другой стороны, приверженцев героя «с душком», вроде гастрономического рябчика, который наряду с комплексом добродетелей должен быть наделен, якобы для объемности и жизненности, некоторой порцией гнили (17, 86; 532).

В качестве образчика идеального героя он избрал Сергея Тутаринова из «Кавалера Золотой Звезды» Бабаевского, а героя «с душком» вытащил из повести Казакевича «Сердце друга» (1953).

Ни тот, ни другой тип героя драматурга не устраивал. Лавренев остался на «консервативно-центристских» позициях, согласно которым в сердцевине советского искусства должен находиться борец за коммунистическую идею, претерпевающий на своем жизненном пути всевозможные невзгоды и таким образом растущий над собой. Драматургию, связанную с негероическим, непатетическим и приватным бытием, Лавренев в лучшем случае отбрасывал на периферию. Ни одна из ранних «оттепельных» попыток трансформировать литературу поддержки у него не нашла.

H. М. Грибачев связал проблемы литературы с недостатками критики, которая, с его точки зрения, неправильно воспитывает писателей:

Верно и беспощадно бичуя недостатки, они мало ориентируют на образцы положительного [в нашей литературе]. Элементарные правила воспитания свидетельствуют, что нельзя только сечь ребенка, приговаривая: «Не делай того и этого», надо еще и указывать, что и как делать (16, 75–76; 497).

А неудачи критики, в свою очередь, объяснил отсутствием теории литературы и «обобщающих трудов по марксистско-ленинской эстетике» (16, 76; 497).

Возвращаясь к недавней «поэтической дискуссии», в которой он принимал участие как главный разоблачитель Берггольц и ее концепции «самовыражения», Грибачев, хоть и открестился от идеи ликвидации лирики как таковой («Но никто ликвидировать лирику не собирался и не собирается. Речь шла лишь о сочетании лирики и эпоса» – 16, 78; 497), все же дал понять, что не все ее жанры приемлемы. Его недовольство по-прежнему вызывало «мелкотемье», то есть сосредоточенность поэта на интимном в противовес общественному и государственному: «Очевидно, кое-кому хочется свести понятие лирики к бытовщинке, к мелкому копанию в самом себе» (16, 79; 497).

М. С. Шагинян, тоже сосредоточившись на отношениях между писателем и критикой, разделила литературу на «заведомо идеологически и политически вредную», объединение против которой справедливо и полезно, поскольку «правильно воспитывает мнение народа» (15, 39; 455), и на «обычную»[257], оценка которой часто зависит от личного, далеко не всегда справедливого, мнения отдельных руководителей Союза. С этих позиций Шагинян вступилась за роман Пановой «Времена года», который, по ее заслужившей аплодисменты оценке, был «опорочен несправедливой статьей Кочетова» (15, 41; 456). С ее точки зрения, «объективизм», в котором Кочетов обвинил Панову и некогда действительно для нее характерный, в последнем романе, напротив, изживается. Таким образом, способ защиты, предложенный Шагинян, сводился к тому, чтобы, ни в коей мере не изменив базовым критериям, разделяющим всех литераторов на «своих» и «врагов», просто перетащить одного из заблудившихся коллег в лагерь «своих».

М. И. Алигер главным образом интересовали две темы. Первая – о праве критика на ошибку, рассуждая о котором она взяла под защиту молодых талантливых, но «оступившихся» критиков В. Ф. Огнева и М. А. Щеглова: Огнев почти два года назад написал полемическую статью о книге В. О. Перцова[258], Щеглов проштрафился статьей о Леонове.

Второй занимавшей Алигер темой оказалась все та же теория бесконфликтности, в которой, по Алигер, была повинна критика, но которую на самом деле следует признать уже преодоленным наследием прошлого. Поразившим ее примером бесконфликтности и «самодовольства в литературе» стал эпизод из романа С. П. Бабаевского «Свет над землей», где

приехавший в город Сергей Тутаринов приходит в театр и смотрит на сцене не Гоголя и не Шекспира, которые могли бы его заставить отвлечься от собственной личности и поразмыслить о многом, а инсценировку романа «Кавалер Золотой Звезды» с главным героем Сергеем Тутариновым… (9, 59; 282)

Алигер воспротивилась завышенному статусу критики в литературном процессе, и ее мнение по этому поводу прозвучало очень эмоционально:

Литература наша очень устала от страшных слов, от стучания кулаком по столу, от командования и проработки, с одной стороны, и от парадной шумихи, снижения качественных требований, самодовольства и успокоенности, с другой стороны. Литературе нашей все это категорически противопоказано, и она с этим больше мириться не хочет (9, 60–61; 282).

К. А. Федин призвал не отказываться от критики и самокритики и в то же время высказался против выступления Шолохова. Его испугала резкость, с которой Шолохов обрушился на оппонентов – как на Симонова, так и на Эренбурга. При этом Федин декларировал принципиальную «нерецептурность» социалистического реализма, выдвинув для определения, что это такое, парадигматический принцип – ориентацию на авторитетные, общепочитаемые советские тексты.

Если выпустить из речи С. И. Кирсанова ответы на критику его собственных стихов, то, пожалуй, содержательное сальдо его выступления сводилось к следующему. При полной поддержке «генеральной линии» он еще раз артикулировал принцип коллегиальности в управлении Союзом, а в споре между Берггольц и Грибачевым выступил на стороне Берггольц, уличив Грибачева в догматизме.

Наконец, выступление В. А. Каверина было интересно как осторожная попытка вывести из-под удара некоторых «конфликтных» авторов:

Можно представить себе длинную галерею произведений на важные темы, в которых степень художественного воплощения материала будет постепенно усиливаться, достигая все большей тонкости и глубины. Здесь и «Люди с чистой совестью» Вершигоры[259], и «В окопах Сталинграда» Некрасова, и превосходная, с моей точки зрения, повесть Казакевича «Сердце друга», и не получивший еще должной оценки талантливый роман Гроссмана «За правое дело» (6, 8; 169).

Заключительные аккорды

Примеры того, как делегаты съезда коллективными усилиями оспаривали и «заговаривали» единичные призывы к децентрализации Союза, ослаблению контроля над писателями и к изменению самого языка, на котором вопросы литературы и искусства могли бы обсуждаться, легко нанизывать один за другим. Итоговые выступления утвердили несколько модернизированные, но по-прежнему отражающие насильственную природу отношений между литераторами и властью правила игры.

Правление отчасти признало критику в свой адрес, найдя удивительно инфантильное оправдание своим промахам. В заключительном слове Сурков сослался ни много ни мало на отсутствие у правления опыта и времени:

Нам указывали на недостатки, которые мы сами ощущали, но не имели ни опыта, ни времени, чтобы их устранить, до тех пор пока они не стали предметом дискуссии на съезде (18; 139, 573).

Причем важно, что какой бы эта критика ни была и с чей стороны ни исходила, в определенном смысле организаторы отвечали не только за себя, но и за отсутствующего Сталина.

Доклад «О новом Уставе Союза писателей» был доверен Л. М. Леонову, который, оттолкнувшись от приверженности соцреалистической доктрине, перечислил основные изменения организационного характера.

В проекте нового устава указывалось, что «руководящие органы Союза должны опираться на писательскую общественность» (15, 131; 478), и устранялась должность председателя правления, что, как сказал Леонов, «вызывается необходимостью коллегиального руководства Союзом» (15, 134; 479). Предполагалось, что пленум правления Союза писателей СССР будет выбирать из своего состава президиум и секретариат правления[260].

Говоря иначе, строжайшую иерархию, на вершине которой до недавнего времени располагался Сталин, хоть и заменили формой совместного руководства, к принятию принципиальных решений в области литературной политики по-прежнему допускался лишь очень ограниченный круг лиц.

Для того чтобы все же как-то «влить дух демократизма» в деятельность Союза, право приема в него теперь делегировалось

Президиуму Правления Союза писателей, президиумам правления союзных республик, а также правлениям всех других организаций Союза писателей, в которых состоит не менее 40 членов Союза писателей (15, 135; 479).

Ранее оно осуществлялось только «правлением республиканского (союзного) Союза советских писателей»[261].

Малочисленные писательские отделения заменялись более крупными, а возможность членства в Союзе распространялась на обделенных ранее кинодраматургов и переводчиков.

Устав отменял статус кандидата в члены Союза писателей, который, как вдруг выяснилось, с одной стороны, мало способствовал повышению «творческого уровня» неофита, а с другой – ничем не ограничивал его в правах (15, 133; 479)[262]. В течение 1955 года предполагалось произвести обмен билетов на новый единый членский билет Союза писателей СССР, что означало своего рода чистку рядов.

Атмосфера нового времени отразилась в формулировке базового для советских писателей тезиса о социалистическом реализме незначительно. В первом Уставе ССП он выглядел так:

Социалистический реализм, являясь основным методом советской художественной литературы и литературной критики, требует от художника правдивого, исторически конкретного изображения действительности в ее революционном развитии. При этом правдивость и историческая конкретность художественного изображения действительности должны сочетаться с задачей идейной переделки и воспитания трудящихся в духе социализма.

Социалистический реализм обеспечивает художественному творчеству исключительную возможность проявления творческой инициативы, выбора разнообразных форм, стилей и жанров[263].

В Уставе, принятом в 1954 году, он приобрел следующий вид:

Продолжая лучшие классические традиции русской литературы, литератур братских народов СССР, а также мировой литературы, творчески овладевая марксизмом-ленинизмом, вооружающим художника умением видеть во всей сложности и полноте подлинную правду жизни, советские писатели в своем творчестве руководствуются методом социалистического реализма. Социалистический реализм требует от писателя правдивого изображения действительности в ее революционном развитии и предоставляет ему всесторонние возможности для проявления индивидуальных особенностей таланта и творческой инициативы, предполагает богатство и разнообразие художественных средств и стилей, поддерживая новаторство во всех областях творчества[264].

Для завершения картины сравним эти варианты с вариантом, принятым на Третьем съезде писателей СССР в 1959 году:

Испытанным методом советской литературы был и остается социалистический реализм. Социалистический реализм требует от писателей правдивого, исторически конкретного изображения действительности в ее революционном развитии. Он предоставляет писателям всесторонние возможности для свободного творчества и инициативы во всей сфере содержания и формы, для проявления индивидуальных особенностей таланта, предполагает богатство и разнообразие художественных средств и стилей, способствует новаторству во всех областях творчества[265].

Нетрудно заметить, что, несмотря на некоторую разницу, основные положения, призванные раскрыть природу соцреализма: правдивое изображение действительности, революционное развитие, идейное воспитание трудящихся, исключительные возможности в выборе формы, – эти ключевые заклинания присутствуют во всех трех текстах. Принципиальные новшества в варианте 1954 года отражали экспансию русского советского влияния на культуры других национальностей и наций.

Итак, съезд подтвердил преемственность в отношении прежней литературной политики, несколько скорректировав ее отдельные аспекты. Институт литературной критики был несколько понижен в своем ранге: критик больше не признавался вестником, оглашающим окончательный приговор провинившемуся писателю.

Съезд продемонстрировал приверженность горьковской эстетической парадигме, закрепленной Первым Всесоюзным съездом писателей и утверждающей исключительную роль связного нарратива в противоположность разрушающей его фрагментированной, «монтажной», «алогичной» поэтике авангарда. Топика труда потеснила топику охоты за врагами народа, характерную для 1930-х и 1940-х годов; была утверждена ритуальная значимость опыта Великой Отечественной войны. «Бесконфликтность», с одной стороны, и «нигилизм», с другой, сменила более умеренная доктрина, в согласии с которой положительный герой заменил собой идеального героя. Приватная жизнь как тема подтвердила свое право на существование, но только в увязке с топикой коллективизма, с акцентом на доминирующую роль коллективной идентичности.

В когорту новых управленцев к окончанию съезда вошли как «консерваторы», так и «еретики», включая некоторых «лакировщиков» (Ажаев, Бабаевский, Николаева) и кое-кого из «нигилистов» (Гроссман, Казакевич, Некрасов, Панова, Твардовский, Эренбург). Овечкин и Шолохов в нее тоже были допущены. Но главное, в ней удержались все докладчики и содокладчики, в большинстве своем вышедшие из прежнего секретариата и президиума: Вургун, Герасимов, Корнейчук, Леонов, Полевой, Рюриков, Симонов, Сурков, Тихонов. Только кинематографист Герасимов не был из их числа.

Из названных лиц на первом пленуме ССП, созванном 28 декабря, в секретариат прошли Леонов, Полевой, Сурков и Тихонов. Первый съездовский докладчик Сурков при этом стал секретарем правления; насколько его позиция в реальности отличалась от аннулированной должности председателя правления, оставалось только гадать[266].

Писательский конгресс в известной степени стимулировал нечто вроде возрожденной традиции относительно регулярно собирать творческую интеллигенцию. В конце 1955 года состоялся Второй Всесоюзный съезд советских архитекторов (первый созывали в 1937 году). В 1957 году прошел Первый Всесоюзный съезд художников и Второй Всесоюзный – композиторов, в 1958 году – Учредительный съезд писателей РСФСР…

Были ли достигнуты в результате кампании 1954 года какие-то идеологические компромиссы между властью и обыкновенными представителями советской культуры? Учитывая, что несколько ранее определенное смягчение в области литературной жизни регламентировала сама власть в рамках новой политики «гуманизации», нет. Съезд прошел по плану, подготовленному аппаратом, «бунта» не случилось, желаемое сплочение на основе предопределенной программы закрепили резолюциями и уставом[267]. По сути, Второй Всесоюзный съезд советских писателей сыграл роль реакции на самую раннюю оттепель, оказавшись тем порогом, о который почти сразу споткнулись литераторы, позволившие себе слишком смело нарушить правила игры. Хотя нейтрализовать «оттепельный» эффект полностью, как показало будущее, тоже не удалось: привнесенные несколькими «еретиками» инновации не были забыты даже после того, как сама оттепель надолго сменилась застоем.

Ил. 14. На заключительном заседании (Литературная газета. 1954. 27 декабря (№ 160) Фото В. Леонова).

Глава 4

Что хотел сказать советский классик, но не сказал?

(Еще раз о речи М. А. Шолохова на Втором Всесоюзном съезде советских писателей)

Представленные ниже наблюдения касаются одного из самых эмоционально ярких и одновременно содержательно важных моментов съезда – речи, которую произнес на нем М. А. Шолохов. Общая ситуация вокруг выступления маститого писателя, цели, которые он преследовал, выходя на трибуну, и реакции слушателей на его высказывания уже обсуждались в ряде исследований. Сейчас же в центре нашего внимания окажется не публичная, а закулисная история речи. Выражаясь точнее – история ее текста, прослеживаемая по нескольким архивным источникам от ранних вариантов до окончательного, опубликованного почти два года спустя после съезда в так называемом стенографическом отчете[268]. Цель, которая ставится в предлагаемой работе, состоит в том, чтобы понять, что хотел сказать Шолохов на Втором съезде писателей, но не сказал, что могли бы узнать о ней читатели из публикаций, но не узнали.

Как уже говорилось, стенографический отчет о съезде был сдан в набор 31 декабря 1955 года, но подписан к печати только 19 мая 1956-го, то есть уже после XX съезда КПСС, который состоялся в феврале. Очевидно, что опубликованный в 1956 году текст, в целом как будто бы отражающий суть происходившего на съезде, был тщательно переработан. Изменения касались главным образом частностей, но совокупность мелочей кардинально изменила первоначальную картину. «Устность», эмоциональность, конфликтность если не изгонялись из отчета, то сглаживались. Причем в процедуре «гармонизации» принимали участие не только редакторы, но и сами писатели, старавшиеся, если так можно выразиться, «олитературить» свои выступления, сделать их более нейтральными по тону. Все следы разногласий устранить было трудно, но движение к «риторике согласия» очень заметно.

Такова общая картина. Вместе с тем каждое выступление на съезде имеет свою «микроисторию», которую приходится реконструировать отдельно, и шолоховское в этом отношении исключением не является. Нюансы трансмиссии текста речи писателя изложены во втором разделе книги, где публикуется ее транскрипция (см. с. 193–204). Сейчас же важно отметить только два момента. Первый касается специфики корпуса источников. Второй – общего вывода, к которым приводит их сравнительный анализ. Нам известны шесть вариантов речи Шолохова. Из них опубликованы были два, четыре хранятся в РГАЛИ. Поскольку один из вариантов не содержит существенных разночтений, особый интерес сейчас представляют только пять, а именно:

– Согласно обозначению в архиве, «неправленая стенограмма» в форме машинописи (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 28. № 12. Л. 58–75). Далее – НМС (неправленая машинопись стенограммы);

– первый вариант правленой стенограммы в форме машинописи (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. № 329. Л. 154–171). Датирована 24 декабря 1954 года с указанием размножить в 15 экземплярах. Далее – ПМС (правленая машинопись стенограммы);

– второй вариант так называемой правленой стенограммы в форме машинописи первой закладки (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. № 329. Л. 172–185). Далее – ПМПЗ (правленая машинопись первой закладки);

– речь Шолохова, опубликованная в «Литературной газете» в 1954 году по следам съезда (26 дек., № 159. С. 2). Далее – ЛГ;

– речь Шолохова, опубликованная в стенографическом отчете в 1956 году (Второй Всесоюзный съезд советских писателей. 15–26 декабря 1954 года: Стенографический отчет. М., 1956. С. 374–378). Далее – СО.

О шестом см. подробней во втором разделе. Вывод же, к которому приводит знакомство с этими вариантами, таков. В поисках ответа на вопрос, о чем Шолохов на самом деле сказал на съезде, главным источниками являются варианты стенограммы НМС и ПМС. Причем последний – без учета внесенной в нее задним числом исправлений. В попытке же установить, что Шолохов хотел сказать с трибуны, но не сказал, основным подспорьем оказывается ПМПЗ, поскольку этот вариант содержит довольно значительную правку, отражающую процесс работы над текстом речи накануне выступления. Зная это, можно перейти к основному сюжету – к тому, как менялось содержание речи от этапа подготовки до ее публикации в 1956 году.

В этой главе во всех случаях при ссылках на источники лист или страница, если это необходимо, указываются через запятую.

В цитатах из архивных источников вычеркнутый текст обрамляется квадратными скобками, вставки – полужирным шрифтом, «вставки во вставки» – полужирным шрифтом с подчеркиванием. Орфография и пунктуация приведены к современным нормам. Курсив во всех цитатах мой.

Перформанс

Чтобы лучше понять суть преобразовательской деятельности Шолохова в роли автора и редактора собственного текста, имеет смысл учитывать специфику его «перфоманса», общий контекст и то, как писатель готовился к речи. Во-первых, слов Шолохова ждали. Во-вторых, писатель ожидания оправдал: на фоне «гипнотического» дискурса, характерного для большинства съездовских заседаний, его выход на трибуну произвел эффект если не грома среди ясного неба, то неожиданного пробуждения. Как шутили участники события, «сперва съезд шел гладковато, а теперь шолоховато…»[269] Кроме Шолохова, лишь малая толика ораторов – таких, как О. Ф. Берггольц, И. Г. Эренбург, В. В. Овечкин, – оказалась способной нарушить плавное течение собрания, во время которого доминировали долгие доклады писательской верхушки, а не живое обсуждение насущных проблем. «Суконный» язык съезда был особенно заметен на фоне литературных баталий при подготовке к съезду.

Речь Шолохова звучала на общем фоне критично и бескомпромиссно. Он не церемонился даже с именитыми коллегами. В отличие от подавляющего большинства других ораторов, предпочитавших пользоваться обезличенными формулами типа «некоторые литераторы, оторванные от жизни» (СО, 9), «некоторые из наших авторов впадают в схематичность и поверхностность» (СО, 62), Шолохов часто, хоть и не всегда, обращался к оппонентам адресно. Если же имена не назывались, то они без труда угадывались.

Важно иметь в виду и то, что стиль его выступления выделялся демонстративной «простоватостью», фамильярностью и фигуративностью одновременно. Маска «деревенщины» как бы оправдывала те довольно необычные для съезда формы аргументации, которые писатель избирал. Но несмотря на кажущуюся свободу выражения, Шолохов чрезвычайно тщательно взвешивал каждую фразу, нормируя степень ее инвективности.

Его нападению подверглись представители как возглавляющего съезд «консервативного», так и «либерального», отодвинутого от управления, лагерей писательской элиты. С одной стороны, Шолохов предъявил претензии редактору «Литературной газеты» Б. С. Рюрикову и заместителю генерального секретаря Союза писателей К. М. Симонову, дополнив этот выпад против секретариата атакой на высокопоставленных деятелей советского киноискусства – актрису А. К. Тарасову и кинорежиссера М. Э. Чиаурели. С другой стороны, Шолохов обрушился на И. Г. Эренбурга, которого незадолго до съезда лишили предполагаемого статуса одного из основных докладчиков[270], но который все же попытался обратиться к коллегам на языке оттепели. Кроме того, Шолохов выразил неудовольствие в адрес выступивших накануне съезда с несколько нестандартными манифестациями советских писательниц, которых, правда, по именам не назвал. Из контекста предсъездовской дискуссии, однако, ясно, что это были в первую очередь О. Ф. Берггольц, В. Ф. Панова, М. С. Шагинян. Наконец, помимо конкретных лиц, писатель выразил возмущение целыми институтами – на тот момент еще Сталинскими премиями и «писательскими колониями» вроде Переделкина, поддержав в этом начинании весьма ригористичного Овечкина. Против главного писательского института – самого Союза писателей – он обвинений не выдвигал, несмотря на то что необходимость единой писательской организации была поставлена под сомнение группой литераторов накануне съезда, и чего-то подобного можно было ожидать.

Нас будет интересовать не только то, чем был недоволен Шолохов, но и то, как он свое недовольство выражал, каким риторико-стилистическим инструментарием пользовался и – главное – как его подбирал и корректировал.

Мы остановимся на основных и самых броских в данном смысле фрагментах его речи, прослеживая их текстологическую динамику. Каждый из этих фрагментов, вместе с правкой, которая в них была внесена, отражает реакцию Шолохова на совершенно определенные темы, обсуждаемые на съезде, что позволяет разбить комментарии к ним на эпизоды, связанные с той или иной конкретной проблематикой или персоналиями. В принципе эти эпизоды, эти «атаки» на институты и личности довольно автономны, поскольку речь Шолохова если не всецело, то в заметной степени кумулятивна с точки зрения композиции. Поэтому обращаться к ним можно в любом порядке. Единственное исключение составляет та тема, которая стала на съезде для Шолохова, как представляется, абсолютным табу. На ней мы остановимся в самом конце.

Атака на институты: «литературная халтура», критика, премии

Среди многочисленных мишеней, в которые метил Шолохов, была и «халтура», которая, как в начале 1950-х годов неожиданно выяснилось, переполнила советскую литературу. В основном ее «засилье» связывали с популярностью «теории бесконфликтности», породившей, как многие убеждали, массу произведений бездарных, но крайне востребованных у журналов, книжных издательств, а также у Комитета по Сталинским премиям. Борьбу с ней начали еще при Сталине, но после его смерти кампания только усилилась, причем приняв, на первый взгляд, облик «оттепельного» веяния. Шолохов на съезде прямо о самой «теории» не говорил, но он говорил о поспешности, с которой в последнее время работают даже именитые писатели, включая практически возглавлявшего на тот момент Союз Симонова.

Так или иначе связь между «бесконфликтностью», «халтурой» и «поспешностью» легко восстанавливается из общего контекста съездовских и предсъездовских дискуссий. Поднимаясь один за другим на кафедру, ораторы упорно искали того, кто повинен в появлении и необычайных успехах «серой» и откровенно плохой литературы. Трудно поверить, что разгадка тайны не была им известна заранее, но сообщить ее публично, если отталкиваться от самого факта умалчивания, в 1954 году было просто немыслимо. Недавний диктатор, «учивший» писателей под страхом репрессий «правильно» изображать окружающую действительность, в роли ответчика на съезде никак не фигурировал. Вместо этого всеобщий гнев пал на голову «вестника» этого «бога» – на голову литературной критики. В результате литературную критику наделили свободной волей, тогда как всем уже должно было быть очевидно, что никакого права выбирать собственную позицию без координации с высшими политическими инстанциями у нее давно не осталось. Так «литературная халтура» и «литературная критика» превратились на съезде в неразделимую диаду, и Шолохов страстно подключился к общему возмущению этим тандемом.

По сравнению с другими выступавшими его слова с трибуны в любом случае звучали намного резче. Однако если бы аудитории довелось выслушать все, с чем писатель к ней хотел обратиться, реакция на нее, и без того нервная, явно была бы еще более эмоциональной. Для работы писателя над речью характерен систематический «тюнинг» того, что хотелось сказать в первый момент, – «настройка» на более нейтральную шкалу при выражении собственных мнений. Этот «тюнинг» очевиден при обращении как к крупным, так и к мелким исправлениям, нацеленным на то, чтобы устранить тотальность негативных обобщений. Например, свой первоначальный порыв разнести институт советской критики в пух и прах Шолохов успевает сдержать накануне выступления, добавляя почти неприметные «слова-ограничители», такие как «иной» и «некоторый». Если в первоначальном тексте ПМПЗ читаем: «Ну а что касается критиков, то тут дело обстояло еще хуже…» или: «Возвращаясь к критикам, можно сказать, что…», – то, перечитывая машинопись, Шолохов поправляет себя: «Ну а что касается иных критиков, то тут дело обстояло еще хуже… (ПМПЗ, 175); «Возвращаясь к некоторым критикам, можно сказать, что…» (ПМПЗ, 177). В результате обвинение в адрес целого института заменяется критикой некоторой части его представителей. «Вес» похвалы, напротив, увеличивался по сравнению с негативными оценками литературной халтуры.

Те мелочи, которые Шолохов пропускал, считали своим долгом поправить перед публикацией редакторы. Шолохов, например, пишет, затем говорит, и за ним фиксируют стенографистки:

А редкие подлинно талантливые произведения, появившиеся в послевоенный период, книги Фадеева ‹…› еще резче подчеркивали художественное убожество и недолговечность произведений-подёнок, произведений, которые смело можно назвать литературными выкидышами (ПМПЗ, 174–175; НМС, 60; ПМС, 156).

Редактор же не поленился заменить слово «редкие» на другое и именно этот вариант отправить в печать: «А [редкие] такие подлинно талантливые произведения…» (ПМПЗ, 175).

Вмешиваясь таким образом в текст, он действовал отнюдь не против, а в русле воли автора, поскольку в других местах автор сам вносит схожие корректировки. Если иметь в виду тот же самый пассаж, в первом порыве Шолохов обрушивается в нем на всю недавнюю литературу в целом:

А редкие подлинно талантливые произведения, появившиеся в послевоенный период, еще резче подчеркивали художественное убожество и недолговечность… (ПМПЗ, 174–175)

Однако при перечитывании ему приходит в голову добавить следом за «редкие» большой и открытый список имен «талантливых» писателей, что само по себе уже сглаживает картину, привносит некоторую сбалансированность:

А редкие подлинно талантливые произведения, появившиеся в послевоенный период, книги Фадеева, Федина, Ауэзова, Павленко, Гладкова, Леонова, Паустовского, Упита, Твардовского, Якуба Колоса (sic!), Гончара, Казакевича и др. еще резче подчеркивали… (ПМПЗ, 174–175).

Подчеркиванием в этой цитате, напомню, передана «вставка во вставку»: Шолохов сначала вписал пять имен, но этого показалось мало, и он буквально втискивал межу ними новые.

Выбор имен не был случаен и озаботил редакторов: в опубликованных вариантах вместо имени Э. Г. Казакевича, которого в это время активно атаковали за роман «Двое в степи» (на Втором съезде – в частности, Симонов), появляется имя В. П. Некрасова. Некрасова на съезде тоже критиковали, но делал это не Симонов, а например, отнюдь не высшего ранга писатель Б. Н. Агапов, чье выступление накануне Шолохова серьезно раздражило. К речи Агапова нам еще предстоит обратиться.

Списки зачисляемых в маститые литераторы во время съездовской дискуссии вообще играли особую роль. Присутствовавшие на заседаниях характеризовали их чтение как скучнейшую церемонию, но по существу это была попытка пересоздать пантеон лидеров писательского ремесла, и Шолохов тоже решил принять в этом участие.

Знаменательно, что Шолохов сводил счеты только с поколениями уже состоявшихся литераторов, чем снова лимитировал свою критику. Желание исключить молодых из разряда «мишеней» заставило его внести в машинопись речи специальную оговорку:

Это, конечно, ни в коем случае не относится к тем молодым силам, которые вливаются в литературу и растут от книги к книге, а к тем, уже известным, кто, потеряв уважение к своему труду и к читателю, увядают на корню и, в конце концов, превращаются из мастеров в ремесленников (ПМПЗ, 173).

Интенции писателя и его редакторов при правке в общем совпадали, но редакторы действовали еще более решительно, чем автор. Если Шолохов, в частности, осмеливался размышлять хотя бы об отдельных недостатках, то редакторов даже это не устраивало. В ПМПЗ и в машинописях стенограммы читаем:

Здесь много говорили и о наших общих достижениях и об отдельных недостатках. Но, по-моему, основным нашим недостатком, или даже, если хотите, бедствием, является тот серый поток бесцветной, посредственной литературы, который последние годы хлещет со страниц журналов и наводняет книжный рынок (ПМПЗ, 172; НМС, 59; ПМС, 155).

В обоих же опубликованных вариантах фраза «и об отдельных недостатках» устранена и вместо нее увеличена «доля достижений»:

Здесь много говорили и о наших общих достижениях. Спору нет, достижения многонациональной советской литературы за два истекших десятилетия действительно велики. Вошли в строй немало талантливых писателей. Но при всем этом остается нашим бедствием… (ЛГ; СО, 374)

В ПМПЗ сохранилась рекомендательная правка карандашом, попавшая туда явно после выступления: «…(и об отдельных недостатках). Спору нет V Но, по моему…» (ПМПЗ, 172).

Иными словами, редактор заключил слова о недостатках в скобки, а карандашной «галочкой» (V) обозначил вставку фрагмента, попавшего в печатный текст и выделенного в предыдущей цитате курсивом.

Для атаки на сформировавшийся институт литературной критики Шолохов прибегает к «скатологической» метафорике, которая на съезде оказывается достоянием гласности. Во время выступления он выкинул совсем немного, ровно столько, чтобы удержаться в рамках эвфемистического высказывания. В данном случае меньше всего информированной о том, что говорил живой классик, оказалась аудитория «Литературной газеты» в 1954 году. На ее страницах сохранился следующий пассаж:

Возвращаясь к некоторым критикам, можно сказать, что обратное перерождение с ними происходило, когда в печати появлялось слабое произведение писателя-середняка или мало известного писателя, или же молодого автора. Вот тут уже лирическое сопрано критиков сразу переходило в начальственные баритоны и басы. Тут уж «раззудись плечо, размахнись рука»! Тут тебя и товарищ Рюриков охотно напечатает, не боясь окрика с улицы Воровского, тут и блеснуть можно вовсю и снисходительным остроумием, и желчным сарказмом (ЛГ).

В то же время участники и гости съезда, как и читатели «Стенографического отчета» 1956 года, знакомились с расширенной версией, которая включала в себя дополнение, метафорически раскрывающее суть критического «сарказма»:

…и желчным сарказмом. Вместо елея и патоки, которыми недавно миропомазывали знаменитых, той же ложкой и в той же пропорции критики черпали из другой посудины другую жидкость, зачастую отнюдь не благовонную, и все это щедрой рукой выливали на головы литературных горемык, не удостоившихся лауреатства, а стало быть и знаменитости. Иной бедняк не успеет еще, что называется, глаза продрать от первой подачи, а ему уже, зайдя с тыла, очередной критик навешивает вторую (НМС, 65; ПМС, 161; СО, 376).

В принципе, аудитория еще могла гадать и сомневаться, что же за жидкость имеет в виду Шолохов. Тогда как для самого писателя все было, конечно, очевидно. Причем первоначальные варианты раз за разом показывают, насколько сильно Шолохов был увлечен конструированием метафорических рядов инвективного характера: настолько, чтобы затем время от времени хватать себя за руку и вымарывать их. В машинописи, с которой он работал накануне речи, сохранился еще один вычеркнутый перед выступлением фрагмент:

…критик навешивает вторую [не менее пахучую] порцию. [Где уж там писать новое, впору только вытираться… А чтобы вытереть с лица этот (sic!) дурно пахнущую смесь из ханжества и пристрастия, требуется очень немалое время, да и руки заняты.] (ПМПЗ, 178)

Несправедливое, по его мнению, присуждение Сталинских премий Шолохов рассматривал в качестве не менее серьезного фактора, влияющего на процветание литературной халтуры. В связи с этим он был особенно эмоционален. По подготовленному для выступления тексту видно, как он был в тот момент поглощен «кулинарной» метафорикой.

Разумеется, и в данном случае с трибуны провозглашалось не все, что изначально было написано, и не все попадало в печать. Однако на этот раз то, что услышали участники съезда, было воспроизведено полностью:

И еще одной из причин снижения ценности художественного произведения является та система присуждения литературных премий, которая существует, к сожалению, и поныне. Об этом подробно говорил здесь т. Овечкин, и мне приходится добавить несколько слов. Прошу прощения, но, ей-богу, деление художественных произведений на первую, вторую и третью степень напоминает мне прейскурант: первый сорт, второй и третий сорт (НМС, 68; ПМС, 164; ЛГ; CO, 376).

В этом случае сказанное с трибуны было воспроизведено полностью, но все же в редуцированном виде: по сравнению с ранним не исправленным и, соответственно, не произнесенным вариантом речи, в котором мы находим другой, более пространный текст. Для себя лично вокруг метафоры «первый, второй… сорт» Шолохов развернул целый «натуралистический» сюжет:

Прошу прощения, но, ей-богу-же, деление художественных произведений на 1-ую, 2-ую и 3-ю степени чем-то напоминает мне торговлю в мясной лавке. «Вот вам мясцо 1-го сорта, вот похуже – 2-го, ну, а 3-ий – сами понимаете – не очень свежее, постное и, извините, чуточку с душком». Не так ли? И, если продолжать это, натуралистическое сравнение, то какое же место мы отводим, какое наименование даем тому огромному количеству произведений, которые не удостоены почему-либо [сталинских] премий? Что это – отходы от бараньей тушки? Копыта и рога для изделий дешевого ширпотреба, требуха, печенка и легкие – пища для былого обжорного ряда? (ПМПЗ, 180, 181)

Как уже отмечалось, критика Шолохова не была обезличенной. Она была обращена и на конкретных представителей литературного процесса, по самому отбору которых можно судить об их весомости в глазах писателя в роли отрицательных персонажей. Так что теперь, прежде чем чуть позже еще раз вернуться к атакам на институты, обратимся к той тактике, которую Шолохов избрал для критики персоналий.

Атаки ad hominem

Равным образом показательна в рамках этой же тенденции к гармонизации правка тех фрагментов, в которых Шолохов обращается с обвинениями в адрес высокопоставленных членов творческого сообщества. В качестве средства дискредитации оппонентов Шолохов использовал ряд базовых риторических приемов, среди которых доминировал один – ad hominem, или, по-другому, апелляция к различного типа метафорике, позволяющей атрибутировать оппоненту некоторые негативные личностные качества. Лексика, на которую Шолохов при этом опирался – и здесь в полную силу срабатывала его «маска деревенщины», – была почерпнута из кластеров физиологической (в частности, скатологической), медицинской (главным образом геронтологической) и кулинарной лексики. В ранних вариантах речи, как уже не раз отмечалось, критические высказывания и в отношении общей ситуации в литературе, и в отношении ее отдельных представителей выглядят значительно резче: нападки на некоторых конкретных коллег по цеху в них откровенно грубы и даже оскорбительны.

Против Рюрикова

Так, осуждая главного редактора «Литературной газеты» Рюрикова за нерешительную позицию, Шолохов поначалу был предельно категоричен. В неправленом тексте, подготовленном до выступления, находим:

И чем меньше будет в редакциях газет и журналов трусливых Рюриковых, тем больше будет в печати смелых, принципиальных и до зарезу нужных литературе статей (ПМПЗ, 176).

Но накануне выступления писатель начинает себя придерживать, заменяя «трусливый» на менее оскорбительное: «И чем меньше будет в редакциях газет и журналов робких Рюриковых…» (ПМПЗ, 176).

«Робким» главный редактор «Литературной газеты» останется в публикациях и 1954 года, и 1956-го. Смягчается перед выступлением, по сравнению с ранней, и оценка отношений между Рюриковым и Симоновым, который, по мнению Шолохова, покровительствовал Рюрикову: «…во главе этой газеты стоит человек, [целиком] немало обязанный Симонову своим продвижением…» (ПМПЗ, 176).

Против Симонова

Симонова в роли фактического на тот момент руководителя Союза писателей Шолохов не воспринимал, открыто причисляя его к разряду литераторов пусть и талантливых, но таких, кто пишет скоро, некачественно и в первую очередь ради наживы. Помимо аргументации, связанной, собственно, с оценкой его творчества, вроде: «Но когда я перечитываю его произведения, меня не покидает ощущение того, что писал он, стремясь к одному: лишь бы, лишь бы вытянуть на четверку, а то и на тройку с плюсом» (ПМПЗ, 184), – он пытался свести Симонова с пьедестала «хозяина литературы» разными риторическими ухищрениями – от элементарной фамильярности при обращении до довольно изощренной (или, по крайней мере, громоздкой) «геронтологической риторики». Как в машинописи, подготовленной для выступления, так и в машинописях стенограммы административный лидер Симонов назван просто по имени, причем в гипокористической форме. Так это услышали на съезде:

Не первый год пишет Симонов. Пора уже ему оглянуться на пройденный им писательский путь и подумать о том, что наступит [пора] час, когда найдется некий мудрый и зрячий мальчик, который, указывая на Симонова, скажет: «А король-то голый!» Неохота нам, Костя, будет смотреть на твою наготу, а поэтому, не обижаясь, прими наш дружеский совет: одевайся поскорее… (ПМПЗ, 184; ПМС, 169; НМС, 73)

Если сравнить с опубликованными вариантами, то в 1954 году в «Литературной газете» последнее из процитированных предложений вообще отсутствует, а в 1956 году Шолохова поправили: «Неохота нам, Константин Михайлович, будет смотреть на твою наготу…» (СО, 337).

Что же касается, «геронтологии» Симонова, то Шолохов пытался описать, как будет выглядеть его оппонент через пятнадцать лет, при условии, что его будут каждый год награждать медалями. Нас уже не может удивить, что в первом варианте, так и оставшемся известным только самому оратору, карикатурный потрет Симонова был выписан несколько жестче. Приведу его для наглядности сравнения сразу вместе с правкой:

{Понатужившись,} он смело сможет выдавать на гора в год по одной пьесе, одной поэме, по одному роману, не считая таких «мелочей», как стихи, очерки и пр. Стало быть, три медали в год ему обеспечены[!]. [Точно] А через пятнадцать лет? Сейчас Симонов ходит по залам съезда бравой походкой молодого хозяина литературы, а через пятнадцать лет его, как неумеренно [употребившего] вкусившего славы, будут уже не водить [и не] а [, а попросту таскать на носилках], возить в коляске (ПМПЗ, 182; НМС,69).

«Понатужившись», ассоциирующееся с физиологическим актом очищения, в конечном счете с трибуны произнесено не было, пренебрежительное и просторечное «таскать» заменено автором речи на нейтрально-нормативное «возить» заранее и т. п.

Случайные попутчики: Тарасова и Чиаурели

Оказавшись на съезде, Шолохов реагировал не только на то, что на нем говорилось, но и на то, что просто бросалось ему в глаза. Судя по подготовленному до выступления тексту, в пространствах Большого Кремлевского дворца его больше всего поразили две фигуры, причем фигуры в буквальном смысле этого слова. Повод «пройтись» по ним у Шолохова нашелся именно тогда, когда он бранил Симонова за любовь к медалям. Их обладателями были двое коллег по творческому цеху – А. К. Тарасова и М. Э. Чиаурели. Образ Тарасовой мало изменился при правке и публикации. Шолохов просто позволил себе представить, как

женщину, которую все мы любим за ее яркий и светлый талант (я говорю об Алле Константиновне Тарасовой), станут водить под руки, так как самостоятельно она ходить уже не сможет, будучи жестоко обремененной тяжестью медалей, которые она получила и еще получит (ПМПЗ, 182).

Тогда как назвать по имени Чиаурели он, несмотря на заметное желание, в конечном счете не осмелился. В машинописях, сделанных по стенограмме, вместо него описывается лишь неустановленное лицо, которое выглядит так:

На днях я увидел человека в штатском – вся грудь в золоте, и медалях. Батюшки, думаю, неужели воскрес Иван Поддубный? Пригляделся, фигура не борцовская, оказывается это известный не то кинорежиссер, не то кинооператор (НМС, 71).

О том, кого на самом деле имел в виду писатель, можно узнать по вычеркнутому фрагменту подготовленного до выступления текста, а именно:

По этой же причине М. Чиаурели и сейчас заметно предрасположенного к полноте – не смогут даже водить, а будут передвигать при помощи больничной коляски (ПМПЗ, 182).

Когда Шолохов взошел на трибуну, Чиаурели исчез – остался лишь «не то кинорежиссер, не то кинооператор». Медицинско-геронтологическая топика в глазах Шолохова, видимо, обладала особо убедительным ироническим потенциалом.

Против Эренбурга

Шолохов на съезде был если не против всех, то, возможно, почти против всех. В речи он персонально и при этом позитивно отнесся только к Овечкину – не благосклонно, как к литераторам-женщинам, начинающим дарованиям или перечисленным им «талантливым писателям», а именно позитивно в том смысле, что он апеллировал к высказанным Овечкиным тезисам и развивал их. Шолохова не устраивал ни лагерь консерваторов, которые казались недостаточно или неправильно консервативными, ни, говоря очень условно, «либеральный» лагерь. Представитель последнего И. Г. Эренбург, вряд ли когда-либо вообще вызывавший симпатию у Шолохова, на этот раз попал в немилость благодаря напечатанной в майском номере «Знамени» 1954 года «Оттепели». Шолохов обыгрывал название повести, характеризуя совсем не привлекавшие его разброд и шатание, почувствовавшиеся сразу после смерти Сталина. Стенографистки и машинистки запечатлели то, как он, отзываясь об этом времени, играл прямыми и метафорическими значениями, с одной стороны, а с другой – паузами:

Кому не известно, что от длительного пребывания в обойме, особенно в дождь или слякотную погоду, именуемую оттепелью… (аплодисменты) …, патроны в обойме окисляются и ржавеют? (НМС, 65)

Аплодисментами сопровождался чуть ли не каждый абзац речи Шолохова, так что они не слишком информативны. А вот обозначающие паузы в речи оратора отточия, встречающиеся в машинописях стенограммы единожды или дважды[271], действительно показывают, насколько писателю было важно акцентировать внимание аудитории на только входящем в обиход понятии, одновременно дискредитируя его.

Тактику дискредитации Шолохов не оставил и далее, лишь интенсифицировав ее. И снова, как и прежде, вначале, при первом «броске» к бумаге, писатель поддавался эмоциональному порыву, который затем приходилось гасить. Шолохов в своей маске мужика из деревни противопоставил себя слабому городскому интеллигенту и всячески муссировал эту антиномию, представляя, в частности, свой спор с товарищем по перу как серьезную драку. В результате же кое-что из сцены «драки» пришлось выкинуть, и поэтому съезд так и не узнал некоторые нюансы, касающиеся, например, отношения Шолохова к идеям гуманизма и как специфически он понимал, казалось бы, привычные максимы. Взглянем сначала на окончательный вариант интересующего нас фрагмента:

По старой дружбе не могу не помянуть здесь И. Г. Эренбурга. Не подумайте, что я снова собираюсь с ним спорить по творческим вопросам. Упаси бог! Хорошо спорить с тем, кто яростно обороняется, а он на малейшее критическое замечание обижается и заявляет, что ему после критики не хочется писать. (Аплодисменты) Что же это за спор, когда чуть тронешь противника, а он уже ссылается на возраст и будит к себе жалость. Нет, у нас лежачего не бьют. Пусть лучше Эренбург пишет… (НМС, 73–74)

Совершенно понятно, на первый взгляд, почему Шолохов не хотел «драться»: он не желал идти против заведомо слабого противника. Однако ситуация выглядела совсем по-другому в самом раннем варианте. Вот как выглядит предпоследнее предложение этого пассажа правленой машинописи речи:

Нет, у нас в стенке лежа[щ]чего не бьют[, а шагают через него, чтобы достать по скуле следующего противника] (ПМПЗ, 185).

Иными словами, первый вариант выдает секреты настоящей, строящейся отнюдь не на эмпатии, а на весьма прагматичном «деревенском» опыте, морали, как ее понимает Шолохов. Шолохов не хочет спорить с Эренбургом не из благородства и не жалости к нему, а потому, что есть и другие соперники, посильнее и еще не поверженные. И у нас сейчас будет возможность узнать, кто они.

Упомянем лишь по ходу дела, что Шолохов, готовясь к выступлению, уложил в более конвенциональную форму и предпоследнее предложение абзаца тоже:

Что же это за спор, когда чуть [придавишь] тронешь противника, а он [и лапки кверху] уже ссылается на возраст и будит к себе жалость (ПМПЗ, 185).

Такой метод трансформации текста нам уже хорошо знаком.

Между Эренбургом и Симоновым

Итак, если не Эренбург, то кто главный, сильный и не поверженный оппонент Шолохова на съезде, кого он в данной роли видит? Чтобы ответить на этот вопрос, нам придется еще немного задержаться на его критике автора «Оттепели».

Из фрагмента, посвященного Эренбургу, Шолохов вычеркивает еще одну фразу, что как будто бы мало меняет суть его выпада, но серьезно редуцирует его эмотивное содержание. Эта фраза прозвучала, когда Шолохов во второй раз вернулся к «Оттепели», на этот раз реагируя на слова Эренбурга, который накануне, в своем выступлении, помимо прочего, оправдывался за скандальное произведение. Шолохов сначала воспроизвел высказывание Эренбурга, затем пространно прокомментировал цитату:

В своем выступлении он сказал: «Если я смогу еще написать новую книгу, то постараюсь, чтобы она была шагом вперед от моей последней книги» – т. е. от «Оттепели». По сравнению с [ «Падением Парижа»] «Бурей» и «Девятым валом» «Оттепель» бесспорно представляет собою шаг назад. Теперь Эренбург обещает нам сделать шаг вперед. Не знаю, как эти танцевальные па называются на другом языке, а на русском это звучит так: «топтание на месте». Мало же утешительного вы нам наобещали, уважаемый Илья Григорьевич… [Сказал бы я по вашему адресу еще несколько слов, но боюсь, что вы снова обидитесь, не захочется вам после этого писать и, таким образом, чего доброго и обещанного шага вперед не сумеете сделать, а потому умолкаю.]» (ПМПЗ, 185, 179).

При этом, как мы видим, последнее предложение так и не увидело свет: Шолохов в который раз редуцировал свой выпад. Но фрагмент важен нам не только для того, чтобы убедиться в постоянстве выбранной им «политики самообуздания», – он задает контекст для еще одной текстологической и не только текстологической интриги.

В определенный момент, полемизируя с Эренбургом, Шолохов принимает сторону Симонова, который, по его мнению, справедливо критиковал роман Эренбурга. Возьмем цитату из правленой перед выступлением машинописи, учтя, с одной стороны, что последний слой в ней практически совпадает с произнесенным во время речи, а с другой, что она содержит в себе еще и то, что в последний момент превысило в глазах писателя норму допустимой инвективности:

Вот, в частности, он обиделся на Симонова за его статью об «Оттепели». Зря обиделся, потому что не вырвись Симонов вперед со своей статьей, другой критик [устроил бы Эренбургу за «Оттепель» настоящую жару] по-иному сказал бы об «Оттепели». Симонов, по сути, спас Эренбурга от [справедливо] резкой критики (ПМПЗ, 185).

А вот фразу, которой Шолохов завершает эту тираду, – для интриги – сначала приведем по машинописным копиям стенограммы, то есть только в той форме, в какой ее услышали на съезде:

Но нам особенно беспокоиться по поводу перепалки между Эренбургом и Симоновым не стоит. Они как-нибудь помирятся… (НМС, 74, ПМС, 170)

Как мы видим, Шолохов разрешил дело ко всеобщему примирению. Правда, думал он, как и в случае с поговоркой «лежачего не бьют», совсем о другом. Прочитав то, что писатель выкинул перед выступлением, мы можем точно узнать, что он подразумевал:

Но[,] нам особенно беспокоиться по поводу перепалки между Эренбургом и Симоновым не стоит. [Насчет подобной перепалки есть хорошая, утешительная, русская поговорка: «Ворон ворону глаз не выклюет».] Они как-нибудь помирятся… (ПМПЗ, 185)

«Ворон ворону глаз не выклюет» – таким образом, Шолохов втайне уравнивает при очевидных негативных коннотациях Эренбурга и Симонова как своих оппонентов. Разница между ними тоже существует, но она лишь в том, что Эренбург, как мы уже убедились, в глазах Шолохова – слабый противник. В конце, говоря об абсолютном табу, мы еще вернемся к этим высоким отношениям между товарищами по перу.

Против Сталина – за Партию

Метафоры и сравнения, в рамках которых писательское дело увязывалось с волей партии, шаблонны для советских литераторов, и Шолохов тоже ими охотно пользуется: «…каждый из нас пишет по указке своего сердца, а сердца наши принадлежат партии…» (СО, 378). В рассмотренном выше случае мы имеем дело со сравнением, допустимым (раз оно было пропущено) как риторическое средство. Но в тех случаях, когда Шолохов прямо апеллировал к партийным или государственным органам, редакторы, читавшие его текст перед публикацией, настойчиво исключали соответствующие, путь и немногочисленные, упоминания, да и сам Шолохов корректировал свои такого рода первоначально решительные заявления:

То ли наши дорогие и агрессивные соратницы по перу уже выговорились на собраниях (, на совещании в ЦК,) и теперь находятся в этаком творческом изнеможении, то ли копят новые силы для нового взрыва к концу съезда? (ПМПЗ, 172)

Это пример редакторской деятельности. Выделенное курсивом «на совещании в ЦК», в ПМПЗ заботливо обрамленное редактором карандашными скобками, было зафиксировано стенографистками (НМС, 58; ПМС, 154), то есть произнесено с трибуны, однако в опубликованные варианты речи не попало (ЛГ; СО, 374).

Теперь об одном случае «автоцензуры». В машинописи, появившейся до выступления, читаем: «…мне непонятно волнение т. Агапова. Будь Овечкин управделами Совмина и выступи он с таким пожеланием…» (ПМПЗ, 183). Стенограммы же зафиксировали: «Будь Овечкин управделами союза писателей и выступи он…» (НМС, 71; ПМС, 167).

«Совмин» заменен на «союз писателей». Иными словами, хоть писательская организация и признает себя единым целым с партией и государством, государство и партия, с одной стороны, и писатели, с другой, – это не одно и то же. Отождествлять писателей с партией можно, а партию с писателями – нельзя. Нарушение иерархии в пользу равенства инстанций невозможно. Такова логика, проявляющаяся в характере как редакторской, так и писательской правки. Все эти правила игры Шолохов с готовностью признает, пусть даже иногда для их соблюдения требуется внимательное око редактора.

А вот с различного рода фигуративными сближениями, построенными по образцу ‘мы говорим партия, подразумеваем вождь’, дело обстоит не так просто. Основная работа по «десталинизации» съездовской дискуссии происходила после ХХ съезда партии. Именно тогда из текста было устранено, за одним исключением, имя Сталина[272]. В стенографическом отчете 1956 года оно фигурирует только в географических названиях, именованиях заводов и т. п. Вместе с тем многие писатели, включая Шолохова, начали сторониться упоминаний о «кормчем» еще во время съезда. Никаких открытых нападок на Сталина с их стороны не наблюдалось, но нельзя не отметить тот факт, что, например, Шолохов вообще ни разу не упомянул в своей речи о Сталине, даже косвенно. Более того, возможно, он сам еще до выступления вычеркнул определение «сталинские» из названия литературных премий (ПМПЗ, 175, 180, 184). Как участники съезда, так и читатели «Литературной газеты», не говоря уже о тех, кто мог поинтересоваться стенографическим отчетом, слышали и читали не о Сталинских, а только о литературных премиях.

Табу I. Где селиться писателям?

Очевидно, что в своей работе над речью и во время выступления Шолохов, если позаимствовать выражение у антропологов, буквально продирался через «лес табу», как имплицитных, так и явных. Но некоторые оказались для него особенно чувствительными. Вернемся еще раз к критике литературных институтов. В речи Шолохова не так много текста, который не попал в том или ином виде в опубликованные версии. Даже атаки на институт премий и на «столпов» текущей советской литературы, хоть и в несколько смягченном виде, оставались в духе времени и в 1954, и в 1956 году. Но одна тема, вопреки заявлению самого Шолохова о расхождениях только в частностях, была устранена при публикации совершенно. Речь идет о пассаже, касающемся Переделкина – отделившейся, по мнению некоторых, от жизни страны «писательской колонии», на которую на пятый день съезда с критикой обрушился Овечкин. На шестой день с защитой Переделкина от обвинений популярного очеркиста выступил Б. Н. Агапов, а на седьмой Шолохов встал на сторону Овечкина. Собственно, уже этот сюжет позволяет достаточно точно датировать время работы Шолохова над текстом речи, хотя с точки зрения общей коллизии важен, конечно, сам факт, что именно писательский городок превратился в табу при публикации. Мнение Овечкина не скрывали от широкой публики. Более того, он имел возможность и ответить Агапову лично. Но получается, что он лишился довольно весомого союзника в борьбе за демократизацию образа жизни советских писателей. Остается лишь воспроизвести вычеркнутый перед публикацией фрагмент:

По вопросу о том, где селиться писателю, чтобы быть ближе к жизни, я целиком согласен с т. Овечкиным, и останавливаться на этом не буду.

[Меня не устрашило вчерашнее выступление т. Агапова, не столь запальчивое по форме, сколь неумное по существу, и, откровенно говоря, мне непонятно волнение т. Агапова. Будь Овечкин управделами Совмина и выступи он с таким пожеланием, тогда другое дело, тогда пусть бы себе Агапов волновался на здоровье, а так не вижу причин к волнению, которое лишает человека элементарного здравомыслия. [Но и зато для меня совершенно ясным представляется другое: из писательских домашних работниц, которые естественно разделяют вместе с хозяевами их литературные симпатии и антипатии, и участвуют в окололитературных дрязгах, все равно литературоведов не выйдет. Тогда почему же надо большинству писателей жить вместе? А встречаться им можно и живя порознь, поближе к людям иных профессий, любая из которых не менее интересна, чем наша.] Нет, без шуток, незачем писателям [кучковаться.] [Нет в этом никакой ни нужды, ни насущной необходимости.] жить обособленными колониями, отгораживаясь от народа][273] (ПМПЗ, 183).

Как мы видим, во все той же уже известной нам манере Шолохов сначала касается даже таких очень «интимных» материй, как роль домработниц в жизни советских литераторов, но только для того, чтобы очень быстро отказаться от обсуждения этого явно буржуазного элемента жизни среди проповедников соцреализма. Само табу указывает на ту ценность, которой больше всего дорожили успешные советские писатели и которая была приобретена ими еще при Сталине.

Табу II. Самокритика и «самоапология»

Если все сказанное выше позволяет задуматься над вопросом, почему Шолохов был настолько нетерпим в своих нападках на институты и личности, то, возможно, наблюдения, представленные ниже, способны подсказать ответ на него.

Шолохов – один из ведущих литераторов СССР – не был позван в руководство Союза писателей и даже не удостоился на нем чести выступить с основным докладом[274]. Эренбург тоже с основным докладом не выступал, но он, по крайней мере, поначалу был в списке и должен был ознакомить аудиторию съезда с состоянием дел в мировой литературе. Вычеркнули его, судя по всему, после «Оттепели».

Шолохов упоминал о себе в своей речи очень осторожно, прибегая даже – вполне осознанно – к приему умаления. На последнем этапе правки речи, обсуждая проблему деградации «ведущих» писателей, он добавил в нее фрагмент о самокритике:

…термин «ведущий» в применении к человеку, который действительно кого-то ведет, сам по себе хороший термин, но в жизни бывает и так: был[-был] писатель ведущим, глядь – а он уже не ведущий, а стоящий. Да и стоит-то как! Не минуту, не час, а этак лет десять, а то и больше. Скажем, вроде вашего покорного слуги и на него похожих. Вы понимаете, товарищи, такие вещи не всегда приятно говорить про самого себя, но приходится: самокритика (ПМПЗ, 180).

Тем не менее он ясно позиционировал себя в одном ряду с ведущими писателями. Он, например, иллюстрировал один из своих тезисов (сейчас не важно какой), приводя следующий ряд имен:

Редакции (sic!) «Литературной газеты» нам нужен руководитель, стоящий вне всяких групп и группочек, человек, для которого должна существовать только одна дама сердца – большая советская литература в целом, а не отдельные ее служители, будь то Симонов или Фадеев, Эренбург или Шолохов (НМС, 64).

Заметим, здесь Шолохов, включая себя самого, называет именно держателей и с большей или меньшей вероятностью претендентов на «престол» – на главенство среди литераторов.

Теперь нам имеет смысл еще раз вернуться к теме ведущих писателей, чтобы обратить внимание на то, чего не было в известной нам машинописи первой закладки и что не было опубликовано, но было произнесено. Если «ведущий» писатель перестает соответствовать своей роли, то:

В партии у нас бывает так – и это всем известно, – работает заслуженный человек секретарем обкома – ведущая фигура, но работает он год – туда-сюда, второй год – еще хуже, и тогда ему вежливо говорят: «Ступай-ка ты, дорогой товарищ, подучись, а секретарем, может быть, и нам также можно быть» (НМС, 67; ПМС, 163).

Выделенная нами фраза, отражающая претензию на секретарство, при условии, что Шолохов приравнивает писательскую к партийной организации, как и приведенный выше ряд имен, по крайней мере в какой-то степени (осмелимся сделать такой вывод) отражает его собственные притязания на так и не полученное признание в качестве литературного «администратора» – хотя бы на какую-то его долю[275]. Возможно, это и есть то основное, что не сказал Шолохов на съезде: при всей остроте своей речи он не выразил обиду за то, что при разделе мест его вообще никуда не позвали – ни в администраторы, ни даже в главные ораторы. Вместо этого он просто обошелся тотальной критикой всего и вся.

Раздел II

Ил. 15. Министр культуры СССР Г. Александров беседует с индийским писателем А. Аббасом (Огонек. 1954. № 52 (декабрь). Фото Я. Рюмкина и Е. Тиханова).

В этом разделе представлены опубликованные и неопубликованные варианты речей некоторых наиболее «крамольных» участников съезда – М. А. Шолохова, И. Г. Эренбурга, О. Ф. Берггольц, а также исключенная из стенографического отчета 1956 года речь министра культуры СССР академика АН СССР Г. Ф. Александрова.

Публикацию вариантов выступления Шолохова предваряет текстологическое обоснование, в котором реконструируется процесс трансмиссии текста, то есть описываются все известные источники и устанавливаются взаимоотношения между ними. Помимо своей непосредственной цели – послужить эмпирическим базисом для реконструкции «ментального процесса», описываемого в предшествующей главе, – этот чисто технический комментарий позволяет точнее представить, насколько сложной была подготовка буквально каждого участника съезда к речи и насколько непросто складывалась судьба текстов выступлений после их произнесения. «Коллективный разум» упорно старался привести каждый идиолект к приемлемому общему языку и, в конечном счете, разногласия – к какой-то видимости всеобщего согласия.

Процесс трансмиссии текста во всех других случаях устанавливался по той же методике, что и судьба текста Шолохова, поэтому детально в связи с ними не описывается.

Речь М. А. Шолохова

Трансмиссия текста и транскрипция

Сокращения и обозначения

Принятые в этой части обозначения уже упоминавшихся источников те же, что и в предыдущей главе, однако в их список добавлен еще один, ранее за ненадобностью не учитываемый.

НМС – «неправленая стенограмма» в форме машинописи (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 28. Ед. хр. 12. Л. 58–75).

ПМС – первый вариант правленой стенограммы в форме машинописи (Ф. 631. Оп. 30. Ед. хр. 329. Л. 154–171). Датирована 24 декабря 1954 года с указанием размножить в 15 экземплярах.

ПМПЗ – второй вариант так называемой правленой стенограммы в форме машинописи первой закладки (Ф. 631. Оп. 30. Ед. хр. 329. Л. 172–185).

ПМСБП – не учитываемый выше третий вариант так называемой правленой стенограммы в форме машинописи (расшифровка: машинопись правленой стенограммы без правки; Ф. 631. Оп. 28. Ед. хр. 29. Л. 95–110).

ЛГ – речь Шолохова, опубликованная в «Литературной газете» в 1954 году по следам съезда (26 декабря. № 159. С. 2.).

СО – речь Шолохова, опубликованная в стенографическом отчете в 1956 году (Второй Всесоюзный съезд советских писателей… С. 374–378).

Общая характеристика источников и проблема трансмиссии текста

В этой части в цитатах вычеркнутый текст заключается в квадратные скобки [] и выделяется курсивом. Вставки выделяются жирным шрифтом. Таким образом, окончательный текст варианта, в отличие от изначального и промежуточных, всегда прямой.

Хронологические отношения между архивными источниками речи М. А. Шолохова проблематичны. Характеристики «правленая» и «неправленая» были даны составителями фонда, но при всем уважении к предшественникам этой информации нельзя доверять без дополнительных подтверждений (вполне можно допустить, что «неправленая» стенограмма была исправлена и потом перепечатана начисто). Кроме того, с первого взгляда непонятно, какой вариант из правленых стенограмм более ранний. Датировки на источниках, за исключением ПМС, отсутствуют, хотя и датировкам тоже полностью доверять смысла нет: их могли поставить приблизительно и задним числом. В результате мы имеем четыре неопубликованных варианта речи Шолохова, хронологические отношения между которыми еще только предстоит определить. Это наша первая задача. Вторая задача сводится к следующему вопросу: какими источниками пользовались редакторы при публикации речи сначала в 1954 году, а затем в 1956-м? Иными словами, перед нами классический случай, когда необходимо построить стемму, отражающую отношения всех шести источников между собой с возможными предположениями о других неизвестных вариантах.

Основным приемом построения стеммы является анализ разночтений. Сам по себе он далеко не всегда достаточен, но когда мы располагаем рядом других важных палеографических сведений об источниках, выводы становятся более основательными. Предлагаемое ниже «дерево» вариантов построено в результате текстуального сравнения разночтений с учетом палеографических и графологических данных.

Проверить результаты проведенного текстологического расследования может каждый, повторив его, то есть составив таблицу разночтений между всеми шестью вариантами и осмотрев сами документы. Притом что объем текста очень невелик и составляет чуть больше четырнадцати машинописных страниц в два интервала, разночтений между вариантами при сравнении каждого с каждым насчитывается около полутораста или более. Мы остановимся лишь на некоторых, попутно касаясь особенностей носителя, чтобы только показать логику, позволяющую выстроить стемму именно так, а не иначе.

В поисках наиболее раннего источника прежде всего имеет смысл обратить внимание на второй вариант так называемой правленой стенограммы (ПМПЗ), который, в отличие от остальных, представляет собой первую закладку машинописи. Этот вариант содержит значительную чернильную правку, судя по почерку, в основном, но не целиком принадлежащую Шолохову, и минимальную карандашную правку – постороннюю, редакторскую. Почерки, которыми наносилась чернильная правка, часто хорошо различимы. Один из них почти прямой – видимо, шолоховский. Другой имеет ярко выраженный наклон вправо.

К сожалению, не во всех случаях без привлечения специального оборудования удается определить, кому принадлежит правка. Установить ее принадлежность особенно сложно, когда исправляются отдельные знаки или производятся только зачеркивания. И все же, учитывая все сказанное, можно предположить, что вариант ПМПЗ либо был сделан самим Шолоховым, либо же, что более вероятно, был напечатан лично для него по недоступной нам рукописи (далее НЧВ – необнаруженный черновой вариант), и его Шолохов редактировал перед выступлением.

Позже Шолохов, как и многие другие участники съезда, просто передал вариант ПМПЗ редакторам стенограммы для уточнений. В своей речи Шолохов активно реагировал на события, разворачивающиеся на глазах у всех во время съезда. Это заставляет сделать вывод о том, что в известном нам виде она создавалась буквально накануне выступления писателя, а именно, судя по его реакциям, во второй половине шестого и в первой половине седьмого дня съезда, то есть 20–21 декабря 1954 года.

Тот факт, что ПМПЗ предшествовал еще по меньшей мере один вариант, с которого была сделана машинописная копия, вполне доказуем благодаря наличию в ПМПЗ типичных ошибок перепечатки. Вот иллюстрация. Внизу листа 175 находим чернильную правку, сделанную редакторской рукой, то есть почерком с наклоном вправо:

Одни из них прикрывали глаза платочками и молча, втихую, обливались стыдливым румянцем; другие, не заботясь о невинности, но определенно желая приобрести некий «капитал», сюсюкали и расточали знаменитостям незаслуженные, безудержно щедрые комплименты (ПМПЗ, 175).

А в верхней части листа, через абзац от предыдущей, такую:

Мне могут возразить на это, что, мол, такие статьи были в природе, но по не зависящим от критиков причинам [, не заботясь о невинности, но определенно желая приобрести капитал, – ] не были напечатаны (ПМПЗ, 176).

Очевидно, что при перепечатке машинистка, не вдумываясь в смысл, в одном случае пропустила, а в другом случае вставила в неподходящее место одну и ту же фразу.

Предположение о первичности варианта ПМПЗ по сравнению с другими имеющимися подтверждается анализом правки в нем и сравнением результатов с текстами остальных источников. Например, в ПМПЗ имеется правка рукой Шолохова:

…наш Всесоюзный съезд, подобно огромной реке, вобравшей в себя множество больших и малых притоков, протекает прямо-таки величаво, но, на мой взгляд, в [нехорошем] недобром спокойствии (ПМПЗ; 172).

Или:

…за редким исключением [М. Алигер] пребывает на съезде в безмолвии…

Или:

…спокойствия [нарушенного] омраченного всего лишь двумя – тремя выступлениями…

В этих и во многих других подобных случаях в остальных источниках, включая опубликованные, обнаруживаются именно измененные варианты фраз, то есть такие, как их услышали и зафиксировали стенографистки.

Наконец, то, что вариант ПМПЗ появился до выступления, подтверждает и такое простое свидетельство, как отсутствие в нем слова «аплодисменты» и прочих ремарок стенографисток.

Первый вариант правленой стенограммы в форме машинописи (ПМС), если не учитывать правку, содержательно, но не по топографии текста (это не одна закладка) почти идентичен неправленой стенограмме (НМС). ПМС наряду с вмешательствами редакторов тоже содержит правку Шолохова, которая в основном сводится к тому, чтобы восстановить текст в соответствии с машинописью первой закладки (ПМПЗ). Таким образом, можно заключить, что Шолохов читал свою речь с трибуны по машинописи первой закладки (ПМПЗ), предварительно поправив ее. Возможно, был еще один вариант, отражающий эти самые последние поправки, но так или иначе Шолохов точно несколько варьировал текст по сравнению с ПМПЗ, что нашло отражение в сделанных с необнаруженной стенограммы машинописях НМС и ПМС.

В изначальном, еще не исправленном варианте ПМС, как и в НМС, сохранились разночтения с ПМПЗ, которые характерны именно для устного, упрощенного, адаптируемого по ходу произнесения заранее написанного текста: при выступлении Шолохов упрощал некоторые фразы. Например, если в ПМПЗ мы читаем:

Не беру на себя смелости предлагать вниманию съезда что-либо определенное по этому поводу (ПМПЗ, 184),

то в еще не исправленном варианте ПМС, как и в НМС, находим разговорное и усеченное:

Не берусь съезду предлагать что-нибудь определенное по этому поводу (ПМС, 165; НМС, 69).

Вот еще случай, когда фраза была сокращена:

Так неразборчивостью в оценках мы ухитряемся убивать сразу двух зайцев: и писателя портим и читателя (ПМПЗ, 184).

Это изначально против зафиксированного в стенограмме:

Так в оценках мы и писателей и читателей портим (ПМС, 165; НМС, 69).

Конечно, подобного рода несоответствия можно отнести и на счет стенографистки или машинистки, но в любом случае существенно, что, во-первых, по смыслу расхождения были незначительными (Шолохов старался не отвлекаться от заранее написанного текста), и что, во-вторых, Шолохов (судя по почерку, большей частью сам), перечитывая вариант стенограммы ПМС, тщательно приводил ее в соответствие с текстом, подготовленным до выступления – с ПМПЗ.

Имеется пара случаев, когда редактор, а не Шолохов, переносил фразы, зафиксированные в стенограмме, в машинопись, по которой Шолохов читал речь с трибуны. Например, в ПМС и НМС читаем:

К примеру, бывает и так: написал писатель посредственную книгу (ПМС, 164; НМС, 68).

Фраза «К примеру, бывает и так» изначально отсутствовала в ПМПЗ и была перенесена в нее позже – судя по почерку, редактором:

[Н] К примеру, бывает и так: написал писатель посредственную книгу (ПМПЗ, 184).

То есть либо во время выступления, либо буквально перед ним писатель почувствовал необходимость еще немного изменить текст.

Вариант ПМСБП (машинопись правленой стенограммы без правки) в основном просто повторяет окончательную правку, содержащуюся в ПМС.

На рисунке 1 в виде стеммы представлены хронологические отношения между рассматриваемыми источниками, а также пунктирными стрелками – «маршрут» переноса вариантов из одного источника в другой. В данном случае <НЧВ> – необнаруженный черновой вариант, самый ранний. <ОВ> – окончательный вариант, оформившийся накануне или во время произнесения. <НС> – необнаруженная стенограмма.

Публикации речи Шолохова в «Литературной газете» в 1954 году, то есть почти синхронно со съездом, и в «Стенографическом отчете…» в 1956 году отличаются как друг от друга, так и от архивных источников. Судя по разночтениям, они готовились на основе правленого варианта стенограммы ПМС с внесением дополнительной, больше частью незначительной, правки. Была ли она только редакторской и была ли она авторизована писателем, сказать трудно. Однако по поводу публикации 1954 года Шолохов позже заметил: «В опубликованной стенограмме – все, как было, за исключением изъятых мелочей»[276].

В предпубликационной правке четко прослеживаются две тенденции. Первая – еще большее «олитературивание» текста, при котором просторечные лексика и конструкции заменяются на более конвенциональные (например, «неужто», сохраняющееся во всех трех неопубликованных источниках, заменено на «неужели», имеющееся только в опубликованных (ПМПЗ, 172; НМС, 58; ПМС, 155; СО, 374)). Вторая – «содержательная», имевшая целью сгладить резкость суждений автора.

Сличение разночтений показывает, что вариант 1956 года (СО) готовился как на основе ПМС, так и с учетом опубликованного в 1954 году текста (ЛГ). При этом нельзя исключать, что между источниками существовали еще какие-то не обнаруженные пока варианты. Скорее всего, такие звенья были.

То, что текст 1956 года (СО) готовился на основе опубликованного в «Литературной газете» (ЛГ), доказывается наличием следующего типа разночтений. Во всех архивных источниках имеется фраза:

Но, по-моему, основным нашим недостатком, или даже, если хотите, бедствием… (НМС, 59; ПМС, 155; ПМПЗ, 174)

При публикации в «Литературной газете» она была сокращена:

Но при всем этом остается нашим бедствием… (ЛГ)

В варианте же 1956 года она повторена в том же самом сокращенном виде (СО, 374).

В том, что при публикации 1956 года СО использовалась еще и правленая машинопись стенограммы ПМС, убеждает наличие некоторых совпадений между ними при различии со всеми остальными источниками. Например, в вариантах НМС, ПМС и ЛГ есть фраза:

А редкие, подлинно талантливые произведения… (НМС, 60; ПМС, 156)

Она же имеется и в ПМПЗ, но только в ПМПЗ она переправлена карандашом на другую:

А (редкие) такие, подлинно талантливые произведения… (ПМПЗ, 174).

Слово «редкие» не зачеркнуто редактором, а именно взято в скобки как рекомендательная правка, и эта рекомендательная правка попала в текст 1956 года (СО). Интенция редактора понятна – сгладить мысль Шолохова о том, что в России не так уж много талантливых писателей. Но сейчас нам важно лишь то, что эта особенность помогает установить порядок работы над окончательным вариантом речи целой группой литературных работников, включая автора, и то, что в 1956 году редакторы стенографического отчета возвращались к правленой машинописи стенограммы (ПМС) 1954 года.

В результате мы можем представить себе отношения между всеми известными источниками так, как это показано на рисунке 2.

Имеет смысл остановиться на вопросе о явных ошибках стенографисток и машинисток, которые не были исправлены в публикациях. Они имеются, и это тоже нужно учитывать. Вот только два примера.

В опубликованный текст речи Шолохова не попали некоторые сделанные им исправления опечаток и результатов ошибочного толкования стенографисток, безусловно, соответствующие изначальной и окончательной «авторской воле». В него не вошла, например, следующая правка, касающаяся пользы публичных отзывов критиков для писателей:

…тем больше будет в печати смелых, принципиальных и до зарезу нужных литератур[ных]е статей (ПМС, 159).

Остался ошибочный вариант:

…тем больше будет в печати смелых, принципиальных и до зарезу нужных литературных статей (ЛГ; СО, 375).

Конечно, это мелочь, но такая, которая превращает содержательное высказывание писателя в бессмыслицу. И это еще не худший вариант. В других случаях смысл менялся на противоположный. Шолохов, помимо прочего, критиковал в своей речи группу литераторов, наиболее востребованных у критиков и издателей, но сформировавшуюся, с его точки зрения, отнюдь не по критерию мастерства и таланта. Он говорил о необходимости «освободить обойму от залежавшихся там патронов, а на смену им вставить новые патроны, посвежее» (СО, 376). При этом в качестве, если так можно выразиться, «контролера», решающего, кому быть в «обойме», а кому храниться в ящиках «россыпью», он видел не «профессиональную» критику, а обычного читателя:

А за сохранностью их (т. е. «патронов», писателей. – В. В.) у нас присмотреть есть кому. Читатель у нас не скопидом, а подлинный – добрый и расчетливый – хозяин (ЛГ; СО, C. 376; курсив мой. – В. В.).

Согласно синтаксической структуре, это переполненное метафорами высказывание должно содержать противопоставление, тогда как на самом деле оно тавтологично: «скопидом» во втором предложении почти синонимичен «расчетливому хозяину». Между тем сам Шолохов небрежности не допустил, в чем убеждает один из этапов авторской правки. Согласно ей, «скопидом» – неверно зафиксированный, необычный для городского слуха стенографистки или глаза машинистки «пустодом». В 1954 году это оплошность была исправлена писателем, хотя в публикациях, как мы уже знаем, она не устранена:

А за сохранностью их у нас присмотреть есть кому. Читатель у нас не [скопидом] пустодом, а подлинный [–] добрый и расчетливый хозяин (ПМС, 163).

Различие между тем, что было напечатано, и тем, что подразумевалось, лишь на первый взгляд невинно стилистическое. «Скопидом» отсылает к зажиточному крестьянину, владеющему некоторым имуществом, которое он бережет. «Пустодом», напротив, – тот, кто ничего не имеет в силу неумения вести хозяйство. Так что если вначале «добрый», расчетливый крестьянин противопоставлялся негативно оцениваемому бедняку, то в конечном счете, в опубликованной «стенограмме», антагонистом, по сути, оказался «кулак». Иными словами, изначально и как будто бы походя Шолохов легитимировал зажиточного крестьянина, что, конечно, не звучало в унисон с общепринятыми правилами публичного дискурса. Такого рода мелких искажений в отчете немало, и, к сожалению, далеко не во всех случаях соответствующие слои правки удается опознать и снять.

Транскрипция речи М. А. Шолохова с вариантами

В основу предлагаемой транскрипции положен самый ранний из известных вариантов речи – ПМПЗ. Он содержит правку, выполненную как самим Шолоховым, так и другими лицами. Шолохов правил текст до выступления. Остальные изменения были внесены (по крайней мере в подавляющем большинстве) редакторами позже, перед публикацией либо в 1954 году и, возможно, перед публикацией 1956 года. Более поздние варианты приводятся в сносках.

Условные обозначения в основном тексте транскрипции

Основной неправленый текст передается прямым шрифтом. Авторские вставки – они всегда чернильные – передаются полужирным текстом. Например:

за редким исключением

Вставки во вставки обозначаются полужирным шрифтом с подчеркиванием. Например:

Фадеева, Федина, Ауэзова, Павленко, Гладкова, Леонова

Корректурный знак абзаца передается буквой Z.

Зачеркивания выделяются курсивом и обрамляются с двух сторон квадратными скобками. Таким образом, окончательный текст варианта всегда передается прямым шрифтом. Например:

спокойствия, [нарушенного] омраченного

Редакторская правка передается теми же средствами, но текстом с пунктирным подчеркиванием. Редакторская правка выполнялась в основном чернилами. Например:

[недобром] нехорошем спокойствии

Немногочисленная карандашная правка дополнительно помечается звездочкой после каждого слова или отдельного знака – *. Например:

(*и об отдельных недостатках)*. Спору* нет*

Сомнительные случаи, когда трудно определить, принадлежала ли правка автору, дополнительно помечаются надстрочным знаком вопроса – ? Например:

Бесстрастны[е]?

Конъектуры и краткие примечания публикатора приводятся в ломаных скобках – < >.

Границы разночтений с другими вариантами, если они содержат два или больше слов, обрамляются фигурными скобками – {}. Например:

наши {дорогие и агрессивные} соратницы

Сами разночтения приводятся в сносках. При отсутствии сноски, текст отсутствует в ЛГ СО.

При передаче основного варианта в основном используется современная орфография. Исключение составляют лишь те случаи, которые передают особенности авторской речи, ориентированной на устность.

Пунктуация в основном следует оригиналу, однако в некоторых случаях для удобства понимания может быть изменена: устраняются наиболее очевидные опечатки и описки.

Условные обозначения в сносках, содержащих разночтения

В примечаниях даются как текстологические комментарии, так и замеченные разночтения основного варианта с другими вариантами.

Перед разночтением указываются аббревиатуры, обозначающие один или несколько вариантов, в котором это разночтение обнаружено. Например:

1 ЛГ СО неужели

Поскольку вариант ПМС (правленая машинопись стенограммы) тоже содержит правку, в нем при передаче разночтений тоже используется транскрипция. Правка в ПМС в основном выполнена чернилами. Например:

2 НМС редкие ПМЗ [Родине] Редкие ЛГ такие СО такие

Для обозначения отсутствия фрагмента текста в вариантах используются две фигурные скобки – {}. Например:

3 ПМС ЛГ СО {}

Орфография и пунктуация в разночтениях учитываются лишь в тех случаях, когда это влияет на понимание речи, ориентированной на устность. Например, в случаях употребления восклицательных знаков или многоточий, обозначающих намеренные паузы оратора.

Комментарии, касающиеся аплодисментов, в большинстве случаев игнорируются, так как слишком часты и не носят существенного информационного характера.

<Л. 172>

Старая народная поговорка, {давным давно}[277] родившаяся там, где бурлят стремительные горные потоки, гласит: «Только мелкие реки шумливы». Отшумели собрания областных и краевых писательских организаций, собрания, наполненные острой полемикой, задорными речами{…}[278] Республиканские съезды прошли на более сдержанном уровне. А вот наш Всесоюзный съезд, подобно[279] огромной реке, вобравшей в себя множество больших и малых притоков, протекает прямо-таки в величавом, но на мой взгляд [недобром] нехорошем[280] спокойствии.

Бесстрастны[е]? лица докладчиков, академически строги доклады, тщательно отполированы выступления большинства ораторов[281] и даже наиболее запальчивая в отношении полемики часть писателей (я говорю о женщинах-писательницах и поэтессах) за редким исключением [М. Алигер] пребывает на съезде в безмолвии. То ли наши {дорогие и агрессивные}[282] соратницы по перу уже выговорились на собраниях, {(*на совещании в ЦК)*}[283], и теперь находятся в этаком творческом изнеможении, то ли копят новые силы для нового взрыва страстей[284] к концу съезда? Разве их поймешь, этих женщин, хоть они и писательницы по профессии? Никак не поймешь! По крайней мере, я не понимаю.

Идет уже седьмой день съезда, но обстановка остается прежней. Некоторое оживление наметилось только после выступления В. Овечкина. Неужто[285] все вопросы, которые волновали нас в течение двадцати лет, уже решены и нам остается только подбить итоги достижениям и наделанным за это время ошибкам с тем, чтобы, учтя эти ошибки и единогласно приняв новый устав, со спокойной душой взяться за перо? Едва ли это так.

Мне не хотелось бы нарушать царящего на съезде классического спокойствия, [нарушенного] омраченного всего лишь двумя – тремя выступлениями, но все же разрешите сказать то, что я думаю о нашей литературе и

<Л. 174>

– 2-

хоть коротко поговорить о том, что не может не волновать {всех нас}[286].

Здесь много говорили и о наших общих достижениях {(*и об отдельных недостатках)*. Спору* нет* Но, по-моему, основным нашим недостатком, или даже, если хотите, бедствием, является}[287] тот серый поток бесцветной, посредственной литературы, который последние[288] годы хлещет со страниц журналов и наводняет книжный рынок.

Пора преградить дорогу этому мутному потоку, общими усилиями создав против него надежную плотину, иначе нам грозит потеря того уважения наших читателей, которое немалыми трудами серьезных литераторов завоевывалось на протяжении многих лет.

<Л. 173>

к стр. 2.

Это, конечно, ни в коем случае не относится к тем молодым силам, которые вливаются в литературу и растут от книги к книге, а к тем, уже известным, кто, потеряв уважение к своему труду и к читателю, {увяда[е]ют}[289] на корню и, в конце концов, превращаются[290] из мастеров в ремесленников[291].

<Л. 174, продолжение>

В самом деле, что же произошло за последние годы, если понимать под ними время, истекшее со дня окончания войны? Естественно, что в дни войны большинству писателей нечего было и думать о создании крупных произведений, выношенных в тяжелых и долгих раздумьях, отточенных по языку, безупречных по стилю. Тогда слово художника было на вооружении армии и народа, и писателям некогда было придавать своим произведениям совершенную форму. Была у них одна задача: лишь бы слово их разило врага, лишь бы оно держало под локоть нашего бойца, зажигало и не давало угаснуть в сердцах советских людей жгучей ненависти к врагам и любви к родине. С этой задачей писатели, как известно, справились неплохо. Но когда наступила послевоенная пора, многие и многие писатели, взяв разбег военных лет, продолжали как бы по инерции писать наспех, неряшливо, небрежно, и это обстоятельство не замедлило резко сказаться на художественном уровне значительного количества произведений. {Но то}[292], что читатель прощал нам во время войны, он не мог уже простить в последующие за войной годы. А {(*редкие,)* такие*}[293] подлинно талантливые произведения, появившиеся в

<Л. 175>

– 3-

послевоенный период, книги[294] Фадеева, Федина, Ауэзова, Павленко, Гладкова, Леонова, Паустовского, Упита, Твардовского, Якуба Колоса(sic!), Гончара[295], {Казакевича и др.}[296] еще резче подчеркивали художественное убожество и недолговечность произведений-подёнок, произведений<,> которые смело можно назвать литературными выкидышами.

Но, разумеется, не только эта причина, т. е. нажитая в войну стремительность письма, была главной в общем снижении художественной[297] ценности наших произведений.

Одной из главных причин, как мне кажется, явилось поразительное и ничем {не оправдываемое}[298] падение требовательности к себе, установившееся среди писателей, и падение «?оценочных критериев»?, прочно обосновавшееся среди критиков. Писатели с диковинным безразличием, с отсутствующими лицами проходили мимо не только посредственных, но и явно бездарных произведений своих товарищей. Они не поднимали негодующего голоса против проникновения в печать макулатуры, прививающей дурные вкусы невзыскательной части наших читателей, портящей нашу молодежь и отталкивающей от литературы читателей квалифицированных {[и,],?}[299] по хорошему требовательных, непримиримых в оценках.

Ну, а что касается иных критиков, то тут дело обстояло еще хуже: если бесталанное и никудышное произведение печатал именитый, к тому же еще увенчанный лаврами [сталинских] литературных премий, автор – многочисленные критики, видя такое непотребство, не только делали {отсутствующее лицо}[300], но чаще всего отворачивались в великом смущении. На глазах читательской общественности происходило[301] удивительное, прямо-таки потрясающее перерождение: [«Наши] эти «неистовые Виссарионы» вдруг мгновенно превращались в красных девиц. Одни из них [прикрывали глаза платочками и], молча, втихую, обливались стыдливым румянцем; другие{, не заботясь о невинности, но определенно желая приобрести некий «капитал»,}[302] сюсюкали и расточали знаменитостям[303] незаслуженные, безудержно щедры[х]е? комплименты.

<Л. 176>

– 4-

В самом деле, была ли напечатана в нашей прессе[304] хоть одна критическая статья, в полную меру, без всяких скидок, оговорок и оглядок, воздающая[305] какому-либо литературному метру за его неудачное произведение? Не было такой статьи. А жаль{!}[306] У нас не может и не должно быть литературных сеттльментов (sic!) и лиц, пользующихся правом неприкосновенности.

Мне могут возразить на это, что, мол, {такие статьи были в природе}[307], но по не зависящим от критиков[308] причинам [, не заботясь о невинности, но определенно желая приобрести капитал, – ][309] {не? были напечатаны}[310] [в прессе]. В годы гражданской войны [красные партизаны] рабочие и крестьяне говорили: «Советская власть в наших руках». С полным правом мы можем сейчас сказать: «Советская литература в наших руках{! И}[311] чем меньше будет в редакциях газет и журналов [трусливых] {робких Рюриковых}[312], тем больше будет в печати смелых, принципиальных и до зарезу нужных литературе[313] статей».

«Литературная газета» формирует общественное читательское мнение. {«Лит. газета»}[314] – это ключевые позиции к нашей литературе, к беспристрастному познанию ее. Но, о каком же беспристрастии может идти речь, если во главе этой газеты стоит человек, [целиком] немало обязанный Симонову[315] своим продвижением на литературно-критическом поприще[316], {человек, который смотрит на своего принципала, как на яркое солнышко[317], сделав ладошкой {вот так[, что называется без лести преданный ему и готовый услужить ему по первому зову[.]?]…}[318] }[319]

{Когда мы, думая о будущем, говорим о типе политического руководителя нашего Союза, то большинство из нас с благодарностью и грустью вспоминает тов. Поликарпова. С благодарностью потому, что он много сделал для здорового развития литературы и[320] прежде всего уже одним тем, что стоял вне всяких групп; а с грустью потому, что при нашем

<Л. 177>

– 5-

молчаливом попустительстве его все же сумели «скушать» те из литературных молодчиков и молодиц, которые<,> к нашему несчастью<,> удачно сочетают[321] в себе две профессии – {писателей и интриганов}[322]. Отдыхая от трудов первой профессии, они с немыслимым увлечением, отдаются другой и, к сожалению, нередко в этой последней преуспевают гораздо больше, нежели в первой{…}[323]}[324]

{В редакции «Лит. газеты»}[325] нам нужен руководитель [типа Поликарпова], стоящий вне всяких {групп и группочек}[326], человек, для которого должна существовать только одна дама сердца – большая советская литература в целом, а не отдельные ее служители, будь то Симонов или Фадеев, Эренбург или Шолохов.

{Редактором[327] нашей газеты должен быть {– человек храбрый и мужественный и<,> безусловно<,> и абсолютно честный}[328] в делах литературы. О таком редакторе мало[329] мечтать,[330] [а] нам надо требовать его. На это мы имеем законное и неотъемлемое право.}[331]

Возвращаясь к некоторым критикам, можно сказать, что обратное перерождение с ними происходило, когда в печати появлялось[332] слабое произведение писателя-середняка, или малоизвестного писателя, или же молодого автора. Вот тут уже критики, извините за грубую метафору, снова надевали мужские штаны и лирическ[о]ие[333] сопрано их сразу переходил[о]и[334] в начальственны[й]е баритоны и басы. Тут уж – «раззудись, плечь[335], размахнись рука!» Тут тебя и Рюриков охотно напечатает[336], не боясь окрика с улицы Воровского, тут и блеснуть можно вовсю и снисходительным остроумием и желчным сарказмом.

Вместо елея и патоки, которыми недавно миропомазывали знаменитых, той же ложкой и в той же пропорции критики черпали из другой посудины другую жидкость, зачастую отнюдь не благовонную, и все это щедрой рукой выливали на головы литературных горемык, не удостоившихся лауреатства, а стало быть и знаменитости. {Иной бедняк не

<Л. 178>

– 6-

успеет еще, что называется, глаза[337] продрать от первой подачи, а ему уже, зайдя с тыла, очередной критик навешивает {вторую [и не менее пахучую] (*порцию)*}.[338]}[339]

[Где уж там писать новое, впору только вытираться… А чтобы вытереть с лица этот (sic!) дурно пахнущую смесь из ханжества и пристрастия, требуется очень немалое время, да и руки заняты.]

Кстати, тут не раз говорили о «литературной обойме», {т. е.}[340] о пятерке или десятке ведущих писателей. А не пора ли, товарищи, нам р[еши]ачительно, как бывалым солдатам, пересмотреть свой боезапас[341]? Кому неизвестно, что от длительного пребывания в обойме, особенно в дождь или в слякотную погоду, именуемую оттепелью[342], патроны в обойме окисляются и ржавеют? Так вот, не пора ли нам освободить обойму от залежавшихся там патронов, а на смену им вставить новые патроны, посвежее? Слов нет, не стоит выбрасывать старые патроны [на свалку], они еще пригодятся. Но необходимо по-хозяйски протереть их щелочью, а если надо, то и песчанкой.

Ничего, от этого шкурка с них не слезет! [Будьте спокойны.] Надо приберечь их, эти старые патроны, не всякий же из них даст осечку при выстреле. Это тоже надо понимать.

Но плох[о] тот боец, который на вооружении имеет всего лишь одну обойму. Сражения с таким скудным запасом не выиграешь. Как и все вы, я за то, чтобы побольше было у нас патронов в обоймах, и в цинках и[343] россыпью под руко[й]ю[344] [и] на всякий случай. А за сохранностью их у нас присмотреть есть кому: читатель у нас не пустодом[345], а подлинный добрый и расчетливый хозяин.

<Л. 180>

– 7-

И потом вот еще что: термин «ведущий» в применении к человеку, который действительно кого-то ведет, сам по себе хороший термин, но в жизни бывает и[346] так: был[-был] писатель ведущим, {глядь, – а он уже}[347] не ведущий, а стоящий. Да и {стоит-то как! [Не минуту, не час]}[348] Не месяц, не год, а этак лет десять, а то и больше. Скажем, вроде вашего покорного слуги и на него похожих. Вы понимаете, товарищи, такие вещи не всегда приятно говорить про самого себя, но приходится: самокритика. Упрется[349] как баран в новые ворота и стоит. Какой же он {к чёрту ведущий, если}[350] он самый настоящий на месте стоящий?

В партии у нас бывает так – и это всем известно – работает заслуженный человек {, допустим, секретарем}[351] обкома. Ведущая {фигура, ничего не скажешь}[352]. Но работает он год – туда-сюда, второй год – еще хуже. И тогда ему вежливо говорят: {«Вот что, дорогой товарищ, ступай-ка ты, подучись, или поработай секретарем райкома, а тогда видно будет». Может быть, стоит и нам также поступить в отношении тех бывших ведущих, к[ак]ои на поверку оказались стоящими?}[353] А ведь, как говорится, свято место пусто не бывает: литературная обойма {будет заполнена}[354]. И не сами {новые писатели}[355] войдут в нее, {не по}[356] собственному своему[357] желанию, потому что одного желания здесь маловато{. Их вставит}[358] в обойму {уверенной} хозяйской рукой народ – читатель[359], народ, который хочет {и может} сражаться {за свое будущее,} за свою культуру, за свое счастье, за коммунизм!

И еще одной причиной[360] [повлекшей к] снижени[ю]я {художественной ценности наших произведений является, по моему,}[361] та система присуждения [сталинских] литературных премий, которая {к сожалению, существует}[362] и поныне. Об этом подробно говорил здесь т. Овечкин, и мне {к его доводам против этой системы остается добавить всего лишь несколько слов}[363]. Прошу прощения, но, {ей-богу-же}[364], деление художественных произведений на 1-ую, 2-ую и 3-ю степени[365] {чем-то} напоминает мне [торговлю в мясной лавке] прейскурант: первый сорт, {второй сорт}[366], третий сорт. Ну, а то, что не вошло в {этот прейскурант}[367]? [Это что? Отходы?] Какое наименование дадим {тому огромному}[368] количеству произведений, которые не удостоены {почему-либо} премий? Что это? {Отходы? Дешевый ширпотреб}?[369]

<Л. 181>

– 8-

[«Вот вам мясцо 1-го сорта, вот похуже – 2-го, ну, а 3-ий – сами понимаете – не очень свежее, постное и, извините, чуточку с душком». Не так ли? И, если продолжать это, натуралистическое сравнение, то какое же место мы отводим, какое наименование даем тому огромному количеству произведений, которые не удостоены почему-либо [сталинских] премий? Что это – отходы [от бараньей тушки? Копыта и рога для изделий дешевого ширпотреба, требуха, печенка и легкие – пища для былого обжорного ряда?]]

Получается [дико] нелепо, обидно и горько, и никуда эта система поощрения не годится, особенно если принять во внимание то обстоятельство, что многие из {книг не премированных}[370] – {просто хорошие талантливые}[371], умные книги, и они {очень часто}[372] читаются больше[373], нежели книги, отмеченные премиями[374].

{К примеру, бывает и так.}[375] Написал писатель посредственную книгу. Он и не рассчитывал на {большой успех}[376], трезво расценивая[377] свои возможности, {как все мы, надеясь на то,}[378] что следующая книга {у него выйдет}[379] лучше. И вдруг получает{, скажем,}[380] вторую премию. Так {ведь нет, что бы по}[381] совести сказать: «Братцы, что вы делаете? Не давайте {мне премии}[382], книга моя недостойна ее!» Шалите, таких простаков {что-то не}[383] было еще… Берет писатель {неположенную ему премию}[384], а спустя немного {уже всерьез}[385] начинает думать, что не только он сам недооценил себя, но {недооценили его и те}[386], кто присуждает премии, и что книга его смело могла {бы вытянуть на первую премию, а не на вторую}[387]. Так {неразборчивостью в оценках мы ухитряемся убивать сразу двух зайцев: и писателя портим и читателя}[388].

Не {беру на себя смелости предлагать вниманию съезда}[389] что-либо[390] определенное по этому поводу, но {для меня ясно}[391] одно{: мы}[392] обязаны

<Л. 182>

– 9-

ходатайствовать перед правительством о коренном пересмотре системы присуждения премий работникам искусства и литературы, потому что так дальше продолжаться не может. При такой системе, если она сохранится, мы сами разучимся отличать золото от меди, а окончательно дезориентированный читатель будет [шарахаться от книг лауреатов, как от предметов зачумленных] настораживаться, увидев книгу очередного лауреата.

Высокая награда не может доставаться[393] легко и {не может даваться}[394] походя, иначе она перестанет быть высокой.

{Подумайте только}[395], что будет через десять-пятнадцать лет с некоторыми талантливыми представителями искусства и литературы, если утвердится существующее положение {с премированием}[396]. {Женщину, которую {все мы}[397] любим за ее яркий и светлый талант (я говорю об {Алле Константиновне}[398] Тарасовой), станут водить под руки, так как самостоятельно она ходить {уже не}[399] сможет, будучи {жестоко обремененной}[400] тяжестью медалей, которые она получила и еще получит. [По этой же причине М. Чиаурели и сейчас заметно предрасположенного к полноте – не смогут даже водить, а будут передвигать при помощи больничной коляски.]}[401] [Я не говорю уже] (sic!) о нашем уважаемом К. М. Симонове. {Понатужившись, он сможет смело выдавать на гора в год по одной пьесе, по одной поэме, по одному роману, не считая таких «мелочей», как стихи, рассказы, очерки и пр.}[402] Стало быть, три[403] медали в год ему обеспечены[!]. [Точно] {{А через пятнадцать лет?}[404] Сейчас Симонов ходит по залам съезда бравой походкой молодого хозяина литературы, а через пятнадцать лет его, как неумеренно [употребившего] вкусившего славы[405], будут {уже не}[406] водить [и не] а [, а попросту таскать на носилках] возить в коляске. Ведь это же ужасно!}[407]

Уже сейчас многие медалисты внушают тебе[408] если не восторг, то некоторый трепет, а что {же будет}[409] дальше? {Вот на днях увидел я в

<Л. 183>

– 10-

раздевалке}[410] человека в штатском, {вся грудь у него}[411] в золоте{, в медалях}[412], только синей ленты через плечо не хватает. Батюшки, думаю, неужто[413] воскрес знаменитый {борец Иван}[414] {Поддубный и почтил наш съезд своим присутствием}?[415] Пригляделся – фигура не {борцовская, хлипкая}[416]. Оказывается[417] это – известный не то кинорежиссер, не то кинооператор. {Вот тут и}[418] разберись, {что и}[419] к чему.

Нет, товарищи писатели, давайте лучше блистать[420] книгами, а не медалями! Медаль – это дело наживное, а книга – выстраданное.

{[По вопросу о том, где селиться писателю[421], чтобы быть[422] ближе к жизни, я целиком согласен с т. Овечкиным, и останавливаться на этом не буду. Меня {не устрашило вчерашнее}[423] выступление т. Агапова, не столь[ко] запальчивое по форме, сколь неумное по существу, и, откровенно говоря, мне непонятно волнение т. Агапова. Будь Овечкин управделами [Совмина] Союза[424] и выступи он с таким пожеланием, тогда другое дело, {тогда пусть бы себе Агапов волновался на здоровье}[425], а так не вижу {причин к волнению}[426], которое лишает человека элементарного здравомыслия[427]. [Но и зато для меня совершенно ясным представляется другое: из писательских домашних работниц, которые естественно разделяют вместе с хозяевами их литературные симпатии и антипатии, и участвуют в окололитературных дрязгах, все равно литературоведов не выйдет. Тогда почему же надо большинству писателей жить вместе? А встречаться [им] можно и живя порознь, поближе к людям иных профессий, любая из которых не менее интересна, чем наша.] Нет, {без шуток}[428], незачем писателям [кучковаться] [жить вместе], [Нет в этом никакой ни нужды, ни насущной необходимости.] жить {обособленными колониями}[429], отгораживаясь от народа.] }[430]

<Л. 184>

– 11-

Только большая и глубокая тревога за литературу заставляет говорить товарищам по оружию иногда неприятные вещи. Со свойственной ему скромностью и по неписаной обязанности {докладчика К. Симонов}[431] умолчал о себе. Разрешите мне восполнить этот пробел. Здесь не время и не место заниматься разбором отдельных его произведений, хочется сказать о всей совокупности его творчества. Тов.[432] Симонов отнюдь не новобранец в литературе, а достаточно пожилой и опытный боец. Написал он тоже достаточно много и во всех жанрах, которые свойственны литературе. Но когда я перечитываю его произведения, меня не покидает ощущение того, что писал он, стремясь к одному: {лишь бы, лишь бы}[433] вытянуть на четверку, а то и на тройку с плюсом. А ведь он [очень] бесспорно талантливый писатель и его нежелание (о неумении тут не может {идти речь})[434] отдать произведению всего себя, целиком, заставляет тревожно задуматься[435]. Чему могут научиться у Симонова молодые писатели? Разве только скорописи, да совершенно не обязательному для писателя умению дипломатического маневрирования[436]. Для большого писателя этих способностей, прямо скажу, маловато. Особую тревогу вызывает его последняя книга: с виду все гладко, все на месте, а дочитаешь до конца и создается такое впечатление, как будто тебя, голодного, пригласили на званый обед, а[437] угостили тюрей, и то не досыта. И досадно тебе, и голодно, и в душе проклинаешь скрягу-хозяина. Не первый год пишет Симонов. Пора уже ему оглянуться на пройденный им[438] писательский путь и подумать о том, что наступит [пора] час, когда найдется некий мудрый[439] и зрячий мальчик, который, указывая на Симонова, скажет: «А король-то голый!» {Неохота нам, Костя[440], будет смотреть на твою наготу, а поэтому, не обижаясь, прими наш дружеский совет: одевайся поскорее,

<Л. 185>

– 12-

поплотнее, да одежку выбирай такую, чтобы ей век износу не было!}[441]

По старой дружбе не могу не помянуть здесь И. Г. Эренбурга. Не подумайте, что я снова собираюсь {с ним спорить}[442] по творческим вопросам. Упаси бог! Хорошо спорить с тем, кто яростно обороняется, а он на малейшее критическое замечание обижается и заявляет, что ему после критики не хочется писать. {Что же это за спор, когда чуть [придавишь] тронешь противника, а он [и лапки кверху] уже ссылается на возраст и будит {в тебе}[443] жалость. {Нет, у нас в стенке лежа[щ]чего}[444] не бьют[, а шагают через него, чтобы достать по скуле следующего противника].}[445] Пусть лучше Эренбург пишет… Он делает большое и нужное дело, активно участвуя в нашей общей борьбе за мир. Но ведь критикуем мы его не как [нерадивого] борца за мир, а как писателя, и[446] это – наше право. Вот, в частности, он обиделся на Симонова за его статью об «Оттепели». Зря обиделся, потому что не вырвись Симонов вперед со своей статьей, другой критик [устроил бы Эренбургу за «Оттепель» настоящую жару] по-иному сказал бы об «Оттепели». Симонов, по сути<,> спас Эренбурга от [справедливо] резкой критики. И все-таки Эренбург обижается.

[Z] Объяснить это можно, пожалуй, только той «обостренной чувствительностью», которой Эренбург наделил всех писателей в своей недавней речи на съезде.

Но[,] нам особенно беспокоиться по поводу перепалки между Эренбургом и Симоновым не стоит. [Насчет подобной перепалки есть хорошая, утешительная, русская поговорка: «Ворон ворону глаз не выклюет».] Они как-нибудь помирятся…

Единственный вопрос хотелось бы мне задать т. Эренбургу. В своем выступлении он сказал: «Если я смогу еще написать новую книгу, то постараюсь, чтобы она была шагом вперед от моей последней

<Л. 179>

– 13-

книги», т. е. от «Оттепели». По сравнению с [«Падением Парижа»] «Бурей» и «Девятым валом» «Оттепель» бесспорно представляет собою[447] шаг назад. Теперь Эренбург обещает нам[448] сделать шаг вперед. Не знаю, как эти танцевальные па называются на другом языке, а на русском это {звучит так}:[449] «топтание на месте». Мало же утешительного Вы нам наобещали, уважаемый Илья Григорьевич… [Сказал бы я по вашему адресу еще несколько слов, но боюсь, что вы снова обидитесь, не захочется вам после этого писать и, таким образом, чего доброго и обещанного шага вперед не сумеете сделать, а потому умолкаю.]

О нас, советских писателях, злобствующие враги за рубежом говорят, [что] будто бы пишем мы по указке партии. Дело обстоит несколько иначе: каждый из нас пишет по указке своего сердца, а {сердца наши}[450] принадлежат партии и родному народу, которым мы служим своим искусством.

Иногда мы бываем излишне резки в отношении друг с другом, иногда – нетерпимы в творческих оценках, но вызвано это, разумеется, не нашим дурным характером, не честолюбием и не корыстью, а единственным желанием сделать нашу литературу еще более могучей помощницей партии в деле [перевоспитания масс в коммунистическом духе] коммунистического воспитания масс, еще более достойной нашего великого народа и того великого литературного прошлого нашей страны, прямыми наследниками которого мы являемся.

Ил. 16. Вариант машинописной копии речи М. А. Шолохова, правленый перед выступлением (ПМПЗ; РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Ед. хр. 329. Л. 172).

Ил. 17. Вариант машинописной копии речи М. А. Шолохова, правленый перед выступлением (ПМПЗ; РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Ед. хр. 329. Л. 173).

Всем сердцем верю в то, что к 3-му съезду многие из нас создадут новые замечательные произведения.

От всей души желаю {каждому из вас}[451], товарищи писатели, новых творческих успехов и той ясной радости, которую испытывает каждый труженик, по-настоящему[452], добротно сделавший свое дело.

Ил. 18. Вариант машинописной копии речи М. А. Шолохова, правленый перед выступлением (ПМПЗ; РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Ед. хр. 329. Л. 180).

Ил. 19. Вариант машинописной копии речи М. А. Шолохова, правленый перед выступлением (ПМПЗ; РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Ед. хр. 329. Л. 183).

Речь И. Г. Эренбурга. Транскрипция с вариантами

Сокращения и обозначения

Мы располагаем следующими вариантами речи И. Г. Эренбурга:

ТВПА – текст выступления И. Г. Эренбурга на съезде. Правленый экземпляр. На обложке единицы хранения охарактеризован как авторизованная машинопись (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Ед. хр. 311. Л. 1–13). Редакторская или архивная датировка – 17 декабря 1954, то есть день выступления.

НМС – неправленая машинопись стенограммы речи Эренбурга (РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 28. Ед. хр. 5. Л. 22–38).

ЛГ – речь Эренбурга, опубликованная в «Литературной газете»» в 1954 году по следам съезда (20 декабря. № 153. С. 3–4).

СО – речь Эренбурга, опубликованная в стенографическом отчете в 1956 году (Второй Всесоюзный съезд советских писателей… С. 142–146).

В основу предлагаемой транскрипции положен вариант ТВПА, судя по разночтениям самый ранний из известных, стилистически доработанный перед выступлением. Авторская правка нанесена светло-синими чернилами. Кроме того, в начале машинописи сохранились пометы фиолетовыми чернилами и карандашом, сделанные чужой рукой.

Замеченные разночтения даются в сносках по тем же принципам, как и в речи Шолохова, за одним исключением: карандашный текст воспроизводится прямым шрифтом с пунктирным подчеркиванием. Пометы фиолетовыми чернилами оговариваются в сносках.

Подготовлено при участии М. Н. Нечаевой и Е. А. Роженцевой.

<Л. 1>

правленная <sic!> автором[453]

Эренбург

Эренбург

17/XII Вечерн. засед.[454]

{Каждый участник Первого съезда советских писателей, подымаясь[455] на эту трибуну, чувствует естественное волнение: мы думаем о том, что сделала за двадцать лет наша литература. Можно ли забыть годы войны, когда писатели на переднем крае защищали родину? Можно ли промолчать о том, что книги помогли нашим читателям построить советское государство, эту надежду всего передового человечества? Наша литература способствовала духовному росту советского народа, и все советские писатели могут с гордостью подумать о пройденном пути.}[456]

Не раз я слышал, как горячо спорили о наших книгах читатели не только в московских вузах, но и в глухих степных селах. Далеко за пределами нашей страны я видел людей, взволнованных и преображенных советской книгой. Своим значением наша литература обязана народу, ее породившему, народу, который строит будущее на основах справедливости и гуманности.

Почему буржуазная литература Запада теперь иссякает? Может быть, там вывелись таланты или писатели обленились? Нет, там много одаренных и прилежных авторов, но общество, в котором они живут, их не вдохновляет: одни явления давно описаны замечательными писателями прошлого, другие же представляют такое душевное запустение, что автор малодушно уходит в нору, которая напоминает не башн[и]ю из слоновой кости, а темное бомбоубежище. Вряд ли можно заподозрить Пристли в крамоле, именно поэтому я позволю себе привести его суждения о молодой английской литературе: «Если в этих

<Л. 2>

2.-

романах урывками и показана жизнь общества, она кажется странной и нелепой. Это творчество, в основном показывающее не просто личную жизнь, но личную жизнь глубоко замкнутую, ограниченную спальней и трактиром… Около тридцати лет назад появился странный роман {Ромера Уилсона}[457], вызвавший повышенный интерес. Роман назывался „Смерть общества“. При чтении новых произведений молодых писателей создается впечатление, что это уже происходит». Мы можем добавить: да, распад буржуазного общества уже происходит, и здесь разгадка бесплодия тех писателей Запада, которые не порвали с духовно оскудевшим миром. В этом разгадка и того мирового значения, которое приобрела советская литература.

Если бы мы собрались на торжественное заседание, посвященное двадцатилетию со дня Первого съезда советских писателей, я мог бы, пожалуй, на этом закончить. [Но] Однако мы собрались не только для того, чтобы подводить итоги{, [а] но и для того, чтобы поговорить о дальнейших путях литературы}[458]. Стоит задуматься над тем, чего мы еще не сделали и почему, задуматься не над прошлыми книгами, а над теми, которые еще не написаны.

Мы знаем, что задачи, стоявшие перед молодой советской литературой, были исключительно трудными. Наши великие предшественники описывали общество сформировавшееся и отстоявшееся. Мы же десятилетия провели на лесах строительства – не только городов – людей. Быстро менялись быт, мысли, чувства. Вместе с народом менялись и мы. Но теперь перед нами не котлованы, а жилой дом. Новые времена требуют нового творческого подъема.

<Л. 3>

3.-

Советские писатели дали читателям много хороших книг. Почему же читатели порой сердятся, читая тот или иной роман, изображающий советскую действительность? Мне кажется, потому, что они не находят в некоторых книгах ни себя, ни своих современников. В одной статье, о которой, по – моему, слишком много писали, доказывалось, что слабость иных книг будто бы объясняется недостатком искренности их авторов. В свое время некоторые реакционные критики утверждали, [будто] что Некрасов якобы не вполне искренен. Никто, однако, не сомневался в искренности Каткова. Между тем, правду о своей эпохе сказал Некрасов, а не Катков. Мы знаем некоторых современных авторов, которые вполне искренно пишут неправду – одни потому, что они недостаточно понимают своих современников, другие потому, что в многообразии мира привыкли различать только две краски – белую и черную. Подобные авторы внешне приукрашивают[459] своих героев, а душевно их прибедняют; они не жалеют золота, изображая коммунальную квартиру; цеха в их произведениях выглядят, как лаборатории, колхозные клубы, как боярские хоромы; но этот сусальный бутафорский мир заселен примитивными существами, восковыми пай – мальчиками, не имеющими ничего общего с советскими людьми, с их сложной, глубокой внутренней жизнью.

Общество, которое развивается и крепнет, не может страшиться правдивого изображения: правда опасна только обреченным.

Правдивость в нашей литературе не расходится с партийностью, а тесно с ней связана. Мы знаем, что большое искусство всегда было тенденциозным, то есть страстным{: вне этого только протокольное перечисление событий или дневник себя-

<Л. 4>

4.-

любца на необитаемом острове}[460]. Писатель не обозреватель жизни, он ее творец. Описывая душевный мир человека, он тем самым его меняет. Однако воздействие на читателя не следует понимать упрощенно: делай то – то и не делай того – то; если будешь вести себя, как положительный герой, все будут тобой восхищаться, а если пойдешь по пути отрицательного героя, тебя неминуемо разоблачат. В Союзе писателей имеется секция детской литературы, которая дала нашим детям много хороших книг. Но порой, читая в журнале роман, где с первой страницы автор докучливо поучает читателя, думаешь – не пора ли открыть в Союзе писателей секцию литературы для взрослых?[461]

{Писатель, идущий в первых рядах народа, подмечает в тайниках сердец доброе и злое, ростки будущего и тени прошлого. Показывая правдиво душевный мир человека, он помогает людям измениться[462] – стать выше, лучше, сильнее. Казалось бы, это понятно всем. Однако [это] многие [критики (или писатели, занявшиеся критической самодеятельностью)] еще не хотят этого понять. Мы читали, например, немало размышлений о том, каким должен быть положительный герой – идеальным или не вполне, можно ли показывать[463] отрицательных героев и в какой пропорции. Такие разговоры озадачивают: очевидно, многие[464] литераторы проглядели ход времени.}[465]

В первые десять–пятнадцать лет после Октябрьской революции у нас было немало людей, которые не хотели или не могли понять принципы социалистического общества, были и открытые враги, и люди выжидавшие, чем все кончится, и скептики, и равнодушные. Шла борьба за само признание нового

<Л. 5>

5.-

строя. Тогда общество делилось не только на передовых и отсталых, но и на своих и на врагов. С тех пор многое изменилось. {Конечно, можно и теперь найти скрытых врагов, но они настолько одиноки в нашем обществе, что нужно обладать наклонностью декадента, искавшего исключительное, чтобы ими заинтересоваться.}[466] Выросли поколения, для которых наше общество – свое, единственно разумное. Борьба героизма, творческих порывов, любви[467] к людям против эгоизма, равнодушия и косности теперь протекает в сознании, в сердцах многих людей, именно там новое сражается с тенями прошлого, хорошее с дурным. Разумеется, можно установить полюсы и в романтической книге описать героя, олицетворяющего все лучшее, противопоставив его доподлинному злодею. Такая книга, если она будет написана правдиво и страстно, бесспорно, увлечет читателей, особенно молодых. Но мне кажется, что рядом с этой книгой должны быть другие, изображающие не полюсы, а огромный мир, книги, показывающие мысли и чувства миллионов советских людей.

Советские читатели устали от десятков произведений, где с первой страницы ясно все, где злодей ждет своего разоблачения, а передовик производства выписан кистью посредственного иконописца. Такие книги никого не воспитывают: человек с недостатками никогда не узнает себя в злодее, а люди хорошие, но наделенные многими человеческими слабостями, примут положительного героя за потустороннее существо. [Критики]

<Л. 6>

6.-

Литераторы, раскладывающие персонажей любого романа на обязательные категории «положительных» и «отрицательных», являются сами отрицательным явлением в нашей литературе[468]: в них еще много пережитков прошлого.

Конечно, теперь почти все признают, что нельзя написать картину только белилами и сажей. Но стоит автору изобразить хорошего человека, обладающего слабостями, как сейчас же найдется [критик] литератор, который возмутится: «Это клевета на советских людей[469]». Стоит другому автору показать, что бюрократ, халтурщик или лентяй не злодеи, что есть в них нечто человеческое, как тот же критик или его товарищ запротестуют[470]: «Почему автор проявляет снисходительность к отрицательным героям?» Подобные [критики] литераторы хотят во что бы то ни стало отстоять упрощенный подход к героям: они боятся, как бы литература их не обогнала.

А что случилось на самом деле? Читатели обогнали многих писателей. Вспомним дни первого съезда советских писателей. Мы тогда видели перед собой десятки миллионов новых читателей. Эти читатели впервые брали в руку[471] роман. Они многое переживали впервые. С начала революции до тридцатых годов культура шла вширь: нужно было приобщить к ней народ. Тогда иной писатель мог пожаловаться на некоторую душевную прямолинейность своих читателей. Теперь на него смотрит свысока советский читатель: он видит, что персонажи романа куда прямолинейней[472], примитивнее, душевно б[л]еднее, нежели он или его товарищи.

Наш советский подход к проблеме личности полярно проти -

<Л. 7>

7.-

воположен подходу американцев: там культивируется индивидуализм, но попирается индивидуальность, человек там деформирован профессией, узкой специальностью. Мы же добиваемся гармонического развития индивидуальности. Однако порой образование у нас опережает воспитание чувств. Мы все встречали людей, которые хорошо работают, правильно рассуждают и которые не умеют по – человечески подойти {ни к жене, ни к матери, ни к детям, ни к своим товарищам}[473]. Пожалуй, можно сказать, что долю вины несем мы, писатели: порой[474] мы уделяли больше внимания станку, нежели человеку, который стоит у станка. Нас называют «инженерами человеческих душ». Это ко многому обязывает. А вот порой прочитаешь рассказ или роман, все в нем на месте – и детали машин, и производственное совещание, – как будто инженер написал, только куда же пропали человеческие души?..

Вспомним время первого съезда писателей. Тогда социалистическая перестройка деревни была еще событием, о котором спорили. С величайшим трудом народ строил те первые гиганты тяжелой индустрии, которые позволили ему отстоять родину от нашествия и которые теперь, двадцать лет спустя, позволяют ему облегчить и украсить жизнь {изобилием предметов обихода}[475]. В 1934 году за границей еще говорили о «русском эксперименте», и пришедший незадолго до того к власти Гитлер обдумывал, при любезном содействии своих будущих противников, план завоевания России. Теперь другие времена. Нет в мире государства с большим авторитетом, нежели наше. Наш съезд проходит в дни, знаменательные для будущего Европы и всего мира: народы знают, что протянутая рука мощного и миро-

<Л. 8>

8.-

любивого Советского Союза может спасти человечество от невиданных бедствий. Мы теперь не одни, с нами великий Китай, с нами страны {народных демократий}[476], с нами все передовое человечество. {Коммунизм уже не призрак, который бродил по Европе, а вполне реальная сила во всех частях света.}[477] Культура в нашей стране за последние двадцать лет пошла вглубь, и теперь мы гордимся не только количеством читателей, но и их глубоким и страстным восприятием художественной литературы. {Такого явления история еще не знала.}[478] Прежде так[479] читали сотни избранных, может быть, тысячи, а теперь художественная литература стала действительно достоянием всего народа, и весь народ следит за работами[480] нашего съезда.

Это накладывает на нас величайшую обязанность: сделать все, чтобы наша литература была достойной нашего великого народа. {Не на съездах рождаются книги, а в гуще жизни и в тишине рабочей комнаты. Но я убежден, что съезд нам во многом поможет, и что каждый из нас после съезда – за рабочим столом выполнит свой долг.}[481]

Я сказал о том, что, по – моему, должны делать писатели с героями своих произведений. Теперь я хочу сказать о том, [что] чего, по – моему, [не нужно] писатели не должны делать с писателями. Не нужно [их] ни превозносить писателя, ни его чернить. [н]Не нужно рассматривать [их] писателей как касту избранных и не нужно их сечь, как провинившихся школяров. Почему имелись книги средние, даже спорные, которые были ограждены от какой бы то ни было критики? [Почему порой писатель каялся в том, что он написал ту или иную книгу?] Почему тон некоторых критических статей напоминал и напоминает [поныне] порой обвинительное заключение?

Критика – сопоставление различных мнений. Судит, в конечном счете, читатель – сегодняшний и завтрашний. Мнение читателей часто[482] расходится с мнением критик[ов]и[483].

<Л. 9>

9.-

[Мне пришлось еще] Я ни (sic!) раз [в]c эт[о]им [убедиться в последнее время] сталкивался, присутствуя на [ряде] читательских конференц[ий]ях. Z Я вполне согласен с т. Симоновым, когда он сожалеет [о том], что у нас зачастую печатаются одни письма читателей и замалчиваются другие. Это правда. Многие читатели прислали мне копии своих писем в «Литературную газету», где они [спорили с] возражали против статьи т. Симонов[ым]а. Эти письма не были опубликованы, в то время как многие другие письма, выражавшие свое согласие с мнением секретаря Союза писателей, были напечатаны. [Поэтому] Мне приятно было узнать, что т. Симонов осуждает подобную практику[484]. Z{[о]Обсуждение книги в печати не может заканчиваться приговором: такая – то признана безупречной, а такая – то негодной. Подобные приговоры препятствуют развитию литературы.

Ведь спор идет не о том, что лучше – социалистическое общество или изуверство и одичание современного капитализма. Спор идет совершенно о другом.}[485] Я [понимаю и] приветствую непримиримую борьбу против вражеской идеологии. Но, по – моему, критики должны быть сугубо осмотрительны, когда речь идет о том, удачно или неудачно [выразил автор] произведение, проникнутое наш[у]ей оветск[ую]ой идеолог[ию]ией. Мы знаем, как часто ошибались даже большие писатели в своих оценках. Гончаров называл Тургенева плагиатором, а Тургенев уверял, что имя Некрасова обречено на скорое забвение. Гюго [, например,] считал Стендаля скучным и неграмотным графоманом, а Стендаль причислял Гюго к сомнительным рифмоплетам. Да зачем [говорить о Франции и] забираться в далекое прошлое? Вспомним творческий путь Маяковского и осуждение его многими из тех, которые потом его восхваляли.

Мне могут сказать, что я ломлюсь в открытую дверь, теперь все признают, что критические [суждения] оценки не могут быть общеобязательными. Но это в теории. Я надеюсь, что скоро это будет и на практике.

<Л. 10>

10.-

Мне не хотелось бы упоминать о критике моей последней повести, которая содержалась в докладе и содокладе. Но это может быть неправильно истолковано. Я отнюдь не страдаю самообольщением и знаю, что в «Оттепели», как и в других моих книгах, очень много несовершенного и просто невыполненного. Однако себя я упрекаю совсем не [зато] за то, за что меня упрекала критика. Если я смогу еще написать новую книгу, то постараюсь, чтобы она была шагом вперед от моей последней повести, а не шагом в сторону.

Галине Николаевой не понравился роман Веры Пановой. В этом нет ничего удивительного, и [легко] можно[486] найти писателя, которому не нравится повесть Николаевой. Но и Николаева, и Панова – советские писатели, преданные родине. Между тем по отношению к Пановой, впрочем, как и ко мне, за последнее время некоторые критики применяют термин «объективизм». Такие обвинения вряд ли допустимы. Идет великая битва за будущее нашего народа и всего человечества. Книга – это сердце писателя, и не отделить автора от его произведения. Можно ли, отдавая должное работе писателя, противопоставлять ей одну из его книг, уверяя, будто он в этой книге отрицает то, что он защищает всей своей жизнью[.]? Можно ли людей, находящихся в боевых рядах, сражающихся за общее дело, причислять к равнодушным обозревателям жизни? {Можно ли уверять, что солдат в строю якобы витает где – то над битвой?}[487]

Без участия в строительстве нашего советского общества, без страсти и горения писатель обречен на внутреннее бесплодие. Зарубежные недоброжелатели нас упрекают то в фанатизме, то в отсутствии творческой индивидуальности. Они не хотят или не могут понять, что для нас политика Коммунистической партии – это путь к расцвету человеческих ценностей, к торжеству гуманизма, и если мы фанатически преданы путям нашего народа, то это никак не противоречит заветам наших великих предшественников – Пушкина, Толстого, Чехова, Горького – защищать человека. {Вера в

<Л. 11>

11.-

народ и партию не обезличивает нас, напротив, мы видим в советском обществе все предпосылки для развития большой литературы.}[488] В этом мы сходимся все, а расходимся мы в литературных оценках, в том, как мы пишем. {Одни любят детальное повествование, другие ищут иной композиции, иного ритма. Одни любят вставлять ремарки автора, другие нет.}[489] Мы выбираем различных героев – это связано с характером писателя, с его жизненным опытом, с его литературными приемами. Где же тот кодекс, который устанавливает, как именно надлежит писать? Где те весы, где те колбы, которые позволяют безошибочно утверждать, что такой – то герой типичен, а такой – то нет? Обо всем этом можно и должно спорить, но обсуждение книги не суд, а суждение [секретариата] того или иного секретаря Союза писателей не должно рассматриваться, как приговор со всеми вытекающими из него последствиями.

Произвольные приговоры особенно опасны, когда дело касается молодых писателей. Порой судьбу начинающего автора решают даже не писатели, а окололитературные люди. Молодые авторы – это наше завтра, наша надежда, мы должны сделать все, чтобы помочь им превзойти нас, а для этого нужно расстаться с недобрыми[490] нравами, которые, к сожалению, у нас еще существуют. Можно только горько усмехнуться, представив себе, что стало бы с начинающим Маяковским, если бы он в 1954 году принес свои первые стихи на улицу {Воровского…}[491]

Конечно, теперь Маяковского поминают при любом случае. Его поминают и тогда, когда нужно осудить неугодного автора. Нотации, исходящие от судей, не обладающих для этого моральным авторитетом, [окрики] субъективные оценки, к которым чутко прислушиваются редакторы журналов и работники издательств, зачастую преподносятся со ссылками на традиции Маяковского. Это больно слышать современникам и друзьям

<Л. 12>

12.-

Маяковского, которые не забыли, как труден был его творческий путь.

Почему, говоря о путях нашей литературы, я уделил столько времени условиям, в которых мы работаем? Да потому, что судьба литературы неотделима от судеб писателей. Один писатель как – то сказал: «Мы будем беспощадно помогать нашим товарищам». По – моему, беспощадными нужно быть с врагами, а не с товарищами. Мне хочется призвать всех писателей к большему пониманию друг друга, к бол[ее]ьшей товарищеск[им]ой [взаимоотношениям] сплоченности. Один из руководителей Союза писателей, [резонно] говоря о значении средних писателей, резонно сказал, что без молока не получишь сливок. Продолжив это несколько неудачное сравнение, можно сказать, что без коров не получишь и молока[492]. Об этом полезно помнить [всем].

{Мы живем в замечательное время. На глазах у нас исчезают некоторые теневые стороны жизни. Высокие принципы интернациональной солидарности, подлинной социалистической демократии, внимания[493] к судьбе каждого, то есть наш советский гуманизм, все более крепнут и торжествуют.}[494]

Никогда и нигде литература не занимала такого высокого и ответственного места, как теперь у нас. {Съезды писателей в буржуазных странах это – узкие цеховые собрания или беспредметные споры на тему: я и н[и]ечто. У нас съезд писателей – всенародное событие. От нас многого ждут и многое с нас взыщется.}[495] Советское государство, партия поставили нас в замечательные условия. Мы не отданы на милость коммерсантам – издателям, и нет над нами различных Маккарти. Мы, писатели, сами должны договориться, как нам лучше работать. Мы должны при этом помнить, что рост нашего общества за последние двадцать лет шел быстрее и ярче, чем рост нашей литературы. Это естественно: никогда дом не строят с крыши.

<Л. 13>

13.-

Когда общество созревает, формируется, становится, появляется литература, вполне выражающая его мораль, его чаяния, его страсти. Писатель – это человек, который обладает даром, внутренним горением, зорким глазом и обостренной чувствительностью, это позволяет ему выразить мысли и чувства своего народа. Наше советское общество находится теперь на таком высоком уровне, что мы вправе предвидеть необычайный расцвет нашей литературы. {Наш съезд не юбилейное заседание, нет, мы в преддверии, и остается пожелать каждому из нас, писателям всех наших республик, сложившимся и начинающим, больших удач, вдохновения, дерзания и победы.}[496]

Друзья! Враги гуманизма, враги прогресса, враги народов пробуют остановить ход времени. Они грозятся потопить в крови будущее. Всеми силами [М]мы будем отстаивать мир, а если безумцы осмелятся посягнуть на надежду всего человечества, они встретят народ, у которого не только сильная армия и передовая индустрия – они встретят народ, у которого большое сердце и большая литература[497].

Ил. 20. Текст выступления И. Г. Эренбурга на съезде. Правленый экз. (ТВПА; РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Ед. хр. 311. Л. 1).

Ил. 21. Текст выступления И. Г. Эренбурга на съезде. Правленый экз. (ТВПА; РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Ед. хр. 311. Л. 9).

Речь О. Ф. Берггольц

Мы располагаем следующими вариантами речи Берггольц:

НМС – неправленая машинопись стенограммы (Ф. 631. Оп. 28. Ед. хр. 11. Л. 18–27).

ПАМС – правленая автором машинопись стенограммы (Ф. 631. Оп. 30. Ед. хр. 328. Л. 36–45).

ПМС – правленая машинопись стенограммы (Ф. 631. Оп. 28. Ед. хр. 28. Л. 24–31).

ЛГ – речь Берггольц, опубликованная в «Литературной газете» (1954. 24 декабря. № 157. С. 2).

СО – речь Берггольц, опубликованная в стенографическом отчете в 1956 году (Второй Всесоюзный съезд советских писателей… С. 344–366).

Судя по характеру правки, произнесенный с трибуны текст отражен в НМС и в ПАМС, если в случае с последним не учитывать правку. Поэтому в основу публикуемой транскрипции положен вариант НМС. Замеченные разночтения с остальными вариантами приводятся в сносках.

Текст, представленный в «Литературной газете» (ЛГ), существенно отличается от всех остальных. Он сокращен, дополнен и почти сплошь перефразирован. В принципе он является отдельной редакцией, которую не имеет смысла представлять в разночтениях. Поскольку с точки зрения истории текста характер этой «беспощадной» правки не менее интересен, чем мелкие расхождения, редакция ЛГ публикуется ниже целиком.

При передачи разночтений и транскрибировании варианта ПАМС – в сносках – используются оговоренные выше правила. В основном тексте комментарии стенографистов даются курсивом. По возможности, за исключением тех случаев, когда это влияет на понимание текста, сохраняется пунктуация источника, орфография приведена к современным нормам.

Транскрипция неправленой машинописи речи О. Ф. Берггольц с разночтениями

<Л. 18>

– 24-

ОЛЬГА БЕРГГОЛЬЦ

Товарищи! Когда я готовилась к сегодняшнему выступлению, мне вспомнился {один эпизод}[498], который рассказывал мне один музыковед, бывший в то время политруком в {осажденном Ленинграде. Он рассказывал, что в}[499] ночь, когда была назначена атака, он обходил посты. Подошел к одному бойцу и спросил его, все ли в порядке. Боец ответил, что все в порядке. Политрук пошел дальше. Вдруг боец его окликнул:

– Товарищ политрук, разрешите обратиться!

– Пожалуйста.

– Вот, я стою этой зимней ночью, {стою на посту}[500] и все время твержу про себя стихи:

Выхожу один я на дорогу

Сквозь туман кремнистый путь блестит

Ночь тиха. Пустыня внемлет богу (sic!)

И звезда с звездою говорит.

Скажите, товарищ политрук, есть ли что-нибудь на свете лучше этого стихотворения? Как будто это все про меня написано!

Политрук подумал и сказал:

– Нет, на свете ничего лучше этого стихотворения нет.

<Л. 19>

– 24а-

Мне вспомнился этот эпизод потому, что он говорит о необычной, всенародной потребности в поэзии, о необыкновенной культуре[501] нашего народа, который воевал вместе с {поэзией; и}[502] еще потому, что есть на свете нечто лучшее, чем это стихотворение, – советская {поэзия. Может быть, каждый}[503] из нас в отдельности не превзошел {этого шедевра}[504], но вся советская поэзия является таким огромным шагом {в духовной культуре народов вперед}[505], что в целом она превзошла это великолепное стихотворение.

Я еще подумала о том, что такому читателю, который стоит и {твердит вот}[506] это лермонтовское стихотворение – суррогата не подсунешь. Поэзия сопровождала революцию с самого первого ее момента.

<Л. 20>

– 25-

Но[507] {всякое политическое и даже историческое}[508] событие сопровождается поэзией{, а}[509] пути советской власти, всю ее историю поэзия сопровождает верно, преданно и самоотверженно. И все-таки {мы с вами имеем отставание}[510], при наличии такой поэзии, при наличии мастеров[511], при наличии традиций[512]{. Мы}[513] говорим об отставании и поэзии, и критики, и драматургии.

В чем же дело? {Мы собрались для того, чтобы выяснить эти причины отставания, для того, чтобы добиться еще более уверенного и еще более широкого шага.}[514]

Мне кажется, что одна из первых причин отставания не только поэзии, но и драматургии, и критики, {и поэзии}[515] состояла в том, что оценка художественных произведений проводилась зачастую не с идейно-эстетических позиций, не с позиций мастерства и художественности, а совсем с других позиций, нередко конъюнктурных, {и эта}[516] оценка бывала директивной, исходящей от секретариата. Мне кажется, что для искусства это {всего более}[517] страшно и гибельно, в том числе и для поэзии.

Мы уважаем труд Федора Панферова, но неужели мы не знали, что роман «В стране поверженных» лежит за гранью литературы? {Мы знали и}[518] поднимали эту вещь из других соображений, а[519] ведь {эта вещь}[520] она послужила некоторым эталоном для нашей молодежи.

Еще в 1949 году мы с вами знали, что пьеса Сурова «Зеленая улица» плохая пьеса и тоже лежит по сути за гранью литературы {, однако}[521] при обсуждении этой {пьесы, а я}[522] перед

<Л. 21>

– 26-

съездом нашла номера «Литературной газеты» и руками развела, прочитав на одной странице Софронова[523] – что у него при чтении этой пьесы растут крылья (шум и смех в зале), на другой странице К. Симонов[524] говорит, что Суров прокладывает новую линию[525]. {В другом месте написано}[526], что[527] эта пьеса обсуждалась в МХАТе, и[528] одна из ведущих актрис говорит[529], что вот, {наконец,}[530] повеяло свежим ветром в МХАТе, а Суров, слушая все это, говорит[531], что ему это нравится[532].

Как видите, время от времени мы {предаем искусство, и}[533] искусство[534] начинает немедленно отставать{, с того момента, когда оно}[535] перестает быть искусством.

{Чрезвычайно много было разговоров о том, что кто-то хочет совлечь[536] наше искусство на путь искусства для искусства, о формализме и т. д., но мы мало {говорим и}[537]}[538] оцениваем нашу работу и состояние литературы по критерию художественности, {без которого не существует ни идейности, ни партийности}[539].

Вот когда пьеса Сурова «Зеленая улица» и подобные ей были объявлены главной линией в драматургии, с того момента отставание драматургии и началось и именно по этой причине.

Могу привести пример и из другой области. Мне пришлось писать о балете «Родные поля». Кажется, все было на месте. В балете происходит строительство гидростанции, {участвуют ударницы, передовые колхозницы, балерины выносят}[540] плакат, где указано «130 % выполнения плана», на сцене неистово работает молотилка{, из которой летит солома}[541], и все-таки, я думаю, это был отсталый[542] балет. {И не потому, что он взялся

<Л. 22>

– 27-

не за свою тематику, а потому,}[543] что он перестал быть тем, чем должен {был бы}[544] быть – искусством, искусством танца, пластики.

Мне пришлось быть в гостинице «Ленинградская» в высотном здании. {Там как будто бы}[545] все на месте, но безвкусица {такая, такое}[546] {внутреннее содержание}[547], что это[548] производит впечатление {грандиозного отставания}[549]. {И при всей той}[550] роскоши, канделябрах, которые скопированы с теремных дворцов, там очень мало полезной площади, а и[551] та, которая там[552] есть, чрезвычайно дорога. И вот таких высотных зданий в литературе немало и об этом надо говорить со всей прямотой. (Аплодисменты)

Мне кажется, что до некоторой[553] степени такими высотными зданиями были и некоторые доклады и содоклады на нашем съезде (Аплодисменты). А некоторые доклады носили[554] на себе отпечаток этой[555] директивной критики, исходящей от Секретариата.

{В докладе А. А. Суркова были из 3,5 тысячи имен, упомянуты 2 тысячи. И теперь писатели и разделяются: на единожды упомянутых, дважды упомянутых, вышеупомянутых и нижеупомянутых (шум, оживление в зале). А дело не в этом, чтобы упомянуть имена двух тысяч писателей, а дело должно быть в проявлении бережливости, в проведении анализа. Не главное – упомянуть или не упомянуть писателя, очень важно, чтобы была проявлена к писателю бережливость как к индивидуальности.}[556]

<Л. 23>

– 28-

{Дело в том, что}[557] целому ряду писателей, в том числе поэтам, критика и другие[558] организации навязывают нечто такое, что[559] поэту или писателю несвойственно. У каждого поэта есть свой профиль, свои особенности, и нельзя его долбить за то, чего у него нет и не может быть, вместо того, чтобы {подхватить, разъяснить и}[560] развить то, что ему свойственно.

{Об этом здесь говорила {М.}[561] Алигер. И я хочу это подчеркнуть.}[562]

{В Ленинграде у нас существует светлое, радостное творчество А. Прокофьева{, и он}[563] может писать так[564], как он пишет. А[565] несколько лет ему[566] навязывают другое[567]. В частности, произошел такой случай. Была статья ……………[568] в «Литературной газете», где {на него была направлена критика}[569] за шутливое, веселое, простое стихотворение и эта критика была направлена[570] только за то, что оно было веселое и простое.}[571]

А ведь когда поэту {начинают навязывать}[572] {не свое}[573], то он начинает петь не своим голосом {и петь петухом}[574]. Тут[575] и начинается отставание. {Если он}[576] поет {1/4}[577] голоса, вполголоса, то мы терпим урон. Надо бережно[578] относиться к индивидуальности, личности поэта.

Два[579] года тому назад возник разговор о самовыражении{, о}[580] лирике, потому что положение было[581] такое, когда личность поэта просто совершенно исчезла из поэзии, она была заменена экскаваторами, скреперами, {еще чем-то,}[582] но человек

<Л. 24>

– 29-

и личность поэта исчезли. Тогда то и возник этот[583] разговор о том, что поэт прежде всего должен выражать себя, как сына народа. И я подчеркивала во всех своих выступлениях и статьях общественную функцию самовыражения и раскрытия советского поэта. {И поэтому}[584] в докладе Самеда Вургуна, {который был моим оппонентом}[585], было сделано отступление на заранее не подготовленные позиции. Он[586] пытался все свести к терминологическим спорам. А спор идет о {праве и}[587] личности советского поэта. {И никаких}[588] новых и серьезных аргументов содокладчик по этому поводу не привел и[589] поэтому я не буду вступать с ним в полемику. Он хочет опровергнуть {одним словом} (sic!)[590] – самовыражение. Если у него есть другой термин – пожалуйста, но суть-то в том, что без действительного выражения своей личности у поэтов ничего не получится. Вот[591] еще одна причина отставания нашей поэзии.

<Л. 25>

– 30-

Наши критики клянутся и божатся, что им хотелось бы побольше поэтов хороших и разных, но, простите меня, мне иногда кажется, что они мечтают, чтобы был один единственный поэт и, по возможности {……}[592] (движение в зале). Тогда им будет совершенно спокойно жить.

{Так вот, еще}[593] одна из причин отставания – это забвение наших собственных завоеваний и традиций. У нас очень часто начинают все с начала, как говорится – голый человек на голой земле. {А на самом}[594] деле у нас есть великолепные традиции советских писателей и советской литературы. Например, когда т. Самед Вургун говорил о революционной романтике, он почему-то даже не вспомнил такого исключительного[595] поэта, как Михаил Светлов. Почему? А потому, что он[596] не входит в обойму ни в поэзии, ни в драматургии. А ведь «Гренада» – это[597] одно из лучших стихотворений на свете! (Аплодисменты) У нас {сейчас здесь}[598] много друзей, которые приехали из множества[599] стран, которые нас приветствуют и мы их приветствуем, а «Гренада» была написана задолго, задолго до Первого Всесоюзного съезда советских писателей.

Более того: существует Светлов не только как поэт. Я лично думаю, что существует театр Светлова, но о нем тоже почему-то не принято говорить, а[600] больше всего говорили[601] о театре Сурова, где веет «свежий ветер». Но[602] у Светлова своеобразный театр поэтический – это[603] то, что нам совершенно необходимо. Нужно, чтобы театр тоже, как и целый ряд искусств[604], вернулся к самому себе. Лирика утратила

<Л. 26>

– 31-

{целый ряд}[605] присущих ей тем. Об этом очень хорошо только что говорил т. Яшин. {И в}[606] живописи исчезло[607] обнаженное тело и любовный сюжет, из кино исчезло движение. {Там, главным образом}[608] или сидят, или стоят, или[609] разговаривают[610]. Из балета пытаются вытеснить танец, а[611] из театра театральность.

Так вот, пьесы Светлова {– это тот путь, {на котором}[612] театр может}[613] вернуться к самому себе, как к театру поэтическому.

{В этой связи у нас театры}[614] жалуются на отсутствие репертуара, а[615] у нас тоже[616] существует такой[617] не вошедший в обойму драматург, как Е. Л. Шварц. Напрасно тов. Полевой говорил о нем только как об инсценировщике. Это талант самобытный, своеобразный, гуманный.

Я хочу напомнить, {некоторые помнят,}[618] какую огромную роль сыграла его пьеса «Тень», поставленная в Германской Демократической Республике в первые годы ее существования. Как это было важно и нужно! Однако его[619] пьесы лежат[620], их не ставят, {на них существует некий запрет}[621].

Мне думается, что это[622] тоже одна из причин отставания{. И мне думается,}[623] что это происходит потому, что мы мало пользуемся таким критерием, который должен нас вести, – критерием художественности, {который воплощает в себе и высокую нашу идейность, и партийность и без которого ничего не существует. И при забвении наших собственных завоеваний и традиций вот и вырастают такие литературные деятели вроде Сурова, который ведет себя как голый[624] на голой земле, – ни до них ничего не было, ни после них ничего не будет, и}[625] отсюда рождается[626] отставание.

<Л. 27>

– 32-

Но у нас нет ни прав, ни оснований для этого отставания. У нас есть народ, который любит поэзию и чувствует в ней потребность. Это наше самое великое достижение и завоевание за эти[627] годы от Первого до Второго съезда. У нас есть Партия, которая помогает нашей поэзии. У нас есть мастера, традиции, {богатство друзей}[628] и наша литература не будет отставать{, а}[629] будет идти вперед и расти все выше и выше.

(Аплодисменты)

Ил. 22. Вариант правленой машинописной копии стенограммы речи О. Ф. Берггольц (ПАМС; РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Ед. хр. 328. Л. 36).

Ил. 23. Вариант правленой машинописной копии стенограммы речи О. Ф. Берггольц (ПАМС; РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Ед. хр. 328. Л. 39).

Ил. 24. Вариант правленой машинописной копии стенограммы речи О. Ф. Берггольц (ПАМС; РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Ед. хр. 328. Л. 43).

Ил. 25. Вариант правленой машинописной копии стенограммы речи О. Ф. Берггольц (ПАМС; РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Ед. хр. 328. Л. 44).

Вариант речи О. Ф. Берггольц, опубликованный в «Литературной газете»

Поэзия сопровождала революцию с первых дней ее рождения. Не всякое политическое и даже историческое событие сопровождается поэзией, а пути советской власти, всю ее историю, поэзия сопровождает верно, преданно и самоотверженно. Лучшие мастера прошлого, такие, как Блок и Маяковский, пошли вместе с революцией, с народом. Поэзия стала для нашего читателя потребностью. Он любит ее любовью ревнивой и благодарной. И все-таки мы с вами, при наличии такой поэзии, при наличии больших мастеров, при наличии великих традиций, говорим об отставании ее от жизни, от запросов народа. Мы говорим об отставании не только поэзии, но и критики и драматургии.

В чем же дело? Вот мы и собрались для того, чтобы подсчитать свои победы и выяснить сущность и причины отставания нашей литературы.

Мне кажется, что одна из первых причин отставания не только поэзии, но и драматургии и критики состояла в том, что и в среде самих мастеров и в печати оценка художественных произведений проводилась зачастую не с идейно-эстетических позиций, не с позиций мастерства и художественности, а совсем с других позиций, нередко конъюнктурных, и часто эта оценка бывала директивой, исходящей от секретариата. Мне кажется, что такая «критика» ничего, кроме вреда, принести не может. Приведу два примера: мы уважаем труд Ф. Панферова, но неужели же мы не знали, что его роман «В стране поверженных» лежал за гранью литературы?! Мы отлично знали это и все же не критиковали, а поднимали эту вещь из других соображений. Из каких? Только не из соображений интересов искусства! Еще в 1949 году мы с вами знали, что пьеса Сурова «Зеленая улица» – плохая пьеса и тоже находится, по сути дела, вне драматургии. Но вот я перед съездом нашла тогдашние номера «Литературной газеты» и руками развела, прочитав на одной странице выступление А. Софронова, что него в связи с этой пьесой и всем, что вокруг нее происходит, «растут крылья» (смех в зале); на другой странице К. Симонов говорит, что Суров, идя грудью вперед, прокладывает литературе «новую лыжню»…

Тут же, рядом, дана почтительная информация, как эта пьеса обсуждалась в МХАТ и как одна из ведущих актрис заявила, что вот наконец-то повеяло свежим ветром в МХАТ, а Суров, выслушав все это, в заключение сказал, что ему это нравится…

Такие примеры, к сожалению, не единичны.

Как видите, время от времени мы сами как бы предавали искусство, отступали от его великих законов. А искусство начинает отставать от жизни с того момента, когда перестает быть искусством. Мы все еще с какой-то робостью, внушенной окриками критики, оцениваем нашу работу и состояние литературы не по критерию художественности, а ведь без художественности не существует в искусстве ни идейности, ни партийности. Отделить одно от другого в искусстве невозможно.

Не могу не привести пример из другой области. Мне пришлось быть недавно в высотном здании гостиницы «Ленинградская» в Москве. Как будто бы все в порядке: и архитектура архисовременная и этажей множество, но по внутреннему убранству – безвкусица такая, что все здание вдруг производит впечатление полного отставания от нашей современности. А главное, при всей роскоши, золотых канделябрах, парчовых портьерах, в этом огромном доме очень мало полезной площади, номеров, попросту говоря, а те, что есть, чрезвычайно дороги. И вот таких высотных зданий немало в нашей литературе, и об этом надо говорить со всей прямотой. Мне кажется, что в какой-то мере такими высотными зданиями были и некоторые доклады и содоклады на нашем съезде. (Аплодисменты.)

В докладе А. Суркова из трех с половиной тысяч писательских имен было упомянуто множество. Теперь писатели шутя говорят, что они могут разделяться на единожды упомянутых, дважды упомянутых, вышенеупомянутых и нижеупоминаемых. (Оживление в зале.) Но, конечно же, не главное – упомянуть или не упомянуть писателя в официальном отчете, документе и т. д. Самое важное и главное, чтобы была проявлена к писателю забота и бережливость, как к творческой индивидуальности, и со стороны Союза писателей и со стороны критики.

В Ленинграде у нас существует светлое, радостное творчество А. Прокофьева; он может писать только в том ключе, в той тональности, которая ему свойственна. А вот уже несколько лет ему навязывают другие, не свойственные ему темы, бранят за отсутствие не свойственных ему интонаций. Увы, это происходит не с одним Прокофьевым.

А ведь когда поэту упорно навязывают нечто не свойственное его творческой сущности, его сбивают с толку, и он начинает петь не своим голосом, «давать петуха». Вот и в этом случае происходит отставание. Повторяю, настало время для того, чтобы как можно внимательнее, как можно бережнее относиться к индивидуальности, личности поэта, к тому, что хочет сказать сам поэт «о времени и о себе».

Два года тому назад возник разговор о самовыражении в лирике; этот разговор возник именно потому, что положение было такое, когда личность поэта просто совершенно исчезла из поэзии; она была заменена экскаваторами, скреперами, каналами, но человек и его человеческие чувства – личность поэта – почти исчезли. Возник разговор при этом не о всяком самовыражении, но о том, что поэт прежде всего должен выражать себя как многогранную социалистическую личность. Во всех своих выступлениях и статьях я подчеркивала общественную функцию самовыражения, самораскрытия советского поэта. Поэтому напрасно в докладе Самед Вургун пытался все свести к терминологическим спорам. Это – отступление моих оппонентов на заранее неподготовленные позиции. Никаких новых и серьезных аргументов содокладчик по этому поводу не привел, и поэтому я не хочу вступать с ним в новую полемику. Я только еще раз хочу подчеркнуть, что, по моему убеждению, без действительного свободного выражения поэтом своей личности – общественной, многогранной – лирики нет, не бывает и не может быть. Обилие ярких личностей в поэзии – ее богатство. Наши критики клянутся и божатся, что им хотелось бы именно этого – побольше поэтов хороших и разных, но, простите меня, судя по их статьям, мне иногда кажется, что они мечтают, чтобы был один-единственный поэт и, по возможности, усопший. (Оживление в зале.) Тогда им будет совершенно спокойно жить.

Еще одна из причин отставания нашей поэзии – это забвение собственных завоеваний и традиций. Например, почему Самед Вургун, говоря о революционной романтике, даже не вспомнил и не оценил такого замечательного поэта, как Михаил Светлов? А потому, что Светлов «не входит в обойму» ни в поэзии, ни в драматургии. А ведь «Гренада» – это одно из лучших стихотворений на свете! (Аплодисменты.) Светлов существует не только как поэт. Я лично думаю, что существует театр Светлова, но о нем тоже почему-то не принято говорить. Театр наш почти утратил театральность, как лирика утратила целый ряд присущих ей тем. Из лирики почти исчезла любовь, как из живописи исчезло обнаженное тело, из кино исчезло движение – там герои главным образом или сидят, или стоят и разговаривают, а более всего заседают. Нам нужно вернуть и лирике, и живописи, и театру все, что они утратили.

Театры жалуются на отсутствие репертуара, а у нас существует такой мастер драматургии, тоже «не вошедший в обойму», как Е. Шварц. Напрасно тов. Полевой говорил о нем только как об инсценировщике. Это талант самобытный, своеобразный, глубоко гуманный. У него ведь не только пьесы для детей. Однако его пьесы для взрослых лежат, их не ставят, о них не пишут.

Мне думается, что забвение многих наших богатств и традиций происходит опять же потому, что мы мало пользуемся таким критерием, который должен нас вести, – критерием художественности, без которого нельзя воплотить в искусстве нашу высокую идейность и партийность.

У нас есть народ, который любит поэзию и чувствует в ней потребность. Это наше самое великое достижение и завоевание за годы от Первого до Второго съезда. У нас есть партия, которая помогает нашей поэзии. У нас есть мастера, традиции, богатство, у нас много друзей читателей – и мы сделаем все, чтобы литература наша не отставала, а шла все вперед и к новым победам. (Аплодисменты.)

Речь Г. Ф. Александрова. Неправленая машинопись стенограммы

Речь Г. Ф. Александрова, академика АН СССР, на момент Второго съезда писателей – министра культуры СССР, не была опубликована в стенографическом отчете 1956 года[630]. Ее вариант, появившийся в 1954 году, серьезно отличается от зафиксированного стенографистками: некоторые фрагменты не воспроизведены, другие – добавлены; при этом временами смысл сказанного оратором с трибуны в буквальном смысле изменен на противоположный. Так, если во время съезда Александров говорил о том, что «…каждый экземпляр книги – это учитель, пропагандист, советчик и когда нередко мы выпускаем плохую книгу, то это значит, что мы направляем во все уголки страны 100 тысяч экземпляров книг – плохих советчиков и учителей» (НС, 33), то в «Литературной газете» соответствующее высказывание воспроизводилось следующим образом: «Каждый экземпляр книги – это учитель, пропагандист, советчик. И когда изредка мы выпускаем плохую книгу, это значит, что мы командируем во все уголки страны несколько тысяч плохих советчиков» (ЛГ; курсив мой. – В. В.).

Представленный ниже текст неправленой стенограммы (НС) выступления Александрова призван восполнить имеющуюся лакуну в опубликованных источниках. Кроме нее, в архиве ССП сохранилась машинопись правленой стенограммы, которая тоже существенно отличается от того, что звучало на съезде. Она, в частности, значительно превосходит первоначальный вариант по объему. Но поскольку основная задача настоящего издания состоит в том, чтобы приблизиться к событию съезда, ниже публикуется только неправленый вариант. В целом же мы располагаем следующими источниками:

НС – неправленая стенограмма речи (Ф. 631. Оп. 28. Ед. хр. 12. Л. 29–57).

ПС – правленая стенограмма речи (Ф. 631. Оп. 28. Ед. хр. 29. Л. 27–94).

ЛГ – вариант, опубликованный в «Литературной газете» (1954. 25 декабря. № 158. С. 3).

Орфография приведена к современным нормам. За исключением случаев, когда это серьезно затрудняет понимание, сохраняется пунктуация оригинала. Как и прежде, зачеркнутый текст передается курсивом и обрамляется квадратными скобками. Конъектуры заключаются в ломаные скобки. Комментарии стенографистов выделяются курсивом.

Текст подготовлен при участии М. Н. Нечаевой.

<Л. 29>

29

ПРЕДСЕДАТЕЛЬ

Слово имеет министр культуры СССР академик Александров.

(Аплодисменты.)

Г. Ф. АЛЕКСАНДРОВ

Товарищи! Второй съезд писателей вызвал громадную активность среди литераторов, и не только литераторов, – среди всех деятелей нашей советской социалистической культуры.

Наш съезд – это живая социалистическая общественность в литературе и в искусстве. Мы все являемся свидетелями и участниками замечательного исторического процесса. По мере роста сил социализма растет и ширится роль общественности в жизни нашей страны. И это глубоко выражает истинно демократический характер советского общества.

Художественная литература, как известно, составляет важнейшую часть духовной жизни нашего общества, духовной жизни народа. Многонациональная советская литература это художественная летопись борьбы и побед советского народа. Нет, товарищи, такого сколько-нибудь значительного события, события в истории нашего государства, которое не было бы освещено в советской художественной литературе. Это значит, что советские писатели не только воспитатели современного поколения людей, но они же и историки современности. Так же, как наше поколение изучает XVI и XVII

<Л. 30>

29-а

века по произведениям Шекспира и Мольера, XVIII век по сочинениям Гете, Шиллера и Ломоносова, XIX столетие по произведениям Пушкина, Гоголя, Бальзака, Толстого, – XX столетие будет изучаться по произведениям советских писателей.

<Л. 31>

30

Двадцатое столетие внесет свой громадный вклад в мировую литературу советским отрядом писателей. Деятельность советских писателей органически слита с работой всех учреждении культуры нашей страны.

После того, как писатель создал свое произведение, сразу же вступают в деятельность учреждения культуры – наши издательства, типографии, библиотеки, театры, киностудии, радио, пресса. И если эти учреждения работают неважно, они будут тормозить развитие литературы, а если в них будет настоящий социалистический порядок, они будут содействовать и мощно содействовать развитию художественного слова. Именно они, эти учреждения и организации культуры будут доводить и доводят идеи и образы писателей до народных масс, выполняя свою общественную роль и претворяя эти идеи и образы в театральные постановки, кинофильмы, радиопередачи, песни, концертные программы и т. д.

Нетрудно видеть, товарищи, что громадные достижения и выдающиеся качества нашей литературы, ее коммунистическая идейность, советский патриотизм, ее благородные, моральные и эстетические принципы прямо и непосредственно влияют на все стороны советской культуры. И если советская культура имеет выдающиеся достижения мирового значения, то во многом она обязана этим своей важнейшей части – нашей художественной лите-

<Л. 32>

31

ратуре, ее творцам, нашим советским писателям.

Какими же возможностями распространения, организациями культуры и учреждениями располагает теперь наша художественная литература? Можно сказать, что работа писателя и издательства внутренне органически слита и если только в одном 1953 году в нашей стране был издан почти 1 млрд. экземпляров книг, значит, наше издательское дело внесло и вносит важный вклад в развитие социалистической культуры.

В социалистическом обществе народ не может жить без книги – научной, художественной, политической и производственно-технической.

Социализм, дав грамотность населению и вовлекая всех трудящихся в активное и сознательное творчество, дал книге новую жизнь, новое назначение, новую роль. Книга у нас вошла в быт народа, она духовно ограждает (sic!)[631] народ, помогает ему по-социалистически организовать свой труд, свою жизнь. В этом и таится объяснение того, почему такой спрос на книги. Ведь это факт, что какими бы тиражами государство не издавало произведения советских писателей, книг все не хватает. В ближайшие годы нам надо удвоить или даже утроить выпуск книг и довести издание до 2–3 млрд. экз. в год.

В какой же громадной мере возрастает ответственность писателей в условиях, когда их произведения будут выходить все большими тиражами? Нельзя же думать, что только до-

<Л. 33>

32

стоинства советской литературы оказывают влияние на культуру, а ее промахи и отставание такого влияния не оказывают! Такова уж особенность литературы, что она влияет на читателя не только своими передовыми идеями, моральными и эстетическими принципами, но, к сожалению, и своими отступлениями от исторической правды, своими вымыслами, когда они в ней возникают.

Ведь каждый экземпляр книги – это учитель, пропагандист, советчик, и когда нередко мы выпускаем плохую книгу, то это значит, что мы направляем во все уголки страны 100 тысяч экземпляров книг – плохих советчиков и учителей. С этой книгой будут знакомиться 2–3 миллиона читателей! И этим мы задаем громадную работу самим себе, а также тысячам и тысячам партийных и советских работников, чтобы свести на нет отрицательные, неправильные, ошибочные и идейно незрелые сочинения советских писателей.

Советским писателям наше государство предоставило все возможности для широкого издания и распространения их произведений. Это же факт, товарищи, что ни в одной другой стране произведения ни одного писателя не издаются такими громадными тиражами, как они издаются в нашей социалистической стране. И у нас создаются еще более разносторонние возможности для этого рода издания литературы.

Например, выпуск печатных книг только в тех типо-

<Л. 34>

33

графиях, которые объединены Министерством культуры, т. е. основных типографиях страны, возрос в 1954 году по сравнению с 1950 годом на 187 %, т. е. почти вдвое.

Сейчас Правительство утвердило большую программу строительства новых полиграфических предприятий в стране, а через несколько лет, через 4–5 лет, у нас в стране книг сможет издаваться в 2,5 раза больше, чем в 1954 году. В среднем прирост выпуска книг будет 100 млн. экз. в год.

Но даже если у нас будет мощное полиграфическое основание, но не будет должного порядка в издательском деле, мы не сможем как следует наладить издание литературы, а в системе планирования издания художественной литературы, как справедливо говорилось на съезде, имеются явные непорядки.

Некоторые издательства стремятся переиздавать небольшой круг одних и тех же произведений и очень редко выпускают произведения новых литературных сил. Конечно, нам надо смелее издавать произведения молодых писателей. Надо ввести в практику ряда издательств выпуск ежемесячных сборников лучших рассказов, лучших пьес, стихов, критических работ, выявленных за текущий год на страницах столичной, областной и республиканской печати.

Вы знаете, что за последнее время выпущено много сочинений, созданных нашими советскими писателями. Наме-

<Л. 35>

34

чена также предварительная большая программа работ по дальнейшему изданию сочинений наших писателей. Эта программа будет обсуждаться с писателями здесь в Москве, а также в республиках. Но предварительно я бы мог сказать, что уже на 1954 год для обсуждения с писателями намечено следующее: намечено издать собрание сочинений писателя Гладкова, Катаева, Караваевой, Фадеева, Форш, Шолохова, Шишкова, избранные произведения в нескольких томах Бахметьева, Гайдара, Замойского, Неверова, Паустовского и других.

<Л. 36>

35

А также в последующие годы, начиная с 56–57 и дальше, будет издано собрание сочинений писателей: Упит, Колас, Паустовский, Бажан, Замойский, Каверин, Лавренев, Тихонов, Злобин, Соколов, (sic!) (зачитывает список фамилий).

Это еще надо обсудить вместе с писательскими организациями, но мы сейчас имеем возможность быстро и много издавать художественной литературы (Аплодисменты).

Но есть одно серьезное, я бы сказал, препятствие для быстрого разворота издательского дела в области художественной литературы. Это подготовка собрания сочинений писателей, а также та критическая работа в области литературы, о которой так много выступали товарищи на нашем съезде. Ведь общеизвестно, что одним из условий постоянного развития русской литературы являлась глубокая связь писателя, художника, композитора с их толкователями и пропагандистами их творчества. В этом смысле имя Пушкина неотделимо от Белинского, Некрасова и Щедрина – от Чернышевского, яркая мысль Стасова… Репина, Мусоргского, Перова, Васильева, Бородина осветила путь передвижникам и Могучей кучки.

Развитие литературной критики и эстетической мысли в России протекало путем обоюдных усилий писателей и критиков. И эта благородная традиция была продолжена и в наших условиях Горьким, Маяковским, Толстым, Серафимовичем и некоторыми другими писателями. Критические выступления этих писателей спо-

<Л. 37>

36

способствовали формированию советской литературы, помогая советским писателям в коммунистическом воспитании трудящихся.

Здесь незачем приводить многочисленные примеры из деятельности советских писателей. И в наши дни внимание писателей к вопросам теории и практики нашей литературы оказывает плодотворное влияние на идейный и художественный уровень современной литературы. И вот некоторое отставание нашей теоретической мысли в области литературной теории и критики может быть, конечно, может быть (sic!) успешно преодолено, если наши писатели примут энергичное участие в разработке современных вопросов литературной теории, в освещении путей развития советской литературы. Надо нам возродить замечательную горьковскую традицию. И возродить ее и в другом отношении – в смысле участия писателей в редакционной и издательской работе. Вспомним, что сам Горький был редактором множества изданий. Кому же вести это боевое государственное дело, как не советским писателям, ученикам Горького и Маяковского, наследникам Пушкина и Некрасова, Белинского и Салтыкова-Щедрина, каждый из которых был не только гениальным художником, но и превосходным редактором.

Редакторская работа – это хорошая, замечательная традиция в истории русской литературы. А между тем, я уже упоминал, что большим недостатком в издательской работе является известная пассивность писательских организаций. К сожалению, ведь очень немногие писатели участвуют в работе издательств, как ре-

<Л. 38>

37

дакторы, как авторы вступительных статей. Правление Союза советских писателей в Москве, в республиках интересуется больше издательским планом: произведения каких писателей намечены к выпуску, а издание самих книг, их рецензирование, редактирование, написание предисловия, вступительных статей – все это проходит без участия писателей и писательских организаций или при очень небольшом их участии.

Что касается недостатков в организации издательского дела, то открывающийся в январе съезд или всесоюзное совещание издательских и типографских работников страны исправит это дело и мы здесь наведем настоящий порядок.

Но я обращаюсь и к писателям и к организациям писательским с просьбой помочь организовать издание художественной литературы силами писателей. А что здесь есть много недостатков – об этом говорят такие факты: я приведу один-два факта этого рода. Грузинский критик Надрашвили (sic!)[632] взялся подготовить к опубликованию три тома советской грузинской прозы. Он имел к этому поручение Союза писателей. Он обязался подготовить вступительный очерк, но через год от этого отказался. Издание было сорвано.

Вот такой уважаемый человек, литературовед, как т. Анисимов, взялся написать предисловие к собранию сочинений Ромэна Ролана. Два года не может написать. Можно ли, товарищи, допускать, чтобы по вине одного, даже очень знающего человека, советский народ получил нужную ему книгу позже на два – три – четыре года. А такого рода факты, к сожалению, не единичны.

<Л. 39>

38

Надо установить дружеское принципиальное сотрудничество писателей и издателей. Издатели хотят пойти навстречу нашим художникам слова. Я просил бы навести известный порядок и в писательской среде. Я вам приведу такой пример. Писатель Б. Емельянов заключил с Детгизом еще в середине 1951 года договор на повесть «Сад» со сроком предоставления в октябре 1952 года. Рукопись не была представлена. Затем дважды он получил отсрочку, не предоставил рукопись. В августе 1954 года перезаключил договор и в настоящее время рукопись не представил. И что же вы думаете? Что издательство засыпает т. Емельянова письмами? Отнюдь нет. Это сделал опять-таки т. Емельянов. Я прочту некоторые из его посланий в издательство.

«Уважаемая Лидия Ивановна! Посылаю вам книгу, совсем готовую. Она теперь получилась какая-то совсем хорошая. Сломала ли ногу Галина Васильевна?»

(Галина Васильевна – редактор, отклонивший представленную Емельяновым рукопись).

«Я так молил об этом. Емельянов».

Вот другое его письмо:

«Находясь в здравом уме и твердой памяти, требую расторжения моих договоров с Детгизом и запрещаю, начиная с сего дня, опубликование под маркой этого издательства любого моего произведения».

Это после того, как три года человек не сдает рукопись или сдает рукопись неподходящую, и более того: обвиняет очень хорошего и честного издательского работника А. В. Морозова,

<Л. 40>

39

руководителя издательства Академии наук, назвав его бюрократом, трусом, недостойным ответственного поста, доверенного ему, и т. д., хотя Морозов сделал для писателей очень много. Человек 20 лет трудится, чтобы распространять нашу советскую книгу.

<Л. 41>

40

Как не вспомнить при этом ту критику, которая подобным нравам дана еще К. Марксом. Еще молодой Маркс возмущался такого рода отношениям между людьми. Он говорил: «…эгоистичная душа интереса ищет только одного пункта, того, который ее оскорбляет; так, грубый, невоспитанный человек готов считать прохожего, наступившего ему на мозоль, самой скверной и самой низкой тварью на земле. Свои мозоли он делает мерилом оценки человеческих действий».

Конечно, товарищи, это все досадные «мелочи», мешающие однако, творческой работе и издательств, и писателей. Я вам обещаю, что Министерство культуры устранит препятствия, которые лежат в работе издательств, для быстрого издания хороших книг. Но надеюсь, что Союз писателей также устранит препятствия в издании книг, которые зависят от самих писателей.

Одним из самых могучих средств донесения идей и образов нашей литературы до десятков миллионов советских людей, является кино – самое массовое и любимое нашим народ<ом> искусство. Здесь был и содоклад, и в прениях много говорилось о недостатках нашей кинематографии. Я хотел бы сказать, что наша партия, ее ЦК, наше правительство, – принимают меры к тому, чтобы вывести советскую кинематографию на широкую дорогу больших успехов. Уже сейчас вкладываются и в ближайшие годы во все возрастающем объеме будут вкладываться большие средства в создание нашей отечественной мощной киноиндустрии с тем, чтобы иметь в стране свою большую советскую кинематографию.

<Л. 42>

41

Если вы найдете время заехать на «Мосфильм», вы увидите большое и уже почти завершенное строительство двух новых корпусов, каждый из которых почти равен по объему всей студии, существующей ныне. В 1955 году вступят в строй 7 новых оборудованных по последнему слову кинотехники, павильонов, а еще через два года будет полностью закончена реконструкция «Мосфильма», который станет крупнейшей киностудией Европы.

Ведутся работы по реконструкции Ленинградской киностудии. Начато строительство новых киностудий в Минске, Баку, Ташкенте и Риге. Проектируется строительство киностудий в других городах и республиках. Мы рассчитываем, что к 1960 году во всех союзных республиках будут созданы свои киностудии, на основе которых будет еще шире развиваться наша национальная кинематография.

Одновременно строятся и реконструируются заводы киномеханической промышленности. Расширяется кинопленочная промышленность. Принимаются меры к тому, чтобы вдвое увеличить выпуск кинопленки и более чем втрое – цветной.

К 1960 году можно рассчитывать, что в каждой столице союзной республики будет своя киностудия.

Правильно писатели критиковали здесь порядки, существующие в нашей кинематографии и существовавшие в последние годы. Достаточно сказать, что в 1951 году нашей кинематографией было выпущено всего 6 художественных фильмов. Постепенно кинематография выходит из этого застоя. В прошлом году было выпущено уже 28 фильмов – 14 художественных и 14 фильмов-спектаклей.

<Л. 43>

42

таклей (sic!), а в текущем году нашими студиями закончено производство 38 художественных фильмов. В будущем же, 1956 году, будет создано и выпущено на экраны 60 полнометражных художественных фильмов.

Советское государство отпускает большие средства на развитие и расширение кинопроизводства. Но все материальные вложения, вся техника окажутся мертвыми, если не будет обеспечено основное условие производства фильмов, если не будет решительно перестроено дело подготовки сценариев, являющихся первоосновой будущих фильмов.

Что означает программа расширения производства в отношении подготовки сценариев?

При производстве 60 фильмов в будущем году киностудии должны иметь не менее 200 готовых сценариев, ибо одновременно начинается подготовка к производству фильмов выпуска следующего года. Но мы должны смотреть вперед. В ближайшие два года для обеспечения расширенного плана производства кинофильмов потребуется не менее 500 сценариев. Одна эта цифра говорит о том, какая огромная задача стоит перед советскими писателями.

Уже теперь можно сказать об известном оживлении работы по подготовке новых сценариев. Однако надо сказать, что та работа, которая проводится в области подготовки киносценариев, она еще далеко недостаточна и не может удовлетворить растущего выпуска на экран кинофильмов. Конечно и вы вправе предъявить законные претензии к кино-

<Л. 44>

43

организациям и Министерству культуры. Ведь, идя работать в кино или в театр, писатель прежде всего хочет увидеть свои замыслы осуществленными на экране или на сцене. А мы знаем, что в нашей кинематографии существовала неправильная практика, которая загубила работу многих киностудий, режиссеров, актеров, операторов. Эта работа была подрезана тем, что выпуск фильмов у нас довели до 10–15 в год.

Представьте себе на минуту такое положение в литературе. Собрало бы правление Союза писателей авторов романов, поэм, песен и сказало бы им: знаете, дорогие товарищи, нам нужно только 10 гениальных романов, 5 поэм, 2 песни в год. Совершенно очевидно, что писатели никогда бы не допустили такого положения дел в литературе, ибо подобная установка – это смерть для литературы; это погубило бы всю литературу. А в кино едва не победила такого рода установка и практика.

Теперь с этой негодной и вредной практикой покончено. Партия и советское правительство сказали работникам кинематографии: дайте народу много хороших и разнообразных фильмов, много хороших спектаклей. Писатели могут быть уверены, что каждый хороший сценарий и каждая хорошая пьеса будут поставлены. Уже сейчас устранен ряд препятствий, затруднявших работу писателей в театре и в кино. Сокращено количество инстанций, рассматривающих и утверждающих пьес<ы> и сценарии. Большинству студий и театров Советского Союза предоставлена самостоятельность в деле заказа пьес и сценариев. Писатели будут непосредственно иметь дело с театрами. Разрабатываются меры по дальнейшему

<Л. 45>

44

расширению прав и самостоятельности киностудий и театров.

Но дело не только в этом. Нам нужно вместе решить вопрос о формах непосредственного участия писателей в самом процессе создания фильмов и спектаклей.

Театры являются подлинной творческой лабораторией для драматургов, киностудии – для кинодраматургов. Таковы лучшие традиции развития как классического театра, так и классической драматургии. Вспомним работу Шекспира с театром «Глобус», работу Мольера с театром «Французская комедия», вспомним работу Островского с Малым театром, Горького и Чехова с Художественным театром.

Советская драматургия и советские театры на своем опыте убедились в плодотворности такого сотрудничества. Сошлюсь на работу Погодина с театром Революции, Корнейчука с театрами им. Шевченко и им. Франко, Ромашова с Малым театром, Чепурина с Центральным театром Советской Армии и т. д.

Можно много привести таких примеров. Однако для налаживания более тесного сотрудничества театров с драматургами необходимо было изменить существующую систему разрешения пьес к постановке, что Министерство культуры СССР и сделало. Прежде пьесы, где бы они ни были написаны, должны были рассматриваться в Главискусстве или Главном управлении театров Министерства культуры Союза и только после этого выдавалось разрешение на первую постановку пьесы в театре. Это приводило к длительной затяжке прохождения пьес. Так, например, детская пьеса двух ташкентских авторов Чепрунова и Иванчука «У нас в школе» поступила в Главискусство 13 июня 1952 года, а окончательно была разрешена 22 июня 1953 года.

<Л. 46>

45

… и была разрешена только 22 июня 1953 года. Год десять (sic!) дней прошло, пока пьеса была разрешена для постановки.

И много таких примеров. 4–5–6 инстанций существовало для разрешения пьес. Этот порядок изменен. Не в том смысле, что изменение этого порядка заменено беспорядком, нет, конечно, но театры союзного и республиканского подчинения имеют право непосредственно обращаться и получить разрешение на выпуск спектакля без посылки пьесы в центр. И вся эта волокита, которая таким образом тянется годы, исчезает. И многие другие вещи прекращаются для того, чтобы облегчить работу драматурга.

Мне думается, что было бы целесообразно включить в новый Устав Союза писателей указание о том, что работа в театре и в области кино является одной из главных задач писательских организаций. Это будет важно для организации всего дела расширения нашей советской драматургии, для кино и театра. Надо иметь в виду, что драматурги имеют сейчас широкое поле приложения своих сил. Ведь у нас в Советском Союзе 520 профессиональных театров, 520 профессиональных театров! В этом году уже 69 миллионов зрителей, и даже больше, были в театре. 200 000 спектаклей художественной самодеятельности! Пьесы могут жить действительно для народа!

<Л. 47>

46

Эту возможность советские писатели должны широко использовать.

Товарищи! Нам часто – литераторам и ученым и деятелям культуры в других областях культуры – приходится сталкиваться с целым рядом идеологических вопросов нашей литературы, нашего искусства. Для советского человека является большой и важной истиной то положение марксистского мировоззрения, что объективная история и современная жизнь общества и прежде всего развитие материального производства, трудовая деятельность людей является основой и источником всей духовной культуры, в том числе литературы и искусства. При этом никто не может отрицать и того факта, что реальная жизнь общества всегда богаче и полнокровнее, чем ее изображение в самом гениальном реалистическом произведении литературы и искусства.

И все же изображение жизни общества и произведениях литературы и искусства имеет громадное значение в духовной идейной жизни народа. Человека не только волнует жизнь героя реалистического произведения искусства. Он приобретает через литературу новый опыт. В произведении искусства жизнь изображается этичнее, прогрессивный образ дается идеальней, дурной, реакционный – выпуклее, ярче, чем мы его встречаем в повседневной жизни. Именно это и дает примеры для воспитания в себе лучших качеств для борьбы против всего заскорузлого, дурного, т. е. помогает людям двигать историю вперед.

<Л. 48>

47

Поскольку литература есть отражение жизни в художественных образах, и притом отражение не мертвое, а творческое, включающее преобразование материала, полученного от наблюдения жизни, то гносеологически здесь имеется возможность отрыва изображения от изображаемого, художественного творчества от действительности. При определенных условиях эта возможность становится фактом, о чем также говорилось на нашем съезде. Если свести к единому знаменателю многообразные причины творческих неудач в литературе, то, как правильно говорили здесь и в докладах, и в прениях, нужно кратко сказать, что основная причина – это отступление от правды жизни. Это отступление никогда даром не проходит ни в науке, ни в политической жизни, ни в литературе. Нельзя сказать, чтобы этот закон был неведом всем нам – и писателям, и ученым, и другим деятелям культуры. И все же на практике получается, что мы имеем произведения, в которых мы видим отступления от этой правды жизни. Возьмем, к примеру, фильм «Солистка балета», где реальная жизнь нашей творческой советской молодежи показана как слащавые картинки, где студенты консерватории обитают в жилищах напоминающих дворцы. У нас есть произведения советской живописи, в которых внешняя пышность и помпезность заменяет действительное внимание к повседневной жизни народа.

Литература имеет насколько важное значение в нашем искусстве, в нашей культуре, что, конечно, такого

<Л. 49>

48

рода недостатки отдельных ее произведений особенно могут и должны быть замечаемы, ибо они оказывают влияние на все отрасли искусства.

Здесь товарищи много говорили относительно положительного героя. Я не хочу в этой связи задерживать ваше внимание, но только на одной стороне дела я хочу остановиться. Я бы поддержал товарищей, выступавших и в печати, и на нашем съезде с критикой этой позиции изображения и конструирования героев для литературы, потому что практически эта концепция к чему ведет?

Писатель придает все лучшие качества своему герою – доблесть в труде, скромность, патриотизм и культурность, смелость и ловкость, остроумие и образованность, оптимизм и энергия и т. д. А мы говорим: писатель собирает типичные стороны характера разных людей данного слоя, класса или группы общества, и своим творческим вдохновением воссоединяет эти стороны в одном лице. Это верно. Но вместе с тем, воссоедините, объедините все перечисленные черты характера в одном герое романа или пьесы, и весьма многие зрители, читатель, вероятно, скажут о себе: «Я патриот, но не остроумен, образован, но недостаточно смел, скромен, но не ловок. Да таких людей, в которых все эти и другие качества собраны вместе, я и не видел».

<Л. 50>

49

Понятно, что судьба такой пьесы или такого романа тем самым уже заранее предрешена.

И дело не только в этом, но мне хотелось бы отметить еще такую сторону вопроса. Мне кажется, что создание героев, наделенных свойствами сверхчеловека, это есть проявление застарелой субъективной концепции о герое и толпе, о герое как носителе прогресса, и народной массе как сырого инертного пассивного материала.

Известно, что литераторы-материалисты и марксистская литературная критика всегда выступала против такого рода изображения жизни.

<Л. 51>

50

Относительно того, какой вред приносит теория бесконфликтности в литературе.

Много хорошего было сказано на нашем съезде и в предсъездовской дискуссии. Мне хотелось тут отметить только один вопрос, имеющий, на мой взгляд, большое значение для нашего искусства. Я бы хотел сказать о статье, которая опубликована недавно, – о статье Грибачева «О некоторых особенностях советской литературы». Мы все почитали эту статью, и я должен сказать, что публикация таких статей не приносит пользу ни автору, ни литературе в целом. (Аплодисменты.) Эта статья – теоретически не состоятельна. Почему? Потому что автор запутал вопрос о различии между социальным, классовым конфликтом и конфликтом жизненным, имеющим место в социалистическом обществе, где конфликты перестали быть столкновением враждебных классов, поскольку враждебные для рабочих и крестьян классы ликвидированы.

Из рассуждения т. Грибачева объективно вытекает, что в хороших колхозах, на передовых предприятиях – нет места ни для каких жизненных конфликтов, ввиду чего они, видимо, не могут быть предметом художественного отображения. А к конфликту автор почему-то отсылает писателя только на целинные и залежные земли, причем предлагает искать эти конфликты в глубинах психологии тех людей, которые добровольно откликнулись на призыв партии – поехать на освоение новых земель.

<Л. 52>

51

Подобный факт свидетельствует о недостаточной идейной зрелости наших литературных критиков и о незнании ими жизни. Они не поняли, что новое везде, в том числе и в хороших колхозах, и на передовых предприятиях – растет только оттеняя, преодолевая и побеждая старое.

Ведь общественная жизнь создается людьми. Вне деятельности людей нет истории. Когда мы видим в жизни высокие ее социалистические основы, мы знаем, что их создали люди, и стремимся понять и изобразить, как они это сделали. Когда мы видим в жизни изъяны и плохие стороны, мы знаем, что они тоже создаются людьми. Мы не субъективисты и не говорим, что все хорошее в жизни – это создано трудом людей, а все плохое – не зависит от их деятельности.

Нам не нужна ни лакировка действительности, ни смакование конфликта, но надо, чтобы писатель мог видеть трудности и указать пути их исправления, чтобы он мог указать противоречия, существующие в жизни и увидеть новое и растущее в жизни.

Именно за умение видеть хорошее в жизни читатель полюбил многих наших писателей как Овечкина, Троепольского, Тендрякова и многих других из молодежи и среднего и старшего поколения.

Несомненно, что, видимо, в теории литературы и в марксистской эстетике, и в трудах наших философов были найдены и освещены реальные конфликты и противоречия в условиях Советского общества. Но здесь была известная путаница.

<Л. 53>

52

Некоторые товарищи рассуждают так: в обществе антагонистическом существуют конфликты и там и сатира должна быть типа сатиры Гоголя и Щедрина. В обществе социалистическом нет антагонизма, а некоторые мелочи (sic!). То ли дело эпоха гражданской войны – там и антагонизм, и острые конфликты, а в послевоенное время изобретать конфликты не удается, и значит, сатира типа Гоголя не удается. И хотя партия ясно сказала: «Нам нужны гоголи и щедрины», в некоторых предсъездовских статьях эти положения поставлены под сомнение. Одни товарищи пытаются доказывать, что Щедрин и Гоголь – не то, что нам нужно, потому что писатели у нас не должны бороться против существующего строя. Но при этом забывают, что Щедрин и Гоголь в своей борьбе против крепостничества ненавидели: прохвостов, чинуш, жуликов, подхалимов, карьеристов и всю подобную нечисть и бичевали ее нещадно.

Есть ли такая нечисть у нас? Да, она как пережиток прошлого, питаемая капиталистическим окружением, гнездится кое-где в порах нашего общества, маскируется, тормозит движение вперед. И наши драматурги не с меньшей ненавистью должны выжигать эту нечисть, чем это делали Гоголь и Щедрин. Поэтому-то партия и сказала, что нам нужны гоголи и щедрины, – это, разумеется, нисколько не ослабляет социалистический строй, а, наоборот, будет служить его укреплению, дальнейшему развитию и расцвету.

<Л. 54>

53

Но, товарищи, когда мы говорим, что сатира должна бичевать общественные пороки и недостатки, то мы должны знать, что здесь решающее значение имеет та позиция писателя драматурга, писателя, (sic!) с которой это отрицание и осмеяние производится, – то есть то, что Щедрин называл «действительной исходной точкой для выводов», и та цель, тот положительный идеал, во имя которого и ради которого совершается то отрицание.

Когда теория бесконфликтности была раскритикована, отдельные товарищи-драматурги упрощенно поняли свою задачу и встали на путь заимствования и подражания сюжетной линии, например, «Ревизора» Гоголя, что, конечно, плохо.

Но, товарищи, разве этот факт может подо<рв>ать суть призыва партии развивать советскую сатиру в традициях и духе Гоголя и Щедрина? Конечно, не может! Иначе получается, что отдельная слабая пьеса такого рода служит в некоторых критических статьях аргументом против призыва партии создавать произведения в этом плане, в этом духе и такого же значения.

С другой стороны, возникла нездоровая спекуляция на этом призыве и отдельные люди, совсем не озабоченные борьбой за новое, встали на путь выдумывания таких «конфликтов» между простыми людьми – народом и государственными организациями, или «конфликта» между старшим и молодым поколениями советских людей и т. п.

<Л. 55>

54

Наконец, товарищи, еще одно проявление неглубокого понимания конфликтов и противоречий. Оно выражено в некоторых произведениях, построенных на мнимом конфликте. Схема его такова: сначала тот или иной руководитель (директор завода, председатель колхоза, инженер-изобретатель, ученый и т. д.) не хочет сделать того, что нужно и полезно, потому в течение пьесы, рассказа или повести этого упрямого человека уговаривают: жены, мужья, родственники, местком, партком, райком, министр и т. п. Наконец он соглашается изменить свою позицию, что вызывает общую радость и является финалом. При этом счастливо рассеиваются все семейные неурядицы или недоразумения между влюбленными. (ГОЛОСА – Регламент!) Я сейчас кончу.

Товарищи, я хотел еще обратить ваше внимание на то, что для работы наших театров и киностудий исключительное значение имеет развитие социалистического реализма, отраженного в указаниях нашей партии, в опыте нашей советской литературы, которые мы имели после 1 съезда советских писателей. Если коротко сказать об этом опыте, то можно было бы так, товарищи, высказать эту мысль. Вот в приветствии Центрального комитета советским литераторам говорится…

<Л. 56>

55. [56]

В приветствии советским литераторам говорится, что наша литература имеет много недостатков, и затем Центральный комитет ставит перед нею большие, важные задачи.

Если говорить об опыте нашей литературы, то можно было бы сказать, что социалистический реализм требует, во-первых, правдивого, исторически конкретного изображения жизни и подвигов народных масс, как творцов всего материального и духовного богатства общества.

Социалистический реализм требует не простого описания и фотографирования общественных явлений и жизни людей, а вскрытия и художественного отражения существенных сторон закономерного процесса развертывания сил социалистической революции, коммунистического строительства.

Он требует от художника вести народ вперед, ясно видеть зародыши и стороны грядущего в настоящем, находить в жизни и художественно изображать те драгоценные завоевания народного опыта, массовое распространение и усвоение которого убыстряет весь процесс развития к коммунизму, делает победу коммунизма более быстрой, эффективной и полной.

Наше поколение писателей, деятелей науки и культуры живет <в> замечательное время, когда по всем направлениям – экономическому, культурному – побежда…

<Л. 57>

57. [58.59]

ют коммунистические идеалы и принципы.

Центральный Комитет призвал советских писателей создать яркие, правдивые образы наших современников. В этом приветствии Центрального Комитета выражена глубочайшая забота партии о развитии и судьбах советской литературы и дана большая программа ее развития на целый исторический период.

Будемте же работать, товарищи, на этом пути и по этой программе для счастья нашего народа, творца коммунистического мира!

(Аплодисменты.)

Сноски

1

Второй Всесоюзный съезд советских писателей: идеология исторического перехода и трансформация советской литературы. 1954 / Отв. ред. В. Ю. Вьюгин; сост. К. А. Богданов, В. Ю. Вьюгин. СПб.: Алетейя, 2018.

Пользуясь случаем, хочу еще раз выразить искреннюю признательность К. А. Богданову, Л. Д. Бугаевой, Е. А. Добренко, Н. В. Корниенко, А. А. Панченко и Н. В. Семеновой, без которых эта работа вряд ли была бы завершена. Благодарю своих соавторов по текстологическому разделу – М. Н. Нечаеву и Е. А. Роженцеву, а также коллег К. Келли и И. Е. Лощилова, которые любезно согласились прочитать книгу перед ее выходом.

2

Суть этих находок уже была изложена в двух небольших работах (Вьюгин В. Ю. Задумано Сталиным – сделано Хрущевым (Еще раз о втором всесоюзном съезде советских писателей СССР) // Русская литература. 2020. № 3; Вьюгин В. Ю. Экономика скуки: заметки о Втором Всесоюзном съезде советских писателей (1954) // Carpe diem: профессору Александру Анатольевичу Карпову ко дню семидесятилетия / Под ред. Е. Н. Григорьевой, Н. А. Гуськова, Н. А. Карпова, Е. М. Матвеева. СПб.: Росток, 2021).

3

Академия наук в решениях Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) – КПСС. 1922–1991 (1952–1958) / Отв. сост. В. Ю. Афиани, В. Д. Есаков. М.: РОССПЭН, 2010. С. 242.

4

Там же. С. 243.

5

Подготовлено в соавторстве с М. Н. Нечаевой и Е. А. Роженцевой.

6

Для сравнения – стенографический отчет о Первом Всесоюзном съезде писателей (Первый Всесоюзный съезд советских писателей. 1934: Стенографический отчет. М.: ГИХЛ, 1934), проходившем в Москве с 17 августа по 1 сентября 1934 года, был сдан в производство 13 октября, окончательно подписан к печати 26 ноября и вышел в том же году.

7

История русской советской литературы: В 3 т. Т. 3. 1941–1957 гг. / Отв. ред. А. Г. Дементьев. М.: Изд-во АН СССР, 1961.

8

Сурков А. Под знаменем социалистического реализма (навстречу Всесоюзному съезду писателей) // Правда. 1954. 25 мая (№ 145).

9

J. М. The «Official» Intervention in the Literary Battle // Soviet Studies. 1954. Vol. 6. № 2 (October). P. 179–186.

10

J. M. The Writers’ Congress // Soviet Studies. 1955. Vol. 6. № 4 (April). P. 404–442.

11

Malnick B. Current Problems of Soviet Literature // Soviet Studies. 1955. Vol. 7. № 1 (July). P. 1.

12

Анатольева H. В поисках выхода. К итогам II съезда советских писателей // Грани. 1955. № 24. С. 101, 107, 109.

13

F. F. The Dilemma of Soviet Writers: Inspiration or Conformity? // The World Today. 1955. Vol. 11. № 4 (April). P. 151.

14

Struve G. The Second Congress of Soviet Writers // Problems of Communism. 1955. Vol. IV. № 2 (March – April). P. 11.

15

Laqueur W. The «Thaw» and After // Problems of Communism. 1956. Vol. 5. № 1 (January – February). P. 20–24.

16

Laber J. The Soviet Writer’s Search For New Values // Ibid. P. 14.

17

Taborsky Е. The Revolt of the Communist Intellectuals // The Review of Politics. 1957. Vol. 19. № 3 (July). P. 308–329.

18

Жабинский В. И. Просветы: Заметки о советской литературе. 1956–1957 гг. Мюнхен: ЦОПЗ, 1958. С. 64.

19

Gibian G. Interval of Freedom: Soviet Literature During the Thaw. 1954–1957. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1960. P. 11–12.

20

Swayze H. Political Control of Literature in the USSR. 1946–1959. Cambridge: Harvard University Press, 1962. P. 113, 115.

21

Brown D. Soviet Russian Literature Since Stalin. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 1978. P. 4.

22

The Soviet Writer and Soviet Cultural Policy. Office of Current Intelligence. Central Intelligence Agency. 15 September 1959. P. 13 // https://www.govinfo.gov/app/details/GOVPUB-PREX3-PURL–LPS87163.

23

Романова Р. Союз писателей перед своим вторым съездом: По материалам Центра хранения современной документации // Вопросы литературы. 1993. № 3. С. 215–259; Документы свидетельствуют… «Съезд должен мобилизовать писателей…» / Публ. Т. Домрачевой // Там же. С. 260–301. В «Вопросах литературы» публиковались и другие документы, имеющие отношение к истории Второго съезда писателей. См., напр.: Информация Ленинградского обкома КПСС в ЦК КПСС о закрытом собрании партийной организации Ленинградского отделения Союза советских писателей СССР / Публ. Т. Домрачевой и Т. Дубинской-Джалиловой // Вопросы литературы. 1993. № 4. С. 232–234.

24

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957: документы / Сост. Е. С. Афанасьева, В. Ю. Афиани (отв. ред.) и др. М.: РОССПЭН, 2001.

25

Антипина В. А. Повседневная жизнь советских писателей. 1930–50-е гг. М.: Молодая гвардия, 2005. С. 27.

26

Там же. С. 28.

27

Антипина В. А. Повседневная жизнь советских писателей. С. 47.

28

Хроника важнейших событий // Оттепель. 1953–1956. Страницы русской советской литературы / Сост., автор вступ. статьи и «Хроники важнейших событий» С. И. Чупринин. М.: Моск. рабочий, 1989.

29

Чупринин С. И. Оттепель: события. Март 1953 – август 1968 года. М.: Новое литературное обозрение, 2020.

30

Suny R. G. The Soviet Experiment: Russia, the USSR, and the Successor States. New York: Oxford University Press, 1998. P. 405.

31

Garrard J., Garrard С. Inside the Soviet Writers’ Union. New York: Free Press; London: Collier Macmillan, 1990. P. 49.

32

Ibid. P. 49, 242.

33

Эггелинг В. Политика и культура при Хрущеве и Брежневе. 1953–1970 гг. М.: АИРО-ХХ, 1999. С. 47.

34

Там же. С. 45.

35

Зезина М. Р. Советская художественная интеллигенция и власть в 1950–60-е гг. М.: Диалог-МГУ, 1999. С. 70, 71 и далее.

36

Там же. С. 145.

37

Сизов С. Г. Интеллигенция и власть в советском обществе в 1946–1964 гг.: на материалах Западной Сибири. Ч. 2. Оттепель (март 1953–1964 гг.). Омск: СибАДИ, 2001. С. 3 и далее.

38

Там же. С. 3–4.

39

См. подробней наст. изд. С. 158–160.

40

Loewenstein К. Е. Ideology and Ritual: How Stalinist Rituals Shaped The Thaw in the USSR. 1953–1954 // Totalitarian Movements and Political Religions. 2007. Vol. 8. № 1 (March). P. 111.

41

Соколов К. Б. Второй съезд писателей и метод социалистического реализма // Соколов К. Б. Художественная культура и власть в постсталинской России: союз и борьба (1953–1985 гг.). СПб.: Нестор-история, 2007. С. 169–172.

42

Там же. С. 169.

43

Временами ракурсы, в которых предстает Второй съезд писателей в пособиях для высшей школы, удивляют. Так, в «Истории русской литературной критики» под редакцией В. В. Прозорова среди всех возможных фигур на первый план выведен Б. С. Рюриков, на тот момент главный редактор «Литературной газеты», тогда как остальные лидеры литературного процесса практически забыты. Сам сдвиг можно объяснить профилем учебника, но получить даже самое общее представление о съезде в результате сложно (История русской литературной критики: Учебник для вузов / Под ред. В. В. Прозорова. М.: Высшая школа, 2002. С. 311 и далее).

44

Кормилов С. И. Второй съезд советских писателей как преддверие «оттепели» // Вестник Московского университета. Серия 9. Филология. 2010. № 4.

45

Там же. С. 49.

46

Золотоносов М. Н. Гадюшник. Ленинградская писательская организация: Избранные стенограммы с комментариями (из истории советского литературного быта 1940–60-х гг.). М.: Новое литературное обозрение, 2013. О съезде см. с. 371–372, 398–399, 586.

47

Золотоносов М. Н. Гадюшник. С. 372.

48

Добренко Е. А., Калинин И. А. Литературная критика и идеологическое размежевание эпохи оттепели // История русской литературной критики. Советская и постсоветская эпоха / Под ред. Е. Добренко и Г. Тиханова. М.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 425–426.

49

Там же. С. 426.

50

Петелин В. В. История русской литературы второй половины XX века. Т. 2. 1953–1993 гг. М.: Центрполиграф, 2013. С. 49 и далее.

51

Правда. 1953. 6 марта (№ 65). С. 1.

52

Исторический архив. 1996. № 5–6. С. 143.

53

Литературная газета. 1952. 30 декабря (№ 156). С. 1.

54

Литературная газета. 1953. 31 декабря (№ 155). С. 1.

55

Голомшток И. Н. Тоталитарное искусство. М.: Галарт, 1994. С. 252.

56

Детально об основных событиях оттепели см., напр.: Чупринин С. И. Оттепель: события. Март 1953 – август 1968 года. М.: Новое литературное обозрение, 2020. Что же касается хронологической привязки к самому съезду, как взгляд изнутри процесса интересна хроника «Между двумя съездами», опубликованная в № 11 и № 12 «Нового мира» за 1954 год.

57

См. об этом, напр.: Сталинские премии. Две стороны одной медали: Сб. документов и художественно-публицистических материалов / Сост. В. Ф. Свиньин, К. А. Осеев. Новосибирск: Свиньин и сыновья, 2007. С. 616.

58

Бубеннов М. О романе В. Гроссмана «За правое дело» // Правда. 1953. 13 февраля (№ 44). С. 3–4. Критикам, уже высказавшимся по поводу романа, пришлось спешно менять оценки. Так, записанный «Литературной газетой» в январе в разряд «наиболее значительных», хотя и не лишенных недостатков (Новый литературный год // Литературная газета. 1953. 6 января (№ 3). С. 1), роман был осужден за «идеалистические взгляды» и «субъективный произвол» в феврале, о чем сообщала редакционная статья «На ложном пути» (Литературная газета. 1953. 21 февраля (№ 23). С. 4). См. также: Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 24.

59

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 26–28.

60

Новый мир. 1952. № 9.

61

Правда. 1953. 20 июля (№ 201); 23 июля (№ 204).

62

Правда. 1954. 26 февраля (№ 59); 1 марта (№ 60).

63

Новый мир. 1954. № 3.

64

Правда. 1954. 27 августа (№ 239); 30 августа (№ 242); 1 сентября (№ 244).

65

Новый мир. 1956. №№ 3, 5, 9. Очерк «Без роду, без пламени», вошедший в издание: Овечкин В. Районные будни. Курск: Книжное изд-во, 1953, – подписанный к печати 5 марта 1953 года, датировался автором 1940 годом и впервые был опубликован в 7–8 книжке «Красной нови» за тот же год. А издание: Овечкин В. Районные будни. М.: Правда, 1953 (Библиотека «Огонек», № 1) было подписано к печати 1 января 1953-го. Так что, несмотря на репутацию «прогрессивных», знаменитые очерки Овечкина генетически никакого отношения к оттепели не имели.

66

Берггольц О. Разговор о лирике // Литературная газета. 1953. 16 апреля (№ 16). С. 3.

67

Там же.

68

Гринберг И. Оружие лирики // Знамя. 1954. № 8.

69

Соловьев Б. Поэзия и правда // Звезда. 1954. № 3.

70

Грибачев К., Смирнов С. «Виолончелист» получил канифоль… // Литературная газета. 1954. 21 октября (№ 126). С. 3.

71

Берггольц О. Против ликвидации лирики // Литературная газета. 1954. 28 октября (№ 129). С. 3–4. О предсъездовской дискуссии по поводу лирики см., напр.: Добренко Е. А., Калинин И. А. Литературная критика и идеологическое размежевание эпохи оттепели // История русской литературной критики: советская и постсоветская эпоха / Под ред. Е. Добренко и Г. Тиханова. М.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 426–427.

72

Новый мир. 1953. №№ 11–12.

73

«…Со страницы на страницу, разворачивая перед нами жизнь обыкновенных, простых людей, показывают „Времена года“ смерть всякой обывательщины в нашем советском быту» (Шагинян М. «Времена года»: Заметки о романе В. Пановой // Известия. 1954. 28 марта (№ 75). С. 3).

74

Кочетов В. Какие это времена? // Правда. 1954. 27 мая (№ 147). С. 2. Кочетов заключал: «Читая роман, наглядно видишь всю порочность объективистского и натуралистического подхода писателя к изображению жизни. ‹…› С моей точки зрения, этот роман не только не движет нашу литературу вперед, – он может толкнуть некоторых писателей на путь мещанской беллетристики, чуждой духу советской литературы». После выпада Кочетова Панова обратилась с письмом к Хрущеву, возражая против «тона» его критики – «небывало грубого и высокомерного, абсолютно рапповского» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 221).

75

Померанцев В. Об искренности в литературе // Новый мир. 1953. № 12. С. 218.

76

Там же. С. 218–219.

77

Эта ситуация напоминает случай с повестью М. Зощенко «Перед восходом солнца», частично опубликованной в 1943 году в «Октябре» и забракованной Сталиным за публичный «самоанализ», то есть за своего рода «искренность» – за демонстрацию процесса ломки приватной идентичности в угоду идентичности коллективной, советской.

78

Немногочисленные поддерживающие Померанцева голоса видели достоинство его статьи в том, что «ее автор в полный голос заявляет, что и бесконфликтность, и лакировка действительности губят любое произведение» (Бочаров С., Зайцев В., Панов В., Манн Ю., Аскольдов А. Замалчивая острые вопросы // Комсомольская правда. 1954. 17 марта. С. 3).

79

Василевский В. С неверных позиций // Литературная газета. 1954. 30 января (№ 13).

80

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 200.

81

Сурков А. А. Под знаменем социалистического реализма (навстречу Всесоюзному съезду писателей) // Правда. 1954. 25 мая (№ 145). С. 3.

82

Лесючевский Н. За чистоту марксистско-ленинских принципов в литературе // Литературная газета. 1954. 24 июня (№ 75). С. 2.

83

Сурков А. Идейное вооружение литературы // Октябрь. 1954. № 7. С. 139.

84

Об одной фальшивой пьесе // Литературная газета. 1954. 27 мая (№ 63). С. 3.

85

Там же. См. подробней: Симонов К. Проблемы развития советской драматургии // Литературная газета. 1953. 22 октября (№ 125). С. 3; Лавренев Б. Новые пьесы и перспективы театрального сезона // Там же. С. 4.

86

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 228.

87

Ермилов В. В. За социалистический реализм // Правда. 1954. 3 июня (№ 154). С. 3; Литератор. О конфликтах подлинных и мнимых // Литературная газета. 1954. 10 июня (№ 69). С. 3.

88

Творческие планы советских писателей // Литературная газета. 1 января 1953 (№ 1). С. 1.

89

Изложение доклада Е. Д. Суркова в статье «На пути к сатирической комедии» (Литературная газета. 1953. 11 апреля (№ 44). С. 3).

90

Там же. Разбору нежелательных явлений в драматургии А. Сурков посвятил специальную статью «Идейное вооружение литературы» в рубрике «Слово писателя: ко Второму Всесоюзному съезду писателей» журнала «Октябрь» (1954. № 7).

91

В жизнеутверждении – сила нашей литературы // Комсомольская правда. 1954. 6 июня. С. 2.

92

Симонов К. Письмо в редакцию // Литературная газета. 1954. 23 сентября (№ 114). С. 3.

93

Симонов К. Новая повесть Ильи Эренбурга // Литературная газета. 1954. 17 июля (№ 85). С. 3.

94

Там же.

95

Симонов К. Новая повесть Ильи Эренбурга // Литературная газета. 1954. 20 июля (№ 86). С. 3.

96

Эренбург И. О статье Симонова // Литературная газета. 1954. 3 августа (№ 92).

97

Товарищам по работе (Открытое письмо) // Литературная газета. 1954. 26 октября (№ 128). С. 3.

98

Ажаев В. Н. Уважать свой «литературный цех» // Литературная газета. 1954. 11 ноября (№ 134). С. 2.

99

Прозвучавшая в письме «Товарищам по работе» «ликвидаторская» инициатива заразила и смежные с литературой области: 9 октября 1953 года «Правда» вышла со статьей Н. К. Черкасова, который предложил обходиться без участия органов Министерства культуры в формировании репертуара (Черкасов Н. Заметки о театре // Правда. 1953. 9 октября (№ 262). С. 3).

100

Литературная газета. 1954. 30 октября (№ 130). С. 3.

101

О работе Отдела науки и культуры ЦК КПСС над докладом «О подготовке ко Второму Всесоюзному съезду писателей СССР». 21 ноября 1954 года / Публ. Т. Домрачевой // Вопросы литературы. 1993. № 3. С. 284.

102

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 91.

103

Там же. С. 99.

104

О работе Отдела науки и культуры ЦК КПСС над докладом «О подготовке ко Второму Всесоюзному съезду писателей СССР». С. 280.

105

«Об ошибках журнала „Новый мир“»: Резолюция президиума правления Союза советских писателей // Литературная газета. 1954. 17 августа (№ 98). С. 3.

106

Абрамов Ф. Люди колхозной деревни в послевоенной прозе: Литературные заметки // Новый мир. 1954. № 4.

107

«Об ошибках журнала „Новый мир“». С. 3.

108

Там же.

109

Щеглов М. Без музыкального сопровождения… (Осип Черный. Опера Снегина. Роман) // Новый мир. 1953. № 10; Щеглов М. «Русский лес» Леонида Леонова // Новый мир. 1954. № 5.

110

«Об ошибках журнала „Новый мир“». С. 3.

111

О встрече Анны Ахматовой и Михаила Зощенко с делегацией английских студентов / Публ. Т. Домрачевой и Т. Дубинской-Джалиловой // Вопросы литературы. 1993. № 2. С. 227–234. Об этом см. также: Золотоносов М. Н. Гадюшник. Ленинградская писательская организация… С. 9, 336 и др.

112

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 198 и др.

113

При воспроизведении неопубликованных источников в этой главе вычеркнутый текст выделяется курсивом и заключается в квадратные скобки. Вставки набираются полужирным шрифтом. Имеющиеся в источнике подчеркивания сохраняются. Тексты воспроизводятся в соответствии с правилами современной орфографии.

114

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Ед. хр. 381. Л. 1 (машинопись, вероятно, второй закладки, с правкой синим карандашом).

115

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Ед. хр. 381. Л. 2–4 (машинопись не первой закладки без даты и подписи).

116

Второй Всесоюзный съезд советских писателей. 15–26 декабря 1954 года: Стенографический отчет.

117

Товарищам по работе (Открытое письмо).

118

Машинопись с правкой синими чернилами. РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Ед. хр. 381. Л. 50–51.

119

Романова Р. Союз писателей перед своим Вторым съездом. С. 216.

120

Там же. С. 218.

121

Постановление Совета министров СССР от 31 марта 1954 года № 583. См.: РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Ед. хр. 381. Л. 61–62.

122

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Ед. хр. 381. Л. 5–8 (машинопись частично первой, частично последующих закладок, содержащая карандашную и чернильную правку).

123

Напечатано на бланке. Вставки и правка выполнены синими чернилами.

124

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Ед. хр. 381. Л. 64. Преображенский Сергей Николаевич (1908–1979) – на тот момент заместитель секретаря Союза писателей.

125

Романова Р. Союз писателей перед своим вторым съездом: По материалам Центра хранения современной документации // Вопросы литературы. 1993. № 3. С. 216.

126

Генеральный секретарь Фадеев был заменен и. о. в связи с продолжительной болезнью и отпуском.

127

Романова Р. Союз писателей перед своим вторым съездом. С. 216.

128

Там же. С. 218.

129

Там же. С. 219.

130

См., напр.: Записка правления Союза советских писателей в ЦК КПСС «О мерах Секретариата Союза писателей по освобождению писательских организаций от балласта» // Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 32.

131

Романова Р. Союз писателей перед своим вторым съездом. С. 104.

132

Литературная газета. 1953. 27 октября (№ 127). С. 3.

133

Письмо писателя М. Бубеннова члену Президиума ЦК КПСС Г. М. Маленкову в связи с подготовкой Второго Всесоюзного съезда писателей. 24 сентября 1954 г. // Вопросы литературы. 1993. № 3. С. 260–262.

134

Литературная газета. 1954. 6 марта (№ 28). С. 4.

135

Навстречу Всесоюзному съезду писателей // Литературная газета. 1954. 3 апреля. (№ 40). С. 1.

136

Второй съезд писателей Азербайджана // Литературная газета. 1954. 17 апреля (№ 46). С. 1; 22 апреля (№ 48). С. 2.

137

Начало большого разговора. Съезд советских писателей Латвии // Литературная газета. 1954. 8 июня (№ 68). С. 2.

138

Большая проверка. Съезд советских писателей Эстонии // Литературная газета. 1954. 15 июня (№ 71). С. 2.

139

Под знаком острой критики. Съезд писателей советской Чувашии // Литературная газета. 1954. 10 июня (№ 69). С. 3.

140

В писательских организациях // Литературная газета. 1954. 22 июня (№ 74). С. 2.

141

Еще 6 апреля 1954 года «Литературная газета» поместила статью Ф. Гладкова «Об этике писателя», сфокусировавшись на этом писательском пороке (Литературная газета. 1954. 6 апреля (№ 41). С. 2). А уже 28 апреля президиум правления ССП СССР за «аморальное и антиобщественное поведение» исключил из членов союза А. Сурова, Н. Вирту, Ц. Галсанова и Л. Коробова (В президиуме правления ССП СССР // Литературная газета. 1954. 6 мая (№ 54). С. 3).

142

С недостаточной глубиной // Литературная газета. 1954. 1 июля (№ 78). С. 3.

143

Без привычки к критике. IV съезд писателей Грузии // Литературная газета. 1954. 6 июля (№ 80). С. 3.

144

В деловой обстановке. Съезд писателей Армении // Литературная газета. 1954. 29 июля (№ 90). С. 2.

145

За большую творческую работу. Съезд писателей Молдавии // Литературная газета. 1954. 4 сентября (№ 106). С. 3.

146

Творческий разговор: на съезде писателей Таджикистана // Литературная газета. 1954. 26 августа (№ 102). С. 2.

147

Активизировать литературную жизнь! Съезд писателей Туркмении // Литературная газета. 1954. 2 сентября (№ 105). С. 2.

148

Третий съезд писателей Узбекистана // Литературная газета. 1954. 12 августа (№ 96). С. 1.

149

В обстановке смелой, деловой критики. Съезд писателей Казахстана // Литературная газета. 1954. 19 сентября (№ 112). С. 2.

150

Достойно отразить кипучую жизнь народа. Съезд писателей Белоруссии // Литературная газета. 1954. 21 сентября (№ 113). С. 2.

151

Идейное и творческое возмужание. Съезд писателей Киргизии // Литературная газета. 1954. 28 сентября (№ 116). С. 2.

152

Идейность и мастерство! Съезд писателей Литвы // Литературная газета. 1954. 14 сентября (№ 110). С. 2.

153

Съезд писателей Мордовии // Литературная газета. 1954. 23 сентября (№ 114). С. 3.

154

Съезд писателей Бурят-Монголии // Литературная газета. 1954. 31 августа (№ 104). С. 2.

155

Съезд писателей Кара-Калпакии // Там же.

156

См.: Литературная газета. 1954. 28 октября (№ 129). С. 2; 30 октября (№ 130). С. 2; 2 ноября (№ 131). С. 2. Сводку о прокатившихся по республикам съездах см.: Между двумя съездами // Новый мир. 1954. № 12.

157

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 328. В изложении «Литературной газеты» см. № 146 за 9 декабря 1954 года. С. 1.

158

Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 328.

159

Смелее браться за главные темы современности // Литературная газета. 1954. 11 декабря (№ 147). С. 1.

160

Саранцев А. С. О пропаганде советской литературы в связи со Вторым Всесоюзным съездом советских писателей: Материалы и методические указания. Челябинск, 1954.

161

Разговор перед съездом: Сб. статей, опубликованных перед Вторым Всесоюзным съездом писателей / Сост. К. Озерова, ред. В. Озеров. М.: Сов. писатель, 1954.

162

Встреча руководителей Коммунистической партии и Советского правительства с писателями // Литературная газета. 1954. 14 декабря (№ 148). С. 1.

163

Для архитекторов ломка устоявшегося порядка, судя по всему, была не менее драматичной. Как суммирует Ю. Л. Косенкова, «…в самосознание архитектора сталинской эпохи в течение многих лет настойчиво закладывалась мысль о его мессианской роли в культуре, о его высоком призвании государственного деятеля и созидателя счастливого будущего. Повышенное внимание к роли зодчего и обласканность корифеев в какой-то мере смягчали в профессиональном самосознании внутреннюю несвободу.

С наступлением новой эпохи, знамением которой явилось Всесоюзное совещание по строительству 1954 г., жесткий удар был нанесен прежде всего по самоуважению архитектурного цеха – в почти непереносимой психологической атмосфере Всесоюзного совещания рушилась устоявшаяся система ценностей, и не только эстетических, но и социальных, а также профессионально-этических» (Десятилетие «оттепели»: Архивные документы и публикации. Введение / Сост. Ю. Л. Косенкова // Эстетика «оттепели». Новое в архитектуре, искусстве, культуре / Под ред. О. В. Казаковой. М.: РОССПЭН, 2013. С. 402).

164

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Ед. хр. 381. Л. 7.

165

Там же. Л. 108.

166

Там же. Л. 111.

167

Там же. Л. 4.

168

Там же. Л. 100.

169

Там же. Л. 10.

170

Там же. Л. 15.

171

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Ед. хр. 381. Л. 24.

172

Там же. Л. 11–12.

173

Там же. Л. 99.

174

Там же. Л. 73.

175

Там же. Л. 99.

176

Там же. Л. 12.

177

Там же. Л. 66.

178

Там же. Л. 15.

179

Там же. Л. 16.

180

Там же.

181

РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Ед. хр. 381. Л. 16.

182

Там же. Л. 26.

183

Там же. Л. 27.

184

Там же. Л. 83.

185

Там же. Л. 31.

186

Первый Всесоюзный съезд советских писателей. 1934 г.: Стенографический отчет. М.: ГИХЛ, 1934 (репринтное воспроизведение: М.: Сов. писатель, 1990). С. 713.

187

Выдержка приводится с сокращениями. См.: На Втором съезде советских писателей // Новый мир. 1954. № 1. С. 227–231.

188

См., напр., стенограммы этих заседаний: РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 30. Ед. хр. 476–479.

189

[Прежде всего хочется выразить глубокое уважение к памяти Иосифа Виссарионовича Сталина, чей совет и революционный опыт немало способствовал развитию и политическому обогащению советской литературы. (Прошу сесть.)].

190

См. об этом подробней в наст. изд. С. 21.

191

См., напр.: Второй Всесоюзный съезд советских писателей [фотодокументы] // Огонек. 1954. Декабрь. (№ 52). С. 3.

192

О культе личности на съезде писателей см. также: Липовецкий М. Н. Поэтика скандала: речь Шолохова на Втором съезде писателей // Второй Всесоюзный съезд советских писателей: идеология исторического перехода… С. 236–238.

193

Центральная пресса заговорила о «культе личности» почти сразу после смерти Сталина. 10 июня 1953 года «Правда» вышла с большой статьей «Коммунистическая партия – направляющая и руководящая сила советского народа», где, помимо прочего, сообщалось об «элементах культа личности», которые «до самого последнего времени имели место в пропагандистской работе, проникали на страницы отдельных книг, журналов и газет» (с. 2). Через месяц эта тема возникла в связи с делом Л. П. Берии (Правда. 1953. 10 июля (№ 207). С. 1). Наконец, 26 июля того же года термин был закреплен 23-м пунктом тезисов, опубликованных «Правдой» в связи с пятидесятилетием Коммунистической партии Советского Союза (с. 4). Впрочем, безотносительно к смерти Сталина он имел хождение и ранее. Например, В. Г. Афанасьев в книге 1950 года «Основы марксистской философии» отводил ему отдельную главу (М.: Изд-во соц. – экон. лит-ры. С. 238 и далее).

194

Эстетизированное понимание термина «культ личности» тоже было известно; оно использовалось для характеристики как романтического героя XIX века (ср., напр., в многократно переиздававшемся в советское время учебнике П. С. Когана: «Таковы основные идеи, провозглашенные этой мятежной эпохой, которая утвердила культ личности, культ чувства и культ природы» (Коган П. Очерки по истории западноевропейских литератур. М.: Издание С. Скирмунта, 1905. С. 369)), так и революционно-романтического героя начала XX века, например ранних персонажей М. Горького.

195

На несовпадение понятий «культ героя» (произведения) и «культ личности» (государственного лидера) в связи с дебатами на съезде обращает внимание М. Н. Золотоносов (Золотоносов М. Н. Гадюшник. Ленинградская писательская организация: Избранные стенограммы с комментариями (из истории советского литературного быта 1940–60-х гг.). М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 399).

196

См. наст. изд. С. 49–50.

197

То есть «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“» от 14 августа 1946 года, «О кинофильме „Большая жизнь“» от 4 сентября 1946 года, «Об опере „Великая дружба“» от 10 февраля 1948 года, Постановление оргбюро ЦК ВКП(б) «О журнале „Знамя“» от 27 декабря 1948 года.

198

См. подробней: Добренко Е. А. Советская многонациональная литература на Втором съезде писателей: конец начала // Второй Всесоюзный съезд советских писателей: идеология исторического перехода… С. 110–133.

199

По версии Б. М. Сарнова, С. Вургун настолько плохо владел русским языком, что не мог самостоятельно написать текст своего выступления. На него работал целый коллектив спичрайтеров, включая самого Сарнова («Трибуна писателя»: Второй съезд ССП в свидетельствах участников / Сост. и коммент. Н. В. Семеновой // Второй Всесоюзный съезд советских писателей: идеология исторического перехода… С. 563–565).

200

[Это любовь наших стран, миллионов людей к Советскому Союзу].

201

См., напр.: Съезд в публичных свидетельствах, воспоминаниях, дневниковых записях и письмах читателей // «Трибуна писателя»: Второй съезд ССП в свидетельствах участников. С. 523–545.

202

Нужно помнить, что 19 марта 1953 года, то есть почти сразу после похорон Сталина, «Литературная газета» вышла с редакционной статьей «Священный долг писателей» (иногда это название цитируют как «Священный долг писателя», видимо, следуя неточности в опубликованных воспоминаниях К. Симонова), которая убеждала: «Самая важная, самая высокая задача, со всею настоятельностью поставленная перед советской литературой, заключается в том, чтобы во всем величии и во всей полноте запечатлеть для своих современников и для грядущих поколений образ величайшего гения всех времен и народов – бессмертного Сталина» (Литературная газета. 1953. 19 марта (№ 34). С. 1). Статья, судя по воспоминаниям Симонова, разгневала Хрущева, который после этого инцидента на какой-то момент решил отстранить Симонова от руководства «Литературной газетой» (Симонов К. Глазами человека моего поколения. Продолжение // Знамя. 1988. № 4. С. 119–120). «Бархатная» десталинизация и в литературе определенно управлялась сверху.

203

Подробней о детской литературе на съезде и о выступлении Б. Полевого см.: Балина М. Р. Детская литература на Втором Всесоюзном съезде советских писателей // Второй Всесоюзный съезд советских писателей: идеология исторического перехода… С. 167–194.

204

Основные вопросы изучения творчества В. В. Маяковского. Совещание в Союзе советских писателей СССР // Литературная газета. 1953. 22 января (№ 10); 24 января (№ 11). Выступивший на нем с докладом главный редактор журнала «Звезда» В. П. Друзин начал с напоминания: «Товарищ Сталин назвал Маяковского лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи» (Литературная газета. 1953. 22 января (№ 10). С. 3). Ранее эта оценка без упоминания подробностей была обнародована 5 декабря 1935 года «Правдой», которая процитировала фрагмент адресованной Н. И. Ежову надписи, сделанной Сталиным на письме Л. Ю. Брик об увековечивании памяти Маяковского (Владимир Маяковский // Правда. 1935. 5 декабря (№ 334). С. 4).

205

Рядом с Пастернаком следует упомянуть и об Анне Ахматовой. Как и Пастернак, Ахматова присутствовала на съезде в качестве делегата, но не выступала и была упомянута лишь однажды в связи с переводческой работой (261). Подробней об этом см.: Тименчик Р. Д. Последний поэт: Анна Ахматова в 1960-е гг. T. 1. М.: Мосты культуры; Гешарим, 2014. С. 55 и др.

206

Из Устава ССП, принятого на Первом съезде: «Социалистический реализм обеспечивает художественному творчеству исключительную возможность проявления творческой инициативы, выбора разнообразных форм, стилей, жанров» (Первый Всесоюзный съезд советских писателей: Стенографический отчет. С. 712).

207

Герасимов С. Разговор с художниками // Литературная газета. 1940. 10 марта (№ 14). С. 4.

208

Тихонов Н. Советская литература в 1944–1945 годах // Литературная газета. 1945. 17 мая (№ 21). С. 3.

209

Примеры буржуазного разложения Рюриков почерпнул из нескольких книг и статей, опубликованных в 1953 году в Европе и США и попавших в советские «дайджесты». Он, в частности, критиковал книгу французского персоналиста Мориса Недонселя «Введение в эстетику» (Nédoncelle М. Introduction à l’esthétique. Paris: Presses universitaries de France, 1953) за тезисы о непознаваемости природы прекрасного и о художнике как о божественном посреднике, американскую «семантическую эстетику», оценка которой появилась накануне съезда в «Знамени» (Трофимов П. Американская буржуазная эстетика – враг искусства // Знамя. 1954. № 7. С. 216–217), книгу американского литературного критика Вана Вика Брукса «Писатель в Америке» (Brooks V. W. The Writer in America. N. Y.: E. P. Dutton & Co., 1953).

210

Преодолеть отставание драматургии // Правда. 1952. 7 апреля (№ 98). С. 2. Здесь же осуждалась концепция конфликта между «хорошим» и «лучшим» и указывался источник ее происхождения – «комиссия по драматургии Союза советских писателей». Вторым импульсом к развертыванию боевых действий против «бесконфликтности» послужило выступление Г. М. Маленкова на XIX съезде партии (5–14 октября 1952). О кризисе в культурной сфере и начале борьбы с бесконфликтностью см., напр.: Зезина М. Р. Советская художественная интеллигенция и власть в 1950–60-е годы. М.: Диалог-МГУ, 1999. С. 70, 71 и далее.

211

См. об этом: Добренко Е. Соцреалистический мимесис, или «Жизнь в ее революционном развитии» // Соцреалистический канон. СПб.: Академический проект, 2000. С. 466; Добренко Е. Литературная критика и институт литературы эпохи войны и позднего сталинизма. 1941–1953 // История русской литературной критики. Советская и постсоветская эпоха / Под ред. Е. Добренко и Г. Тиханова. М.: Новое литературное обозрение, 2011. С. 411.

212

Стенограмма выступления О. Ф. Берггольц в Центральном доме литераторов 15 июня 1956 года // Золотоносов М. Н. Гадюшник. Ленинградская писательская организация. Избранные стенограммы с комментариями (из истории советского литературного быта 1940–60-х гг.). М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 233.

213

Суждения по поводу бесконфликтной литературы не во всех случаях были категорически однозначными. Симонов, например, так выразил свое отношение к книге Бабаевского: «Вследствие всего этого в „Кавалере Золотой Звезды“ в общем не создается ощущения огульного прикрашивания (sic!) действительности. ‹…› Однако уже и в первой, наиболее удачной книге „Кавалера Золотой Звезды“ были тревожные симптомы» (3, 74; 98).

214

В «Директивах по пятому пятилетнему плану развития СССР на 1951–1955 годы», принятых XIX съездом КПСС, отдельным пунктом было записано: «Осуществить дальнейшее развитие кино и телевидения. Расширить сеть кинотеатров, увеличив количество киноустановок за пятилетие примерно на 25 процентов, а также увеличить выпуск кинофильмов» (Правда. 1952. 20 августа (№ 233). С. 3). Подробней о «малокартинье» см., напр.: Очерки истории советского кино: В 3 т / Под ред. Ю. С. Калашникова и др. Т. 3. М.: Искусство, 1961. С. 15. См. об этом также в неопубликованной речи министра культуры СССР Г. Ф. Александрова на С. 276–278 наст. изд.

215

О предсъездовской дискуссии по поводу идеального героя см., напр.: Добренко Е. А., Калинин И. А. Литературная критика и идеологическое размежевание эпохи «оттепели» // История русской литературной критики. Советская и постсоветская эпоха. С. 425–426.

216

Концепцию «праздничной литературы» перед съездом обосновывал А. П. Эльяшевич, разбирая повести начинающих писателей, в которых он усматривал влияние объективистской эстетики Пановой. Возмущаясь стремлением этих авторов показывать будничную жизнь маленьких людей, он противопоставил ей некую способную поднять человека над мелочами и случайностями «праздничную литературу», которая, однако, не должна была походить на неприемлемую продукцию «писателей-„бесконфликтников“», то есть на «литературу о праздниках» (Элъяшевич А. Будни или праздники? // Звезда. 1954. № 10. С. 175, 184).

217

[принималось и выдавалось].

218

Постановление оргбюро ЦК ВКП(б) «О репертуаре драматических театров и мерах по его улучшению 26 августа 1946 года» // Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917–1953 годы / Сост. А. Артизов и О. Наумов. М.: МФ «Демократия», 1999. С. 592–593.

219

Михалков С. Раки. Комедия в 3-х действ. // Театр. 1952. № 12.

220

О журнале «Крокодил» // О советской и партийной печати: Сб. документов. С. 599.

221

Маленков Г. М. Отчетный доклад XIX съезду партии о работе Центрального комитета ВКП(б) 5 октября 1952 г. М.: Гос. изд. полит. лит-ры, 1952. С. 115.

Послевоенная ситуация вокруг сатирического жанра закручивалась постепенно. В 1948 году вышло упомянутое постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) о журнале «Крокодил» (см.: Власть и художественная интеллигенция: документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. С. 641–642; опубликовано в изложении в газете «Культура и жизнь» 11 сентября). В 1949 году в Москве состоялось Всесоюзное совещание писателей-сатириков, созванное редакцией «Крокодила». Тем не менее, по мнению власти, ситуацию с сатирой это существенно не изменило, о чем свидетельствовал выпуск еще одного постановления – Секретариата ЦК ВКП(б) «О недостатках журнала „Крокодил“ и мерах его улучшения» от 26 сентября 1951 года (Там же. С. 670–671). В апреле 1952 года редакционная статья «Правды», помимо порицания бесконфликтности, настойчиво потребовала от писателей сатиры: «Нам Гоголи и Щедрины нужны. Недостатков нет там, где нет развития» (Преодолеть отставание драматургии // Правда. 1952. 7 апреля (№ 98). С. 2). В октябре 1952-го схожая фраза прозвучала из уст Маленкова.

В июне 1953 года о сатире начинают говорить в связи с обсуждением вопроса о наследии Маяковского (Безыменский А. Идти путем Маяковского. Заметки о сатирической поэзии // Литературная газета. 1953. 16 июня (№ 71). С. 3), затем в связи с эпиграммой и пародией (Васильев С. О литературной сатире // Литературная газета. 1953. 20 октября (№ 124). С. 2). 8 апреля 1953 года прошло заседание президиума правления Союза советских писателей СССР, тоже посвященное, как сообщалось в отчете о нем, «вопросу о путях развития советской сатирической комедии», причем основой этого обсуждения явились пять новых пьес советских драматургов: «Гибель Помпеева» Н. Вирты, «Раки» С. Михалкова, «Аноним» С. Нариньяни, «Не называя фамилии» В. Минко и «Откровенный разговор» Л. Зорина. Все названные произведения подлежали разносу. Тогда во вступительном докладе свой вердикт пьесам вынес и Сурков, который на съезде предпочел сомнительную продукцию не популяризировать (На пути к сатирической комедии // Литературная газета. 1953. 11 апреля (№ 44). С. 3). Буквально накануне съезда Г. Троепольский опубликовал в «Литературой газете» статью «Поговорим о сатире» (1954. 25 ноября (№ 140). С. 3), где повторил известное положение, использованное и Корнейчуком: «Особенность советской сатиры, в отличие от дореволюционной, в том, что наша сатира должна укреплять у читателя веру в советское общество». Подробней о сатире 1950-х см., напр.: Добренко Е. А. Гоголи и Щедрины. Уроки «положительной сатиры» // Новое литературное обозрение. 2013. № 121 (3).

222

И это вопреки регулярным уверениям, что (в формулировке Суркова) [ «при создании сатирического, отрицательного образа не только невозможно, но и вредно пытаться давать рецепты, как сочетать темные и светлые тона в личности персонажа или общественном фоне произведения. Столь же вредно пытаться регламентировать соотношение передового и отсталого или передового и „обычного“ в образе и характере положительного героя литературного произведения»] (30).

223

Разговор о критике был подготовлен в рамках предсъездовских дискуссий. Уже 30 марта 1953 года в Центральном доме литераторов прошло собрание московских критиков и литературоведов, где обсуждался тематический план по улучшению работы этого института. Такое собрание, как заметила «Литературная газета», проводилось впервые (Собрание критиков и литературоведов // Литературная газета. 1953. 2 апреля (№ 40). С. 3). В апреле «Литературная газета», возглавляемая еще Симоновым, вышла с редакционной статьей «За боевую театральную критику!» (23 апреля (№ 49). С. 1), а в мае поместила обзор критики за первые три месяца года (Шешуков К. Заметки о критике // Литературная газета. 1953. 9 мая (№ 55). С. 3). В августе здесь же выговорился Ю. Карасев (Карасев Ю. Против перестраховки в литературной критике // Литературная газета. 1954. 22 августа (№ 100). С. 1). В конце сентября было созвано Всесоюзное совещание молодых критиков, по следам которого «Литературная газета» опубликовала материал «За мастерство литературной критики!» (3 октября (№ 117). С. 3), etc.

224

Несмотря на то что литературоведению Рюриков уделил немало внимания, в рамках предлагаемой работы эту тему, поскольку она касалась текущего литературного процесса лишь косвенно, думается, можно обойти.

225

Белик А. Антипатриот Бровман // Октябрь. 1949. № 3.

226

Белик А., Парсаданов Н. Об ошибках и извращениях в эстетике и литературоведении // Октябрь. 1949. № 4.

227

Белик А. О некоторых ошибках в литературоведении // Октябрь. 1950. № 2. Сам Белик со ссылками именно на нее был впервые «разоблачен» в том же 1950 году в «Правде», которая опубликовала подвальную статью без подписи под заголовком «Против опошления литературной критики» (Правда. 1950. 30 марта (№ 89). С. 2).

228

30 марта 1950 года «Правда» вышла со статьей «Против опошления литературной критики», громившей Белика за то, что он, действуя в манере РАПП, противопоставляет писателей-коммунистов беспартийным писателям. А накануне на заседании Комитета по Сталинским премиям на него обрушился сам Сталин (Громов Е. С. Сталин: искусство и власть. М.: Эксмо, 2003. С. 489 и далее).

229

Эренбург И. О работе писателя // Знамя. 1953. № 10.

230

[резко].

231

[душевно опустошенные, изломанные люди].

232

Такое положение вещей «консерваторов» устроить не могло. После съезда В. Кочетов выступил в журнале «Нева» со статьей о треугольнике «писатель – критика – читатель». По мнению Кочетова, институт критики необходим. Правильная критика определяет, что такое хорошая литература. Кроме того, она воспитывает сознательного читателя, чье мнение одновременно и выражает. Им противостоят пока еще встречающиеся плохая литература и дезориентирующая читателя критика, а также несознательный читатель, которого прельщают негодные критика и литература. Последние, что само собой понятно, должны изживаться (Кочетов В. Писатель и читатель // Нева. 1955. № 1).

233

[ «Оттепель» и «Времена года», роман Гроссмана].

234

[…] (в НС 1954 дано отточие).

235

Берггольц О. Разговор о лирике // Литературная газета. 1953. 16 апреля (№ 46). С. 3.

236

[, о лирике] (11, 23).

237

[скреперами, еще чем-то] (11, 23).

238

[исчезли. Тогда-то и возник] (11, 24).

239

О том, что представляло собой «самовыражение» Берггольц на практике, см. подробней: Ходгсон К. Доверие к себе, доверие к трагедии: выступление Ольги Берггольц на съезде в контексте ее творчества послевоенных лет // Второй Всесоюзный съезд советских писателей: идеология исторического перехода… С. 247–269.

240

[таким манером].

241

Литературная газета. 1954. 31 июля (№ 91). С. 3.

242

См., напр.: Романова Р. Союз писателей перед своим вторым съездом. По материалам Центра хранения современной документации // Вопросы литературы. 1993. № 3. С. 219.

243

Рюриков сменил Симонова в должности главного редактора «Литературной газеты» 27 августа 1953 года.

244

В НС 1954 фрагмент пропущен. В ПС 1954 восстановлен (25, 83).

245

См. предыдущее примечание.

246

Ради справедливости следует отметить, что такого рода стилистика прорывалась в речи не одного Овечкина. Даже В. А. Каверин, развернувший утопическую программу будущей литературы, помимо благостных тезисов о том, что главное дело писателя – писать, а не заниматься организационными вопросами, сумел найти место в ней такому парадоксальному пункту: «Я вижу литературу, в которой приклеивание ярлыков считается позором и преследуется в уголовном порядке (курсив мой. – В. В.)» (170).

247

В 1963 году Л. И. Скворцов, автор статьи «Обойма», опубликованной в издании «Вопросы культуры речи» (вып. 4), отмечал, что «за последние годы широкое распространение получило слово „обойма“ в значении „ограниченный круг лиц, имен или предметов, выделяемых по признаку известности, значимости, а также по каким-либо другим признакам“». При этом Скворцов отнес его появление «в газетных жанрах еще в период подготовки к I Всесоюзному съезду писателей» (с. 157) и одну из самых первых литературных фиксаций этого слова в обсуждаемом значении обнаружил в фельетоне И. Ильфа и Е. Петрова «На зеленой садовой скамейке» (1932). При этом он уточнял: «Однако в то время слово „обойма“ не вышло из сферы профессионального речевого обихода литераторов и впоследствии было как бы забыто. Оно вновь „родилось“ в сходных условиях – в период, непосредственно предшествующий II Всесоюзному съезду советских писателей, когда появился ряд статей и обзоров, подводящих итоги развития литературы за истекший срок» (с. 159).

248

«Как показывает опыт нашей литературы, переход из общего потока произведений в „обойму“ любимых книг, как правило, зависит не от „направляющего“ воздействия Союза писателей, не от пропагандистских усилий критики, а единственно от самого характера произведения, от его идейно-художественных достоинств» (1, 49; 19).

249

[Нам пора, давно пора ликвидировать „обойму“. Она – вредна. Она].

250

[Повторяю ясно, по нашему, одно].

251

Речь Шолохова подробно обсуждалась М. Н. Липовецким в уже упоминавшейся работе «Поэтика скандала: речь Шолохова на Втором съезде писателей». Тому, как Шолохов готовился к выступлению и как сложилась судьба его текста после этого, посвящена отдельная глава предлагаемой книги.

252

[взбесившийся].

253

[не поддерживая справедливую критику в адрес этого романа, в то же время].

254

[известных].

255

Софронов А. В. Карьера Бекетова // Новый мир. 1949. № 4. Первая пьеса А. Софронова «Московский характер» была встречена положительно. Но с написанной после нее «Карьерой Бекетова» случился казус. Как писал критик Д. Заславский, «ее „героем“ вышел буржуазный карьерист. ‹…› Тщательно выписав все отрицательные черты в образе Бекетова, автор лишь слегка, эскизно, в общей и весьма неопределенной форме очертил „почву“, положительные образы, коммунистов. Ясно, что получилось: весьма картинный мерзавец на бледном фоне каких-то теней. Что общего с подлинной жизнью имеет такая драматургическая скоропись!» (Заславский Д. Плоды небрежности и спешки // Правда. 14 июля (№ 195). С. 3).

Панферов Ф. И. Когда мы красивы // Октябрь. 1952. № 6. В июне 1952 года эту пьесу обсуждали в Центральном доме литераторов и в большинстве своем распекали – в частности В. Овечкин, А. Ваковский, А. Сурков, Г. Николаева и А. Софронов. Как пишет «Литературка», «председательствовавший на обсуждении Б. Лавренев порою некстати одергивал ораторов, критикующих пьесу. В своем собственном выступлении, задав риторический вопрос: „удача это или не удача?“, он ответил лишь, что „конфликт не развертывается в этой пьесе так, как он должен был развернуться“» (Обсуждение пьесы Ф. Панферова «Когда мы красивы» // Литературная газета. 1952. 17 июня (№ 73). С. 3).

Пьесу А. И. Липовского «Грозное оружие» в 1951 году поставили в Риге и Сталинграде. «Сталинградская правда» посвятила ей положительную рецензию, но центральная «Правда» с таковой не согласилась. По мнению последней, драматург пренебрег главным – тем, что именно «партия большевиков вдохновляла и высоко ценила его (Маяковского. – В. В) творчество». Вместо этого он «часто воспроизводит в своей пьесе циничные нападки на Маяковского, исходившие из лагеря людей, враждебных советской литературе», и тем самым «фактически широко предоставляет трибуну врагу» (Галанов Б. Порочная пьеса о Маяковском // Правда. 12 августа (№ 224). С. 3).

256

ВКИ – Всесоюзный комитет по делам искусств при СНК СССР, был образован в 1936 году. См. подробней, напр.: Горяева Т. М. Политическая цензура в СССР. 1917–1991 гг. М.: РОССПЭН, 2009. С. 212. Главрепертком (Главный комитет по контролю за репертуаром НКП РСФСР) был ликвидирован в 1951 году в результате проигрыша в конкуренции с Главлитом (Там же. С. 305).

257

Перед всесоюзным съездом идею такого деления литературы артикулировал К. Симонов в статье с говорящим названием «О дискуссионном и недискуссионном», где он утверждал: «Предметом дискуссии для советских литераторов может являться только один большой вопрос, включающий в себя бесчисленное множество других малых вопросов, вопрос о том, как лучше вести борьбу за коммунизм», «взгляды, уводящие литературу в сторону от этой борьбы, для нас – не дискуссионные взгляды, а враждебные» (Симонов К. О дискуссионном и недискуссионном // Знамя. 1954. № 7. С. 170).

258

Огнев В. Ясности! (В. Перцов. Маяковский. Жизнь и творчество (до Великой Октябрьской социалистической революции)) // Новый мир. 1953. № 1. Огнева осадили еще в начале 1953 года на совещании по поводу изучения творчества Маяковского (Основные вопросы изучения творчества В. В. Маяковского. Совещание в Союзе советских писателей СССР // Литературная газета. 24 января (№ 11). С. 3).

259

«Люди с чистой совестью» – переиздававшаяся многократно повесть (1945) и пьеса (1947) П. П. Вершигоры.

260

Устав Союза писателей СССР. Тип. «Литературной газеты». [1954]. Без даты. Тираж 500 экз. С. 12. (Устав ССП, принятый на втором писательском съезде, не вошел в опубликованный стенографический отчет о нем.)

261

Первый Всесоюзный съезд советских писателей. 1934 г.: Стенографический отчет. С. 713.

262

На самом деле, как записано в Уставе 1934 года, «кандидаты в члены Союза пользуются правом совещательного голоса на всех общих собраниях и конференциях Союза советских писателей, но не пользуются правом избирать и быть избранными в исполнительные и ревизионные органы Союза» (Там же. С. 713).

263

Там же. С. 712.

264

Устав Союза писателей СССР. [1954]. С. 3–4.

265

Третий съезд писателей СССР. 18–23 мая 1959 г.: Стенографический отчет. М.: Сов. писатель, 1959. С. 249.

266

При полном составе секретариата: В. Ажаев, М. Бажан, Л. Леонов, Б. Полевой, Д. Поликарпов, К. Симонов, В. Смирнов, А. Сурков, Н. Тихонов, А. Фадеев, К. Федин (Пленум правления Союза советских писателей // Литературная газета. 1954. 30 декабря (№ 161). С. 1).

267

Как публично выразился после съезда один из его участников критик А. Л. Дымшиц, «мы чувствовали не только большое идеологическое единомыслие, но и сходные раздумья о судьбах искусства, объединяющее всех нас стремление развивать демократические и социалистические принципы современной передовой литературы» (Дымшиц А. Из мыслей о Втором съезде советских писателей. Письмо в Берлин // Дымшиц А. Литература и народ: Сб. статей. Л.: Лениздат, 1958. С. 375). Для пропаганды именно такого осмысления съезда была развернута специальная кампания. См., напр.: Рюриков Б. После Второго Всесоюзного съезда писателей // Известия ОЛЯ, 1955. Т. 14. Вып. 1; К новому подъему идейно-художественного уровня советской литературы // Коммунист. 1955. № 1; Кетлинская В. О самом главном // Нева. 1955. № 1; Развивать метод социалистического реализма // Искусство. 1955. № 1; Дементьев А. Второй Всесоюзный съезд писателей – важнейшая веха в истории советской литературы. М.: Знание, 1955.

268

Второй Всесоюзный съезд советских писателей. 15–26 декабря 1954 года: Стенографический отчет.

269

Самойлов Д. Из записей 50-х годов // Октябрь. 2010. № 5. С. 143. О читательской реакции на съездовское выступление Шолохова и на его участие в предсъездовской полемике см.: «Очень прошу ответить мне по существу…»: Письма читателей М. А. Шолохову. 1929–1955 / Отв. ред. Н. В. Корниенко. М.: ИМЛИ РАН, 2020. С. 556–575.

270

См. с. 54–65 настоящего издания

271

По машинописям стенограммы не всегда можно понять, когда Шолохов делал паузу намеренно, а когда его прерывали аплодисментами слушатели. Но по меньшей мере еще один точно такой же случай обнаруживается, причем при схожих обстоятельствах. На этот раз Шолохов хочет вскользь «поддеть» Рюрикова, и стенографистка фиксирует паузу после того, как писатель произносит его фамилию; затем раздаются аплодисменты, после окончания которых писатель продолжает держать красноречивое молчание: «…и чем меньше будет в редакциях газет и журналов робких рюриковых… (Аплодисменты) …тем больше будет в печати смелых ‹…› статей» (НМС, 63).

272

См. подробнее наст. изд. С. 21.

273

Целиком фрагмент выброшен позже, перед публикацией, так как есть в ПМС и НМС.

274

Это вызывало недоумение у писательской общественности. М. С. Бубеннов, например, доносил: «Между тем руководство Союза писателей во главе с А. Сурковым даже не обратилось к Шолохову с просьбой сделать основной доклад (или хотя бы доклад о прозе). Впечатление такое, что руководство Союза писателей почему-то отстраняет Михаила Шолохова от руководящей литературно-общественной деятельности» (Письмо писателя М. Бубеннова члену Президиума ЦК КПСС Г. М. Маленкову в связи с подготовкой Второго Всесоюзного съезда писателей. 24 сентября 1954 г. // Вопросы литературы. 1993. № 3. С. 262).

275

Шолохов чурался руководящих постов в литературе, хотя избраться в академики и в депутаты Совета Союза Верховного Совета СССР, как и выдвинуться на ряд других выборных должностей, соглашался без особых уговоров. Считается даже, что в 1946 году, несмотря на просьбу Сталина, переданную через Жданова, он отказался от руководства главным писательским объединением страны, проявив при этом известную дерзость: «За предложение спасибо. Но дело вот в чем. Через три часа поезд на Ростов, и я уже взял билет…» (Михаил Шолохов: Летопись жизни и творчества (Материалы к биографии) / Сост. Н. Т. Кузнецова. М., 2005. С. 213). Но в декабре 1954 года сложилась иная ситуация: живому классику даже не дали возможности отклонить предложения, на которые он по всем меркам вполне мог и даже должен был рассчитывать.

276

Шолохов М. А. Письмо Левицкой Е. Г., 5 марта 1955 г. Вешенская // Шолохов М. А. Письма / РАН; Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького; Гос. музей-заповедник М. А. Шолохова. М.: ИМЛИ РАН, 2003. С. 305.

277

НМС ПМС ПМСБП ЛГ СО давно

278

НМС ПМС ПМСБП ЛГ СО.

279

НМС ПМС ПМСБП ЛГ подобный

280

НМС ПМС ПМСБП ЛГ СО в нехорошем

281

ЛГ СО наших писателей

282

ПМС ЛГ СО агрессивные и дорогие

283

ЛГ СО {}

284

ПМС ПМСБП ЛГ СО {}

285

ЛГ СО неужели

286

ЛГ СО нас всех

287

НМС ПМС и об отдельных недостатках. Но, по моему, основным нашим недостатком, или даже, если хотите, бедствием, является ЛГ СО Спору нет, достижения многонациональной советской литературы за два истекших десятилетия действительно велики. Вошли в строй немало талантливых писателей. Но при всем этом остается нашим бедствием

288

ПМС в последние ПМСБП в последние

289

ЛГ увядает

290

ЛГ превращается

291

Рукописный фрагмент на отдельном листе.

292

ЛГ СО То

293

НМС ПМСБП редкие ПМС [Родине] Редкие ЛГ такие СО такие

294

ПМС такие как книги ПМСБП ЛГ СО как книги

295

НМС ПМС Гонча[ро]ва

296

ЛГ СО Некрасова и некоторые другие

297

ЛГ СО {}

298

ЛГ СО не оправданное

299

НМС ЛГ СО и ПМС [и]

300

ЛГ СО отсутствующие лица

301

НМС ПМС ПМСБП ЛГ СО иногда происходило

302

ЛГ {}

303

НМС ПМСБП ЛГ СО знаменитости ПМС знаменитост[и]ям

304

НПС ПМС ПМСБП поэзии ЛГ СО печати

305

ЛГ СО воздающая должное

306

НМС ПМС ПМСБП ЛГ СО.

307

НМС так было в природе ПМС такие статьи был[о]и в природе

308

НМС критики ПМС критик[и]ов

309

Явная ошибка машинистки. Ср.: Л. 175.

310

НМС не было напечатано ПМС не был[о]и напечатан[о]ы

311

НМС, и ПМС [, и] ! и ЛГ СО. И

312

НМС ПМС ПМСБП робких рюриковых… (Аплодисменты)… ЛГ робких редакторов, как, например, товарищ Рюриков СО робких рюриковых (аплодисменты)

313

НМС ЛГ СО литературных ПМС литератур[ных]е

314

НМС ПМС ПМСБП ЛГ СО «Литературная газета»

315

НМС СО т. Симонову ПМС ПМСБП ЛГ тов. Симонову

316

НМС ПМСБП ПМС поприще (аплодисменты)… СО поприще (аплодисменты)

317

НМС солнце ПМЗ солн[це]ышко ЛГ СО {}

318

НПС ПМС ПМСБП СО вот так (показывает)

319

ЛГ.

320

СО,

321

НМС соединяют ПМС [соединяют] сочетают

322

НМС СО писателя и интригана ПМС писател[я]ей и интриган[а]ов

323

НМС.

324

ЛГ {}

325

НМС Редакции «Литературной газеты» нам ПМС [Р]В редакции «Литературной газеты» ЛГ СО «Литературной газете» нужен

326

ЛГ СО группировок и группировочек

327

НМС СО Редактор ПМС Редактором ЛГ {}

328

НМС человеком храбрым, мужественным и безусловно абсолютно честным ПМС человек[ом] храбры[м]й, мужественны[м]й и безусловно абсолютно честны[м]й ЛГ {} СО человеком храбрым, мужественным и безусловно абсолютно честным в делах литературы

329

ПМС [надо] мало ЛГ {}

330

НМС ПМС СО мечтать, товарищи ЛГ {}

331

ЛГ {}

332

НМС появилось ПМС появ[и]лялось

333

ЛГ лирическое

334

ЛГ переходило

335

НМС ПМС ПМСБП ЛГ СО плечо

336

ПМС [называет] напечатает

337

НМС голову ПМС [голову] глаза

338

НМС СО вторую ПМС вторю порцию ЛГ {}

339

ЛГ {}

340

ЛГ СО {}

341

НМС ЛГ СО боеприпас ПМС бое[при]запас

342

НМС ПМС оттепелью …(аплодисменты)… ЛГ СО оттепелью (аплодисменты) ПМСБП … (аплодисменты)

343

НМС ЛГ СО c ПМС [с]и

344

НМС ПМС ПМСБП ЛГ СО рукой

345

ПМС [скопидом] пустодом ЛГ СО скопидом

346

НМС ПМС ПМСБП ЛГ СО {}

347

НМС ПМС ПМСБП а он уже теперь ЛГ СО а теперь он уже

348

НМС ЛГ СО стоит-то ПМС ведь стоит-то как! ПМСБП ведь стоит-то как

349

НМС ПМС ПМСБП Так вот упрется

350

НМС ЛГ СО ведущий, когда ПМС к черту ведущий, [когда] если

351

ПМС, допустим, секретарем НМС ЛГ СО секретарем

352

НМС ЛГ СО фигура ПМС фигура, ничего не скажешь

353

НПС «Ступай-ка ты, дорогой товарищ, подучись, а секретарем может быть и нам также можно быть» ПМС «Вот что, дорогой товарищ, [с]ступай-ка ты [дорогой товарищ], подучись, а секретарем может быть и нам также можно быть. Может быть, стоит и нам также поступить в отношении [тех] бывших ведущих, кои на поверку оказались стоящими? ЛГ СО «Ступай-ка ты, дорогой товарищ, подучись».

354

НПС губит ПМС [губит] будет заполнена

355

НПС ЛГ СО писатели МПС новые писатели

356

НПС ЛГ СО по ПМС не по

357

НМС ПМС ПМСБП ЛГ СО { }

358

НПС. А их ставят МПС.[А] [и]Их встав[я]ит ЛГ СО, а их вставит

359

НПС читатели МПС читател[и]ь ЛГ СО {}

360

НПС ЛГ СО из причин МПС [из] причиной

361

НПС ценности художественного произведения является МПС художественной ценности [художественного] наших произведени[я]й является, по-моему,

362

НПС ЛГ СО существует, к сожалению, МПС к сожалению, существует [, к сожалению]

363

НПС ЛГ СО приходится добавить несколько слов ПМС к его доводам против этой системы [приходится] остается добавить всего лишь несколько слов

364

НМС ЛГ СО ей-богу ПМС ей-богу же

365

НМС ЛГ СО степень ПМС степен[и]ь

366

НМС ЛГ СО второй и МПС второй сорт [и],

367

НМС СО прейскурант ПМС этот прейскурант ЛГ этот перечень

368

НМС ЛГ СО тому ПМС [такому] тому огромному

369

НМС ЛГ СО – отходы ширботреба МПС [о]Отходы? [ш]Ширботреб[а]

370

НМС ЛГ СО хороших книг не премированы ПМС [хороших] книг не премированных

371

НМС ЛГ СО талантливые ПМС просто хорошие талантливые

372

НМС ЛГ СО иногда ПМС [иногда] очень часто

373

ПМС гораздо больше

374

НМС ЛГ СО премией ПМС преми[й]ями

375

НМС, ПМС ЛГ СО К примеру, бывает и так.

376

НМС ЛГ СО успех ПМС большой успех

377

НМС ЛГ СО рассчитывая на ПМС [рассчитывая на] расценивая

378

НМС ЛГ СО он считал ПМС [он считал] как и все мы, надеясь

379

НМС ЛГ СО будет ПМС [будет] у него выйдет

380

НМС ЛГ СО {} ПМС, скажем,

381

НМС нет ПМС ведь нет чтобы по ЛГ СО нет бы

382

НМС премию ПМС мне преми[ю]и ЛГ СО премию

383

НМС ЛГ СО не ПМС что-то не

384

НМС ЛГ СО премию ПМС неположенную ему премию

385

НМС ЛГ СО времени ПМС времени уже всерьез

386

НМС ЛГ СО и другие ПМС недооценили его и [другие] те

387

НПС пойти на первую, а не на вторую премию ПМС бы [пойти] вытянуть на первую премию, а не на вторую [премию] ЛГ СО пойти не на вторую, а на первую премию

388

НМС ЛГ СО в оценках мы и писателей и читателей портим ПМС неразборчивостью в оценках мы ухитряемся убивать сразу двух зайцев: и писател[ей]я портим и читател[ей]я [портим]

389

НМС ЛГ СО берусь съезду предлагать ПМС беру[сь] на себя смелости [съезду] предлагать вниманию съезда

390

НМС ЛГ СО что-нибудь ПМС что-[нибудь]либо

391

НМС ЛГ СО ясно ПМС для меня ясно

392

НМС ЛГ СО, что мы ПМС [, что]: мы

393

НМС ЛГ СО даваться ПМС [даваться] доставаться

394

НМС ЛГ СО даваться ПМС не может даваться

395

НМС ЛГ СО Подумайте ПМС Подумайте только

396

НМС в премировании ПМС [в]с премировани[и]ем ЛГ СО о премировании

397

НМС СО мы все ПМС [мы все] все мы

398

НМС Алле

399

НМС СО не ПМС уже не

400

НМС обремененной ПМС жестоко обремененной

401

ЛГ {}

402

НМС ЛГ СО Он смело будет давать на гора по одной пьесе, одной поэме, одному роману, не считая таких мелочей, как стихи, очерки и т. д. ПМС Понатужившись, [о]Он сможет смело [будет] давать на гора в год по одной пьесе, по одной поэме, по одному роману, не считая таких «мелочей», как стихи, очерки и [т. д.] пр.

403

ПМС три[-четыре]

404

НМС ЛГ СО {} ПМС А через пятнадцать лет?

405

НМС СО славу ПМС слав [у]ы

406

НМС СО не ПМС уже не

407

ЛГ {}

408

НМС себе ПМС [с]тебе ЛГ СО к себе

409

НМС ЛГ СО будет МПС же будет

410

НМС На днях я увидел ПМС Вот [Н]на днях [я] увидел я в раздевалке

411

НМС ЛГ СО вся грудь ПМС вся грудь у него

412

ЛГ и в медалях СО и медалях

413

ПМС неуже[ли]то ЛГ СО неужели

414

НМС ЛГ СО Иван ПМС [борец] Иван

415

НМС Поддубный ЛГ СО ПМС Поддубный и почтил наш съезд своим присутствием

416

НМС ……… (Отточие, означающее пропуск слов. – В. В.) ПМС [………] борцовская, хлипкая ЛГ СО борцовская

417

НМС а оказывается ПМС [а]Оказывается

418

НМС Тут ПМС Вот [Т]тут и

419

ЛГ СО что

420

НМС блестеть ПМС бл[е]ист[е]ать

421

НМС писателям ПМС писател[ям]ю

422

НМС были ПМС бы[ли]ть

423

НМС насторожило ПМС [насторожило] не устрашило вчерашнее

424

НМС союза писателей ПМС союза [писателей]

425

НМС пусть волновался бы ПМС тогда пусть бы себе Агапов волновался [бы] на здоровье

426

НМС оснований для волнения ПМС [оснований для] причин к волнени[я]ю

427

НМС здравого смысла ПМС здраво[го смысла]мыслия

428

НМС шуток, товарищи

429

НМС особыми колоннами ПМС [особыми]обособленными колон[на]иями

430

ЛГ СО {} (Целиком фрагмент выброшен из ПМПЗ позже, перед публикацией, так как фиксируется в ПМС и НМС. – В. В.)

431

НМС ЛГ СО докладчик К. Симонов ПМС докладчика [К.] тов. Симонов

432

НМС ЛГ СО К. ПМС Товарищ

433

ПМС лишь бы, лишь бы ЛГ СО лишь бы

434

НПС ЛГ СО быть и речи ПМС [быть и] идти реч[и]ь

435

НМС ЛГ СО задумываться ПМС задум[ыв]аться

436

ЛГ обхождения

437

НМС ЛГ СО и ПМС [и]а

438

ЛГ {}

439

ЛГ СО мудрец

440

СО Константин Михайлович

441

ЛГ {}

442

ПМС с ним спорить ЛГ СО спорить

443

НМС в себе СО к себе ПМС [к]в [с]тебе

444

НМС СО Нет, у нас лежачего ПМС [Нет, у нас л] – Лежачего

445

ЛГ {}

446

НМС ЛГ СО а ПМС [а]и

447

НМС ПМС ЛГ СО {}

448

ЛГ СО {}

449

ПМС звучит так ЛГ СО звучит

450

НМС сердце наше ПМС сердц[е]а наш[е]и

451

НМС вам каждому из вас ПМС [вам] каждому из {нас} вас

452

НМС ЛГ СО по-настоящему ПМС по-настоящему,

453

Надпись филолетовыми чернилами. – В. В.

454

Обведено фиолетовыми чернилами по карандашу. – В. В.

455

НМС поднимаясь

456

ЛГ {}

457

ЛГ Ромер Уилсон

458

ЛГ {}

459

ЛГ СО приукрашают

460

ЛГ {}

461

НМС ЛГ СО взрослых? (Аплодисменты.)

462

СО изменяться

463

СО показать

464

СО некоторые

465

ЛГ {}

466

ЛГ {}

467

СО любовь

468

НМС ЛГ СО литературе (Аплодисменты.)

469

СО людей!

470

СО запротестует

471

СО руки

472

СО прямолинейнее

473

ЛГ СО к жене, или к матери, или к детям, или к своим товарищам

474

СО {}

475

СО {}

476

СО народной демократии

477

ЛГ {}

478

ЛГ {}

479

НМС [так] нас <исправлено карандашом>

480

ЛГ СО работой

481

ЛГ {}

482

ЛГ СО иногда

483

НМС ЛГ СО критиков

484

НМС ЛГ СО практику. (Аплодисменты.)

485

ЛГ {}

486

ЛГ СО, наверно (sic!), можно

487

ЛГ {}

488

ЛГ {}

489

ЛГ {}

490

ЛГ теми

491

НМС ЛГ СО Воровского. (Смех, аплодисменты.)

492

НМС ЛГ СО молока. (Смех, аплодисменты.)

493

СО внимание

494

ЛГ {}

495

ЛГ {}

496

ЛГ {}

497

НМС ЛГ СО литература. (Продолжительные аплодисменты.)

498

ПАМС [один] эпизод ПМС СО эпизод

499

СО военных частях, оборонявших блокированный Ленинград. В

500

СО смотрю вокруг

501

СО духовной культуре

502

СО поэзией. Мне вспомнилось это

503

СО поэзия в целом! Каждый

504

ПАМС это[го]т шедевр[а] ПМС этот шедевр СО лермонтовский шедевр

505

СО вперед в духовной культуре народов

506

ПАМС [твердит вот] повторяет ПМС повторяет СО стоит на посту перед боем и повторяет

507

<Не>

508

СО Далеко не каждое историческое

509

СО. Но

510

ПАМС [мы с вами имеем отставание], ПМС СО {}

511

СО больших мастеров

512

СО замечательных традиций

513

ПАМС [. Мы] мы ПМС СО мы

514

ПАМС [Мы собрались для того, чтобы выяснить эти] В чем причины отставания[, для того, чтобы добиться еще более уверенного и еще более широкого шага.]? ПМС СО В чем причины отставания? и собрались для того, чтобы подсчитать свои победы и выяснить сущность и причины отставания нашей литературы.

515

ПАМС [и поэзии] ПМС ЛГ СО {}

516

СО. Эта оценка нередко

517

ПАМС [всего более] более всего ПМС СО более всего

518

ПАМС [Мы з]Знали [и], но ПМС СО Знали, но

519

ПАМС [а] и ПМС и

520

ПАМС [эта вещь] она ПМС СО она

521

ПАМС [,]. [о]Однако что было

522

ПАМС пьесы[, а я]? Я ПМС СО пьесы? А я

523

ПАМС высказывание Софронова ПМС СО высказывание Софронова

524

ПАМС – К. Симонова, который ПМС СО – К. Симонова, который

525

ПАМС ПМС СО лыжню

526

ПАМС [В другом месте написано] В том же номере газеты написано ПМС СО В том же номере газеты написано

527

СО как

528

ПАМС [и] где ПМС СО где

529

ПАМС [говорит] заявила ПМС СО заявила

530

ПАМС [наконец] когда ПМС СО когда

531

ПАМС говори[т]л ПМС СО говорил

532

ПАМС нравится, о чем и сообщила «Лит газета» ПМС СО, о чем и сообщила «Литературная газета»

533

ПАМС [предаем искусство, и] сами поступаемся принципами искусства ПМС сами поступаемся принципами искусства, и

534

СО А это приводит к тому, что искусство

535

СО. Оно отстает с того момента, как только

536

ПАМС [со]увлечь ПМС увлечь

537

ПАМС ПМС {}

538

СО Мы мало

539

ПАМС [без которого не существует ни идейности, ни партийности] а идейность и партийность могут быть выражены в произведении лишь средствами высокой художественности ПМС СО а идейность и партийность могут быть выражены в произведении лишь средствами высокой художественности

540

СО балерины, изображающие передовых колхозниц выносят

541

СО {}

542

СО явно отсталый

543

СО Потому

544

ПАМС был [бы] ПМС был СО {}

545

ПАМС [Там к]Как будто там ПМС Как будто там СО Как будто и там

546

ПАМС ПМС СО {}

547

ПАМС внутренне[е]го [содержание] убранства такая ПМС СО внутреннего убранства такая

548

СО гостиница

549

ПАМС [грандиозного] полного отставания ПМС полного отставания СО полного отставания от современности

550

ПАМС [И п]При всей [той] ПМС СО При всей

551

ПАМС [и] ПМС СО {}

552

ПАМС [там] ПМС СО {}

553

ПАМС [некоторой] известной ПМС СО известной

554

СО, кроме того, носили

555

ПАМС [этой] ПМС СО {}

556

ПАМС В докладе А. А. Суркова были из 3,5 тысячи имен, упомянуты, пожалуй, 2 тысячи. И теперь писатели так и разделяются: на единожды упомянутых, дважды упомянутых, выше[упоминаемых] не упомянутых и ниже[упоминаемых] не упомянутых. (Шум, оживление в зале.) [А]Но дело не в [э]том, чтобы упомянуть имена двух тысяч писателей, [а] дело [должно быть] в анализе литературы, в проявлении бережливости к каждой творческой индивидуальности [, в проведении анализа]. [Не главное, у]Упомянуть или не упомянуть писателя – не главное, а очень важно, чтобы [была проявлена к писателю] к писателю была проявлена бережливость как к индивидуальности.

ПМС В докладе А. А. Суркова были из 3,5 тысячи имен, упомянуты, пожалуй, две тысячи. И теперь писатели так и разделяются: на единожды упомянутых, дважды упомянутых, выше не упомянутых и ниже не упомянутых. (Шум, оживление в зале.) Но дело не в том, чтобы упомянуть имена двух тысяч писателей, дело в анализе литературы, в проявлении бережливости к каждой творческой индивидуальности. Упомянуть или не упомянуть писателя – не главное, а очень важно, чтобы к писателю была проявлена бережливость как к индивидуальности.

СО В докладе А. А. Суркова были из 3,5 тысячи имен, упомянуты были, пожалуй, две тысячи. И теперь писатели так и разделяются: на единожды упомянутых, дважды упомянутых, выше не упомянутых и ниже не упомянутых. (Шум, оживление в зале.) Но дело не в том, чтобы упомянуть имена двух тысяч писателей, дело в бережливости к каждой творческой индивидуальности. Упомянуть или не упомянуть писателя – не главное, самое главное, чтобы к писателю была проявлена бережливость как к индивидуальности.

557

ПАМС [Дело в том, что] Нередко ПМС Нередко СО Однако нередко

558

ПАМС [другие] разные ПМС СО разные

559

ПАМС что данному ПМС СО что данному

560

СО помочь ему

561

ПАМС [М.] Маргарита ПМС Маргарита

562

СО {}

563

ПАМС [, и]; он ПМС; он

564

ПАМС лишь так ПМС лишь так

565

ПАМС А ему ПМС А ему

566

ПАМС подряд ПМС подряд

567

ПАМС нечто другое ПМС нечто другое

568

ПАМС [……………] Назаренко ПМС Назаренко

569

ПАМС [на него была направлена критика] [его] (sic!) критиковали ПМС критиковали

570

ПАМС [направлена] ПМС {}

571

СО В Ленинграде у нас существует светлое, радостное творчество А. Прокофьева; он может писать лишь в том ключе, в той тональности, которая ему свойственна. А ему несколько лет подряд навязывают другие, несвойственные ему темы и интонации. Зачем? В частности, Назаренко в «Литературной газете» критиковал Прокофьева за шутливое, веселое, простое стихотворение, только за то, что оно было веселое и простое.

572

ПАМС [начинают] навязыва[ть]ют ПМС СО навязывают

573

СО нечто несвойственное его творческому лицу

574

ПАМС [и петь], пускать петухо[м]в ПМС, пускать петухов СО «пускать петухов»

575

СО Вот тут

576

СО Если даже поэт поет

577

ПМС СО в четверть

578

СО как можно бережнее

579

ПАМС [2] Два

580

СО в

581

ПАМС [было] создалось ПМС СО создалось

582

ПАМС [еще чем-то,] ПМС СО {}

583

ПАМС [этот] ПМС СО {}

584

ПАМС [И]Поэтому ПМС Поэтому СО {}

585

ПАМС [который был моим оппонентом] моего оппонента ПМС СО моего оппонента

586

ПАМС Он, как и многие другие, ПМС СО Он, как и многие другие,

587

ПАМС прав[е]ах [и] ПМС СО правах

588

ПАМС И [н]Никаких ПМС СО Никаких

589

ПАМС [и], ПМС СО,

590

СО одно слово

591

СО Безличность – вот

592

ПАМС [……] усопши[х]й

593

ПАМС [Так вот, е]Еще ПМС СО Еще

594

ПАМС [А н]На самом же ПМС СО На самом же

595

ПАМС [исключительного] замечательного ПМС СО замечательного

596

ПАМС [он] Светлов ПМС СО Светлов

597

ПАМС[это] ПМС СО {}

598

ПАМС [сейчас здесь] здесь сейчас ПМС СО здесь сейчас

599

ПАМС [множества] разных ПМС СО разных

600

ПАМС [а] ПМС СО {}

601

СО говорится

602

ПАМС [Но] Однако ПМС СО Однако

603

ПАМС [это] ПМС СО {}

604

ПАМС областей искусства ПМС областей искусства СО многие искусства

605

ПАМС [целый ряд] множество ПМС СО множество

606

ПАМС [И в]В ПМС СО В

607

СО исчезли

608

СО Там

609

СО а главным образом

610

ПАМС [разговаривают] заседают ПМС СО заседают

611

ПАМС [а] ПМС СО {}

612

ПАМС став на котор[ом]ый ПМС став на который

613

СО помогают театру

614

ПАМС [В этой связи у нас т]Театры ПМС СО Театры

615

ПАМС а между тем ПМС СО а между тем

616

ПАМС [тоже] ПМС СО {}

617

ПАМС и такой ПМС СО и такой

618

ПАМС [некоторые помнят,] ПМС СО {}

619

ПАМС многие его ПМС СО многие его

620

ПАМС для взрослых лежат ПМС СО для взрослых лежат

621

ПАМС [на них существует некий запрет] о них не любят писать ПМС о них не любят писать СО о них не пишут

622

ПАМС в этом ПМС в этом СО этом забвении собственных завоеваний и традиций

623

ПАМС [. И мне думается,] и ПМС СО и

624

ПАМС голый человек

625

ПАМС [который воплощает в себе и высокую нашу идейность, и партийность и без которого ничего не существует.] без которого невозможно воплотить высокую идейность и партийность. [И]Вот при забвении наших собственных завоеваний и традиций [вот] и вырастают такие литературные деятели вроде Сурова [, который ведет себя как голый человек на голой земле, – ни до них ничего не было, ни после них ничего не будет, и]. И

ПМС без которого невозможно воплотить высокую идейность и партийность. Вот при забвении наших собственных завоеваний и традиций и вырастают такие литературные деятели вроде Сурова. И

СО Вот при забвении наших собственных завоеваний и традиций<,> при директивной критике, при отсутствии внимания к творческой личности писателя и вырастают литературные деятели вроде Сурова и

626

СО возникает

627

ПАМС [эти] ПМС СО {}

628

ПАМС [богатство] друз[ей]ья ПМС СО друзья,

629

ПАМС [,]. [а о]Она ПМС СО. Она

630

О причинах см. с. 9 настоящего издания.

631

ПС обогащает.

632

Вероятно, имеется в виду Натрошвили Георгий Константинович (1910–1998).

Content

Валерий Вьюгин
«Поболтаем и разойдемся». Краткая история Второго Всесоюзного съезда советских писателей. 1954 год

Предисловие

Раздел I

Условные обозначения и сокращения, принятые в первом разделе (главы 1–3)

Второй съезд писателей как текстологическое событие (К проблеме источников)

Глава 1 К истории вопроса

Глава 2 Вождь умер. Да здравствует писатель? (Перед Вторым съездом ССП)

Советская литература после 5 марта

Предыстория

Приготовления

Экономика и менеджмент

Глава 3 Второй съезд писателей Идеологические ориентиры и полемические стратегии

Риторика «консерваторов»

Культ личности и Сталин как табу?

Вопрос о Союзе писателей, «единство», «преемственность», «народность», «многонациональность»

Концепция прогрессивной литературы и «борьба за мир»

Социалистический реализм в списках

«Партийность», «труд», «мастерство», «простота», «многообразие», Пастернак

Маяковский, «социалистический символизм», «формализм», «лирический субъект», «космополитизм»

«Теория бесконфликтности» и «малокартинье»

Герой положительный и идеальный

Сатира, комедия, конфликт и отрицательный герой

Проблема критики

«Еретические» риторики

Эренбург о герое, роли критика, писателя и читателя

«Самовыражение» О. Берггольц

Сталинские премии, советские писатели и «отрыв от жизни» (Выпад Овечкина)

Шолохов, «макулатура» и «обойма»

Без слова: Твардовский, Померанцев, Панова, Некрасов, Казакевич

«За критику спасибо…»: вариации на общие темы

Заключительные аккорды

Глава 4 Что хотел сказать советский классик, но не сказал? (Еще раз о речи М. А. Шолохова на Втором Всесоюзном съезде советских писателей)

Перформанс

Атака на институты: «литературная халтура», критика, премии

Атаки ad hominem

Против Рюрикова

Против Симонова

Случайные попутчики: Тарасова и Чиаурели

Против Эренбурга

Между Эренбургом и Симоновым

Против Сталина – за Партию

Табу I. Где селиться писателям?

Табу II. Самокритика и «самоапология»

Раздел II

Речь М. А. Шолохова Трансмиссия текста и транскрипция

Сокращения и обозначения

Общая характеристика источников и проблема трансмиссии текста

Транскрипция речи М. А. Шолохова с вариантами

Условные обозначения в основном тексте транскрипции

Условные обозначения в сносках, содержащих разночтения

Речь И. Г. Эренбурга. Транскрипция с вариантами

Сокращения и обозначения

Речь О. Ф. Берггольц

Транскрипция неправленой машинописи речи О. Ф. Берггольц с разночтениями

Вариант речи О. Ф. Берггольц, опубликованный в «Литературной газете»

Речь Г. Ф. Александрова. Неправленая машинопись стенограммы

Сноски