Сергей Степанов

Швейк жив!

Пьеса в пяти действиях

Действующие лица:

Ярослав Гашек, чешский писатель

Ярмила Майер-Гашекова, первая жена Гашека

Александра Львова, вторая жена писателя

Ольга Фастрова (Ивонна), чешская писательница и журналистка

Франтишек Зауэр, друг и компаньон Гашека

Ярослав Панушка, художник, друг Гашека

Эмиль Артур Лонген, директор кабаре

Ксена Лонгенова, артистка кабаре, жена Артура Лонгена

Карел Нолль, комик, первый исполнитель роли Швейка

Климент Штепанек, литературный секретарь Гашека

Александр Инвальд (Лекса), хозяин трактира «У чешской короны»

Пани Инвальдова, жена хозяина трактира

Мареш, учитель

Сорокин, председатель Ревтрибунала Восточного фонта

Клебанова, член Ревтрибунала

Агапов, член Ревтрибунала

Пани Мюллерова, служанка

Паливец, хозяин трактира «У чаши»

Бретшнейер, тайный агент полиции

Баутце, старший штабной врач

Портной

Почтмейстер

Если труппа театра невелика, то можно поручить одному актеру играть несколько ролей. Например:

Ярмила Гашекова, Александра Львова, Ольга Фастрова – одна актриса.

Мареш, Сорокин, Почтмейстер, Портной – один актер.

Зауэр, Агапов, Бретшнейдер, Бауцке – один актер.

Ксена Лонгенова, Ася Клебанова – одна актриса.

Инвальд, Паливец – один актер.

Инвальдова, пани Мюллерова – одна актриса.

Действие первое

Явление 1

Гашек.

Ярослав Гашек идет по Вацлавской площади, или Вацлаваку, главной торговой площади Праги, сосредоточию модных магазинов и шикарных ресторанов. Там же располагаются редакции всех основных чешских газет, хорошо известных писателю. Внешность Гашека широко известна по фотографиям, но вот одежда, в которую он одет в этот жаркий день 25 августа 1921 года, достойна отдельного упоминания. На Гашеке русская рубашка, ворот которой вышит петухами. На голове выгоревшая фуражка с отчетливо заметными очертаниями снятой пятиконечной звезды. Гашек подпоясан ремешком, его наряд дополняют просвечивающие на заднице брюки. Он в стоптанной домашней обуви на босу ногу. Такое впечатление, что он на минуту вышел из дома, что недалеко от истины. В руках у Гашека пустой кувшин. Он рассеяно смотрит по сторонам, пока его взгляд не натыкается на старую оборванную афишу, наклеенную на стену.

Гашек. Надо же! Афиша сохранилась спустя полгода! (читает вслух) «Роман Ярослава Гашека «Осуду доброго вояка Швейка за светови валке». Первая чешская книга, переведенная на мировые языки! Лучшая юмористически-сатирическая книга мировой литературы! Победа чешской книги за рубежом! Первый тираж 100 000 экземпляров!». (вздыхает) Несбывшиеся мечты! Надо убрать, пока никто не видит. (Срывает афишу и небрежно сует ее в карман брюк). Однако в этом царстве чистогана я здесь чувствую себя как всеми брошенный годовалый младенец. Франта побежал по типографским делам, а Шуринька отправилась по магазинам. Сказала, что хочет купить мне приличные батёвки из сукна с кожаной подошвой. Я не люблю ходить по лавкам, поэтому сняла мерку с моей ноги и сама будет выбирать. Только для начала перемерит все модные шляпки, потом кофты, потом юбки и туфли. До магазина Томаша Бати вряд ли доберется к вечеру. Впрочем, какая разница? Денег-то у нас все равно нет, это она так, приценивается на будущее. Нельзя судить её строго. Шуринька неожиданно попала из военного коммунизма в капиталистический мир с его сверкающими витринами и кричащими вывесками. Немудрено, что ее головка закружилась от этого мнимого изобилия. Ничего, со временем разберется и увидит жалкую изнанку общества изобилия! Как по мне, военный коммунизм – куда лучше. Продуктов и товаров в магазинах нет, да и магазины давно закрыты. Никаких забот! Красота, не то, что на Вацлаваке, где все пропахло торгашеским духом. Гм! Как мне убить время? Загляну-ка я в редакцию «Чешского слова» (Гашек воровато оглядывается, как будто боится, что кто-то подслушивает его мысли)… поболтаю с Ярмилой.

Явление 2

Гашек, Ярмила.

Гашек направляется по Вацлавской площади к редакции «Чешского слова». Недалеко от редакции его окликает женский голос. На сцену выходит Ярмила Майер (Гашекова), первая супруга Гашека. Её нельзя называть красавицей, но она по-своему привлекательная женщина. Интеллигентное волевое лицо, она носит очки, одета как деловая женщина, самостоятельно зарабатывающая на жизнь. Её чувства к бывшему мужу являются гремучим сочетанием любви и разочарования, нежности и горькой обиды.

Ярмила. Митя, Митенька!

Гашек (оборачивается на крик). Ярмила!

(Гашек обнимает женщину, потом озирается по сторонам и увлекает её подальше от магазинов)

Ярмила (укоризненно). Ты позабыл мой голос?

Гашек. Как я мог позабыть? Ты единственная, кто зовет меня Митей.

Ярмила. Я дала тебе это прозвище в честь анархиста Бакунина, кумира твоей юности.

Гашек. Но почему Митя? Бакунина звали Михаилом – сокращенно Миша, а не Митя.

Ярмила. Значит, я плохо усвоила уроки русского языка, которые ты давал мне на старом еврейском кладбище Праги, на могиле рабби Иегуды Лёва. Ты наизусть читал мне «Евгения Онегина», но я все пропускала мимо ушей, а только любовалась твоим гордым профилем.

Гашек (декламирует).

Онегин, добрый мой приятель,

Родился на брегах Невы,

Где, может быть, родились вы,

Или блистали, мой читатель.

Ярмила. Да, были времена! Тайные свидания на еврейском кладбище!

Гашек. Твой отец запрещал добропорядочной барышне Майер из состоятельной буржуазной семьи встречаться с молодым человеком, который учил его дочь, что собственность есть воровство.

Ярмила. Отец не хотел благословлять брак с человеком, не имевшим даже самого скромного постоянного дохода, который позволил бы содержать семью.

Гашек. Чтобы добиться его благословение, я устроился редактировать журнал «Мир животных».

Ярмила. Нас обвенчали в костеле святой Людмилы в Виноградах. На отцовские деньги я устроила уютное гнездышко на Пльзненской улице. Ждала тебя после службы. Чего тебе не хватало, Митя?

Гашек. Ты смеешься, Ярмила? Редакция журнала размещалась на псарне и представляла собой натуральный сумасшедший дом за железной решеткой. Вообще «Мир животных» состоял сплошь из переводов с немецкого. Картинки мы вырезали из «Ди вохе», «Спорт им бильд», «Дас иллюстрирте блат» и других немецких журналов, а иногда из «Кантри лайф» и «Ла ви а ла кампань», тексты брали исключительно из немецких журналов, и все это называлось «единственным в своем роде чешским журналом».

Ярмила. И ты устроил грандиозный скандал!

Гашек (весьма довольный собой). Уж это точно! «Мир животных» прогремел на весь мир. Я принялся разбавлять скучные переводы любопытными заметками. Начал с невинных заметок: «Исторические надписи на надгробьях собак», «Китайские певчие мыши». Потом разошелся и открыл слепую блоху мезозойской эры – тут уже естествоиспытатели переполошились. А венцом моей научной деятельности стало открытие скелета доисторического ящера, которого я нарек «идиотозавром».

Ярмила. Какая безответственность! Тебя выгнали с постоянного места, ты лишил семью средств к существованию.

Гашек. Ярмила, будь справедлива. Я же старался заработать. Решив воспользоваться знаниями, полученными в редакции на псарне, я открыл «Институт кинологии»

Ярмила (содрогаясь всем телом). Лучше не упоминай об этом заведении!

Гашек. Но признайся, задумка была здравой. Вся сила в названии. На рекламу «Продажа собак» никто бы не клюнул. Совсем другое дело, «Институт кинологии». Дрессировка собак на научной кинологической основе – это внушало почтение. Мы говорили ему, что держим собак за городом и даже фотографий показать пока не можем, потому что собаки такие свирепые, что разорвут любого фотографа. Потом получали задаток и всучали клиенту какую-нибудь дохлятину с живодерни.

Ярмила (с горечью). Ты перекрашивал несчастных псов, выдавал уличных дворняг за породистых собак из псарни эрцгерцога в Брандысе, подделывал им родословные. Печальнее всего, что твой «Институт кинологии» был зарегистрирован на имя Ярмилы Гашековой. Мне вчинили иск, я предстала перед смиховским судом по обвинению в нечестной торговле. Йезусмария! Какой позор для дочери безупречного торговца гипсовыми изделиями Майера!

Гашек. Ну что ты ждала от бунтаря по натуре и анархиста по убеждению?

Ярмила. Мне импонировал вызов, который ты бросал мещанской среде. Однако я надеялась, что после женитьбы ты остепенишься. Я так верила в твою звезду, в твой талант писателя. Даже отказалась от собственных амбиций. Что ты улыбаешься. Я – современная эмансипированная женщина двадцатого века! Мне удаются детские рассказы, их печатает «Чешское слово». Я могла стать писательницей столь же известной, как пани Ольга Фастрова. Но я посвятила себя мужу, записывала под диктовку твои юморески, даже сама дописывала их, когда ты бросал диктовать на полуслове и уходил к приятелям в кабачок. Но ты так и остался автором незаконченных произведений.

Гашек. Сейчас я занимаюсь настоящей литературой. Впервые в жизни пишу большой роман. Ты ведь крестная мать Швейка, без тебя он сгинул бы в мусорной корзине.

Ярмила. Уж это точно. Я не забыла, как однажды мой муженек вернулся домой. Как всегда поздно ночью и как всегда пьяный вдрызг. Накорябал что-то на бумажке и тут же порвал и выбросил написанное в корзину. Я из любопытства достала клочки, сложила их вместе и на всякий случай сохранила, ведь я была твоим верным литературным секретарем. Утром ты проснулся и заявил, что вчера ночью тебе пришла в голову гениальная мысль, но ты ничего не можешь вспомнить. И тогда я показала твою выброшенную записку. Там было несколько слов: «Идиот на военной службе».

Гашек. Вот спасенный тобой замысел Швейка! Мировая литература в вечном долгу перед тобой, Ярмила!

Ярмила. Ты шутишь, а мне было не до шуток, когда я осталась одна с ребенком на руках.

Гашек. Риша! Мой сын! Ему уже девять лет, а он только недавно увидел своего отца.

Ярмила. Я берегла ребенка. Говорила ему, что его отец погиб в России, сражаясь с кровожадными большевиками. Неужели ему было лучше узнать, что он сын предателя чешского народа?

Гашек. Я никогда не предавал свой народ.

Ярмила. Ты не только народ, ты и семью предал. Женился там в России на этой русской, как её звать… Львова. Вся Прага говорит, что она княгиня, дочь премьер-министра Временного правительства. Ну, конечно, куда пражской мещанке против русской княгини! Только ты и здесь просчитался, пан красный комиссар. Где её богатства? Где поместья с крепостными? Что-то ты одет еще беднее, чем в прежние времена. Неужели вот за это (трагическим жестом указывает на рваные опорки Гашека) ты предал и свою семью и свой народ (заливается слезами и убегает прочь).

Гашек (кричит ей вослед). Ярмила, постой! Ушла!

Явление 3

Гашек, Зауэр.

На смену Ярмиле появляется Франтишек Заэур, друг и компаньон Гашека. Прямоугольник ка усиков над верхней губой делает его похожим на известного исторического персонажа, о котором в ту пору в Чехословакии еще и не слышали. Сходство усиливает злое, недовольное выражение лица Зауэра.

Зауэр. Плохи наши дела, Ярда. Типография требует возместить убытки за простой.

Гашек. Типография обнаглела. Они же ничего не печатают!

Зауэр. Печатный станок простаивает из-за того, что набор сделан только наполовину. А это наша вина. Мы задерживаем рукопись.

Гашек. Расплатимся! Я заложил в ломбарде кожух, благо он не понадобится до зимы.

Зауэр. Это гроши.

Гашек. Не прибедняйся. У тебя же галантерейная лавка в Жижкове!

Зауэр. Позор на мою голову! Франта Зауэр – неуловимый контрабандист! Зауэр – анархист и народный вожак, свергнувший Марианскую колонну на Староместной площади! Зауэр – руководитель тайной «Черной руки», наводящей страх на жадных домовладельцев. И этот Франта Зауэр превратился в торговца носками. Меня просто подмывает привести за собой толпу бедняков с пролетарского Жижкова на буржуазный Вацлавак и разнести булыжникам вдребезги все эти витрины и вывески. И начал бы я с собственной лавки!

Гашек. Забудь про лавку. Сейчас у тебя более достойное занятие. Мы с тобой представляем издательский дом «Ярослав Гашек и Франта Зауэр». Я пишу, ты издаешь – прибыль пополам.

Зауэр. Где эта прибыль, когда ты задерживаешь рукопись? Почему ты здесь, когда тебе надо сидеть дома на Иеронимовской и писать продолжение «Швейка»?

Гашек. Захотелось развеяться. Взял кувшин для пива и вышел на минуту.

Зауэр. И увязался за мной и пани Шурой.

Гашек. Разве я не могу проводить жену и друга?

Зауэр. До Вацлавака? Близкий путь от Жижкова, ничего не скажешь! Ты готов протопать пешком до самых Градчан, лишь бы не писать.

Гашек. Не кори меня понапрасну. Я же написал первую часть, а потом иссякло вдохновение, не могу родить ни строчки. Ведь только со стороны кажется, что я пишу без всяких трудов. Писателю необходимо вдохновение. Без вдохновения не сочинить даже стихотворную рекламу целебных трав для коров, которыми мы торговали, когда я был учеников магазине аптекарских и москательных товаров Фердинанда Кокошки на Перштине. Пан Кокошка был ужасный чудак, и когда я как-то нечаянно запалил бочку с бензином и у него сгорел дом, он меня выгнал, и в цех меня уже нигде больше не принимали, так что из-за этой глупой бочки с бензином мне не удалось доучиться.

Зауэр. Ты выдумщик, Ярда! Я же знаю, что ты ничего не спалил. Магазин «У трех золотых шаров» на Перштине до сих пор стоит невредимым.

Гашек. Ладно, ладно! Я просто подправил одну корову на вывеске, пририсовал ей усы и бороду, придав пеструхе сходство с Кокошкой. Но я ведь не выдумал, что вместо аптекарского дела мне пришлось заняться нелегким ремеслом писателя, от которого все чего-то требуют.

Зауэр. Пойми, наконец! Если мы с тобой решили печатать твой роман небольшими выпусками с продолжением, то эти продолжения должны выходить регулярно. Иначе читатели сочтут себя обманутыми и не будут покупать книгу.

Гашек. Ладно, ладно! Пойду писать. Вот только зайду в «Златой гус», попрошу по старой памяти налить пива в долг и пойду домой. В Жижкове никто в долг не дает.

Зауэр. В «Златой гус» в таком босяцком наряде даже не пустят.

Гашек. Пусть только посмеют остановить меня! А ты ступай, попробуй договориться с другой типографией. Скажи, что мы раздобудет деньги, когда продадим первые выпуски.

(Франта Зауэр безнадежно машет рукой и уходит по делам).

Явление 4

Гашек, Ольга Фастрова.

Гашек доходит до роскошного ресторана «Золотой гусь» на Вацлавской площади. Из стеклянных дверей выходит элегантно одетая дама из тех, кому рады в любом фешенебельном заведении. Это известная писательница и редактор одной из самых популярных чешских газет Ольга Фастрова, давняя знакомая и неприятельница Ярослава Гашека. Она чем-то напоминает Ярмилу Гашекову, успевшую надеть огромную шляпу и накинуть на плечи модную накидку. На ней нет очков, зато она держит в руке лорнет. Дама наводит лорнет на Гашека и узнает его.

Фастрова. Ярусек! Пан Ярослав Гашек!

Гашек. Пани Ольга Фастрова! Знаменитая Ивонна, автор изысканных женских романов! Я всегда говорю друзьям, что из высокой литературы наибольшее впечатление на меня произвели сочинения Ивонны. Вам должно быть лестно – ведь у меня широкий литературный кругозор. Я регулярно читаю «Листы обувницке» и особенно журнал «Квас», это издание для пивоваров.

Фастрова. Если вы читаете газету сапожников «Листы обувницке», то почему на вас только тапочки? И еще русская rubashka! (это слово она произносит в нос с необычайным презрением)

Гашек. Главное, что мне удобно в рубахе, даже если она вызывает негодование у ведущей модной колонки. Кстати, вы читали мой отзыв на ваши советы о сервировке стола при званном обеде. Каков порядок блюд: суп, рыба, мясное жаркое, птица, сыр, фрукты, сладости, конфеты. Ваша газета явно пишет для спекулянтов. Вы не обиделись, когда я пожелал, чтобы все спекулянты вместе с редакцией «Народной политики» обожрались и лопнули?

Фастрова. Вам в диковинку нормальная еда, потому что вы вернулись из России, где большевики довели народ до людоедства.

Гашек. Если припомните, вы уже спрашивали меня, правда ли, что большевики едят китайцев? Я ответил вам, что и сам занимался каннибализмом, вот только с трудом переваривал толстые пятки китайских солдат. И вы, весьма образованная дама, поверили этой глупости, как верите всякой клевете, которую ваша газета распространяет о первом в мире государстве рабочих и крестьян.

Фастрова. А вы мечтаете построить в Чехословакии второе в мире государство рабочих и крестьян? Богемскую Советскую республику, да? Однако ваши мечты развеялись как дым! Напрасно заговорщики из Коминтерна надеялись, что забастовка горняков в Кладно выльется в пролетарскую революцию! Воображаю, как они досадовали, когда армия забастовщиков разбежалась раньше, чем ее возглавил народный комиссар Гашек, засланный из Москвы!

Гашек. Ивонна, я уже отошел от боевой политической деятельности. Занимаюсь мирным литературным трудом.

Фастрова. Скажите лучше, что по заданию Коминтерна взялись за очернение чешского народа, раз уж вам не удалось сделать революцию!

Гашек. Кто внушил вам столь превратную мысль?

Фастрова. Ваш вульгарный Швейк! Вы взяли натурального кретина и подаете его как воплощение чешского народного характера.

Гашек. Моей герой не более вульгарен, чем Санчо Панса.

Фастрова. Ха-ха! Кем вы себя возомнили? Автором мирового романа? Гашек-шашек! Гашек-клоун, который всю жизнь кропал заметки для «Гумористицке листов» и прочих изданий, рассчитанных на людей с самыми низменными вкусами! Их немного, слава Богу, а те, кто читает ваши опусы, упиваются похождениями кретина, потому что видят в нем самих себя.

Гашек. Не всем дано это понять, кто скрывается под личиной простака. Неделю назад я слышал, как один пан ругал другого: «Ты глуп, как Швейк!» Возможно, мне не удалось этим романом достичь того, к чему я стремился. Однако если слово «Швейк» станет новым ругательством в пышном венке бранных слов, то мне останется только удовлетвориться этим обогащением чешского языка.

Фастрова. Ярусек, послушайте старую приятельницу, которая когда-то знала вас как непутевого, но все же честного человека. Год тому назад я читала в газетах ваш некролог. Из России пришло ложное известие о том, что красный комиссар Ярослав Гашек попал в руки чешских легионеров и был ими расстрелян.

Гашек. Я храню этот некролог. Говорят, кого преждевременно похоронят, тому суждена долгая жизнь.

Фастрова. Ваш некролог был озаглавлен: «Предатель»! Вы же чех! Не будьте предателем своего народа! У вас еще есть шанс на исправление. Насколько я понимаю эти тощие брошюрки на скверной бумаги, которые распространяются по трактирам, представляют собой только первую часть вашего опуса?

Гашек. Я пишу продолжение. В романе будет несколько частей.

Фастрова. Надеюсь, не таких безнравственных, как первый выпуск? Проведите вашего героя путем страданий, которые заставят его встать на путь добродетели. Возвысьте его до честного труженика, осознающего свое скромное место добропорядочного члена общества.

Гашек. Боюсь, мне под силу исправить Швейка. Ведь это только в ваших сентиментальных романах добродетель всегда вознаграждается. Признайтесь, как на духу, Ивонна, не приплачивает ли вам правительство с целью утверждения веры читающей публики в торжество справедливого дела?

Фастрова. Прощайте, пан комиссар!

Гашек. Прощайте, Ивонна! Если вы когда-нибудь раскроете утреннюю газету и увидите посвященный вам некролог за моей подписью, то знайте – проживете долго-долго.

( Ольга Фастрова удаляется, гневно цокая каблуками. Гашек смотрит ей вслед и говорит с сарказмом)

Гашек. Какая изысканная дама! И ведь не скажешь, что ведает колонкой в «сучке» – так в народе окрестили её газету «Народная политика» Отчасти за продажность, отчасти за объявления о пропаже собачек, сучек и кобельков. А с каким необычайным удовольствием я читаю газетный раздел «Брачные предложения». Он верстается так, что тут же рядом идут объявления о сучках и кобельках. Кто-то конфиденциально предлагает патентованную жидкость для приращения бюста – и тут же продаются господа и барышни, вдовы и вдовцы, наряду с кормовой свеклой и разным скотом. «Женюсь на вдове с сахарным заводом». Явно желает подсластить жизнь. Еще один пишет: «Фотография необязательна, но желателен капитал». Забавно, что девиз при этом «Бедность не порок». Другой пан требует ни много ни мало – всего восемьсот тысяч чешских крон, крупное поместье, большую благоустроенную квартиру в Праге. Его будущая жена должна быть здоровой, красивой блондинкой, уметь говорить по-русски, по-французски и по-английски. Этот хочет выдать свою родственницу за профессора высокого роста, та свою дочь – тоже за рослого профессора. А как же быть профессорам маленького роста? Шестидесятилетняя дама называет себя невинной девушкой, хромой переплетчик ищет хромую помощницу, заика чиновник – интеллигентную заику. Просто кладезь для юморесок. Я всегда покупаю «Сучку» для вдохновения.

Явление 5

Гашек, Ксена Лонгенова

На сцену выходит женщина лет тридцати, на ее обнаженные плечи наброшено потрепанное боа из торчащих в разные стороны перьев, выкрашенных в красный цвет. Она выглядит как дешевая проститутка. Виляя бедрами, она подходит к Гашеку со спины. Хлопает его по плечу и произносит томным голосом.

Ксена. Красавчик, пойдем со мной побалуемся.

Гашек. Ксена, ты вышла на промысел?

Ксена. Называй меня Тонькой Виселицей. Теперь все так меня называют, потому что я единственная проститутка из борделя, которая согласилась провести ночь с осужденным на виселицу разбойником. Никто не захотел исполнить его последнего желания осужденного, а я пожалела несчастного. За этот человеческий поступок злые люди прозвали меня Виселицей!

Гашек (серьезным наставительным тоном). Дитё мое! Ты вступила на тернистый путь греха! Обрати взор свой на небеса, и мир снизойдет в твою душу. Ja, liber den Seelenfrieden, sehr gut! Оставь свое постыдное ремесло, будь честной женщиной. Пусть страдания обратят тебя к добродетели!

Явление 6

Те же и Артур Лонген.

Появляется Артур Эмиль Лонген, смуглый красавец, одетый в костюме парижского апаша: полосатая рубаха с отложным воротником, широкий красный кушак, желтые сапоги. В его руке сверкает нож.

Ксена (в ужасе кричит на всю Вацлавскую площадь). Мой сутенер! Он зарежет меня! Помогите! (прячется за Гашека)

Артур (в гневе набрасывается на женщину). Король богемы приказал тебе идти на панель, а ты тут прохлаждаешься! Умри, несчастная! (замахивается на нее ножом)

Гашек. Занятный у тебя ножичек, Артур.

Артур (показывает нож Гашеку). Изобретение парижских апачей. Комбинация кастета, револьвера и выкидного ножа. Лучшее оружие для уличной схватки!

Гашек. Самоделка. Я предпочитаю фабричный браунинг (задирает рубаху и вынимает из-за пояса вороненный браунинг).

Артур. Ого!

Гашек. Модель ФН 1910.

Артур. Та самая? С виду игрушка, а таких дел натворила! Зачем ты носишь пистолет?

Гашек. И рад бы не носить, но каждому агенту Коминтерна полагается оружие – маузер или браунинг.

Артур. Ярда, я с тобой знаком Бог весть сколько лет, но никогда не мог сказать наверняка, ты шутишь или серьезно?

Гашек. Шучу. Браунинг не заряжен. Ношу его для устрашения легионеров, которые угрожают мне расправой за большевистское прошлое. Надоело скандалить на улицах с буйными ветеранами, которые узнают меня и сразу начинают обличать в предательстве. Шуринька первое время очень пугалась их угроз, хотя я ей объяснял, что у чехов такая натура, что стоит им показать кулак, как они сразу успокаиваются. Браунинг еще лучше. Продемонстрируешь ствол такому легионеру, он мгновенно в кусты. Я умею приводить в чувство эту колчаковскую мразь.

Ксена. Мальчики, вы долго будете хвастать друг перед другом железными игрушками?

Гашек (обращается к Артуру). Значит, твоя жена теперь Тонька Виселица?

Артур (с гордостью). Она же херечка – настоящая актриса! Так вжилась в роль Тоньки Виселицы, что воображает себя работницей панели. Когда я стал директором кабаре «Революционная сцена», мы первым делом поставили «Сутенеров» неистового репортера Эгона Киша.

Гашек. Да уж, уверенно скажу, что лучшего знатока пражских злачных мест не сыскать.

Артур. Ты так скажи: не сыскать лучшей кандидатуры для эпатирования трусливой буржуазной публики. Киш – коммунист, Киш – агент Третьего Интернационала, Киш – организатор революции в Вене.

Гашек. Увы, неудавшейся революции (вздыхает). Как и в Кладно. Ну а поскольку мировая революция не состоялась, он пишет пьесы, а я занялся Швейком. Мы оба ушли в литературу.

Артур. Обывателя надо подготовить к революции путем переворота в культуре. В адском подземелье фешенебельного отеля «Ардия», в самом сердце торгашеского Вацлавака, растет и крепнет могильщик буржуазного строя. «Революционная сцена» разрушит старый мир и всю его цивилизацию. Ведь что такое цивилизация? Красивый обман для прикрытия внутреннего разложения. Пьеса «Успение Тоньки Виселицы» – кость в глотке сытого зрителя. Но это только начало. Мы экспериментируем с пантомимой, театром ужасов, эротикой, наконец.

Гашек. Уже были подобные эксперименты. До войны в Праге некий Местек обнаружил сирену и показывал ее на улице Гавличка, на Виноградах, за ширмой. В ширме была дырка, и каждый мог видеть в полутьме девку с Жижкова. Ноги у нее были завернуты в зеленый газ, волосы выкрашены в зеленый цвет, на руках были рукавицы на манер плавников, из картона, тоже зеленые. Детям до шестнадцати лет вход был воспрещен, а кому было больше шестнадцати, те платили за вход, и всем очень нравилось, что у сирены большая задница, а на ней написано: «До свидания!» Зато насчет грудей было слабо: висели у ней до самого пупка, словно у старой шлюхи.

Артур. У Ксены с этим все в порядке.

Ксена. Артур, без пошлостей!

Артур. Эпатаж служит революции.

Гашек. Я устал от пафосных слов о революции. В Чехословакии сложились все условия для социального переворота. Есть крупное индустриальное производство, рабочий класс, сельские пролетарии, радикальная интеллигенция. Даже «Революционная сцена» имеется. Но знаешь, чего не хватает?

Артур. Чего?

Гашек. Революционного духа, без которого нельзя опрокинуть буржуазное государство. В тихой, уютной Чехословакии можно сколько угодно произносить зажигательные речи, но никто не пойдет на баррикады. И ты, пролетарский граф Эмиль Артур Лонген, просто безобидный теленок, как и все остальные.

Артур. Так напиши для нас пьесу о России. Мы узнаем, что нам следует делать.

Гашек (устало). Я уже выступал с рассказами о своем большевистском опыте в кабаре «Семерка червей». За сто крон должен был паясничать перед публикой, которая приходила набить свои толстые утробы и потанцевать, а в перерывах посмеяться над неудачливым большевистским агитатором.

Артур. Ты был один на сцене, а у меня целая труппа. Мы расшевелим обывателя. Хотя бы одноактную пьесу. Чего тебе стоит, Ярда!

Гашек. Уговорил. Только боюсь, что к тому времени, как я закончу «Революционную сцену» выкурят из подземелья «Адрии».

Артур. Зачем нам темное подземелье? Пролетарский театр должен жить под синим небом, играть на городских улицах и площадях. Вовлекать в игру случайных прохожих! Ксена! Покажем нашему будущему автору танец апачей! Представь себе. Армия мстителей спускается с высот Монмарта, чтобы снять скальпы с сытых буржуа. Вацлавак недаром называют пражскими Елисейскими полями. Так разрушим старый мир!

(Артур пускается в дикий танец, жонглируя комбинацией ножа, револьвера и кастета. Ксена срывает со своих плеч красное боа, размахивает им как знаменем и присоединяется к танцу. Они поют рефрен «Марсельезы»)

К оружию, друзья

Вставайте все в строй,

Пора, пора!

Кровью гнилой

Омыть наши поля!

(В разгар танца Ксена подворачивает ногу на неровной брусчатке и падает. Артур помогает ей подняться. Ксена тяжело дышит. Она извлекает из выреза платья пудреницу, открывает её и издает возглас отчаяния)

Ксена. Артур! В моей пудренице закончился порошок!

Артур (старается успокоит жену). Не паникуй! Мы сейчас купим кокаин в аптеке.

Ксена (истерично) Где? Где ближайшая аптека?

Гашек. Ксена, сразу видно, что ты не коренная жительница Праги. В двух шагах отсюда находится самая старая городская аптека «Адам», она существует едва ли не со времен Адама и Евы.

Артур. Да, да, Ксена. Отличная аптека, не беспокойся. Там продают очищенный кокаин немецкой фирмы «Марк», уже расфасованный по дозам. Морфий тоже продается в ампулах, а еще героин – патентованное средство для ращения и укрепления волос.

Гашек. Сушенных жаб и прочие средневековые снадобья там тоже можно прикупить.

Артур (обнимает за плечи трясущуюся жену). Мы пошли к «Адаму» за артистическим вдохновением. Ты с нами?

Гашек. Нет, мне за пивом.

Артур. Не забудь, ты обещал нам пьесу!

(Артур уводит еле держащуюся на ногах Ксену.)

Гашек. Вот и делай революцию с такими людьми. В самый разгар сражения им потребуется порошок для вдохновения. Однако пива мне здесь не нальют. Надо найти заведение попроще – из тех, где собираются уличные девки и прочие приличные люди, которых не пускают в «Златой гус» или в «Репрезентяк»

Явление 7

Гашек, Ярослав Панушка.

Гашек не успевает сделать и нескольких шагов, как натыкается на очередного приятеля – художника Ярослава Панушку, толстого флегматичного добряка, чье благодушие не может скрыть напускная грубость. Он в дорожной одежде с этюдником в руках.

Панушка. Ярда! Ты ли это, скотина!

Гашек. Ярушка Панушка! Позволь, я помогу тебе с этюдником.

Панушка. А я возьму твой кувшин. Идешь за пивом? Художник должен помогать писателю, а писатель – художнику.

Гашек. Какой маленький город Прага! Сделаешь шаг и тут же наткнешься на приятеля.

Панушка. Все встречаются на Вацлаваке. Я заглянул сюда купить этюдник и краски. Гашек. А я повстречал Ксену и Артура, а перед этим повздорил с Ивонной.

Панушка. Редакторкой «Сучки»? Из-за чего вы поцапались?

Гашек. Ей не понравилось, что я употребил в книге о Швейке несколько сильных выражений. Но нельзя же требовать от трактирщика Паливца, чтобы он выражался так же изысканно, как пани Ольга Фастрова и ряд других лиц, которые охотно превратили бы всю Чехословацкую республику в большой салон, по паркету которого расхаживают люди во фраках и белых перчатках.

Панушка. Ты просто запечатлел, как разговаривают между собой люди в действительности. Я ведь знаю этого Паливца. Правда, он не хозяин трактира, а только помощник официанта, но во всем остальном ты вывел его как живого. Грубиян не хуже меня. Могу под присягой засвидетельствовать, что у него каждое второе слово «задница» или «дерьмо». А вот Швейка мне не доводилось встречать. Он действительно реальный человек?

Гашек. Скорее собирательный образ. От одного позаимствовал, от другого. А больше всего от Франты Страшлипки, денщика обер-лейтенанта Лукаша. Он нас буквально извел байками по случаю. Я запечатлел его привычку в стихотворении, написанном, когда нашу одиннадцатую роту бросили на фронт: «Но самый страшный бич резервной роты – Страшлипковы седые анекдоты»

Панушка. Все ждут продолжения этих анекдотов.

Гашек. Боюсь, не дождутся. Замыслы были наполеоновские. Как в этой афише, которую мы с Франтой расклеили по всей Праге. Дарю на память. (Гашек достает из кармана сложенную афишу, отдает ее Панушке и грустно заключает) Несбывшиеся мечты!

Панушка (разглаживая афишу и читает). «Первая чешская книга, переведенная на мировые языки! Лучшая юмористически-сатирическая книга мировой литературы! Победа чешской книги за рубежом!» Да уж, буффонады и розыгрыша ты по своему обыкновению добавил с избытком. Но что мешает тебе закончить книгу?

Гашек. Лень, наверное. Видишь ли, я в третий раз приступаю к «Швейку». Еще до войны опубликовал несколько очерков о его похождениях на действительной службе. Потом, в России, написал рассказ «Добрый вояк Швейк в плену». Но основательно я взялся за моего героя только этой весной. Первая часть книги была закончена довольно быстро. Когда я уставал писать, диктовал текст Франте. Иллюстрации нам нарисовал Йозеф Лада, мы пообещали ему тысячу крон.

Панушка. Лада жаловался, что он ни кроны не увидели из обещанного и в итоге ему пришлось заплатить за вас в ресторане, где вы обмывали сделку.

Гашек. Надо намекнуть Зауэру, чтобы он послал Ладе дюжину носков и пару белья взамен денег. Все равно его лавка, как и наше совместное издательство, на грани банкротства. Я иссяк. Жаль обманутых читателей. Утешает, что их совсем немного.

Панушка. Немного?

Гашек. Совсем мало. Разве только трактирщик Паливец купил больше двадцати экземпляров и раздал своим знакомым. Говорит: «Я теперь мировая знаменитостью Любого могу послать в задницу»

Панушка. Читатели появятся. Не знаю, как там будет с переводом на все мировые языки, но твоя книга ценна тем, что она позволяет с громким смехом распрощаться с недавним недобрым прошлым.

Гашек. Таким был замысел. Но вот исполнение. Я всю жизнь писал короткие юморески и сейчас с горечью убедился в том, что большое полотно мне не по зубам. Все сошлось против меня: судебное преследование за двоеженства, которое закончилось, слава Богу, небольшим штрафом. Потом обвинения в предательстве со стороны чешских националистов. Недовольство товарищей за уклонение от активной партийной работы. Разочарование в моем кумире Троцком и обещанной им мировой революции, которая захлебнулась, едва начавшись. Мне следует признать поражение на всех фронтах.

Панушка. Ты просто не можешь сосредоточиться. Мне тоже трудно работать в моей городской студии. Все время отвлекаешься. Полгорода в приятелях, то с одним поболтаешь по душам, то с другим опрокинешь рюмочку – день и пропал. Чтобы спрятаться от друзей-приятелей, я уезжаю в горную деревушку Липницы-над-Сазавой в краю Высочина. Деревня словно создана для безмятежной жизни. Я бываю там каждое лето, а иной раз, если выпадет снег, и зимой. И сейчас туда еду с этюдником. Мой поезд через час.

Гашек. Мне бы тоже следовало уехать из Праги в какое-нибудь тихое местечко, где меня никто не знает и никто ничего от меня не требует.

Панушка. Так махнем со мной, скотина! В Липницах есть замечательный средневековый замок, местность очень красивая и располагающая к творчеству. Только подумай, я буду себе малевать, а ты где-нибудь поблизости в лесочке примешься за свой роман. И работа у нас обоих пойдет как по маслу!

Гашек (нерешительно). Прямо сейчас? Даже не знаю… Я в одной рубахе и тапочках. Куда девать кувшин для пива?.. И как оставить жену без средств к существованию?

Панушка (горячо). Велика важность, кувшин! Оставим его в первой пивной по дороге на вокзал. А жена твоя обрадуется, что я забираю тебя, чтобы ты как следует поработал над романом. Думаешь, она не понимает, что в Праге ты скоро сопьешься? Она сама мне недавно об этом толковала. Поехали, скотина! Ты ведь неисправимый бродяга!

Гашек. Ты знаешь мое слабое место. Стоит мне почувствовать ветер странствий, как ноги сами пускаются в пляс. Поехали! Как призывал русский поэт Грибоедов: «В деревню, в глушь, в Саратов!»

Панушка. В Липницы-над-Сазавой.

Гашек. Прощай, Злата Прага со всеми твоими соблазнами!

(взявшись за руки, друзья покидают сцену)

Действие второе

Трактир «У чешской короны» в деревне Липницы-над-Сазавой. Это типичная деревенская «господа»: стойка, где из двух кранов наливают пиво; на стене – полки с бутылками. Трактирная стойка может быть задернута пестрой занавеской. Трактир тесно уставлен столами, свободного пространства немного. В трактире две двери, а также лестница, которая ведет на второй этаж.

Явление 1

Александр Инвальд, пани Инвальдова.

Супруги Инвальдовы занимаются обычными делами содержателей трактира, расставляют по полкам посуду и беседуют друг с другом.

Инвальд. Где мастер Панушка?

Инвальдова. Ушел в замок с паном списователем.

Инвальд. Пан списователь без вещей и одет как бродяга. Нагрянули внезапно без предупреждения. Я ведь поначалу обрадовался, когда увидел их вдвоем. Мастер Панушка как-то обещал привезти своего приятеля, певца Карла Хаслера. Все члены местного певческого общества «Сокол» надеялись насладиться его исполнением и тут такое разочарование.

Инвальдова. Да уж! Пан списователь, кажется, знает только одну походную песню, но лучше бы ему рта не раскрывать. Вот слышишь, они возвращаются из замка.

Явление 2

Те же и Ярослав Гашек и Ярослав Панушка.

Издали слышится фальшивое до невозможности пение Гашека "Жупай, жупай, жупайдас; Нам любая девка даст». В трактир входят Гашек и Панушка. Гашек в приподнятом настроении.

Гашек. Как представишь, какое разнообразие лиц и событий видели полуразрушенные стены липницкого замка! Там, где стены еще держатся, уцелел столовый зал, где много столетий назад кормили челядь. Мне понравилась мебель в старочешском стиле: два крепких дубовых стола, скамьи, камин.

Панушка. Пользуйся тем, что мой приятель, здешний лесничий, дал нам ключи от замка. В старом зале тебя никто не потревожит, ты можешь писать хоть целый день, а устанет рука – любуйся видом из окна.

Гашек. Вид из замка замечательный – вся Высочина как на ладони. Но знаешь, Панушка, мне как-то не по себе в одиночестве. Над развалинами проносятся вихри, из кладки вываливаются камни и кажется, что меня вместе с замком несет к Немецкому Броду. Я привык писать среди людей, где-нибудь в кабачке, примостившись на краешке стола, под музыку и выкрики посетителей.

Панушка. Тебе не мешает шум?

Гашек. Нисколько! Сейчас я тебе докажу. (быстро роется в карманах, вынимает смятую бумажку, кое-как разглаживает её и присаживается за стол)

Панушка. Что это за листок? Где твоя рукопись?

Гашек. Нет никакой рукописи. Я всегда так делаю. Все написанное сразу отсылаю в типографию, а себе оставляю только клочок бумажки с двумя-тремя последними словами, чтобы вспомнить, на чем я остановился.

Панушка. (изумленно качает головой). Ну и ну!

Гашек (быстро строчит на бумажке и одновременно беседует с приятелем). Итак, продолжим Будейовицкий анабасис Швейка!

Панушка. Я понял твой злободневный намек, Ярда.

Гашек. Какой намек? Древняя история! Античный полководец Ксенофонт прошел всю Малую Азию, побывал бог весть в каких еще местах. Без устали продвигаться вперед, бесстрашно идти незнакомыми краями, быть постоянно окруженным неприятелями – вот что называется анабасисом.

Панушка. Не лукавь! Все знают, что продвижение наших легионеров по Сибири прославлялось как Сибирский анабазис. Ох, не любишь ты легионеров!

Гашек. Белочехов? Слабо сказать, не люблю! Их «сибирский анабазис» ознаменовался порками и расстрелами рабочих и крестьян. У доброго вояка Швейка куда более достойный анабазис. Он идет в Чешские Будейовицы, чтобы присоединиться к родному Девяносто первому полку. Вперед, к Писеку!

Панушка. Постой! Писек на севере, Будейовицы – на юге.

Гашек. Такие мелочи не смущают бравого солдата. Все дороги ведут в Рим, все пути ведут к Чешским Будейовицам.

Панушка. Настоящее кругосветное путешествие!

Гашек. А ты веришь, что он действительно жаждет догнать свой полк? Швейк официальный идиот, но на самом деле он смеется над всеми. Итак, Швейк кружит вокруг Путима и попадает в руки жандармов. Они приняли его за шпиона, устроил попойку, чтобы вызвать Швейка на откровенный разговор. Вот только не рассчитали и сами перебрали. Утром они проснулись и… Послушай, что я сейчас набросал: (читает со смятого листка, стараясь изобразить диалог в лицах) «Ефрейтор укоризненно посмотрел на своего начальника: «Если бы вы только знали, господин вахмистр, что за речи вы вчера вели! Что все мы – чехи и русские – одной славянской крови, что великий князь Николай Николаевич на будущей неделе будет в Пршерове, что Австрии не удержаться, и советовали ему при дальнейшем расследовании все отрицать и тянуть до тех пор, пока его не выручат казаки.» Ну как тебе, Ярушка?

Панушка (с добродушной грубостью). Недурно, скотина, совсем недурно!

Гашек. Убедился, как чудесно мне работается в трактире? Исполнилась моя давняя мечта: Я живу в трактире, пью в трактире, пишу в трактире (прячет листок в карман и обращается к жене трактирщика.) А сейчас, пани Инвальдова, я научу вас варить грог. Отныне морской грог будет визитной карточкой трактира «У чешской короны» в Липницах. (встает за трактирную стойку, находит большой котел, приступает к священнодействию, приговаривая при этом) В те годы, когда я бродяжничал по белу свету меня научил этому рецепту один спившийся матрос. Он говаривал, что грог должен быть таким крепким, что если кто, напившись, свалится в море, то переплывет Ла-Манш. А после слабого грога утонет, как щенок. Пол-литра воды, три литра белого вина, литр коньяка, перец, гвоздика. А если кто, пани Инвальдова, посоветует вам добавить ванили, так дайте ему сковородкой по роже!

Явление 3

Те же и учитель Мареш.

В трактир входит учитель Мареш, он обращается к трактирщику.

Мареш. Агой, Лекса! Бить мили! Мале питка, просим.

Гашек (стоя за трактирной стойкой, радушно приветствует посетителя). Добри ден. Рад вас познавам! Ярослав Гашек. Можете звать запросто – Ярда.

Мареш. Мареш, учитель местной школы и воспитатель в певческом союзе «Сокол».

Гашек. Велице рад те познавам, пан Мареш! Дозвольте угостить вас в честь приятного знакомства?

Мареш. Простите, не в моих правилах злоупотреблять алкоголем. Я ведь все-таки воспитатель в «Соколе». Всегда заказываю только одну малую питку.

Гашек. Так что случится, если вы закажите вторую маленькую питку. Тем более за мой счет.

Мареш (нерешительно). Еще одну можно… только одну.

Гашек. Я налью две питки, Лекса? Мне и моему другу, учителю Марешу. Какое пиво предпочитаете, пан Мареш?

Мареш. Пльзненское.

Гашек. Не ошибусь, если скажу, что вы сочувствуете национал-демократам.

Мареш (удивленно). Да, я член национал-демократической партии. Как вы догадались?

Гашек. У меня большой опыт по этой части. До войны мы с друзьями основали партию умеренного прогресса в рамках законности. Я выступал в разных трактирах с предвыборными речами и обещал каждому проголосовавшему за нас карманный аквариум в подарок. Еще в ту пору я установил четкую зависимость между партийной принадлежность людей и их пивными пристрастиями. Ведь почему у христианских социалистов было так мало приверженцев в Праге? Потому что они собирались там, где продавалось пиво виноградское или коширжское. Если бы христианские социалисты перебрались в трактиры с пивом великопоповицким, то и католический дух глубже проник бы в нутро неверующих. А дали бы им смиховское пиво – они грудью встали бы за веру отцов! Любопытно, что национально-социальная партия собиралась в трактирах с надписью над входом: «Выдержанное смиховское пиво»; а уже под этой вывеской значилось совсем маленькими буковками: «Местная организация национально-социальной партии».

Мареш (заинтересовано). Никогда о этом не задумывался. А вы не пытались проследить подобную зависимость от более крепких напитков.

Гашек. Конечно, пан Мареш! Еще по одной?

Мареш. Я не против.

Гашек. Две больших и еще по кружечке грога, раз вы не возражаете. Так вот, пан Мареш. Между политикой и выпивкой существует прямая связь. Страшно представить, что произошло бы, если бы на собраниях и лекциях запретили подавать алкогольные напитки. Это означало бы конец политических партий. Политика отошла бы в область минувшего, ибо на такое собрание являлся бы только оратор, да и тот с бутылкой коньяку в кармане.

Мареш. Вы забавно рассказываете, пан списователь. Я вижу, вы не такой ужасный красный комиссар, как о вас говорят.

Гашек. Уже говорят?

Мареш. Само собой. Все Липницы и весь Немецкий Брод гудят как пчелиный улей от известия, что к нам пожаловал агент Коминтерна пан Гашек. Но если вы не будете разводить здесь большевистскую пропаганду, то все утихнет и вас никто не обидит.

Гашек. А что вы знаете о Коминтерне?

Мареш. Это сборище жидов полностью изобличено в статьях «Народной политики». Я могу вам многое поведать о том, с каким дьявольским коварством они орудуют в нашей мирной республике.

Гашек. Любопытно. Я с удовольствием послушаю, но прежде мне надо отлить после пива… Пани Инвальдова, дайте мне первый класс. Сколько это стоит?

Инвальдова (ворчливо). Вот еще выдумали! Какой первый класс? Мы в Праге что ли, чтобы брать деньги за посещение сортира?

Мареш. У нас тут свобода в этом отношении, пан Гашек. Позвольте я вам покажу, где нужник, мне тоже туда нужно. Заодно и поясню про Коминтерн.

Гашек. Пойдемте, пан Мареш. Сортир – лучшее место для политических споров. Вся политика вытекает из отхожего места.

(Гашек и Мареш идут к дверям, Мареш что-то убежденно втолковывает своему собеседнику)

Мареш. Я вам объясню. Существует всемирный жидовский заговор, а Коминтерн – это их главная синагога…

(Гашек и Марш выходят из трактира)

Инвальд. Ну все! Учитель Мареш оседлал любимого конька.

Панушка. Боюсь, что кончится мордобоем!

(Панушка как в воду глядел. Слышен шум, крики, звуки ударов. В трактир вбегает Мареш, он держится за покрасневшую щеку. Его преследует разгневанный Гашек)

Мариш (испуганно кричит). Убивают!.. Полиция, полиция!

Гашек. Кто вы такой, чтобы оскорблять Ленина и Троцкого? Вы знаете их? Вы знакомились сих трудами?

Панушка (встает между повздорившими). Тихо, тихо! Ярда, успокойся!

Инвальд. Не надо скандалов в моей господе!

Инвальдова. У нас тут не Прага!

Мареш (плаксиво). Он дал мне пощечину… я этого так не оставлю… я воспитатель в «Соколе»

Инвальд. Вы бы, пан воспитатель, не приставали ко всем подряд в сортире … с политическими разговорчиками.

Гашек (постепенно успокаиваясь). Добро… я погорячился… Вы приличный человек, пан Мареш. Только начитались клеветнических статеек в «Сучке». А что до пощечины, то дайте мне по морде и будем квиты.

(подходит к Марешу и подставляет щеку)

Мареш (боязливо). Я до вас не дотронусь, пан комиссар.

Гашек. Я настаиваю… Ну! Или вас силой заставить меня побить?

(Мареш кончиками пальцев касается щеки Гашека и падает к нему в объятия)

Гашек. Все, все! Мир! Друзья навек!

Мареш (испуганно). Да, да. Друзья, пан красный комиссар.

Гашек. Выпьем за примирение!

Панушка (решительно). Нет, Ярда! На сегодня хватит! Тебе надо отдохнуть и привести себя в порядок.

(Уводит из трактира Мареша. Супруги Инвальдовы тоже уходят по хозяйственным делам. Гашек остается в одиночестве)

Явление 4

Гашек.

Гашек ходит по опустевшему трактиру, жестикулирует и разговаривает сам с собой.

Гашек. Устроил скандал. А что делать? Не выношу, когда бездумно ругают большевиков. Ведь я не сразу пришел к коммунистам, сначала был анархистом и пацифистом. Как и многие из моих земляков, которых погрузили в телячьи вагоны и отправили воевать против их воли. На дверях вагона кто-то выцарапал стишки: «Три тонны удобренья для вражеских полей. Сорок человечков иль восемь лошадей». Солдаты, эта «серая скотинка» не собиралась отдавать свои жизни за интересы Габсбургов. Все мечтали поскорее сдаться в плен, что нам и удалось проделать во время сражения у Хорупан. Пока я дрых в окопе, русские начали наступление. Меня разбудил старший писарь Ванек, до войны владелец москательной лавки в Кралупах. Надпоручик Лукаш торопил всех с отступлением, он в особенности волновался за жизнь, своего денщика Франты Страшлипки, который таскал вещмешок с офицерским провиантом. Я отстал, чтобы поправить обмотки на больных ревматизмом ногах, мы выждали немного, вылезли из окопов и дали деру к русским. Страшлипка так и убежал с чемоданами обер-лейтенанта, потом мотался с его барахлом по всей России. То был самый смешной из всех бородатых, анекдотов, которыми бедняга потчевал маршротиху. Пес надпоручика Лукаша прибился к нам, он тоже изменил Габсбургской монархии, почуяв запах свободы.

Потом был лагерь для военнопленных, грязь, вши, тиф. Через некоторое время в лагере начали набирать желающих сражаться против австрийцев. Были сформированы чешские дружины. Я вступил в ряды первого полка имени Яна Гуса, участвовал в кровопролитных боях под Зборовым, даже заслужил крест святого Георгия четвертой степени. Пожалуй, никто в Чехословакии не знает, что Ярослав Гашек – георгиевский кавалер. Дружина превратилась в бригаду, потом в дивизию и, наконец, в корпус.

Пока мы воевали на фронте, в России грянула революция. Царя сбросили, Временное правительство совсем недолго продержалось. Революционный вихрь подхватил меня. Вот это размах, вот это смелость! Я осознал, что только пролетарская революция даст свободу моей угнетенной родине. Меня избран в Чехословацкий революционный комитет рабочих и солдат. Ездил в Москву, дважды слушал выступления товарища Ленина, имел долгую беседу с Яковым Свердовым. Мне, бывшему анархисту, все больше импонировали большевики. Я стал коммунистом, был принят в Российскую коммунистическую партию большевиков.

Между тем Советская Россия была вынуждена заключить мир с Тройственным союзом. Чешские легионы пошли на поводу у продажных буржуазных политиканов, прихвостней Антанты, которые решили перебросить корпус во Францию, чтобы чехи сражались на стороне империалистов. Немногие легионеры выступили против. С честью скажу – большевик Гашек был в их числе. Тогда-то впервые прозвучало словечко «предатель». Мне говорили: «Твое поведение, брат Гашек, – это прямое предательство интересов собственного народа.» А я уверен, что все было наоборот. Легионеры предали мировую революцию, которую могли принести в Чехословакию на своих штыках. Чехи превратились в белочехов, пособников Колчака. Красный чех Ярослав Гашек оказался белой вороной. Легионеры видели во мне предателя, а революционная власть подозревала во мне тайного белочеха. Не хочу вспоминать, но это преследует меня. Гоню эти воспоминания наяву, они приходят во сне.

(Гашек садится за стол, опускает голову на руки и забывается тяжелым сном. Сцена погружается в полную темноту).

Явление 5

Гашек, Сорокин, Агапов, Клебанова.

Темная сцена. Из темноты доносится звук далекой канонады, потом слышатся глухие голоса, слов разобрать нельзя, кто-то бранится. Постепенно загорается свет. Перед нами уже не трактир «У чешской короны», а комендатура Бугульмы, которая, впрочем, мало отличается от трактира. Только трактирная стойка задернута занавеской, а на ней висит хорошо узнаваемый портрет председателя Реввоенсовет Советской республики Льва Троцкого. Перед портретом задумчиво стоит Гашек в зеленом френче, перетянутом ремнями. На голове – фуражка с красной звездочкой, на боку кобура с браунингом. Из-за двери слышен голос красноармейца, который докладывает на ломаном русском языке.

Красноармеец (его не видно, слышно только голос). Комиссара, а комиссара! Внизу три сани, три люди, полно бумага. С тобой говорить хотят. Злые, ругаются! Пускать али стрелять?

Гашек. Проводи их сюда. Вот чуваш! Отличный малый, но ничего из его слов не понять. Пожалуй, я по-русски говорю гораздо лучше его.

(Входит тройка. Двое мужчин, одна женщина – Ася Клебанова, очень похожая на Ольгу Фастрову, возможно, та же самая артистка. Одета по революционной моде – кожанка, портупея с маузером. Её коллеги: Сорокин – блондин с окладистой бородкой, Агапов – мужчина с черными усами и необычайно пронзительным взглядом.)

Сорокин (очень вежливо и доброжелательно). Не откажите в любезности указать, где можно найти помощника коменданта Бугульмы товарища Ярослава Гашека?

Гашек. Он перед вами. С кем имею честь?

Сорокин. Мы – коллегия Революционного трибунала Восточного фронта. Товарищ Клебанова, товарищ Агапов и я, Сорокин, председатель коллегии.

Гашек. Очень приятно!

Сорокин. И нам тоже, товарищ Гашек. Вы преданы суду трибунала по обвинении в измене революции. Но прежде не откажите в любезности организовать нам чайку.

Гашек. С удовольствием! (достает из-под стола самовар)

Клебанова. Полагаю, следует показать обвиняемому наш мандат.

Сорокин. Извольте! (передает Гашеку бумагу)

Гашек (читает). «Дано сие Революционным Военным Советом Восточного фронта товарищам таким-то в том, что они на основе своих полномочий, имеют право производить расследования по отношению к любому человеку. Для выполнения вынесенных ими приговоров все воинские части обязаны предоставлять в их распоряжение необходимую военную силу.»

Клебанова (строго). Вы все поняли? Вы обязаны выделить команду красноармейцев для исполнения приговора над вами.

(Гашек как радушный хозяин разливает чай из самовара по кружкам)

Гашек. Сахаринчику из моих неприкосновенных запасов?

Клебанова. Спасибо, вы весьма любезны.

Сорокин. Благодарствую. Мне сказали в политотделе, что вы чешский писатель.

Гашек. Юморист.

Сорокин. Я до революции учился на историко-филологическом факультете Санкт-Петербургского университета. Имел-с некоторое прикосновение к литературе. Даже издал книжечку стихов «Восстание», которая была конфискована за контрреволюционные мысли. Теперь весьма сожалею и хочу доказать революции, что полностью исправился.

Клебанова. Я училась на Высших женских курсах. Хотела стать медиком, пока не прочитала Карла Маркса и не поняла, что больны не люди – больно капиталистическое общество. При социализме больных не будет, следовательно, врачи не нужны.

Гашек. Вот как! Почему вы пьете пустой чай, товарищ Агапов? Сахарину достаточно.

Агапов (буравя Гашека пронзительным взором). Жизнь сладка лишь для некоторых, товарищ Гашек, но и для них она может стать горькой (жадно втягивает ноздрями воздух). Табачок, судя по запаху, тоже колчаковский? Кто это вас снабжает? Как поется: «Табак заморский, правитель Омский!» Неплохо вы устроились, но мы это все прекратим. Пришло время начать допрос.

Сорокин. Совершенно верно. Товарищ Агапов, прошу!

Агапов. В штаб Восточного фронта поступила телеграмма от командира Тверского конного полка товарища Ерохимова, в которой сообщается, что вы отпустили на свободу царского полковника Макарова и подарил ему свою лошадь, чтобы он мог добраться к белым. Сознаетесь в измене?

Гашек. Лошадь подарил, измену не совершал!

Агапов. Неважно. Вы скрытый белочех, ясно как белый день. Тройка приговаривает вас к расстрелу за предательство революции.

Клебанова. Согласна.

Сорокин. Я выскажусь за революционное порицание.

Гашек. Можно узнать, в чем заключается порицание.?

Сорокин. Высшая мера революционного порицание в форме расстрела, батенька.

Гашек. Что в лоб, что по лбу! Я правильно выговариваю по-русски?

Сорокин. Совершенно правильно. Есть такая поговорка, товарищ писатель.

Гашек. Нельзя ли все-таки пригласить доносчика товарища Ерохимова. Он может пояснить свою странную телеграмму.

Агапов. Я бы поддержал последнее желание приговоренного. Ерохимов может дать дополнительные пояснения. Наверняка, здесь под крылом изменника Гашека свила гнездо целая стая белочехов. Мы их накроем!

Сорокин (вздыхает). Ну что же. Пошлите за товарищем Ерохимовым. А пока можем продолжить прерванное чаепитие.

Гашек (наливает из самовара кипяток) Прошу!

Сорокин. Прошу вас не слишком расстраиваться из-за смертного приговора, товарищ Гашек. Поймите нас как коммунист коммунистов. Необходима твердость. Это раньше я был мягкотелым эсером. Ася состояла левой эсеркой.

Клебанова. Пока не прочитала всего Маркса.

Агапов (гордо). А я родился большевиком!

Гашек (поперхнувшись чаем) Как это?

Агапов. Фигурально выражаясь. Был закален в горниле революции и никогда не колебался, только вместе с курсом партии.

(Нетвердой походкой входит или лучше сказать – вползает командир Тверского конного полка товарищ Ерохимов. Он совершенно пьян. Ерохимов подозрительно похож на учителя Мареша, возможно, тот же самый актер)

Сорокин. Товарищ Ерохимов! Что вы можете пояснить по поводу вашей телеграммы?

(Ерохимов смотрит на тройку бессмысленными глазами, силясь вспомнить, что и куда он посылал)

Ерохимов. Телеграмма? …За моей подписью?..Не помню… Отправил в пьяном виде…(валится на скамью и мгновенно засыпает)

Агапов. Погодите спать! Сначала раскройте контрреволюционный заговор белочехов!

Ерохимов. Хр-р! Хр-р!

Сорокин. Товарищ Ерохимов, вы позорите звание красного командира!

Агапов. Предлагаю приговорить этого изменника к расстрелу.

Клебанова (с брезгливой миной). Согласна!

Гашек. Хочу предупредить, что товарищ Ерохимов любим красноармейцами за храбрость. Ведь по русской пословице «пьяному море по колено», а он всегда пьян. Вы здесь не найдете ни одной живой души, которая согласилась бы стрелять в Ерохимова. Это привело бы к восстанию в полку.

Клебанова. Может, смягчим приговор? Двадцати лет принудительных работ вполне достаточно.

Сорокин. Зачем принудительные работы. Просто отстранить от командования полком.

Гашек. Если красноармейцы узнают, что их командира разжаловали, они расстреляют весь трибунал.

Сорокин. Гм! Тогда сойдемся на строгом выговоре с предупреждением, что в случае повторения подобного к нему будет применено самое строгое наказание. Ваш приговор, товарищ Гашек, отменяется. Fiat iustitia, et pereat mundus. Пусть свершится правосудие, хотя бы весь мир погиб. Ну нам пора. Собирайся, Ася. У нас еще несколько судебных заседаний.

Клебанова. Прощайте, товарищ Гашек. Вот видите, мы разобрались. Напрасно вы так близко приняли к сердцу первый приговор! В конце концов индивидуальные судьбы ничто по сравнению с величием социальных сдвигов, предсказанных Карлом Марксом, меркнут.

Гашек. Значит я не до конца избавился от старорежимных предрассудков.

Агапов. Вы собираете русские пословицы? Есть и такая пословица: «Сколько волка не корми, он в лес смотрит.» Не коситесь в сторону белочехов, товарищ Гашек. Сегодня вы узнали нас с хорошей стороны, но неизбежно придет время, когда вы узнаете нас с плохой стороны!

Гашек. Прощайте, товарищи. Прощайте, товарищ Агапов. Вы мне очень понравились своей прямотой и искренностью.

(сцена вновь погружается в темноту)

Явление 6

Гашек, Панушка.

Зажигается свет и перед нами вновь трактир «У чешской короны». Преображение достигается за счет занавески, которая на сей раз открыта. За ней трактирная стойка. Входят Гашек и Панушка. Писатель кутается в одеяло, на голове уже нет фуражки со звездочкой. Панушка в дорожном платье с этюдником в руках.

Панушка. Ярда, я уезжаю в Прагу. Вернусь только весной.

Гашек. Счастливой дороги, Ярушка. А я буду писать «Доброго вояка»

Панушка. Не слишком прилежно ты пишешь. Урывками.

Гашек (виновато, как нерадивый ученик). Ничего не могу с собой поделать.

Панушка. И никто не может. Мой приятель лесничий Бём божился, что нашел верный способ заставить тебя писать. Запер тебя в замке, оставил на столе стопку бумаги, чернила и бутылку коньяка, а сам ходил с ружьем у ворот и никого в замок не пускал. И что вышло?

Гашек (немного оживляясь). Я выпил коньяк, сложил из бумаги полсотни корабликов и выпрыгнул из окна. Но это же глупость – заставлять писателя творить, когда у него нет вдохновения.

Панушка. Художникам тоже необходимо вдохновение. Однако ни одну картину не закончить без упорного труда. Необходима дисциплина.

Гашек. Ненавижу это слово после военной службы. Наш обер-лейтенант всегда твердил: «Дисциплина, болваны, необходима. Не будь дисциплины, вы бы, как обезьяны, по деревьям лазили.» Я всегда воображал сквер на Карловой площади, где на каждом дереве сидит по одному солдату без всякой дисциплины.

Панушка. Теперь я понимаю Франту, который рвет волосы на голове из-за задержки рукописи.

Гашек. Ладно, что меня следует держать в ежовых рукавицах. Есть такая русская поговорка. Я вчера отправил письмо Шуриньке, сообщил, где скрываюсь, и просил приехать.

Панушка. Вот это поворот! Даже не знаю, как к этому отнестись.

Гашек (вздыхает). Я и сам не знаю. Написал, потом подумал, подумал и побежал забрать письмо. Но было поздно. Почту уже отправили в Прагу. Так что теперь она приедет и привезет мои вещи.

Панушка. Надеюсь, что твоя русская жена будет хорошенько приглядывать за тобой. Ну я поехал.

Гашек. Я провожу тебя.

(Гашек и Панушка уходят)

Явление 7

Инвальд, Инвальдова

В трактир «У чешской короны» входят супруги Инвальдовы и начинают украшать помещение к Рождеству.

Инвальд. Же принцезна спизи?

Инвальдова. Принцезна ешьте на встала. Она же белая кость, голубая кровь. Удивительно, как пан списователь сумел жениться на такой знатной особе. Наверное, правду говорят, что он, когда был красным комиссаром, заточил всех ее родных, весь их княжеский род, в тюрьму, а ее заставил выйти за него замуж.

Инвальд. Не верю я этим сплетням. Он такой добряк, кого он мог заточить? Наговаривают на него. А еще больше он сам о себе выдумывает. Такой уж он шутник!

Инвальдова (прислушивается). Т-с, она спускается.

Явление 8

Те же и Александра Львова.

С лестницы спускается Александра Львова (Шура), вторая жена Ярослава Гашека. Она неуловимо напоминает первую жену писателя Ярмилу Гашекову и редакторку «Сучки» Ольгу Фастрову, только не носит ни пенсне, ни лорнета. Ведущая модной колонки пани Ивонна не одобрила бы её простой наряд. Зато её лицо излучает доброту и уступчивость, которые и покорили сердце Гашека. В руках у неё балалайка.

Львова. Добри рано!

Инвальдовы (в один голос) Добри одполедно, пани принцезно!

Львова. На улице по-прежнему метёт?

Инвальд. Да, здесь горы, самое холодное место в Центральной Европе. Если разыграется метель, как сегодня, деревню может занести снегом толщиной в два человеческих роста.

Львова. Снег и мороз не страшны. В Сибири мы с Ярославичиком и не к такому морозу привыкли.

Инвальд. А что это за инструмент у вас в руках, пани принцезно. Походит на старосветскую бандуру.

Львова. Балалайка. Ярославчик просил привезти. И валенки тоже. И меховую шапку, и самовар. Сказал, что хочет в центре Европы чувствовать себя как в России.

Инвальд. Сыграете для нас, принцезно?

Львова. Рада вас потешим (играет на балайке и негромко напевает).

Ну какая это стать,

Ведра на гору таскать?

Пойду замуж я туда,

Где под окошечком вода.

Инвальд. Вы душевно играете, пани принцезно. Правда, я думал, что в России в знатных семьях учат дочерей играть на фортепиано или на клавесине.

Львова. Россия теперь страна пролетариата, а балалайка – это самый пролетарский инструмент.

(Львова прислушивается к возне наверху. Слышны звуки громкого зевания, потом раздается хриплый крик Гашека «Шуринька! Я проснулся». Львова срывается с места, хватает в охапку огромные валенки, стоящими в углу, и с валенками в одной руке и балалайкой в другой мчится вверх по лестнице на зов мужа)

Инвальдова. Пробудился важный пан!

Инвальд. Любит она его.

Инвальдова. Приглядывает за ним яко старостливая квоча.

(со второго этажа доносится капризный голос Гашека)

Гашек. Шуринька, дай мне валенки и сыграй на балалайке.

( Слышится треньканье балалайки и голос Львовой )

Львова.

Ты зачем расцвел,

Василек, во ржи?

Ты зачем пришел,

Милый мой, скажи?

Действие третье

Трактир «У чешской короны».

Явление 1

Львова, Инвальд, Инвальдова.

В трактире супруги Инвальдовы занимаются обычными делами. Вниз по лестнице спускается Александра Львова.

Львова. Ярославчик еще не вернулся?

Инвальд. Не, пани принцезно.

Львова. Он поехал встречать гостей на станцию, только боюсь, что завернет куда-нибудь и забудет обо всем.

Инвальдова. С пана списователя станется свернуть в какой-нибудь кабачок. Хотя и в нашей господе «У чешской короны» водится добрая сливовица. Казалось бы, зачем нести деньги в чужую господу, когда можно выпить у Инвальдов? А если есть лишние кроны, то отчего бы не заплатить хотя бы часть долга трактирщику, который открыл щедрый кредит пану списователю.

Львова. Мы заплатим, пани Инвальдова. Обязательно заплатим, как только Ярославчик получит деньги по почте.

Инвальд. Не принимайте близко к сердцу. В канун Рождества следует думать о хорошем.

Явление 2

Те же и Гашек, Артур Лонген, Ксена Лонгенова.

Через завывания ветра прорывается звон колокольчика и щенячий визг. Дверь трактира хлопает. В трактир вваливаются несколько человек. Это Гашек и его гости – Ксена и Артур Лонгены. Видно, что их настигла метель. Они все в снегу, отряхиваются. Гашек в меховой шапке, кожухе, обут в валенки.

Львова (восторженно). Ксена!

Ксена (восторженно) Шура! (женщины обнимаются и целуются)

Артур (обращается к Львовой, высвободившейся из объятий подруги). Princesse, laisse-moi embrasser ta plume.

Львова. (растерянно) Со? Не розумим!

Артур (несколько озадаченный тем, что русская аристократка не понимает по-французски, переходит на чешский). Княжна Львова, граф Эмиль Артур приветствует вас! (целует ей ручку)

Львова. Сем велми рад, грабе!

Гашек (представляет гостей трактирщику Инвальду). Лекса, это Тонька Виселица… то есть что я говорю! Пани Ксена Лонгенова, знаменитая актриса кабаре. А это ее супруг граф Эмиль Артур Лонген, директор кабаре «Революционная сцена». Друзья, погода сегодня сибирская, но нам наплевать. На столе поет самовар, на моих ногах пимы, в них ноги не мерзнут (хвастливо показывает гостям ноги в огромных валенках). Ксена, подарить тебе такие валенки?

Ксена (с ужасом разглядывает неуклюжие валенки) Нет уж, Ярда, уволь! Носи сам!

Гашек. Не хочешь валенки, тогда послушай игру на балалайке, которую мы привезли из России. Шура, жги!

(Львова послушно берется за балалайку, но едва она ударяет по струнам и выводит первую строчку «Эх, яблочко!», как звуки балалайки заглушает громкий, протяжный вой и царапанье когтей по двери. Трактирщик от неожиданности хватается за кочергу, вообразив, что сейчас в его трактир ворвется стая волков)

Гашек. Не пугайся, Лекса. Ксена прихватила из Праги щеночка волкодава.

Ксена. Мой малыш! Он такой милый и беспомощный!

(за дверью раздается рычание, сравнимое с ревом огромного медведя. Инвальд опять непроизвольно хватается за кочергу).

Ксена. Мой малыш замерзнет. Надо его выпустить.

( Инвальд всем видом показывает, что ни за что на свете не пустит дикого зверя в свой трактир )

Гашек. Волкодаву полезно быть на холоде. Поверь мне, Ксена, как основателю «Института кинологии». Надо приготовить ему подстилку и дать поесть. Позаботимся о нем, граф!

(Гашек и Лонген выходят из трактира, чтобы устроить щенка)

Ксена. Шура, извини за неожиданное вторжение с щеночком. Малыша не с кем было оставить в Праге, а я не могла отпустить Артура одного. Так и сказала ему: ты там устроишь гулянку с Ярдой, и в итоге в Прагу доставят твое тело для крематория.

Львова. Что ты! Я очень рада. Постараемся вдвоем удержать наших мужей.

Ксена. Артур собирается написать вместе с Ярдой одноактную пьесу для кабаре.

Львова. Конечно, пусть заработают немного денюжек. Мы в долгах как в шелках…

Ксена. Как странно? Выпуски «Доброго вояка Швейка» сейчас расходится в Праге как горячие пирожки, а представление Швейка на «Революционной сцене» – это единственное, на чем нам удалось подзаработать и заплатить за аренду подвала.

Львова. Вот как? Франта, наоборот, пишет, что книготорговцы возвращают тетрадки, а все деньги от продажи уходят на бумагу и типографию.

Ксена. Из Франты никудышный делец. Ярде следует поскорее найти другого издателя.

Львова. Пойдет ли на этот Ярославчик? Они старые приятели с Франтой. Пойдем наверх, я покажу вам вашу комнату.

(Женщины поднимаются по лестнице наверх).

Явление 3

Гашек, Артур Лонген, Инвальд, Инвальдова.

В трактир возвращаются Гашек и Артур Лонген.

Гашек. Волкодав не замерзнет. Шерсть у него, что твоя шуба. Говорю, как специалист. Я даже с бешенными псами имел дело, и в пастеровском институте чувствовал себя как дома.

Артур. Когда Ксена захотела взять в поездку своего пса, я встал на дыбы, а потом подумал, что это пойдет на пользу. Она будет вынуждена гулять с ним каждый день по два часа и оставит нас без присмотра.

Гашек. Ого, два часа свободы!

Артур. Нам нужен покой для работы. Как тебе известно со слов Зауэра, мы поставили Швейка на «Революционной сцене».

Гашек. Без моего разрешения, заметь. Но я тебя простил. Расскажи подробнее о постановке, потому что от Франты я ничего не добился, кроме сумбура. Разумно, что вы отказались от деления на части. Иначе у вас получился бы «Научный словарь Отто», а не пьеса.

Артур. Все равно пришлось растянуть пьесу на три вечера. Но нас выручила изумительная игра Карела Нолля. Роль Швейка как будто написана для него. Вот посмотри фотографию. Он прислал тебе в подарок.

Гашек (рассматривает портрет Карела Нолля в роли Швейка). Именно таким я и представлял моего героя. Странно, что я никогда не видел Нолля на сцене. Он так верно схватил образ, что я, пожалуй, повешу портрет Швейка на стену.

Артур. Карел не придерживается системы Станиславского или какой-нибудь иной теории. Он играет по наитию и у него это здорово получается. Однако кабаре нужна по крайней мере еще одна пьеса Гашека. В Швейке нет роли для Ксены. Не играть же ей старушку пани Мюллерову.

Гашек. Камрад, учти, я никогда не писал пьес. Фельетоны, юморески, сейчас роман – все что угодно, но в драматургии у меня нет опыта.

Артур. Напишем вместе, я кое-что понимаю в пьесах. Как-никак руковожу кабаре.

Явление 4

Те же, Львова и Ксена Лонгенова.

Вниз по лестнице спускаются принаряженные Львова и Ксена Лонгенова. Все рассаживаются за стол, трактирщик Инвальд приносит кружки с горячим грогом.

Гашек. Прателе! Друзья! Спасибо, что навестили нас в нашем сельском уединении. Скоро Рождество. Весь народ, без классовых различий и политических пристрастий, будет радоваться празднику. Богатые, бедные, бездельники, чернорабочие, знатные и незнатные, даже преступники – все будут ликовать. Почему так не может быть каждый день? Выпьем, друзья, за встречу (выпивает кружку грога и тут же наливает еще).

Львова. Ярославчик, не части! Тебе вредно пить так много.

Гашек. Не указывай мне, что делать! Разве ты забыла заповедь: «Жена, да убоится мужа своего!»

Львова (ища сочувствия у подруги). Что за напасть! И подумать только, я вышла замуж за Ярославчика только потому, что он, единственный из моих знакомых, кто в рот не брал ни капли спиртного.

Ксена и Артур (в один голос изумленно) Немуже бить!

Львова. Лопни мои глаза, коли я вру! Когда моя мамаша (оглядывается на Гашека)…княгиня в нашем родовом поместье решила угостить его шампанским, Ярославчик щелкнул каблуками и сказал: «Целую ваши ручки, мадам, но я не пил, не пью и до самой смерти пить не буду!»

Ксена. Ужасни!

Львова. Почему ужасно? Ах да! Странный чешский язык, никак не привыкну, что знакомые слова совсем иное обозначают. Ужасни – это удивительно. Для меня было ужасни, когда я на пароходе впервые увидела Ярославчика навеселе. А как в Прагу приехали, он и не просыхал.

Артур. Cest une histoire incroyable! Я думал, в России все пьют водку.

Гашек. В России столько выпито при царях, что сейчас там сухой закон. Что до Чехословакии, то у нас нельзя не пить. Во-первых, климат не такой здоровый, как в России. Во-вторых, чехи должны из патриотических соображения поддерживать народные промыслы: пивоварение и торговлю. Если я брошу пить, пан Инвальд и другие трактирщики разорятся. Артур, наливай скорее. Я не вынесу мысли о том, что Лекса понесет убыток!

Ксена (с чисто женским любопытством). Принцезна, расскажите, как вы познакомились? Вся Прага судачит о вашем браке.

Львова. О у нас был такой роман, такой роман! Мы с мамашей жили в Уфе, я работала наборщицей в типографии, а Ярославчик был у нас секретарем ячейки коммунистической партии. Вот он меня и сагитировал на совместную жизнь. Потом я поехала за ним в Сибирь, в Красноярске мы расписались. Ярославчик сказал, что он свободен. Я ведь не знала о том, что в Чехословакии у него остались жена и ребенок (плачет).

Гашек (гневно бьет кулаком о стол, так что кружки подпрыгивают). Шура, хватит об этом!

Львова. Молчу, молчу!

(Львова утирает слезы и берется за балалайку. Она тоскливо смотрит на жадно пьющего мужа и сквозь слезы напевает).

Мой миленок, как теленок,

Только разница одна:

Мой миленок пьет из кружки,

А теленок из ведра.

Явление 5

Те же и Мареш.

В трактир вваливается учитель Мареш. Он совершенно пьян, шатается, одежда его в беспорядке, волосы всклочены.

Гашек. Прошу любить и жаловать. Учитель липнецкой школы и воспитатель в «Соколе» Мареш. Хороший человек, но национальный демократ.

Мареш (плохо подчиняющимся ему языком). Был до сегодняшнего дня. Вы читали газеты? Палата депутатов в Праге проголосовала за сокращение жалования учителям? Негодяи! Я выхожу из партии этих лицемеров (вынимает из кармана членский билет национально-демократической партии и с остервенением рвет его на мелкие кусочки). Товарищ Гашек, дайте мне рекомендацию для вступления в коммунистическую партию.

Инвальд. Пан учитель, пойдите проспитесь!

Мареш. Лекса, ты же знаешь, я в жизни больше маленькой питки не принимал.

Инвальд. Уж мне-то точно известно, сколько бывает таких маленьких питок.

Гашек. Ну-ка, пан учитель, дыхните на меня. (Мареш выполняет просьбу Гашека) Ага! Все понятно! Ром, контушовка, «черт», рябиновка, ореховка, вишневка и ванильная.

Мареш. С горя, исключительно с горя. Пан комиссар, срочно телеграфируйте в Москву товарищу Ленину, что буржуи собираются урезать жалование учителю Марешу. Срочно!

Гашек. Не так-то просто вступить в коммунистическую партию. Скажите, венерических болезней у вас не было?

Мареш. Нет, я вообще никогда не изменял жене.

Гашек. Отлично, партии нужны только высокоморальные члены (смотрит на удивленного Лонгена.) Да, члены. Сейчас оформлю ваше заявление и отошлю в Исполнительный комитет, в Прагу. Потом вам выдадут браунинг или маузер.

Мареш. Товарищ Гашек! Спасибо вам. Наконец-то, я им отомщу!

Гашек. Т-с! В трактире о партийных секретах ни слова. Завтра приходите ко мне наверх мы разработаем план захвата власти в Липницах.

Мареш. Добре, пан народный комиссар. Только научите меня петь «Интернационал»! Я все-таки воспитатель в певческом союзе «Сокол».

Гашек. Буду рад учит. Ксена, пойдме спиват!

(Ксена Лонгенова поднимается со своего места, сбрасывает с обнаженных плеч красное боа, поднимает его как знамя и хорошо поставленным голосом начинает петь «Интернационал». Гашек фальшиво подпевает ей, Мареш слушает, пытаясь запомнить слова и мелодию, начинает подпевать с середины. Щенок за дверью подвывает певцам.)

Йиж взхуру псанцы тэто зэмне,

Йиж взхуру вшихни еж хлад зхнет,

Тэдь дуни право в йицну тэмне,

А выбух захржми напослед!

(С пением «Интернационала» все расходятся, сцена погружается в темноту)

Явление 6

Гашек, Мареш.

Полутьма раннего утра. Трактир «У чешской короны» пуст. В зале валяются перевернутые стулья, на столах стоят опорожненные бутылки и прочие следы бурной попойки, продолжавшейся ночь напролет. За одним из столов спит Гашек, уронив голову на сложенные руки. Напротив Гашека дремлет учитель Мареш. Он просыпается первым, с удивлением смотрит на учиненный в трактире погром, потом вспоминает прошлый вечер и на его лице выражается ужас. Трясущимися руками он будит Гашека.

Гашек (отбиваясь от попыток его разбудить). Что за свинство! Кто это?

Мареш (заискивающим голосом). Учитель Мареш, воспитатель в «Соколе». Товарищ Гашек, я передумал вступать в коммунистическую партию. У меня семья, сыночек. Меня выгонят со службы и лишат заслуженной пенсии.

Гашек. Поздно, товарищ Мареш. Ваше заявление уже на пути в Прагу.

Мареш. То есть как? Ведь почту еще не отсылали.

Гашек. Ушло ночью с курьером Коминтерна. Партия не может разбрасываться такими ценными кадрами. Если вы насчет обещанного маузера, то ждите его на той неделе.

Мареш. Святой Прокоп Сазавский! Помоги мне!

Гашек. На вашем месте я бы поторопился перейти на нелегальное положение. Вчера вы так агитировали за мировую революцию, что наверняка в Немецком Броде уже выдан ордер на ваш арест. Налакавшись грога, вы орали на всю улицу, что под Чешскими Будейовицами уже видели разъезды Первой конной армии Буденного.

Мареш (плачущим голосом). Святой Ян Непомуцкий, помилуй меня!

Гашек. И с чего это вы взяли, что товарищ Троцкий будет президентом Чехословацкой республики?

Мареш (падает перед Гашеком на колени). Умоляю! Не погубите!

Гашек. Да не кричите вы так! Никуда я ваше заявление не отсылал и не оформлял его вовсе. Неужели вы думаете, что коммунистам нужны такие хамелеоны, как вы? Я лишь хотел показать, насколько убог ваш радикализм. Дайте мне поспать.

Мареш (радостным голосом человека, воспрянувшего к жизни) Спасибо вам, пан народный комиссар! Вы спасли мою карьеру! (убегает из трактира, словно опасаясь, что Гашек передумает и оставит его в рядах коммунистической партии).

Гашек. Спать, спать! (уходит со сцены)

Явление 7

Артур и Ксена Лонгеновы.

В трактир входят Ксена и Артур Лонгеновы. Оба в верней одежде. Артур вручает жене сверток.

Артур. Вот рукопись нашей с Гашеком пьесы «Министр и его дитя». Вчера ночью закончили.

Ксена. Надеюсь, для меня есть роль?

Артур. Разве я мог забыть мою херечку? Ты будешь играть супругу министра иностранных дел.

Ксена. Светскую даму? (с артистическим талантом, не произнося ни слова, преображается в даму из высшего общества)

Артур. По сюжету она бывшая торговка с овощного рынка. Министр женился еще в молодости и теперь страдает из-за супруги, непривычной к дипломатическому этикету.

Ксена (мгновенно преображается в рыночную торговку) Купте зели, добра зеленина!

Артур. На первый взгляд это веселая одноактная пьеса, а по сути – острая сатира на буржуазное правительство. Как раз то, что нужно для «Революционной сцены». Имя министра Бенеша не называется, однако всякий поймет, кого мы высмеиваем. Мы обманем респектабельную публику. Они придут в новогодние праздники посмотреть легкий и невинный фарс, а мы отхлестаем их по жирным мордам!

Ксена. Я боялась, что вы не успеете закончить к Новому году.

Артур. Завершили пьесу благодаря Ярде. Он никогда не писал для сцены, между тем творит с поразительной легкостью, полагаясь на свою фантастическую память. Ярда помнит каждое хоть раз услышанное слово. При написании пьесы он крепко держал в руках нить комедийного действия. Если начинал новый диалог, точно знал, какой остротой его завершит. Любой персонаж был им продуман до мельчайших подробностей. Как только в голове Гашека созревала новая идея, он подходил к моему столу и, диктуя, играл роль того лица, чьи слова я в то время записывал.

Ксена. Если бы он еще не отвлекался на выпивку!

Артур. Он и до войны пил. Недаром Ярмила рассталась с ним. Но есть разница. Раньше он пил и веселился, а сейчас он натужно старается играть роль довоенного богемного весельчака. Он, как и прежде, сыпет остротами, но ты заметила, что его глаза при этом явно насмехаются над слушателями. Он пьет без всякого удовольствия, словно хочет отогнать воспоминания о чем-то страшном, пережитом им в чужих краях.

Ксена. Я постараюсь вернуться из Праги сразу, как только получу разрешение цензуры. Мне боязно оставлять тебя здесь. Шура не совладает с вами.

Артур. Пора ехать на станцию.

(Ксена и Артур Лонгеновы уходят)

Явление 8

Гашек, Львова, Артур Лонген, Инвальд.

В трактир «У чешской короны». Входят Гашек, Шура и Артур, они рассаживаются за стол. Гашек обращается к Инвальду, протирающему пивные кружки за стойкой.

Гашек. Лекса, будь ласковэ, картэ дайнам.

(Инвальд приносит колоду карт. Гашек и Артур начинают играть. Шура берет в руки балалайку и тихонько тренькает. Трактирщик встает за спиной Гашека и с любопытством наблюдает за игрой)

Артур (сдает карты). Ярда, ты ведь работал в большевистской газете?

Гашек. Да, я редактировал газеты «Штурм», «Мировую революцию» и «Красную Европу» для интернационалистов. Сам писал статьи на чешском, на немецком, на русском, даже на венгерском языках. Да что там! В Иркутске я издавал первую газету на бурят-монгольском языке под названием «Ур», то есть «Рассвет».

Артур. Я знаю, что ты немного говоришь по-венгерски. Но как ты писал статьи на бурят-монгольском?

Гашек. У меня были два переводчика. Два тибетских монаха, называемых ламами. Там только ламы грамотные.

Артур. Монахи проповедовали коммунизм?

Гашек. У меня было подозрение, что они постараются воспользоваться газетой, чтобы под шумок протащить реакционную религиозную пропаганду. Но я принял предупредительные меры. Рассадил их по разным комнатам. Писал статью на русском, давал ее перевести одному ламе, а потом я относил перевод второму ламе, он переводил обратно на русский, чтобы я мог убедиться, что суть статьи не искажена.

Артур. Кто бы мог подумать до войны, что ты будешь редактировать бурятскую газету?

Гашек. Ты меня плохо знаешь! В Иркутске я организовал издание первой бурятской грамматики и вообще сделал для бурятского языка больше, чем все наши будители предприняли для возрождения чешского языка! Потом, когда Пятая армия добила Колчака, мне поручили возглавить культпросвет работу в китайском полку. Пришлось занялся китайским языком, правда, я выучил только 80 иероглифов из 80 тысяч. Однако и эти небольшие познания обеспечили ю ли куан дай.

Артур. Quel?

Шура. Со?

Гашек. Пардон. На вине! Случайно перешел на китайский. По-китайски это означает, что приобретенные мною познания обеспечили мне большой почет. Когда китайцы просили разъяснить необходимость мировой революции, я всегда прибегал к помощи древнего изречения «Снег падает на землю», то есть говорил, что революция неизбежна и неотвратима как природное явление.

Инвальд (склоняется к Гашеку, заглядывает в его карты). Пан списователь, ходите с семерки.

(Гашек следует его совету и очень неудачно, его карта карты бита. Трактирщик крякает от досады и отходит от стола)

Гашек (беззлобно). Лекса тебе надо повесить над стойкой большой плакат: «Не лезь советчик к игрокам, а то получишь по зубам!» А вот, друзья, еще был случай. Сибирский ревком поручил мне встретить китайского генерала Сун Фу и обсудить с ним договор о границах между Советской Россией, Монголией и Китаем. Я взял для охраны два батальона пехоты, эскадрон кавалерии и на всякий случай одну батарею артиллерии. По дороге к нам присоединились местные жители и отряды хунхузов, так что к Урге я прибыл с тридцатитысячным войском. Китайское правительство было сильно обеспокоено и начало стягивать войска на границу с Монголией. Япония сразу выразила протест, и между Пекином и Токио произошел обмен резкими телеграммами. Подстрекаемый своим правительством генерал Сун Фу выставил против меня три китайских дивизии. Под Ургой состоялось роковая битва, гремевшая целых два дня. Мы были наголову разбиты (проигрывает и с досадой бросает карты на стол). Урга и вся монгольская провинция Пэй Гур перешли к Китаю. Я собираюсь закончить роман о добром вояке Швейке описанием грандиозного сражения с китайскими войсками, развернувшимся в монгольских степях. Швейк проявляет чудеса храбрости и потом отступает в Советскую Россию с горстью уцелевших в битве бурятов. (задумывается) Или, наоборот, побеждает и монгольская конница под красным знаменем победоносно вступает в Пекин. Как на твой взгляд, Артур, какая концовка романа эффектнее?

Артур. Ярда, сознайся, ты все выдумал про сражение.

Гашек. Ну не все.

Шура. Могу подтвердить, что Ярославчик усердно зубрил китайский. У нас было много друзей-китайцев. Один из них – Ванечка Чанг был свидетелем на нашей свадьбе. (наигрывает на балалайке)

Эх, яблочко!

Куды ты котишься?

Попадешь в Китай,

Не воротишься!

Явление 9

Те же и Ксена Лонгенова.

За дверью слышен собачий лай, перекрываемый истошным женским криком.

Ксена (кричит за дверью) Стой! Отдай! Фу!

(В трактир вбегает Ксена Лонгенова, она в отчаянье)

Ксена. Щенок выхватил из моих рук рукопись пьесы и сожрал её. Вы что, не кормили его?

Гашек. Он лопал за целую псарню!

Артур. Ксена! Как же так? Рукопись в единственном экземпляре.

Ксена (бросается на стул) Ах, все равно! Цензура запретила ставить «Министра»

Гашек. З якову дуводу?

Артур. Pour quelle raison?

Ксена. Из-за прозрачных политических намеков. Я пыталась доказать, что пьеса имеет самое невинное содержание? Но цензор ничего не хотел слушать. Наверняка он получил нагоняй сверху.

Артур. Bastarde! Idioten!

Гашек. Я напишу протест министру Бенешу. Этак можно найти намеки на правительство хоть в статье о печке, угле и дровах. А пока надо спасать остатки рукописи. Идем, Артур. Ты подержишь пса, а я открою ему пасть.

(Гашек и Артур Лонген уходят, женщины остаются одни)

Ксена. Я просто без сил. Мне нужно взбодриться (вынимает из ридикюля пудреницу с кокаином, кладет на перышко щепотку белого порошка и вдыхает сначала одной ноздрей, потом другой) Вы не представляете, княжна Львова, какой это удар для кабаре. Артур возлагал на новую пьесу большие надежды, а теперь нам нечем платить аренду и наверняка придется закрываться.

Шура. Неужели так безнадежно, Ксена? Твой муж граф, разве у него нет богатых родственников, которые могли одолжить ему денег?

Ксена (смеется металлических хохотом под воздействием кокаина). Ха-ха! Граф! Он сын нотариуса Питтермана из Влашима. В детстве нафантазировал, что отец ему якобы не родной, что он отдан на воспитание согрешившей аристократкой. Вот и все его графское достоинство. Мы жили с выручки от представлений, только выручка все хирела и хирела. Теперь у нас все отберут и продадут на аукционе, даже моего щеночка. Вы меня хорошо понимаете, потому что сами лишились в России всех своих богатств.

Шура. Да я тебя очень хорошо понимаю. Мне все знакомо.

Ксена. Я ведь из семьи бродячих циркачей. У меня ничего нет за душой!

(Женщины обнимаются, утешая друг друга. Возвращаются их мужья. Артур Лонген держит в руках разодранные, обслюнявленные листы и безнадежно качает головой.)

Артур. Нам срочно нужна новая пьеса, иначе «Революционной сцене» нечего будет играть после Новый года. Как ты думаешь, Ярда, возможно ли написать пьесу до завтрашнего утра, чтобы успеть к поезду в Прагу?

Гашек. Написать до утра? Конечно, успеем. Времени еще полно. Не унывай, Артур! Вопреки всем проискам цензуры мы дадим генеральное сражение озверевшей буржуазии! (фальшиво напевает припев к «Интернационалу»)

Послэдни битва взплала,

Дэйме сэ на поход.

Интэрнационала,

Йэ зитржка лидски род!

(За дверью в такт припеву «Интернационала» завывает щенок, причем он следует мелодии точнее, чем это получается у Гашека)

Действие четвертое

Трактир «У чешской короны».

Явление 1

Инвальд, Инвальдова, Климент Штепанек.

В трактир входят супруги Инвальды, за ними появляется молодой человек Климент Штепанек, довольно робкий и предупредительный.

Инвальд (обращаясь к Штепанеку). Так ты теперь будешь писарем у пана списователя?

Штепанек. Да, подрядился писать под диктовку. Пан Гашек ошпарил руку и теперь ему затруднительно писать самому.

Инвальдова (ворчливо). Не следовало ему учить меня, как готовить подливу к кнедликам. Кухня – не место для мужчины. Тем более которые из Праги.

Инвальд. Какое жалование?

Штепанек (с большим воодушевлением). Мне обещали четыреста крон в месяц. По-моему недурно. Сейчас в нашей деревне работу не найти.

Инвальд. Пан списователь щедро платит, когда у него есть деньги.

Инвальдова. Только не всегда они есть, а по правде сказать, их никогда нет.

Штепанек (весьма обеспокоенно) Неужели? Раньше я видел пана списователя на улице таким оборванцем, что его можно было принять за бродягу. А как съездил в Прагу, вернулся настоящим щеголем. Приоделся в хороший синий костюм, купил приличную серую шляпу, завел трость с серебряным набалдашником. Мне показалось, что он поправил свои дела (озадаченно чешет в затылке).

Инвальд. После Нового года он и пани Шурой уехали в Прагу вместе с паном Артуром и пани Лонгеновой. Пан списователь мечтал увидеть своего Швейка на сцене. Только пани Шура рассказала, что в день их приезда театр закрыли по распоряжению властей. Так он и не увидел Швейка. Теперь, говорят, чета Лонгенов укатила в Берлин, там будут выступать в кабаре.

Инвальдова. Пражская херечка теперь вертит хвостом перед немцами. Тьфу!

Штепанек. (разочаровано). Я был уверен, что Швейк приносит солидный доход. Вот оно как!

Инвальд. Денюжки у пана списователя водятся.

Инвальдова. Только недолго задерживаются.

Инвальд. Как ему переведут деньги по телеграфу, сразу проси своё жалование. На час опоздаешь – он все раздаст.

Штепанек. Спасибо за добрый совет (вынимает из кармана старинные часы луковицей, каких в городе уже не найти, открывает крышку, смотрит на стрелки) Уже девять. Пора идти.

Инвальдова. Куда?

Штепанек. Мы уговорились, что он будет диктовать мне с девяти утра до двенадцати, а потом вечером.

Инвальдова. Да ты что! Пан списователь почти никогда не встает до полудня, а пани принцезно его караулит.

Штепанек. Что же делать? Правда, мы уговорились, что он будет платить даже за простой, когда не сможет диктовать.

Инвальдова. Так и радуйся своему счастью. Будешь сидеть сложа руки, а денюжки капают.

Штепанек. Нет, неудобно все-таки. Я схожу к ним наверх, напомню о себе.

Инвальд. Иди, если не хочешь нас слушать. Только голову побереги!

(Климент Штепанек поднимается по шаткой лестнице на второй этаж в комнаты Гашеков. Через некоторое время слышится громкий крик, брань. Штепанек кубарем слетает с лестницы, поправляет помятую прическу)

Инвальдова (злорадно). Убедился?

Штепанек. Они еще не проснулись. Ласково просили подождать.

Явление 2

Те же и Гашек.

Из своей комнаты наверху спускается Гашек. Он одет по-домашнему, его правая рука забинтована. Гашек громко зевает и почесывается.

Гашек (обращается к трактирщику). Лекса, бить мили, налей мне рюмку сливовицы и скажи кухарке, чтобы приготовила мне кошачий танец.

Пани Инвальдова (ворчит под нос). Вот ведь придумал пан списователь название блюда – крошево из вареной картошки, жареных сосисок и крутых яиц. Наверное, в Праге все так едят, будто с кошками отплясывают.

Гашек (выпивает рюмку сливовицы, которую принес трактирщик, блаженно улыбается, потом останавливает взор на Клименте Штепанеке и что-то припоминает). Молодой человек, это вы меня будили?

Штепанек. Я, пан Гашек. Мы договаривались, что вы будете мне диктовать.

Гашек. Уж простите, что спросонья задал вам трепку. Давайте мириться. Лекса, налей парню рюмку, а мне дай вторую. Про здрави!

(Гашек и его писарь выпивают. Пани Инвальдова приносит Гашеку миску с «кошачим танцем», он с удовольствием ест).

Штепанек. (робко заводит беседу). Пан Гашек, вы будете сегодня диктовать Швейка?

Гашек (зевая). Пусть Швейк сегодня поспит, а мы поработаем над чем-нибудь полегче, чтобы денег заработать. Приготовь бумагу и перо.

(Штепанек с готовностью раскладывает на столе письменные принадлежности: бумагу, чернильницу, промокашку, перья и выжидательно смотрит на писателя)

Гашек. Итак, начнем! Заголовка пока не пишите, оставьте для него место. Придумаем его после, в зависимости от того, что получится. Надо сочинить юмореску, а какую – понятия не имею. (Гашек встает из-за стола, расхаживает по крошечному пространств между столами, потом останавливается и внимательно смотрит на писаря). Ты помнишь своих школьных учителей?

Штепанек. Да уж не забуду! Не учение, а мучение. Один пан Мареш со всемирным жидовским заговором чего стоил! А еще пан Швольба, учитель словесности. Он, точно, был того (крутит пальцем у виска) Вечно придумывал дурацкие темы для сочинений. Слава Богу, его перевели от нас.

Гашек (бьет себя по лбу, как будто его осенила мысль) Вот хорошее имя. Швольба! (начинает диктовать так быстро, что Штепанек едва поспевает за ним) Разве только нелепой случайностью можно объяснить, что полоумному Швольбе было доверено воспитание учащейся молодежи. Судьба грубо подшутила над учителем. Ему пришлось сидеть за гимназической кафедрой, вместо того чтобы прогуливаться в хорошую погоду в садике известной лечебницы.

Штепанек (хихикает). В садике известной лечебницы. Я догадался. В сумасшедшем доме. Нашего учителя и правда надо было туда упрятать.

Гашек. А ты бывал в сумасшедшем доме?

Штепанек. Бог миловал!

Гашек. А я находился на излечении в императорско-королевском чешском институте для душевнобольных. Попал туда после того, как ночным прохожим показалось, будто я спьяну собираюсь прыгнуть с Карлова моста во Влтаву. Более приятного времяпровождения, чем в сумасшедшем доме, я за всю жизнь не припомню. Там такая свобода, которая и социалистам не снилась. В сумасшедшем доме каждый волен говорить все, что взбредет ему в голову, словно в парламенте. Там можно выдавать себя и за бога, и за божью матерь, и за папу римского. Один даже выдавал себя за святых Кирилла и Мефодия, чтобы получать двойную порцию. Познакомился я там с профессором, который доказывал, что внутри земного шара имеется другой шар, значительно больше наружного.

Штепанек. Шар внутри больше наружного. Надо же, до чего дошла наука!

Гашек. Как ты себе это представляешь?

Штепанек. Не знаю… Нас сочинениями мучили, а естественные науки плохо преподавали.

Гашек. Те несколько дней, что я провел в сумасшедшем доме, были лучшими днями моей жизни! Просился остаться подольше, но меня выставили из этого приятного заведения, выдав официальное заключение, что я идиот, но могу занимать любую государственную должность… Впрочем, вернемся к Швольбе. Он задал сочинение и пятиклассник Машек, сын окружного начальника…

Штепанек (откладывает перо и спрашивает с некоторым трепетом). Осмелюсь доложить, окружной начальник – большой человек. Вы и правду велите об это писать?

Гашек. Пиши, пиши. Мы выведем на чистую воду семейку бюрократа. При австрийском владычестве отец Машека занимал ту же должность и писал фамилию на немецкий лад – Матчек, а сразу после переворота переменил фамилию на чешский лад – Машек. Одно неизменно – он был скотиной при австрийцах и таким же остался при республике.

Штепанек (боязливо хихикая). Уж это точно!

Гашек. Пойдем к стойке, мне надо промочить горло. Я тебя за стойкой буду диктовать.

(Гашек и писарь перемещаются к трактирной стойке. Он диктует Штепанеку, который не может сдержать хихиканье. На передний план выходит жена трактирщика, которая убирает со столов и неодобрительно косится на трактирную стойку)

Инвальдова. Ишь как весело смеются! Пан списователь скажет два слова, потом отошлет записанное в Прагу, и ему сразу вышлют денежный перевод. Райская жизнь! Не то, что у простых людей, которым весь день напролет нужно подавать и убирать тарелки. Легко делать деньги из сотрясения воздуха. Потому он и не знает им счета!

(Гашек заканчивает диктовать юмореску и возвращается к убранному столу. Штепанек следует за ним, весело хихикая и покачивая головой от восторга)

Гашек. Ну вот и все, конец юморески. Говорят, учителя Швольбу перевели в Подкарпатскую Русь.

Штепанек (злорадно). В Подкарпатскую Русь! В такую глушь! Поделом ему! Пан Гашек, я дам вам черновик, чтобы вы внесли поправки, а потом я перепишу юмореску набело.

Гашек. Зачем? Я никогда не смотрю и не переписываю. Запечатай в конверт и пошли в Прагу поэту Опоченскому, он готовит к изданию книгу рассказов. А тебя, парень, с боевым крещением!

(Штепанек убегает, чтобы выполнить поручение Гашека, Инвальды тоже удаляются по делам)

Явление 3

Гашек, Львова, Зауэр.

На лестнице появляется Львова. Секундой позже дверь трактира распахивается и входит Франтишек Зауэр, приехавший из Праги.

Гашек (с неподдельной радостью). Франта!

Шура (с неподдельной горечью). Франта!

Гашек. Камрад! Мы тебя заждались. Лекса, наливай по полной!

Шура (в полном отчаянии). Господи, зачем ты создал мужчин!

Гашек. Садись, Франта. Не обращай внимания на женские причитания. Какие новости? Как идет издание Швейка.

Франта. Новости есть и дурные и…

Гашек (перебивает компаньона). Начни с хороших.

Франта. Дурные и очень дурные. С каких начинать?

Гашек. Тогда с самых плохих.

Франта. Типография окончательно отказалась печатать Швейка, пока мы не заплатим долг. За новые выпуски требуют вперед. Говорят, мы ненадежные клиенты.

Гашек. Так заплати им из выручки от проданных выпусков.

Франта. Нет выручки. Книготорговцы возвращают тетрадки, говорят, что покупатели ругаются за задержку продолжения. Ты ведь шлешь по нескольку страничек и все время задерживаешь типографию. Конечно, все недовольны.

Гашек. Твои обвинения несправедливы! Я уже написал вторую часть Швейка и почти половину третьей. Пишу без отдыха, даже нанял писаря, чтобы не делать перерыв на лечение руки. И почему все воображают, что Гашек бездельник? За свою жизнь я написал более тысячи статей и юморесок под десятком псевдонимов. Хватит, чтобы заполнить все двадцать семь томов Научного словаря Отто. Я настоящий литературный пролетарий. У меня работа потяжелее, чем в липницких каменоломнях, где добывают строительный камень. И меня еще понукают как загнанную клячу!

Франта. Ярда, я тоже делаю все, что в моих силах. Кстати, я встретил в типографии издателя Сынека, он эксплуататор каких поискать, но человек деловой. Я попросил его взять на себя часть хлопот по изданию Швейка. Кажется, он не прочь. Его торгашеский нос почуял выгоду.

Гашек. Ты правильно сделал. Пусть расчетами с типографией занимается опытный издатель.

(Шура спускается с лестницы и присоединяется к разговору мужчин)

Шура. Нам необходимо повысить продажу Швейка. Если у тебя, Франта, не получается, предоставь заниматься этим Сынеку.

Гашек. Кстати, он уже прислал мне письмо, просил ускорить написание романа.

Франта (пристально смотрит сначала на Львову, потом на Гашека, качает головой). Друзья, мне кажется, вы играете со старым контрабандистом в какую-то темную игру. Вы уже спелись за моей спиной с этой капиталистической акулой Сынеком?

Шура. Если хочешь начистоту, то причина в твоей неразворотливости или нечестности.

Гашек. Шура, Шура, погоди! Я полностью доверяю Франте. Но и ты, Франта, пойми нас.

Шура (перебивает мужа). Мы отовсюду слышим, что роман Ярославчика пользуется огромным спросом, но не видим никаких поступлений. Наоборот, все глубже влезаем в долги.

Франта (с горечью истинно преданного и несправедливо преданного друга). Я вижу, что твоя русская жена – человек деловой. Что же, тоже скажу откровенно, я уже не верю в успех нашего общего предприятия. Может, в том есть и моя вина. Можно ли требовать от анархиста навыков хорошего торгаша? Пусть этим делом занимается Сынек. Вы еще наплачетесь с этим хищником и пожалеете о своем выборе. Но я хочу вернуть вложенные мною деньги. Вот что я предлагаю. На складе лежит часть тиража твоего юмористического сборника «Трое мужчин и акула». Я попытаюсь продать книги и верну мои деньги.

Гашек. По рукам! Бери весь тираж, мне не жалко (оборачивается к жене). Видишь, Шуринька, какой аппетит у нашего Франты. Он сожрал трех мужиков и акулу в придачу.

(Зауэр с досадой уходит, Львова удаляется как триумфатор)

Явление 4

Гашек, Штепанек, Карел Нолль.

Гашек ходит между столами, собираясь с мыслями. Штепанек ждет, когда ему будут диктовать. От нечего делать он смотрит в окно и видит приближающегося к дверям человека.

Штепанек. К трактиру идет пан, чей портрет висит на вашей стене.

Гашек. Карел Нолль? Не может быть!

(входит Карел Нолль, первый и самый знаменитый исполнитель роли Швейка на театральной сцене и в кино. Он вылитый Швейк.)

Нолль. Добрый вечер всей честной компании!

Гашек (окидывает актера оценивающим взглядом) Артур не врал. Так вы, значит, тот самый пан Швейк?

Нолль. Я думаю, что им и должен быть, раз мой батюшка был Швейк и маменька звалась пани Швейкова. Я не могу их позорить, отрекаясь от своей фамилии.

Гашек (обнимает актера). Ну вот я познакомился со своим главным героем. Как жаль, что я не видел вас на сцене!

Нолль. Я играл с величайшим наслаждением. В моей артистической карьере мне особенно удались две роли: Санчо Пансы и Швейка, причем последняя гораздо больше. Что я знаю об испанской жизни? Ничего, тогда как в «Швейке» описаны знакомые мне места. Йезусмария! Весь уголок между Сокольским проспектом и площадью Фюгнера исхожен моими собственными ногами. Неподалеку «Русское кафе», которое посещают сербские студенты, дальше – ночное кафе Бенды.

Гашек. Там меня как-то прихватила полиция.

Нолль. И я тоже как-то попался во время полицейской облавы. Потом пресловутый шантан «У Аполлона», о котором упоминает Киш в книге «Запрещенные злачные места Праги». Я встречал там фельдкурата Каца, он мне до сих пор должен двадцатку за игру в железку. Фельдкурата на «Революционной сцене» играл директор кабаре Артур Лонген, а я сроднился с Швейком. Но, как вы изволили заметить в вашем романе, недолго длилось счастье Швейка. Фельдкурат продал Швейка поручику Лукашу, или, точнее говоря, проиграл его в карты: так некогда продавали в России крепостных. Артур довел кабаре до закрытия и укатил в Берлин, а нас, как крепостных артистов, передал новому директору театра пану Фенцелю, который уволил всю труппу и нанял артистов подешевле. Так что я и все мои товарищи сейчас без работы и без куска хлеба.

Гашек. Мир чистогана во всей красе! Настоящий Швейк не нужен, заменят дешевой подделкой.

Нолль. В Праге для изгнанных артистов места нет. Но мы хотели просить вашего разрешения играть Швейка в провинции по небольшим городам.

Гашек. Конечно, я буду счастлив помощь обиженным товарищам и денег с вам не возьму, это было бы подло (обращается к писарю Штепанеку). Клима, пиши контракт: «Я, Ярослав Гашек, даю разрешение труппе Карела Нолля играть Швейка в чешских селах».

Нолль. Нижайше благодарю, пан Гашек!

Гашек. Где вы дадите первое представление? Мне не терпится увидеть Швейка, ведь в Праге мне не удалось исполнить мечту.

Нолль. Мы начнем с Немецкого Брода, я родом из этого города.

Гашек. Лучше и придумать нельзя. Часа полтора пешей прогулки от Липниц. Я с нетерпением жду.

Нолль. Я арендую городской театр на одно представление, подготовлю декорации, и недели через две – милости просим.

Гашек. Я тебя так просто не отпущу, Карел! Эй, Лекса! Угостим знаменитого актера!

Нолль (умоляюще прижимая руки к груди). Прошу покорно, отпустите меня, пан Гашек. Я ведь знаю за собой слабость. Меня неоднократно выгоняли из театра за дружбу с Бахусом.

Гашек. Пустяки. Швейк пьет, но меру знает. Что он говорил, помнишь?

Нолль. Осмелюсь доложить, Швейк так говорил: «Как-то раз я за одну ночь побывал вдвадцати восьми местах, но, к чести моей будь сказано, нигде больше трех кружек пива не пил».

Гашек. Вот-вот, текст ты назубок знаешь!

Нолль. Вся беда, пан Гашек, в том, что я, если уж начну, то на трех кружках не остановлюсь, в отличие от Швейка. А мне очень хочется сыграть перед вами. Давайте устроим пирушку после спектакля.

Гашек. Идет! После спектакля я выставлю отменное угощение для всей труппы.

Явление 5

Гашек, Львова, Штепанек, Нолль, пани Мюллерова (Инвальдова),

Зал городского театра в Немецком Броде, арендованный для пьесы, которую дает труппа бывших актеров кабаре «Революционная сцена». В сущности, это всего лишь сцена с декорациями трактира «У чаши» в Праге. Поскольку все господы примерно одинаковы, для этой цели вполне подойдет трактир «У чешской короны» в Липницах. Гашек стоит на сцене, к нему присоединяется Львова, потом Штепанек выносит стулья и ставит их на краю сцены. Львова и Гашек занимают места, Штепанек стоит позади. Гашек оживлен и улыбается, но время от времени улыбка сменяется гримасой боли.

Гашек (обращается к жене). Я не представляю, как можно было перенести на сцену большой роман, в котором множество героев и события мелькают быстро, как в калейдоскопе. Многое придется сократить, от многих героев отказаться. И каждый, кто уже прочитал вышедшие тетрадки романа, скажет, что вот это не так и другое зря перекроили.

(на сцену выходит Карел Нолль в образе Швейка. Он садится на стул в центре сцены, задирает штанину и натирает колено оподельдоком из бутыли. К Швейку присоединяется пани Мюллерова. Она убирает холостяцкую квартиру Швека и сообщает ему последние новости. Говорит на чешском, потом незаметно переходит на русский)

Мюллерова. Так нам забили Фердинада.

Швейк (продолжая натирать колени). Ктерихо Фердинанда, пани Мюллерова? Я знам два Фердинанда. Едного, тен же слугой у дрогисти Пруси, а потом знам Фердинанда Кокошку, со сбирал ту пси говинка. Обоих ни чуточки не жалко.

Мюллерова. Але, милостпана, пана арцивеводу Фердинанда. Того тулстлихо, набожниго.

Швейк. Иезусмария! Вот-те на! А где это с господином эрцгерцогом Фердинандом приключилось?

Мюллерова. В Сараеве его укокошили, милостпана. Из револьвера.

Швейк. Сараево это в Боснии, пани Мюллерова. Эрцгерцог, значит, приказал долго жить. Долго мучился?

Мюллерова. Тут же помер, милостпана. Известно – с револьвером шутки плохи. Недавно у нас в Нуслях один господин забавлялся револьвером и перестрелял всю семью да еще швейцара, который пошел посмотреть, кто там стреляет с четвертого этажа.

Швейк. Из иного револьвера, пани Мюллерова, хоть лопни – не выстрелишь. Таких систем – пропасть. Для такого дела я бы купил себе браунинг: на вид игрушка, а из него можно в два счета перестрелять двадцать эрцгерцогов.

(Неутомимый шутник Гашек вынимает браунинг и пугает им жену и Штепанека. Между тем на сцене Швейк завершает лечебную процедуру, встает, берет котелок и чистит его).

Пани Мюллерова, я пошел в трактир «У чаши». Если придут спрашивать про терьера, за которого я взял задаток, то скажите, что я держу его на своей псарне за городом.

(уходит, за ним сцену покидает пани Мюллерова).

Явление 6

Гашек, Львова, Штепанек, Паливец (Инвальд), Бретшнейдер

Трактир «У чаши». Трактирная стойка очень похожа на стойку в трактире Инвальда, да и появляющийся из двери трактирщик Паливец очень смахивает на Лексу Инвальда. Он убирает посуду в шкаф.

Гашек (комментирует происходящее на сцене) Узнаю трактир «У чаши». На самом деле ни для кого на Боиште не секрет, что там под вывеской трактира скрывался дом свиданий. Паливец знал наперечет всех уличных девок. Стоило ему подмигнуть, как он подробно расспрашивал, какую вам: блондинку, брюнетку, разведенную или замужнюю дамочку, образованную или без образования. Через десять минут она была у вас в постели и с метрическим свидетельством. Раньше необразованные дороже стоили.

Львова (с негодованием) Вот по каким притонам ты таскался до войны!

Гашек (досадуя, что сболтнул лишнее) Вовсе нет, Шуринька. Я ходил только в «Аполлон», заведение без женской прислуги.

(В трактир «У чаши» входит агент тайной полиции Бретшнейдер, он заводит невинный разговор с трактирщиком)

Бретшнейдер. Хорошее лето стоит.

Паливец. А всему этому цена – дерьмо!

Бретшнейдер. Ну и наделали в Сараеве делов!

Паливец. В каком «Сараеве»? В нусельском трактире, что ли? Там драки каждый день. Известное дело – Нусле!

Бретшнейдер. В боснийском Сараеве, уважаемый пан трактирщик. Там застрелили эрцгерцога Фердинанда. Что вы на это скажете?

Паливец. Я в такие дела не лезу. Ну их всех в задницу с такими делами!

Бретшнейдер (внимательно смотрит на занавеску, на которой раньше висел портрет Троцкого). А когда-то здесь висел портрет государя императора. Как раз на том месте, где теперь зеркало.

Паливец. Вы справедливо изволили заметить, висел когда-то. Да только гадили на него мухи, так я убрал его на чердак. Знаете, еще позволит себе кто-нибудь на этот счет замечание, и посыплются неприятности. На кой черт мне это надо?

Явление 7

Те же и Швейк (Карел Нолль).

В трактир «У чаши» входит добродушно улыбающийся Швейк.

Швейк. Агой, Паливец! Кружку темного, пару сосисок и рогалик (получает из рук трактирщика кружку темного пива, смотрит на свет). Темное, потому что в Вене тоже траур.

Бретшнейдер (быстро подсаживаясь к Швейку). Все это сербы наделали, в Сараеве.

Швейк. Ошибаетесь. Это все турки подстроили. Нечего нам было отнимать у них Боснию и Герцеговину.

Бретшнейдер. Но сознайтесь, что это большая потеря для Австрии.

Швейк. Конечно, потеря, спору нет. Фердинанда не заменишь каким-нибудь болваном. Ведь подумать только – дядя государя императора, а его пристрелили! Это же позор! Несколько лет назад у нас в Будейовицах на базаре проткнули одного торговца скотом, некоего Бржетислава Людвика. А у него был сын Богуслав, – так тот, бывало, куда ни придет продавать поросят, никто у него ничего не покупает. Каждый, бывало, говорил себе: «Это сын того, которого проткнули на базаре. Тоже небось порядочный жулик!»

Гашек (наклоняясь к жене). На самом деле Людвик – мой приятель, никогда он скотом не торговал, я его для смеха вставил.

Бретшнейдер. Странное, однако, сравнение. Сначала говорите о Фердинанде, а потом о торговце скотом.

Швейк. Боже сохрани, чтобы я вздумал кого-нибудь с кем-нибудь сравнивать! Вон пан Паливец меня знает. Я никогда не допускал оскорблений высочайших особ., которые обычно делаются спьяну.

Бретшнейдер (весьма заинтересовано). А какие оскорбления обычно делаются спьяну?

Паливец. Прошу вас, панове, перемените тему. Я, знаете, этого не люблю.

Швейк. Всякие оскорбления. Велите сыграть вам австрийский гимн, и сами услышите, что наговорят про государя императора. А он, старик, по правде сказать, этого не заслужил. Примите во внимание: сына Рудольфа он потерял во цвете лет; жену Елизавету у него проткнули напильником; а брата – мексиканского императора в какой-то крепости поставили к стенке. А теперь на старости лет у него дядю подстрелили. Вы думаете, что государь император все это так оставит? Плохо вы его знаете. Война с турками непременно должна быть. «Убили моего дядю, так вот вам по морде!» Война будет, это как пить дать. Сербия и Россия в этой войне нам помогут. Может статься, что на нас в случае войны с Турцией нападут немцы. Ведь немцы с турками заодно. Но мы можем заключить союз с Францией, которая точит зубы на Германию, и все пойдет как по маслу. Война будет, больше я вам не скажу ничего.

Бретшнейдер (встает, отворачивает полу пиджака и показывает Швейку значок с двуглавым орлом, прикрепленным к подкладке) Эвиденцбюро, императорско-королевская агентурная служба. Вы арестованы, я немедленно отведу вас в полицию.

Швейк. Иезусмария! Я не обмолвился ни единым словом, которое могло бы кого-нибудь оскорбить.

Бретшнейдер. Вы совершили несколько преступлений, среди которых имела место и государственная измена (глядит на Паливца) За вами придут вечером.

Швейк. Не тревожься, Паливец! Я арестован всего только за государственную измену.

Паливец. Но я-то за что? Ведь я был так осторожен!

Бретшнейдер (усмехаясь) За то, что вы сказали, будто на государя императора гадили мухи. Вам этого государя императора вышибут из головы.

(Швейк, заложив руки за спину, уходит под конвоем агента тайной полиции. Паливец хватается руками за голову и тоже уходит. Невидимые зрители долго аплодируют. Гашек неистово хлопает, потом обращается к Шуре)

Гашек. Нолль уловил характер Швейка.

Шура. Я что-то не пойму. Ведь он неправильно предсказал. Франция – это Антанта, а немцы были заодно с австрияками. Твой Швейк ошибся.

Гашек. Прими во внимание, что Швейк не получил должного дипломатического образования. Впрочем, все те, кто имел дипломатическое образование, предсказывали не лучше.

Штепанек. Пан Гашек, позвольте спросить, неужели при австрийцах могли посадить за засиженный мухами портрет.

Гашек. Перед тобой такой преступник собственной персоной. Однажды я написал рассказ о торговце писчебумажными принадлежностям, который продавал портреты государя императора в еврейские корчмы и в полицейские участки. Он с удовольствием поставлял бы портреты и в школы округа, но они не соответствовали одобренному размеру. Школьный инспектор так ему и заявил ему: «Согласно предписанию школьного совета, государь император должен быть покороче. Не рассчитывайте, что вам удастся всучить нам всякий хлам. Весь ваш государь император – товарец третьего сорта». О моем рассказе стало известно в Вене, после чего полицейские и военные органы объявили розыск автора. Подумать только: идет мировая война, я в России, дряхлая Австро-Венгрия катится в пропасть, а меня ищут за непочтительные высказывания о портрете.

Львова. Дикость какая за царей сажать! А вот если бы какая-нибудь контра оскорбила портрет одного из вождей мирового пролетариата, его бы народ в клочья разорвал. (уточняет после паузы) Контру, я имею в виду.

Явление 8

Гашек, Львова, Штепанек, Швейк (Нолль), Баутце (Агапов)

На импровизированной сцене меняют декорации. Гашек, сидя на стуле, размышляет вслух. Закрывают занавеску и превращают сцену в гарнизонную больницу.

Гашек. Любопытно, как труппа Нолля обыграет сцену призыва доброго вояка Швейка на военную службу. С его-то разыгравшимся ревматизмом! До войны меня из-за ревматизма четырежды признавали негодным к строевой службе, а как грянула война, чудесным образом выяснилось, что я здоров как бык. Это установил старший штабной врач Баутце из призывной комиссии, которая свирепствовала в пивных павильонах на Стрелецком острове. Известно его выражение: «Das ganze tschechische Volk ist eine Simulantenbande» – «Весь чешский народ – банда симулянтов».

(На сцену выходит старший штабной врач в халате поверх военной форме. В нем при некоторой фантазии можно узнать облаченного в военный мундир товарища Агапова. Врач садится за стол. Раздается стук в дверь.)

Врач (рявкает по-немецки) Herein!

(Дверь открывается, входит Швейк на костылях. Он ковыляет к столу, перекладывает костыли в левую руку, вытягивается как может в струнку, отдает честь и докладывает).

Швейк. Господин старший штабной врач! Домобранец Йозеф Швейк по вашему приказанию явился.

Врач. Какую болезнь симулируешь?

Швейк. Осмелюсь доложить, у меня ревматизм.

Врач (с тонкой иронией). Ах вот что, ревматизм… Это действительно тяжелая болезнь. Ведь и приключится этакая штука – заболеть ревматизмом как раз во время мировой войны! В мирное время прыгает, бедняга, как козленок, а разразится война, сразу у него появляется ревматизм. Не болят ли коленки?

Швейк. Осмелюсь доложить, болят.

Врач. У нас большой опыт лечения ревматизма. Строгая диета, клистеры, промывание желудка, обертывание в мокрые простыни три раза в день,

Швейк. Осмелюсь доложить, все это каждый должен претерпеть ради государя императора. И промывание желудка, и клистиры. На этих клистирах держится империя.

Врач. Молчать! Ты у меня выздоровеешь быстрее, чем на минеральных водах.

Швейк. Осмелюсь доложить, здесь у вас точно санаторий на водах. Вот когда я несколько лет тому назад отбывал действительную военную службу, в нашем полку больного связывали «в козлы» и бросали в каталажку, чтобы он вылечился. Раз лежал там один с самым настоящим сыпным тифом, а другой рядом с ним в черной оспе. Оба были связаны руки к ногам, а полковой врач пинал их ногой в брюхо за то, что, дескать, симулируют.

Врач. Молчать. Вы, молодчики хитры! Один приобретет рак желудка где-нибудь у парикмахера за пятнадцать крон. Другой вколет под кожу керосин. Но запах выдает, другие, кто поумнее, вкалывают бензин, а совсем умные – смесь бензина с эфиром. А как ловко симулируют бешенство! Один тут кусался и выл, только пены у рта не мог добиться. Пришлось ему сдаться. Во время утреннего обхода стал возле койки во фронт, отдал честь и говорит: «Осмелюсь доложить, господин старший врач, пес, который меня укусил, оказался не бешеным». Я окинул его таким уничтожающим взглядом, что он затрясся всем телом и тут же прибавил: «Осмелюсь доложить, господин старший врач, меня вообще никакая собака не кусала. Я сам себя укусил в руку». После этого признания его обвинили в членовредительстве, чтобы не попасть на фронт. Меня не проведешь, как ни старайся. Ну-с, что ты о этом думаешь?

Швейк. Осмелюсь доложить, не думаю ни о чем.

Врач. Himmeldonnerwetter! Он таки вообще ни о чем не думает! Почему же ты, сиамский слон, не думаешь?

Швейк. Осмелюсь доложить, потом, что на военной службе этого не полагается. Когда я несколько лет назад служил в Девяносто первом полку, наш капитан всегда нам говорил: «Солдат не должен думать, за него думает его начальство. Размышления никогда не доводят…»

Врач. Молчать! Ты вовсе не идиот, Швейк, ты хитрая бестия и пройдоха! Понимаешь?

Швейк. Так точно, понимаю.

Врач. Сказано молчать? Слышал?

Швейк. Так точно, слышал, «молчать».

Врач. Кругом! Марш!

(Швейк отдает честь и, держа костыли под мышкой, строевым шагом направляется к двери)

Врач. Парень здоров как бык, симулирует да к тому же болтает и издевается над своим начальством. Он думает, что мы здесь только для потехи, что военная служба – шутка, комедия.

Швейк (выйдя за дверь, негромко напевает).

Я-то вздумал в самом деле,

Баловать с войной,

Дескать, через две недели,

Попаду домой.

Явление 9

Гашек (Водичка), Нолль (Швейк), Львова, Штепанек.

Львова (утирает слезы). Как сурово было при старом режиме! Забрали на службу калеку! Хорошо, что ты, Ярославчик, со своим ревматизмом перешел на нашу сторону. А в плену, бедненький, чуть не умер от тифа. После всех перенесенных болезней тебе надо беречь здоровье, а ты даже не даешь докторам себя осмотреть. Мне не нравится, что ты часто держишься за бок. Надо проверить печень.

Гашек (отмахиваясь от жены). Моя печень в полном порядке. Не порть прекрасный вечер глупыми причитаниями. Давай лучше подыграем актерам. Пошли на сцену.

(Гашек хватает жену за руку и выбегает с ней на сцену. Шура упирается)

Львова (с испугом). Я не умею играть.

Гашек. Зато я прирожденный актер. Много раз выступал в кабаре.

Львова. Нас освистают. Я плохо говорю по-чешски.

Гашек. Не беда! Будешь венгерской прислугой. Эй, Карел. (на сцене появляется Нолль, уже переодетый в военную форму) Сыграем Швейка и старого сапера Водичку?

Швейк (берет под козырек) Яволь, пан списователь!(почти без перехода) Водичка, спасибо за угощение. Мне пора идти на Шпроньскую улицу, дом шестнадцать.

Водичка. Я тебя провожу. Не таков старый сапер Водичка, чтобы оставить друга одного, когда он идет в мадьярский дом. Ты этих мадьяров не знаешь. Сколько раз мы, чехи, с ними дрались. Короче говоря, мадьяры – шваль!

Швейк. Иной мадьяр не виноват в том, что он мадьяр.

Водичка. Как это не виноват? Попробовал бы ты попасть в такую переделку, в какую попал я, когда в первый день пришел на курсы. Какой-то балда начал нам на доске чертить и объяснять, что такое блиндажи, как делают основания и как производятся измерения. Черт побери, думаю, для чего я, собственно говоря, на фронте записался на эти курсы: для того, чтобы удрать с фронта или чтобы вечерами чертить в тетрадочке карандашиком, чисто школьник? Отправился я вечером в Кираль-Хиду и со злости только о том и думал, как бы найти тихий кабачок, надраться там, съездить кому-нибудь по его мадьярскому рылу и с облегченным сердцем пойти домой. Но человек предполагает, а бог располагает. Нашел я у реки среди садов подходящий кабачок: тихо, что в твоей часовне, все словно создано для скандала. Только я съездил по морде двум посетителям, как на меня насели восемь гусар. Я спьяна и не заметил, как они собрались в соседней комнате. Гоняли меня по садам всю ночь. Разве это люди? Скоты!

Швейк. Ну вот мы и пришли (читает вывеску) «Скобяная торговля господина Каконя». Ты бы лучше подождал здесь, пока я сбегаю на второй этаж.

Водичка. Оставить тебя одного? Плохо, брат, ты мадьяров знаешь, сколько раз я тебе говорил! Я его как хрясну…

Швейк. Послушай, Водичка, дело не в мадьяре, а в его жене. Ведь когда мы с твоей кельнершей Руженкой сидели за столом, я же тебе объяснил, что несу любовное письмо от своего обер-лейтенанта и что это строгая тайна. Мой обер-лейтенант заклинал меня, чтобы ни одна живая душа об этом не узнала. Ведь твоя кельнерша сама согласилась, что это очень секретное дело. Никто не должен знать о том, что господин обер-лейтенант переписывается с замужней женщиной.

Водичка (упрямо). И ей заеду, мне все равно. Плохо, брат, ты старого Водичку знаешь.

Швейк. Ладно уж, пойдем вместе.

(Швейк и Водичка стучат в дверь. Из-за двери появляется смущенная Александра Львова и в полной растерянности спрашивает на русском).

Львова. Что мне делать?

Водичка (передразнивает). Mit kellene tennem? Nem tudom. Не понимаешь? Научись, девка, говорить по-чешски.

(отстраняет Шуру и проходит в дверь, за ним протискивается Швейк с письмом в руках. Через некоторое время слышится звон разбитой посуды, женский визг, кто-то скатывается по лестнице. Раздается крик невидимого Водички «Ах ты, мадьярская рожа!» Звуки ударов и стоны.)

Явление 10

Швейк (Нолль) и Водичка (Гашек).

Швейк и Водичка выходят на сцену. Они немного растрепаны. Швейк сияет, Водичка хмурится.

Швейк. Ну вот, Водичка, нас и отпустили. Разве ты недоволен, что дивизионный суд официально признал нас абсолютно приличными людьми? Правда, я при допросе всячески вывертывался, но ведь так полагается. Когда меня аудитор спросил, зачем мы ворвались в квартиру господина Каконя, я ему на это ответил просто: «Я полагал, что мы ближе всего познакомимся с господином Каконем, если будем ходить к нему в гости». После этого аудитор больше ни о чем меня не спрашивал, этого ему оказалось вполне достаточно. В суде нельзя признаваться.

Водичка (недовольно ворчит). Если бы я совершил что-нибудь бесчестное, я бы ни за что не признался. Просто стыд и срам, что нас освободили! Выходит, никто не поверил, что я об этих мадьярских хулиганов измочалил свой ремень. Все равно как если бы мне сказали: «Дерьмо всякое, а лезет еще драться!»

Швейк. Теперь нам каждому за своей частью на фронт. Как кончится война, заходи проведать. С шести вечера я всегда в трактире «У чаши» на Боиште.

Водичка. Приду. Там скандал какой-нибудь будет?

Швейк. Там каждый день что-нибудь бывает, а уж если выдастся очень тихий день, мы сами что-нибудь устроим.

(друзья расходятся по разные стороны сцены. Издали доносится голос Водички)

Водичка. Швейк! Швейк! Какое «У чаши» пиво?

Швейк. Великопоповицкое! Приходи лучше в половине седьмого, на случай если запоздаю!

Водичка. А в шесть часов прийти не сможешь?!

Швейк. Ладно. Ровно в шесть после войны!

(актеры покидают сцену, потом возвращаются од овации и раскланиваются. Гашек через некоторое время идет на свое место, Нолль продолжает раскланиваться.)

Явление 11

Гашек, Штепанек, Львова, Нолль.

Гашек отходит к краю сцены и без сил присаживается на стул. К нему подбегает Штепанек, восторженно трясет ему руку.

Штепанек. Какой успех, пан Гашек! Весь Немецкий Брод рукоплещет вашей пьесе!

Гашек. Сапер Водичка – мой любимый персонал. Казалось бы, я интернационалист до мозга костей, должен ненавидеть чешского шовиниста Водичку, но сердцу не прикажешь. Обожаю драчуна!

Штепанек. Ага! Как он ему заехал, мадьяру-то. И ловко они вывернулись после драки.

Гашек (уставшим голосом, придерживая больной бок). Не всем так везет. Наши всегда дрались с мадьярами – и в Венгрии и в России. А вот был такой случай. В мае 1918 года на вокзале в Челябинске один пленный венгр бросил чугунную ножку в чешского легионера. И угадай, чем закончилась челябинская драка?

Штепанек. Разбитыми рожами?

Гашек. Гражданской войной.

Штепанек. Вы шутите, пан Гашек?

Гашек (устало). Жизнь ни один юморист не перешутит. Она превзойдет любую самую буйную фантазию. После столкновения на челябинском вокзале наркомвоендел товарищ Троцкий отдал распоряжение разоружить чехословацкий корпус. Но только вышло наоборот. Чешские легионеры разоружили слабые красноармейские отряды и захватили всю Сибирскую железную дорогу. И заполыхала Гражданская война, охватившая шестую часть планеты.

(к Гашеку подходит Нолль, которого сопровождает Львова. Гашек собирается с силами и встает, делая вид, что он весел и бодр)

Гашек. Карел! Благодарю тебя за блистательно сыгранную роль. А теперь, как обещал, отметим наш общий успех. Я угощаю всю труппу!

Шура (с испугом) Ярославчик! На тебе лица нет. Тебе следует отдохнуть!

Гашек. Ни слова, женщина! Мы со Швейком назначили друг другу свидание после войны, а все войны закончились: и империалистическая и гражданская. Так дай же нам отпраздновать!

( обнимает Нолля и покидает сцену, оставив жену, которая в ужасе заламывает руки)

Действие пятое

Дом Гашека под замком в Липницах, последнее пристанище писателя. Скромный деревенский дом, с еще незавершенным ремонтом. Дом обставлен тяжелой мебелью в старочешском стиле: стол, две лавки, восемь стульев, полки под керамику. В углу стоит узкая железная кровать. На столе – самовар, на стене на ленточке висит балалайка.

Явление 1

Гашек, Штепанек.

Гашек на сцене читает газету, появляется Климент Штепанек. Гашек раздраженно отбрасывает газету.

Гашек. Какая низость!

Штепанек. Вы о чем, пан Гашек?

Гашек. Фельетон Ивонны о Генуэской конференции. Все это уже было «Народных листах», чтобы опорочить советскую делегацию. Бедолага обозреватель «Народных листов» столько народу перебил руками большевиков, что, наверное, кричит во сне со страху. Амфитеатрова, Аверченко, Короленко – никого не пощадил. Максим Горький, по его уверениям, повешен Чрезвычайкой. Наконец, краса и гордость русской литературы – сам Лев Николаевич Толстой расстрелян большевиками в Москве за несогласие с Чичериным. Он, правда, умер своей смертью много лет тому назад, но буржуазную прессу такая мелочь не смущает. И вот теперь Ивонна внесла лепту в бесстыдную травлю товарища Чичерина, не постеснявшись потревожить тени давно усопших писателей. Мое терпение лопнуло! Садись, я буду диктовать некролог по пани Ольге Фастровой.

Штепанек (раскладывая письменные принадлежности, говорит про себя). Грустное известие. Сегодня мне не придется посмеяться.

Гашек. Пиши! Известие о смерти госпожи Ольги Фастровой повергло меня в крайнее изумление. Живу я не в Праге, а потому узнал об этом с некоторым опозданием. В известии о трагической кончине знаменитой чешской журналистки есть нечто весьма трогательное. Сперва я даже не хотел ему верить, и, лишь взяв в руки «Сучку»…

Штепанек (озадаченно) Так прямо и писать: «Сучку».

Гашек. Пиши: взяв в руки газету «Национальная политика» и прочитав фельетон о цилиндре Чичерина, я окончательно убедился, что произведение это создавалось в предчувствии смерти. Пани Ольга Фастрова еще не успела дописать фельетон, а у нее уже начали синеть ногти, как бывает при приступе холеры. В половине одиннадцатого она попросила послать на Винограды за священником. При полном молчании собравшихся у ее постели пани Ольга Фастрова слабым голосом заявила его преподобию: «На белом платье прекрасно смотрятся складки и равномерно расположенные украшения в виде ажурной строчки, как указано на рисунке, прилагаемом к выкройке… Завещаю помнить, что декольтированные пожилые дамы из хорошего общества должны пудрить животы». Вскоре она потеряла сознание и уже не приходила в себя. В её последних словах чувствуется неодолимая энергия, которая отличала Ольгу Фастрову во всем ее неутомимом труде во имя культурного возрождения чешской женщины. Все!

Штепанек (смахивая слезу) Как печально! Сколько ей было лет?

Гашек. Эта стерва нас с тобой переживет. Меня во всяком случае.

Штепанек. Ой! Прилично ли писать некролог о живом человеке?

Гашек. Обо мне писали.

Штепанек. Напечатают ли газеты?

Гашек. Пошлешь в «Руде право», газету чешских коммунистов. Мы, коммунисты, никогда не деликатничали с врагами!

Штепанек. Пошлю, пан Гашек. А вот и сам пан почтмейстер идет.

Явление 2

Те же и почтмейстер.

Штепанек почтительно пропускает вошедшего почтмейстера и покидает трактир, В почтмейстере при некотором желании можно узнать товарища Сорокина.

Почтмейстер. Пан списователь! На ваше имя получен телеграфный перевод (сверяется с квитанцией и делает паузу, боясь озвучить огромную по деревенским понятиям сумму) на три тысячи крон.

Гашек. Я знаю. Аванс от издателя Сынека. Однако ваш почтальон отдал мне всего сто крон.

Почтмейстер. Весьма сожалею, но на почте нет таких денег. У нас как устроено. Местные жители отправляют деньги, почта их принимает и когда сюда приходят указания выплатить кому-то определенную сумму, выплачивает их из принятых денежных переводов. Простейшая бухгалтерия! У нас сейчас нет трех тысяч крон, которые вам следует уплатить. Но мы соберем их. Продаст управляющий немного картошки, и мы тут же сможем выплатить вам деньги. Затем у нас есть потребительский кооператив. Со дня на день жду, что он начнет выплачивать за сахар. Кооператив нам, мы вам, из рук в руки (вынимает из кармана кошелек и отсчитывает бумажки). Вот, только что получил. Нижний мясник послал в страховое общество взнос в сумме 70 крон. Всего с той сотней вы имеете 170 крон. Вам следует еще 2830 крон.

Гашек (безнадежно вздыхает). Когда же я получу всю сумму?

Почтмейстер. Почта гарантирует выплату, но не сразу. После обеда ожидаю, что с пивоваренного завода будут оформлять новую подписку на моды, и рассчитываю, что Шилерам придет посылка наложенным платежом. Они скоро будут выдавать замуж старшую дочь. Вот вам еще 160 крон. Соберем три тысячи, обязательно соберем. Не беспокойтесь, пан списователь. (раскланивается и уходит, из-за дверей слышен его удаляющийся голос) Почта гарантирует!

Гашек. Пока они соберут три тысячи, я успею написать всю историю чешского народа.

(покидает сцену)

Явление 3

Инвальд, Инвальдова

В доме появляются супруги Инвальдовы, они осматривают новое жилье Гашеков, неодобрительно покачивают головами.

Инвальдова. Вот тот самый дом, который пан списователь купил у Гавела! Халупа! Того и гляди сползет под холм.

Инвальд. Ему вид из окна понравился. Точно такой, как из замка.

Инвальдова. С одной стороны дома красивый вид, а с другой стороны дом смотрит на улочку под названием «Нужда». Здесь нужен ремонт, он дорого станет.

Инвальд. Я ему то же самое толковал. И пани Шура совсем не рада покупке дома. Но он никого не послушал.

Инвальдова. Видать, у него денег много. С чего бы?

Инвальд. Переменил издателя, и продажа книги пошла гораздо бойчее.

Инвальдова. Любопытно, сколько Гавел слупил с него за эту развалину под замком?

Инвальд. Выведаем у Штепанека. Паренек обязательно проболтается.

Явление 4

Те же и Штепанек.

В дом заходит Штепанек. Он в блестящем костюме цвета морской волны. Штепанек весьма гордится обновкой и поминутно оглядывает себя в зеркале.

Инвальдова. Я гляжу, ты в новом костюме. Неужто отец с матерью раскошелились?

Штепанек (хвастливо). Нет, это подарок пана Гашека. Он купил отрез люстрина у здешнего торговца, пошил себе костюм и мне заодно. Только люстрин еще довоенной выработки, на его могучем теле быстро порвался. А на мне хоть куда! (он поворачивается перед пани Инвальдовой, чтобы она рассмотрела новый синий костюм во всех подробностях)

Инвальдова. Не ткань гнилая, а пан писатель растолстел за последнее время. И почему бы не растолстеть, коли он разбогател.

Инвальд. Это нездоровая полнота, я тебе говорю. Не то водянка, не то похуже. А вот разбогател, это так.

Штепанек. Доходы у него сейчас совсем неплохие. Не имею права говорить, но ведь все контракты прошли через мои руки. Я пишу, а он только подписывает. Все суммы мне известны.

Инвальдова. Ты скажи, скажи. Мы никому ни слова!

Инвальд. Ни полсловечка!

Штепанек. Ладно уж! (оглядывается, чтобы убедиться в том, что никто не подслушивает и произносит шепотом) Согласно договору с издателем Сынеком, он будет получать с каждого проданного экземпляра «Швейка» 1 крону 70 геллеров за выпуск в четыре листа и 7 крон 65 геллеров за часть объемом в шестнадцать листов. При этом первая часть «Швейка» уже вышла в количестве 27 тысяч экземпляров, вторая часть – в количестве 22 тысяч, а скоро подоспеет третья часть и так далее. Считайте сами: по меньшей мере триста пятьдесят тысяч крон только за две части!

Инвальд. Ого!

Инвальдова. Ого-го-го!

(супруги Инвальдовы теряют дар речи от изумления, а Штепанек не может остановиться и продолжает бахвалиться)

Штепанек. И это еще не все! (загибает пальцы) Гонорар за книгу – раз! Отчисления от постановки в театре «Адрия», бывшей «Революционной сцене» – два. Контракт на съемку фильма о похождениях Швейка – три. Даже из Америки прислали сто долларов, там тоже печатают Швейка в одной газете на чешском языке.

Инвальд. Помоги ему Господь! Он хороший человек и пива много заказывает. Через знакомство с ним мы все стали знаменитостями. В мою господу сейчас многие заходят, чтобы только взглянуть на него.

Штепанек. А как я прославился! Раньше в мою сторону ни одна деревенская девка не смотрела, а сейчас приеду в Немецкий Брод, пройдусь по главной улице в новеньком люстриновом костюме и сразу слышу за спиной шепот городских барышень: «Вон идет литературный секретарь знаменитого писателя!» Литературный секретарь! Надо же!

Инвальдова. Он мне и раньше нравился, хотя я и ворчала на него. А с деньгами он мне прямо-таки полюбился. А за сколько он купил дом?

Штепанек. За двадцать пять тысяч крон.

Инвальд. Иезусмария! Дом и половины не стоит! Ну Гавел! Ах и плут!

Инвальдова. Погоди-ка! Гавел ведь сдавал свою халупу. А что пан списователь? Будет выселять жильцов?

Штепанек. Вовсе нет. Здесь проживают вдова-швея и рабочий каменоломни с сестрой. Пан Гашек сказал им, что они могут остаться и отныне им не нужно платить аренду. Он мол не буржуй-эксплуататор, чтобы выжимать соки из бедных людей. Самому пану Гашеку достались две смежные комнатки наверху и кухня с комнатой внизу, остальные помещения заняты жильцами, которых он освободил от платы. Ох, они рады! И не мечтали о таком счастье!

Инвальдова. Ровно ребенок! И не поверишь, что из Праги! Такого обмануть труда не составит.

Инвальд. Вот только за такой обман придется держать ответ перед Всевышним.

Инвальдова. Ответ за безбожника? (задумывается) Хотя… Добрый он и бесхитростный ровно святой… Я таких не встречала… Все раздаст и счастлив!.. Надо священника спросить, может ли безбожник быть святым?

Штепанек. Пойдемте. Я покажу хозяйственные пристройки. Завтра пан Гашек и пани Шура вернуться из увеселительной поездки. Они одолжили коляску у пана лесничего.

(супруги Инвальдовы и Штепанек покидают сцену)

Явление 5

Гашек, Львова.

В дом заходят Гашек и Львова, жена несет саквояж. Гашек одет в полосатую русскую рубаху, он тяжело ступает, поэтому весь багаж несет жена.

Гашек. Вот мы и дома. Чудесная была поездка по знакомым с юности местам. Вот только когда-то я проделал этот путь пешком, а сейчас пришлось ехать в коляске.

Львова. Ярославчик, ты уже не юноша ходить на своих двоих.

Гашек. Здоровье у меня еще отменное.

Львова. Если бы ты только…

Гашек. Прекрати сейчас же!

Львова. Молчу! Молчу! (после паузы) Ремонт медленно продвигается. Чем занимались рабочие? Пили и ели за твой счет?

Гашек. Почему бы рабочему человеку не отдохнуть. Я же не буржуй, чтобы понукать их. Зато какая у нас мебель!

Львова (силясь отодвинуть стул). Не сдвинуть!

Гашек. Я такую и заказывал. Крепкую, чтобы невозможно было разбить. В старочешском стиле. Точь-в-точь как в замке. Осталось заказать большую кровать, приобрести пишущую машинку и прочее для полной обстановки.

Львова. Ярославчик, ты забыл, что мы все потратили на поездку. Последнюю пятку ты отдал шарманщику, чтобы он поиграл перед церковным приходом. Чего это тебе вздумалось нанимать шарманщика?

Гашек. Пусть пан фарар насладится музыкой. Десять крон дела не решат. Купим кровать, когда Сынек вышлет деньги по телеграфу.

Львова. Сынек только обещает (уходит, бормоча под нос). Один издатель был неумехой и денег не слал. Другой все умеет в лучшем виде, только денег не присылает. Что за напасть!

Явление 6

Гашек, Штепанек.

Раздается стук в дверь, входит одетый в синий костюм Климент Штепанек.

Штепанек. Пан Гашек, с возвращением! Вы за мной посылали?

Гашек. Да, хочу подиктовать. Я соскучился по милому Швейку.

Штепанек (раскладывая письменные принадлежности) И я тоже. Словно расставался на неделю с лучшим другом.

Гашек. Как там шарманщик? Играет?

Штепанек. Крутит шарманку. Ключница подала ему милостыню, чтобы от него избавиться, но шарманщик сказал, что ему заплатили за целый день, и он, как честный человек, должен отработать полученное и не сдвинется с места до самого вечера.

Гашек. Надеюсь, священника проберет до печенок нудные завывания шарманки.

Штепанек. Ох, пан Гашек! Хочу предупредить. Пан фарар Отакар Семерад – человек влиятельный. Шутка ли, хозяин церковного прихода! Он может причинить вам большие неприятности.

Гашек. Знаю я подноготную всех этих штатских и военных церковных крыс. Как говаривал мой Швейк, когда я был в денщиках у фельдкурата Каца, мы с им пропили дароносицу и складной алтарь. Пропили бы самого Господа Бога, если бы кто-нибудь одолжил под него хоть крейцер. (не обращает внимание на священный ужас писаря, который украдкой крестится) На чем мы остановились прошлый раз?

Штепанек (роется в бумагах). На листовках с молитвой, принесенных двумя пожилыми дамами из патриотического кружка.

Гашек. Пиши: Пожилые изнуренные дамы принесли целый тюк листовок с двумя молитвами, сочиненными будапештским архиепископом Гезой из Сатмар-Будафала. Молитвы были пронизаны такой страстью, что им не хватало только крепкого мадьярского ругательства «Baszorn a Kristusmarjat». Преосвященный архиепископ Будапештский употребил в своих молитвах, например, такие милые выражения, как: «Бог да благословит ваши штыки, дабы они глубоко вонзались в утробы врагов». И ты еще спрашиваешь, дружок, почему я не люблю попов?

Штепанек. Стоит ли высмеивать самого архиепископа, пусть даже Будапештского?

Гашек. Пиши: Достопочтенные дамы из патриотического кружка обошли солдатский строй, причем одна из них не преминула похлопать по щеке бородатого Шимека из Будейовиц. Шимек, не будучи осведомлен о высокой миссии дам, по-своему расценил такое поведение и после их ухода сказал своим товарищам: «Ну и нахальные же эти шлюхи. Хоть бы мордой вышла, а то ведь цапля цаплей. Кроме тощих ног, ничего нет, а страшна как смертный грех, и этакая старая карга еще заигрывает с солдатами!..»

Штепанек (усердно записывает под диктовку и повторяет последние слова) «старая карга еще заигрывает с солдатами!..» Что дальше, пан Гашек?

(Гашек отходит к окну, распахивает створки, рывком освобождает ворот рубахи. С его лба льется пот)

Гашек. Отложим до завтрашнего дня… Я устал… Голова кружится… сердце… Приходи завтра…

Штепанек (встревоженно) Ах, пан Гашек, пан Гашек! Все-таки зря вы задели архиепископа! Не наказанье ли это Божье?

Гашек. Я полежу… (ложится на скамью под окном, из которого доносятся визгливые звуки шарманки)

Штепанек (заботливо укрывает его одеялом) Прикажите отпустить шарманщика? Он помешает вам отдохнуть.

Гашек (слабым голосом). Нет, пусть играет… я посмеюсь над яростью попа…

(Штепанек поправляет одеяло и на цыпочках выходит)

Явление 7

Гашек.

Глубокая ночь, за окном завывает ветер, на лавке, укрытый одеялом лежит Гашек. Сильный порыв ветра заставляет его проснуться. Он встает, обувается в неуклюжие валенки, идет к окну, с трудом переставляя непослушные, как будто налитые свинцом ноги.

Гашек. Осень. Скоро зима. Ноги опухли, совсем не ходят. Уже не могу подняться на второй этаж. Здесь велел постелить. И до трактира Инвальов не могу дойти, хотя он совсем рядом. Спасибо, Лекса по старой дружбе присылает сюда пиво и сосиски. Шура запрещает пить. Что толку? Неужели она думает, что от воздержания у меня прибавится здоровье? Все пристают с советами показаться врачам. Я помню, как мой отец Йозеф Гашек дал себя уговорить, лег на операцию и сразу после этого умер, не дожив до пятидесяти лет. Я, быть может, до сорока не доживу. Если это у меня наследственное и мне суждено умереть в раннем возрасте, какой смысл беречь здоровье? (молчит, говорит после паузы). Однако плохо, что у меня осталось совсем мало времени, чтобы закончить роман. Добрый вояка еще до фронта не доехал, а ведь он должен будет повторить весь путь, который я продела по России и Сибири. Вступить в Руде Армаду – Красную армию, пройти в будёновке пыльными дорогами Гражданской войны, стать интернационалистом. Может быть, совершить бросок через Монголию и Китай… Впрочем, на Китай у меня времени, точно, не хватит… Ладно, пусть вернется домой из Владивостока, сменит выгоревшую будёновку на свой довоенный котелок, войдет как ни в чем не бывало в трактир «У чаши», словно и не покидал Прагу. А если кто из новых посетителей, не знакомых с моим героем, поинтересуется его фамилией, он со скромной улыбкой ответит: «Швейк… Йозеф Швейк»…Я должен поведать о его похождениях… Ради Швейка можно потерпеть… Покажусь доктору Заплатилу из Праги, он, в сущности, русский с чешскими корнями.

(садится на стул перед окном, раскачивается от мучительной боли под страшные завывания ветра)

Явление 8

Гашек, Портной.

Гашек сидит на кровати и с отвращением смотрит на стакан молока, стоящий перед ним на стуле. За дверью слышны голоса приехавшего из Праги доктора Заплатила и Александры Львовой.

Заплатил. Имейте в виду, пани Гашекова. Положение очень серьезное, очень! Вашему мужу следует строжайшим соблюдать диету. Ничего жирного, ничего жареного! Никаких сосисок, свиных шкварок, вепревых колен и кошачьих танцев! Особенно ни капли алкоголя! Только вода и кипяченое молоко.

Гашек (ворчит себе под нос). Ни пива, ни пунша, ни лаже капельки коньяка в молоко! Что за жизнь! (достает из-под подушки вороненный браунинг и вертит его в руках) Уж лучше сразу пустить пулю в лоб!

Львова. Я все поняла, пан Заплатил. Вот только провожу вас на станцию и все! Возьму мужа в ежовые рукавицы. Не допущу больше ни одного из местных пропойц, которые сбивают Ярославчика с пути.

(слышно, как доктор и Шура удаляются. Через некоторое время раздается стук в дверь)

Гашек (быстро сует браунинг под подушку). Отворено.

(дверь открывается, входит старик-портной с ножницами в руках)

Портной. Пан списователь, мне сказали, что вам надо починить костюм.

Гашек. Да, да. Я просил прийти. Я так растолстел, что пиджак лопнул на спине. Но сначала угоститесь сливовицей (с трудом лезет под скамью, достает припрятанную там бутылку и наливает гостю рюмку)

Портной. Премного благодарен, пан списователь. А как же вы?

Гашек. Мне запретили, можно пить только молоко. Придется смириться, но угощать других запретить не додумались. Ты пей, я хотя бы полюбуюсь. Про зрави!

Портной. Про здрави!

(портной лихо выпивает рюмку сливовицы, Гашек с опаской подносит ко рту стакан молока и тут же ставит его на стол, даже не пригубив)

Гашек. Гром разрази первую корову, которая позволила себя выдоить! Корова годится только на гуляш или бифштекс. Да и то не всякая. Вот у нас в одиннадцатой маршевой роте был такой случай. Выпейте еще сливовицы!

Портной (озадаченно) Как же костюм, пан списователь.

Гашек. Подождет твой костюм.

Портной. Извините великодушно, это ваш костюм, пан списователь.

Гашек. Ты пей, а я расскажу занятную историю про корову. Дело было в Галиции, разоренной войной. Старший писарь Ванек собирался купить там свинью, чтобы повар-оккультист Юрайда приготовил гуляш на всю роту. Но всех свиней, как сказали местные, съели москали. Тогда разбудили еврея в корчме, который предложил купить у него старую, тощую корову. Он требовал за нее бешеные деньги, рвал пейсы и клялся, что такой коровы не найти во всей Галиции, во всей Австрии и Германии, во всей Европе и во всем мире. Он выл, плакал и божился, что это самая толстая корова, которая по воле Иеговы когда-либо появлялась на свет божий. Его завывания привели писаря и повара в совершенное замешательство, и в конце концов они потащили эту дохлятину к полевой кухне. Еще долго после этого, когда уже деньги были у него в кармане, еврей плакал, что он сам себя ограбил, продав задешево такую великолепную корову. Потом он стряхнул с себя всю скорбь, пошел домой в каморку и сказал жене: «Эльза, жизнь моя, солдаты глупы, а Натан твой мудрый!»

Портной (фыркая от смеха). Здорово надул простаков! Хоть съедобная была корова?

Гашек. Выпей еще и я закончу про корову.

Портной. Премного благодарен.

(гость выпивает, Гашек ничего не пьет, ни сливовицы, ни молока )

Гашек. Поверь, камрад, другой такой коровы я за всю войну не жрал. Она оказалась до того бессовестной, что даже супа из нее не удалось сварить: чем больше варилось мясо, тем крепче оно держалось на костях. Её мясом можно было резать стекло. Эта несчастная корова, если можно так назвать сие редкое явление природы, надолго запомнилась всем. Если бы перед сражением у Сокаля командиры напомнили солдатам об этой корове, вся одиннадцатая рота со страшным ревом и яростью бросилась бы на неприятеля в штыки. Еще рюмочку?

Портной. Нет, нет, пан списователь. Хватит!

Гашек. Камрад, неужели ты отказываешься выпить за мое здоровье? Тогда извини, придется тебя заставить.

(Гашек вынимает из-под полушки браунинг и наставляет его на гостя)

Портной (с испугом) Это настоящее оружие, пан списователь?

Гашек. Браунинг. ФН Модель 1910. Из этого браунинга убили эрцгерцога Фердинанда.

Портной (с неподдельным почтением). Прямо из этого?

Гашек. Из такого же.

Портной. Все равно чудесная машинка. В конце концов она дала нам свободу. За это обязательно следует выпить. А что мне еще остается делать под дулом пистолета, из которого укокошили самого пана арцивоеводу? (наливает сливовицы из бутылки и выпивает)

Гашек. Давай еще.

Портной. Вы весьма убедительно уговариваете, пан списователь. С пистолетом в одной руке и бутылкой сливовицы в другой (с удовольствием выпивает) Недаром говорят, что большевики прислали вас делать революцию.

Гашек. Революция неизбежна как снег, который зимой падает на землю.

Портной. Неужто уже этой зимой?

Гашек. Ну может, следующей (вздыхает) или нескоро. А ты против революции?

Портной. Как сказать! Богатеи, точно, обнаглели. Дождутся бунта роботов.

Гашек (озадаченно смотрит на собеседника) Ты что, был в Праге. Смотрел пьесу Чапека?

Портной. Нет, в Праге не был. Ни разу из Липниц не выезжал, даже на войну не взяли по возрасту.

Гашек. Кого ты называешь роботами?

Портной. Всех, кто занят подневольной тяжкой работой на богатеев. Особенно в здешних каменоломнях. Это настоящая каторга, а платят гроши.

Гашек. Ты рассуждаешь по-пролетарски. И пьешь по-пролетарски!

Портной. Пан списователь, я совсем негоден. Не смогу продеть нитку в иголку. Как же я буду чинить ваш костюм?

Гашек. Черт с ним, с костюмом! Прореха-то на спине, я ее не вижу, следовательно, какой смысл ее зашивать?

Портной (подавленный железной логикой клиента) Точно!

Гашек. Вот тебе сто крон.

Портной (даже немного протрезвев от изумления). За что? Я пальцем не шевельнул?

Гашек. Я тебя напоил, ты потерял рабочий день. Я обязан тебе компенсировать. Бери! Я получил часть гонорара от издателя. Правда, на почте есть только сто крон. Завтра обещали отдать остальное. Приходи, я тебе еще дам!

Портной (уходит, удивленно покачивая головой). Чудно! Под дулом пистолета расстаются с деньгами, а у пана списователя все наоборот.

Явление 9

Гашек, Штепанек.

В доме появляется Штепанек с неизменными письменными принадлежностями. Осторожно трясет за плечо впавшего в забытие Гашека. Он с трудом узнает писаря.

Гашек. Ах это ты?

Штепанек (робким голосом) Вы в состоянии диктовать сегодня, пан Гашек?

Гашек (бодрясь и преодолевая боль). Вне всякого сомнения! Чувствую себя превосходно!

Штепанек (смотрит в бумаги). Вы изволили прервать диктовку на рассказе батальонного писаря о том, как он прятал продукты от полевых ревизоров.

Гашек. Майор Сойка ходил по кухне и обнаружил два кило сливочного масла. Как он заорет на меня: «Это чье?» Я отвечаю, что запасы масла мы храним, пока не наберется столько, что можно будет усилить питание команды. Майор Сойка разозлился и начал орать, что я, наверно, жду, когда придут русские и отберут у нас последние два кило масла. «Немедленно положить это масло в похлебку!» Так я потерял весь свой запас. Как-то раз я сэкономил на всей команде говяжью печенку, и хотели мы ее тушить. Вдруг он полез под койку и вытащил ее. В ответ на его крики я ему говорю, что печенку эту еще днем решено было закопать по совету кузнеца из артиллерии, окончившего ветеринарные курсы. Майор взял одного рядового из обоза и с этим рядовым принялся в котелках варить эту печенку на горе под скалами. Здесь ему и пришел капут. Русские увидели огонь да дернули по майору и по его котелку восемнадцатисантиметровкой. Потом мы пошли туда посмотреть, но разобрать, где говяжья печенка, а где печенка господина майора, было уже невозможно.

Штепанек. Как печально (не сдерживается и хихикает), и одновременно смешно.

Гашек. Ты по возрасту не был в окопах, а то бы знал, что на войне смешное и трагическое неразрывно сплетены. Я диктую тебе веселый роман о самой ужасной войне, которую перенес род людской (хватается за бок от боли).

Штепанек. Что с вами? Подать вам воды или молока?

Гашек. Не издевайся! (преодолевает боль) Лучше скажи, Сынек прислал карты, которые я просил?

Штепанек. Да. Пан издатель прислал карты и старые австрийские военные календари. (подает Гашеку кипу календарей и карт)

Гашек (рассматривает карту). Надо точно проследить маршрут нашей одиннадцатой роты под командованием надпоручика Лукаша. Так, смотрим карту Галиции… Ага, знакомые места… сколько воспоминаний сразу нахлынуло! Вот Лисковец, где мы купили злополучную корову… А вот здесь, кажется, был тот тифозный колодец, из которого набрали воды для подпоручика Дуба. Он выдул целый кувшин как ни в чем не бывало, подтвердив пословицу «Доброй свинье все впрок».…Толковали, что как только наши войска выйдут на границу Галиции, сразу начнутся переговоры о мире. Я тебе продиктую для усиления комизма, что бравый солдат Швейк решительно отказывается говорить о мире раньше, чем победоносная австрийская армия будет в Москве и Петрограде. Уж раз мировая война, так неужели валандаться возле границ? Возьмем, например, шведов в Тридцатилетнюю войну. Ведь они вон откуда пришли, а добрались до самого Немецкого Брода и до Липниц, где устроили такую резню, что еще нынче в тамошних трактирах говорят по-шведски и друг друга не понимают.

Штепанек. Вот оно что! А я-то думал, что лопочут наши мужики, когда налижутся до беспамятства. Оказывается, они по-шведски болтают! А знаете, пан Гашек, пока они еще по-чешски изъясняются, речь частенько заходит о «Добром вояке Швейке». В Немецком Броде и в Липницах все выпуски зачитываются до дыр. Ветераны божатся, что вы очень точно изобразили военную службу. Ведь вы, если не ошибаюсь, были ефрейтором?

Гашек. Дослужился до ефрейтора и был представлен к большой серебряной медали за то, что избавил ротного командира от вшей.

Штепанек. Как всегда смеетесь, пан Гашек?

Гашек. Отчасти. На самом деле в битве у Сокаля мне случилось против воли взять в плен три сотни солдат неприятеля. Они намеревались сдаться, но не знали, к кому обратиться. Я как человек, владеющий русским языком, договорился с их командиром, бывшим учителем гимназии в Петрограде. Привел колонну пленных к штабу Девяносто первого полка, а командир полка, безумный майор Венцель, решил, что русские прорвали фронт, и сбежал.

Штепанек. Вы настоящий военный герой, пан Гашек!

Гашек. Знаешь, дружок! Я служил в австрийской армии, в царской, в чешском легионе, потом в Руде Армаде – Красной Армии. И как солдат четырех армий скажу тебе, что война – это самое идиотское занятие на свете. Только притворяясь идиотом, на военной службе можно сохранить разум.

(Гашек бессильно ложится на скамью и накрывается одеялом. Штепанек отходит в дальний угол и замирает)

Явление 10

Те же и Львова.

В комнату тихо входит Александра Львова, она несет в руках поднос с лекарствами, ставит поднос на стул и тихо плачет, Гашек просыпается.

Гашек (говорит тяжело, с одышкой, время от времени заходится в жестоком кашле). Шуринька, ты что?

Львова. (украдкой утирая слезы) Все хорошо.

Гашек. Конечно, нет причин для беспокойства. Мне значительно лучше (приступ сильнейшего кашля). Новый 1923-й год не удалось весело отпраздновать из-за того, что я прихворнул. Но к весне я обязательно поправлюсь. Мы отправимся путешествовать по Испании. Там нас встретят мои знакомые анархисты, устроим какое-нибудь веселенькое покушение. Поедем в Испанию?

Львова. Ярославчик! С тобой хоть на край света!

Гашек. Вот за что я выбрал тебя из всех женщин мира. Ты никогда мне не перечишь. Ну или почти никогда. (долго не может сказать ни слова из-за кашля). Моя принцезно!

Львова. Ярославчик, ты такой выдумщик! Придумал шутки ради, будто я дочь министра-капиталиста, князя Львова, и все повторяют за тобой. Ты же знаешь, я даже не Львова по рождению, это моего крестного фамилия. С семи лет я воспитывалась в чужой семье, писаря управы. Ты же видел мою маму, а родной отец был деревенским сапожником и пил горькую. Потому я так тревожусь за тебя, вспоминая отцовские запои. Но, видно, такой у меня крест!

Гашек (с любовью глядя на жену). Неважно, что дочь сапожника. Ты моя принцезно! Как ты живешь с таким непутевым мужем?

Львова. Ярославчик! Меня часто спрашивали об этом. Ксена, например, да и другие. Я всегда им отвечала так: Гашека нужно принимать таким, каким он есть, и либо выдерживать, либо уходить прочь. Не позволять себе никаких упреков и всегда быть готовой заботиться о нем.

Гашек. Спасибо тебе, Шуринька. Вот уже несколько лет ты моя опора и отрада.

Львова. Поешь немного мёда. Штепанек принес.

Штепанек (выходит из дальнего угла и подает Львовой банку меда). Мой знакомый держит пасеку в горах. Он прислал вам мед в подарок.

(Львова набирает ложку меда, дает его Гашеку, тот едва касается губами края ложки, но кашель не дает ему попробовать меда, он отталкивает руку жены)

Гашек (говорит тяжело, с одышкой). Не надо, не хочу отвлекаться на еду. Я столько времени потерял впустую. Штепанек, пиши!

Львова. Ярославчик, тебе вредно говорить.

Гашек. Мне необходимо завершить «Доброго вояка». Буду лежа диктовать.

Штепанек (вздыхает сквозь слезы) Что с вами сделаешь! (вынимает письменные принадлежности)

Гашек (хрипло, с одышкой). Напомни.

Штепанек (читает последнюю строчку, написанную на четвертушке бумаги) «Подпоручик Дуб, которому ужасная сивуха ударила в голову, стуча пальцем по столу, ни с того ни с сего обратился к капитану Сагнеру».

Гашек (начинает диктовать, кашляя почти после каждого слова). Мы с окружным начальником… всегда говорили: «Патриотизм… верность долгу… самосовершенствование – вот настоящее оружие на войне»… Напоминаю вам об этом именно сегодня… когда наши войска в непродолжительном времени перейдут через границы… (пауза, надрывно кашляет, затем выдавливает из себя последние слова ) Все! Швейк умирает! (поворачивается лицом к стене и замирает неподвижно)

Штепанек. Пан Гашек! Пан Гашек!

Львова. Беги на почту, телеграфируй в Прагу доктору Заплатилу и Богуславу, брату Ярославчика. Пусть немедленно приезжают.

(Штепанек убегает сломя голову, Львова остается у постели, беззвучно рыдает. Появляются супруги Инвальдовы, с трудом отрывают её от тела Гашека и уводят)

Явление 11

Штепанек, Панушка.

В комнату вбегает запыхавшийся художник Ярослав Панушка, он в запорошенной снегом шубе.

Панушка. Есть здесь кто? (на его зов выходит удрученный Штепанек) Где Ярда? (Штепанек печально кивает на ложе, на котором лежит накрытое одеялом тело Гашека) Опоздал? (в отчаянии) Опоздал проститься с другом! (долго стоит у тела Гашека, его плечи вздрагивают, потом поворачивается к Штепанеку) Когда он скончался?

Штепанек. Утром 3-го января. Наш доктор, пан Новак, дал заключение, что от воспаления легких и сердечной слабости. Кто знает? Я простой писарь, но мне кажется, что он себя сжег. Совсем себя не жалел. Такие вот дела.

Панушка. Где пани Шура?

Штепанек. Наверху. Она как обезумела и, конечно, не в состоянии распоряжаться приготовлениями к погребению. Все заботы на мне.

Панушка. Когда похороны?

Штепанек. Намечены на воскресенье, но пан священник не позволяет хоронить на католическом кладбище. Говорит, что покойный был безбожником. Разрешает похоронить только у самой стены, где зарывают самоубийц.

Панушка. Ярда был равнодушен к предрассудкам.

Штепанек. Тогда я скажу пану священнику, что мы согласны на самоубийц. Откровенно говоря, наш священник имеет зуб на пана списователя и ни за что не согласится провести церковный обряд. Оно и к лучшему, потому как платить нечем. Даже гроб пришлось заказать в кредит.

Панушка. Как это нечем платить? «Швейка» раскупают как не раскупали ни одну книгу на чешском языке. Издатель Сынек буквально купается в золоте.

Штепанек. Жена пана Сынека вчера приезжала из Праги за рукописью последней части, которую успел надиктовать пан Гашек. Но денег на похороны не дала, как мы не просили. Сказала: муж запретил.

Панушка. Я оплачу необходимые расходы.

Штепанек. Спасибо, пан академический художник. Ну а то немногое, что Сынек присылал, пан Гашек сразу тратил. Любой мог обратиться к нему за помощью и отказа не получал. Знаете, меня больше всего поразило, что от его обуви остались одни только русские валенки. А ведь у него, кроме валенок, была хорошая пара ботинок, купленная, как сказала пани Шура, в самой Праге на Вацлаваке.

Панушка. Украли?

Штепанек. Исключено! Даже если бы какой вор по ошибке украл, то сам бы и вернул с извинением. Пана Гашека здесь любили. Вот увидите – все Липницы придут в уголок самоубийц. Учитель Мареш, с которым пан Гашек то ссорился, то мирился, обещал привести весь хор «Сокола» и исполнить на могиле друга «Гей славяне!» Все придут… Думаю, он перед смертью успел подарить свои ботинки какому-нибудь нищему. Ну я побегу распорядиться насчет могилы.

Панушка. Иди. А я займусь посмертным портретом друга.

(Штепанек уходит, Панушка устанавливает мольберт, садится на стул рядом со скамейкой, на которой лежит тело Гашека, и вынимает из кармана бутылку коньяка)

Хороший коньяк, Ярда. Жаль, придется пить одному. Про здрави!.. Что я месу, скотина! За упокой твоей души! (выпивает прямо из горлышка, берет в руки карандаш и начинает рисовать, поглядывая на недвижимого друга)

Явление 12

Панушка, Журналист.

Стук в дверь, на который углубленный в рисование портрета Панушка не отвечает. Стук повторяется и через некоторое время входит молодой человек в зимнем платье. Это журналист пражской «Трибуны» Михал Мареш.

Журналист. Пан академический художник Панушка, если не ошибаюсь? Простите, я хотел бы взять интервью у пана Ярослава Гашека?

Панушка. Он вам слова не скажет (делает глоток из бутылки)

Журналист. Почему? (Панушка, не отрываясь от бутылки, делает трагический жест рукой, показывая на скамью. Журналист подходит к телу Гашека и восклицает) Иезусмария!..Какая удача!..То есть какое горе!

Панушка. А ты, собственно, кто такой?

Журналист. Корреспондент пражской газеты «Трибуна». В утреннем выпуске «Трибуны» появилась заметка о том, что Ярослав Гашек якобы скончался. Под знаком вопроса. Никто не поверил, абсолютно никто. Когда я заикнулся, что надо съездить на похороны, надо мной абсолютно все посмеялись. Сказали, что я не знаком с Гашеком. Он такой мистификатор, каких свет не видывал. Дескать, постоянно появляются вести о его смерти, то в России, то в Македонии и прочих местах. Эгмонт Киш, неистовый репортер, который хорошо знал пана Гашека, так и сказал: «Глупости! Как Ярда может умереть? Ему нет и сорока лет».

Панушка. Тридцать девять. Сорок исполнится только в апреле… Исполнилось бы, эх! (опять прикладывается к бутылке коньяка)

Журналист. Абсолютно никто не поверил. Только посмеялись, что он опять всех разыгрывает, чтобы заманить на попойку в деревню. Но я все же решил съездить, взять интервью у пана Гашека, чтобы повеселить читателей. И тут такая уд… то есть горе! И ни одного журналиста, кроме меня! Иезусмария!.. (не веря своему журналистскому счастью) Только скажите честно, пан Гашек действительно умер?

Панушка. Ты спятил, парень?

Журналист. Простите… в редакции меня предупредили, что пан Гашек такой шутник… Может и в гроб лечь, а потом восстать на похоронах…

Панушка (у которого под влиянием коньяка вдруг забрезжила надежда) А и в самом деле? Кто его знает? (подходит к скамье, трясет Гашека за плечо) Ярда вставай, полно дурачиться! Розыгрыш удался, я купился… Нет, он действительно умер… Как жаль! (допивает коньяк и отбрасывает пустую бутылку)

Журналист (едва скрывая ликование). Я телеграфирую сенсационную новость: «Великий мистификатор, король пражской богемы Ярослав Гашек действительно скончался. Наш корреспондент сообщает подробности».

Панушка. Король богемы! Вот скотина! Телеграфируй, что умер великий чешский писатель.

Журналист. Я не в обиде… Абсолютно… Понимаю, вы удручены смертью друга… Но мне кажется, вы несколько щедры на эпитеты. Насколько я знаю, пан Гашек помещал в газетах короткие заметки в разделах «Юмор» на последних страницах. Еще под его именем выходили выпуски о похождениях… этого… да, Швейка… я читал несколько выпусков… довольно забавный, хотя и несколько грубоватый юмор. Настоящие писатели, например, пани Ольга Фастрова из «Национальной политики», не признают его роман за высокую литературу.

Панушка. Вот возьми, газетный паренек, прочитай, если грамотный (вынимает из кармана сложенную афишу и сует ее журналисту)

Журналист (разворачивает афишу и читает). «Первая чешская книга, переведенная на мировые языки! Лучшая юмористически-сатирическая книга мировой литературы! Победа чешской книги за рубежом!» Пан Панушка, ведь это реклама! Кто поверит? Реклама в лучшем случае исполняется на один процент от обещанного.

Панушка. Так сохрани на память редчайший экземпляр рекламы, которая исполнится на десять тысяч процентов. Твою пани Фастрову, настоящую писательницу, будут помнить только потому, что ей, дуре, посчастливилось несколько раз поцапаться с Ярдой. Улицы и площади Праги прославятся, потому что они описаны Ярдой. Где-нибудь на краю света о нашей Чехословакии будут знать только то, что там жил бравый солдат Швейк.

Журналист. Вы так думаете? Хорошо. Я телеграфирую, что умер списователь Ярослав Гашек.

Панушка. Телеграфируй, что Гашек умер, а Швейк жив. И всегда будет жить!

Занавес

Попаданец с ревизией

Сценарий комедии

Инт.: Кабинет главы администрации г. Глупова

На Соборной площади стоит здание администрации муниципального городского образования города Глупова. Оно здесь с давних времен и когда-то в нём располагались присутственные места, а потом глуповский райком КПСС и горисполком по адресу Советская площадь, дом № 1. Черный двуглавый герб над входом был заменен на советский герб. Спустя три четверти века двуглавая птица вернулась и раскинула позолоченные крылья над прежним гнездом. Камера скользит по коридорам старых присутственных мест и переносит нас в кабинет главы администрации города Глупова. На стене красуется герб этого старинного города: в лазоревом поле в верхней части белое облако, на котором воспаряет ввысь золоченное начальственное кресло, под облаком висит нагайка-семихвостка: в нижней части поля друг против друга воркуют два голубя с червлёными ошейниками, их глаза-бусинки кротко взирают на облако и кресло. Старинный герб Глупова не утратил актуальности до сего дня, не в пример гербам других городов с осетрами, медведями и оленями. Осетры в реках давно не водятся, а все атрибуты глуповского герба в наличии. Напротив герба висит портрет губернатора Пошехонской области, к которой относится муниципальное городское образование город Глупов. Пошехонский губернатор В. В. Крышевнюк взирает на чиновников с едва заметной ехидной улыбочкой на тонких бескровных губах, как будто намеревается произнести: «М-мэ-эм… куда вы от меня денетесь!» Под строгим присмотром губернатора за длинным полированным столом сидят двенадцать чиновников, составляющих дружную команду главы глуповской администрации. Среди них первый заместитель главы, неловкий в движениях толстяк, едва помещающийся за столом. За ним, как положено по рангу, сидит заместитель по социальным вопросам Олимпиада Гавриловна, единственная дама из двенадцати сподвижников главы администрации. Она имеет знакомую по советским временам внешность «выдвиженщины» из народа: расплывшиеся тело, необъятная грудь в полужидком состоянии, кукиш крашеных волос на голове, одета во все облегающее и подчеркивающее её телеса, на шее огромные бусы, на груди – огромная брошь, в ушах – огромные серьги, пальцы унизаны кольцами с огромными камнями. Напротив неё сидит начальник городского отдела МВД в форме подполковника полиции и это все о нём. Рядом с ним – редактор газеты «Глуповская правда» с университетским ромбиком на лацкане пиджака. Камера скользит по лицам чиновников, очень напоминающих гоголевские персонажи, и останавливается на главном герое по имени Иван Александрович Хлестаков. Он постарше своего полного литературного тезки, ему около сорока лет. Хлестаков занимает должность начальника отдела благоустройства, дорожного и жилищно-коммунального хозяйств. Место невидное, но завидное для того, кто понимает, что к чему, а он отлично это понимает. Известный всем Хлестаков – его прапрапрадед по отцовской линии, но потомок, в отличие от пращура, вовсе не болтун, не хвастун и не пустой малый. Впрочем, гены не обманешь: если дают, он с удовольствием берет и просит еще. В остальном он прилежный чиновник, в которого наверняка превратился гоголевский Хлестаков, перебесившийся в молодости. Он сидит скромно в конце стола, перед ним блокнот для записей руководящих указаний.

Все ждут появления начальства. Наконец, из комнаты отдыха выходит глава администрации Антон Антонович Дмухановский. Он немолод, но на заслуженный отдых не собирается и готов трудиться до последнего вздоха. Черты лица его грубы, как у всякого, кто начал службу с низших чинов, а он проделал путь от рядового инструктора райкома комсомола до главы городской администрации. Он в этом кабинете еще с тех времен, когда на месте губернаторского портрета висел портрет Леонида Ильича Брежнева. Весь партийно-хозяйственный актив, приглашенный на совещание, встает. Редактор, выпускник кафедры научного атеизма, украдкой крестится. Глава администрации занимает кожаное кресло под гербом города и жестом приглашает всех рассаживаться. Оглядев присутствующих, он начинает речь:

– Я пригласил вас, господа-товарищи, с тем, чтобы сообщить вам…

– Пренеприятное известие? – шутливо перебивает его первый заместитель.

Ему, как правой руке градоначальника, разрешены некоторое вольности, правда, до определенного предела. Глава администрации хмыкает и продолжает:

– Уж не знаю, приятное или нет. Вчера я был в областном центре у Владислава Владиславовича.

Градоначальник бросает почтительный взгляд на губернаторский портрет, и все чиновники невольно поворачиваются к лику высокого начальства, каждый раз невольно содрогаясь от вида змеиной улыбки на устах и его глаз-ледышек.

– Мы с ним старые друзья еще по комсомольской линии, – как будто невзначай роняет глава города.

Он мог бы и не напоминать, потому что почти все присутствующие, кроме молодого сорокалетнего Хлестакова, помнят, кто в райкоме комсомола был первым секретарем, а кто – рядовым инструктором на побегушках.

– Владислав Владиславович намекнул мне по-приятельски, что мы его, похоже, скоро лишимся.

Эти слова производят среди двенадцати сподвижников главы Глупова такое же экспрессивное движение, какое запечатлено на фреске Леонардо да Винчи «Тайная вечеря» после слов «Один из вас предаст меня».

– Как лишимся? Повысят? – вопрошает первый заместитель, устремившись полным телом к градоначальнику.

– Как лишимся? Посадят? – восклицает редактор «Глуповской правды», в ужасе отшатнувшись на лоно подполковника полиции, который судорожно сжимает алчными пальцами папочку с документами.

– Типун тебе на язык, Иуда! – в сердцах бросает градоначальник. – Памятник Ленину на Советской, то есть, тьфу ты!.. на Соборной скорее посадят! У Владислава Владиславовича в Москве крыша знаешь какая? Ходят упорные слухи, что нашего губернатора прочат в министры воздушных ресурсов.

Чтобы запечатлеть эффект, вызванный разъяснением градоначальника, не хватило бы таланта Леонардо. Такая задача была по силам только академику Д. А. Налбандяну, первой кисти Политбюро, навострившемуся передавать средствами изобразительного искусства бурные и продолжительные овации делегатов партийных съездов. Репродукция его картины «Созидание во имя мира» до сих пор висит на первом этаже городской администрации рядом с иконой великомученика Василия Египтянина, небесного покровителя Глупова.

– Большому кораблю – большое плавание! – опережает общее ликование подполковник полиции.

– Хорошо обдуманное и давно назревшее назначение! – вторит ему редактор «Глуповской правды».

– А губернатором кого? Уж не вас ли Антон Антонович? – вопрошает первый заместитель, льстиво заглядывая в глаза градоначальнику и пытаясь прочитать в них свою судьбу.

– Эка хватил! Найдутся достойные кадры, – отмахивается глава городской администрации.

– Или Владислав Владиславович возьмет вас в Москву? – высказывает догадку Олимпиада Гавриловна, уже успевшая представить свою домноподобную фигуру в столице.

Градоначальник обрывает преждевременные восторги подчиненных. Он человек опытный, знает, что слухи часто бывают ложными, и журавлю в небе предпочитает синицу в руках.

– Куда мне в Москву? – с деланным смирением говорит он. – Хватит с меня Глупова. Здесь родился и здесь пригодился. Я – патриот малой родины.

Градоначальник кивает на герб города Глупова, высочайше утвержденный матушкой-императрицей Екатериной Великой.

– Глупов – город древний, прославлен классиками литературы, – подхватывает редактор «Глуповской правды» и назидательно поднимает тощий палец. – Шутка ли, «Историю города Глупова» в всех школах штудируют!

– Вот именно, – одобрительно кивает градоначальник. – И от этого с глуповцев особый спрос, не как с прочих! На носу выборы в Государственную думу. Губернатор очень просил не подкачать. С плохими результатами повышения не видать!

– Обеспечим результат в лучшем виде, – уверенно заявляет первый заместитель. – У нас, в Глупове, по другому и не голосуют, кроме как за согласованных кандидатов. Неожиданностей не будет.

Начальник отдела МВД подтверждает его слов:

– Глуповцы народ законопослушный. Если чего и требуют, школу, к примеру, отремонтировать, то встают с детьми на колени, – усмехается подполковник полиции. – Вчера патруль выезжал в пригород, а они стоят упорно и не поднимаются, только плакатик выставили: «Помогите с ремонтом».

– Давняя традиция! – немедленно дает справку всезнающий редактор. – Глуповцы всегда бунтовали на коленях.

– Оно, конечно, так исторически сложилось, – соглашается градоначальник, но что-то его смущает и он пытается донести свое смущение до подчиненных. – Оно так, однако есть нюансы… Наверху (он кивает на начальственное кресло в облаках), наверху к такому стоянию на коленях относятся скорее настороженно… Ведь на коленях или нет, в любом случае это сверху не санкционировано… так сказать, неупорядоченная инициатива… кто его знает, чем может обернуться… Вот спустят указание стоять на коленях – стой хоть сутки напролет, а пока нет команды, я товарищ подполковник прошу таких граждан поднимать демократизаторами что ли и внушать им чувство гражданского достоинства.

– Внушим, внушим достоинство и все прочее в том же духе, – густым басом обещает подполковник, припомнивший словечко, появившееся в перестроечные времена.

– Владислав Владиславович, – продолжает градоначальник, не отрывая глаз от губернаторского портрета и как бы испрашивая его разрешения поделиться конфиденциальной информацией. – Владислав Владиславович предупредил, что на выборах возможны провокации со стороны антироссийских сил, либерастов всяких, наймитов Запада. Они нацелились дестабилизовать обстановку … раскачивают, понимаешь, общую лодку!

– Либерастов и педерастов среди глуповцев нет, – бросается грудью вперед Олимпиада Гавриловна. – Обломятся западники!

– «Глуповская правда» не подкачает? – этот вопрос обращен к редактору, который с ноткой обиды отвечает.

– Обижаете, Антон Антонович! Когда вас газета подводила? Мы подготовили цикл статей «Глупов достойно идет на выборы» с фактами о достижениях администрации. Люди просто забыли, как жили в лихие 90-е, им надо напомнить, что это может повториться. Пусть ценят то малое, что сейчас имеют. Также будем публиковать ряд разоблачительных материалов о происках западных спецслужб. Нам из области прислали методичку, а им – из Москвы.

– Статьи ваши в принципе правильные, – дает оценку глава администрации. – Но какие-то они, знаете ли, беззубые, выхолощенные… нет в них, знаете, огонька. Почему бы прямо не сказать избирателям: если бы не губернатор, то на Соборной давно стояли бы солдаты НАТО.

– Антон Антонович, при всем уважении, Глупов не пограничный город, отсюда, как говорится, три года скачи, ни до какого государства не доедешь, – лепечет в свое оправдание редактор.

– «Три года скачи»… – передразнил градоначальник излишне начитанного редактора. – Вижу, не дождаться от вас боевого фронтового листка, пока вы действительно не окажитесь под сапогом натовских вояк.

Потеряв интерес к рохле редактору, градоначальник обращается к первому заму с вопросом:

– Как там этот блохер, прости Господи?

– «Глуповский умник»? – уточняет первый зам. – Не унимается. Всем достается на орехи, и вам, Антон Антонович, в первую очередь. Я принесу вам папочку с распечаткой его клеветнических постов.

Глава администрации с раздражением крутит в пальцах карандаш и обращается к подполковнику полиции:

– Степан Кузьмич, твое ведомство куда глядит? Неужели трудно взять наряд, Держиморду, Свистунова, других молодцов? Посадите, наконец, этого «умника» в кавычках на пятнадцать суток за хулиганку, технику конфискуйте за нарушение санитарного режима.

– Антон Антонович, есть нюансы, – басовито рапортует подполковник. – Мы давненько разыскиваем «умника», даже в компетентные органы обращались, – подполковник многозначительно кивает на потолок. – Выяснили, что блогер-то не в Глупове сидит и даже не в Пошехонье. Органы намекнули, что он откуда-то из Польши или Литвы клевещет на нашу действительность.

– Вот блядь! – непроизвольно вырвалось у градоначальника, он тут же спохватывается и извиняется перед женщиной. – Прости, Липа!

Олимпиада Гавриловна всем могучим видом показывает, что она сама еще и не такое сказала бы о блогере, от которого ей уже изрядно досталось, потому что заместитель по социальным вопросам – это легкая мишень для неконструктивной критики.

– Другим словом эту мразь не назовешь, – гневно гремит Олимпиада Гавриловна. – Живет за границей, ну и сидел бы ровно на жопе и радовался, что повезло. Чего в глуповские дела нос свой длинный совать?

– Самая зараза в этих… как их… соцсетях! Русофоб на наркомане, педофилом подгоняет! – с присущей ему афористичностью выражается градоначальник.

– Антон Антонович, все бы эти «Фейбуки» запретить раз и навсегда, – высказывает заветное желание первый зам.

– Губернатор шепнул мне на ушко, что скоро не только эти «буки», скоро весь Интернет прикроют, – успокаивает его градоначальник.

Все одобрительно восклицают:

– Пора! Скорей бы!

– Назревшая мера! – констатирует редактор и, поправив университетский ромб, подводит под решение начальства философское обоснование. – Свобода есть осознанная необходимость, и частенько бывает, что общество в лице его лучших представителей осознает необходимость ограничить свободу ради общего блага. Диалектика!

И хотя никто ничего не понял, все кивают головами, соглашаясь, что свободы без дозволения начальства не бывает. Градоначальник стучит карандашиком по столу, призывая вернуться к обсуждению текущих дел.

– Пока Интернет еще не прихлопнули, нельзя давать повод злопыхателям, – предупреждает он преждевременно возликовавших подчиненных. – Особенно ты, Олимпиада, следи за языком. Если ведаешь социальным сектором, то не надо заявлений типа «Никто вам ничего не должен», «Государство не заставляло вас рожать»

– Уже научена, – виновато хлопает нарощенным ресницами Олимпиада Гавриловна и подносит палец в перстнях к жирно накрашенным губам. – Рот на замке.

Но как женщина упрямая, она все же добавляет в свое оправдание:

– Только и людишки обнаглели. Требуют пособий, говорят, им по закону положено. По закону положено, а денег-то нет!

– Владислав Владиславович намекнул, что после выборов, коггда пенсы проголосуют как надо, социальную помощь значительно сократят, – выдал очередной секрет градоначальник.

– Назревшая мера! – подытожил редактор, обдумывая бодрую газетную передовую, посвященную отмене по просьбам трудящихся всех пережитков прошлого типа пенсий и пособий.

И лишь Олимпиада Гавриловна, только что жаловавшаяся на обнаглевших просителей, растерянно спросила:

– Чем же я руководить буду?

– Перекинем тебя на культурку, если ее тоже не упразднят, – обнадежил ее градоначальник и обратился к начальнику отдела благоустройства, сидящему за дальним концом стола. – Что по поводу выборов скажет наш Ревизор? На тебя вся надежда!

Нетрудно догадаться, что Ревизором со школьной скамьи прозвали Хлестакова. В Пошехонском пединституте эта кличка закрепилась, он с ней сроднился.

– Мои подрядчики всегда готовы посодействовать, – говорит он, выглянув из-за голов участников совещания. – Пусть транспортный отдел выделит автобусы, а глуповский отдел МВД даст полицейское сопровождение. Вопрос с питанием и вознаграждением решим сами. Все отлажено, не первый раз.

– Ну и хорошо, – кивает градоначальник.

Некоторые чиновники уже привстали со своих мест, думая, что совещание закончено, но они ошибаются. Градоначальник еще раз стучит карандашиком по столу и говорит, понизив голос?

– Ну а теперь, собственно, самое главное, ради чего я вас вызвал.

Все удивленно переглядываются и снова усаживаются за стол, навострив уши.

– На период выборов, как предупредил Владислав Владиславович, там, – градоначальник поднимает глаза к потолку. – Там принято решение о перехвате протестной повестки.

Все молчат, переваривая услышанное. Олимпиада Гавриловна не выдерживает и громко шепчет:

– Чегой эта?

– А той эта, что электорату покажут беспощадную борьбу с коррупцией, – поясняет глава города. – Будут задерживать отдельных нечистых на руку служащих с последующей трансляцией по телевидению. Следовательно, что? Следовательно, цыц! Угомонитесь на время выборов, и коммерсам объясните сложность текущей ситуации. Повестку будут перехватывать московские силовики, а они только вон кому подчиняются, – он опять поднимает взор к потолку, а потом спрашивает еще недостаточно запуганную команду. – Видели по телевизору задержание Чухломского губернатора?

Об этом можно было и не спрашивать. Все видели и не по одному разу, как силовики в пятнистой форме и в черных масках, придерживая автоматы, вошли в кабинет чухломского губернатора. Первый зам, вытирая пот со лба, нарушает мертвую тишину, воцарившуюся в кабинете:

– Показали по телевизору миллиард изъятых денег. Что же он дома-то хранил?

– Самоуверенность сгубила, – пожал плечами глава администрации. – Губернатора взяли, а нас и подавно не пожалеют. Поэтому ведите себя смирно до окончания телесериала, а то загремим на нары всей командой. Шучу! Липа, не хватайся за сердце! Помните наш девиз: «Один за всех…»

Ответ прозвучал невесело и вразнобой:

– «Все за одного!»

Нат. Соборная (бывшая Советская) площадь

Хлестаков выходит из подъезда городской администрации, на секунду задерживается на каменном крыльце. Перед ним главная площадь Глупова – Соборная, бывшая Советская. В центре площади постамент с памятником Ленину. Вождь мирового пролетариата указывает рукой на золотые кресты, как будто желая спросить ренегатов: «Верной дорогой идете, товарищи?» Кресты венчают собор великомученика Василия Египтянина, давший название площади. Собор новехонький, «с иголочки», хотя и построен в старинном псевдовизантийском стиле. Под лучами заходящего солнца сияют пять золотых куполов из анодированного алюминия, стойкого к высокоагрессивным средам – последний дар Глуповского завода «Спецмонтажприбор». Площадь вымощена цветной плиткой, на противоположной стороне от здания администрации красуются три строения. Два из них располагаются симметрично по бокам главного здания. Они различаются по архитектурному стилю, хотя чем-то неуловимо похожи, то ли материалом, то ли размерами. Правое здание выстроено в классическом стиле с портиком и шестью колоннами, левое – готика с высокими стрельчатыми окнами, башенками с причудливыми острыми шпилями, напоминающими замок спящей королевы с обложки детской книжки. Между классикой и готикой вытянулся длинный дворец с хрустальными куполами. Дворец окружает тенистый парк с фонтанами и беседками. Так, наверное, французский утопист Шарль Фурье представлял себе фаланстер с общественными столовыми и комнатами отдыха. Возможно, именно этот дворец являлся во снах Веры Павловны, героини романа Чернышевского «Что делать?»

На крыльцо глуповской администрации, перепрыгивая через ступеньки, взбегает один из местных подрядчиков Гайк Васгенович Откатян, владелец фирмы «АраратОткат» (названной по его фамилии, чтобы никто не подумал плохого). У подрядчика характерная закавказская внешность, нос на пол-лица, черный венчик волос, обрамляющий лысину, свисающее над штанинами пузо.

– Иван Александрович! – обращается он с сильным кавказским выговором. – Я вас давно поджидаю.

– Привет, Фосген Шурупович! – довольно развязано приветствует его наш герой.

Он нарочно коверкает имя-отчество коммерсанта, во-первых, потому, что «коммерсы» зависят от начальника отдела благоустройства, дорожного и жилищно-коммунального хозяйств, а во-вторых, чего греха таить, Хлестаков далек от политкорректности или, говоря прямо, недолюбливает кавказцев и выходцев из Средней Азии, что, впрочем, не мешает ему иметь с ними взаимовыгодные дела. Подрядчик делает вид, что не обижается.

– Я занес, – говорит подрядчик, запуская волосатую длань во внутренний карман пиджака.

– Сдурел? – шипит на него наш герой-чиновник.

– Ара, какой проблэм? – недоуменно выдыхает подрядчик.

Его недоумение вызвано тем, что Хлестаков никогда раньше не затруднялся принимать конверты с купюрами на крыльца и даже в самом здании администрации перед картиной «Созидание во имя мира» или под кротким взглядом Василия Египтянина.

– Знаешь, что на носу? – спрашивает чиновник.

– Сопля? – подрядчик хватается за свой большой нос и ощупывает его.

– Выборы на носу, – снисходительно разъясняет чиновник.

– Карусель опять? – догадывается подрядчик.

– Верно. Нужны твои гастарбайтеры. Посадишь их в автобус, который тебе подгонят, и будете ездить по кругу от одного избирательного участка до другого. Пусть узбеки отдохнут на российских выборах. Заплатишь им по средней за день.

– Заплачу, какой вопрос, – вздыхает подрядчик. – Только узбеков у меня давно нет. Гордые стали, денег за работу требуют.

– Ну таджики пусть голосуют, – отмахивается чиновник.

– Таджики тоже беспредельничают, не хотят бесплатно плитку класть, – жалуется подрядчик.

– Кто же у тебя в гастарбайтерах?

– Слушай, ара, я сам не знаю из каких аулов или кишлаков этот народ пришел. Русского совсем не знают, никакого другого языка не знают, бормочут по-своему.

Во время этого диалога чиновник спускается с высокого крыльца, идет по направлению к автомобильной стоянке. Подрядчик спешит за ним, рассказывая на ходу. Эмоциональное повествование о гастарбайтерах неведомого рода и племени он заканчивает словами:

– Чурки безмозглые, короче.

Услышав его заключительные слова, Хлестаков останавливается, окидывает подрядчика взглядом от лысины до подошв замшевых туфель и переспрашивает:

– Чурки?

– Совсем без мозга! – подтверждает коммерсант.

– То-то они крышу горбольницы покрыли плиткой, – усмехается чиновник.

– Ара, друг, им не втолкуешь, где крыша, а где тротуар, – безнадежно машет рукой подрядчик. – В «Стройобнале» такие же мастера, пятый год строят. Выше фундамента не идет.

В подтверждение своих слов он показывает волосатой рукой на дворец с хрустальными куполами. Поскольку наш герой подошел к нему поближе, мы видим, что это вовсе не здание, а огромная декорация с макетом возводимого объекта. Она натянута на канатах, ветерок слегка колышет хрустальный дворец, делая его столь же зыбким, как сновидения Веры Павловы. С одного угла веревки, которые удерживают декоративное здание, оборвались и ветер загнул часть парка с фонтанами, предательски открыв картину долгостроя. Глуповский ТРЦ «Фаланстер» на Соборной площади не поднялся выше цокольного этажа, кучи строительного мусора поросли травой, по ним, как по горным кучам, бродят козы и щипают свежую поросль.

– Перенос сроков сдачи объекта обусловлен объективными причинами, – авторитетно разъясняет чиновник. – Почва болотистая. Здесь требуются дополнительные геолого-гидрологические изыскания.

– Болотистая! – азартно восклицает подрядчик, словно торгуется с заказчиками. – Почему же два дома стоят на болоте и не тонут, а?

Подрядчик тычет толстым пальцем сначала в классическую, потом в готическую постройку. В отличие от фаланстера, их нельзя назвать фантазиями, они незыблемо стоят на топкой почве.

– «Стройобнал» кому принадлежит? – задает риторический вопрос подрядчик и сам на него отвечает. – Сынку мэра. Его дом стоит, – кивок в сторону готического замка, – Дом мэра стоит, – кивок в сторону классического палаццо. – Оба дома стоят, а между ними все засасывает, что ни привезут на стройку. Потому что мэрские дела.

– На чужую кровать рот не разевай, как говорится! Сам гребешь деньги лопатой. Расценки у тебя бешенные, дешевле серебром-золотом мостить улицы.

– Будто вы не знаете, с чьих заводов мы плитку берем? Она золотая, а бордюры – чистые брюлики по весу. А откажись – проверками и штрафами замучают. Себе дороже!

– Короче, Склифософский! Ты чего просишь?

– Насчет тендера на Покровской, – застенчиво говорит подрядчик.

– Какие проблемы? – официальным тоном вопрошает чиновник. – На укладку пяти тысяч квадратных метров тротуарной плитки на Покровско-Спасской, бывшей Дзержинского, объявлен тендер. Подавай заявку на участие, вноси свои предложение по цене, комиссия рассмотрит.

Официальный тон, когда на него переходят должностные лица, означает: «Друзьям все, остальным – по закону». Подрядчик все это прекрасно понимает и пытается попасть в число закадычных друзей.

– Ара, договоримся, чтобы выиграл «АраратОткат», моя фирма.

Он интимно берет чиновника под ручку и комично подмигивает. Однако чиновник высвобождает руку и сухо говорит:

– Знаем твой «Арарат». Только «Распилес» тоже претендует. Подавай заявку, а решение надо ждать.

Последние слова чиновник произнес с некоторым нажимом: «надо ж дать». Подрядчик согласно закивал головой и с готовностью опускает руку во внутренний карман пиджака.

– Я дам.

– «Распилес» тоже готов дать. Нужно доложить на комиссии.

Слово «доложить» чиновник тоже произнес с нажимом, и опять подрядчик кивает, наполовину вытащив толстый конверт из кармана.

– Я и доложить готов по силе возможности, чтобы мой «Арарат» выиграл. «Распил» пусть идет лесом.

– Есть нюансы. По телевизору начался новый сериала – «Война с коррупцией». Первая серия – задержание чухломского губернатора. Видел?

Подрядчик видел, конечно, и реагирует как настоящий профессионал своего дела.

– Миллиард плохо спрятал. Я бы под плиткой оборудовал тайник.

– С вами, коммерсами, того и гляди нарвешься на маски-шоу с трансляцией по центральному телевидению. Короче, если рисковать, то ради чего-то существенного. Вот тебе моя резолюция насчет тендера.

Хлестаков вынимает из кармана айфон, вводит пятизначную цифру, на секунду показывает экран подрядчику и тут же убирает телефон. Подрядчик теряет дар речи от увиденной на экране суммы.

– Ара!.. Это чего… как так… беспредел получается.

– Ты, Фосген Баллонович, за базар отвечай. Не хочешь – скатертью дорога. Желающих получить подряд хоть пруд пруди.

Хлестаков подходит к черному «Хаммеру», издали снимает его с сигнализации, садится за руль. Подрядчик придерживает дверцу и трагическим голосом сообщает:

– Ара, я согласен… хоть и беспредел.

– Чего ломался как целка? Заноси завтра с утра! – бросает ему чиновник, захлопывает дверцу и уезжает.

Нат: Улицы Глупова

Черный громоздкий «Хаммер» Хлестакова выезжает с площади, и картина резко меняется. Соборная площадь даже с учетом огромной декорации, закрывающей долгострой, выглядит вполне прилично. Здание городской администрации старое, но там произведен «евроремонт», а классический особняк градоначальника и готический замок его сына и вовсе кажутся перенесенными из другого волшебного мира. Но стоит отъехать на полсотни метров от центра города, как начинает казаться, что Глупов только вчера пережил бомбардировку, возможно, даже ядерную. Не случайно один из городских пустырей, где по генплану намечен парк, глуповцы прозвали Хиросимой, а другой пустырь, где к пятисотлетию Глупова был заложен сквер, носит прозвище Нагасаки.

Хаммер лавирует между глубокими воронками, которые не преодолеть даже на гусеничном вездеходе. По одну сторону разбитой улицы тянутся домишки глуповцев, построенные во времена вице-губернаторства М. Е. Салтыкова, по другую сторону – бетонный забор, за которым сереют опустевшие цеха всесоюзного научно-производственного объединения «Спецмонтажприбор», некогда являвшегося градообразующим предприятием Глупова. Половина глуповцев трудилась на этом заводе, но потом на город внезапно обрушились три апокалипсических зверя – Ускорение, Перестройка, Гласность и завод захирел, а потом и закрылся. Часть оборудование вывезли и куда-то продали, говорят, в Индию или Пакистан. Глуповские левши проделали лазы в бетонном заборе и потихоньку открутили, вырезали, выламывали все, что можно было сдать на цветной металл, а потом разбрелись по огородам или спились. Работы в Глупове не было, городское хозяйство выручали только трансферы из центра, точнее, та небольшая часть, которую областной центр уделял районным администрациям. Поскольку на всех глуповцев денег все равно не хватало, они доставались лишь немногим достойным, к числу которых принадлежал начальник отдела городского благоустройства, дорожного и жилищно-коммунального хозяйств.

Черный «Хаммер» подъезжает к автоматическим воротам. Не покидая внедорожника, Хлестаков щелкает пультом, ворота откатываются вбок. «Хаммер» заезжает под навес, останавливается рядом с белым мерседесом супруги и розовым кабриолетом дочери. Камера показывает дом чиновника и мы видим, что оно не уступит ранчо какой-нибудь голливудской звезды. Хлестаков выходит из машины и идет мимо вольера, по которому надменно разгуливают павлины.

– Цып, цып! – зовет он, но гордая птица отворачивается и удаляется вглубь вольера.

Вздохнув от пренебрежения, продемонстрированного царской птицей, чиновник проходит к большому бассейну с водопадом. На краю бассейна в шезлонге сидит в его дочь-студентка. Она гениальная предпринимательница, как, впрочем, все жены, дочери и сыновья глуповской администрации и не только глуповской. Вот и Хлестаков может похвалиться тем, что его дочь-второкурсница является генеральным директором трех строительных фирм: «Занос-Ж», «Занос-З» и «Занос-И». Надо ли говорить, что супруга Хлестакова возглавляет фирмы «Занос-А», «Занос-Б» и «Занос-В», а восьмидесятитрехлетняя теща, несмотря на быстро прогрессирующего Альцгеймера, успешно руководит фирмами «Занос-Г» и «Занос-Д».

Хлестаков склоняется над шезлонгом, чтобы нежно обнять дочь, держащую в руке бокал с коктейлем.

– Отвали, чурка! – резко вскрикивает девушка. – Убрал сейчас же лапы, пока я ментов не вызвала!

Отец отшатывается и удивленно восклицает:

– Машенька, что ты такое говоришь?

– Да, так и сказала. И по рылу могу заехать!

– Как ты с отцом разговариваешь?

Увидев разгневанное лицо отца, дочь вынимает из ушей гарнитуру.

– Пап, я подружке рассказываю, как ко мне в баре один кавказец пытался подвалить.

Она сует в ухо гарнитуру и продолжает прерванный рассказ о незадачливом ухажере.

– Да, тут же слинял, дебил.

Хлестаков вздыхает еще горше, чем после общения с павлином. На его уставшем лице буквально написано: «Крутишься, крутишься. Тащишь корм в гнездо, а на тебя все плюют!». Он заходит в роскошный дом. Весь первый этаж – открытая планировка. Столовая и гостиная объединены, кухню отделяет от столовой барная стойка. Широкая изогнутая лестница с гранитными ступеньками ведет на второй этаж. Пол наборного паркета, лепной потолок, итальянская мебель, кожаные диваны, хрустальные люстры, ковры – все кричит о богатстве хозяина. Утомленный после рабочего дня Хлестаков бредет к холодильнику – двойному, как в домах американцев. Он распахивает дверцу, достает бутылку баварского пива, открывает ее и с наслаждением делает глоток. В дом входит дочь в купальнике. Она продолжает разговор с подругой, одновременно оглядывая себя со всех сторон в большом зеркале.

– Губы я еще подкачаю, маловаты. Грудь… грудь отлично получилась… буду носить… ну может, потом пару номеров добавлю… Губернатора? …Нет, не слышала… И мэра тоже?.. Сейчас отца спрошу.

Девушка вынимает из уха крошечный наушник и обращается к отцу, занятому пивом:

– Пап, правда нашего губера забирают в Москву? А мэра переводят замминистра, да?

Хлестаков недоуменно пожимает плечами.

– Кто это болтает?

– Подружка говорит, уже весь Глупов в курсе, – сообщает дочь.

– Все знают, кроме самого Антона Антоновича, – удивляется чиновник стремительности распространения слухов.

Внезапно дочь застывает перед зеркалом, пораженная новой мыслью.

– Ой, пап, тебя тоже переведут в Москву?

– Что за глупости! – отмахивается Хлестаков.

– Глупости – это прозябать в Глупове!

– Мне моё место работы нравится.

– С одной стороны, место взяткоёмкое, конечно… – соглашается дочь.

– Какое?

– Взяткоёмкое, – повторяет дочь.

Студентка говорит серьезно, без всякого сарказма. Она, похоже, не сомневается в существовании официально утвержденной шкалы взяткоемкости. Но от одной мысли, что ей придется прожить всю жизнь в Глупове она передергивается всем своим налитым телом в купальнике.

– В конце концов деньги не самое важное, – уверенно говорит она.

– Да ну? Обойдешься без бабла? – саркастически спрашивает чиновник.

– Зачем бабки, если их негде тратить, – парирует дочь. – В Глупове ни одного приличного ночного клуба, в девять вечера все улицы вымирают… народ смотрит программу «Время», потом на боковую… Так и молодость пройдет! Нет, в Москву, в Москву! – повторяет она, словно чеховская героиня.

Камера поворачивается к лестнице, по которой спускается жена чиновника Анна Андреевна. Она в халате, на лице питательная маска. Еще со ступенек она нетерпеливо спрашивает мужа:

– Нашего мэра действительно переводят в Москву?

– Все уже сосватали его на работу в столице, вот только сам Антон Антонович не хочет уезжать из Глупова.

– Ага! Так я и поверила, – смеется жена, не отдавая себе отчета в том, как жутко выглядит смеющаяся питательная маска из густой белой сметаны с зелеными островками киви.

– Почему бы не поверить? – настаивает чиновник. – В Москве попробуй пристройся к хорошим делам, а в Глупове все схвачено. Возьми хоть нас, к примеру. Разве плохо мы живем? – Он широким жестом обводит роскошные хоромы. – С детства помню, когда я у бабушки в деревне в Саратовской области жил, мы впятером в одной горнице ютились. А сейчас? Сравнивать нечего! Даже Антон Антонович исподволь интересовался, откуда такие хоромы? Говорю: «Антон Антонович, моя жена – бизнес-леди, а теща, даром что восьмой десяток разменяла, всех конкурентов по миру пустила».

– У главы администрации такая же бизнес-леди, только для подписи. И мы с мамой и Машей подмахиваем бумаги, не глядя.

– Кстати, объявлен тендер на укладку пяти тысяч квадратов плитки, – вспоминает чиновник.

– Точно тысяч? Может, пять метров? – иронически уточняет жена.

– Напрасно иронизируешь. «АраратОткат» и «РаспилЛес» очень интересуются. Есть идея их кинуть, а подряд забрать на одну из твоих фирм.

– Грошовые заказы. Надо перебираться в столицу. Там дела, – твердо заявляет жена.

– Что вы заладили с дочкой: в Москву, в Москву! Мёдом Москва намазана?

Хлестаков пытается переубедить жену, но она стоит на своем и находит все новые и новые аргументы.

– Нельзя упускать удобный случай. Через три года сынок закончит школу, подаст документы в московский вуз. По любому придется переезжать.

– Почему непременно в столичный вуз? – недоумевает чиновник. – Он прекрасно может учиться в областном. Мы же с тобой учились, и дочка учится.

– В Пошехонском педе? Издеваешься? – негодует супруга.

– Вот именно! – подает голос дочь и с презрением произносит пышное название родного вуза. – «Пошехонский государственный синергетический университет». Осподи!

– Сейчас каждое бывшее ПТУ норовит объявить себя университетом или академией, – смеется жена.

– А ну вас! – возвращается к пиву муж.

Но не так-то просто справиться с двумя наседающими на него женщинами. Исчерпав аргументы, жена прибегает к запрещенному приему и произносит трагическим голосом:

– Мне все ясно. Тебе наплевать на нас и на будущее родного сына!

Когда доходит до таких обвинений, заботливый муж и отец становится беспомощным. Хлестаков примирительно замечает:

– Что вы на меня набросилась? Судя по всему, Антон Антонович действительно не знает, заберут ли его в Москву или здесь оставят. Если его переведут и он захочет меня взять, я разве против?

Почувствовав слабинку, жена немедленно переходит в наступление.

– Не против… если… предложит… – передразнивает она. – А если не предложит? Бери инициативу в свои руки, иди к старику, падай в ножки и просись в Москву. Скажи, что сын мечтает учиться в МГИМО!

Хлестаков вяло возражает:

– Наш оболтус только о компьютерных стрелялках мечтает.

– Ему скучно в глуповской школе. Низкий уровень, надо учиться в столице, – жена ставит точку в споре и уже в ранге победительницы быстро меняет тему. – Кстати, зайди к нему. У него в школе нелады с литературой. Опять новая учительница в классе. Была Ольга Петровна, уволилась, жаловалась, что нагрузка невозможная, платят мало. На ее место тут же взяли какую-то Мадину Худайбердыевну… Что творится? Куда подевались учителя из Пошехонья и Чухломы?

– Работать не хотят пошехонцы, – сетует чиновник. – Вот и набрали по объявлениям выпускников среднеазиатских вузов. Как бы и эти не разбежались! А то спустятся с гор неведомые народы, обучат детей русскому языку и литературе. Где оболтус?

– Целыми днями в танчики играет. Ботан лопоухий! – клеймит брата сестра.

Хлестаков нехотя ставит недопитое пиво на барную стойку и плетется вверх на второй этаж по изогнутой лестнице. Заметно, что он без сил, но отцовский долг превыше всего. Жена занимается ужином. Бизнесвумен, конечно, не варит и не парит на кухне, а просто ставит в микроволновку пиццу из картонной коробки для мужа сына, а себе с дочерью взбивает в миксере мусс из фруктов. Разливая фруктовый мусс по стаканам, она шепчет под нос: «В Москву! В Москву!»

Инт: Комната Хлестакова-младшего

Хлестаков входит в комнату сына. Она большая и светлая. В детстве Хлестакова-старшего в комнате вдвое меньшего размера проживала семья из пяти человек, причем их жилищные условия считались еще завидными. Но младшему скучно слушать, когда об этом твердит отец. Стены комнаты увешаны фотографиями рэперов и афишами их концертов. На кровати полнейший бардак, одежда вперемешку с журналами, коробками, плеерами, планшетниками. Подросток, лет тринадцати, сидит на вращающемся кресле перед дорогим геймерским ноутбуком. По восемнадцатидюймовому экрану, лязгая гусеницами, ползет Т-34. Навстречу ему немецкий «Тигр». Раздается выстрел из пушки. «Тигр» подбит и беспомощно вращается на одной гусенице. Хлестаков кладет руку на плечо сына, когда тот оборачивается, делает знак выключить звук. Сын нехотя подчиняется, «Тигр» застывает в неуклюжем пируэте. Внезапно выдернутый из гущи сражения, сын умоляюще глядит на отца.

– Пап! Мой танк в засаде.

Но Хлестаков неумолим и отдает команду хорошо поставленным командирским голосом.

– Вылезай из люка!

Сын нехотя подчиняется. Он все-таки никак не может отойти от сражения и спрашивает:

– Пап, как ты думаешь, какой из тяжелых танков выбрать? ИС или КВ?

Хлестаков не увлекается компьютерными играми, о которых в его детстве и помину не было. Но в войну он играл, а поскольку каждый мужчина в душе остается мальчишкой, он проникается важностью момента и высказывает свое мнение.

– ИС – это «Иосиф Сталин», КВ – это «Климент Ворошилов». Выбирай Сталина, он Отечественную войну выиграл. В смысле под его главнокомандованием.

– Крутяк! – восторженно восклицает сын. – В атаку! За Сталина!

Он порывается включить игру, но отец перехватывает его руку, дернувшуюся к клавиатуре.

– Годи! Есть серьезный разговор. Мать сказала, что у тебя проблемы с литературой. Книги не читаешь, все в танчики режешься!

Обиженный несправедливым обвинением сын сопит.

– Читаю книжки. Про попаданцев.

– Про кого? – переспрашивает отец, пытаясь припомнить, где он слышал про попаданцев.

Сын приходит ему на помощь.

– Про таких крутых чуваков. Они попадают в прошлое и мочат всех подряд, земли присоединяют и типа того.

В подтверждение своих слов сын кидается к кровати и вытаскивает из горы барахла несколько книжек. Хлестаков берет их в руки, рассматривает цветастые кричащие обложки. Книжки одной серии: «Русь неодолимая». Он читает названия, вытесненные золотой фольгой на обложках: «Вещий Олег спецназа», «Русская десантура против зомби», «ОМОН закрывает Америку» и несколько ошеломленно спрашивает сына:

– «Десантура против зомби». Это о чем?

– Жесть! – заверяет его сын. – Про роту попаданцев. Наши из будущего мочат чуркобесов из прошлого.

– В принципе правильная литература, – кивает головой Хлестаков. – По крайней мере патриотической направленности. Вот только в школьную программу такие книжки не входят, сынок.

Сынок в курсе, но пытается воззвать к здравому смыслу.

– Пап, в школе заставляют читать всякую муру типа один чувак пришил двух телок и рассусоливает на пятьсот страниц.

Отец сочувствует сыну, но с высоты своего жизненного опыта объясняет ему, что человеку порой приходится подчиняться не зависящим от него обстоятельствам.

– Ты про Достоевского? Скучная была книга, помнится я больше двух глав не осилил. Много букв. Но не твое дело критиковать школьную программу. Мне вот тоже не все нравится на работе, но я же не рассуждаю, а исполняю, что сверху спускают. Что вы сейчас проходите?

– Комедию Гоголя «Ревизорро», – докладывает сын.

– Да, знакомо… Годи…, – спохватывается Хлестаков. – «Ревизорро» – это вроде программа по телику, где тараканов по гостиницам ловят. «Ревизор» – вот как комедия Гоголя Николая Васильевича называется. Ну и лопух!

Сын недоверчиво смотрит на отца.

– А ты откуда знаешь? Нам Мадина Худайбердыевна так сказала.

– Сынок, мы с твоей мамой в педе учились, – с оттенком превосходства поясняет отец. – Не сказать, что были отличниками, но кое-что знаем и помним. Да и вообще, наша фамилия как у героя этого произведения. Пора бы знать, оболтус! Что у тебя случилось? Говори скорее, а то я на ходу засыпаю.

– Мадина задала сочинение, – обреченно объясняет сын. – Весь класс скачал из Интернета… только так получилось, что из одной коллекции рефератов. Первый сдал сочинение – получил отлично, второй пошел – Мадина ему говорит, что-то очень похожее, больше четверки не заслужил, а я после них. Она говорит: слово в слово, иди, ишак, переписывай, а то два получишь. Трояк-то могла по справедливости поставить, я же третьим сдал.

Подросток обиженно шмыгает носом. Он возмущен нелогичностью действий учительницы, однако не находит сочувствия у отца, который раздраженно бросает:

– А ты не щелкай клювом! Сдал бы сочинение первым – не пришлось бы напрягать отца после тяжелого дня. Показывай свой опус.

Сын со вздохом сожаление переключает ноутбук с подбитого «Тигра» на многострадальное сочинение. Отец читает и вполголоса комментирует прочитанное:

– Так…«Образы чиновников в комедии Гоголя «Ревизор»… Нормально… «В своей знаменитой пьесе, впервые поставленной на сцене в апреле 1836 года, Гоголь показал с юмористической точки зрения всех чиновников города во главе с городничим»… Ишь ты, с юмористической!.. «С первых страниц произведения отчетливо видно, как в захолустье вовсю царит беспредел. Показана ветвь коррумпированной власти во главе с городничим Сквозник-Дмухановским»… О как!.. «Через взяточничество чиновников особенно четко представлена картина всеобщего жульничества. Все чиновники – порождение бюрократизма. Каждый из них делает все ради своей выгоды»… Русофоб писал, не иначе! Я бы тебе кол поставил за такое сочинение!

В пылу гнева Хлестаков дает сыну легкий подзатыльник. Сын делает плаксивое лицо.

– За что?.. я это не писал… скачал только.

– Скачал! – негодует отец. – Думать надо, что скачиваешь и закачиваешь.

Он добавляет вполголоса или «в сторону», как обычно помечают в пьесах:

– И в самом деле пора этот Интернет закрывать к чертовой матери, как Антон Антонович говорит.

Хлестаков сгоняет сына с крутящегося кресла, садится сам и ворчит:

– Дай-ка я подправлю, а то тебя за такое художество на второй год оставят… Что тут добавить … Надо поискать… в «Яндексе», не в «Гугле» же пиндосском искать… Вводим: взятка в царской России … э-э-э сколько вывалило… Блин… стишки.

Он с выражение читает стихи, возникшие на дисплее.

Скажи мне, ветхая бумажка,

Где ты была, где ты жила?

В каком чиновничьем кармане

Ты темный век свой провела?

Стихи ему не нравятся, он плюется.

– Блин!.. Чо за мура? Кто сочинил?..Курочкин какой-то… Не надо нам стишков… просто правим сочинение… беспредел – долой, коррупция нам не к чему, всеобщее жульничество – это не у нас, точно… Все убираем… Что остается… Гм!.. Почти ничего… Зато идеологически выдержано… Учись, оболтус, пока я жив, – говорит он терпеливо ожидающему конца правки сыну и удовлетворенно смотрит на куцый текст.

Инт: Особняк Хлестакова. Первый этаж.

Хлестаков спускается на первый этаж. Жены нет, она ушла смывать питательную маску. За барной стойкой на высоком стуле сидит дочь и допивает фруктовый мусс. Дочь показывает на блюдо с успевшей остыть пиццей.

– Мама велела разогреть.

Хлестаков машет рукой, берет со стойки оставленное им пиво, пьет, закусывая резиновой пиццей. Дочь, допившая мусс, обращается к нему с просьбой:

– Пап, дай немного денег. Завтра хочу прошвырнуться по бутикам на Покровской.

Хлестаков покорно лезет в карман, вынимает бумажник и по-стариковски ворчит:

– Надо же… бутики… Раньше на Дзержинского стояли одни ларьки.

Он отворачивается, аккуратно отчитывает купюры, но подкравшаяся сзади девушка выхватывает из бумажника почти всю пачку и со смехом убегает по лестнице. Хлестаков смотрит на единственную смятую купюру, оставшуюся в бумажнике, и декламирует:

– «Скажи мне, ветхая бумажка, где ты была, где ты жила?» Чёрт! Привяжутся же стишки. Отправить бы этого Курочкина на зону, чтобы его там опетушили… Вообще, странно, как такие стишки и пьесы типа «Ревизора» разрешали при царизме… Либеральные были времена, распустился народишко… Сейчас вроде бы понадежнее, а тоже свои проблемы… Голову сломаешь, как подумаешь, в чем деньги хранить… Доллару, ясное дело, кирдык, все в один голос твердят… Стоит только на американский госдолг поглядеть… Странно, однако. Госдолг у них, а рубль падает у нас… Дед всегда говорил, что американский империализм ждет скорый крах, до смерти так и говорил… Отец тоже говорит, что доллар – это ничем не обеспеченная бумажка… Однако растет бакс и все тут… загадка какая-то… биткоины тоже растут… я в доллары и в криптовалюту вложился… Я патриот, конечно, но не идиот, чтобы в рублях хранить… Однако курс просто грабительский… Обман трудящихся получается.

Спрятав отощавший бумажник, он достает из холодильника вторую бутылку пива, идет к большому кожаному дивану, садится перед огромным японским телевизором и щелкает пультом дистанционного управления. На вогнутом экране появляются кадры комедии «Иван Васильевич меняет профессию». Хлестаков радуется как ребенок.

– О! «Иван Васильевич»! Сто раз смотрел и не надоест. Все же, как ни крути, старые фильмы смотрибельнее нынешних. Как раз то, что надо после тяжелого дня. Весь день крутишься… а после работы ругаешься с женой и правишь оболтусу сочинение…

Его глаза смыкаются, он протирает их, делает глоток из бутылки и напоминает себе:

– Завтра Фосген занесет бабла… мало я с него слупил, с чуркобеса…

На экране мелькают знакомые кадры, изобретатель Шурик пытается включить машину времени, происходит замыкание, летят искры, Шурик теряет сознание. Хлестаков откидывается на спинку дивана и погружается в сон.

Инт. Здание городской администрации. Кабинет Хлестакова

Кабинет Хлестакова невелик, обстановка обычная, казенная. Хозяин кабинета сидит за столом, подписывает бумаги. Он свеж, гладко выбрит, энергичен, сон после двух бутылок пива пошел ему на пользу. Раздается стук, дверь приоткрывается, в щели появляется большой нос, а затем и весь подрядчик Вазген Гайкович.

– Доброго утречка, Иван Александрович!

Хлестаков, не отрываясь от бумаг, небрежно приветствует гостя.

– И тебе не кашлять, Фосген Бордюрович! Чем обрадуешь?

– Занес! – подрядчик хлопает себя по внутреннему карману пиджака.

Хлестаков пружинисто встает из-за стола, крадучись подходит к двери, тихо запирает ее на ключ и шепотом спрашивает:

– Все?

– Как просили, – пожимает толстыми плечами подрядчик.

Хлестаков строго смотрит на гостя и внушительно говорит ему, стараясь, впрочем, чтобы его не было слышно в приемной.

– Ты это брось! Ничего я не просил… Учти, это твое добровольное пожертвование в благотворительный фонд Василия Египтянина.

– «АраратОткат» жертвует, – понимающе кивает подрядчик.

– Давай! – командует чиновник.

Подрядчик передает ему толстый конверт и задает праздный вопрос:

– Пересчитать будете?

– А то поверю тебе на слово! – саркастически откликается чиновник, как будто напоминая о некоем сомнительном эпизоде в истории их отношений.

Он открывает конверт и считает купюры, шевеля губами. Подрядчик откашливается и громко произносит, косясь в сторону двери:

– Я занес!

– Тихо ты! – шикает на него чиновник.

Не обращая внимания на предупреждение, подрядчик говорит еще громче, почти кричит в сторону двери:

– Откат взят!

Хлестаков испуганно дергается всем телом и шипит на громогласного гостя.

– Спятил?

Не успевает он произнести эти слова, как хлипкая дверь слетает с петель от мощного удара и в кабинет врываются несколько рослых силовиков в пятнистой форме. Их лица закрыты глухими черными масками с прорезями для глаз и рта. В руках укороченные автоматы, их стволы направлены на Хлестакова. За ними быстрым шагом входит поджарый человек в штатском. В дверном проеме толпятся люди с камерами на плечах, они снимают все происходящее. Из толпы высовывается телескопическая штанга, на которой закреплен мохнатый микрофон с логотипом «Первый канал». Человек в штатском на ходу показывает красное удостоверение и скороговоркой представляется:

– Старший следователь ФСБ майор Дурасов. Вы гражданин Хлестаков Иван Александрович?

– В чем дело? – спрашивает Хлестаков, хотя в общем-то понятно, в чем дело.

– Гражданин Хлестаков, вы подозреваетесь в получении взятки от гражданина Откатяна. Прошу выдать переданный вам конверт.

– Какой конверт? – делает недоуменное лицо гражданин Хлестаков.

Он незаметно сбрасывает конверт под стол, удивленно смотрит на него и с искреннем возмущением восклицает:

– Первый раз вижу. Подкинули!

– Прошу руки на стол, – приказывает следователь ФСБ.

Хлестаков подчиняется. Следователь проводит над его ладонями портативным устройством со встроенной ультрафиолетовой лампой и обращается к понятым, которые скромно топчутся за спинами силовиков.

– Граждане понятые, вы видите, что руки гражданина Хлестакова в ультрафиолетовых лучах светятся голубой краской? Телевидение, прошу поближе, снимайте! Далее проверяем купюры. Вы видите, какое на них слово?

На пятитысячных купюрах высвечивается голубое слово «Взятка». Понимая, что его подставили, Хлестаков злобно – цедит сквозь зубы в сторону ухмыляющегося подрядчика.

– Гнида!

– Сам ты гнида! – парирует взяткодатель. – Имя мое путаешь, ара!.. Фосген Бордюрович… Шурупович!.. Теперь будешь помнить!.. Вазген Гайкович всегда честно откат заносил. Офонарел ты, беспредел чинишь. Бери да знай меру!

Следователь обрывает подрядчика, который говорит совсем не то, что необходимо слышать зрителям Первого канала.

– Прошу понятых внимательно наблюдать за пересчетом меченных купюр.

Он натягивает перчатки и пересчитывает деньги. Подрядчик видит, что сумма не сходится, и ябедничает.

– Гражданин начальник, он часть денег успел в брюки засунуть, я заметил.

Следователь обращается к подозреваемому:

– Гражданин Хлестаков, прошу снять брюки и выдать меченные купюры.

Гражданин Хлестаков покорно снимает брюки, из которых выпадают спрятанные деньги. Следователь жестом приказывает ему на всякий случай снять пиджак и рубашку, ощупывает их. Хлестаков стоит посреди кабинета в одних трусах. Под светом поднесенной к его белью ультрафиолетовой лампы видно, что трусы светятся голубой краской, оставшейся от соприкосновения с припрятанными купюрами. Глядя на полуголого взяточника, торжествующий взяткодатель давится от смеха.

– У него елда голубая!

– Сука!

Нервы Хлестакова не выдерживают, он бросается на подрядчика, намереваясь придушить его голыми руками. Однако один из великанов-силовиков чисто рефлекторно пресекает это намерение, двинув прикладом дернувшегося с места Хлестакова. Удар ненароком приходится по затылку, Хлестаков валится на пол как подкошенный. Потолок над ним кружится, свет меркнет, как сквозь вату доносятся укоризненный голос следователя, обращенного к рослому автоматчику в маске. «Ты чего со всей дури?» и бас силовика, привыкшего сначала бить, а потом разбираться: «Пресекал попытку побега». Потом все расплывается в тумане. Хлестаков теряет сознание.

Инт. Гостиница при трактире. Нумер пятый

Камера показывает убогий номер гостиницы при трактире. Поскольку номер под лестницей, то потолок в нем скошенный и в дальнем углу, где стоит кровать, нельзя встать в полный рост. Узенькое оконце удалось приткнуть только под самым потолком, оно выходит не на улицу, а в соседнее помещение, отчего в номере полутьма. Камера приближается к кровати и показывает человека, растянувшегося на дырявых простынях со следами раздавленных клопов. Это наш знакомый Хлестаков, которого удар прикладом автомата забросил в 19 век. Хлестаков лежит поперек кровати в одних трусах. Сквозь вату, заложившую уши нашего героя, доносится слабый стук. На самом деле стук не слабый, а довольно громкий и настойчивый, но Хлестаков долго не слышит его, потому что никак не может очнуться. Наконец, он приходит в себя, садится на кровать и тупо взирает на дверь, содрогающуюся от настойчивых ударов.

– Где я? Ничего не помню! – Хлестаков трет ушибленный затылок. – Голова раскалывается! Набрался я вчера, что ли? Кто там?

Дверь приоткрывается, впуская городничего Сквозник-Дмухановского, за спиной которого маячит местный помещик Добчинский. Городничий при полном параде: мундир с орденами, шпага, треуголка. Хлестаков недоуменно пялится на необычный наряд. В полутьме, да еще после удара прикладом по затылку, он плохо различает предметы и людей.

– Желаю здравствовать! – приветствует его городничий, звеня шпорами ботфорт и придерживая рукой непослушную шпагу.

– Антон Антонович, это вы? – неуверенно спрашивает попаданец, подслеповато вглядываясь в грубые черты лица нежданного гостя. – Что за маскарад?

Городничий несколько удивлен и даже встревожен тем, что инкогнито из Петербурга уже знает его имя-отчество. Но он не подает вида, что обеспокоен. Городничий всякого повидал за сорокалетнюю службу. Бывали трудные случаи в его жизни, но все сходило с рук, еще даже и спасибо получал. Он уповает на то, что Бог и теперь вынесет. Он еще раз звенит шпорами и громко рапортует:

– Так точно, ваше превосходительство! Антон Антонович Сквозник-Дмухановский.

– Где-то я слышал вашу фамилию, – Хлестаков трет затылок, мучительно пытается что-то припомнить. – Почему вы в таком странном наряде?

– Виноват, ваше превосходительство! – городничий, как старый служака, давно усвоил, что первым делом следует признать вину, а уж потом пытаться обиняками выяснить, чем прогневал начальство. – Шпага поцарапанная, не по форме, проклятые купчишки обещали прислать новую в подарок, да надули, аршинники!

– Что-то с вашей фамилией связано? – морщит лоб Хлестаков. – Коррупция, беспредел, взятки.

– Упаси Бог, какие взятки! – разводит руками городничий. – На меня был сделан тайный донос, умоляю – не давайте ему веры. Враги мои желают моей погибели. Церковь при богоугодном заведении начали строить, но она волею Божьею сгорела от молнии.

Хлестаков ничего не может понять. Какая церковь? Какая молния? Откуда взялся человек, склонившийся над его постелью? Он похож на главу администрации, но, с другой стороны, за Антон Антоновичем не водилось привычки переодеваться и носить на боку шпагу.

– Антон Антонович, почему вы в карнавальном костюме? – спрашивает Хлестаков.

Слово «карнавал» порождает в его голове какие-то ассоциации, он хлопает себя по лбу и восклицает:

– Ба, вспомнил! Маски-шоу! Неужели то был розыгрыш? Ну вы даете, коллеги! Я чуть инфаркт не схватил! Где я вообще?

Добчинский, переминающийся за порогом, не может утерпеть, чтобы не вступить в разговор с приезжим. Он высовывается из-за широкой спины городничего и издает комариный писк.

– В пятом нумере-с под лестницей, где в прошлом году подрались господа офицеры.

Городничий оттесняет Добчинского и с умильной улыбочкой на грубом лице произносит длинную тираду:

– Мы, прохаживаясь по делам должности, вот с Петром Ивановичем Добчинским, здешним помещиком, зашли нарочно в гостиницу, чтобы осведомиться, хорошо ли содержатся проезжающие, потому что я не так, как иной городничий, которому ни до чего дела нет; но я, я, кроме должности, еще по христианскому человеколюбию хочу, чтоб всякому смертному оказывался хороший прием. И что я вижу? Ваше превосходительство изволило остановиться в самом скверном номере. Здесь нет света и сыровато.

Хлестаков, у которого в глазах еще не просветлело, согласно кивает головой.

– Темно как в бабушкином погребе. В детстве как-то забрался в погреб, а крышка возьми и захлопнись. Натерпелся страха!

– Весьма сочувствую вашему превосходительству!.. Батюшки, да тут и клопов целое войско! Выделывают артикулы повзводно и поротно!

– Клопы! – при этом слове Хлестаков вскакивает с постели. – Сейчас же меняю номер. Здесь есть хороший отель? Пятизведный или хотя бы четырехзвездный?

– Увы, это лучшая гостиница в городе. И везде клопы-с, такие живучие, что ничем их не извести. Я бы дерзнул предложить… Нет, не достоин.

– Что такое?

– Я бы дерзнул… У меня в доме есть прекрасная для вас комната, светлая, покойная… Не рассердитесь – ей-Богу, от простоты души предложил.

– Куда угодно из этого склепа подальше от клопов. Я заплачу за беспокойство… – Хлестаков ищет карман, чтобы достать бумажник, но внезапно обнаруживает, что он в одних трусах. – Где мои брюки?

– Сию минуту, ваше превосходительство. Эй, дворовый!

На крик городничего в номер входит Осип, слуга Хлестакова. Он лениво почесывается под мышками.

– Наряди барина, – приказывает городничий.

– Кого-с? Я в первый раз…, – развязано начинает Осип, но не успевает закончить фразу, как получает в ухо от скорого на расправу городничего.

– Молчать, скотина! Я тебе морду разобью!

Осип благоразумно замолкает и принимается за дело. Придерживая покрасневшее ухо, он разыскивая по всей комнате разбросанные вещи барина. Между тем городничий считает своим долгом развлечь ревизора светской беседой.

– Благородный человек не может без слуги. Хотя у нас в полку в четырнадцатом году в заграничном походе, когда мы Париж брали, господа офицеры обходились без посторонней помощи. Вообще сапог не снимали, так и спали на бивуаках. Простите старика, ветерана Отечественной войны. Как вижу просвещенного человека, сейчас же тянет на воспоминания.

– Вы ветеран Великой Отечественной? – с уважением осведомляется Хлестаков. – По вам не скажешь, вы довольно молодо выглядите для ветерана.

– Ветеран-с, и Анну четвертой степени имею. Давно было. В четырнадцатом году.

Хлестаков прикидывает что-то в голове и недоверчиво переспрашивает:

– Тысяча девятьсот четырнадцатый? Неужели вы ветеран Первой мировой?

– Отечественной, осмелюсь заметить. С заграничного похода до нынешнего тысяча восемьсот тридцать шестого года от Рождества Христова прошло двадцать лет и два года. Эх, незаметно летит времечко! – вздыхает городничий, вспоминая былые дни. – Впрочем, ваше превосходительство, я вижу, что смущаю вам. Мы выйдем в коридор, подождем, пока вас оденут.

Городничий делает на цыпочках покидает номер, подталкивая толстым пузом Добчинского. Хлестакова стоит в тяжких раздумьях и приходит к единственно верному заключению, что Антон Антонович впал в маразм.

– Тысяча восемьсот тридцать шестой год! Маразматик! Привет от старика Альцгеймера!

Осип приносит светлые суконные панталоны, подает их Хлестакову. Тот недоуменно смотрит на платье петербургского модника.

– Блин, что за старпёрские кальсоны? Это не моё.

– Знамо, не ваше, – ворчит Осип. – Моего барина Ивана Александровича Хлестакова, чиновника из Петербурга.

– Так ведь я Хлестаков Иван Александрович, начальник отдела благоустройства, дорожного и жилищно-коммунального хозяйств. Выходит, мы однофамильцы или дальние родственники?

Осип, как верный слуга, решительно пресекает попытку неизвестного полуголого человека набиться в родственники его барину.

– Я всю родню барина знаю. Не припомню вас. У вас небось и чина нету?

– Нет. Если бы я в прокуратуре служил, тогда, конечно, присвоили бы классный чин.

– А мы с барином коллежский регистратор, – гордо заявляет Осип. – В департаменте служим-с.

Из-за двери раздается рык городничего:

– Ваше превосходительство, не прикажите ли прислать более расторопного слугу? Этого надо выпороть за нерадение!

– Сей минут! Почти готово-с! – громко отзывается Осип и тихонько ворчит. – Выпороть да морду набить… Каждый, который в треуголке, готов руки распустить… у меня спина, чай, не казенная… и морда тоже.

– Он чокнулся, еще и саблю нацепил, – бормочет Хлестаков. – Стал косплеером на старости лет… сейчас полно таких… Переодеваются в героев фильмов и комиксов, мечами размахивают.

С помощью Осипа он пытается натянуть панталоны, они узки. Синий фрак и полосатый жилет, который принес Осип, тоже тесны и грозят лопнуть.

– Что за косплейская одежда? Фалды точат! Дойду до торгового центра и сразу куплю нормальные брюки и пиджак.

– Помилуйте! – в голосе Осипа звучит обида за барина. – Сукно такое важное, аглицкое! Рублев полтораста один фрак станет! Только барин у меня непутевый, как проиграется, рублей за двадцать спустит. Извольте полюбоваться в зеркале.

Хлестаков следует совету слуги, подходит к потемневшему от времени и засиженному мухами зеркалу, оглядывает себя и вопреки уверениям Осипа остается при своем первоначальном мнении.

– Нелепый наряд! В каком веке такое носили?

Внезапно он останавливается как громом пораженный и внимательно оглядывает всю обстановку полутемного номера. Ему бросаются в глаза жестяной умывальник, латунный таз, треснутый фаянсовый кувшин, ночной горшок под кроватью, позеленевший канделябр с оплывшей сальной свечой. Он смотрит на лубочную картинку с продавцом сбитня и дрожащим голосом спрашивает Осипа:

– Э-э… скажи-ка, приятель, какой нынче год?

– Кажись, барин, вы тоже загуляли, – понимающе ухмыляется слуга. – Осьмсот тридцать шестой год на дворе.

– Тысяча?

– Чаво?.. Да-с, тысяча осьмсот тридцать шестой.

– Не гони! – отмахивается Хлестаков. – Ты, верно, тоже из компания реконструкторов? И комнату обставили на старинный манер. Вот я выйду на улицу и разоблачу ваш розыгрыш!

Нат. Улица Глупова

Хлестаков выбегает из нумера, стремительно шествует через трактир, не обращая внимания на склонившегося перед ним городничего и окаменевшего Добчинского. Он пинком распахивает дверь трактира и выходит на улицу. Перед ним Глупов первой половины 19 века. Хлестаков открывает рот от изумления и таращит глаза. Он зажмуривается, трясет головой, пытаясь избавится от наваждения, но когда он открывает глаза, картина остается неизменной. Нельзя сказать, что Глупов неузнаваем. В сущности, за два почти столетия в провинции не так уж много изменилось. Вдоль улицы выстроились одно- и двухэтажные дома, часть из них знакома Хлестакова, часть перестроена и надстроена. Но вывески на торговых и ремесленных заведениях совершенно другие: «Иностранец Иван Пяткин», «Шорная мастерская», «Пух и перо купец Петухов», «Сенный склад». Улица перед трактиром гостиницей представляет собой две рытвины, заполненные жидкой грязью. В лужах хрюкают тощие свиньи. На улице не заметно ни одного автомобиля, только крестьянские телеги с бородатыми мужиками в домотканой одежде. Босоногий мальчишка погоняет прутиком стаю гогочущих гусей.

– Жесть! – растеряно шепчет Хлестаков. – Это, кажется, Дзержинского, бывшая Покрово-Спасская, – «Иностранец Пяткин»! Здесь же салон сотовой связи, а где шорная – там продают автозапчасти.

Пытаясь найти рациональное объяснение всему увиденному, он с надеждой обращается к городничему, поспешившему выйти за ним на улицу.

– Антон Антонович! В Глупове снимают кино про старые времена? Или рекламный ролик к выборам? Чтобы показать контраст с мрачным прошлым и светлым настоящим по вашим управлением? Креативно!

Видно, что городничий не понимает, о чем говорит ревизор. Впрочем, старый служака даже не старается уловить суть обращенных к нему слов. Он полностью поглощен мыслью о том, как бы поскорее отвлечь ревизора обильным угощением, уже приготовленным попечителем богоугодных заведений Земляникой.

– Ваше превосходительство! – кланяется он Хлестакову. – Не угодно ли осмотреть богоугодные заведения? Там и закусим.

Он машет рукой. К трактиру подкатывают ожидавшие поодаль дрожки. Городничий предупредительно поддерживает ревизора под локоть и подводит его к конному экипажу. Хлестаков так ошеломлен всем увиденным, что без сопротивления дает себя усадить. Довольный городничий усаживается напротив него и приказывает кучеру:

– Гони в богадельню!

Кучер хлещет лошадей кнутом, дрожки срываются с места и несутся по Покрово-Спасской, поднимая грязные фонтаны брызг. Кучер издает разбойничий посвист, сопровождаемый возгласом «Пади!». Лежащие в грязи хрюшки с визгом вскакивают, чтобы увернуться от колес. Добчинский старается рысцой догнать дрожки, перепрыгивая через лужи, но вскоре безнадежно отстает.

Хлестакова немилосердно бросает из стороны в сторону, он держится за сидение и пытается опознать знакомые месте. Мимо мелькают дома, вывески, полосатые будки с полицейскими. Лоточники и бабы в платочках низко кланяются городничему, мчащемуся по неотложным делам. Мысли Хлестакова скачут в такт дрожкам, которые подскакивают на уличных рытвинах: «В-в-вывески можно повесить старинные, сейчас такое даже модно… Н-н-но весь город не изменить… С-с-сплю или действительно попал в прошлое… К-к-как Ив-в-ван Васильевич в фильме… М-м-мы сейчас опрокинемся… К-к-к…

Хлестаков хочет крикнуть кучеру «Командир, не гони как обкуренный», но очередная рытвина едва не выбрасывает его из дрожек. Городничий удерживает его. Старый служака, кстати сказать, сидит недвижимо, словно в лодочке, медленно скользящей по гладкой воде. Застрявшие в устах Хлестакова звуки «к-к-к» он понимает совершенно превратно.

– Так точно, ваше превосходительство! Какой же русский не любит быстрой езды! – поддакивает он, поворачивается и свирепо гаркает: – Федька, твою мать! Чего плетешься как брюхатая попадья? Их превосходительство изволят гневаться. Гони что есть мочи, дурак!

Кучер изо всех сил хлещет лошадей, они несутся, не разбирая дороги. Хлестаков закрывает глаза в ожидании неминуемой погибели. В голове крутится последняя мысль: «С дорожным хозяйством здесь не очень. Недаром кто-то сказал, что в России две беды: дураки и дороги».

Нат: Двор лечебницы

К счастью для ревизора они почти добрались до места. Кучер лихо подкатывает к крыльцу, натягивает вожжи, лошади останавливаются как вкопанные. Лишившийся сил Хлестаков вываливается на руки толстяка, радушно встречающего гостей.

– Осмелюсь представиться: надворный советник Земляника, попечитель богоугодных заведений.

Поддерживаемый с одного бока Земляникой, с другого – городничим, и сопровождаемый бравым квартальным, Хлестаков поднимается по ступеням крыльца.

– Горбольница, – внезапно узнает Хлестаков.

Действительно, длинное приземистое здание с колоннами – это известная всем глуповцам горбольница. Правда, вместо надписи «Городская больница № 1» по фронтону идет надпись: «Лечебница Приказа общественного призрения», но обшарпанное здание с частично заколоченными окнами и ржавыми потеками на стенах почти не изменилось. Хлестаков даже воспрял духом при виде отвалившейся штукатурки.

– Недофинансирование? – со знанием дела спрашивает он у Земляники.

– Точно так, ваше превосходительство, – докладывает попечитель богоугодных заведений. – Нехватка средств-с. Поверите ли, побуждаемый человеколюбием, уделяю часть собственного скудного жалования, дабы накормить больных габерсупом-с. Однако справляемся с Божьей помощью. С тех пор как я принял начальство, – может быть, вам покажется даже невероятным, – все как мухи выздоравливают. Больной не успеет войти в лазарет, как уже здоров; и не столько медикаментами, сколько честностью и порядком.

– Выздоравливают как мухи! Здорово! Горбольнице следует перенять передовой опыт, – кивает Хлестаков.

Инт: Лечебница

Хлестаков в сопровождении городничего и попечителя входит в лечебницу. Сразу видно, что последний раз здание ремонтировали еще до наполеоновских войн. Хлестакова, как кажется, этот факт совершенно не удивляет. Больных нет и в этом отношении лечебница намного превосходи горбольницу, в которой койками забиты все коридоры. Следует констатировать, что надворный советник – куда более эффективный менеджер, чем главврач глуповской городской больницы. Земляника ведет гостей в операционную палату. Камера показывает дряхлого уездного лекаря Христиана Иоганновича, который готовится к операции. Рук он не моет, потому что медицинская наука еще не дошла до осознания этой меры. Он просто засучивает рукава и вытирает пальцы о кожаный фартук в засохших кровавых потеках. Пока он перебирает блестящие хирургические инструменты трясущимися от старости руками, Земляника дает пояснения:

– Насчет врачеванья мы с Христианом Ивановичем взяли свои меры: чем ближе к натуре, тем лучше, – лекарств дорогих мы не употребляем. Человек простой: если умрет, то и так умрет (Лекарь делает решительный жест, скальпель в его руках угрожающе сверкает); если выздоровеет, то и так выздоровеет. (Лекарь роняет скальпель на пол и наклоняется за ним). Да и Христиану Ивановичу затруднительно было б с ними изъясняться: он по-русски ни слова не знает (Лекарь издает звук, отчасти похожий на букву «и» несколько на «е»)

Христиан Иоганнович все же исхитряется поднять скальпель с замызганного пола. Вооружившись, он подходит к пациенту, который лежит на столе. Он решительно откидывает покрывало. Под покрывалом храпит пропитой молодец в полицейском мундире. Он открывает глаза, смутно узнает начальство, отдает честь и погружается в богатырский сон. От храпа его пышные усы подрагивают. Городничий гневно шепчет квартальному.

– Это же будочник Прохоров!

– Так точно! – шепчет в ответ квартальный. – Привезли поутру мертвецки пьяным… Он того… не может быть употреблен.

Опасаясь потерять будочника, городничий просит лекаря:

– Отставить резать. Вылить на него два ушата холодной воды, сразу прочухается.

Лекарь издает прежний звук, отчасти похожий на букву «и» несколько на «е». Так и непонятно, понял он, что резать без надобности, или хочет сказать, что поздно, так как из рук рук врачей здоровым уйти невозможно.

После осмотра операционной чиновники выходят из палаты, осторожно идут по сгнившему полу в конец коридора. Там дверь, которая гостеприимно распахивается перед ними. Земляника со сладкой улыбочкой приглашает гостей:

– Прошу закусить чем Бог послал.

Хлестаков видит стол, который ломится от яств. Два лакея, сгибаясь от тяжести блюда, вносят огромную рыбу. Пораженного таким изобилием Хлестакова, усаживают на почетное место, хлопает пробка «Вдовы Клико», шампанское разливают в бокалы. Начинается пиршество. Больные в грязных халатах и колпаках тихонько как серые мыши шмыгают мимо запертой двери, прислушиваясь к звону бокалов и жадно вдыхая ноздрями запахи кушаний.

Нат.: Двор лечебницы

Хлестаков выходит из лечебницы навеселе. Он сыт и довольным голосом благодарит хозяина:

– Завтрак был клёвый; я совсем объелся. Что, у вас каждый день такая поляна?

– Нарочно для такого приятного гостя, – заверяет городничий.

– Натурпродукт, сразу чувствуется. Ни химии, ни нитратов! Рыба тоже натуральная, не генномодифицированная. Как она называлась? – спрашивает он.

– Лабардан-с, – отвечает Земляника.

– Вкусно, и шампусек забористый. Французское производство? Какого года?

– Тридцать пятого-с.

– Коллекционное!

Подъезжают дрожки, городничий услужливо подсаживает гостя. Хлестаков предупреждает.

– Только не гони, шеф. У меня после такого хавчика кишки спутаются.

– Я велю пустить лошадей самым тихим аллюром, – заверяет его городничий.

Нат.: Улицы Глупова

Дрожки отъезжают от лечебницы. Как и обещал городничий, они едут спокойно, и от этого, а также от игристого шампанского на лице Хлестакова появляется веселая улыбка. На некоторое время он забывает о том, что попал в другую эпоху и благосклонно взирает на то, как полицейские чины выбегают из полосатых будок и салютуют ему. Дрожки въезжают на Соборную площадь. Хлестаков видит собор великомученика Василия Египтянина, однако не узнает храм, так как он построен не в тяжеловесном псевдовизантийском стиле, а в обычном для 19 века стиле казенного ампира. Зеленый купол, колокольня со шпилем. После революции собор закрыли, в тридцатые годы – взорвали, в девяностые – восстановили. Памятника Ленину в центре площади тоже нет, на его месте стоит полосатая будка, она пуста, потому что будочника Прохорова, кажется, все-таки вскрыли ради пользы науки. Зато узнаваемы очертания городской администрации. Старое здание присутственных мест одноэтажное и не имеет двух пристроек, появившихся позже. Из этого нетрудно заключить, что с течением времени чиновников стало гораздо больше, чем при царизме.

– Ваше превосходительство, окажите честь моему скромному крову, – городничий указывая на большой дом на площади.

Приглядевшись внимательнее, Хлестаков понимает, что это не палаццо главы глуповской администрации, как ему показалось сначала. Здания легко было спутать, поскольку они занимали одно и то же место. Дом городничего поменьше, вместо шести колонн, фасад украшают четыре колонны, в окнах нет стеклопакетов. Сказочного замка, выстроенного гениальным предпринимателем, по случайности оказавшимся сыном главы администрации, вообще не видно.

– Где же дом вашего сына? – интересуется Хлестаков.

– Ваше превосходительство, у меня нет наследника мужского пола, – грустнеет городничий. – Бог послал мне только дочь Марию, девицу на выданье. Что за комиссия, создатель, быть взрослой дочери отцом!

Как и предрекал Пушкин, комедия Грибоедова разошлась на поговорки. И не только разошлась, но даже до уездного Глупова докатилась. Теперь Хлестаков углядел, что вместо готического замка на другом краю площади торчит кирпичная каланча. На верхней площадке каланчи расхаживает пожарный в каске. Но больше всего Хлестакова поражает картина заброшенного стройки, поросшей травой, которую щиплют козы.

– Торгово-развлекательный комплекс «Фаланстер»? Неужели он строится с ваших времен? – изумленно вопрошает он.

– Не могу знать, ваше превосходительство! – разводит руками городничий. – Строится казенное здание. Давно строится и никто из здешних чиновников даже не упомнит, для какой оно нужды. Ассигнования из казны поступают скудно. Хватает только на укрепление почвы.

– На Соборной почва действительно слабая, – соглашается Хлестаков. – Но вот что любопытно, казенное здание не идет выше фундамента, тогда как та же самая почва легко выдерживает ваш дом.

– Ваше превосходительство, дом принадлежит моей супруге Анне Андреевне. Разумеется, начальство знает, что она из небогатой дворянской семьи, за ней не дали большого приданного. «Откуда деньги?» – иной раз вопрошают начальственные лица, приезжающие с ревизией. Я им отвечаю, что и сам в недоумении, хотя много раз приступал к супруге с расспросами. Спрашиваю её: «Откуда ты, душенька, достаешь деньги?» А она только покраснеет, глазки в пол опустит и молчит.

– Однако, вы искусный ответчик! – признает Хлестаков, с уважением глядя на старика, простодушно хлопающего белесыми ресницами. – Честно скажу, мои хоромы тоже записаны на жену. Она бизнес-леди.

– Так и моя Анна Андреевна тоже из этих самых, простите на дурном слове, ледей, – откровенничает в ответ городничий.

– Надо прикрыть долгострой, чтобы он не бросался в глаза ревизорам.

– Никак невозможно-с. Скверный народец! Только где-нибудь поставь какой-нибудь забор – черт их знает откудова и нанесут всякой дряни!

– Почему непременно забор? Мы, например, натянули крупногабаритную декорацию из новейшего полимерного материала. Специально заказывали в Москве. На декорации изображен макет здания, которое должно быть построено. Даже лучше настоящего и ремонта не требует.

– Светлейший князь Потемкин-Таврический такие использовал, – кивает городничий.

– Ну да, – припоминает Хлестаков лекции в педе. – Потемкинские деревни! Все новое – это хорошо забытое старое.

Инт.: Дом городничего

Камера показывает анфиладу комнат в доме городничего. Стены обиты тканью, все заставлено мебелью красного дерева, инкрустированного перламутром. Квартальные отворяют обе половинки высоких дверей. Входит веселый Хлестаков; за ним следует городничий, далее попечитель богоугодных заведений, смотритель училищ, Добчинский и Бобчинский. Гостей встречают жена городничего Анна Андреевна и его дочь Марья Антоновна. Городничий подводит их к гостю.

– Осмелюсь представить семейство мое: жена и дочь,

Обе дамы делают что-то вроде книксена. Хлестаков неловко раскланивается. Властная Анна Андреевна сразу берет беседу в свои руки.

– Нам приятно видеть такую особу. Прошу покорно садиться.

Хлестаков осторожно присаживается на стул, опасаясь за тесные панталоны. Анна Андреевна спешит удовлетворить свое любопытство и терзает его вопросами.

– Я думаю, вам после столицы вояжировка показалась очень неприятною.

– А то! – вздыхает Хлестаков. – Я привык к комфорту и вдруг попал в другой век.

– Разумеется, Петербург намного опередил нас. Мы в провинции прозябаем по старинке. Моя мечта – навсегда уехать из Глупова и блистать на балах в Петербурге.

– Ах Петербург! Ах балы! – вторит Анне Андреевне ее дочь Марья Антоновна.

– Вот и моя жена сбрендила насчет столицы, – вырывается у Хлестакова.

– Так вы женаты? – разочаровано переспрашивает Анна Андреевна, поглядывая на дочь на выданье.

Хлестаков задумывается. Он не знает, как ответить на этот заковыристый вопрос. Если он действительно попал в 19 век, то выходит, что сейчас он вроде бы холост, так как женился в самом начале 21 века. На всякий случай он поправляется:

– Нет, что вы! Я говорю, если бы я был женат и имел дочь, они бы точно мечтали жить в Москве.

– Так вы из Москвы? Я думала, вы столичный житель, – подает голос невеста на выданье.

Чтобы поправить глупенькую дочь, городничий наставительно замечает:

– Машенька, Москва – древняя столица!

– Нет, я из Петербурга, конечно, – спохватывается Хлестаков. – Жена… если бы она у меня была… рвалась бы в древнюю столицу… а так, конечно, Петербург, какое сравнение…

Чувствуя, что совсем зарапортовался, он спешит сменить тему и обращается к городничему.

– Что же вы стоите, Антон Антонович? Присаживайтесь все.

– Чин такой, что еще можно постоять, – отнекивается городничий.

– Мы постоим… Не извольте беспокоиться!.. – откликаются чиновники.

Хлестаков настаивает, и в конце концов все чиновники рассаживаются на стульях.

– У нас без церемоний. Демократия. Конечно, без уважение к авторитету начальства никуда. Это наша, так сказать, главная скрепа.

– Так точно, ваше превосходительство! Как вы справедливо изволили заметить – воистину скрепа-с! – подтверждает городничий.

Городничий делает знак квартальному, тот принимает от слуги за дверью поднос с бокалами и обносит всех находящихся в комнате, начиная с Хлестакова. Он поднимает бокал и произносит импровизированный тост.

– Друзья! Господа! Предлагаю выпить за приятное знакомство!

– Благосклонное внимание вашего превосходительства есть лучшая награда за нас… За ваше здоровье… Рады стараться, ваше превосходительство, – раздаются голоса чиновников.

Городничий подмигивает квартальному, тот тотчас же подливает вино в бокал высокого гостя. Хлестаков чувствует себя просветителем, который может вывести слушателей из мрака невежества. Это новое ощущение вдохновляет его не меньше, чем вино, которое чудесным образом не иссекает в его бокале. «Вдова Клико» давно выпита, из погреба принесли домашнюю настойку, но она шибает с ног еще сильнее, чем французское шампанское. Впрочем, Хлестаков уже не различает вкуса выпитого.

– О опять шампусик! Как кстати! Из всякого несчастья, господа-товарищи, можно извлечь пользу. Уж если я попал в ваше время, то надо искать в этом позитив и пользоваться теми преимуществами, которыми я обладаю. Например, знаниями новейших технологий. Ведь вы наверняка не слышали даже про электричество?

Оказалось, что смотритель уездного училищ Лука Лукич Хлопов все-таки слышал о статическом электричестве. Правда он сильно робеет в присутствии высокого начальства и только под побуждением бескорыстной любви к науке осмеливается вставить несколько слов.

– Как же-с! Лейденские банки. В училище делали опыты. Как кнутом бьет по рукам ученикам, когда они касались опущенного в воду стержня.

– И какая от сего польза? – саркастически осведомляется городничий. – Нешто немецкая банка заменит кнут? Вы, Лука Лукич, только мигните Держиморде, он враз выпорет любого нерадивого ученика так, что тот две недели сидеть не сможет. Куда там немцам!

Все присутствующие громко смеются, сконфуженный Лука Лукич лепечет в свое оправдание:

– Всего один раз опробовали и оставили сие дело. Господь с ним! Потом и банки куда-то пропали, не иначе сторожа на домашние нужды приспособили.

Городничий окончательно припечатывает бесполезные новшества, о которых идут праздные толки.

– Слышно, что из Петербурга в Павловск скоро пустят какую-то чугунную дорогу, по которой будет ездить пароход без лошадей. Пущай! Для увеселения государя императора и высшего общества отчего же и не положить чугунные плиты по всей дороге? Но посчитайте, во сколько такие плиты станут по всей матушке России! Пять городничих, которые были до меня, не смогли замостить камнем Соборную площадь и десять после меня не справятся с оным прожектом. И к чему мостить? Солнышко выглянет, лужи сами подсохнут. На что русскому человеку чугунная или железная дорога, когда он повсюду проберется пешком или на телеге?

– Ну не скажите, – вступается за прогресс Хлестаков. – Электричеству суждено большое будущее. Еще шампусик? Благодарю. От электричества берется свет в домах и на улицах. Такой яркий как солнце.

– Надо же, а мы сидим при свечах, – завистливо вздыхает дочь городничего. – Папенька, маменька, надо нам такой же свет завести.

– То в Петербурге, глупенькая. До Глупова это новшество доберется, когда ты внуков будешь нянчить, – безжалостно развеивает девичьи грезы мать.

– Железные дороги тоже не баловство. Хотя устарели уже. Скоро появятся поезда на магнитной подушке. Прогресс не остановить, хотя иной раз и подумаешь: хоть бы и не было этого прогресса… Взгляните на современную молодежь! … Татухи по всему телу, серьги в носах и языках… Как дикари, ей Богу!..Моя дочка …то есть не моя дочка, а моих хороших знакомых… Маша кличут… она уже два раза губы надувала силиконом и нос поправить собирается.

– Неужели в Петербурге можно нос картошкой переменить на римский? – высказывает неподдельный интерес Марья Антоновна.

– Запросто! И нос и все остальное. Иная доска доской, так бюст надуют, хоть до десятого номера, – Хлестаков делает широкий жест, показывая размер бюста.

– До десяти вершков-с? – плотоядно облизывается квартальный.

– Запросто! – повторяет Хлестаков. – Любое уродство за ваши деньги. Ничего натурального не осталось!

Камера показывает вдохновленное лицо гостя из будущего, вещающего о техническом прогрессе и его неожиданных последствиях. Его слов не слышно, но по широким жестам можно понять, какую поразительную картину он рисует. Квартальный исправно подливает ему вино, Хлестаков осушает бокал за бокалом. Опьянение окончательно овладевает им. Он роняет бокал на навощенный пол, стекло разлетается на мелкие части. Хлестаков поскальзывается на разлившейся луже, чиновники едва успевают подхватить высокое начальство. Поддерживаемый со всех сторон чиновниками, Хлестаков пьяно бормочет:

– Я вижу, у вас все очень запущено… всё исправлю… я попаданец… ик… пардон, мадам… ик… кладезь знаний, неизвестных вашему времени… ни один академик со мной не сравнится… Осмотрюсь здесь, соображу, что к чему – и вверх по карьерной лестнице… Меня должны непременно назначить министром… Для начала – народного просвещения… ик… потом выше и выше… стремим мы полет наших крыльев… ик!

Карьерные виды гостя остаются неизвестными, поскольку он валится в кресло и засыпает. Городничий на цыпочках подходит к храпящему ревизору и, рясясь всем телом, силится выговорить:

– А ва-ва-ва… ва…

– Что такое? – бормочет сквозь сон Хлестаков.

– Ва-ва-ва… шество, превосходительство, не прикажете ли отдохнуть?.. вот и комната, и все, что нужно.

– Иди в сраку! …Окей, пойду вздремнув самом деле… Я доволен… поляну вы накрыли годную… насчет хавчика у вас тут круто… лабардан! лабардан!

Городничий делает знак чиновникам, они приподнимаю опьяневшего ревизора и на руках вносят его в отведенные ему покои. Потом они один за другим выходят, кроме городничего и квартального, которые заботливо укрывают гостя. Бобчинский шепчет на ухо Добчинскому:

– Вот это, Петр Иванович, человек-то! Вот оно, что значит человек!

– В жизни не был в присутствии такой важной персоны, чуть не умер со страху. В министры народного просвещения метит!

– Пойдемте, Петр Иванович, расскажем всем знакомым, какую особу нам удалось видеть.

Взявшись за руку они уходят. Попечитель богоугодных заведений Земляника говорит смотрителю училища Хлопову:

– Ну что, как проспится да в Петербург махнет донос?

– И очень может быть, – присоединяется к его опасениям Хлопов. – Отошлет донесение, что мы тут противимся просвещению. Там прочитают, и всех нас отрешат от мест.

Они вместе уходят, попрощавшись с дамами. Анна Андреевна вздыхает всей грудью.

– Ах, почему мы не живем в Петербурге!

– Я бы, кажется, каждый год нос меняла! – мечтает Марья Антоновна.

– Какое тонкое обращение! – восхищается мать. – Сейчас можно увидеть столичную штучку. Приемы и все это такое… Ах, как хорошо! Я страх люблю таких молодых людей! я просто без памяти. Я, однако ж, ему очень понравилась: я заметила – все на меня поглядывал.

– Ах, маменька, он на меня глядел! – возражает дочь.

Матери это совсем не нравится, она строго выговаривает дочери:

– Пожалуйста, с своим вздором подальше! Это здесь вовсе неуместно.

– Нет, маменька, право!

Их спор прекращает появление городничего. Он на цыпочках выходит из комнаты Хлестакова, приложив пальцы к губам:

– Чш… ш…

– Что? – спрашивает мужа Анна Андреевна.

– И не рад, что напоил. Ну что, если хоть одна половина из того, что он говорил, правда? Да как же и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу: что на сердце, то и на языке. Конечно, прилгнул немного; да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. Выходит, он завтра будет министром! Поневоле оробеешь!

– А я никакой совершенно не ощутила робости, – делится своими впечатлениями Анна Андреевна. – Я просто видела в нем образованного человека, а о чинах его мне и нужды нет.

– Ну, уж вы – женщины! Вам всё – финтирлюшки! Вас посекут, да и только, а мужа и поминай как звали, – говорит городничий, утирая взмокший от напряжения лоб.

Инт: Дом городничего. Зала перед комнатой Хлестакова

Утро следующего дня. В залу осторожно, почти на цыпочках входят глуповские чиновники. Камера показывает их мундиры, они при полном параде. Их лица встревожены, говорят вполголоса. Попечитель богоугодных заведений Земляника обращается к уездному судье Тяпкин-Ляпкину:

– Воля ваша, Аммос Федорович, нам нужно бы кое-что предпринять.

– Что именно? – отрывисто спрашивает судья.

– Ну, известно что.

– Подсунуть? – догадывается судья и мотает головой. – Опасно!

Тяпкин-Ляпкин спокойнее прочих, во-первых, он выбран уездным дворянством и до определенной степени независим от градоначальника и столичных ревизоров, во-вторых, он уверен, что никому в голову не придет заглянуть в шкафы, плотно забитые разными сутяжными делами – себе дороже. Вместе с тем всеобщее волнение передалось и ему. На всякий случай он принял кое-какие меры, например, велел пустить под нож гусей с гусятами, которых завели сторожа прямо в присутственном месте, а также приказал убрать с глаз долой стряпчего, которого в детстве уронила мамка и с тех пор от него несколько отдает водкой. Но непорядков много и это заставляет судью испытывать тревогу. Сунуть в лапу он готов, но побаивается. Опытный Земляника дает наставления ему и другим чиновникам.

– Слушайте: эти дела не так делаются в благоустроенном государстве. Зачем нас здесь целый эскадрон? Представиться нужно поодиночке, да между четырех глаз и того… как там следует – чтобы и уши не слыхали. Ну, вот вы, Аммос Федорович, первый и начните. У вас что ни слово, то Цицерон с языка слетел.

Судье вовсе не улыбается бремя первых, и он спешит уклониться от такой чести.

– Что вы! Цицерон! Смотрите, что выдумали! Что иной раз увлечешся говоря о домашней своре или гончей ищейке…

Чиновники обступают судью и наперебой уверяют его, что он Цицерон и Демосфен в одном лице.

– Нет, вы не только о собаках, вы и о столпотворении… О Гегеле и прочих немцах. Нет, Аммос Федорович, не оставляйте нас, будьте отцом нашим!.. Аммос Федорович!

В это время из комнаты Хлестакова слышатся громкое зевание, доносится звук шагов. Испуганные чиновники спешат наперерыв к дверям, через которые вошли в залу. Они толпятся и стараются выбежать первыми, что происходит не без того, чтобы не притиснули кое-кого. Не успевают ни скрыться, как в залу входит Хлестаков. Он облачен в широкий шлафрок на вате, предоставленный заботливым городничим. Хлестаков зевает и потягивается, говорит сам с собой:

– Я, кажется, всхрапнул порядком. Откуда они набрали таких перин? Помнится, у бабушкина такая была в деревне, отцовское наследство, а тому от деда перешло. Чистый гусиный пух без всякого латекса.

Хлестаков подходит к большому окну, смотрит через стекло в надежде увидеть современный Глупов. Увы, перед ним Соборная площадь первой половины 19 века. Идет дождь, под его струями бредут нищие в мокрой одежде, в грязных лаптях и онучах, с котомками за спинами. Хлестаков отшатывается от этой неприглядной картины и бормочет под нос.

– Вроде проснулся, а как будто страшный сон. По всему получается, что я надолго застрял в чужом времени? Как же жена, дети, павлины? Разыскивают наверняка. Все больниц и морги обзвонили, всех на ноги подняли.

Он задумывается о временных парадоксах.

– С другой стороны, как они могли спохватиться, когда ни жена, ни дети еще не появились на белый свет? Обзвонить морги не получится – телефон-то еще не изобрели.

Думать об этом грустно, он старается взять себя в руки и бодрится.

– Попаданец так попаданец! Такая, значит, судьба. Недаром меня в школе прозвали Ревизором. Надо искать позитив. Что там по пьесе Гоголя Николая Васильевича, великого русского писателя, следует. Да, именно русского! Хохлы обломитесь, он нашу жизнь описывал. По пьесе ревизору, то есть мне, дают взятки.

Мысль о взятках сразу поднимает настроение Хлестакова. Он радостно потирает руки в предвкушении добычи.

– Интересно, как у них в лапу дают? Все-таки другая эпоха. Ба! Я и запамятовал, что вчера городничий мне уже одолжил денег. Я просил двести, а он подсунул четыреста. Вот это деликатность! Галантный век, дворянская порода! Не то что современные чурки, у которых надо вымогать каждую копеечку! Посмотрим, как меня отблагодарят подчиненные градоначальника.

Хлестакову недолго приходится томиться в ожидании пополнения бюджета. Дверь в залу приоткрывается, появляется судья. Он пытается придать себе смелый вид, хотя приглядевшись, можно заметить, что его колени так и ломает.

– Имею честь представиться: судья здешнего уездного суда, коллежский асессор Ляпкин-Тяпкин.

– Прошу садиться, – показывает на стул ревизор. – Давно вершите суд и расправу?

– С восемьсот шестнадцатого был избран на трехлетие по воле дворянства и продолжал должность до сего времени.

– С восемьсот шестнадцатого! Вот это стаж работы! А выгодно, однако же, быть судьей? Взяткоемкое место?

– Я, ваше превосходительство, взяток не беру. Точнее сказать, беру – и даже открыто в этом признаюсь – но беру борзыми щенками.

– А другие чем берут?

– Про других не скажу. Однако же человек слаб. Как не взять благодарность коли дают? Соблазн! Опять же больше по привычке берут.

– Вот-вот! – Хлестаков согласен с судьей. – Привычка вырабатывается. Без отката жизнь скучновата, – добавляет он в рифму.

– Это у нас в крови, ваше превосходительство! В старину взятка даже не считалась за преступление. Господин Карамзин в своей «Истории государства Российского» описывал, как боярам давали волости в кормление. С той поры все и кормятся и в будущем, даст Бог, будут кормиться.

– Вы даже не представляете, как вы правы! – авторитетно подтверждает Хлестаков.

Поощренный вниманием столичного начальства, судья Тяпкин-Ляпукин пускается в умствования, из-за которых прослыл глуповским Цицероном:

– Ваше превосходительство, взять в рассуждение диалектику немецкого профессора Гегеля: «Всё действительное – разумно, всё разумное – действительно». Если благодарность вышестоящему начальству – это бесспорная действительность, каковую всякий может наблюдать, то она разумна. Ergo: не было бы приношение разумным, его бы и не давали в действительности.

Впечатленный безупречностью его объяснений, Хлестаков признает:

– Вы лучше объяснили эту диалектику, чем редактор нашей «Глуповской правды», который хвастает своим философским образованием.

– До всего собственным разумом дошел, – говорит польщенный судья. – Я вот уж двадцать лет сижу на судейском стуле, а как загляну в докладную записку – а! только рукой махну. Сам Соломон не разрешит, что в ней правда и что неправда. Поневоле на диалектику потянет! Ведь каждый народ имеет свое историческое предназначение. Дает-с, так сказать, урок всему человеческому роду. А какой урок дает наше возлюбленное Отечество?

– Какой?

– Наиважнейший-с! Показать всему миру, как не следует устраивать жизнь. В сем наше историческое предназначение-с!

– Русофобией попахивает, – хмурится Хлестаков.

– Никак нет-с, ваше превосходительство. Осмелюсь заметить: славянофильством-с. У нас путь особенный. Не в пример прочим.

– Так мы далеко зайдем.

– В высшие сферы разума-с! Люблю, знаете ли, на досуге воспарить! Борзые и диалектика – две мои страстишки.

– Давайте поближе к разумной действительности. Что это у вас в руке? – спрашивает Хлестаков.

Глуповский мыслитель-судья теряется от неожиданного вопроса и роняет на пол приготовленные заранее ассигнации. Он испуганно бормочет:

– Рекомендательные письма за подписью князя Хованского.

– Хорошие письма! – Хлестаков бросает оценивающий взгляд на ассигнации. – Знаете ли что? Дайте их мне.

Судья поспешно передает деньги в руки ревизору, сопровождая свои действия словами:

– Как же-с, как же-с… с большим удовольствием. Помилуйте, такая честь… Конечно, слабыми моими силами, рвением и усердием к начальству… постараюсь заслужить…

Он приподымается со стула, вытянувшись в струнку, руки по швам.

– Не смею более беспокоить своим присутствием. Не будет ли какого приказанья здешнему уездному суду?

– Зачем же? Я от суда подальше, – улыбается Хлестаков, которому не терпится пересчитать деньги.

Судья раскланивается и выходит из зала, радуясь тому, как ловко и благородно всучил деньги инкогнито из Петербурга.

– Разумно с философической точки зрения, – заключает он.

Хлестаков пересчитывает ассигнации.

– Четыреста.

Он бросает взгляд в окно. Дождь закончился. Небо очистилось, выглянуло ясное солнышко. Площадь, омытая дождем, повеселела.

– Недурно, недурно, – говорит он. – Примиряет с действительностью.

Раздается стук в дверь. Хлестаков поспешно прячет ассигнации в карман шлафрока и кричит:

– Войдите.

В залу входит почтмейстер в мундире, при шпаге. По выправке его можно принять за военного. Он громко щелкает каблуками и рапортует:

– Имею честь представиться: почтмейстер, надворный советник Шпекин.

– А, милости просим. Садитесь. Ведь вы здесь живете?

– Так точно.

– Как сюда попали?

– По воле высшего начальства.

– И я, представьте, против своей воле. Мне здесь непривычно… Антисанитария кругом, канализации нет, рукомойники – я такие только у бабушки в деревне видел. С другой стороны, грязь натуральная, без химии. Можно приспособиться к свечам и к рукомойникам. Ведь правда?

– Так точно.

– Только без сотового как без рук, – сетует Хлестаков.

– Ваше превосходительство, осмелюсь доложить, за городом есть отличная пасека.

– Я не об этом. Кстати, вдруг мне понадобиться отправить письмо. Его повезут на лошадях?

– Так точно.

– Медленно!

– Ваше превосходительство, глуповским обывателям некуда торопиться.

– И то верно! Нет суеты, никто никуда не спешит. В этом отношении здесь куда лучше.

– Так точно! Осмелюсь доложить, в столицах течение жизни стремительная. Обыватель не успеет появиться на свет, как ему уже пора на погост!

– И не говорите! Вечный стресс! После каждого совещания у мэра предынфарктное состояние.

– Ваше превосходительство, судя по частной корреспонденции, глуповцы всем довольны.

– Контролируете переписку?

– Не могу знать! – гаркает почтмейстер.

Хлестаков входит в роль ревизора, присланного выведать все секреты. Припоминая театральную постановку, виденную по телевизору, он грозно сдвигает брови.

– Вы, господин-товарищ, заведующий почтой забываете, кто я такой! Я послан в Глупов с секретным предписанием!

Почтмейстер Шпекин вскакивает с кресла и вытягивается в струнку.

– Виноват! Осуществляю перлюстрацию по распоряжению…

Он делает значительную мину и поднимает глаза к потолку. Хлестаков сразу догадывается, о ком идет речь и шепотом переспрашивает.

– По указанию компетентных органов?

– Так точно, – подтверждает почтмейстер и шепотом уточняет. – Третьего отделения… Высшей полиции…

– Понимаю, служба. Все здешние чиновники как на ладони с их делишками.

– Так точно. Начальство все видит. Кто сам о своих проделках побоится написать, так его товарищи в письмах всю подноготную изложат. Завидуют друг другу и в особенности городничему.

– Если в губернии все знают, почему не прищучат градоначальника за нехорошие делишки?

– Ваше превосходительство, если бы городничий не брал приношения от купцов, тогда бы его, конечно, давно отправили в отставку. Ведь бессребреник опасен для других, да и пригрозить ему нечем, когда за ним не водятся грешки. А мздоимец – это как аттестат на благонадежность. Для чиновника на первом месте преданность начальству. Честность и ум вовсе необязательны, даже лишние. Сам государь Николай Павлович говорил: «Умные мне не нужны, мне верные нужны»

– Золотые слова! Я вижу, что по вашему ведомству все обстоит наилучшим образом. Если бы еще…

– Не беспокойтесь, ваше превосходительство, мы службу знаем.

В подтверждении своих слов он незаметно сует деньги ревизору. Хлестаков пересчитывает, говорит с гримасой неудовольствие:

– Почему только триста?.. Ладно, сделаю скидку, поскольку ваша служба и опасна и трудна! Я вами очень доволен.

– Рад стараться, ваше превосходительство! – гаркает почтмейстер, щелкает по-военному каблуками, делает кругом и выходит из залы строевым шагом.

Хлестаков раскуривает сигарку и провожает почтмейстера взглядом.

– Я люблю таких людей. Только от него надо держаться подальше! Доложит куда следует!

Хлестаков пускает колечки дыма. За этим занятием его заставе Земляника, с трудом протиснувшийся жирным телом в дверную щель.

– Имею честь представиться: попечитель богоугодных заведений, надворный советник Земляника. Имел честь сопровождать вас и принимать лично во вверенных моему смотрению заведениях.

– А, да! – припоминает Хлестаков. – Вы накрыли поляну из экологически чистых продуктов.

– Стараюсь на службу Отечеству. Вот здешний почтмейстер совершенно ничего не делает.

– Ну как сказать.

– Совершенно бесполезен. Судья тоже, который только что был пред моим приходом, ездит только за зайцами, в присутственных местах держит собак и поведения, если признаться пред вами, – конечно, для пользы Отечества я должен это сделать, хотя он мне родня и приятель, – поведения самого предосудительного. Вот и смотритель здешнего училища… Я не знаю, как могло начальство поверить ему такую должность: он хуже, чем якобинец.

– Какие за ним грешки? – с металлом в голосе вопрошает Хлестаков. – Он педофил? Либераст?

– Развращает юношество. Внушает ученикам такие неблагонамеренные правила, что даже выразить трудно.

– Кто еще на подозрении в либерастии?

– Почти все-с. Я подробно изложил для вашего превосходительства.

Земляника подает донос Хлестакову, тот с важным видом принимает и обещает ознакомиться и принять меры. Просматривая донос, он видит между листами ассигнации.

– Ого, и приложение имеется… Четыреста… Недурно… Хвалю! Давайте сюда вашего смотрителя, я ему вправлю мозги!

Земляника пятится назад и сталкивается в дверях со смотрителем уездного училища, которого почти выталкивают другие чиновники со словами «Чего робеешь?». Оробевший чиновник придерживает шпагу и представляется трепещущим голосом:

– Имею честь представиться: смотритель училищ, титулярный советник Хлопов.

Хлестаков буравит его тяжелым взглядом.

– Мною был получен сигнал, что вы внушаете ученикам антипатриотические мысли.

– А-а…, – выдавливает из себя смотритель, потерявший дар речи от страха.

– Что а-а? Страна, понимаешь, только-только встала с колен, а вы, хомячки либеральные, хотите, чтобы мы опять заняли коленно-локтевую позицию? Так?

Смотритель бухается на колени.

– Встаньте! Это я в переносном смысле, – несколько смягчает суровый тон Хлестаков.

Смотритель пытается выполнить приказ начальства, но путается в шпаге и растягивается на полу. Хлестаков помогает ему подняться.

– Делайте упор не столько на науки, сколько на воспитательную работу, – советует он смотрителю училища. – Наши деды одержали победу в Отечественной войне и, если понадобиться, мы можем опять показать кузькину мать этим немцам.

– Французам-с…, – еле слышно подает голос смотритель. – Учителя своевольные… один гримасы строит, другой горяч без меры, никакого сладу с ними нету.

– Гоните их в шею! Пригрозите, что наберете не таких привередливых из Средней Азии.

– Хивинцев или бухарцев?

– Кого угодно, главное, чтобы внушали идеологически правильные мысли. Деньги при вас есть?

Смотритель училища начинает судорожно рыться в карманах, испуганно приговаривая:

– Вот те штука, если нет! Есть, есть!

Смотритель вынимает из кармана ассигнации и боязливо протягивает их Хлестакову, который спокойно их принимает и жестом отпускает смотрителя.

– Прощайте. Внушайте юношеству понятия о чести и справедливости.

Хлопов пятится к двери, приговаривая под нос:

– Не приведи Бог служить по ученой части! Всего боишься: всякий мешается, всякому хочется показать, что он тоже умный человек. Слава Богу, принял скудную лепту! Авось не заглянет в классы!

Последними в дверь одновременно протискиваются Бобчинский и Добчинский. Ревизор изрядно утомился от вереницы посетителей и старается сократить разговоры со словоохотливыми помещиками. Они представляются один после другого:

– Житель здешнего города, Петр Иванович сын Бобчинский.

– Помещик Петр Иванов сын Добчинский.

– Ну что? Слушаю! Денег нет у вас? – берет быка за рога Хлестаков.

– Денег? Как денег? – теряются от такого оборота помещики.

Удивляясь их бестолковости, Хлестаков громко поясняет:

– Взаймы рублей тысячу.

– Такой суммы, ей-Богу, нет. А нет ли у вас, Петр Иванович? – спрашивает друга Бобчинский.

– При мне-с не имеется, потому что деньги мои, если изволите знать, положены в приказ общественного призрения, – разводит руками Добчинский.

Внимание Хлестакова привлекают старинные серебряные часы, висящие на цепочке поперек живота Добчинского.

– Антикварная вещица, – цокает он языком.

– Дедовские… Времен Очаковских и покоренья Крыма… Дед при светлейшем князе Потемкине-Таврическом служил в прапорщиках, – он поспешно снимает с себя часы и подает их Хлестакову. – Не откажите принять в подарок-с… В знак почтения… От чистого сердца… Вместе с цепочкой-с.

– Не откажусь. И цепочка пригодится.

Не желая ударить в грязь лицом, Бобчинский снимает с шеи золотой медальон.

– И от меня… брелок-с… бабушкин.

– И брелок давайте.

– Имею очень нижайшую просьбу, – кланяется Бобчинский.

– А что, о чем?

– Я прошу вас покорнейше, как поедете в Петербург, скажите всем там вельможам разным: сенаторам и адмиралам, что вот, ваше сиятельство, или превосходительство, живет в таком-то городе Петр Иванович Бобчинский.

– Не беспокойтесь, – заверяет его Хлестаков. – Вскоре о вас все узнают. Дети будут в школе ваше имя заучивать.

Выпроводив просителей, Хлестаков походит к свету и пересчитывает ассигнации, полученные от чиновников. Он вполголоса декламирует засевшие в памяти строки: «Скажи мне, ветхая бумажка: Где ты была, где ты жила…». Где ты жила не знаю, сейчас пересчитаю! Четыре сотни от городничего, четыреста от судьи, столько же дал попечитель, триста – почтмейстер, еще от либераста по ученой части, все на пользу, деньги не пахнут. Полторы тысячи. Ну-ка полюбуемся на самую ветхую бумажку.

Он рассматривает одну ассигнацию и читает:

– «Объявителю государственной ассигнации платит ассигнационный банк десять рублей ходячею монетою». И подпись роскошная: управляющий князь Хованский. Ба! Вот почему судья сказал, что письмо за подписью князя Хованского. Круто! Но что мне делать с этими бумажками, когда я вернусь… Вот серебряная луковица – это раритет. Её можно сдать в комиссионку. Медальон золотой… Портрет бабки долой… Тяжелый медальон, интересно, сколько он стоит на ассигнации. Гм, ассигнации… написано, что их меняют на ходячую монетою. Если разменять на серебро, а еще лучше – на золото. Зарыть где-нибудь в надежном месте, а после возращения откопать клад золотых монет. Вот это решение! Золото только подорожает за это время путешествия между веками. А если клад найдут? Но я знаю такие места в Глупове, куда никто спокон века нос не совал. Надо только выяснить, как разменять бумажки на звонкую монету?

За дверью раздается деликатное покашливание. Хлестаков прячет в карман все деньги, кроме десятирублевой ассигнации. Входит любезно улыбающийся городничий, пришедший проведать высокого гостя.

– Позвольте побеспокоить, ваше превосходительство! Как изволили почивать?

– Отлично! Перины и пуховики, словно в гостях у бабушки.

– Мои чиновники приходили представляться с утра пораньше. Они не утомили ваше превосходительство?

– Сплоченная команда. Все на одного и каждый за себя.

Городничий говорит про себя: «Это неспроста! Наверняка Земляника донес, но погоди, свинья в ермолке, я для тебя тоже кое-что припас». Он протягивает Хлестакову какую-то бумагу и присовокупляет следующее:

– Удостойте благосклонного внимания, ваше превосходительство. Я позволил себе дать письменную аттестацию каждому подчиненному.

Хлестаков открывает донос и читает:

– «Почтмейстер Хлопов пьет горькую». Вы бы, Антон Антонович, поосторожнее с ним, – комментирует он. – «Попечитель богоугодных заведений Земляника нечист на руку». Неужели?

– Вор первостатейный, интриган и доносчик, – характеризует попечителя городничий. – Заморил голодом больных в лазарете.

– Да, я заметил, что горбольница очень скудно обставлена. Никакого медицинского оборудования. Одни клистиры. Даже простенького рентгена нет… Впрочем, может его еще не изобрели… «Судья Ляпкин-Тяпкин вольнодумец»

– Ваше превосходительство, позвольте добавить. Судья не только несомненный вольтерьянец. Он в Бога не верует, в церковь не ходит, а как начнет рассуждать о сотворении мира – хоть святых выноси.

– Он довольно ловко использует диалектический метод. Сказал, что любит читать философические сочинения.

– Сам сознался в вольнодумстве! Я, ваше превосходительство, никаких книг не читал и не читаю. Много грехов за мной, но хотя бы в этом я чист перед Богом и Государем, – он размашисто осеняет себя крестным знамением и убежденно говорит. – Все беды от книг! Понаписали умники, а нам в Глупове это совсем ни к чему. Особливо иноземные сочинения.

– Давно пора поставить барьер перед западной пропагандой, – одобрительно кивает посланец 21 века.

– Не барьер, ваше превосходительство, барьера недостаточно! Крепость, незыблемый бастион, дабы защититься от загнивающей Европу. Ведь они цветут токмо наружно-с, а внутри – мерзость запустения. Деньгами богаты, а духовно нищие по сравнению с нами. Разврат, безверие, неуважение к священным узам брака – все оттуда идет. Разве только мужиков на мужиках и баб на бабах еще не венчают, прости Господи!

– Такое уже наблюдается на гейском Западе. Поживите с моё – увидите собственными глазами.

– Точно так, ваше превосходительство. Простите старика, не могу молчать. Петр Великий был редкий государь… такой государь!.. Но, право, зря он прорубил окно в Европу. И теперь бы его заколотить, окно-с, пятивершковыми гвоздями… Повернуться к Европе, извиняюсь, жопой – пусть понюхают наше исподнее, исконное!

– Они завидую нашим успехам, а потому и клевещут от бессилия и ненависти.

– Пусть ненавидят, лишь бы боялись! Наша армия – сильнейшая на свете. Все державы страстно желали бы иметь такого монарха, как государь император Николай Павлович. Кто дерзнет с ним сравниться? Нет таких! Где такие парады увидишь, какие устраиваются в Петербурге? Десять тысяч солдат маршируют как один человек. Плечо к плечу, носочки в одну линию. Ать-два! Сено-солома! Ружья блестят – недаром их кирпичом надирают, усы нафабрены, в глазах Марс сверкает. Боги войны!

– Америкашкам нечего соваться. Покажем им Кузькину мать! – успевает вставить Хлестаков.

– Каким америкашкам? – запинается городничий. – Ах этим, из бывших аглицких владений! Ха-ха! Верьте старому служаке, для устрашения дикарей из лесов североамериканских достаточно будет прислать кивер одного из наших обер-офицеров. Что о них толковать, когда и англичане, и французишки, и пруссаки с австрийцами и прочая немчура – все трепещут пред нашей мощью. А еще говорят – вашему превосходительству это несомненно известно – что у нас в арсеналах припасено чудо-оружие. Оно, конечно, на первый взгляд наши пушки и ружья такие же, как в Отечественную войну двенадцатого года, но это нарочно устроено для введения в заблуждение вражеских лазутчиков. Стоит начаться войне – сейчас же достанут из секретных арсеналов секретные мортиры и разнесут супостатов!

– Я вижу, вы патриот Отечества! – констатирует Хлестаков.

– До мозга костей, от пяток до темечка! – провозглашает городничий, положив руку на сердце. – Дальше некуда!

– А собственность за границей имеете?

– Упаси Бог!

– А говорите дальше некуда. Есть куда расти! Но в целом ваши чувства достохвальны. Я доложу, куда следует!

– Рад стараться, ваше превосходительство! Иной городничий, конечно, радел бы о своих выгодах; но, верите ли, что, даже когда ложишься спать, все думаешь: «Господи Боже Ты мой, как бы так устроить, чтобы начальство увидело мою ревность и было довольно?..»

После этой велеречивой декларации повисает неловкое молчание, которое нарушает вопрос Хлестакова.

– Антон Антонович, позвольте осведомиться. Вот десять рублей.

– Да-с, ассигнациями.

– Написано, что их меняют на ходячую монеты. На какую монету?

От этого простого вопроса городничий совершенно теряется. Он понимает, что столичный ревизор притворяется, что не знает простейших вещей, но не может сообразить, куда он клонит. В итоге он просто отвечает на заданный вопрос, делая вид, что не замечает его нелепости.

– На всякую монету-с. Если изволите, можно даже на медные.

– Сколько это будет по весу, к примеру, те четыреста рублей, которые вы мне любезно одолжили.

– Целая подвода понадобится, дабы увезти.

Хлестаков сразу убеждается, что медь не годится для его хитроумного плана побега сквозь время. Он спрашивает о серебре и получает точный ответ.

– За десятирублевую ассигнацию следует получить два рубля восемьдесят шесть копеек серебром.

– Как же так? – недоумевает попаданец. – Князь Хованский обещал предъявителю ассигнации десять рублей.

На лице городничего читается: «Вот пули льет! Будто первый раз слышит!», но вслух он говорит следующее:

– Такой уж обычай в нашем Отечестве – обещано одно, а поди-ка сунься получи!

– А на золото меняют?

– Ради Бога. По курсу три серебряных рубля за один рубль золотом.

– Не покажите ли мне имеющую хождение золотую монету?

Городничий шепчет в сторону: «Ровно смеется над стариком», роется в кошельке, находит там золотой кружок.

– Вот-с! Червонец.

Хлестаков с любопытством вертит в руках монету.

– Не по-русски написано.

– Голландский дукат, – поясняет городничий. – Самая ходячая золотая монета.

Действительно, более половины всех золотых монет, находящихся в обращении на территории Российской империи, составляли голландские дукаты. В простонародье их называли лобанчиками или арапчиками – по рыцарю в доспехах, а также пучками – по связке стрел в руке рыцаря.

– Подарите? – спрашивает Хлестаков, опуская монету в бездонные недра шлафрока.

– Почту за честь! – тяжело вздыхает городничий.

– Где выгоднее и быстрее разменять ассигнации на золото?

– Попросите попечителя богоугодных заведений Землянику, он столько народу переморил, что у него должно быть много червонцев.

– Спасибо, Антон Антонович, вы мне очень помогли.

– Ваше превосходительство, я пойду распоряжусь насчет завтрака, – откланивается городничий.

Он выходит из залы, бормоча под нос:

– Какой подвох он задумал? Зачем расспрашивал про червонцы? Надо держать ухо востро.

Хлестаков остается в одиночестве. Он что-то прикидывает в уме и вздыхает.

– Однако я рассчитывал на более выгодный гешефт. Курс – один к трем с половиной ассигнациями! Грабеж трудящихся получается! В этом деле вековая стабильность!

Инт: кабинет городничего

Камера переносит нас на противоположную сторону Соборной площади в присутственные места. Интересно сравнить государственное учреждения первой половины 19 века с городской администрацией начала 21 века. В глаза бросаются колоритные подробности чиновничьего быта. Писцы, низший разряд служащих, не имеющие чинов, в весьма неопрятном партикулярном платье, скрипят перьями, переписывая многочисленные бумаги. Они не получают жалования, а живут только благодарностью просителей, которые толпятся в коридорах с кошелками яиц и даже живыми поросятами под мышками. Столоначальники и их помощники, имеющие классные чины (коллежских регистраторов или в лучшем случае губернских секретарей), в засаленный вицмундирах, гордо восседают за своими столами, надзирая за писцами. Время от времени какой-нибудь из доверенных писцов подводит к столу начальника просителя из купцом или мещанин, происходит шушуканье и передача «барашка в бумажке». Камера ведет нас в кабинет городничего. Он нам уже знаком по началу фильма. Конечно, имеются кое-какие отличия. Герб уездного города Глупова, утвержденный матушкой императрицей Екатериной Великой, – все тот же: кресло в облаках, под ним семихвостка и два кротких голубка. Однако вместо портрета Пошехонского губернатора висит портрет государя императора Николая Павловича в полный рост. Нет также никакого стола для совещания. Вызванные к городничему чиновники стоят навытяжку перед дубовым столом, за которым в кресле восседает хозяин кабинета. На сей раз перед городничим вытянулся квартальный. Он внимает начальственным распоряжениям. Нет и следа от любезности и предупредительности, которые Сквозник-Дмухановский проявлял по отношению к ревизору из Петербурга. Его речь звучит грубо и отрывисто, он обильно уснащает речь площадной бранью и сопровождает её угрожающими жестами.

– Ты, блядь, не зевай на службе, а поставь на крыльце Держиморду, чтобы он никаких жалобщиков к ревизору не допускал! Гляди у меня! Чтоб ни одна манда не прошмыгнула, башкой своей отвечаешь! Накажи Свистунову, чтобы он мудями не звенел, гнал всех приходящих в три шеи. Только увидите, что идет кто-нибудь с просьбою, поджопник ему и с крыльца, блядь, толкай его, а потом тащи в часть и всыпать там такому жалобщику по первое число!

– Слушаюсь! – гаркает квартальный.

Городничий грозит квартальному кулаком.

– Гаркнула ворона! Дай Бог, пронесет с ревизором, я до тебя доберусь, холера! Что ты сделал с купцом Черняевым – а? Он тебе на мундир дал два аршина сукна, а ты стянул всю штуку. Смотри, сукин сын, не по чину берешь! Ступай!

Квартальный, печатая шаг, покидает кабинет. Как только он выходит, дверь приоткрывается без стука и на пороге вырастает почтмейстер Шпекин. Он делает таинственные знаки.

– Что такое, Иван Кузьмич? – недовольно спрашивает городничий.

Почтмейстер усердно подмигивает и кивает головой куда-то за дверь. Городничий раздражен тем, что его попусту отвлекают от важных дел.

– Ты по обыкновению нетрезв, Иван Кузьмич? Иди проспись, а то неровен час попадешься на глаза инкогнито из Петербурга.

– Одна особа желает иметь с вами доверительный разговор, – шепчет почтмейстер.

– Знаю, знаю, – отмахивается городничий. – Насчет подряда на мощение площади. Скажи, не до того сейчас. Опосля потолкуем, когда удастся сбыть с рук ревизора.

– Не терпит отлагательств-с, – настаивает почтмейстер.

– Опосля, опосля! Ступай с Богом! – городничий приподнимается с кресла, всем видом показывая, что очень занят и просит его не беспокоить по пустякам.

– Они при мундире-с, – подмигивает почтмейстер.

– Ну так что? – теряет терпение городничий. – Я тоже в мундире. Эка невидаль!

– Они в голубом-с! – со священным трепетом уточняет почтмейстер.

Упоминание о голубом мундире повергает городничего в трепет. Он теряет дар речи и бессмысленно мычит:

– М-ма-ма!

Ноги городничего подкашиваются, он падает в кресло, с которого только что встал. Почтмейстер открывает дверь и впускает человека в дорожной накидки. Он сбрасывает на руки почтмейстера верхнюю одежду и предстает перед ошеломленным городничем в голубом мундире жандармского ротмистра с эполетами и аксельбантом.

– Проследи-ка, милейший, чтобы нам никто не мешал, – обращается ротмистр к выпустившему его почтмейстеру.

– Слушаюсь! – почтмейстер щелкает каблуками и выходит из кабинета.

Ротмистр смотрит на мычащего от страха городничего, качает головой, наливает стакан воды из хрустального графина и с любезной улыбкой подает его городничему. Тот пытается встать из кресла, но ротмистр усаживает его обратно, приговаривая:.

– Глотните холодной водички, Антон Антонович. Успокойтесь, а то вас, упаси Бог, хватит апоплексический удар.

Городничий пытается сделать глоток из поданного ему стакана, но его зубы выбивают дробь о край стакана. Он издает утробный звук «Ж-жа-жа…». Ротмистр сочувственно смотрит на старика, который, кажется, готов отдать Богу душу.

– Позвольте я вам помогу. Отдельного корпуса жандармов ротмистр фон Думкопф Отто Готфридович.

– На-на…

– Наслышаны? Очень рад. Фон Думкопфы издавна стояли на страже Православия, Самодержавия и Народности. Справедливо говорят, что у русского государя нет более верных слуг, чем остзейские бароны.

– Тре-тре…

Городничий опять пытается встать с кресла и вытянуться, но ротмистр удерживает его обратно и успокаивает, поглаживая по седой голове старика, словно мамка, которая нянчит плачущее дитё.

– Да, да, да! Третье Отделение Собственной Его Императорской величества канцелярии. Глаза и уши государя императора. Через нас, жандармов, государь видит всякую неправду, каковая творится в самых отдаленных уголках империи. Видит и исправляет. Позвольте начать наш дружеский – пока дружеский – разговор с такого поучительного анекдота. Когда Главноуправляющий Третьим Отделением Александр Христофорович Бенкендорф испросил у государя императора инструкции, государь Николай Павлович вынул из кармана платок со словами: «Вот тебе инструкция! Чем больше слез вдов и сирот ты утрешь сим платком, тем больше мне угодишь!» Сей августейший платок ныне хранится в архиве Третьего отделения под хрустальным колпаком, а мы, жандармы, с великим тщанием следуем высочайшим указанием. Мчимся на выручку, когда пролита хотя бы одна слезинка невинного ребенка или беззащитной вдовы. Уловили смысл анекдота, почтеннейший Антон Антонович?

Ротмистр вынимает из кармана платок и вытирает им слезы, выступившие на глазах городничего. Пока он говорит о детях и вдовах, городничий немного успокаивается. Дар речи постепенно возвращается к нему, он начинает говорить дрожащим голосом:

– Если ваше высокоблагородие насчет унтер-офицерской вдовы, то не верьте доносам. Она сама себя высекла, дабы мне насолить.

– Как же так! – укоризненно качает головой ротмистр. – Ведь вы знаете, что по закону жены и вдовы унтер-офицеров изъяты от телесных наказаний?

– Ваше высокоблагородие! Унтер-офицерская вдова попалась под горячую руку. Задрали глупой бабе подол, и Держиморда всыпал ей парочку горяченьких. Другая бы поблагодарила такого молодца за доставленное удовольствие, а она денег требует за бесчестье. Я ей рубль серебром посулил – мало ей, вздорной бабе! Сам ревизор из Петербурга с секретным предписанием не нашел в моих действиях ничего предосудительного.

– Вот с этого места подробнее, милейший. Мне уже доложили, что вы обхаживаете какого-то инкогнито. Откуда он взялся? Как его имя? Какой имеет чин?

– Инкогнито из Петербурга. Назвался Иваном Александровичем Хлестаковым, но полагаю, сие только для вида. Он важная птица, генерал-с, а некоторые даже уверяют, что метит в фельдмаршалы, если не в генералиссимусы.

Ротмистра, как видно, не удовлетворяют полученные от городничего сведения. Он задумчиво говорит:

– Меня смущает, милейший Антон Антонович, что по ведомству высшей полиции не было уведомления о прибытии ревизора.

– Инкогнито с секретным предписание, – городничий со значением кивает на потолок.

– Оставьте, милейший! Обычно о внезапной проверке по нашему жандармскому округу нам дают знать за полгода. Постараюсь в ближайшее время выяснить, кто сей человек и с какой целью он прибыл в Глупов. От вас, Антон Антонович, как от градоначальника, коему вверено попечение о городе, я ожидаю полного содействия.

– Право, я не знаю… такая особа…, в голосе городничего звучит смущение.

– Вы поступите весьма опрометчиво, отказавшись сотрудничать с Третьим отделением, – мягко намекает ротмистр, и этого хватает, чтобы городничий сразу же высказал желание сотрудничать с высшей полицией.

– Что вы! Что вы! И в мыслях не было идти против видов вашего ведомства. Располагайте мной как самим собой.

Вот это похвально! – одобряет ротмистр. – Не подавайте вида, что следите за инкогнито, держите себя как прежде, но все примечайте и доносите мне через господина почтмейстера.

– Рад услужить Престолу и Отечеству! – гаркает городничий.

Инт.: Камера для допросов

Камера показывает голубую спину, потом она отъезжает и мы видим почти пустое помещение для допросов. Окно, казематного типа с толстой решеткой. Через прутья просачивается мутный свет. Ротмистр стоит под окном, все продумано, его лица не видно, зато он замечает малейшие подрагивания на лицах подозреваемых. Ротмистр кричит кому-то невидимому:

– Заводи!

Два рослых жандарма, чьи остроконечные каски почти задевают своды каземата, встаскивают слугу Осипа с заломанными за спину руками. Ротмистр делает знак, чтобы слугу отпустили. Флегматичный слуга потирает плечи, почесывается.

– Где твой барин, братец? – вкрадчиво спрашивает ротмистр.

– А я почем знаю? – довольно развязано сипит Осип.

– Молчать, скотина! – срывается на крик ротмистр. – Отвечай, а то я тебе всю морду в кровь разобью.

Опытный слуга, нутром чующий приближение телесной расправы, сразу переходя на испуганный и заискивающий тон.

– Вашество, виноват… Токмо нет молодого барина… Две недели как ушел и носа не кажет… Бросил меня без провианта и денег… Как бы не объедки со столов в трактире, лопнул бы с голоду… Разве старый барин позволил бы с дворней так обращается… Эх, разнесчастная моя судьбинушка!

– Что же ты не дал знать по начальству, что молодой барин пропал? А если смертоубийство? И не ты ли его, часом, на тот свет отправил, дабы прибрать барские денюжки? – высказывает подозрение жандарм.

– Что вы? Что вы, вашество? – истово крестится Осип. – Я не душегубец, да и взять у молодого барина нечего… Он ведь у меня непутевый, елистратишка простой. Деньги, что ему старый барин из деревни присылает, спустит за неделю, сидит с пустым брюхом и верного слугу морит голодом… А коли ежели и случилось ненароком по пьяной лавочке душегубство, то искать надо господина, который в нашем нумере на барской кровати валялся.

– Кто валялся? Когда? – настораживается ротмистр.

– Дай Бог памяти, – Осип скребет в затылке. – Недели две назад. Прихожу в нумер под лестницей, а там вместо молодого барина какой-то полуголый человек. Тьфу, срамота! Господин городничий велел дать ему платье барина и увез к себе.

– Говоришь, городничий приказал? – весьма заинтересовано переспрашивает ротмистр. – Ты не путаешь, братец?

– Ей Богу не вру! И привычки такой нет, – крестится Осип.

Ротмистр присаживается за стол в углу, заносит показания на бумагу. – Тэк-с… Барина твоего мы найдем… живого или мертвого, а тебя пока в острог, посидишь с разбойниками и убивцами.

– Я не прочь в острог, – отзывается слуга, как будто даже радостно. – Там хоть кормить будут. В брюхе трескотня такая, как будто бы целый полк затрубил в трубы.

Нат.: Цыганский табор

Цыганский табор в окрестностях Глупова. Среди шатров бродят цыганки в цветастых юбках. Камера показывает повозку, на которой установлена тесная клетка для медведя. В клетке в обнимку лежат бурый медведь с продетым в носу кольцом и человек с ошейником на цепочке. Он оборван, всклокочен, грязен. Такое впечатление, что его самого водят по ярмаркам напоказ. Человек просыпается, разыскивает в соломе штоф, откупоривает его и пьет из горла. Потом толкает медведя, сует ему штоф. Медведь просыпается, берет лапами штоф с водкой, выпивает его и довольно рычит. В цыганский табор въезжает двуконный экипаж – за ним жандармы верхом. Появление гостей вызывает оживление в сонном таборе. К экипажу подбегает старая цыганка и кричит:

– Золотой, яхонтовый! Дай ручку, я тебе погадаю, всю правду доложу! Дальняя дорога али казенный дом.

Из экипажа вылезает почтмейстер. Цыганка трясет грудью и призывно звенит монистом. Почтмейстер бормочет под нос:

– Тут и без гадания ясно, что кое-кому светит и казенный дом и дальняя дорога. Куда Макар телят не гонял!

Почтмейстер подходит к клетке, жестом показывает вылезшему из – под повозке цыгану с серебряной серьгой в ухе, чтобы он открыл клетку. Цыган открывает дверцу, выводит медведя. Другой появившийся из-под телеги цыган играет на губной гармошке. Медведь неуклюже пускается в пляс. Почтмейстер останавливает представление и показывает на человека в клетке. Цыгане послушно выводят его. Почтмейстер берет из рук цыгана цепочку и ведет человека к экипажу. Тот переваливается на четырех конечностях как заправский медведь. Камера приближается к крытому экипажу и мы видит в глубине жандармского ротмистра. Он смотрит на стоящего на четвереньках человека и задает вежливый вопрос.

– Если не ошибаюсь, имею честь видеть дворянина, коллежского регистратора Хлестакова Ивана Александровича?

Хлестаков раздраженно отвечает:

– Ну Иван, ну Александрович! Чиновник из Петербурга. В чем дело? Почему вы посадили меня на чепь? Как вы смеете? Вы, верно, воображаете, что я только бумаги переписываю? Нет, начальник отделения со мной на дружеской ноге. Этак ударит по плечу: «Приходи, братец, обедать!» Я только на две минуты захожу в департамент, с тем только, чтобы сказать: «Это вот так, это вот так!» А там уж чиновник для письма, этакая крыса, пером только – тр, тр… пошел писать. Вот как вы, к примеру.

– Значит, вы значительная особа? – осведомляется ротмистр, делая пометки в бумагах.

– Одна из первых в Петербурге, – хвастливые слова вылетают из уст Хлестакова неожиданно и без всякой связи. – И даже первая. Я не только служу. Изрядный литератор.

В это время цыгане подводят к экипажу медведя. Тот случайно наступает на ногу Хлестакову, который морщится от боли, обнимает медведя и продолжает бахвалиться:

– Я с Пушкиным на дружеской ноге. Бывало, часто говорю ему: «Ну что, брат Пушкин?» – «Да так, брат, – отвечает, бывало, – так как-то всё…» Большой оригинал. Он тоже служит, только по другому ведомству: он у Карла Васильевич Нессельроде, а я у Александра Христофоровича Бенкендорфа.

– В Третьем отделении? – насмешливо уточнят ротмистр.

– В нем самом. Меня скоро сделают главным начальником и шефом жандармов.

Говоря это, Хлестаков приосанивается, закидывает цепь на плечо, словно орденскую ленту. Медведь ревом поддерживает приятеля.

– Как же будущий шеф жандармов оказался без денег в чужом городе в обнимку с Топтыгиным? – недоумевает ротмистр.

– Ехал к себе… в деревню. Если б в Пензе я не покутил, стало бы денег доехать домой. Пехотный капитан сильно поддел меня: штосы удивительно, бестия, срезывает. Всего каких-нибудь четверть часа посидел – и всё обобрал.

Хлестаков ищет дружеского сочувствия у Топтыгина, тот обнимает его лапами, загораживает всем телом и с вызовом поглядывает на людей, словно хочет сказать: «Не замай!»

– Придется вам, сударь, посидеть в остроге, пока идет следствие, – говорит ротмистр.

Хлестаков совершенно не унывает. Это такое счастливое свойство характера, которое редко кому дается – сохранять оптимизм в любой ситуации.

– Я и в острог могу, нам с Топтыгиным все равно где сидеть. В остроге наверняка веселое общество. Карты, тонкие разговоры. Не одолжите ли мне денег? А то в острог и без гроша в кармане – в высшей степени мовентон.

– Одолжить не одолжу, зато могу заплатить за труды, – предлагает ротмистр. – Опишите все, что видели по дороге. И в Пензе, и здесь. Какие слышали разговоры. Не было ли превратных толкований о последних правительственных распоряжениях? Припомните, кто говорил и кто слушал.

– Для меня это пустяки. Полчаса и готово. Легко. У меня перо бойкое. Душа Тряпичкин, он тоже литератор, подтвердит. Я и с Гоголем, сочинителем, был на короткой ноге, пока он не уехал из Петербурга. Он ведь тоже служил в нашем Третьем отделении.

– Не знаю, вам виднее, – усмехается ротмистр. – Если от вашего донесения будет прок, я дам вам тридцать рублей серебром.

– Весьма признателен. Но почему тридцать, а не сто, хотя бы? – удивляется Хлестаков.

– Такой уж обычай у нас заведен, – объясняет жандармский офицер. – Мы платим доносчикам суммы кратные тридцати. В память о тридцати серебряниках, полученных Иудой.

Один из цыган прикладывает к губам гармошку. Медведь пускается в пляс. Хлестаков присоединяется к приятелю. Они переминаются под гнусавые звуки гармошки. Медведь ревет и протягивает когтистую лапу за подаянием.

Инт.: комната в доме городничего

Хлестаков сидит в кресле за столиком спиной к двери. Он пересчитывает золотые червонцы, которые обменял по грабительскому курсу. Входит принаряженная Мария Антоновна, дочь городничего. Она, неловко притворяется, что ошиблась дверью.

– Ах! – ненатурально пугается она.

Хлестаков вздрагивает от неожиданности и инстинктивно прикрывает рукой червонцы.

– Что такое?

– Я ненароком к вам зашла. Искала маменьку.

– Её здесь нет.

Хлестаков отвечает сухо, всем видом показывая, что не расположен вести беседу и просит оставить его в покое. Но девица на выданье очень настойчива. Она не упускает случая пофлиртовать с завидным женихом.

– Я вам, кажется, помешала? – говорит она, капризно надув губки. – Вы занимались важными делами?

– Да, я занят, – подтверждает Хлестаков.

Он косится на вожделенное золото, которое успел прикрыть платком, и не обращает ни малейшего внимания на открытое декольте молодой девушки. Но от неё непросто избавиться.

– Вам скучно с провинциалкой. Конечно, я не умею разговаривать об умных вещах.

– Глуповки этим грешат.

– Научите меня столичным манерам… Напишите мне в альбом какие-нибудь изящные стихи.

– Стихи? Я не знаю никаких стихов.

– Право, хотя бы последние, какие вам запомнились.

Хлестаков силится припомнить, какие стихи он заучивал в детстве. Почему-то ничего, кроме песни «Взвейтесь кострами синие ночи, мы пионеры – дети рабочих», ему в голову не приходит. И вдруг в памяти всплывают стихи Курочкина. Он декламирует:

Скажи мне, ветхая бумажка,

Где ты была, где ты жила?

В каком чиновничьем кармане

Ты темный век свой провела?

Мария Антоновна отнюдь не в восторге от творчества поэта-сатирика. Она складывает губки бантиком и разочаровано сюсюкает:

– Фи! Это для папенькиного альбома, если бы он у него был. Я люблю стишки про чувства.

– Не знаю таких стихов, – отмахивается Хлестаков с видом человека, давным-давно забросившего науку страсти нежной.

Однако девицу на выданье только эта наука и волнует. Она кокетничает.

– Неужели вы, такой видный кавалер, никогда не любили, не страдали?

Хлестаков вспоминает советский фильм из тех, что ему не надоедает пересматривать. Фильм по книге, но книгу он не читал. Зато с героем фильма, ринувшимся на поиски спрятанных в стуле бриллиантов, он отчасти себя отождествляет.

– Он любил и страдал. Любил деньги и страдал от их недостатка.

– Как красиво сказано! – восхищается девица. – Страдал! Что это за роман? Конечно, французский.

– Роман, кажется, еще не написан. А фильм точно еще не снят.

– Вы такой остроумный и много читаете, даже еще ненаписанное, – льстит собеседница. – Что из напечатанного в журналах вам больше всего нравится?

– Из печатного мне больше всего нравятся денежные знаки, – вырывается у Хлестакова.

– Вы все о деньгах, о деньгах. Ведь деньги – это не самое важное в жизни?

– От кого-то я это уже слышал, – Хлестаков припоминает разговор с дочерью. – Но женщины так только говорят, а на самом деле им нужны бабки на тряпки, цацки и все прочего… Жертвы дорогущих брендов…

– Я не такая корыстная особа, как некоторые, – гордо заявляет дочь городничего. – Таких, как дочери Земляники или Шпекина. Фу, какие алчные девицы! Скажите откровенно, неужели вы никогда не встречали достойную бескорыстную девушку, которой могли бы предложить руку и сердце, а потом устроить ей дом в Петербурге?

Марья Антоновна подходит к Хлестакову совсем близко, он отшатывается от нее, но она почти прижимает его стенке грудью, вываливающейся из глубокого декольте, и спрашивает низким страстным голосом:

– Скажите… у меня красивые глаза?

Хлестаков не успевает ответить на этот вопрос, потому что в его комнату входит Анна Андреевна. Она принаряжена точно так же, как дочь, только декольте гораздо ниже, чуть ли не до пупка. Жена городничего видит дочь, буквально повисшую на Хлестакове, и гневно восклицает:

– Ах, какой пассаж! Это что значит, сударыня? Это что за поступки такие?

– Я, маменька…, лепечет дочь, но мать не намерена выслушивать её оправданий и приказывает безапелляционным тоном:

– Поди прочь отсюда! И не смей показываться на глаза.

Дочь убегает вся в слезах. Мать подходит к Хлестакову.

– Извините, я, признаюсь, приведена в такое изумление…

– Гражданочка, не подумайте ничего плохого… Зуб даю… я вовсе не кадрил вашу дочь… Мне вообще не до баб сейчас… не знаю, как вернуться в свою эпоху.

Анна Андреевна шаловливо бьет веером по руке кавалера и смеется утробным смехом:

– Шалунишка! Так я вам и поверила! Вам просто нужна не молоденькая глупышка, а взрослая опытная дама, чьи чувства созрели, как выдержанное французское вино.

– Не знаю, раньше, в студенческую пору, я действительно бегал за каждой юбкой, а сейчас бы мне только полежать на диване перед телевизором. И признаться, мне стало легче, когда я понял, что телевизор лучше женщин. Хоть одна забота с плеч долой.

– Ха-ха-ха. Вы точь-в-точь как мой Антон Антонович. В молодости он был племенным жеребцом, а сейчас ему лишь бы подремать в кресле после обеда.

– Мы все одинаковы с определенного возраста, – вздыхает Хлестаков. – Представить только, что при иных обстоятельствах я мог бы жениться на вас.

– Но позвольте заметить: я в некотором роде… я замужем, – кокетничает Анна Андреевна и сразу становится понятным, от кого переняла ужимки Марья Антоновна.

– Или на вашей дочери. Сколько ей лет?

– Восемнадцать, – мать явно недовольна и спешит добавит. – Но она как дитя какое-нибудь трехлетнее.

– Даже если ей всего три годика, она для меня прапрабабка, – безнадежно машет рукой Хлестаков.

– Маша? То есть как?

– Временная петля. Это может понять только попаданец, – во вздохе Хлестакова слышится двухвековая грусть. – Я пойду, попробую развеюсь от печальных мыслей.

Хлестаков выскальзывает их комнаты. Анна Андреевна остается одна. Грудь в декольте бурно вздымается. Он говорит себе:

– Он несомненно влюбился в меня, но робеет, такой милашка! От робости тот вздор, который он порой городит… я, право, тоже взволнована и теряюсь, не понимая его слов… Что он толковал о петле?.. Неужели готов наложить на себя руки из-за безнадежной любви… Нет, такого пассажа нельзя допустить… Положим, я верная жена, но… это даже мой христианский долг удержать молодого человека от смертного греха… Что выше – супружеский долг или долг человеколюбия?..Там посмотрим… Ах, как он жадно смотрел на мою грудь… Шалунишка! – жена городничего поправляет бюст, рвущийся на волю из декольте и уходит.

Инт.: каземат для допросов

Жандармский ротмистр сидит за столом, просматривает бумаги. В дверь стучат, рослый унтер-офицер приоткрывает ее, видит разрешающий жест ротмистра и впускает в каземат городничего.

– Здравия желаем, ваше высокоблагородие! – вытягивается в струнку городничий.

– Здравствуйте, здравствуйте, дражайший Антон Антонович! – говорит ротмистр, не считая нужным оторвать взгляд от бумаг.

– Осмелюсь представить секретный рапорт о поведении господина Хлестакова за последние два дни.

– Непременно ознакомлюсь, – кивком обещает ротмистр. – Но боюсь вас огорчить – он вовсе не Хлестаков. Настоящего Хлестакова мы нашли. Пустейший малый, приглуповат и, как говорится, без царя в голове.

– А как же инкогнито? – растеряно спрашивает городничий. – Он ревизор? С секретным предписанием?

– Инкогнито такое инкогнито. Никто в ваш городишко ревизора не посылал. Он самозванец, а то и похуже.

Городничий поражен невероятным известием. Он краснеет, бледнеет, разводит руками и комично подпрыгивает.

– Самозванец? А мы-то вокруг него колесом ходим! Прорву денег …Ах он, мошенник. Как же так? Обмишурился я, старый дурак? Тридцать лет живу на службе; ни один купец, ни подрядчик не мог провести; мошенников над мошенниками обманывал, пройдох и плутов таких, что весь свет готовы обворовать, поддевал на уду. Ну я ему задам. Сейчас свистну Держиморду, Свистунова. Голубчика на съезжую, всыпать как следует! Детям, внукам закажет вводить в заблуждение начальство.

– Погодите, Антон Антонович! Поспешность хороша только при ловле блох. Прежде всего объясните, отчего вы приняли неизвестного, остановившегося в самом дешевом номере, за ревизора, прибывшего по именному повелению?

– Мне стороной дали знать, что в наш город прибудет инкогнито, – сознается городничий.

– Кто уведомил? – строго спрашивает жандарм.

– Чмыхов Андрей Иванович, кум мой и приятель.

– Чмыхов… Кум…, – повторяет жандарм, записывает я фамилию кума. – Передал неподлежащие огласки сведения.

Городничий чувствует, что сболтнул лишнего, и спешит исправиться.

– Виноват, оговорился… Какой он мне кум! Таких кумовьев по алтыну пучок в базарный день. Я его и знать не знаю, ваше высокоблагородие. Я и письмо его не читал, проглядел от скуки.

– Итак, вы были заранее уведомлены. Но почему вы вообразили, будто оный проезжий суть ревизор из Петербурга?

– Помрачение нашло-с… Не иначе…, – разводит руками городничий и тут же находит настоящих виновников. – Это все Бобчинский и Добчинский, сплетники городские. Прибежали как сумасшедшие из трактира: «Приехал, приехал и денег не плотит…» Нашли важную птицу!

– Бобчинский… Добчинский…, – жандарм записывает фамилии мелкопоместных помещиков.

– Трещотки-с… сморчки короткобрюхие…

– Итак, вы по указанию неких Бобчинского и Добчинского пригласили лжеревизора в свой дом?

– Пригласил, старый баран…, – кается городничий. – Пригрел на груди змея… Едва ли не отдал ему в добычу невинность дочери моей Марьи Антоновны и добродетель супруги моей Анны Андреевны. Ваше высокоблагородие, я места себе не нахожу… примите во внимание поруганные чувства отца и мужа… Дозвольте взять Держиморду и мчаться выручать семейство мое из лап проходимца!

– Не спешите, милейший Антон Антонович. Уж если за все это время добродетель вашей супруги не пострадала, то лишние полчаса она сможет противиться соблазну. Скажите лучше, неужели вы не замечали за своим гостем ничего странного?

Вопрос жандарма заставляет городничего призадуматься, он морщит лоб и потихоньку припоминает некие странности, на которые не обращал внимание ранее.

– Ваше высокоблагородие, самозванец изъясняется по-русски… но, как бы сказать, его выговор не совсем чист… Он употребляет много непонятных слов… Также я дивился тому, что он не имеет понятия о самых обыкновенных предметах, словно приехал откуда-то издалека… Эх я, глупец!.. В свое оправдание скажу, что многое из замеченных странностей мною относилось на счет хитрости. Я, ваше высокоблагородие, полагал, что он нарочно притворяется простодушным, дабы выведать подноготную. Поверите ли, он даже расспрашивал меня о том, по какому курсу ассигнации меняют на серебро и золото. Делал вид, что никогда не слышал о голландских червонцах.

Ротмистр останавливает его жестом и укоризненно качает головой:

– Антон Антонович – вы же опытный служака. Какие слова употребляете?

– Виноват!.. А в чем собственно? Просветите старика.

– Потрудитесь припомнить, как сии дукаты именуются в официальных бумагах?

– В официальных?.. кажется, «известная монета». Ах я, баран! – городничий с досадой хлопает себя по лбу. – Совсем потерялся от такого пассажа… Моя невинная дочь! Супруга моя!

– Подождите с супругой. Пусть потешиться, это делу не помешает. Разберемся с известной монетой. На ней обозначено, что она отчеканена в Утрехте на королевском монетном дворе. На самом деле известная монета бьется в Санкт-Петербурге. И давненько бьется, с царствования Анны Иоанновны. Четыре сотни секретных штемпелей стерлись за сие время. Иностранцы, конечно, догадываются о происхождении дукатов. Однако помалкивают, а буде нидерландский посланник направит ноту протеста, то российский министр иностранных дел Карл Васильевич Нессельроде по дипломатическому обычаю даст ему строгую отповедь: бездоказательные инсинуации и тому подобное.

– Немцев голландских не грех надуть. Бог простит, – вставляет патриотическую реплику городничий.

– На Бога надейся, а сам не плошай, – жандарм сверлит городничего суровым взором. – Вы оплошали, Антон Антонович. Совсем оплошали и дай Бог, если это просто оплошность, а не государственная измена. Ведь я неслучайно расспрашиваю об известной монете. Поступило донесение, что ваш гость скупает дукаты. Он приобрел большую партию у надворного советника Земляники, каковый незамедлительно довел до сведения высшей полиции о сей подозрительной негоции.

– Земляника десяти Иуд стоит! – выдыхает городничий, чуя, что попечитель богоугодных заведений и на него подал донос.

– Земляника представил образчик известной монеты из той партии, каковую приобрел самозванный ревизор.

Ротмистр показывает городничему золотой червонец.

– Весьма любопытная монета! Видите?

Городничий вертит в пальцах червонец, подслеповато щурится, но то ли от слабости зрения, то ли от того, что разум его помрачился от страха, ничего крамольного не замечает, о чем чистосердечно признается жандарму:

– Виноват-с! Стал слаб глазами. Обычный голландский червонец… то есть известная монета.

– Приглядитесь к орлу, – советует ротмистр.

Городничий подносит червонец к глазам и в ужасе восклицает:

– Боже правый! Одна голова! Все, конец! Бессрочная ссылка в отдаленнейшие места Сибири!

– Белый орел, битый на Варшавском монетном дворе в 1831 году. Когда поляки подняли бунт, они расплачивались за купленное в Европе оружие золотыми червонцами. Взяли за образец голландский дукат, битый на Петербургском монетном дворе. Бессовестный народ, полячишки! Подделывали чужие дукаты! И вот сейчас ваш гость скупает мятежные червонцы.

– Святые угодники! – вздевает руки к небу городничий. – Семейством клянусь, к польскому бунту не причастен… О Боже! Теперь Якутской областью не отделаться. Каторжные работы в рудниках, прикованным к тачке – не меньше!.. Зачем, зачем, сей мерзавец скупал мятежную монету?

– А вы сами догадайтесь? – ехидно усмехается жандарм. – Разве вы не замечали за самозванцем нечистый выговор, как будто он приехал издалека?

– Куда мои глаза глядели? Так он?

– Есть основания полагать… Судите сами: Бобчинский и Добчинский – фамилии польские… монеты польские… инкогнито с нерусским выговором то ли из Варшавы, то ли из Лондона… Я смотрю, польская интрига охватила весь уезд.

– Ваше высокоблагородие! – падает на колени городничий. – Я, старый дурак, и помыслить не мог, что в уезде завелась измена… В рассуждении того, что наш город не пограничный… отсюда, хоть три года скачи, ни до какого государства не доедешь.

– На то и расчет был, что в глубинке проглядят заговор. Между тем шеф жандармов Александр Христофорович учил никогда не терять бдительность. Мы окружены врагами и должны подозревать измену в каждом, не исключая самых родных и близких людей.

– Неужели и супруга моя, и дочь спелись с изменником?..Он их вовлек, опутал, нет другого объяснения… Ваше высокоблагородие! Отец родной! Не погубите старика! Я Париж брал. Что же теперь? Каторга или ссылка в отдаленнейшие места? Или моя вина тянет на расстреляние под барабанный бой на Семеновском плацу?

Ротмистр успокаивает совсем потерявшегося городничего.

– Снисходя к вашим сединам и заслугам в Отечественную войну, можно надеяться на смягчение вашей участи. Впрочем, она будет решена в Петербурге высшими властями, каковым уже отправлено донесение о раскрытии заговора.

ИНТ.: Третье отделение

Санкт-Петербург, Гороховая. 17, здание на углу набережной Мойки и Гороховой. Ничем непримечательное одноэтажное здание за железной решеткой. Оно не столь известно как здание на Фонтанке у Цепного моста, куда вскоре переехало Третье отделение. Тем не менее и Гороховая уже овеяна легендами, хотя камера, показывает нам, что там нет ничего страшного: ни пыточных застенков, ни внезапно раздвигающихся полов, куда якобы проваливаются подозреваемые, приглашенные для беседы. Камера приводит нас в приемную, где ведут светскую беседу чиновник в партикулярном платье и два штаб-офицера в голубых мундирах. Слышится смешанная французско-русская речь: «Le comte a présenté un bouquet de cent roubles, mais a été rejeté par l'actrice» – «Elle préférait le comte.» – «Как могло быть иначе. Он известный покоритель дамских сердец». Проницательный зритель может догадаться, что подчиненные обсуждают сердечные дела начальника, который слывет заядлым ловеласом. Камера ведет нас в кабинет главного начальника Третьего отделения и шефа Отдельного корпуса жандармов графа Александра Христофоровича Бенкендорфа. Кабинет начальника всесильного ведомства обставлен с подобающим комфортом, но и без неуместной здесь пышности. На посетителя смотрит огромный, в полтора человеческих роста, портрет государя императора Никола Павловича в военном мундире, на боковой стене – портрет поменьше, тоже в военном мундире. И еще один, не столь официальный, тоже в мундире. Впрочем, портретов в штатском не существует. Государь любит военное дело, хотя сам ни в одной войне не участвовал. Зато он полностью доверяет военным и считает их способными управлять любым ведомством. В его царствовании, как раз в 1836 год, даже обер-прокурором Святейшего Синода был назначен кавалерийский генерал. Государь превыше всего ценит лично преданых ему слуг, а хозяин кабинета, который нам показывает камера, принадлежит к самому ближнему и доверенному кругу. За верность многое прощается, и Бенкендорф знает это лучше других. Его ведомство проглядело подготовку восстания в Царстве Польском, входившим в ту пору в состав Российской империи. Правда, начальники жандармских отделений докладывали о брожении среди польских подданных, которые на каждом углу толковали о бунте. Однако в штабе 3-го округа жандармского корпуса, ответственного за Царство Польское, все тревожные сообщения с мест значительно смягчались, а когда эти смягченные донесения попадали в Петербург в штаб жандармского корпуса, то при докладе шефу жандармов они смягчались еще сильнее. Что касается Бенкендорфа, то он вообще не решался тревожить государя какими-то польскими дрязгами и докладывал, что в империи царит полное спокойствие. Восстание 1830–31 годов разрушило эту иллюзию. Некоторые злопыхатели ждали, что после такого эпического провала Третье отделение разгонят или по крайней мере сменят его начальника. Но недаром создатели теории официальной народности сделали вывод, что Россия идет своим собственным путем, во всем противоположным западному. После польского восстания ведомству высшей полиции были доверены еще более широкие полномочия, а его глава был обласкан и взыскан царскими милостями. Само собой разумеется, что, поскольку настоящий заговор не удалось предотвратить, то после подавления восстания все силы были брошены на то, чтобы изобличить польскую интригу в таких глухих углах, откуда хоть три года скачи, ни до какой границы не доедешь. Камера показывает нам донесение пошехонского жандармского отделения ротмистра фон Думкопфа. Оно лежит на столе шефа жандармов, граф Бенкендорф держит перед глазами лорнет и вполголоса читает донесение.

– C'est curieux! «Имею честь донести вашему сиятельству, что появление мнимого ревизора, имеющего якобы высочайшее предписание, несомненно является частью злодейского заговора с целью увлечь неустойчивые умы превратными идеями Западной Европы. Множество было в нынешнем году доставлено от посольств наших в чужих краях сведений об отправленных в Россию эмиссарах из Англии, частию польских выходцев из числа неблагонамеренных. Тщательное изыскание и самое внимательное наблюдение позволили открыть польскую интригу в Глуповском уезде Пошехонской губернии. Городничий Глупова Сквозник-Дмухановский оказался не на высоте положения и полностью доверился самозванцу, хотя позже изъявил искреннее раскаяние и готовность действовать сообразно с видами высшей полиции. Посему полагал бы ходатайствовать о монаршем милосердии к оному ветерану Отечественной войны и вместо лишения чинов и дворянство и каторжных работ, каковые следуют по закону, выслать его в места не столь отдаленные Сибири. Напротив, нельзя не отметить похвальную бдительность и ревность к исполнению долга, проявленную надворным советником Земляникой. Тщанием сего истинного сына Отечества была открыта злокозненная негоция иностранного агента по скупке мятежной монеты. Прошу ваше сиятельство назначить надворному советнику Землянике вознаграждение в размере трехсот рублей серебром», – Бенкендорф делает пометку на донесении, сопровождая ее словами: «Trois cents roubles. Judas recevra sa récompense».

Шеф жандармов поднимает глаза на портрет императора. Николай Павлович требовательно взирает на своего слугу. Камера переносит нас в приемную, в которую входит посетитель. Мы его не видим, так как камера показывает нам только его спину и черные курчавые волосы. Однако по поведению жандармов можно заключить, что посетитель не из тех, чье появление остается незамеченным. Светская болтовня смолкает, все с любопытством смотрят на вошедшего. Он обращается к адъютанту, сидящему за столом:

– J'avais un rendez-vous.

– Le comte vous attend. Une minute, – откликается адъютант.

Адъютант выскальзывает из-за стола, открывает в высокую, сажени в полторы дверь и проскальзывает в кабинет графа Бенкендорфа. Граф вопросительно смотрит на адъютанта, который докладывает:

– Ваше сиятельство, камер-юнкер Пушкин явился по вашему приглашению.

– Проси, – говорит Банкендорф.

Он встает из-за стола, чтобы встретить не у самых дверей, конечно, но на середине кабинета. Придворный чин Пушкина не столь значителен, чтобы рассчитывать на такую любезность со стороны вельможи, однако граф – человек светский и, кроме того, ему известно, что сам государь принимает участие в судьбе человека из хорошей дворянской фамилии, подвизающегося на ниве литературы. В кабинет входит Пушкин, точно такой, как на последних портретах поэта. Он держится почтительно, но с достоинством.

– Ваше сиятельство, граф Александр Христофорович, позвольте выразить искреннюю благодарность за то, что вы нашли время принять меня.

– Я всегда рад видеть нашего знаменитого поэта, – милостиво говорит Бенкендорф. – Полностью к вашим услугам. Если вы опять нуждаетесь во вспомоществовании, я с готовностью передам вашу просьбу государю.

– О нет! – отклоняет любезное приглашение Пушкин. – В позапрошлый год государь уже ссудил мне тридцать тысяч рублей, и к своему стыду я до сих пор не могу вернуть сей долг.

– Его величество щедр и великодушен к талантам. Далеко не каждый верноподданный может рассчитывать на тридцать тысяч, иному, – Банкендорф кладет руку на только что прочитанное донесение. – Иному и трехсот серебром за глаза довольно.

– Если бы мой альманах «Современник» приносил достойный доход, я бы давно расплатился с долгами. Увы у нас осталось не более шестисот подписчиков при том, что годовая подписка с пересылкой стоит всего тридцать рублей на ассигнации, – сетует поэт.

– Тридцать рублей? Даже не серебром! Отчего же не подписываются?

– Причин несколько, и как раз одна из них повергает меня к вашим стопам, граф! «Современник» страдает от чрезмерного усердия цензуры. Я вынужден снимать статьи, что приводит к задержке альманаха и недовольству подписчиков. Например, недавно была запрещена моя статья об Александре Радищеве.

– О бунтовщике хуже Пугачева?

– Да, так изволила заметить матушка императрица Екатерина Великая, ознакомившись с его книгой о путешествии из Петербурга в Москву. Я вовсе не отрицаю, что Радищев был преступником. Но я писал о том, что он был преступником с благородной душой, заблуждающимся политическим фанатиком. Mais ce n'est pas le but. Ne parlons pas de mon article malheureux. Пусть бы только статью о Радищеве! Но ведь цензура запретила совершенно невинную статью Гоголя «Петербург и Москва».

– К чему автор статьи взялся сравнивать две одинаково прекрасные столицы? Статья могла породить превратные толки. Кстати, я запамятовал, где сейчас сей сочинитель?

– Граф, вы должны лучше меня знать, что он покинул пределы Отечества.

– Жаль, что он за границей. Ведь, подобно вам, Александр Сергеевич, он был бы гораздо полезнее на государственной службе, чем предоставленный самому себе. Он зря бросил место письмоводителя в Третьем отделении. Мог бы дослужиться до столоначальника. Так было бы лучше для всех. Говорят, он не слишком оригинален как сочинитель. Пользуется чужими сюжетами. В том числе для своей нашумевшей пьесы «Ревизор».

– Ваше сиятельство, я действительно подсказал сюжет комедии Гоголю, коего имею честь считать своим учеником. Но в этой услуге мало заслуги, поелику сюжет самый обыкновенный. Подобные анекдоты сплошь и рядом случаются на просторах нашего Отечества. Со мной произошел подобный случай, когда я приехал в Оренбург собирать материалы о пугачевском бунте. Губернское начальство приняло меня за тайного ревизора.

– Да, схожие анекдоты имеют место и по сей день, – соглашается Бенкендорф, рассеяно перелистывая донесение.

– Комедия Гоголя была поставлена в Александринском театре по высочайшему позволению, – напоминает Пушкин.

Бенкендорф раздраженно замечает:

– Однако после представления Его Величество изволили заметить: «Ну и пиеса! Всем досталось, а мне более всех!» Одно только извиняет автора сего фарса. Я имею в виду последнюю сцену, когда провинциальных чиновников поражает известие о прибытии настоящего ревизора из Петербурга.

– Ваше сиятельство, Гоголь особенно обращал внимание господ актеров на то, что последнее произнесенное слово должно произвести электрическое потрясение на всех разом, вдруг. Они должны застыть как громом пораженные.

– Сие недурно вышло. Очень натурально! Мне понравилось, что мздоимцы потребованы к ответу устами жандарма, явившегося в последней сцене. Из сего следует, что даже недолговременная служба Гоголя в Третьем отделении пошла ему во благо. Ведь жандармы, чьим шефом я являюсь по воле государя, стоят на страже законности и порядка. В губерниях нет ни одного штаб-офицера, к которому не обращались бы обиженные и не искали бы его защиты! Нет дня в Петербурге, чтобы начальник округа, начальник штаба, дежурный штаб-офицер не устраняли вражды семейные, не доставляли правосудия обиженному, не искореняли беззакония и беспорядков! Мы, жандармы, – глаза и уши государя, коего безмерно почитают все верноподданные! Ведь вы любите государя, не так ли?

– Граф, мои искрение чувства к государю выражены в стансах.

Пушкин поворачивается к портрету императора и декламирует:

Нет, я не льстец, когда царю

Хвалу свободную слагаю:

Я смело чувства выражаю,

Языком сердца говорю.

Его я просто полюбил:

Он бодро, честно правит нами;

Россию вдруг он оживил

Войной, надеждами, трудам.

– За сии верноподданические чувства вам многое простится, сударь, – прочувствованно восклицает Бенкендорф. – Равно как за «Полтаву» и прочие патриотические творения, к сожалению, нечасто выходящие из-под вашего пера. А ведь вы уже могли быть камергером! Как же вам не прославлять государя в стихах, когда он главный виновник процветающего положения России, которая в течение настоящего царствования постоянно возвеличивалась и ныне достигла той высоты, на которой доселе не стояла! Кто посмеет возразить против того, что прошлое России великолепно, настоящее ее блистательно, а будущее превосходит самые смелые ожидания?

– Несомненно, граф. Я согласен, что прошлое России великолепно, а будущее, смею надеяться, будет блистательным. Увы, я бы не решился дать столь же высокую аттестацию настоящему. И комедия Гоголя как раз об этом.

– Сударь, для меня не новость, что среди провинциальных чиновников редко встречаются порядочные люди. Хищения, подлоги, превратное толкование законов – вот их ремесло. Они боятся введения правосудия, точных законов и искоренения хищений. Не смея обнаружить причины своего недовольства, они выдают себя также за патриотов. Мы, жандармы, их главные враги. Они бегут от нас, как сова от солнца.

– Граф, их несметная рать! Дадут по одной загребущей лапе, а тысячи мздоимцев скроются от недреманного ока вашего сиятельства. Гоголь делился со мной своими соображениями на сей счет: никаких ревизоров не станет, да и может так случиться, что и ревизоры выйдут из доверия и придется поставить каких-нибудь надзирающих над самими ревизорами, а с течением времени еще и главнонадзирающих над простыми надзирающими и так без конца.

– Вы скоро увидите, как Третье отделение и жандармы полностью искоренят взяточничество в России. Виктория не за горами, а в ваших сомнениях проявляется двойственная натура замечательного поэта и злостного либерала, ненавистника всякой власти. Надеюсь вы, осыпанный благодеяниями государя, впредь будете осторожнее в опрометчивом порицании правительственных начинаний. Впрочем, остаюсь навсегда к вам благосклонным, Александр Сергеевич.

Бенкендорф провожает Пушкина до дверей своего кабинета. Пушкин прощается с шефом жандармов.

– Вы очень любезны, граф…, – Пушкин выходит из кабинета и говорит вполголоса. – …но почему-то от ваших любезностей хочется удавиться.

Бенкендорф подходит к окну, выходящему на улицу. Он смотрит в спину быстро удаляющемся Пушкину. Он идет по Гороховой в сторону дома княгини Голицыной, послужившей ему прообразом «Пиковой дамы». Бенкендорф укоризненно качает головой, как бы недоумевая, что делать с этим поэтом. Потом он возвращается к своему столу, звонит в колокольчик. Входит адъютант, шеф жандармов кивает на дело, лежащее перед ним.

– Касательно сей глупейшей глуповской истории. Приказываю задержать эмиссара и изъять известную монету.

Инт.: Глуповский каземат

Жандармский ротмистр, как полководец перед битвой, стоит за столом, устланным картами. Он обращается к присутствующим на военном совете городничему и почтмейстеру:

– Я пригласил вас, господа, чтобы сообщить важное известие. От его сиятельства главноначальствующего над Третьим отделением графа Александра Христофоровича Бенкендорфа получено предписание о незамедлительном арестовании мнимого ревизора. Прощу ознакомиться с диспозицией секретной операции.

Он разворачивает большой план дома городничего на Соборной, составленный на основании сведений почтмейстера.

– Черный вход перекрывают ваши полицейские, Антон Антонович.

– Держиморда и Свистунов не подкачают! – городничий полностью уверен в своих подчиненных.

– Входим двумя отрядами, – продолжает ротмистр с немецкой непреклонностью и самоуверенностью, свойственной генералу Пфулю перед Аустерлицким сражением. – Die erste Kolonne marschiert в людскую, die zweite Kolonne marschiert в гостиную. Я скрываюсь в засаде в спальне вашей супруги.

– Она будет рада, – улыбается городничий.

– Сикурс будут подавать два двухвершковых кавалера.

– От горшка два вершка! – пренебрежительно тянет городничий. – Позвольте предложить Держиморду, у него кулаки с тыкву.

– Двухвершковым унтер-офицерам не достает двух вершков до сажени. Касками в потолки упираются. Они для того взяты на службу, дабы приводить в трепет злоумышленников и пресекать поползновение к сопротивлению. Итак, после того как будут скрытно заняты господствующие позиции, вы Антон Антонович перемещаетесь в авангард. Сначала вы делаете отвлекающие экзерции в коридоре, а когда убедитесь, что инкогнито ничего не подозревает, совершаете марш в его комнату. Там вы предлагаете ему выгодный размен государственных ассигнаций на мятежные дукаты. Как только он передает вам ассигнации и получает известную монету, вы подаете условленный сигнал. Мы подаем вам сикурс и подвергаем инкогнито заарестованию. Полная виктория! Wir erhalten Ränge und Auszeichnungen, а вы, милейший Антон Антонович, заслуживаете в качестве милости ссылку в места не столь отдаленные.

– А нельзя ли заслужить возвращение в первобытной состояние, то есть городничим с тем же чином, – заискивающе вопрошает городничий.

– Посмотрим, каковы будут виды высшего начальства? – уклончиво отвечает ротмистр.

Инт.: Комната Хлестакова

Хлестаков сидит у окна, томно смотрит на сгущающиеся сумерки. В это время слышен голос Держиморды: «Куда лезешь, борода? Говорят тебе, никого не велено пускать».

– Допустите, батюшка! – раздаются голоса. – Вы не можете не допустить: мы за делом пришли.

– Пошел, пошел! – рявкает Держиморда. – Не принимает, спит.

Крики и шум усиливаются, Хлестаков высовывается из окна.

– Что там такое?

К твоей милости прибегаем, – кричат невидимые купцы. – Прикажи, государь, просьбу принять.

– Впустите их, впустите! – приказывает Хлестаков.

Он принимает из окна просьбы, развертывает одну из них и читает:

– «Его высокоблагородному светлости господину финансову от купца Абдулина…». Какому финансову? Черт его знает, есть у них такой чин или нет?

В комнату вползает на коленях толпа бородатых купцов с кузовом вина и сахарными головами. Купцы обращаются с мольбой:

– Челом бьем вашей милости! Обижательство терпим совсем понапрасну.

– От кого? – спрашивает Хлестаков.

Ему отвечает один из купцов, самый бойкий и горластый:

– Да всё от городничего здешнего. Такого городничего никогда еще, государь, не было. Такие обиды чинит, что описать нельзя. Если бы, то есть, чем-нибудь не уважили его, а то мы уж порядок всегда исполняем: что следует на платья супружнице его и дочке – мы против этого не стоим. Нет, вишь ты, ему всего этого мало – ей-ей! Придет в лавку и, что ни попадет, все берет. Сукна увидит штуку, говорит: «Э, милый, это хорошее суконцо: снеси-ка его ко мне». Ну и несешь, а в штуке-то будет без мала аршин пятьдесят.

– Неужели? Ах, какой ловкач! – восхищается Хлестаков.

– Ей-Богу! – божатся купцы и наперебой взывают к ревизору. – Такого никто не запомнит городничего. Забери его от нас подальше, милостивец. Не побрезгай, отец наш, хлебом и солью: кланяемся тебе сахарцом и кузовком вина.

– Нет, мне этот товар совсем не нужен, – отстраняет их приношения Хлестаков. – Деньгами лучше.

– Мы и деньгами поклонимся, – обещает за всех самый бойкий из купцов. – Не посрамим Глупов, братцы. Ну-ка жертвуйте господину финансову.

Купцы передают самому бойкому из купцов засаленные ассигнации, тот набирает неопрятную кипу и с низким поклоном вручает их Хлестакову.

– От глуповского купечества с нижайшей просьбой!

– Вот это другое дело! – хвалит Хлестаков. – А вот что братцы я вам скажу! Вы же коммерцией занимаетесь?

– Какая у нас коммерция, отец родное. Кое-как перебиваемся торговлишкой, – отвечают купцы.

– Хотите нажить пять рублей на рубль… Даже десять рублей.

– Кто же откажется? Только мы – глуповцы, а у глуповца, известное дело, нет ни капитала, ни сноровки. Сидим по своим лавочкам и боимся городничего и его опришников.

– Слышали, братцы, что скоро будет война с турками?

– Нет, милостивец.

– В Петербурге только и говорят о войне. Крым будет наш!

– Вашество финансово, нешто Крым не наш? – озадаченно спрашивает один из купцов. – Говорил мне на пошехонской ярмарке один купец, что кажинный год ездит туда за солью.

– Крым наш, конечно. Но турки обнаглели, беспредел чинят.

– Известно, басурмане!

– Мы их в бараний рог согнем!

– Неужто Царьград будем воевать? – крестится один из купцов. – Крест на святой Софии!

– Вы, братцы, можете принять участие в подрядах на поставку сапог и шинелей.

– Сено, подводы для войск, – возбужденно перешептываются купцы.

– Сбрасывайтесь, коммерсы, деньгами по силе возможности. Я вам гарантирую победу в тендерах на поставки обмундирования и провианта.

– Отец родной, последнюю копейку пожертвуем для православного воинства! – клянутся купцы. – Токмо сейчас у нас нет, все тебя отдали, милостивец!

– Приносите завтра и побольше, – разрешает Хлестаков.

– Принесем, благодетель… Крест на святой Софии… подводы, сено… ничего не пожалеем…

Купцы, по-прежнему стоя на коленях, пятятся и гурьбой выползают из комнаты. Хлестаков остается в одиночестве. Он смотрит в окно и разговаривает сам с собой:

– Коммерсов я, пожалуй, пощипаю. Ловко я задвинул насчет подрядов, они сразу клюнули. Вообще, разворотливому человеку не так уж и плохо в этом времени. Здесь как-то даже честнее, что ли. И слуху нет про то, что народ является единственным источником власти. Ага, источником, конечно! Вот здесь все четко: самодержавный царь и точка. Никаких тебе выборов. Один раз выбрали Рюрика и род его – на тысячу лет и забыли о выборах навсегда. А у нас устраивают какие-то гоголевские комедии. Расходы, карусели, нервотрёпка с рисованием результатов – к чему все это? Какому дебилу не ясно, что демократия на нашей исконной почве не приживается. Нашему народу необходима твердая единоличная власть, при которой не забалуешь! Если приглядеться, здесь все тоже самое, как у нас. Господа и рабы – и у нас тоже податной народишко, только называют иначе и по телевизору разводят словоблудие. А кого, собственно говоря, стесняться? Довелось родиться крепостным, так и вкалывай на барина, не гунди в интернетах… Хайло открыл – сейчас на конюшню под розги… Развлечение забавнее, чем сериалы по телику… Да, здесь определенно можно недурно устроиться. Накупить мертвых душ, как этот… как его… Чичков, Чичагов? Что он с ними делал? Кажись, толкнул по хорошей цене или заложил. Ну что-то можно провернуть наверняка. Или просто приобрести деревеньку с живыми крестьянами, завести гарем из молодых девок, пожить в свое удовольствие. Никуда не торопишься, никого не опасаешься, чего лучше! Ну её, эту цивилизацию! Стоит ли мне возвращаться? Серьезно думаю, что мне здорово повезло, что я сюда попал.

В разгар мечтаний Хлестакова дверь в его комнату приоткрывается и в образовавшуюся щель протискивается Анна Андреевна, облаченная в пышный наряд. Она подходит к Хлестаковы со спины и легонько бьет его по плечу веером. Хлестаков вздрагивает от неожиданности.

– Иван Александрович, я уверена, что вы человек просвещенных взглядов и не осудите мать семейства, ненароком заглянувшую в гости к привлекательному мужчине.

– Все пучком!

– Что?

– Ни в коем случае, сударыня.

– Вы должны понять утонченную женщину, истосковавшуюся по светскому обществу в этом глупом Глупове.

– Мне поначалу было совсем хре… пардон, некомильфо, как вы говорите, но потом я немного обвыкся. И вы привыкните… хотя о чем это я?

– Благодарю вас за сочувствие, сразу видно столичное воспитание. Ох, мне дурно от волнения!

Анна Андреевна делает вид, что у неё кружится голова и ловко падает дает в обморок на руки удивленного таким поворотом дела Хлестакова.

– Гражданочка! Сударыня! Вам плохо? Надо вызвать скорую. Ах ты, чёрт!

Дверь приоткрывается и в комнату впархивает разодетая Марья Антоновна. Она видит мать в объятиях Хлестакова и ахает:

– Какой пассаж!

– Что это тебе привиделось, глупышка? – как ни в чем ни бывало спрашивает очнувшаяся мать.

– У меня есть глаза.

– Глаза есть, а ума – нисколько.

– Маменька, отойдите от Ивана Александровича. Вы стары для него!

Марья Антоновна энергично оттаскивает мать от Хлестакова и сама бросается к нему в объятья.

– Ах ты дрянь! – возмущается мать.

Анна Андреевна щиплет Марью Антоновну и сама повисает на Хлестакове. В этот момент без стука входит городничий, который видит жену и дочь, повисших на Хлестакове. Он нисколько не удивляется и просит супругу:

– Анна Андреевна, оставьте нас наедине с господином Хлестаковым.

– Антошенька! Не убивай Ивана Александровича на дуэли! – заламывает руки жена.

– Папенька вызовет его на поединок! За меня будут драться на шпагах! Как это благородно! – ликует дочь.

– Я не умею на шпагах. Я вообще попаданец из другого времени, – признается Хлестаков.

– Дуэль, дуэль! – хлопает в ладоши дочь.

– Угомонись, трещотка! – останавливает ее отец. – Анна Андреевна уведите вашу дочь.

– Глупенькая, пойдем отсюда. Пусть мужчины разбираются между собой, – Анна Андреевна обнимает дочь и силой уводит её.

– Антон Антонович, я ни в чем не виноват! Они сами пришли! Обе! – оправдывается Хлестаков.

– Полно вам беспокоиться о пустяках! Хотите обменять ассигнации на золото? – спрашивает городничий.

– Даже не знаю, – колеблется Хлестаков. – Я вот думаю, не остаться ли мне здесь навсегда.

– Да вы шутите то ли, милостивый государь? – с досадой восклицает городничий. – Я так старался, раздобыл самые лучшие червонцы и вот тебе раз! Не говоря уж о поруганной чести жены и дочери!

– Я согласен, согласен, – пытается задобрить его Хлестаков. – Давайте червонцы. Очень вам признателен.

Хлестаков вытаскивает из кармана ворох засаленных ассигнаций, полученных от купцов. Городничий высыпает из кошелька на стол золотые червонцы, Хлестаков пересчитывает, напевая под нос: «Скажи мне, ветхая бумажка»

– Извольте обратить внимание: та самая ходячая монета, каковую вы давеча изволили спрашивать. С Белым орлом.

– Белоголовый орлан, кажется, пиндосский герб. Непатриотично, конечно. Но червонец есть червонец.

Он ссыпает червонцы в свой карман, пододвигает ворох засаленных ассигнаций городничему.

– Сделка закрыта!

– Вот и тебя, плут и обманщик, сейчас закроют на веки вечные. Узнаешь, как там на каторжных работах, – злорадно предрекает городничий и громко кричит. – Орлы! Чудо-богатыри, ко мне!

В комнату врываются двухвершковые кавалеры в небесных мундирах, хватают Хлестакова за руки и заламывают их за спину. Вслед за кавалерами входят жандармский ротмистр и почтмейстер. Из-за их спин испуганно выглядывают жена и дочь городничего.

– Милостивый государь, вы арестованы по обвинению в противоправительственном заговоре, – объявляет жандарм. – Благоволите выдать мятежные деньги.

– Какие деньги? Нет у меня денег! – пытается увильнуть Хлестаков.

По кивку ротмистра почтмейстер вынимает из карманов Хлестакова золотые червонцы и выкладывает их на стол.

– Не мои! Подбросили! – привычно говорит Хлестаков.

– Милостивый государь, запирательство только усугубит вашу и без того тяжкую вину, – предупреждает жандарм.

– Посмотрите, не припрятал ли он пару червонцев в исподнем? – советует городничий.

– Что за жисть такая! – возмущается Хлестаков. – Там задерживают, здесь задерживают! В какой эпохе от вас укрыться?

Хлестаков вырывается их рук зазевавшегося жандармского унтер-офицера и бросается к окну. Второй кавалер начеку и опускает тяжелый кулак на затылок арестанта. Хлестаков валится на пол как подкошенный. Потолок над ним кружится, свет меркнет, как сквозь вату доносятся глухие голоса.

– Болван! Пошто со всей дури? – бранится ротмистр.

– Виноват! Он убечь наладился, – оправдывается жандарм.

– Держиморда аккуратнее сработал бы, – злорадно замечает городничий.

– Ах, какой пассаж! – в один голос восклицают Анна Андреевна и Марья Антоновна, стоящие в дверях.

Все расплывается в тумане. Хлестаков закрывает глаза и окончательно отключается.

Инт.: Дом Хлестакова в современном Глупове

Хлестаков медленно приходит в себя, он открывает глаза и несколько секунд таращится на мельтешение цветных пятен. Затем его зрение фокусируется, и он видит вогнутый экран телевизора, на котором мелькают последние кадры комедии «Иван Васильевич меняет профессию». Он ощупывает затылок, крови нет. Хлестаков оглядывается и начинает осознавать, что задремал на диване перед телевизором. До него постепенно доходит, что он не совершал никакого путешествия во времени. Но он пока не может в это поверить. Вниз по лестнице сбегает его жена. Она до предела взволнована и держит перед собой айфон как блюдечко, из которого собирается отпить. Она быстро-быстро говорит в телефон.

– Да, да, сейчас же сообщу… Он спит, ничего не знает.

Хлестаков встает с дивана навстречу жене и спрашивает её, боясь спугнуть хрупкую надежду, что видел кошмарный сон.

– Анечка! Я заснул, кажется? Такая жесть! Маски-шоу в моем кабинете! Б-р-р! Слава Богу, что мне все это почудилось.

– Ты о чем? Храпел весь вечер перед теликом. Но сейчас ты точно проснешься. Берунова арестовали.

Хлестаков не верит собственным ушам и изумленно переспрашивает жену:

– Вице-губернатора? Правую руку?

– И Дерунова тоже!

– Зама по финансам? Левую руку! – с нарастающим изумлением и тревогой восклицает Хлестаков.

– Обе руки обрубили!

– Лучше бы мне не просыпаться! – стонет Хлестаков.

– Это что! – добивает его жена. – По телику говорят, что идет обыск в доме самого губернатора.

Хлестаков судорожно хватает пульт дистанционного управления, лихорадочно жмет на кнопки, переключая каналы, и находит новостную программу. На экране люди в черных масках раскладывают на столе пачки изъятых денег. Голос репортера: «В настоящее время ФСБ осуществляет следственные действия во дворце пошехонского губернатора Крышевнюка. Изъято ценностей и денег по предварительной оценке на сумму два миллиарда рублей»

– Два миллиарда! – ахает жена.

– Ну хотя бы этом Пошехонье опередило Чухлому, – удовлетворенно констатирует Хлестаков.

Раздается телефонный звонок, Хлестаков вынимает из кармана айфон, смотрит на экран.

– Антон Антонович, – шепчет он жене и отвечает на звонок. – Да, Антон Антонович! Конечно, Антон Антонович! Сейчас буду.

Хлестаков отключает телефон и поворачивается к жене.

– Требует к себе… Голос у него панический… плохо дело…

– Еще бы… Если губера арестовали, то нашему мэру не спастись. И вся его команда под ударом… Надо собрать твои вещи на случай отсидки, – задумчиво говорит жена.

– Спасибо за заботу! Тогда и себе не забудь собрать. Ведь дом и все вокруг на тебя и твою мать записано, я чист и гол как сокол.

– Ты думаешь, в органах совсем дураки сидят? За женой и тещей не скроешься. Пойду-ка я спрячу свои побрякушки.

Супружеская ссора затухает, не начавшись. Муж и жена понимают, что сейчас не до выяснения отношений. Надо действовать без промедления и слаженно. Хлестаков быстро собирается к главе администрации и на ходу дает советы жене:

– Брюлики и золото сложи в банку и зарой в вольере с павлинами. Кредитки зашей в думку.

– В думку не поместятся, – возражает жена. – Возьму большую подушку.

– Вот самое главное, – говорит Хлестаков, передавая жене флешку. – Здесь запасы на черный день. В криптовалюте. Спрячь в комнате сына среди его компьютерного барахла.

Хлестаков уходит. Жена тоскливо смотрит ему вослед.

– Беги, беги, валютчик! Так оно и должно было закончиться. Пир во время чумы! Ну брали бы со своим мэром, но только по чину брали бы, как положено! … Откуда такая жадность нечеловеческая? Ну возьми ты десять миллионов…, – тут она задумывается и поправляется. – Десять маловато, конечно… ну сто миллионов на худой конец… но миллиардами-то зачем таскать? Беспредел получается!

Она тяжело вздыхает, берет с дивана подушку, прикидывает ее размер, меняет на подушку побольше и уходит.

Инт.: Особняк главы глуповской администрации

Особняк главы администрации на Соборной площади походит на дворец колумбийского наркобарона. Все здесь втрое-вчетверо больше по сравнению с особняком Хлестакова и одновременно нелепее и цыганистее. Потолки в позолоченной лепнине, стены сплошь увешаны аляповатыми картинами. Зала заставлена вычурной мебелью, статуями, вазами и прочими атрибутами антикварного салона. Мрачный хозяин сидит в кресле у огромного облицованного каррарским мрамором камина и глушит коллекционный коньяк из бутылки. Вокруг него сплоченная команда, примолкшая и встревоженная. Входит Хлестаков, подходит к хозяину дома.

– Видел? – вместо приветствия спрашивает хозяин особняка.

– Показывали по телеку обыск. Где сам? Задержан?

– Срочно вылетел в Москву, – глава администрации смотрит на циферблат швейцарских часов с турбийоном. – Уже должен сесть.

– Самолет или губернатор? – уточняет Хлестаков.

– Не исключаю, что оба, – мрачно шутит глава градоначальник.

– Как же губернаторская крыша? – с робкой надеждой спрашивает кто-то из притихшей команды.

– Видать, нашлась крыша крышеватее, – вздыхает градоначальник, основательно прикладываясь к бутылке.

– Зря он рвался в министры… Перешел дорогу кому-то влиятельному, – вздыхает первый заместитель главы администрации.

Градоначальник пьет коньяк, оплакивая навсегда почившую мечту.

– У нас все было договорено. Владислав Владиславович – министром, я – замом. Воздушные ресурсы, шутка ли! Весь воздух был бы в наших руках! Мы бы всем показали! Эк! – с глубоким сожалением икает он и поднимает вверх сжатый кулак. – Мы бы никому вздохнуть не дали!

– Бодливой корове, как говорится…, – насмешливо комментирует первый заместитель.

Градоначальник смотрит на заместителя мутным взглядом и констатирует сквозь икоту.

– А ты, Иуда, уже наладился предать меня?

– Как говорил Шарль Морис де Талейран, «Вовремя предать – это значит предвидеть», – подает реплику редактор «Глуповской правды».

– Не тонуть же с вами! – резонно замечает один из чиновников.

– С какой стати! – подтверждает Олимпиада Гавриловна.

– И ты, шалава, туда же! – горько отзывается градоначальник.

– Сами вы, Антон Атонович, так называетесь, как обзываетесь. Всю жизнь лизали задницу Владиславу Владиславовичу, а ему теперь никакие миллиарды не помогут.

– Если наверху, – подполковник полиции закатывает глаза к потолку. – Если там наверху, поставлена задача полостью ликвидировать коррупцию, то этот приказ будет выполнен в самые кратчайшие сроки. На то есть спецслужбы, они все видят… Ну а мы, оперативные работники, которые так сказать на земле, им поспособствуем в силу нашей компетенции.

После выступления обычно осторожного подполковника всех чиновников буквально прорывает, каждый старается высказать старые обиды, а их накопилось немало.

– Закончилось ваше времечко, Антон Антонович! – без обиняков заявляет первый зам.

– Все течет, все изменяется! Старое, отжившее свое, уступает место новому, – изрекает редактор-философ.

– Не рано ли вы, сучье племя, затянули по мне панихиду? – с угрозой вопрошает градоначальник, но его гневно сдвинутые брови уже никого не пугают.

– Настрадались от вашего самодурства! – режет правду-матку Олимпиада Гавриловна.

– Ик, Липочка-красотка, ты в зеркало поглядись, – иронизирует градоначальник. – Отцвели каштаны, облетели липы! Такие должности, как твоя, передаются исключительно половым путем. Медицинский факт! На что надеешься, старая мымра, при новом начальстве? Оттеснят тебя молоденькие профурсетки.

– Тьфу на вас, Антон Антонович! – плюется густо накрашенными губами заместитель по социальным вопросам. – Половым путем вы уже давно не пользуетесь. Разве только импотентным!

Все чиновники громко смеются. Подполковник полиции издали демонстрирует коллегам кожаную папочку, с которой никогда не расстается.

– Знаем мы ваши грешки, Антон Антонович. И не только постельные. Вот тут, – он хлопает по кожаной папочке. – Тут кое-что имеется и по поводу Соборной и по поводу бордюрных и плиточных заводиков, которыми вы владеете на паях с бывшим губернатором. Покажем компромат кое-кому!

– Количество компромата диалектическим путем переходит в качество, – докторальным тоном изрекает редактор.

Градоначальник отворачивается от стаи предателей и с надеждой спрашивает у Хлестакова:

– Ну ты хотя бы не станешь Иудой?

– Я всегда был в вашей команде, Антон Антонович, – отзывается Хлестаков. – И какой дождался благодарности? Сдали вы меня с потрохами этим жандармам в голубых мундирах… Ах, ты чёрт!.. Кажется, не то время…

– С тобой, ублюдок, все ясно! – машет рукой градоначальник. – Под психа решил закосить? Не надейся, не выгорит!

Олимпиада Гавриловна тычет в градоначальника пальцем с ярко наманикюренным ногтем.

– В Москву он намылился, пентюх глуповский! Гляди, штаны бы не лопнули на толстой жопе! Ха-ха-ха! – издевательски хохочет она.

Все чиновники покатываются со смеха.

– Ха-ха-ха!

Общий смех чиновников прорезает телефонный звонок. Поначалу он почти не слышен сквозь громкий хохот, однако звонок становится все громче и требовательнее. Хозяин дома нехотя берет телефон, смотрит на экран, лицо его преображается.

– Т-с-с! Губернатор!

Все чиновники немедленно замолкают и обращают взоры к градоначальнику, который разговаривает по телефону.

– Да, Владислав Владиславович! Нет, еще не слышал… По новостям… Не включал… Назначены? Господи!.. Неужели? Ваша крыша оказалась крышеватее?.. Да это я так, не обращайте внимания, просто рехнулся от радости за вас!.. Пока исполняющим обязанности… Поздравляю!.. К вам замом?..Конечно, как договаривались… Воздушные ресурсы… Мы им вздохнуть не позволим бесплатно… Счастливее известия не бывает! И вашей супруге!.. И вас еще раз с высоким назначением… До встречи в столице, всего наилучшего!

Глава администрации выключает телефон и с торжествующим видом поворачивается к чиновникам.

– Ну что? Насмеялись, твари позорные!? Над кем смеялись? Над собой смеялись! Владислав Владиславович назначен исполняющим обязанности министра воздушных ресурсов, он берет меня в замы. Собрались мыши кота хоронить! Накося выкуси!

Немая сцена

Последние слова главы городской администрации мгновенно поражают всех присутствующих как удар электрического тока. Все парализованы и застыли недвижимо в разнообразных позах. Градоначальник стоит посередине, на его лице – смесь торжества и злорадства, правая рука вытянута вперед, пальцы сложены в кукиш. По левую сторону окаменел первый заместитель, присевший почти до пола и чрезвычайно сконфуженный неожиданной развязкой. За ним, воздев очи к потолку, стоит редактор газеты, на лице которого диалектически отражена борьба противоположностей. По левую сторону к градоначальнику устремляется Олимпиада Гавриловна, раскрывающая объятья новому заместителю министра, за ней – подполковник полиции, прячущий за спину ненужную папочку с компроматом, и позади всех – Хлестаков, сделавший движение губами, как будто он хотел посвистеть или произнести: «Жесть!» Почти полторы минуты окаменевшая группа сохраняет такое положение. Занавес опускается.

Content

Сергей Степанов
Швейк жив!

Пьеса в пяти действиях

Действие первое

Явление 1

Явление 2

Явление 3

Явление 4

Явление 5

Явление 6

Явление 7

Действие второе

Явление 1

Явление 2

Явление 3

Явление 4

Явление 5

Явление 6

Явление 7

Явление 8

Действие третье

Явление 1

Явление 2

Явление 3

Явление 4

Явление 5

Явление 6

Явление 7

Явление 8

Явление 9

Действие четвертое

Явление 1

Явление 2

Явление 3

Явление 4

Явление 5

Явление 6

Явление 7

Явление 8

Явление 9

Явление 10

Явление 11

Действие пятое

Явление 1

Явление 2

Явление 3

Явление 4

Явление 5

Явление 6

Явление 7

Явление 8

Явление 9

Явление 10

Явление 11

Явление 12

Попаданец с ревизией Сценарий комедии